Максим Валерьевич Акимов

Женщины Гоголя и его искушения

© Акимов М.В., 2019

© ООО «Издательство «Вече», 2019

© ООО «Издательство «Вече», электронная версия, 2020

Сайт издательства www.veche.ru

* * *

Сумрачный странник – таким мы привыкли воспринимать Гоголя. А он между тем был весьма разным, и судьба его заключала в себе любопытные разности.

Случались такие дни, когда Гоголь буквально источал веселье, причём это были не вспышки сарказма, это была сама лёгкость. И казалось, будто римская Strada Felice (в буквальном переводе – Счастливая дорога), где он проживал в свои лучшие времена, и в самом деле способна вывести его линию жизни, его великое дело и судьбы всех его читателей к новому свету прекрасной жизни.

Порой он писал восторженно-яркие письма друзьям. А одной нежной молодой особе отправил послание на итальянском языке. Письмо получилось игривым и чýдным, как плод светлого веселья, которое овладевало Гоголем в тех закоулках судьбы, где он бывал счастлив. Там, на берегу Средиземного моря, с Гоголем произошло несколько любопытных историй. Наш классик был молод, а его жизнь ещё не казалась головоломкой, созданной сумрачным гением.

Однако нынче она представляется именно таковой. И наиболее загадочным и оттого, быть может, необычайно притягательным является вопрос о сердечной тайне Гоголя, о его отношениях с женщинами.

Трудно ли отыскать их след на полотне гоголевской жизни? И можно ли назвать их имена?

Можно, отчего же – нет? Вот они. Мария Петровна Балабина – Машенька – любимая ученица Гоголя; Александра Осиповна Смирнова-Россет – Черноокая Ласточка – многолетняя корреспондентка Гоголя, его родственная душа; Мария Николаевна Синельникова – Мариам – кузина Гоголя, сблизившаяся с ним перед самым финалом его жизни и нежно хранившая прядь его волос.

Каждая из этих дам была бесконечно очаровательна, их черты сохранены для истории на старинных портретах, но кем они были для Гоголя, каковы были его чувства к этим женщинам и, главное, существовала ли на свете та единственная, которую великий писатель решился назвать невестой?

Представьте – да, была одна интересная особа, которую Николай Васильевич повстречал на пути странствий и всё же надумал сделать избранницей.

Так кто же она? Что за таинственная искусительница? Может, принцесса какая-то?

Не удивляйтесь, но всё почти так и есть. Девушка, на которой Гоголь остановил свой взор, оказалась дочерью принцессы Луизы Бирон, состоявшей в браке с графом Виельгорским. Сии господа принадлежали к высшей европейской аристократии.

Нет, Гоголь не искал богатств, не претендовал на фамильные замки. А чего же тогда искал он? Что же стало причиной его «тайного сватовства»? Нелегко ответить на эти вопросы. Но давайте попробуем.

Слово будут иметь письма Гоголя, кроме них – авторская исповедь писателя, ну и ещё – добросовестно отобранные свидетельства, оставленные людьми, не понаслышке знавшими биографию Николая Васильевича. Выяснять щекотливые детали будем дотошно и кропотливо, но главное – честно, не подставляя заранее заготовленные ответы.

А если откроется что-то тёмное в тайной комнате гоголевских чувственных переживаний? Ну, коль откроется, то поговорим и об этом.

Однако ни в коем случае не будем подчиняться стереотипам, сложившимся в головах после того, как пролился обильный дождь сплетен о Гоголе. Давайте-ка, в конце концов, глянем на то, как всё было на самом деле, на то, что в реальности являлось сокровенной сердечной тайной Гоголя? Для этого нам придётся коснуться, хотя и очень бережно, того занавеса, за которым происходила одна из самых непростых и трагических мизансцен гоголевской драмы. Она была необычной, вернее, необычайной, как всё гоголевское, очень тонкой и хрупкой, но оторваться невозможно, очень уж она завораживает!

Глава первая. Происхождение Гоголя, детские годы

Феномен Гоголя – это водоём, имеющий немалые глубины, и промер таких глубин – дело очень непростое. Мало кому из исследователей оно удавалось, во всяком случае по-настоящему, так чтоб в самом деле достичь твёрдого дна, определить чёткие контуры, подводные хребты и ложбины, а к тому же – объяснить природу течений и свойства вод, движимых течениями. Предположений об этих явлениях было сделано немало, но в точности сказать о них никто или почти никто не мог. Но даже не это главное, а состоит оно в том, что люди близорукие или намеренно недальновидные выдают темноту глубин Гоголя за чёрную и мутную суть воды гоголевского океана. Однако глубина океанической впадины такого масштаба всегда сумрачна, поскольку так ей положено по природе вещей, и феномен Гоголя ничуть не спорит с законом естества. Судить же о прозрачности и чистоте гоголевской сути надо так же, как мы судим о свойствах океанической, речной или озёрной воды, то есть добросовестно исследуя «пробы вод» с разных глубин, с разных уровней, до самого дна. Это трудное дело, но оно выполнимо. И когда мы определим характеристики основных составляющих гоголевского океана, то и вся картина целиком станет более ясна.

Пожалуй, нас ждёт немало неожиданностей. Какие-то формы подводного рельефа и какие-то течения покажутся гораздо сложнее, чем рисовал обывательский или пристрастный взгляд, а иные явления гоголевской жизни, совсем напротив, окажутся не так и запутаны, не такими и странными проявятся они, когда рассмотрим мы все те «пробы воды» и промеры, что есть в нашем распоряжении. Судьба гения затейлива и прихотлива, но порой и гениальное просто, и потому не стоит усложнять понапрасну, но вместе с тем не стоит пытаться толковать явления гоголевского существа как нечто банальное. Надо привыкнуть к мысли, что загадка Гоголя обширна, в ней много составных частей, и это само по себе обязывает нас не суетиться. Так вот, коль без суеты, перейти от метафорического вступления к конкретному разговору, то первыми, самыми естественными и, по мнению многих, самыми главными, являются вопросы: «Почему у Гоголя не было семьи? Каковы были связи Гоголя, каковы были его любовные предпочтения?»

Скрытная натура Гоголя обусловила трудности в выяснении этих вопросов и дала повод иным любителям мистификаций городить Бог знает что, однако ответы, которые способна преподнести действительная канва гоголевской судьбы, настоящий пунктир его жизни, опорная структура его духовного здания, пожалуй, просты, быть может, неожиданно просты и этим способны явиться удивительными для многих, успевших воспринять массу небылиц и анекдотов о судьбе и натуре писателя.

Так начнём, пожалуй, планомерный промер глубин, то есть сразу перейдём к сути, к разговору о чувствах Гоголя, о его отношениях с женщинами.

Начинается история чувствований юного Никоши, наука любовных переживаний, разумеется, с семьи, то есть с любви, испытываемой к матери, с наблюдения за чувством, которое жило и росло в его родителях. А эта история любви, эта связь была настолько гармонична, настолько высокую планку любовных отношений задали родители Николая Васильевича, что она явилась чем-то таким, к чему можно стремиться, но почти невозможно достичь. И как впоследствии иные сочинители желали достичь писательского уровня Николая Гоголя, так сам гений мог лишь мечтать найти чувство и создать союз, подобный тому, в котором пребывали его родители.

Семейная жизнь Гоголей-Яновских, родителей и детей, была чем-то вроде кристалла, где каждая частичка располагалась на своём месте, и он был бы абсолютно прозрачен и чист, как алмаз, если бы в нём не присутствовала единственная инородная частица, будто молекула алюминия в кристаллической решётке углерода, дающая ярко-красный цвет драгоценному камню. Никоша был именно этой частицей, то есть он являлся и составной единицей своей семьи, но и чем-то отдельным, более ярким, иным. Гоголь-наследник был и частью и наблюдателем событий, разворачивавшихся в жизни его родителей.

Идеальность, пожалуй, сказочность их истории создала для Николая Васильевича некий сложный эффект поиска высшей планки, высшей точки отношений с женщиной. Запечатлев в своей памяти ту, почти неправдоподобную, историю отношений, что происходила между его родителями, он уже не мог согласиться на что-то менее настоящее, на что-то менее великое. Он всю жизнь искал этого и в себе, и в женщинах, на которых падал его взгляд.

Сама история знакомства Василия Афанасьевича Гоголя-Яновского с невестой была похожа на романтическую былину, почти легенду, и в неё трудно было бы поверить, если бы не документальное совпадение дат и фактов, доказывающих подлинность истории.

Отец нашего писателя был почти также мечтателен и тонок, как и его знаменитый сын, а к тому же очень чувствен. Свою судьбу он увидел во сне, в четырнадцать лет, когда с родителями возвращался с богомолья. На старом постоялом дворе, где семейству Гоголей-Яновских выпало заночевать после долгой дороги, юному Василию Афанасьевичу приснилась Святая Дева, которая указала на девочку-младенца, и объявила, что это есть наречённая невеста.

Родители поначалу не очень серьёзно отнеслись к этому видению сына, тем более что избранницей стала семимесячная малышка – Маша Косяровская с хутора Яреськи; всё это было если и трогательно, то очень забавно. Но Василий Афанасьевич оказался твёрд в своём намерении выполнить означенное. Он действительно и серьёзно уверился в своём чувстве и ждал долгие годы, не отдавал своего сердца никому, кроме этой девочки.

Маша Косяровская, то есть та особа, что вошла в мировую историю как Мария Ивановна Гоголь, с детства знала об этом и росла с этим чувством. С самых первых сознательных дней, и до последнего вздоха она жила только внутри этого чувства, никогда она не знала ничего иного, никогда в её жизни не могло быть других мужчин, даже в шутку, даже не всерьёз.

Василий Афанасьевич ждал, но его возраст становился уже довольно зрелым (на Украйне женились раньше, чем в столицах), он даже чахотку себе заработал, томясь вынужденным одиночеством в самые молодые и энергические годы. Но как уж он дал себе слово, так и оставался верен обещанию. Впрочем, с того момента, как девочка была выбрана им в невесты, он не отходил от неё далеко и, пока она была малышкой, дарил ей игрушки и кукол, а когда она подросла, часто приходил под окна своей Машеньки, пел ей серенады.

Наконец, в свои двадцать восемь и в неполных пятнадцать лет невесты он сосватал-таки её у родителей, причём история сватовства и свадьбы была столь же трогательной, почти романной, и составлено всё это не чьей-то выдумкой, не пером писателя, а судьбой.

Как я уже отметил, существуют подтверждения этой наивно-трогательной легенды, а вернее – её осуществления. Дело в том, что Василий Афанасьевич и в самом деле следил за взрослением Маши Косяровской, а её родные с удивлением замечали характер его отношения к ней.

«Когда я начала подрастать, – вспоминала впоследствии Мария Ивановна, – то он (Василий Афанасьевич) забавлял меня разными игрушками, даже не скучал, когда я играла в куклы, строил домики из карт, и тётка моя не могла надивиться, как этот молодой человек не скучал заниматься с таким дитём, по целым дням; я хорошо знала его и привыкла, часто видя, любить его» [1].

Когда прошли положенные годы и юная Маша с молодым Василием Афанасьевичем поженились, то в самом деле возникла идеальная пара, не произошло того нередкого в общем-то случая, когда люди ожидают от брака чего-то невероятного, а получается банальное разочарование. Нет, Василий Афанасьевич действительно угадал, точнее сказать, послушал верный голос, и все те годы, что был женат (то есть до последнего дня своей жизни), наслаждался своим счастьем и бесконечно ценил его.

М.И. Гоголь-Яновская. Неизвестный художник

Все, кто знал Марию Ивановну, отмечали её красоту, миловидность, женственную нежность. Но когда Василий Афанасьевич увидал семимесячную Машеньку, он вряд ли имел возможность судить о её будущей внешности. Он лишь почувствовал что-то своей детской интуицией.

Никоша Гоголь-Яновский знал эту фамильную легенду, и, наверное, Гоголю-сыну был явлен этот феномен для того, чтобы навсегда запрограммировать своё существо на поиск предельной планки чувств и духовных возможностей.

Дело, однако, происходило в тихих, почти заповедных местах колоритной малороссийской глубинки, а в жизни гоголевской семьи, помимо необычайной сказочности, было и довольно простоты, той уютной и милой, что потом отразится в «Старосветских помещиках».

Ранний биограф (и современник) Гоголя Пантелеймон Кулиш, к свидетельствам которого мы ещё не раз обратимся, оставил любопытное описание характера родителей Николая Васильевича, домашнего быта Гоголей, огонька их семейного очага.

«Сын полкового писаря Василий Афанасьевич Гоголь, отец поэта, был человек весьма замечательный. Он обладал даром рассказывать занимательно о чем бы ему ни вздумалось и приправлял свои рассказы врожденным малороссийским комизмом. Во время рождения Николая Васильевича он имел уже чин коллежского асессора, что в провинции – и еще в тогдашней провинции – было решительным доказательством, во-первых, умственных достоинств, а во-вторых, бывалости и служебной деятельности. Это уже одно заставляет нас предполагать в нём известную степень образованности – теоретической или практической, всё равно. Таким образом занимательность его рассказов объясняется не одним врожденным даром слова: он много знал, много видел и много испытал. Это не подлежит сомнению. Но как бы то ни было, только его небольшое наследственное село Васильевка, или – как оно называется исстари – Яновщина, сделалось центром общественности всего околотка. Гостеприимство, ум и редкий комизм хозяина привлекали туда близких и далеких соседей. Тут-то бывали настоящие «вечера на хуторе», которые Николай Васильевич, по особенному обстоятельству, поместил возле Диканьки; тут-то он видал этих неистощимых балагуров, этих оригиналов и деревенских франтов, которых изобразил потом в своих несравненных предисловиях к повестям Рудого Панька [2].

Малороссийские помещики прежнего времени жили в деревнях своих весьма просто: ни в устройстве домов, ни в одежде не было у них большой заботы о красоте и комфорте. Поющие двери, глиняные полы и экипажи, дающие своим звяканьем знать прикащику (так в оригинале) о приближении господ, – всё это должно было быть так и в действительности Гоголева детства, как оно представлено им в жизни старосветских помещиков. Это не кто другой, как он сам, вбегал прозябнув в сени, хлопал в ладоши и слышал в скрипении двери: «батюшки, я зябну!» то он вперял глаза в сад, из которого глядела сквозь растворенное окно майская темная ночь, когда на столе стоял горячий ужин и мелькала одинокая свеча в старинном подсвечнике» [3].

А вот что замечал Владимир Шенрок, оставивший несколько томов исследовательских работ о Гоголе и массу интересных журнальных статей: «Непосредственная наследственность и непосредственные эстетические влияния (Николая Гоголя) шли прежде всего от Гоголя-отца. Его эстетические наклонности выражались очень разнообразно: и в сентиментальных серенадах невесте, и в не менее сентиментальном садоводстве, в устройстве беседочек и гротиков в саду и «долины спокойствия» в лесу – и в лирических стихах, чаще всего на случай, но полнее и сильнее всего в украинских комедиях» [4].

В.А. Гоголь-Яновский. Неизвестный художник

Современный нам биограф Юрий Манн добавляет: «Драматургия, похоже, принадлежала к любимому виду творчества Василия Афанасьевича. Он писал пьесы и на русском и на украинском языке, выдержанные в традициях русской комедии классицизма с её прямым, порою прямолинейным обличением порока» [5].

О жизненном пути Гоголя-отца Манн замечает: «Василий Афанасьевич (1777–1825) поначалу вступил было на духовное поприще, обучаясь в Полтавской семинарии. Но духовного сана не принял. После семинарии хотели послать Василия Афанасьевича в Московский университет, но план почему-то расстроился [6]. Молодой человек служил в армии, получив чин корнета [7], а затем определился на службу при Малороссийском почтамте, директором которого был бывший министр, родственник гоголевской семьи Д.П. Трощинский. В 1805 г. Василий Афанасьевич вышел в отставку с чином коллежского асессора и решил заняться хозяйственной деятельностью в своём имении. Выполнял обязанности, как сегодня бы сказали, общественного характера: когда Трощинского выбрали в повитовые маршалы (предводители дворянства), Василий Афанасьевич стал его секретарём. А во время войны 1812 г. «принимал участие в заботах о всеобщем земском ополчении и… как дворянин, известный честностью, заведовал собранными для ополчения суммами» [8]. Одно время он даже исполнял вместо Трощинского обязанности повитого маршала» [9].

* * *

Образование Никоши Гоголя-Яновского началось рано, было разносторонним и продолжалось долго. Вначале мальчика учил отец, который разбудил в нём страсть к литературному сочинительству.

В воспоминаниях Григория Данилевского, которому посчастливилось впоследствии лично знать Гоголя, мы находим интереснейшие подробности домашнего воспитания, которым подвергались Ваня и Никоша: «Первые годы жизни Гоголь провел со своим младшим, рано умершим, братом Иваном. Отец Гоголя, ездя в поле с сыновьями, иногда задавал им дорогою темы для стихотворных импровизаций: «солнце», «степь», «небеса». Старший сын отличался находчивостью в ответах на такие задачи» [10].

А в семилетнем возрасте маленький Николай Гоголь знакомится с Сашей Данилевским, которому суждено с тех пор стать преданным другом великого писателя.

Здесь, в этой книге, будет немало ссылок и на воспоминания гоголевского сверстника Александра Семёновича Данилевского, которые он изложил в своих интервью Владимиру Шенроку после смерти Гоголя, и на собственноручные воспоминания его однофамильца – Григория Петровича, который хотя и являлся современником, но был намного моложе Гоголя (на 20 лет) и познакомился с ним в 1851 г. Однако оба Данилевских в разные периоды времени хорошо знали Гоголя, поэтому их слова имеют ценность.

Продолжим, однако, углубляться в детали гоголевского взросления. Оно было не пустым, а чрезвычайно наполненным, как, собственно, и другие этапы его удивительной жизни.

Ближайшее к Яновщине селение – Диканька, место дорогое гоголевской семье. Здесь в Николаевской церкви висела икона, перед которой Марья Ивановна молилась о сохранении жизни ее ребенка. Любопытно, что именно в диканьской церкви будет служить один из персонажей и рассказчиков первой гоголевской книги повестей дьяк Фома Григорьевич; что именно диканьскую церковь распишет кузнец Вакула в «Ночи перед Рождеством». Известна была Диканька и связанными с нею историческими воспоминаниями. Пушкин еще не написал «Полтаву» (где, кстати, фигурирует Диканька), но все знали, что нынешний владелец селения министр внутренних дел князь Виктор Павлович Кочубей – правнук Василия Леонтьевича Кочубея, казненного Мазепой за то, что известил Петра I о готовящейся измене. В Николаевской церкви показывали сорочку, в которой, по преданию, Кочубей принял мученическую смерть. А рядом с церковью рос огромный дуб – «мазепинский дуб», под сенью которого, как говорили, Мазепа встречался с Матреной, Кочубеевой дочерью (у Пушкина – Марией) [11].

Дворец князя Кочубея в Диканьке

Все эти исторические воспоминания и ассоциации лишь тенью отразятся в будущей книге Гоголя. Однако писатель вынесет в ее название слово «Диканька» и тем самым подчеркнет роль этого понятия, но, как и всё у Гоголя, оно отнюдь не локализованное, «По ту сторону Диканьки и по эту сторону Диканьки не исторически аффектированное. Мы говорим: Диканька – некий центр художественной вселенной, которую открыли «Вечера на хуторе…» («… и по ту сторону Диканьки и по эту сторону Диканьки…» – фраза из «Ночи перед Рождеством»), но это так и не совсем так. Фактически Гоголь переместил этот центр за пределы Диканьки, в некий хутор, где живет пасечник, где рассказываются одна история за другой и таким образом составляется будущая книга. Но вернемся к реальному пространству гоголевского детства» [12].

Вот Никоша Гоголь-Яновский, обучаясь у отца, получил домашнее образование

В конце лета 1818 г. Василий Афанасьевич повез обоих сыновей, Николая и Ивана, в Полтаву для поступления в тамошнее уездное училище.

Так в кругозор гоголевского детства вошел губернский город, старавшийся походить на столицу и называемый иногда «малым Петербургом»; город Полтавской битвы, замечательных исторических и художественных памятников, собора с иконами итальянских мастеров, нескольких учебных заведений, наконец, театра. Трехэтажное каменное здание для зрелищ было построено еще в 1808 г., а спустя десятилетие сюда была приглашена из Харькова знаменитая труппа Штейна, в которой начинал свою деятельность Щепкин, выступавший здесь в 1819–1821 гг. «почти во всех спектаклях» [13]. Год поступления Щепкина на полтавскую сцену совпал с приездом в город Николая и Ивана Гоголей. Обоих братьев зачислили в училище 3 августа 1818 г. и определили в высшее отделение первого класса, что фактически означало вторую ступень обучения из трех имеющихся: в училище было два класса, но первый подразделялся на два отделения – низшее и высшее [14].

В училище, находившемся в этом городе, братья успели пробыть лишь один год, здесь рядом с ними был и Саша Данилевский.

Летом 1819 г., перед самым экзаменом, Василий Афанасьевич забирает обоих сыновей из училища, решив подготовить их к поступлению в Полтавскую гимназию другим способом. Он нанимает им учителя из гимназии, на квартире у которого они и живут. Затем происходит трагедия – умирает младший сын; случилось это не летом 1819 г., а позже – возможно, в следующем году (кстати, В. Шенрок называет именно 1820 г.) [15].

Николай очень нелегко перенёс этот удар, быть может, даже тяжелее, чем его родители. Мальчику трудно было готовиться к возвращению в Полтаву, где он прежде находился вместе с братом. Отец очень боялся за душевное состояние своего впечатлительного Никоши. Однако в это самое время черниговский прокурор Бажанов уведомил Василия Афанасьевича об открытии в другом городе, а именно – в Нежине, гимназии высших наук князя Безбородко и советовал ему поместить сына в находящийся при этой гимназии пансион. Таким вот образом выход из сложной ситуации был найден. Маленького Никошу удалось отвлечь от тяжелых мыслей, вывести из стресса. Переезд и смена обстановки сумели пойти на пользу. Гоголь, как потом выяснилось, любил переезды, сама дорога действовала на него оздоравливающе.

И вот начинается новая страница в жизни Никоши Гоголь-Яновского.

Григорий Данилевский сообщает: «В лицее Гоголь вскоре оправился, и из хилого, болезненного ребёнка стал весёлым и падким до разных потех и шалостей юношей» [16].

На всякий случай замечу, что нет никакой ошибки, когда одни авторы называют учебное заведение, в котором проходил обучение Гоголь, лицеем, другие – гимназией. Эта путаница возникает оттого, что первоначально открытая князем Безбородко «Гимназия высших наук» была преобразована потом в лицей (но это случилось уже после выпуска гоголевского курса).

Пантелеймон Кулиш замечает следующее: «По воспоминаниям его соучеников, Гоголь представляется нам красивым белокурым мальчиком, в густой зелени сада нежинской гимназии, у вод поросшей камышом речки, над которою взлетают чайки, возбуждавшие в нем грёзы о родине. Он – любимец своих товарищей, которых привлекала к нему его неистощимая шутливость, но между ними немногих только, и самых лучших по нравственности и способностям, он избирает в товарищи своих ребяческих затей, прогулок и любимых бесед, и эти немногие пользовались только в некоторой степени его доверием. Он многое от них скрывал, по-видимому, без всякой причины, или облекал таинственным покровом шутки. Речь его отличалась словами малоупотребительными, старинными и насмешливыми; но в устах его все получало такие оригинальные формы, которыми нельзя было не любоваться. У него все перерабатывалось в горниле юмора. Слово его было так метко, что товарищи боялись вступать с ним в саркастическое состязание. Гоголь любил своих товарищей вообще, и до такой степени спутники первых его лет были тесно связаны с тем временем, о котором впоследствии он из глубины души восклицал: «О, моя юность! о, моя свежесть!», что даже школьные враги его, если только он имел их, были ему до конца жизни дороги. Ни об одном из них не отзывается он с холодностью или неприязнью, и судьба каждого интересовала его в высшей степени» [17].

Обратимся теперь к гоголеведческим текстам Василия Гиппиуса, он лаконично и ёмко характеризует гимназическую среду нежинского учебного заведения.

«Из семьи – после недолгого пребывания в Полтавском училище – Гоголь (в 1821 году) поступил в Нежинскую гимназию высших наук. Школа – как школа, дала Гоголю не много, хотя была относительно не плохой. И здесь были люди, уже причастные к литературе – среди учителей и тяготевшие к ней – среди товарищей. Старозаветный профессор словесности Никольский был автором торжественных од и поэмы «Ум и рок»; молодой латинист Ив. Гр. Кулжинский только что начал выступать в печати, а в 1827 году выпустил целую книгу «Малороссийская деревня», в которой материал украинского фольклора, более или менее добросовестно подобранный, подвергся обработке в духе и стиле сентиментального украинофильства. Гоголь высмеял эту книгу в одном из писем, назвал ее «литературным уродом», но не заинтересоваться ею не мог. Среди товарищей Гоголя были будущие писатели – будущий драматург и романист Кукольник, старше его – будущий поэт и переводчик Любич-Романович и младше – писатель Гребенка; все они писали и в школьные годы, школьными писателями были и одноклассники Гоголя: Прокопович и Базили. Школьные писатели разных классов объединялись, устраивали вечера с чтением и критикой своих писаний, издавали и журналы.

Любопытно, что недальновидные товарищи, мирясь со стихотворными опытами Гоголя, забраковали его первую прозаическую попытку – повесть «Братья Твердиславичи». Приговор Базили был: «Беллетрист из тебя не вытанцуется. Это сейчас видно». Гоголь тут же разорвал и сжег свою повесть. Это было первое гоголевское сожжение» [18].

Пантелеймон Кулиш добавляет следующее: «Бывшие наставники Гоголя аттестовали его как мальчика скромного и «добронравного»; но это относится только к благородству его натуры, чуждавшейся всего низкого и коварного. Он, действительно, никому не сделал зла, ни против кого не ощетинивался жесткою стороною своей души; за ним не водилось каких-либо дурных привычек. Но никак не должно воображать его, что называется, «смирною овечкою». Маленькие, злые ребяческие проказы были в его духе, и то, что он рассказывает в «Мёртвых душах» о гусаре, списано им с натуры» [19].

…Положение их было похоже на положение школьника, которому, сонному, товарищи, вставшие поранее, засунули в нос гусара, т. е. бумажку, наполненную табаком. Потянувши впросонках весь табак к себе со всем усердием спящего, он пробуждается, вскакивает, глядит, как дурак, выпучив глаза, во все стороны, и не может понять, где он, что с ним было, и потом уже различает озаренные весенним лучом солнца стены, смех товарищей, скрывшихся по углам, и глядящее в окно наступившее утро, с проснувшимся лесом, звучащим тысячами птичьих голосов, и с осветившеюся речкою, там и там пропадающею блещущими загогулинами между тонких тростников, всю усыпанную нагими ребятишками, зазывающими на купанье, – и потом уже, наконец, чувствует, что в носу у него сидит гусар [20].

Эти «блестящие загогулины между тонких тростников» живо напоминают тому, кто знает местность Нежинского лицея, протекающую мимо него тихую, поросшую камышами речку, а проснувшийся лес, звучащий тысячами птичьих голосов, есть не что иное, как тенистый, обширный сад лицея, похожий на лес» [21].

Кулиш, помимо прочего, обозначает деталь, которая, возможно, стала поворотной точкой в формировании гоголевского творческого направления: «Воротясь однажды после каникул в гимназию, Гоголь привез комедию, писанную на малороссийском языке, которую играли на домашнем театре Трощинского, и сделался директором театра и актером. Кулисами служили ему классные доски, а недостаток в костюмах дополняло воображение артистов и публики. С этого времени театр сделался страстью Гоголя и его товарищей, так что, после предварительных опытов, ученики сложились и устроили себе кулисы и костюмы, копируя, разумеется, по указанию Гоголя, театр, на котором играл его отец. Гоголь не только дирижировал плотниками, но сам расписывал декорации» [22].

В январе 1824 г. Гоголь пишет родителям в Васильевку: «Пришлите мне полотнá и других пособий для театра. У нас будет представлена пьеса «Эдип в Афинах», трагедия Озерова. Ежели можно прислать и сделать несколько костюмов, – сколько можно, даже хоть и один, но лучше ежели бы побольше; также хоть немного денег. Каждый из нас уже пожертвовал, что мог, а я еще только. Как же я сыграю свою роль, о том я вас извещу. Уведомляю вас, что я учусь хорошо, по крайней мере, сколько дозволяют силы… Я думаю, дражайший папенька, ежели бы меня увидели, то точно бы сказали, что я переменился, как в нравственности, так и успехах. Ежели бы увидели, как я теперь рисую! (Я говорю о себе без всякого самолюбия)» [23].

В Нежине, рядом с юным Николаем Васильевичем, находился его давний приятель Саша Данилевский, однако в первые гимназические годы место лучшего друга Гоголя занял старший сверстник – Высоцкий, которому, к сожалению, суждено будет рано умереть, но оставить в душе Гоголя благотворный след и даже повлиять на гоголевский литературный стиль.

Время было стародавнее, смертность всё ещё оставалась высока, медицина только зарождалась. Гоголю и сначала, и в последующие годы пришлось пережить немало тяжелых утрат, что, конечно же, наложило отпечаток на его душу. Но юный Гоголь в первую очередь удивлял наблюдателей смесью ироничности, озорства, но в то же время и меланхолической задумчивости.

Кулиш сообщает: «Сходство вкусов сблизило Гоголя и товарища его Г.И. Высоцкого, ибо тот и другой отличались мечтательностью и комизмом. Все юмористические прозвища, под которыми Гоголь упоминает в своих письмах о товарищах, принадлежат Высоцкому. Он имел сильное влияние на первоначальный характер Гоголевых сочинений. Товарищи их обоих, перечитывая «Вечера на хуторе» и «Миргород», на каждом шагу встречают слова, выражения и анекдоты, которыми Высоцкий смешил их ещё в гимназии» [24].

Когда Высоцкий окончил курс и уехал в Петербург, Гоголь, скучая по нему, снова сдружился с Данилевским (который не всё время был в Нежинской гимназии высших наук, успев побывать в Московском университетском пансионе, но бросить его и опять вернуться в Нежин).

Высоцкий больше, чем кто бы то ни было другой, был вдохновителем, слушателем и, наверное, в какой-то мере и соавтором гоголевских комических импровизаций. Но обоих гимназистов «сроднила» и другая черта, на которую не обратили достаточного внимания биографы писателя. Говоря об общих интересах с Высоцким, Гоголь в том же письме прибавляет: «…вместе обдумывали план будущей нашей жизни». В 1825–1826 гг., когда в Гоголе совершалась глубокая внутренняя работа, Высоцкий находился в последнем классе. Это был первый выпуск в гимназии: через месяц-другой нескольким ее питомцам предстояло вступить в самостоятельную жизнь, что еще более обостряло интерес Гоголя к Высоцкому, да и ко всему его классу. Мысленно он ставил себя в положение старших, «проигрывал» применительно к себе ситуацию окончания гимназии и вступления на служебное поприще. Многое из сокровенных планов Гоголь открыл Высоцкому [25].

Совершенно по-особенному Гоголь сошёлся и с Прокоповичем. Эту дружбу они пронесут через всю жизнь. А завязал и укрепил её театр, тот самый театр, которым Гоголя заразил талантливый отец. И теперь всё больше и больше, хотя и не вполне осознано, а скорее интуитивно, Гоголь заражался театром, драматургия становилась настоящей страстью будущего автора «Ревизора» и «Женитьбы».

Один из гоголевских совоспитанников – Пащенко – вспоминал впоследствии: «На небольшой сцене лицеисты любили играть комические и драматические пьесы. Гоголь и Прокопович, задушевные между собой приятели, особенно заботились об этом и устраивали спектакли. Играли пьесы и готовые, сочиняли и сами лицеисты. Гоголь и Прокопович были главными авторами и исполнителями пьес. Гоголь любил преимущественно комические пьесы и брал роли стариков, а Прокопович – трагические. Вот однажды сочинили они пьесу из малороссийского быта, в которой немую роль дряхлого старика малоросса взялся сыграть Гоголь. Настал вечер спектакля, на который съехались многие родные лицеистов и посторонние. Пьеса состояла из двух действий. Гоголь должен был явиться во втором. Публика тогда еще не знала Гоголя, но мы хорошо знали и с нетерпением ожидали выхода его на сцену. Во втором действии представлена на сцене простая малороссийская хата и несколько обнаженных деревьев; вдали река и пожелтевший камыш. Возле хаты стоит скамеечка; на сцене никого нет. Вот является дряхлый старик в простом кожухе, в бараньей шапке и смазных сапогах. Опираясь на палку, он едва передвигается, доходит кряхтя до скамьи и садится. Сидит, трясется, кряхтит, хихикает и кашляет, да наконец захихикал и закашлял таким удушливым и сильным старческим кашлем, с неожиданным прибавлением, что вся публика грохнула и разразилась неудержимым смехом. А старик преспокойно поднялся со скамейки и поплелся со сцены, уморивши всех со смеху. Бежит за ширмы инспектор Белоусов: «Как же это ты, Гоголь? Что же это ты сделал?» – «А как же вы думаете сыграть натурально роль 80-летнего старика? Ведь у него, бедняги, все пружины расслабли, и винты уже не действуют, как следует». На такой веский аргумент инспектор и все мы расхохотались и более не спрашивали Гоголя. С этого вечера публика узнала и заинтересовалась Гоголем как замечательным комиком» [26].

В другой раз «Гоголь взялся сыграть роль дяди-старика, страшного скряги. В этой роли Гоголь практиковался более месяца, и главная задача для него состояла в том, чтобы нос сходился с подбородком. По целым часам просиживал он перед зеркалом и пригинал нос к подбородку, пока наконец не достиг желаемого. Сатирическую роль дяди-скряги сыграл он превосходно, морил публику смехом и доставил ей большое удовольствие. Все мы думали тогда, что Гоголь поступит на сцену, потому что у него был громадный сценический талант и все данные для игры на сцене: мимика, гримировка, переменный голос и полнейшее перерождение в роли, какие он играл. Думается, что Гоголь затмил бы и знаменитых комиков-артистов, если бы вступил на сцену» [27].

Немалой силой драматизма, как единодушно замечали потом все мемуаристы, явилось исполнение юным Гоголем трудной, но интересной роли трагического злодея Креона. Тема греческих страстей сумела тронуть нежинского школяра, и вот на сцене не было и тени комических стариков, представленных Гоголем в других спектаклях. Гоголь обладал редким даром перевоплощения и тонкого понимания образов, которые изучал в процессе учёбы, в процессе театральных опытов, а потом и в процессе творчества своего, открывшего перед нами новый, удивительный мир.

Из тех друзей Гоголя, с которыми он сохранит тёплые отношения на долгие годы, нельзя обойти вниманием и Константина Михайловича Базили (1809–1884), в будущем известного дипломата и писателя, он родился в греческой семье, проживавшей в Константинополе; на его глазах в 1821 г. был учинен кровавый погром греческой общины, в ходе которой турками был повешен «вселенский» патриарх Григорий V; мальчику же вместе с семьей чудом удалось спастись, спрятавшись в трюме корабля, среди тюков и иной поклажи. Впоследствии, когда Россия заботливо приютила греческих беженцев, Константин рассказывал обо всех этих событиях товарищам по гимназии, в том числе и Гоголю. Вначале Базили проживал в Одессе; потом в возрасте 12 лет вместе с другими спасшимися греческими мальчиками был принят в Нежинскую гимназию на казённый счет. К этому времени он уже получил хорошее образование, изучая дома, а затем в Одессе древнегреческую литературу и владея с детских лет французским языком. Но по-русски он не знал «ни полслова». Однако, как вспоминает его одноклассник И. Халчинский, «воля преодолела трудность и, к удивлению всех, через год Базили вдруг заговорил по-русски…» [28]. Еще через какое-то время Базили почувствовал потребность не только говорить, но и сочинять по-русски, и вот мы встречаем его у Редкина среди «постоянных посетителей» литературных вечеров. Больше того, есть сведения, что Базили вместе с Гоголем стал выпускать еще свой журнал – уже упоминавшуюся «Северную зарю». Название выдает явную ориентацию на петербургскую журналистику [29].

Здание Гимназии высших наук в Нежине

* * *

Большинство воспоминаний сверстников Гоголя, бывших свидетелями его взросления, как и взрослых, имевших возможность наблюдать за детством будущего писателя, дают ему характеристики человека разностороннего, интересного и хотя, конечно же, со странностями, но в целом представляющего собой цельную, самобытную личность и, что важно, общительного человека, склонного к участию и помощи ближнему. Известен, к примеру, случай, когда подросток Гоголь проявил поистине зрелое благородство, сумев разобраться в сложной ситуации, которая сложилась после начала травли одного из преподавателей гимназии, заподозренного в вольнодумстве. Иные гимназисты проявили слабину и «дали показания» против своего преподавателя (на самом-то деле преданного профессии и стране, к тому же старавшегося дать воспитанникам истинные зёрна гуманизма). А юный Никоша держался твёрдо и на подлость не пошёл, встав на защиту молодого преподавателя. Таким же было и его отношение к товарищам.

Однако в гоголеведении подчас встречаются некие факты и воспоминания, которые призваны выставить Гоголя чем-то вроде гадкого утёнка, ущербного чудака, которого трудно понять по причине его отчуждённости от людей и от мира, а также явной ненормальности. «Таинственный карла» – так будто бы сказал Саша Данилевский (если верить биографу), характеризуя подростковые странности Гоголя.

Некоторые исследователи биографии Гоголя совершенно искренне считают, что талантливый человек, а уж тем более наделённый таким незаурядным даром, просто не мог не быть отчуждённым и не понятым окружающими. Но тут какое дело. С одной стороны, чудаком-то Гоголь, конечно же, являлся, и, собственно говоря, некоторая степень отчуждённости тоже имела место, поскольку, как совершенно очевидно (особенно нам, потомкам), душевная организация Гоголя и свойства его личности выходили из ряда вон, и потому обычным-то ребёнком он просто не мог быть, и тут даже объяснять ничего не надо. Но с другой стороны, на то он и Гоголь, что в нём было соединено много противоположностей и удивительных особенностей, и потому Гоголь-подросток одновременно являлся общительным, но скрытно-таинственным, обидчивым, но великодушным, странным, но притягательным, одиноким, но окруженным друзьями и приятелями.

Гоголь – это человек-оксюморон, то есть обыкновенное чудо – соединение противоположностей, которые в любом другом случае были бы несовместимы, а здесь сыграли удивительно-замысловатую симфонию. И поэтому когда говорят, что Гоголь в детстве и юности был общительным, добрым, искромётным оригиналом, окружённым друзьями, то, пожалуй, и не лгут, но если кто-то скажет, что Гоголь был закрыт, даже замкнут, одинок и отчуждён – это тоже будет правдой. Другой вопрос – насколько это будет являться правдой? А это важно. Но процент правды никто нам не высчитает.

К тому же ко всему, если говорить откровенно об источниках характеристик Гоголя-подростка, занудой и гадким утёнком его аттестовал не раз упомянутый Саша Данилевский после того, как спустя время его отношения с Гоголем оказались испорченными. Гоголь и Данилевский долгие годы дружили, но после тридцатилетнего возраста стали постепенно расходиться, а в конце концов их разделила стена непонимания (Данилевский уверил себя в том, что Гоголь слишком вознёсся, принявшись всех поучать и надевать тогу духовного наставника). Факт этого расхождения, едва ли не конфликта Александра Семёновича с Николаем Васильевичем, к сожалению, повлиял на последующие воспоминания Данилевского о Гоголе, в том числе о детских годах Гоголя, когда у Саши с Никошей отношения были на самом-то деле совсем иными, чем в зрелости. И когда Александр Семёнович рассказывал гоголевскому биографу о Николае Васильевиче, то в Данилевском местами говорили обиды зрелых лет, которые, как выясняется, могут быть не менее едкими, чем детские обиды.

Однако чего-то, грубо выходящего за рамки приличий и морали, Данилевский всё же не говорил никогда. В нашем же распоряжении есть куда более интересный пример «показаний» о Гоголе, где выходы за рамки приличий всё ж таки имеют место. И тут будет немного забавный пунктик.

Итак, главным «источником», повествующим о том, каков был Гоголь недоумок и изгой, является Любич-Романович. Это ещё один соученик Николая Васильевича по Нежинской гимназии и более того – приятель, а временами даже и друг Гоголя. Их отношения имели многолетнюю историю, плавно перетекли из Нежина в Петербург, где оба юноши начинали взрослую жизнь и даже шалили, порой на пару, посещая разные петербургские заведения (и кое о чём у нас ещё пойдёт речь далее).

Но Любич-Романович тем не менее вспоминал о Гоголе с враждебными интонациями, порой доходящими до нелепости.

Когда пришла пора всенародного восхищения Гоголем, когда его слава заполнила собой все наши просторы, Любич-Романович, не желая вторить хору поклонников, предавался воспоминаниям, высмеивая «неряшливость» Гоголя, его «болезненность», его «неловкость», его «неуместный юмор», «физическую неприглядность», а ещё «хуторское происхождение». Любич-Романович причислял себя к аристократической партии в Нежинской гимназии, хотя его отец Игнатий Антонович был всего лишь ротмистром (чин в кавалерии, соответствующий капитану), но Гоголя относил к плебеям, «однодворцам».

Так в чём же дело? Всё просто, до обидного просто. Любич-Романович сам по молодости лет, едва попав в блистательный Петербург, стал литератором (поэтом и переводчиком). Таланта, однако, было маловато, а если говорить честно – не было совсем. И я очень сомневаюсь, что кто-нибудь из читателей этой книги сумеет вспомнить хоть одно творение Любича-Романовича, в то время как «писанину» Гоголя помнят все.

Ох, как трудно порой простить чужую славу, чужой успех, чужую популярность, особенно если выпала она бывшему соседу по школьной парте, на которого хотелось смотреть лишь с насмешкой. Коварная штука – жизнь!

* * *

Школьные дни Гоголя шли своей чередой, но в начале 1825 г. Никошу поразило известие о новой потере, это была смерть отца – Василия Афанасьевича. Теперь юному Гоголю пришла пора становиться взрослее, сделаться более зрелым в своих чувствах, в своих переживаниях и в поступках своих. Мать Гоголя Мария Ивановна, неожиданно оставшаяся одна и перенесшая подряд тяжелые роды и катастрофу неожиданного вдовства, оказалась на грани отчаяния. Сын пишет ей письма, находя слова утешения, а она не может на них ответить, физически не может, поскольку в первые пару месяцев после потери мужа она не могла двигаться, не могла есть, не могла говорить. Её близкие боялись, что она навсегда останется немой, что она больше никогда не вернётся к обычной жизни. Это было очень страшно. Когда Гоголь-подросток обо всём узнал, то переживал очень тяжело. Но у него больше не было возможности жалеть себя, он должен был пожалеть близких.

Примерно с этого времени начинается история нежной и заботливой опеки Гоголя над матерью и шефства, которое он уже скоро возьмёт над сестрёнками, заменив им родного отца. Какое-то время будет жива бабушка Татьяна Семёновна – мама Василия Афанасьевича, она, в меру ослабших сил, станет пытаться помогать в управлении имением и домом, но вскоре и она умрёт, оставив завещание в пользу внука Николая, которому отпишет половину имения, а оставшуюся часть велит разделить между тремя внучками. Гоголь, однако, подарит свою долю матери, и хотя она станет хозяйствовать довольно нерадиво, но он всю свою жизнь будет пытаться её поддержать, в том числе финансово.

Расхожий миф о том, что Гоголь несколько лет жил на деньги, которые высылала ему мать, не подтверждается. В гимназии Гоголь сумел перейти на казённое обеспечение (ещё при жизни отца), а в Петербурге наш молодой провинциал лишь первые несколько месяцев прибегал к помощи своей родительницы, а потом начал помогать ей сам. Дело в том, что старшая из сестёр вышла замуж за красивого и очень обходительного Павла Трушковского, он затеял в Васильевке кожевенный завод, влез в большие долги, но мигом разорился, нарвавшись на компаньона-мошенника. Долги повисли на шее Марии Ивановны, она заложила свою половину имения, а «разруливать» ситуацию в конце концов пришлось Гоголю. И подобного рода истории происходили нередко. Незадачливый зять рано умер (в 1836 г.) с тех пор женская половина гоголевского семейства могла рассчитывать только на Николая Васильевича. Но ещё до смерти Трушковского на Гоголе лежали все основные заботы о семье. Младшие сёстры были совсем детьми, Гоголь забрал их в Петербург, где в то время работал учителем в Патриотическом институте, и следил с тех пор за ними сам. И нужно заметить, его усилия не пропали даром, девочки сумели получить хорошее образование, создать семьи, не сделать роковых ошибок в своей жизни.

Впрочем, всё это произойдёт позднее, о судьбе сестёр и гоголевских племянников ещё пойдёт разговор в этой книге, пока же перед нами пятнадцатилетний подросток Николай, который ищет слова утешения для матери и мало-помалу становится взрослее.

В 1825 г. в сознании Гоголя происходит нечто, что он назовёт «переворотом». Это событие изменит многое и в гоголевском мире, и в литературном становлении Гоголя.

Здесь, пожалуй, можно опять процитировать Гиппиуса, он перечисляет юношеские литературные опыты Гоголя: «В последние три года гимназической жизни Гоголь немало писал и то и дело упоминал в письмах к матери о своих сочинениях. Говорит он даже о каком-то пережитом им литературном перевороте: «Сочинений моих вы не узнаете: новый переворот настигнул их. Род их теперь совершенно особенный». Что же это были за сочинения и что за переворот? О них мы не знаем почти ничего, кроме названий, не знаем даже хронологии этих названий. Остается строить гипотезы, более или менее безответственные, что и делалось – но приводило к различным выводам. Вот эти названия и скудные о них данные: 1) «Две рыбки» – баллада, в которой автор изобразил судьбу свою и своего брата – очень трогательно; 2) «Разбойники» – трагедия, написанная пятистопными ямбами; 3) «Братья Твердиславичи» – славянская повесть, «подражание повестям, появлявшимся в тогдашних современных альманахах»; 4) «Россия под игом татар» (стихотворение или поэма), из которого по памяти матери восстановлены начальные строки; 5) «Нечто о Нежине, или Дуракам закон не писан» – сатира (в прозе) на разные сословия. Всё это утрачено: уцелело только два стихотворения [30].

Однако то жизненное поприще, которое уже скоро изберёт Гоголь, не было чётко осознано Гоголем до поры. Юный Николай Васильевич, несмотря на всё более и более серьёзное увлечение сочинительством и театром, всерьёз задумывался о сферах более основательных.

Вот юный Гоголь рассуждает о выборе профессии и жизненного пути в письме своему дяде П.П. Косяровскому, с которым сохранял добрые, доверительные отношения.

[Уважаемые читатели, здесь и далее прямую речь Гоголя, то есть цитаты из его писем и литературных произведений, буду выделять курсивом, все прочие свидетельства и комментарии – обычным шрифтом.]

Итак, Гоголь пишет: «Я перебирал в уме все состояния, все должности в государстве и остановился на одном – на юстиции. Я видел, что здесь работы будет более всего, что здесь только я буду истинно полезен. Неправосудие, величайшее в свете несчастие, более всего разрывало моё сердце. Я поклялся ни одной минуты короткой жизни своей не утерять, не сделав блага. Два года занимался я постоянно изучением прав других народов и естественных, как основных для всех законов; теперь занимаюсь отечественными. Исполнятся ли мои начертания? Или неизвестность зароет их в мрачной туче своей? В эти годы эти долговременные думы свои я затаил в себе. Недоверчивый ни к кому, скрытный, я никому не поверял своих тайных помышлений, не делал ничего, что бы могло выявить глубь души моей. Да кому бы я поверил и для чего бы высказал себя? Не для того ли, чтобы смеялись над моим сумасбродством, чтоб считали пылким мечтателем, пустым человеком? Никому, и даже из своих товарищей, я не открывался, хотя между ними было много истинно достойных» [31].

А много лет спустя, когда принялся писать автобиографические записки, получившие затем название «Авторской исповеди», Николай Васильевич более подробно и обстоятельно рассуждает о своём становлении как личности и о профессиональном выборе: «Я не могу сказать утвердительно, точно ли поприще писателя есть моё поприще. Знаю только то, что в те годы, когда я стал задумываться о моём будущем (а задумываться о будущем я начал рано, в те поры, когда все мои сверстники думали еще об играх), мысль о писателе мне никогда не всходила на ум, хотя мне всегда казалось, что я сделаюсь человеком известным, что меня ожидает просторный круг действий и что я сделаю даже что-то для общего добра. Я думал просто, что я выслужусь и все это доставит служба государственная. От этого страсть служить была у меня в юности очень сильна. Она пребывала неотлучно в моей голове впереди всех моих дел и занятий. Первые мои опыты, первые упражненья в сочиненьях, к которым я получил навык в последнее время пребыванья моего в школе, были почти все в лирическом и серьёзном роде. Ни я сам, ни сотоварищи мои, упражнявшиеся также вместе со мной в сочинениях, не думали, что мне придется быть писателем комическим и сатирическим, хотя, несмотря на мой меланхолический от природы характер, на меня часто находила охота шутить и даже надоедать другим моими шутками, хотя в самих ранних сужденьях моих о людях находили уменье замечать те особенности, которые ускользают от вниманья других людей, как крупные, так мелкие и смешные. Говорили, что я умею не то что передразнить, но угадать человека, то есть угадать, что он должен в таких и таких случаях сказать, с удержаньем самого склада и образа его мыслей и речей. Но все это не переносилось на бумагу, и я даже вовсе не думал о том, что сделаю со временем из этого употребление.

Причина той веселости, которую заметили в первых сочинениях моих, показавшихся в печати, заключалась в некоторой душевной потребности. На меня находили припадки тоски, мне самому необъяснимой, которая происходила, может быть, от моего болезненного состояния. Чтобы развлекать себя самого, я придумывал себе всё смешное, что только мог выдумать. Выдумывал целиком смешные лица и характеры, поставлял их мысленно в самые смешные положения. <…>

Мысль о службе у меня никогда не пропадала. Прежде чем вступить на поприще писателя, я переменил множество разных мест и должностей, чтобы узнать, к которой из них я был больше способен; но не был доволен ни службой, ни собой, ни теми, которые надо мной были поставлены. Я ещё не знал тогда, как многого мне недоставало затем, чтобы служить так, как я хотел служить. Я не знал тогда, что нужно для этого победить в себе все щекотливые струны самолюбья личного и гордости личной, не позабывать ни на минуту, что взял место не для своего счастья, но для счастья многих тех, которые будут несчастны, если благородный человек бросит свое место, что позабыть нужно обо всех огорчениях собственных. Я не знал еще тогда, что тому, кто пожелает истинно честно служить России, нужно иметь очень много любви к ней, которая бы поглотила уже все другие чувства, – нужно иметь много любви к человеку вообще и сделаться истинным христианином во всем смысле этого слова. А потому и немудрено, что, не имея этого в себе, я не мог служить так, как хотел, несмотря на то что сгорал действительно желаньем служить честно. <…>

Мне не хотелось даром тратить силу. С тех пор как мне начали говорить, что я смеюсь не только над недостатком, но даже целиком и над самим человеком, в котором заключен недостаток, и не только над всем человеком, но и над местом, над самою должностью, которую он занимает (чего я никогда даже не имел и в мыслях), я увидал, что нужно со смехом быть очень осторожным, – тем более что он заразителен, и стоит только тому, кто поостроумней, посмеяться над одной стороной дела, как уже вослед за ним тот, кто потупее и поглупее, будет смеяться над всеми сторонами дела. Словом, я видел ясно, как дважды два четыре, что прежде, покамест и не определю себе самому определительно, ясно высокое и низкое русской природы нашей, достоинства и недостатки наши, мне нельзя приступить; а чтобы определить себе русскую природу, следует узнать получше природу человека вообще и душу человека вообще: без этого не станешь на ту точку воззрения, с которой видятся ясно недостатки и достоинства всякого народа.

С этих пор человек и душа человека сделались, больше чем когда-либо, предметом наблюдений. Я оставил на время всё современное; я обратил внимание на узнанье тех вечных законов, которым движется человек и человечество вообще. Книги законодателей, душеведцев и наблюдателей за природой человека стали моим чтением. <…> Итак, на некоторое время занятием моим стал не русский человек и Россия, но человек и душа человека вообще» [32].

* * *

В последние месяцы и особенно в последние недели пребывания Гоголя в стенах нежинской альма-матер Николай Васильевич был, как никогда, задумчив и углублён в себя, это замечали все. Когда же выпорхнул из стен учебного заведения, то лишь ненадолго приехал погостить в Васильевку, а потом, несмотря на зиму, надвигавшуюся на Русь-матушку, отправился в Петербург, на покорение столичных вершин. Спутником его был Саша Данилевский.

Софья Скалон, в ту пору – девица, жившая в соседнем поместье, неподалёку от имения Гоголей-Яновских, спустя много лет рассказывала: «Помню Гоголя и молодым человеком, только что вышедшим из Нежинского лицея. Он так же был серьезен, но только с более наблюдательным взглядом. Ехав в Петербург и прощаясь со мною, он удивил меня следующими словами: «Прощайте, Софья Васильевна! Вы, конечно, или ничего обо мне не услышите, или услышите что-нибудь весьма хорошее». Эта самоуверенность нас удивила в то время, как мы ничего особенного в нём не видели» [33].

Глава вторая. Знакомство с Петербургом и таинственная влюблённость

Юность не любит ожиданий, юность не терпит промедления. Гоголь достаточно размышлял. Решено – сделать надо много важного и прекрасного, оставалось лишь в точности наметить – как именно это осуществить? И вот Саша Данилевский избрал для себя военную карьеру и спешил в Петербург для поступления в школу гвардейских подпрапорщиков, ну а Гоголь всё же избрал движение по стезе статской службы, рассчитывая для начала найти место в одном из петербургских департаментов.

Было условлено, что друг заедет за Гоголем в Васильевку, откуда они собирались вместе отправиться в дальний путь. Дело было в декабре 1828 г. Для дороги приготовили поместительный экипаж, и после продолжительных проводов и напутствий родных и близких кибитка двинулась [34].

Приятели поехали по белорусской дороге, на Нежин, Чернигов, Могилёв и Витебск. В Нежине прожили несколько дней, повидались с некоторыми товарищами и, между прочим, с не успевшим выехать в Петербург же Прокоповичем. По мере приближения к столице нетерпение и любопытство путников возрастало с каждым часом. Наконец издали показались бесчисленные огни, возвещавшие о приближении к городу на Неве. Дело было вечером. Обоими молодыми людьми овладел восторг: они позабыли о морозе, то и дело высовывались из экипажа и приподнимались на цыпочки, чтобы получше рассмотреть столицу. Гоголь совершенно не мог прийти в себя; он страшно волновался и за свою пылкость поплатился тем, что схватил простуду. Но особенно обидная неприятность была для него в том, что он, отморозив нос, вынужден был первые дни просидеть дома. Он чуть не слег в постель, и Данилевский перепугался было за него, опасаясь, чтобы он не разболелся серьезно. На последней станции перед Петербургом наши путники прочли объявление, где можно остановиться, и выбрали квартиру, где и пришлось Гоголю проскучать несколько дней в одиночестве, пока Данилевский, оставив его одного, пустился странствовать по Петербургу. Неудивительно, что первые впечатления, вынесенные им из знакомства с Петербургом, были несравненно отраднее, нежели у Гоголя [35].

Вид на Нежин

Стоит ли говорить, что, попав на берега Невы и немного оклемавшись, юный Гоголь буквально горел желанием увидать одно замечательное лицо, проживавшее здесь и недурственно, весьма недурственно писавшее стихи.

Павел Васильевич Анненков, ставший впоследствии товарищем Гоголя, припоминал любопытный эпизод: «Тотчас по приезде в Петербург Гоголь, движимый потребностью видеть Пушкина, который занимал всё его воображение ещё на школьной скамье, прямо из дома отправился к нему. Чем ближе подходил он к квартире Пушкина, тем более овладевала им робость и наконец у самых дверей квартиры развилась до того, что он убежал в кондитерскую и потребовал рюмку ликёра. Подкрепленный им, он снова возвратился на приступ, смело позвонил и на вопрос свой: «Дома ли хозяин?», услыхал ответ слуги: «Почивают!» Было уже поздно на дворе. Гоголь с великим участием спросил: «Верно, всю ночь работал?» – «Как же, работал, – отвечал слуга, – в картишки играл». Гоголь признавался, что это был первый удар, нанесенный школьной идеализации его. Он иначе не представлял себе Пушкина до тех пор, как окруженного постоянно облаком вдохновения» [36].

Впрочем, обожание Пушкина если и подверглось испытанию в гоголевской душе, то длилось оно недолго, поскольку было легко пройдено, Николай Васильевич продолжал любить художника Пушкина, мастера Пушкина, а уж когда наконец сошелся с ним ближе, то полюбил и человека Пушкина.

Однако до поры та сфера, в которой вращался Гоголь, не была близка к пушкинской. Юный Николай Васильевич вынужден начинать с самых низов.

В Петербурге Гоголь осматривается, выбирая поприще, которое позволило бы ему начать серьёзное дело, однако неудачи следуют одна за другой. На службу поступить поначалу не удаётся, Гоголь хлопочет, имея рекомендательные письма от друга семьи Гоголей-Яновских Д.П. Трощинского к министерскому сановнику Л.И. Кутузову.

Как впоследствии вспоминал Александр Данилевский, приём у Кутузова, оказанный Гоголю, был неплохим, петербургский вельможа не стал излишне церемониться, сразу перешел с Гоголем на «ты» и пригласил его часто бывать у себя запросто, хотя этим почти всё и ограничилось [37].

Но у Гоголя была особенность: если не удалось одно, тотчас брался за другое. И первое, к чему он обратился помимо поисков службы, была литература [38].

Да, нередко бывает так, что негативный опыт и неудачи толкают человека на новые пути, и вот мало-помалу Николай Васильевич начинает делать первые шаги на этом поприще. Скрывая поначалу от друзей свои намерения, Гоголь всё же дописывает поэму «Ганц Кюхельгартен», которую сам он обозначил как «идиллию в картинах». Написана она была, судя по всему, ещё в Нежине, во всяком случае в первоначальном своём варианте. Вскоре наш поэт дорабатывает её и начинает хлопотать об издании, желая представить новинку на суд публики. Однако молодой Гоголь опасается печатать сочинение под настоящим именем. Пробный шаг был сделан incognito. А поначалу в журнале «Сын Отечества» (который потом будет иронически упомянут Гоголем в «Мёртвых душах») появляется стихотворение «Италия», вовсе без подписи.

Среди гоголеведов утвердилось предположение, что «Италия» представляет собой фрагмент первоначальной редакции «Ганца Кюхельгартена», поскольку восторженное обращение поэта к этой стране явственно напоминает «пышные грезы Ганца о Греции и Индии» [39].

Гоголь отослал стихотворение, желая узнать лишь, опубликуют ли его. Оно было опубликовано сразу же. Теперь наш юный поэт становится смелее, но имени своего пока раскрывать не решается и придумывает псевдоним. Так, в русской литературе появился некто Алов.

Что же собой представляла поэма, названная идиллией? Каков был сюжет дебютного гоголевского произведения?

Поэма была о любви, причём о счастливой разделённой любви, которой удаётся преодолеть тяжкие испытания и состояться, соединив воедино два любящие сердца.

Главный герой поэмы, имя которого дало ей название, юный Ганц испытывает трепет душевный, предаётся метаниям, ведь судьбой ему послано испытание – выбирать между любовью к простенькой деревенской девушке Луизе и жаждой славы. Поначалу герой делает выбор в пользу амбиций, стремится найти успех и пускается в широкий свет, но вскоре узнаёт, что люди холодны, и возвращается к своей Луизе.

Сюжет сей мил, но банален. Практически всеми, в том числе и самим Гоголем, поэма-идиллия была признана неудачей и до сих пор таковой аттестуется. Увы и ах, никто не спешил покупать книжек, на страницах которых была напечатала гоголевская дебютная вещь. Критики, однако, поэму заметили, но для того лишь, чтобы обругать.

Поэма так и не была оценена современниками, потомками тоже не воспета, до сих пор считается «скоромным юношеским опытом», охарактеризованная как «неудачный старт». Поэма сия – пафосная, вычурная, восторженная, но в самом-то деле она прекрасна, поскольку создана рукой гения, и может быть она вдвойне замечательна тем, что создавал её юный гений, не утративший ещё ни иллюзий первой молодости, ни свежести ранних чувств, ни восторженности.

По прошествии десятилетий, когда отзвучали и первые неодобрительные возгласы в адрес гоголевского дебюта и пышные похвалы в адрес его последующих произведений, появились взвешенные и, главное, дельные опыты критики дебютной вещи молодого Гоголя.

Перечитывая Василия Гиппиуса, я нашёл у него весьма неплохой, а главное, информативный фрагмент критического анализа «Ганса Кюхельгартена», и эта информативность важна для нас не только и не столько с литературоведческой точки зрения, куда важнее то, что она даёт кое-какие сведения и о личностном аспекте автора поэмы-идиллии, то есть ценнейшие крупицы понимания внутреннего мира нашего поэта, нашего Гоголя, тогда ещё наивного и неискушённого.

Василий Гиппиус замечает, что юный сочинитель создаёт художественный образ мечтателя, во многом, хотя и не во всём, близкого себе: «Герой его первой поэмы – или, как он ее симптоматически назвал, идиллии – «Ганц Кюхельгартен». Ганца ждет тихое счастье в идиллической семье, с любимой Луизой, дочерью мызника и внучкой пастора, но он томим «думою неясной», мечтами о классической Греции и романтической Индии, и бежит от этой идиллии – бежит, чтобы после скитаний по чужбине – в ту же идиллию вернуться. Вот несложный сюжет поэмы, которая важна не сюжетом, а той психологией героя, которую Гоголь скорее намечает, чем раскрывает. Было бы бесполезно искать определённого литературного прототипа для Ганца. Кое в чем – в образе старого пастора, в картине семейного уюта, в отдельных словосочетаниях здесь отразилась идиллия Фосса «Луиза», которую Гоголь мог читать в русском стихотворном переводе Теряева» [40].

Не случайно он выбрал местом действия Германию и закончил поэму прославлением Германии и «Великого Гёте», знакомого ему не по одним урокам Зингера, но и по тому культу Гёте, которым насыщен был «Москов. вестник». Сходство между «Ганцем Кюхельгартеном» и нежинскими письмами Гоголя отмечалось не раз. Меньше обращали внимания на их различие. И здесь, и там существователям «как тварь презреннейшая, низким», черни (выражение и писем, и поэмы) противопоставлен возвышенный мечтатель, в котором «желанье блага и добра» – мысль о своей миссии тесно сплетена с гордым индивидуализмом, гордой надеждой на «благословение потомков» и боязнью «существования не отметить» (буквальное совпадение поэмы с письмами). Но Гоголь свои мечты ограничивает готовой формой (государственная служба) – формой, ему чуждой и вряд ли не внушенной традицией, – а о том, что ему свойственно, забывает или умалчивает. У Ганца в его Sehnsucht – нет никакой цели:

…но чего,

В волненьи сердца своего,

Искал он думою неясной,

Чего желал, чего хотел,

К чему так пламенно летел

Душой и жадною и страстной,

Как будто мир хотел обнять, -

того и сам не мог понять.

Интуитивно создавая своего неясного, но эстетически настроенного Ганца, Гоголь и этой неясностью, и этим эстетизмом мог больше приблизиться к пережитому лично, чем в своей рассудочной корреспонденции. В идиллии Гоголя очень важна ее развязка. Ганц, как и Гоголь, индивидуалист. «Дума», вошедшая в картину XVII, рисует идеальный образ героя, который служит «шумному миру», не смущаясь его шумом [41].

Вотще безумно чернь кричит:

Он тверд средь сих живых обломков,

И только слышит, как шумит

Благословение потомков.

Противоположение – вошедшее в традицию еще до пушкинских ямба и сонета. Не стоит вспоминать ни о Горации, ни даже о Державине – достаточно назвать Жуковского и его послание кн. Вяземскому и В. Пушкину («Друзья, тот стихотворец – горе». Рос. Музеум, 1815), которое и заканчивается той же надеждой на потомков в ритмически подобной строке. Гоголем эта традиционная антитеза была, несомненно, лично пережита, дальнейшие личные судьбы и творческие приемы Гоголя показывают, что индивидуалистические фразы его юношеских писем не были только фразами. И вот оказывается, что в Ганце, который построен на том же конфликте личности и черни, этот индивидуализм поколеблен [42].

С самого начала видно, как двоится сочувствие поэта между странным Ганцем и добрым Вильгельмом Баухом и его добрыми домочадцами. Его обывательский уют нарисован красками даже соблазнительными, хотя как раз заимствованными у Фосса: клохчущие индейки, желтый вкусный сыр, сладкий бишеф, коричневые вафли – все это фоссовское [43]. Ганц, оставивший мызу, назван «тираном жестоким», а через несколько картин изображен уже разочарованным и в людях, и в славе:

Его влекла, тянула слава,

Но ложен чад ее густой,

Горька блестящая отрава.

Конечно, «Лорд Байрон был того же мненья, Жуковский то же говорил», но в выводе гоголевский герой следует не Байрону, а именно Жуковскому – его Эсхину, возвратившемуся к пенатам и убежденному квиетизмом верного пенатам Теона (прямо противоположную развязку при той же основной композиции дает Батюшков в «Странствователе и домоседе»). Индивидуалистическая «дума» была, как оказывается, только поводом, чтобы задать – в первый, но далеко не последний раз в гоголевском творчестве – вопрос:

Когда ж коварные мечты

Взволнуют жаждой яркой доли,

А нет в душе желанной воли,

Нет сил стоять средь суеты, -

Не лучше ль в тишине укромной

По полю жизни протекать,

Семьей довольствоваться скромной

И шуму света не внимать?

Развязка «Ганца» отвечает – «да, лучше». Ганц возвращается к «неяркой доле», к Луизе, называет себя «безумным, бестолковым», отбрасывает – хоть и не без легкой грусти – «коварные мечты». Поэма действительно превращается в идиллию, в идеализацию «существователей». Художественные образы, конечно, не доказывают каких-нибудь определённых итогов сознания, но случайными тоже быть не могут, и мы вправе сказать, что идеализация мызы близ Висмара или, что то же, хутора близ Диканьки – одна из возможностей, которые представились сознанию Гоголя. Гоголь крепко сросся с традицией, средой, почвой, и попытки отталкивания от них неизбежно перебивались в нем с новыми и новыми притяжениями. Этим в значительной мере определяется его личная драма. Счастливая развязка первой идиллии Ганца – первое о ней показание [44].

Биографы Гоголя ставят в связь с «Ганцем» первую, несколько загадочную поездку Гоголя за границу. Невозможно, конечно, думать, что Гоголь просто повторил в жизни то, что изобразил в поэме, тем более что к своему герою он умел отнестись со стороны, а в самые мечты свои вкладывал какое-то определённое, даже практическое – хотя нам и не вполне ясное – содержание, чего не было у Ганца. Мы видели, что поездку за границу он задумал ещё в Нежине. Его сообщником был Высоцкий, который, уехав в Петербург, хлопочет вместе с кем-то нам неизвестным об устройстве этой поездки [45]. Планы Гоголя, как видно по письмам, колебались, мы не знаем подробностей, знаем только, что через несколько месяцев по приезде в Петербург Гоголь сообщает матери, что смерть какого-то «великодушного друга» расстроила «прекрасный случай ехать в чужие края».

Вид на набережную Невы. Художник П.П. Верещагин

С «Ганцем Кюхельгартеном» Гоголь, как видно, всерьёз связывал надежды выбиться из «чёрной квартиры неизвестности», но товарищи Гоголя, убедившие его писать не прозою, а стихами, оказали Гоголю плохую услугу [46].

* * *

Первый литературный опыт Гоголя может являться интересным для нас ещё и тем, что рукопись относительно легко преодолела цензуру, была без затруднений напечатана и сразу же попала в книжные лавки. Последующие гоголевские публикации ждала более трудная участь на цензурном перевале.

7 мая в Санкт-Петербургский цензурный комитет, как гласил реестр, поступила рукопись «на 36 листах под заглавием «Ганц Кюхельгартен» идиллия в картинах писана в 1827 соч. Алова от студента Гоголь-Яновского» [47]. В тот же день последовало цензурное разрешение. 5 июня книга была уже напечатана, и Гоголь получил от цензора К.С. Сербиновича билет на выпуск ее в продажу. Из первых экземпляров книги Гоголь послал один Плетнёву, а другой в Москву Погодину. Ни с тем, ни с другим он не был знаком. Книги были посланы incognito в расчете на то, что оба адресата их прочтут, высоко оценят, а там и выяснится, кто автор… Это говорит о том, сколь многого ожидал Гоголь от своего детища. (Ни Плетнёв, ни Погодин, однако, поэмой не заинтересовались, и она так благополучно и пролежала в книжных завалах, пока после смерти Гоголя не выяснилось её авторство.) Сведений о том, что Гоголь послал книгу и Пушкину, нет: возможно, так и не решился… Через несколько дней книга поступила в продажу в Петербурге, а чуть позже – и в Москве. 26 июня «Московские ведомости» сообщили, что у Ширяева продаётся книжка В. Алова, «полученная на сих днях из Петербурга». И почти сразу же появилась убийственная рецензия в журнале H.A. Полевого «Московский телеграф» [48]. Критик обратил гоголевскую «формулу скромности» против самого автора и нанёс удар наотмашь, со всей силой: «Издатель сей книжки говорит, что сочинение г-на Алова не было предназначено для печати, но что важные для одного автора причины побудили его переменить своё намерение. Мы думаем, что ещё важнейшие причины имел он не издавать своей идиллии» [49].

Прошло около трёх недель, и Гоголь получил новый удар – от петербургской газеты «Северная пчела». Ее отзыв, опубликованный в № 87 от 20 июля, казался поначалу чуть-чуть мягче: в сочинителе признавалось «воображение и способность писать (со временем) хорошие стихи»; но в итоге рецензент приходил к таким же неутешительным выводам, что и «Московский телеграф»: «В «Ганце Кюхельгартене» столь много несообразностей, картины часто так чудовищны и авторская смелость в поэтических украшениях, в слоге и даже в стихосложении так безотчетлива, что свет ничего бы не потерял, когда бы сия попытка юного таланта залежалась под спудом». И Гоголь понял, что это катастрофа. Вместе со своим слугой Якимом он отправился по книжным лавкам и у продавцов, которым только недавно отдал поэму на комиссию, отобрал все наличные экземпляры. Нести весь этот груз домой автор побоялся: в одной квартире с ним в доме каретника Иохима на Мещанской проживал Прокопович, приехавший недавно в Петербург после окончания Нежинской гимназии. Как и ото всех остальных, Гоголь держал от Прокоповича в строжайшей тайне своё предприятие, хотя тот кое о чём догадывался… Он даже знал (или, вернее, узнал потом), где происходило истребление «Ганца Кюхельгартена». Гоголь снял комнату в гостинице, находившейся на углу Вознесенской улицы у Вознесенского моста, по указанию современных исследователей – это гостиница «Неаполь» [50], заперся и сжёг все до одного экземпляры [51].

Книготорговец Лисенков впоследствии вспоминал обстоятельства, при которых впервые познакомился с Гоголем, сообщая нам следующее:

«Гоголь был такой молчаливый и таинственный, что напечатал он в первый раз своё сочинение «Ганц Кюхельгартен или картины», принёс ко мне на продажу и через неделю спросил – продаются ли? Я сказал, что нет, он забрал их – и только и видели; должно быть, печка поглотила и тем кончилось» [52].

Уцелеть сумели лишь те самые книжки, которые Гоголь анонимно разослал нескольким петербургским литераторам в тот момент, когда поэма только вышла и ещё не была обругана критиками.

Про Якима, кстати, тоже нужно сказать хоть пару слов, ведь он ещё не раз мелькнёт в хронологии. В некоторых источниках пишут – Аким. Сёстры Гоголя, чаще всего, называли его слугу именно так.

Оказавшись рядом с Гоголем в моменты его первых битв за место в истории, Яким, пожалуй, был подобен верному оруженосцу Санчо Пансе. Кстати, и самого Гоголя, в последующем, иные историки и литературоведы назовут Дон Кихотом. Этот образ возникнет, когда биографы начнут биться, пытаясь выяснить: чем же и кем был Гоголь в этой жизни, чем стало его слово, прозвучавшее так громко и так удивительно, за что боролся он, растрачивая силы жизни? И хотя позиция тех литературоведов, что попытаются использовать метафорический образ Дон Кихота, не окажется по-настоящему убедительной и верной, но метафора эта всё же приживётся в гоголеведении, и нет-нет да и возникает теперь имя того замечательного дона, родом из Ламанчи, когда речь заходит о Гоголе. Хотя наш-то Дон Кихот – из Диканьки.

О гоголевском Санчо Пансе сведения биографов не слишком подробны, но кое-что известно, В.П. Горленко аттестовал его так: «В 1829 году, когда Яким Нимченко, слуга Гоголя, выехал с ним в Петербург, Якиму было лет 26. Он был при Гоголе лакеем и поваром, жил сначала один, потом с женою. Поварскому искусству учился в Орловской губернии, у помещика Филиппова, куда отдан был ещё отцом Гоголя» [53].

* * *

Таков первоначальный круг обстоятельств, на фоне которого разворачивается пребывание юного Николая Васильевича в Северной столице. И уже в это время он начинает работу над фрагментами повестей, посвященных малороссийской тематике, но главным его занятием является знакомство с Петербургом. Картинки города, нравы города, лица, настроения – их исследование делается главным трудом и развлечением одновременно.

Посещая столичные парки, церкви, заведения, Гоголь встречает предмет своей первой влюблённости, находит объект того чувства, которое, к сожалению, постигает такая же неудача, как и первый опыт издания крупного произведения. Фальстарт на литературном поприще и неудача в любви толкают Гоголя к бегству из Петербурга, принявшего юного покорителя совсем неласково.

Оба этих факта (влюблённость Гоголя в некую даму и отъезд его за границу) имеют в гоголеведческой литературе очень спорные толкования, суть этих событий трактуют по-разному.

Во-первых, некоторые биографы пытаются оспаривать сам факт наличия той дамы (или девицы), о коей Гоголь напишет в своём письме в Васильевку. Те исследователи жизни писателя, что стремятся подравнять его жизнь под версию о ненормальности, некоторой ущербности и скудости любовных чувствований Николая Васильевича или, пуще того, навесить на писателя подозрения в каких-то отклонениях, бьются об заклад, что никакой и дамы-то не было, что всё это обман и надувательство, что не любил никого тот автор неудавшейся юношеской поэмы, а целиком и полностью врёт! Да-да, есть такие исследователи, которые считают, что они лучше самого Гоголя могут знать о том, что чувствовал Гоголь и что владело Гоголем.

Во-вторых, самому отъезду Гоголя в Любек придают черты чего-то ненормального, сумасшедшего, по крайней мере – глупого, иррационального, вздорного.

Добросовестные гоголеведы, разумеется, удивляются подобному подходу. Тот же Василий Гиппиус, к примеру, размышляет таким вот образом: «Через несколько дней после рецензии «Северн. пчелы» Гоголь пишет матери, что решился ехать за границу. Уже в этом письме дано сразу несколько объяснений поездке – позже прибавятся и новые: здесь и желание «воспитать свои страсти в тишине», чтобы «рассеивать благо и работать на пользу мира», то есть то, что задумано было в Нежине – и нежелание «пресмыкаться» на службе, и глухой намёк на «неудачи» (прямо о неудаче с «Ганцем» не сказано), и, наконец, потребность «бежать от самого себя» – от несчастной и мучительной любви к женщине, которую он считает «слишком высокой для себя» [54].

Далее Гиппиус продолжает: «Гоголю привыкли не верить и считать всё, что он говорит о себе – если об этом не знал Данилевский или Прокопович – мистификацией. Но спрашивается, во-первых, – желая мистифицировать, неужели мистификатор не сумел бы сделать это более расчётливо, не громоздя один мотив на другой? во-вторых, – почему мотив человеческого поступка должен быть непременно один? и в-третьих, – что невероятного в том, что Гоголь пережил безнадежную влюблённость? тем более, что общеизвестно его письмо, написанное Данилевскому о том, как он два раза был близок к «пламени», «пропасти» любви и оба раза твердая воля преодолевала его желание. Но биографам была нужна легенда о никогда не влюблявшемся Гоголе» [55].

Письмо Гоголя Данилевскому, о котором упоминает Гиппиус, является чрезвычайно важным документом для прояснения нюансов гоголевской биографии, содержание этого письма нам ещё предстоит проанализировать очень подробно, когда дойдём мы до кульминационного момента нашего исследования. Ну а здесь необходимо остановиться на выяснении содержания того письма, о котором Гиппиус упомянул выше, то есть письма Гоголя к матери Марии Ивановне, оно датировано 24 июля 1829 г. Текст его стал одним из наиболее цитируемых в гоголеведении эпистолярных произведений Николая Васильевича, но беда в том, что он довольно объёмен, и потому биографы обычно приводят лишь несколько вырванных из контекста фраз. Я процитирую письмо более подробно, лишь с некоторыми сокращениями. Итак, вот что юный Николай Васильевич решился открыть матери:

«Маменька, дражайшая маменька! Я знаю, вы одни истинный друг мне. Одним вам я только могу сказать… Вы знаете, что я был одарён твердостью, даже редкою в молодом человеке… Кто бы мог ожидать от меня подобной слабости? Но я видел её… нет, не назову её… она слишком высока для всякого, не только для меня.

Я бы назвал её ангелом, но это выражение некстати для неё. Это божество, но облеченное слегка в человеческие страсти. Лицо, которого поразительное блистание в одно мгновение печатлеется в сердце, глаза, быстро пронзающие душу, но их сияния, жгучего, проходящего насквозь всего, не вынесет ни один из человеков. О, если бы вы посмотрели на меня тогда!.. Правда, я умел скрывать себя от всех, но укрылся ли от себя? Адская тоска с возможными муками кипела в груди моей. О, какое жестокое состояние! Мне кажется, если грешнику уготован ад, то он не так мучителен. Нет, это не любовь была… я по крайней мере не слыхал подобной любви. В порыве бешенства и ужаснейших душевных терзаний, я жаждал, кипел упиться одним только взглядом, только одного взгляда алкал я… Взглянуть на неё ещё раз – вот бывало одно-единственное желание, возраставшее сильнее (и) сильнее, с невыразимою едкостью тоски. <…>

Это было божество, Им созданное, часть Его же самого. Но, ради Бога, не спрашивайте её имени! Она слишком высока, высока!

Итак я решился. Но к чему, как приступить? Выезд за границу так труден, хлопот так много. Но лишь только я принялся, всё, к удивлению моему, пошло как нельзя лучше; я даже легко получил пропуск. Одна остановка была наконец за деньгами; но вдруг получаю следуемые в Опекунский совет. <…>

Не огорчайтесь, добрая, несравненная маменька! Этот перелом для меня необходим. Это училище непременно образует меня. Я имею дурной характер, испорченный и избалованный нрав (в этом признаюсь я от чистого сердца); лень и безжизненное для меня здесь пребывание непременно упрочили бы мне их на век. Нет, мне нужно переделать себя, переродиться, оживиться новою жизнью, расцвесть силою души в вечном труде и деятельности; и если я не могу быть счастлив (нет, я никогда не буду счастлив для себя: это божественное существо вырвало покой из груди моей и удалилось от меня), по крайней мере всю жизнь посвящу для счастия и блага себе подобных.

Но не ужасайтесь разлуки: я не далеко поеду. Путь мой теперь лежит в Любек.

Принося чувствительнейшую и невыразимую благодарность за ваши драгоценные известия о малороссиянах, прошу вас убедительно не оставлять и впредь таковыми письмами. В тиши уединения я готовлю запас, которого порядочно не обработавши, не пущу в свет. Я не люблю спешить, а тем более занимать поверхностно» [56].

* * *

Такое вот выдалось письмо. Эмоциональное, пафосное. Однако Гоголь, как видно по всему, именно такой настрой имел в своей душе в данный период и выражал в письме этом и в ранее созданной идиллии именно то, что им владело, юным Гоголем. То есть это была не намеренная театральность какая-то, не нарочитая фальшь, а проявление пускай и усиленное гоголевской специфической и странной горячностью, но проявление действительных метаний, чувствований и, конечно же, иллюзий, но всё-таки скорее искренних, чем наигранных.

Далее нам, пожалуй, необходимо подробно поговорить о том, чего, конечно же, ждёт немалая часть читателей этой книги, то есть коснуться одной из наиболее деликатных, но очень и очень замусоренных ненужными мифами сфер гоголевской биографии.

Перебирая множество вариантов решения этой проблемы, то есть составляя подряд несколько черновиков данной главы, я всё никак не мог выбрать именно тот вариант, который был бы добросовестным рассуждением об этом предмете, но вместе с тем достаточно откровенным. И вот в конце концов, перечитывая гоголеведов, пришёл к тому, чтоб поместить здесь отрывок из книги Юрия Манна «Гоголь. Книга I. Начало». Этот фрагмент содержит в себе местами чуть грубоватую, но, пожалуй, необходимую нам степень откровенности в ответах на такие вопросы, которые то и дело звучат со стороны обывателей. К примеру, многих и многих интересует вопрос: «Спал ли Гоголь с женщинами в жизни своей?»

Зачем нам всем сдался ответ на этот вопрос – кто бы знал!

С другой стороны, без лишних объяснений ясно – зачем разбираться в вопросе: «Была у Гоголя серьёзная любовь в жизни?» Этому вопросу я посвятил свою книгу и, надеюсь, сумею дать для вас обоснованный ответ на него. Но зачем нам заниматься чем-то не совсем приличным и залезать в корзину с бельём? В самом деле – зачем? Трудно ответить без лукавства, но для чего-то же нам это надо, раз столько суеты вокруг этого и столько толков.

Всякий раз принимаясь говорить об этом, мы изобретаем много причин, много разных поводов, утверждаем, будто это весьма важно для понимания гоголевского творчества и всего того феномена, что зовётся Гоголем. И хотя на самом деле сей подход не совсем верен (и не вполне честен), поскольку на такого человека, как Гоголь, вернее, на такую творческую личность, на такого художника, как Гоголь, каждый из факторов обыденности и личной жизни может влиять как угодно, и всегда не по шаблону, нестандартно… но тем не менее раз уж всем нам так необходим ответ на сформулированный чуть выше вопрос, то постараемся прояснить и его.

Дадим слово Юрию Манну, он пишет: «Теперь о любовном переживании. Первый гоголевский биограф принял эту мотивировку («Он влюбился в какую-то девушку или даму, недоступную для него в его положении» [57]); большинство же последующих ее отвергли, ссылаясь на то, что подтверждений этой версии не находится. «…Сколько ни припоминал A.C. Данилевский, всё его [Гоголя] душевное состояние и самое поведение в то время нисколько не подтверждали это невероятное сообщение» [58]. Считалось, что Гоголь вообще был неспособен к любви, что за всю свою жизнь он не испытал «ни одной сильной привязанности к женщине» [59]. Говорилось и о физиологических аномалиях писателя, по причине которых он вообще не знал женщин. Вопросы деликатные, но обойти их в биографической книге невозможно.

Есть одно место из письма Гоголя к матери, которое проливает некоторый свет на его чувственные переживания в юношеские годы: «Вы знаете, что я был одарен твердостью, даже редкою в молодом человеке… Кто бы мог ожидать от меня подобной слабости». Это заставляет думать, что Гоголь прежде крепко держал на привязи свои чувства и страстное увлечение перед поездкой за границу – первое в своем роде [60].

Спустя три года Гоголь делает глухое признание, позволяющее думать, что он снова испытывает нечто подобное. В это время A.C. Данилевский, живший на Кавказе, увлёкся замечательной красавицей, родственницей Лермонтова Эмилией Александровной Клингенберг (впоследствии Шан-Гирей). Намекая на этот роман, Гоголь писал другу 10 марта 1832 г.: «Может быть, ты находишься уже в седьмом небе и оттого не пишешь. Чорт меня возьми, если я сам теперь не близко седьмого неба… Ни в небе, ни в земле, нигде ты не встретишь, хотя порознь, тех неуловимо божественных черт и роскошных вдохновений, которые… ensemble дышут и уместились в её, Боже, как гармоническом лице». Описание неведомой «северной» красавицы несколько напоминает незнакомку («это было божество…»), хотя чувство Гоголя заметно спокойнее, умиротворённее. Он словно вышел уже из кризиса или, наоборот, не дал себя в него увлечь [61].

Через девять месяцев, в письме от 20 декабря 1832 г., Гоголь, касаясь любовных переживаний Данилевского, говорит, что у него самого «есть твердая воля, два раза отводившая… от желания заглянуть в пропасть». Если Гоголь «два раза» преодолевал роковое любовное чувство, то первый случай с некоторой долей вероятности можно приурочить к зиме или весне 1829 г., а второй – ко времени, о котором говорится в предыдущем письме. Кстати, состояние своё в первом случае Гоголь рисует именно так, что создается впечатление: не сумей он справиться со своей страстью, она превратила бы его в одно мгновение в прах [62].

В начале 30-х гг. Гоголь вообще охотно рассуждает о силе любовного чувства, например в письме к тому же Данилевскому от 30 марта 1832 г.: «Прекрасна, пламенна, томительна и ничем не изъяснима любовь до брака… она… сильный и свирепый энтузиазм, потрясающий надолго весь организм человека». Писателю, конечно, необязательно в подобных рассуждениях подразумевать самого себя; но, сопоставляя все это с другими фактами, можно думать, что «энтузиазм» любви был известен Гоголю не понаслышке. Именно подобным образом – как «сильное» и «свирепое» чувство, потрясавшее весь его «организм», – описывает Гоголь свои переживания, вызванные встречей с красавицей [63].

Но здесь нельзя не сказать о том, способен ли был Гоголь к физической близости с женщиной. Врачу А.Т. Тарасенкову, лечившему писателя в последние месяцы его жизни, тот говорил, что «сношения с женщинами он давно не имел и что не чувствовал в том потребности и никогда не ощущал от этого особого удовлетворения» [64]. Свидетельство очень определенное: как бы ни было приглушено физиологическое чувство Гоголя, девственником он не был [65].

В литературных кругах притчей во языцех служила девственность Константина Аксакова, и весьма показательно в этом смысле, как относился к ней Гоголь. В письме Сергею Тимофееевичу Аксакову Гоголь однажды с укоризной заметил, что многие крайности в суждениях его сына проистекают оттого, что тот не «перебесился». Это невольно наводит на мысль, что у Гоголя самого были «грехи молодости», которые уже отошли к этому времени от него, но какую-то физиологическую сторону которых он признавал [66]. В ранние годы Гоголь относился к этой стороне жизни весьма терпимо, без ложной скромности и лицемерия, с пониманием [67]. В письме М. Максимовичу, посланном в марте 1835 г. из Петербурга на Украину, где уже вступила в свои права весна, Гоголь писал: «…Дай мне ее одну, одну – и никого больше я не желаю видеть, по крайней мере на все продолжение ее, ни даже любовницы, что казалось бы потребнее всего весною» [68].

В свете всего сказанного весьма характерно то, как рисуется им эпизод встречи с красавицей. Когда Марья Ивановна решила, что сын её стал добычей «гнусного разврата», тем более что речь шла ещё о какой-то болезни и сыпи, Гоголь поспешил её успокоить: «Я готов дать ответ пред лицом Бога, если я учинил хоть один развратный подвиг, и нравственность моя здесь была несравненно чище, нежели в бытность мою в заведении и дома» [69]. В другом письме – от 22 ноября 1833 г. – Гоголь предостерегает мать против губительного воздействия девичьей на воспитание его сестры Ольги: «Вы очень хорошо делаете, что отдаете Олиньку в пансион. Особенно подтвердите и мадаме, чтобы она держала её при себе или с другими детьми, но чтобы отнюдь не обращалась она с девками». За всем этим, можно предположить, стоял личный опыт Гоголя [70].

Иначе говоря, «грехи молодости» относятся, скорее всего, к гимназическому периоду или к пребыванию в Васильевке во время вакаций. В Нежинской гимназии нередко случалось такое, о чем сетовало начальство. В донесении директора Э. Адеркасу говорилось: «…не малое число нанятых для мытья белья молодых женщин и девок бывает причиною весьма соблазнительных происшествий, которых и предупредить невозможно» [71]. «Просвещение» же барчука со стороны «девок» – тоже явление для помещичьих семей обычное.

К первым месяцам пребывания Гоголя в Петербурге относятся воспоминания В.П. Бурнашева, описывающего связь Гоголя с некоей «мещанской девкой». О связи этой, по словам Бурнашева, узнал Любич-Романович, который потом попросил Гоголя познакомить его с этой девицей.

Свидания проходили якобы в Варваринской гостинице. «Романович, страстный и плотоядный любитель этого рода грязных наслаждений, упросил Гоголя угостить его этою гетерой. Гоголь, хохоча и жаргуя по-хохлацки, из чего я не всё понимал, согласился отвести Романовича за перегородку…» [72].

Ненадолго прерву здесь текст источника, чтобы сказать о том, что такого рода «сведения» не могут и не должны никак характеризовать гоголевский моральный облик, даже если описанный Бурнашевым эпизод и был правдой (хотя этот источник нельзя назвать стопроцентно надёжным). Дело в том, что, попадая в Петербург, почти все нежинские гимназисты, и не только нежинские, а вообще все вчерашние школяры, будто по какому-то обязательно-непременному условию, спешили посетить бордель, то есть заведение, которых в столице было немало и существование которых почти не порицалось моралью, будучи встроенным в тогдашнюю систему взглядов о необходимых для взросления юношей вещах.

В одном из писем, адресованных Данилевскому (когда тот уже отбыл на Кавказ), Гоголь так подробно и с таким деловитым юмором описывает петербургский бордель (воспроизводя по памяти забавный случай, произошедший там с братьями Прокопович), что не остаётся сомнений – юный Николай Васильевич там бывал и вынужден был познать особенности сего заведения, будучи тогда человеком, подчиняющимся понятиям о нормальном и должном, бытующим в той среде, в которой ему довелось жить.

Верну слово Юрию Манну. Продолжу объёмную цитату, тем более что Манн теперь переходит к главному, к более важному, чем «вопрос о постели и борделе».

«То испытание, которое Гоголь (предположительно) пережил весною 1829 г., было совсем другого свойства – идеальным. Но это не значит, что оно осталось свободным от сложных и в моральном смысле весьма мучительных чувств – наоборот. Эпизод этот явно недооценен в биографии писателя; он, собственно, и не занял в ней своего места, так как считается продуктом чистого вымысла, а между тем здесь завязывается один из важнейших узлов гоголевского бытия и его творчества [73].

Встреченная Гоголем женщина – само совершенство и в этом смысле свидетельствует о Боге: «Это было божество, им созданное, часть его же самого!» Но в то же время она свидетельствует и о человеческих страстях, пробуждает их и сама, кажется, несет на себе их печать: «Я бы назвал ее ангелом, но это выражение низко и не кстати для нее. Ангел – существо, не имеющее ни добродетелей, ни пороков, не имеющее характера, потому что не человек, и живущее мыслями в одном небе». Здесь особенно интересно, что наименование «ангел» Гоголь почитает «низким» для женщины; он ещё высоко ценит вещественное, плотское выражение красоты; он хотел бы примирить небесное с земным, добавить к небесному некоторую долю земного. «Это божество, но облаченное слегка в человеческие страсти».

Как божество и идеал красоты эта женщина не допускает даже мысли о физическом обладании; Гоголю достаточно «одного только взгляда» на неё; «взглянуть на неё ещё раз – вот бывало одно-единственное желание». Но странное дело: не успокоение, не гармонию, не мир привносит в душу это созерцание… Непереносим прежде всего взор красавицы: «Лицо, которого поразительное блистание в одно мгновение печатлеется в сердце; глаза, быстро пронзающие душу. Но их сияния, жгущего, проходящего насквозь всего, не вынесет ни один из человеков». Чувства, которые пробуждает ее вид, ужасны: «Адская тоска с возможными муками кипела в груди моей. О, какое жестокое состояние! Мне кажется, если грешникам уготован ад, то он не так мучителен».

От неба, «божества» до преисподней – диапазон гоголевских переживаний [74].

* * *

Исчерпывающих ответов на самые деликатные вопросы о Гоголе дать трудно (а, собственно, о ком-то другом – легко?), но коль быть дотошным и откровенным, то получается примерно то, что было процитировано мной выше. Факты (узнать о которых так жаждут многие) примерно таковы и есть, но нам пора съехать с этого пунктика, отвлечься от него хоть немного и двигаться дальше – по хронологии гоголевских скитаний. Они здесь в самом разгаре, ведь ненароком пустившись в странствие на исходе лета 1829 г., юный Николай Васильевич оказался на корабле, посреди беспокойной Балтики.

Остров Борнхольм. Современный вид

Гоголь терпел невзгоды, впитывал новые впечатления. В первые же часы плавания пережил «порядочную бурю», познакомившись со всеми неприятными ощущениями, которые с этим сопряжены. А через два дня увидел берега Швеции и с удовлетворением отметил в письме, написанном на родину: «Народ вообще хорош, особливо женщины стройны и недурны собою».

Потом, вдалеке, Борнхольм, известный русскому читателю по повести Н. Карамзина, арена действия таинственных, фатальных сил (Гоголь записывает: «Вид острова Борнгольма с его дикими, обнаженными скалами и вместе цветущею зеленью долин и красивыми домиками восхитителен»). Через четыре дня – Дания. Потом Германия: Любек, Травемюнде, Гамбург. В 50 километрах от Любека, между прочим, находился городок Висмар, близ которого, в деревне Люненсдорф, происходило действие «Ганца Кюхельгартена», и таким образом пути Гоголя и его героя чуть было не пересеклись.

Странствие, столь желанное странствие отвлекло Гоголя, как было и прежде и как будет и впредь, когда сама дорога становилась для него лекарством, причём весьма действенным. И вот недели не проходит, а Гоголь садится писать письмо милой маменьке, находясь уже в совсем ином настроении, чем прежде (когда решился отчаянно излить душу и выговориться, пылая всевозможными терзаниями). Из Любека Гоголь пишет матери, что просит извинений в огорчениях, которые причинял ей своими поступками, тоскует в разлуке с нею, выражая сомнение: точно ли он повиновался указанию свыше, удаляясь из отечества?

«Простите, милая, великодушная маменька, простите своему несчастному сыну, который одного только желал бы ныне – повергнуться в объятья ваши и излить перед вами изрытую и опустошенную бурями душу свою, рассказать всю тяжкую повесть свою. Часто я думаю о себе: зачем Бог, создав сердце, может, единственное, по крайней мере редкое в мире, чистую, пламенеющую жаркою любовью ко всему высокому и прекрасному душу, зачем он дал всему этому такую грубую оболочку? зачем он одел всё это в такую страшную смесь противоречий, упрямства, дерзкой самонадеянности и самого униженного смирения? Но мой бренный разум не в силах постичь великих определений всевышнего.

Ради бога, об одном прошу вас только: не думайте, чтобы разлука наша была долговременна. Я здесь не намерен долго пробыть, несмотря на то, что здешняя жизнь сноснее и дешевле петербургской. Я, кажется, и забыл объявить вам главной причины, заставившей меня именно ехать в Любек. Во всё почти время весны и лета в Петербурге я был болен; теперь хотя и здоров, но у меня высыпала по всему лицу и рукам большая сыпь. Доктора сказали, что это следствие золотухи, что у меня кровь крепко испорчена, что мне нужно было принимать кровоочистительный декокт, и присудили пользоваться водами в Травемунде, в небольшом городке, в восемнадцати верстах от Любека. Для пользования мне нужно пробыть не более двух недель. Если вы хотите, то вам стоит только приказать мне оставить Любек, и я его оставлю немедленно. Я в Петербурге могу иметь должность, которую и прежде хотел, но какие-то глупые людские предубеждения и предрассудки меня останавливали. Имением, сделайте милость, располагайте, как хотите. Продайте, ради бога, продайте или заложите хоть и всё. Я слово дал, что более не потребую от вас и не стану разорять вас так бессовестно. Должность, о которой я говорил вам, не только доставит мне годовое содержание, но даже возможность доставлять и вам вспоможения в ваших великодушных попечениях и заботах» [75].

* * *

Как и пообещал матери, Гоголь пробыл в Германии совсем недолго, вскоре вернулся на берега Невы, навсегда укрыв свою первую любовную тайну, однако его влюблённость дала всходы, как только он возвратился из Любека. Проговорившись матери о необыкновенности своего чувства, юный писатель, быть может и сам того не желая, раскрывается и перед своими читателями в статье «Женщина», которая позже будет опубликована (в «Литературной газете» от 16 января 1831 г.).

Произведение это опять-таки довольно яркое и эмоциональное, но оно являет собой скорее философскую зарисовку, чем статью, а может быть, и притчу, разве что чуть более импульсивную и чувственную, чем привычные нам примеры притч. Сюжет гоголевского замысла раскрывается в диалоге древнегреческого мудреца Платона с учеником по имени Телеклес, испытывающим боль несчастливой влюблённости:

«Зевс Олимпиец! – говорит гоголевский Телеклес и взрывается бурными эмоциями, восклицая – Ты создал женщину!»

«Глаза его кидали пламя; по щекам бушевал пожар, и дрожащие губы пересказывали мятежную бурю растерзанной души» – так описывает Гоголь состояние своего героя и облик его.

Вот гоголевский Телеклес обращается к Платону: «Что, мой божественный учитель? не ты ли представлял нам её в богоподобном, небесном облачении? Не твои ли благоуханные уста лили дивные речи про нежную красоту ее? Не ты ли учил нас так пламенно, так невещественно любить её? Нет, учитель! твоя божественная мудрость ещё младенец в познании бесконечной бездны коварного сердца. Нет, нет! и тень свирепого опыта не обхватывала светлых мыслей твоих, ты не знаешь женщины».

Чуть ниже Гоголь продолжает описание психологического состояния своего героя.

«Глубокий, тяжелый вздох вырвался из груди юноши, как будто все тайные нервы души, все чувства и все, что находится внутри человека, издало у него скорбные звуки, и звуки эти прошли потрясением по всему составу, и созерцаемая чувствами природа, в бессилии рассказать бессмертные, вечные муки души, переродилась в один болезненный стон. Между тем вдохновенный мудрец в безмолвии рассматривал его, выражая на лице своем думы, еще напечатленные прежним высоким размышлением. Так остатки дивного сновидения долго еще не расстаются и мешаются с началами идей, покамест человек совершенно не входит в мир действительности. Свет сыпался роскошным водопадом чрез смелое отверстие в куполе на мудреца и обливал его сиянием; казалось, в каждой вдохновенной черте лица его светилась мысль и высокие чувства».

Здесь гоголевская мысль подходит к самому главному (а я, пожалуй, не стану больше сокращать авторский текст, а дам весьма объёмную цитату из эмоционального гоголевского излияния, поскольку оно красноречиво характеризует те движения в гоголевском сознании, что происходили в данный период его биографии, и творческой и личной).

Итак:

«Умеешь ли ты любить?» – спросил мудрец спокойным голосом. «Умею ли любить я! – быстро подхватил юноша. – Спроси у Зевса, умеет ли он манием бровей колебать землю. Спроси у Фидия, умеет ли он мрамор зажечь чувством и воплотить жизнь в мертвой глыбе. Когда в жилах моих кипит не кровь, но острое пламя, когда все чувства, все мысли, я весь перерождаюсь в звуки, когда звуки эти горят и душа звучит одною любовью, когда речи мои – буря, дыхание – огонь… Нет, нет! я не умею любить! Скажи же мне, где тот дивный смертный, кто обладает этим чувством? Уж не открыла ли премудрая Пифия это чудо между людьми?»

«Бедный юноша! Вот что люди называют любовью! Вот какая участь готовится для этого кроткого существа, в котором боги захотели отразить красоту, подарить миру благо и в нем показать свое присутствие на земле! Бедный юноша! Ты бы сжёг своим раскаленным дыханием это кроткое существо, ты бы возмутил бурею страстей это чистое сияние! Знаю, ты хочешь говорить мне об измене Алкинои. Твои глаза были сами свидетелями… но были ли они свидетелями твоих собственных мятежных движений, совершавшихся в то время во глубине души твоей? Высмотрел ли ты наперед себя? Не весь ли бунт страстей кипел в глазах твоих; а когда страсти узнавали истину? Чего хотят люди? они жаждут вечного блаженства, бесконечного счастия, и довольно одной минутной горечи, чтобы заставить их детски разрушить все медленно строившееся здание! Пусть глазами твоими смотрела сама истина, пусть это правда, что прекрасная Алкиноя очернила себя коварною изменой. Но вопроси свою душу: что был ты, что была она в то время, когда ты и жизнь, и счастие, и море восторгов находил в Алкиноиных объятиях? Переверни огненные листы своей жизни и найдешь ли ты хотя одну страницу красноречивее, божественнее той? Захотел ли бы ты взять все драгоценные камни царей персидских, все золото Ливии за те небесные мгновения? И что против них и первая почесть в Афинах, и верховная власть в народе! И существо, которое, как Промефей, все, что ни исхитило прекрасного от богов, принесло в дар тебе, водворило небо со светлыми его небожителями в твою душу, – ты поражаешь преступным проклятием; когда вся твоя жизнь должна переродиться в благодарность, когда ты должен весь вылиться слезами, и умилением, и кротким гимном жизнедавцу Зевесу, да продлит прекрасную жизнь ее, да отвеет облако печали от светлого чела ее.

Устреми на себя испытующее око: чем был ты прежде и чем стал ныне, с тех пор, как прочитал вечность в божественных чертах Алкинои; сколько новых тайн, сколько новых откровений постиг и разгадал ты своею бесконечною душою и во сколько придвинулся ближе к верховному благу! Мы зреем и совершенствуемся; но когда, когда глубже и совершеннее постигаем женщину. Посмотри на роскошных персов: они переродили своих женщин в рабынь, и что же? им недоступно чувство изящного – бесконечное море духовных наслаждений. У них не выбьется из сердца искра при виде богини Праксителевой; восторженная душа их не заговорит с бессмертною душою мрамора и не найдет ответных звуков. Что женщина? – Язык богов! Мы дивимся кроткому, светлому челу мужа; но не подобие богов созерцаем в нем: мы видим в нем женщину, мы дивимся в нем женщине, и в ней только уже дивимся богам. Она поэзия! она мысль, а мы только воплощение ее в действительности. На нас горят ее впечатления, и чем сильнее и чем в большем объеме они отразились, тем выше и прекраснее мы становимся. Пока картина еще в голове художника и бесплотно округляется и создается – она женщина; когда она переходит в вещество и облекается в осязаемость – она мужчина. Отчего же художник с таким несытым желанием стремится превратить бессмертную идею свою в грубое вещество, покорив его обыкновенным нашим чувствам? Оттого, что им управляет одно высокое чувство – выразить божество в самом веществе, сделать доступною людям хотя часть бесконечного мира души своей, воплотить в мужчине женщину. И если ненароком ударят в нее очи жарко понимающего искусство юноши, что они ловят в бессмертной картине художника? видят ли они вещество в ней? Нет! оно исчезает, и перед ними открывается безграничная, бесконечная, бесплотная идея художника. Какими живыми песнями заговорят тогда духовные его струны! как ярко отзовутся в нем, как будто на призыв родины, и безвозвратно умчавшееся и неотразимо грядушее! как бесплотно обнимется душа его с божественною душою художника! Как сольются они в невыразимом духовном поцелуе!.. Что б были высокие добродетели мужа, когда бы они не осенялись, не преображались нежными, кроткими добродетелями женщины? Твердость, мужество, гордое презрение к пороку перешли бы в зверство. Отними лучи у мира – и погибнет яркое разнообразие цветов: небо и земля сольются в мрак, еще мрачнейший берегов Аида. Что такое любовь? – Отчизна души, прекрасное стремление человека к минувшему, где совершалось беспорочное начало его жизни, где на всем остался невыразимый, неизгладимый след невинного младенчества, где всё родина. И когда душа потонет в эфирном лоне души женщины, когда отыщет в ней своего отца – вечного бога, своих братьев – дотоле не выразимые землею чувства и явления – что тогда с нею? Тогда она повторяет в себе прежние звуки, прежнюю райскую в груди бога жизнь, развивая ее до бесконечности…» Вдохновенные взоры мудреца остановились неподвижно: перед ними стояла Алкиноя, незаметно вошедшая в продолжение их беседы. Опершись на истукан, она вся, казалось, превратилась в безмолвное внимание, и на прекрасном челе ее прорывались гордые движения богоподобной души. Мраморная рука, сквозь которую светились голубые жилы, полные небесной амврозии, свободно удерживалась в воздухе; стройная, перевитая алыми лентами поножия нога в обнаженном, ослепительном блеске, сбросив ревнивую обувь, выступила вперед и, казалось, не трогала презренной земли; высокая, божественная грудь колебалась встревоженными вздохами, и полуприкрывавшая два прозрачные облака персей одежда трепетала и падала роскошными, живописными линиями на помост. Казалось, тонкий, светлый эфир, в котором купаются небожители, по которому стремится розовое и голубое пламя, разливаясь и переливаясь в бесчисленных лучах, коим и имени нет на земле, в коих дрожит благовонное море неизъяснимой музыки, – казалось, этот эфир облекся в видимость и стоял перед ними, освятив и обоготворив прекрасную форму человека. Небрежно откинутые назад, темные, как вдохновенная ночь, локоны надвигались на лилейное чело ее и лилися сумрачным каскадом на блистательные плеча. Молния очей исторгала всю душу… – Нет! никогда сама царица любви не была так прекрасна, даже в то мгновенье, когда так чудно возродилась из пены девственных волн!.. В изумлении, в благоговении повергнулся юноша к ногам гордой красавицы, и жаркая слеза склонившейся над ним полубогини канула на его пылающие щеки» [76].

* * *

Такая вот она, гоголевская статья «Женщина». Да, находясь в ряду предыдущих гоголевских текстов (и тех, что были изложены в письмах, и тех, что составили «идиллию» о Ганце), статья высокопарна, наивна, она пенится, как шампанское, выдавая юношескую горячность автора и его трогательные переживания. Но она удивительна, как всё гоголевское.

Однако большинство читателей (особенно нынешних) способны будут отнестись с ней как к чему-то совсем нетипичному в ряду гоголевских образов и тем. Некоторая часть читателей, в том числе и тех, которые любят и ценят Гоголя, просто не знают или не помнят этот текст и эту «вспышку» гоголевских эмоций. С другой стороны, часть весьма знающих гоголеведов, тех, которые, разумеется, не раз замечали эти «горячечные» строчки и наверняка помнят их, отчего-то игнорируют или пропускают здесь многое из весьма важного для понимания гоголевского психологического портрета, да и достоверного биографического образа Николая Васильевича.

А это одна из красок на гоголевском портрете, это деталь. Неважных деталей не бывает, хотя бывают несущественные. Так вот первое произведение Гоголя, опубликованное под его настоящим именем, – явление весьма существенное.

И вот он, вот же он – юный Гоголь! Он кричит, трогательно и эмоционально восклицает устами своих героев: «Зевс, ты создал женщину!», «Нет! никогда сама царица любви не была так прекрасна…».

Глава третья. После Любека Гоголь берётся за ум

Первое заграничное путешествие Гоголя пронеслось как смутный сон. Сознание Гоголя было занято совсем не тем, что способно настроить путешественника на приятный променад или увлекательный тур, но всё же тот «терапевтический эффект», о котором мы говорили выше, имел место, он сыграл положенную роль. Пробыв в Германии последние недели лета и первые недели осени 1829 г., Гоголь спешит обратно – в Петербург, чтобы начать всё заново, с чистого листа.

Перед отъездом за границу Гоголь квартировал с Прокоповичем. Они не вели в отсутствие Гоголя переписки, и Прокопович воображал его странствующим бог знает где. Какого же было его удивление, когда, возвращаясь однажды вечером (22 сентября) от знакомого, он встретил Якима, идущего с салфеткой к булочнику, и узнал, что у них «есть гости»! Когда он вошел в комнату, Гоголь сидел, облокотясь на стол и закрыв лицо руками. Расспрашивать как и что было бы напрасно, и таким образом обстоятельства, сопровождавшие фантастическое путешествие, как и многое в жизни Гоголя, остались для него тайною [77].

Не менее удивлен был и Данилевский, когда он, входя к Прокоповичу, услышал звуки хорошо знакомого голоса. Хотя, по собственным словам его, он совершенно не верил в серьезность плана, составленного Гоголем, и предвидел его скорое возвращение, но всё-таки никак не ожидал, что это случится так быстро [78].

Вернувшись из заморской поездки, Гоголь в самом деле сумел совладать с нахлынувшими было страстями, приключившимися от неудач, иллюзий и банального незнания жизни, которое и не могло быть доступно вчерашнему гимназисту.

Да, юному поэту было горько, но, проветрившись на балтийских ветрах, он наконец находит в себе силу, чтобы, повзрослев оставить в прошлом период бурь и страстей. Гоголь теперь многое готов отдать, только бы не ввергнуться снова в те состояния, что толкнули его к импульсивному поступку. Не исключено, что юный Николай Васильевич рассудил себя даже строже, чем следовало, и зарёкся от иных увлечений даже более рьяно, чем стоило, а может, и нет – кто знает? Однако с середины осени 1829 г. жизнь Гоголя меняется резко, меняется качественно, Гоголь берётся за ум, всерьёз берётся, закусив удила.

Как вы наверняка помните из предыдущей главы, первая попытка Николая Васильевича поступить на службу не увенчалась успехом, поскольку надежда на протекцию Кутузова подвела, и вот теперь, перед тем как совершить следующую попытку устроиться в какой-нибудь департамент или комитет, Гоголь решает попытать судьбу на театральном поприще.

Однако судьба снова решила проявить свою жестокость. П.А. Кулиш так описывает данный момент: «Успехи Гоголя на гимназической сцене внушали ему надежду, что здесь он будет в своей стихии. Он изъявил желание вступить в число актеров и подвергнуться испытанию. Игру его забраковали начисто, и я не знаю, приписать ли это робости молодого человека, не видавшего света. Как бы то ни было, но Гоголь должен был отказаться от театра после первой неудачной репетиции. Проба комического его таланта происходила в кабинете директора театров, князя С.С. Гагарина, в присутствии актеров В.А. Каратыгина и Брянского» [79].

Трудно сказать, насколько тяжело Гоголь пережил очередную неудачу, однако уделять время оплакиванию очередной несбывшейся мечты Николай Васильевич не стал, он продолжил активно действовать.

Известно письмо Гоголя от 27 октября 1829 г., адресованное матери, в котором он сообщает, что надеется в скором времени определиться на службу. И вот уже в конце октября, быть может, в этот же самый день, наш юный поэт, решившись действовать смело, подаёт прошение об определении на службу на имя министра внутренних дел [80].

Судьба, посылавшая Гоголю положенную сумму тяжких испытаний провальными неудачами, решает теперь, как видно, перейти к новым видам испытательных проверок, которые окажутся, быть может, уже менее тяжкими и более способствующими гоголевскому продвижению к настоящей цели. Так или иначе, но 15 ноября 1829 г. на прошении Гоголя появляется резолюция о зачислении его на испытание в Департамент государственного хозяйства и публичных зданий [81].

С этого времени жизнь Гоголя входит в берега, хотя на новой службе поэта ждёт предсказуемое и досадное испытание – скука и бессмысленность бумажной волокиты. Однако здесь он пробудет только до 25 февраля следующего года, отдышавшись немного от предыдущей бури и окончательно отыскав в себе твёрдость для достижения намеченных рубежей.

Верный избранной тактике, Гоголь продолжал испытывать себя и на других поприщах. В том же самом письме к матери, в котором рассказывал о государственной службе, он сообщал, что регулярно бывает и в императорской Академии художеств. Приходит сюда три раза в неделю к пяти вечера и занимается часа два.

Гоголь сходится здесь со многими художниками, добивается их расположения. «По знакомству своему с художниками, и со многими даже знаменитыми, я имею возможность пользоваться средствами и выгодами, для многих недоступными. Не говоря уже об их таланте, я не могу не восхищаться их характером и обращением; что это за люди!» Гоголя восхищает в них то, что так редко встретишь у своего брата чиновника: «…об чинах и в помине нет, хотя некоторые из них статские и даже действительные советники». В том же 1830 г. в Академии художеств открывалась выставка произведений за три прошедших года. Гоголь не преминул побывать на выставке. «Это для жителей столицы другое гулянье, – сообщал он матери, – около тридцати огромных зал наполнены были каждый день». Особенность академической выставки 1830 г. в том, что «это был своеобразный триумф школы Венецианова» [82]. Здесь было выставлено пять работ самого мастера и 32 работы его учеников. Среди произведений последних – «Удящие рыбу из беседки» В.М. Аврорина, «Внутренность крестьянского двора» Беллера, «Беседка в Приютине» Васильева, «Внутренность крестьянского двора» девицы Раевской и т. д. [83].

А.Г. Венецианов. Автопортрет

Сверх творческих схождений у Гоголя и Венецианова были и сближающие их биографические обстоятельства. Алексей Гаврилович Венецианов (1780–1847) происходил из нежинских греков, из той самой шумной колонии, которую с любопытством, иронией и теплотой наблюдал Гоголь в бытность учеником Гимназии высших наук и в которой у него были приятели вроде Константина Базили. Переехав в Петербург, Венецианов учился у B.Л. Боровиковского, вместе с племянником которого Николай занимался у полтавского преподавателя Гаврилы Сорочинского. Художник был вхож в дом своего земляка – владельца Диканьки В.П. Кочубея и нарисовал его портрет в интерьере петербургского дома. Гоголь примерно в это же время – скорее всего, после выхода первой части «Вечеров на хуторе близ Диканьки» – тоже появится в апартаментах этого дома [84].

Гоголь мало-помалу входит в круг творческой братии Северной столицы, теперь главная цель молодого Гоголя состоит в поиске путей вхождения в несколько более закрытый круг, именно тот, что окружал сияющего в ту пору Пушкина. Но для этого Гоголю необходимо хоть как-то заявить о себе, проявить свой литературный облик. И пускай предыдущая попытка не принесла успеха, но юный поэт теперь твёрд, по-настоящему твёрд!

Одним из первых серьёзных литераторов, с кем познакомился наш милый провинциал, был, по-видимому, О.М. Сомов – критик, прозаик, журналист. Гоголь не мог не помнить, что Сомов был единственным, кто благосклонно отозвался о «Ганце Кюхельгартене». В «Обозрении российской словесности за первую половину 1829 года», опубликованном в альманахе «Северные цветы» за 1830 г., критик писал: «В сочинителе виден талант, обещающий в нём будущего поэта. Если он станет прилежнее обдумывать свои произведения и не станет спешить изданием их в свет тогда, когда они еще должны покоиться и укрепляться в силах под младенческою пеленою, то, конечно, надежды доброжелательной критики не будут обмануты». За такие слова Сомов получил выговор от рецензента «Московского телеграфа», где в свое время «Ганц Кюхельгартен» был изничтожен: мол, заступничество за поэму свидетельствует об отсталости вкуса [85]. Но для Гоголя это была капля бальзама на рану. И поощрение к более обдуманному и неспешному литературному труду.

В письме к матери Гоголь сообщает: «Теперь я собираю материалы и обдумываю свой обширный труд». На самом же деле обдумывался не один «обширный труд», а несколько: исторический роман, «малороссийская повесть», не говоря уже о работе над произведениями, составившими впоследствии «Вечера на хуторе близ Диканьки». Хотя Гоголь и предупреждал, что его труды готовятся не для журнала и «появятся не прежде, как по истечении довольно продолжительного времени», но все же в 1830 г. он решил опубликовать отрывки из этих трудов. Сделал он это, по-видимому, с помощью Сомова [86].

Гоголь всё более и более взрослеет как в личностном плане, так и в творческом, и вот, давно уже собиравший материалы малороссийского быта (в чём ему помогала мать), он создаёт наконец такие произведения, которые лишены юношеского пафоса и метаний. Настаёт момент, когда из-под пера юного Гоголя выходят вещи, которые с тех пор и доселе способны удивлять, радовать и дарить новизну.

Чуть больше месяца (с 25 февраля по 27 марта) Гоголь, оставивший службу в Департаменте публичных зданий, работает только над повестями, над новыми, следующими повестями. Но в конце марта он понимает, что пока не пришло то время, когда можно существовать лишь литературными заработками, и, собравшись с духом, скрепя сердце и не предаваясь гордыне, он снова идёт по статской колее, решается искать нового места, которое в этот раз отыскивает довольно быстро.

Новое трудоустройство поэта нельзя назвать завидным. Гоголь получает место писца в Департаменте уделов. Что поделаешь, ставший рассудительным Гоголь соглашается и на это, ведь он теперь иной, это упорный, знающий цель, взрослеющий хотя и всё ещё очень молодой человек.

И вот в «Отечественных записках» 1830 г., была помещена, без имени автора, повесть Гоголя под заглавием: «Бисаврюк, или Вечер накануне Ивана Купала. Малороссийская повесть (из народного предания), рассказанная дьячком Покровской церкви». Неизвестно, какой гонорар получил Гоголь за эту повесть… Издатель «Отечественных записок» Свиньин во многих местах повести исправил по-своему слог. Гоголь прекратил вследствие этого своё участие в «Отечественных записках» [87].

Однако Гоголь понял, что теперь направление было выбрано верно, и продолжил пробивать путь вслед за этим перевалом. В течение следующих месяцев он продолжал служить в должности, не дававшей престижа и больших доходов, однако на исходе лета кое-что изменяется в жизни нашего поэта, изменяется к лучшему. На службе его заметили наконец, он был назначен помощником столоначальника с жалованьем 750 рублей в год [88].

Но не это становится самым главным событием тех дней, что изменяют наконец жизнь Николая Васильевича по-настоящему. Куда важнее то, что Гоголь приобретает-таки возможность войти в столь желанный круг литераторов, знакомится с людьми, способными помочь в главном деле жизни. Летом 1830 г. Гоголь приобретает дружбу А.А. Дельвига, которая становится поистине бесценной для молодого Николая Васильевича. В «Литературной газете» и в альманахе «Северные цветы», принадлежавшим Дельвигу, начинают выходить гоголевские произведения, причём одно за другим. Дельвиг даёт Гоголю хорошую возможность практиковаться в самых разных жанрах. Наш юный поэт, окончательно отойдя от стихосложения, становится журналистом, беллетристом и прозаиком, пишет теперь всё более серьёзные вещи, причём не только в сфере художественной литературы. Здесь он печатает и публицистику, и свои исторические опыты.

В декабре 1830 г. в «Северных цветах» была напечатана глава из «исторического романа» Гоголя (хотя и не подписанная пока его настоящим именем, а лишь вымышленными инициалами). В январе 1831 г. вышел первый номер «Литературной газеты», где напечатана глава из малороссийской повести Гоголя «Учитель» (подписано П. Глечик), здесь же была опубликована статья «Несколько мыслей о преподавании детям географии» (подписано Г. Янов).

До поры Гоголь по-прежнему скрывается под псевдонимами. Первым произведением, которое подписано настоящим именем, оказалась статья «Женщина». Да-да, та самая, что была создана Гоголем на гребне бурной волны, которая овладела им в первый период жизни в Петербурге, а затем отправила в европейский вояж. Этой статьёй будет заполнен четвёртый номер «Литературной газеты», который выйдет 16 января 1831 г. Как видно, чувства, что владели юным Гоголем в те бурные недели, всё же оставались дороги нашему поэту.

А.А. Дельвиг. Литография XIX в.

Летом 1830 г. происходит знакомство Гоголя с Жуковским.

Для того чтобы свести желанное знакомство с Василием Андреевичем, Николай Васильевич достал откуда-то рекомендательное письмо. Вероятнее всего, оно было написано всё тем же Дельвигом, разгадавшим истинный масштаб таланта Гоголя и сумевшим оказать ему настоящую помощь.

Жуковский не хуже Дельвига сумел распознать истинный талант в Гоголе и принялся помогать ему, причём не только и на пути становления Гоголя в роли литературного корифея, но и в развитии его педагогических опытов. В ту пору Жуковский был воспитанником наследника престола (то есть будущего императора Александра II), Гоголь же мечтал воплотить новые принципы и новые методы педагогики, для чего пытался составлять особые дидактические таблицы для обучения детей. Эти таблицы он принялся совершенствовать теперь с удвоенной энергией и вместе с Жуковским разрабатывал план для преподавания наук наследнику и двум его соученикам (о них ещё пойдёт речь в одной из нижеследующих глав).

Жуковский был благородным человеком, редким примером высокой и тонкой души. Гоголь на всю жизнь сохранил дружбу с ним. Спустя почти 18 лет, в январе 1848 г., Гоголь, вспоминая утро своей жизни, напишет такие строки в письме Жуковскому: «Едва вступивший в свет юноша, я пришёл в первый раз к тебе, уже совершившему полдороги на этом поприще. Это было в Шепелевском дворце. Комнаты этой уже нет. Но я её вижу, как теперь, всю, до малейшей мебели и вещицы. Ты подал мне руку и так исполнился желанием помочь будущему сподвижнику!.. Что нас свело, неравных годами? Искусство. Мы почувствовали родство, сильнейшее обыкновенного родства. Отчего? Оттого, что чувствовали оба святыню искусства» [89].

В.А. Жуковский. Художник К.П. Брюллов

Жуковский сумел понять Гоголя, как никто другой, не укрылось от Василия Андреевича плачевое положение гоголевских финансов и незавидный статус на службе. Жуковский решил похлопотать о Гоголе и обратился к П.А. Плетнёву, который был тогда инспектором Патриотического института и исходатайствовал у императрицы для Гоголя в этом заведении место старшего учителя истории [90].

Удача! Да, настоящая удача наконец улыбнулась Гоголю! Наш юный поэт даже начал слегка важничать. Вот отрывок из его письма матери в Васильевку от 16 апреля 1831 г.: «Я душевно был рад оставить ничтожную мою службу, ничтожную, я полагаю, для меня, потому что иной, бог знает, за какое благополучие почёл бы занять оставленное мною место. Но путь у меня другой, дорога прямее, и в душе более силы идти твердым шагом. Я мог бы остаться теперь без места, если бы не показал уже несколько себя. Государыня приказала читать мне в находящемся в её ведении институте благородных девиц. Впрочем, вы не думайте, чтобы это много значило. Вся выгода в том, что я теперь немного больше известен, что лекции мои мало-помалу заставляют говорить обо мне, и главное, что имею гораздо более свободного времени: вместо мучительного сидения по целым утрам, вместо сорока двух часов в неделю, я занимаюсь теперь шесть, между тем жалованье даже немного более; вместо глупой, бестолковой работы, которой ничтожность я всегда ненавидел, занятия мои теперь составляют неизъяснимые для души удовольствия» [91].

Прежние должности, в которых протекало скучное существование Гоголя (в окружении «канцелярских крыс», мечтающих о новой шинели), не сумели увлечь Гоголя и удержать его надолго, но вот, оказавшись в роли учителя молоденьких особ, Гоголь вдруг воспрянул духом. С этих пор и его дела идут только в гору.

Забегая вперёд скажу, что в должности учителя благородных девиц Гоголь решит задержаться. Это единственное место службы, где он останется надолго, здесь всё ему пришлось по вкусу. С начала 1831 г. и до самого 1835-го он будет продолжать читать историю патриоткам (так называли воспитанниц Патриотического института) и даже привезёт сюда своих родных сестёр. Короче говоря, не подтверждается она, та версия, согласно которой Гоголь сторонился женщин.

* * *

22 февраля 1831 г. П.А. Плетнёв напишет письмо, которому суждено стать судьбоносным в судьбе Гоголя и в судьбе русской литературы. Он сообщит Пушкину: «Надобно познакомить тебя с молодым писателем, который обещает что-то очень хорошее. Ты, может быть, заметил в «Северных Цветах» отрывок из исторического романа, с подписью оооо, также в «Литературной Газете» – «Мысли о преподавании географии», статью «Женщина» и главу из малороссийской повести «Учитель». Их писал Гоголь-Яновский. Сперва он пошёл было по гражданской службе, но страсть к педагогике привела его под мои знамёна: он перешёл в учителя. Жуковский от него в восторге. Я нетерпеливо желаю подвести его к тебе под благословение. Он любит науки только для них самих и, как художник, готов для них подвергать себя всем лишениям. Это меня трогает и восхищает» [92].

И вот, вот оно! Гоголь приближается к своей мечте – знакомится с Пушкиным, становится рядом с ним, чтобы с этих пор быть частью его круга и важной частью русской изящной словесности, входящей в ту пору в свой золотой век.

Гоголь был представлен Пушкину на вечере у П.А. Плетнёва, когда тот с молодой женой приехал из Москвы в Петербург [93].

Владимир Шенрок так писал о последствиях произошедшего события: «Чтобы оценить всё значение этой дружбы, надо представить себе целый переворот, произведённый в судьбе юного малоросса этим радушно принявшим его кругом. Надо вспомнить, что Гоголь ожил, расцвёл, почувствовал себя другим человеком, очутившись на вольном воздухе и в сообществе лучших, достойнейших представителей литературы, после недолгого, правда, соприкосновения с миром безнадежной, леденящей житейской прозы в лице безжизненных, забитых однообразием неблагодарного труда автоматов-столоначальников и вечно прижимаемой суровым гнётом нужды и назойливыми, узко-практическими заботами мелкого чиновничества» [94].

Далее Шенрок продолжает: «Гоголь вдруг вздохнул легко и свободно, и вот он уже является обычным и желанным гостем на субботах Жуковского, где собирается избранное общество литераторов и образованных людей: Пушкин, Вяземский, Виельгорский, Гнедич, Крылов. До сих пор мир мысли и чувства был лишь родственным Гоголю по духу, но он не имел в него доступа и даже сохранял о нём смутное представление, проникнутое какой-то наивной идеализацией» [95].

Однако были люди, которых удивляло отношение Пушкина к Гоголю, они недоумевали: отчего же маститый литератор так запросто и скоро сошёлся вдруг с никому не известным и незнатным Гоголем? Барон А.И. Дельвиг (племянник поэта, сумевшего, как мы помним, вывести Гоголя из безвестности) так выражал своё недоумение: «В 1831–1832 гг. на вечерах Плетнёва я видал многих литераторов и в том числе А.С. Пушкина и Н.В. Гоголя. Пушкин и Плетнёв были очень внимательны к Гоголю. Со стороны Плетнёва это меня нисколько не удивляло, он вообще любил покровительствовать новым талантам, но со стороны Пушкина это было мне вовсе непонятно. Пушкин всегда холодно и надменно обращался с людьми мало ему знакомыми, неаристократического круга и с талантами мало известными. Гоголь же тогда… казался ничем более как учителем в каком-то женском заведении, плохо одетым и ничем на вечерах Плетнёва не выказывавшимся… Он жил в верхнем этаже дома Зайцева, тогда самого высокого в Петербурге, близ Кокушкина моста, а так как я жил вблизи того же моста, то мне иногда случалось завозить его» [96].

Шенрок даёт такое объяснение отношению Пушкина к Гоголю: «Светлым взглядом настоящего гения Пушкин тотчас прозрел в неловком, застенчивом молодом друге явление необычайное, воплощение той великой грядущей силы, которой было суждено вскоре открыть новый период в нашей литературе созданием натуральной школы, а в наши дни завоевать нам почётное право на внимание и уважение просвещённых народов Европы. Как истинно великий человек, Пушкин не устрашился и не возненавидел зарождающуюся живую силу, возвещавшую зарю будущего величия русской литературы, но приветствовал её от души, протянув руку начинающему таланту» [97].

Глава четвёртая. Гоголь и Маша Балабина

Возвращаясь к разговору о любовных переживаниях Гоголя, нужно заметить, что наряду с теми эпизодами его биографии, которые подчас выглядят таинственными и укрытыми пеленой, будто похожей на вуаль таинственной незнакомки, чей образ совершил бурю в сознании Гоголя, и наряду с теми соблазнами, которых, возможно, не избежал Гоголь в закоулках юных дней, была в жизни нашего классика одна бесконечно нежная и чистая привязанность к девушке, ответившей ему обожанием и доверием. Долгие годы продлились эти отношения, не омрачившись ничем и увенчавшись благородным поступком Гоголя по отношению к этой особе.

Речь я веду о Марии Петровне Балабиной – прекрасной Машеньке, с которой Гоголь познакомился, когда та была ещё подростком, да так и прикипел к ней.

Дело в том, что в самом начале 1831 г. Гоголь был представлен (по рекомендации всё того же Плетнёва) семье генерал-лейтенанта Петра Ивановича Балабина – видного петербургского вельможи. Чиновник являлся важным и богатым, однако ни он, ни его семья не были заражены барственностью, а, напротив, держали себя довольно скромно и достойно. Плетнёв не раз отзывался о них как о людях образованных и симпатичных. «Единственной в мире по доброте» – такой представлялась и Гоголю семья Балабиных [98].

Здесь-то Гоголь и повстречал ту юную, чистую, восторженную и тонкую особу. Кроме самой Марьи Петровны молодой писатель был дружен с её старшей сестрой Елизаветой Петровной Репниной-Волконской, а также с матерью – Варварой Осиповной, о которой академик Я.К. Грот сообщает, что она, будучи француженкой по происхождению, являлась женщиной чрезвычайно образованной, начитанной, с тонким вкусом в оценке произведений литературы и искусств [99].

Часто бывая в доме на Английской набережной, Николай Васильевич очень привязался к балабинскому семейству, испытывая искренние, тёплые чувства. Гоголю в первую очередь нужны были высокоинтеллектуальные беседы и широта мысли, а этого, судя по всему, здесь было вдоволь. К тому же, Гоголь желал блеснуть своими знаниями и талантами, и такая возможность ему отличным образом представилась. Гоголь стал домашним учителем Машеньки.

П.И. Балабин. Художник Дж. Доу

Нежный подросток, наивная девочка, внимающая каждому слову молодого учителя, она была бесконечно открыта перед Гоголем, доверяя ему, как никому другому.

О, каким франтом в этот период своей жизни был Гоголь, как он любил щеголять, как тщательно он следил за собой, какими учтивыми манерами он всё более и более обзаводился!

Вот что пишет Кулиш, рассказывая о данном периоде гоголевской биографии: «Это была самая цветущая пора в характере поэта. Он писал все сцены из воспоминаний родины, трудился над «Историею Малороссии» и любил проводить время в кругу земляков. Тут-то чаще всего видели его таким оживлённым, как рассказывает г. Гаевский в своих «Заметках для биографии Гоголя». Прокопович вспоминает с восхищением об этой поре жизни своего друга» [100].

Далее Кулиш замечает: «Гоголь отличался тогда щеголеватостью своего костюма, которым впоследствии начал пренебрегать, но боялся холоду и носил зимою шинель, плотно запахнув её и подняв воротник обеими руками выше ушей. В то время переменчивость в настроении его души обнаруживалась в скором созидании и разрушении планов» [101].

И вправду – всё самое весёлое, жизнерадостное, блещущее характерным гоголевским юмором было задумано и написано именно в этот период. Едва ли не самый мощный всплеск творческих замыслов можно отметить в данное время.

В последующие периоды Гоголю писалось не так легко, он долго, а порой и мучительно работал над своими произведениями, но пока всё иначе! Вот Гоголь подготовил несколько новых повестей и снова обратился за советом к Плетнёву, а тот придумал для сборника заглавие, которое сумело вызвать в публике любопытство. Так появились в свет «Повести, изданные пасичником Рудым Паньком», который будто бы жил возле Диканьки, принадлежавшей князю Кочубею. Книга была принята огромным большинством любителей литературы с восторгом [102].

Общение Гоголя с Марией Балабиной будет происходить в Петербурге, а потом и за границей – в Европе, куда сначала отправится семейство Балабиных, а потом поспешит и Гоголь. Ну а в те периоды, когда молодой Николай Васильевич и Машенька находились далеко друг от друга, они, конечно же, писали письма.

Об особенностях переписки Гоголя с Балабиной прекрасно написано в сборнике, составленном А.А. Карповым и М.Н. Виролайненом. В частности, они замечают: «Переписка с М.П. Балабиной относится к наиболее интересным разделам эпистолярного наследия писателя. Она открывает новые грани личности Гоголя, отличается высокими литературными достоинствами. В письмах к Балабиной ярко проявляет себя замечательная способность Гоголя выявлять скрытый комизм повседневных житейских ситуаций. Пример тому – письмо от 30 сентября (12 октября) 1836 года, пародирующее детальную описательность, свойственную многим произведениям, созданным в жанре популярного тогда «литературного путешествия». Здесь же содержится блестящий комический диалог, заставляющий вспомнить сочинения Гоголя-драматурга. Вполне законченные художественные создания представляют собой и письма более поздней поры, заключающие колоритные зарисовки итальянского быта и нравов. Наряду с высокими эстетическими достоинствами, переписка Гоголя с Балабиной замечательна своей удивительной искренностью, естественностью, теплотой. Это в значительной степени объясняется свойствами личности гоголевской корреспондентки, глубоко индивидуальный и в то же время исторически характерный образ которой встает со страниц её писем» [103].

Гоголевские письма, адресованные Маше Балабиной, я не раз процитирую в этой книге, пока же замечу, что остепенившийся немного Гоголь, наученный опытом первой влюблённости, доведшей его до горячки и совершения глупостей, чувствам своим теперь старался давать рамки рассудка.

Ну а Мария Петровна подрастала и всё более и более становилась женственной, привлекательной, а главное – вдумчивой и осмысленной, то есть приобретала те черты и свойства, которые так ценил Гоголь. Его тянуло к этой девушке, он дышал в унисон её искренности.

Среди авторитетных биографов, однако, сложилось почти однозначное мнение о характере привязанности Гоголя к Балабиной, и чаще всего утверждается, что между Николаем Васильевичем и Марией Петровной могла быть лишь взаимная симпатия или дружеская любовь, вполне уместная в рамках отношений учителя с ученицей и вряд ли переходящая грань чего-то большего.

Впрочем, в ХIХ веке существовали биографические публикации, где выдвигались более смелые гипотезы, обосновывающие версию о серьёзности отношений Гоголя и Балабиной, то есть о настоящей любви, которая, к сожалению, имела важные препятствия, ведь поначалу Машенька была слишком юна и потому не могло быть речи о каком бы то ни было сближении богатой девицы и бедного репетитора, затем же, когда она повзрослела, препятствие их неравенства в свете не перестало быть досадным фактом, и потому они оставались порознь.

В нынешние времена можно найти и опыты современных гоголеведов-любителей, которые, публикуя свои тексты в Интернете, пытаются развивать версию о серьёзности отношений двух вышеназванных исторических персон.

Надо сказать, однако, что когда возникают рассуждения подобного рода (делающие намёк, или открыто говорящие о том, что Гоголь мог рассматривать для себя возможность сватовства к Балабиной), то авторы, скорее всего, держат в голове контекст других, более поздних и куда более драматических отношений Гоголя, в то время как отношение Николая Васильевича к Марии Петровне было чем-то вроде «светлой версии» его отношения к прежней таинственной незнакомке, чем-то, таившим чувство, но имевшим другой знак. Машенька была светлой противоположностью той сумрачной фигуры и, возбуждая в Гоголе симпатию, влекла к чему-то мечтательному, завораживающему и в то же время весёлому, лёгкому. Гоголю всегда было хорошо рядом с Балабиной – и в Петербурге, и за границей, где продолжатся их отношения. И любовь-то между ними безусловно была, хотя и трудно сказать, какою именно была эта любовь – скорее дружеской или всё-таки подразумевала иные оттенки? На данный вопрос могли бы ответить только двое, только они сами – Машенька и Николай могли бы прояснить эту загадку истории. Но они никогда и ни за что не приоткрыли бы завесу над этой тайной.

Несомненно лишь то, что история отношений Николая Васильевича с Марией Петровной оставила след в русской литературе. Невозможно с определённостью сказать, что же творилось в сердце Гоголя, что происходило в нём, но гоголевская литература цвела буйным цветом, она поражала красками.

В августе 1831 г. Пушкин писал А.Ф. Воейкову: «Сейчас прочёл «Вечера близ Диканьки». Они изумили меня. Вот настоящая веселость, искренняя, непринужденная, без жеманства, без чопорности. А местами какая поэзия, какая чувствительность! Все это так необыкновенно в нашей литературе, что я доселе не образумился. Мне сказывали, что когда издатель вошел в типографию, где печатались «Вечера», то наборщики начали прыскать и фыркать. Фактор объяснил их весёлость, признавшись ему, что наборщики помирали со смеху, набирая его книгу. Мольер и Фильдинг, вероятно, были бы рады рассмешить своих наборщиков. Поздравляю публику с истинно-весёлою книгою» [104].

* * *

С самого начала благополучного и, пожалуй, счастливого для Гоголя лета 1831 г., с Николаем Васильевичем происходили, как никогда, странные вещи: он был то рассеян, то взволнован, то впадал в меланхолически-романтические настроения, то вновь становился серьёзным и собранным. На каникулярный период он на первых порах хотел остаться в Петербурге, сняв дачу близ города (точнее – часть небольшой дачи), но потом вдруг сорвался и рванул домой в Васильевку, чем немало обрадовал мать и сестрёнок. Дома он принялся вдруг, ко всеобщему удивлению, расписывать потолки и стены яркими букетами цветов. Что-то затаённое, не высказанное никому, странно-романтическое прорвалось таким вот образом.

В отношениях с родными, то есть с матерью и сестрёнками, наблюдался самый тёплый период. Молоденький Гоголь окружил их своими заботами, собираясь всерьёз взяться за образование подрастающих проказниц, с тем чтоб устроить их судьбу и будущность наилучшим образом.

Когда вернулся обратно в Петербург, Гоголь не оставлял этих планов. Известно его письмо, которое он отправил матери, надумав забрать сестёр в столицу: «Если бы вы знали, моя бесценная маменька, какие здесь превосходные заведения для девиц, то вы бы, верно, радовались, что ваши дочери родились в нынешнее время. Я не могу налюбоваться здешним порядком. Здесь воспитанницы получают сведения обо всём, что нужно для них, начиная от домашнего хозяйства до знания языков и опытного обращения в свете, и вовсе не выходят теми ветреными, легкомысленными девчонками, какими дарят институты…» [105].

Однако сестрёнки гоголевские, как нетрудно догадаться, были разного возраста, и если младшие пока оставались ещё совсем детьми, то старшая – Мария – уже заглядывалась на кавалеров, и вышло так, что в институты поступать ей уже не было никакой охоты. В жизни гоголевской семьи появился красавчик Трушковский.

Здесь нужно отметить, что в нынешней гоголеведческой литературе отчего-то укоренился стереотип, который упрямо настаивает, будто Гоголь с самого начала недолюбливал избранника своей повзрослевшей сестры и относился к нему едва не враждебно. Странно читать такие вещи, ведь наиболее авторитетные и ранние источники свидетельствуют скорее об обратном, а те, кто нынче принимается судить об отношениях Гоголя с Трушковским, путают обстоятельства завязки этих отношений с эпизодами, когда Гоголь получил тяжкую «головную боль», возникшую по причине авантюризма и расточительства своего молодого родственника.

Так вот когда обаятельный Павел Трушковский появился в Васильевке и когда в него без ума влюбилась Мария-младшая, старшая Мария, то есть почтенная гоголевская маман, была не в восторге от его, так сказать, имущественного и социального положения. Бедноват оказался красавчик-то наш.

Однако Гоголь, узнавший, что сестра влюблена и до смерти хочет замуж за этого юношу, стал на сторону сестры, решил помочь устроить её свадьбу и убедил мать обойтись без предрассудков.

Владимир Шенрок так описывает данный момент: «Для Марьи Ивановны ещё с января 1832 г. наступило надолго суетливое и тревожное время, с тех пор как один её знакомый, красивый краковский поляк, заезжий землемер Трушковский, сделал предложение её старшей дочери. Очень естественно, что с тех пор до самой свадьбы все обычные занятия и интересы были отложены или отошли на второй план, а главное внимание было устремлено на осведомления о женихе, на разные необходимые приготовления и проч. Как бывает, между родственниками нашлись люди, не желавшие этого брака и старавшиеся разбить свадьбу. Сама Марья Ивановна Гоголь желала бы видеть дочь замужем за человеком богатым и обеспеченным, тогда как у жениха состояния не было; дядя невесты, А.А. Трощинский, был со своей стороны также недоволен и ясно показывал своё неодобрение, что, в свою очередь, не могло не действовать на Марью Ивановну [106].

Гоголь, – продолжает далее Шенрок, – старался убедить домашних не останавливаться разными не стоящими ни малейшего внимания мнимыми препятствиями. Он сочувственно отнесся к намерению матери устроить свадьбу без шума и объявлял себя врагом всяких свадебных обрядов и церемоний; советовал не смотреть на пересуды соседей и на мнения дяди-генерала, но действовать решительно ввиду взаимной привязанности жениха и невесты. О богатстве он судил так: жених «всегда может нажить его; нужны только труды. Но доброй души и прекрасных качеств человек никогда не наживет, если их не имеет» [107].

Гоголь любил своих сестёр и по-настоящему хотел счастья для каждой из них. Однако, как у любого живого человека, у Гоголя были свои пристрастия, и одну из сестрёнок, а именно – Лизоньку, он выделял особо и уж для неё хотел самого лучшего, мечтая, что Елизавета найдёт себя, свою семью и свою судьбу в Петербурге или в Москве. Но Николай Васильевич всячески старался скрывать тот факт, что любил Лизу больше других (хотя все догадывались об этом).

Так или иначе, но, когда Гоголь следующим летом прибыл в очередной каникулярный вояж в родную Васильевку, он стал готовить младших сестрёнок к поступлению в Патриотический институт, чтобы уже осенью устроить их в это учебное заведение.

Родительский дом Гоголя

Хлопоча об этом, Гоголь, надо сказать, хотел создать сестрёнкам максимум удобств, доставив минимум волнений, чтобы простившись с родным домом, они тем не менее не чувствовали себя обделёнными заботой. Мария Ивановна тоже переживала на сей счёт. Неплохо было бы, чтобы в дороге и в Петербурге, пока не окажутся в институтском пансионе, за девочками присматривала бы горничная – так рассуждала Мария Ивановна. Однако Матрёна, то есть та самая горничная, была девицей на выданье и отправлять её в Петербург одну было нехорошо, ведь малютки-барышни в конце концов поселятся в пансионе, а ей придётся либо возвращаться в Васильевку самой, в одиночку, либо оставаться жить в обществе Гоголя и его слуги Якима, имея весьма неопределённый статус.

И вот Мария Ивановна и Николай Васильевич позвали Якима, который всегда следовал за Гоголем, как верный оруженосец, и принялись сватать ему эту горничную. Гоголь больше помалкивал, а Мария Ивановна повторяла: «Яким, против воли я тебя женить не буду, только если ты сам захочешь. Хочу услышать твоё мнение». Яким, надо заметить, дал своё согласие без раздумий. И вот, в Васильевке сыграли ещё одну свадьбу, на сей раз не посвящая ей долгих приготовлений. С момента сватовства до момента венчания прошло три дня. Хотя тут как посмотреть – всего лишь три дня или целых три дня!

С тех пор Яким и Матрёна всегда были вместе, сначала в Петербурге, потом снова вернувшись на Полтавщину. Гоголевский «оруженосец», в отличие от своего господина, дожил до преклонных лет, произведя на свет потомство. В старости за ним присматривал заботливый сын.

Гоголевские биографы, однако, разбирая впоследствии данный эпизод, подтрунивали над якимовской женитьбой, точнее сказать – над процессом сватовства. Но из песни слов не выкинешь. Такое вот стремительное получилось устройство личной жизни двух одиноких сердец. В ту приснопамятную пору подобные случаи были не редкость, когда дело касалось крепостных.

Мария Ивановна и сам Гоголь радовались тому, что быт любимых девочек должен устроиться неплохо, «по-семейному», однако трудностей в процессе отправки их на учёбу оказалось гораздо больше, чем ожидалось. Во-первых, на Полтавщину напала эпидемия кори, и хотя сам Гоголь не заболел, но его сёстры подхватили эту заразу, из-за чего почти готовый уже отъезд пришлось отложить. Заминка, как потом оказалось, дорого стоила. Гоголь не имел возможности известить начальство Патриотического института, что к положенному сроку явиться не сможет, к тому же опоздание лишь увеличивалось, ведь, двинувшись наконец в путешествие, Гоголь и его подопечные с горечью досадовали на заминки в пути – беспрестанно ломался экипаж, который приходилось подолгу чинить. В городе Курске просидеть пришлось аж неделю!

На приёмном испытании в институте сёстры Гоголя разволновались и показали не очень хорошую подготовку, отчего поначалу были определены лишь в подготовительное отделение. К огорчениям Гоголя добавилось и то, что опоздание его было слишком велико, чтобы не броситься в глаза администрации, и, по настоянию начальницы Вистингаузен, ему было приостановлено жалованье на три месяца, что составляло 200 рублей – сумма, весьма чувствительная для Гоголя в его обстоятельствах. Однако надо знать характер Гоголя! Теперь он повзрослел и научился устраивать не только чужие женитьбы, но и свои дела. Он составил обстоятельное ходатайство в адрес государыни, и жалованье ему было возвращено, хотя инспектор Плетнёв, несмотря на дружеские отношения с Гоголем, был ужасно недоволен просрочкой и с досады назвал его «оригиналом». Сёстры Гоголя были наконец приняты в институт на казённый счёт, но под непременным условием, чтобы Гоголь вместо платы за них отказался вперёд от жалованья и был неотлучно при институте. Впрочем, спустя недолгий срок и это стеснение было устранено, и барышни были зачислены сверхкомплектными воспитанницами с разрешения самой императрицы. Всё это, конечно, стоило Гоголю немалых волнений, сообщает нам Шенрок, со слов которого мы приводим этот эпизод. А в то же время, по поручению матери, Гоголю приходилось иметь дело с опекунским советом и возникала даже мысль о продаже имения [108].

* * *

Биографы, рассматривая 1832-й и особенно 1833 г. гоголевского творчества, в череде плодотворных лет петербургского периода жизни нашего классика называют те два года наименее продуктивными в плане создания новых произведений.

С этим утверждением можно и поспорить (ведь, понятное дело, повести пишутся не за один день и даже порой не за месяц), однако, с другой стороны, глядя на семейные и прочие обстоятельства Гоголя, навалившиеся в данный момент, совсем неудивительно, что у Гоголя не оставалось времени на творчество.

Пантелеймон Кулиш, то есть ранний биограф Гоголя, настроенный весьма благожелательно к нашему классику и даже немного романтично, в своей книге о Гоголе делает предположение, что причиной «творческого простоя» молодого классика стала новая тайная любовь. Однако другие биографы опровергают эту мысль, не находя ей подтверждений в виде твёрдых «улик». Некоторые из них судят-то, к сожалению, слишком чёрство, но мы заметим, что творческие паузы у Гоголя вряд ли могли быть связаны с возникновением новых увлечений, скорее наоборот – всякий раз, когда в гоголевской жизни был хотя бы намёк на чувствительные отношения, гоголевское перо тут же принималось создавать удивительные образы. И впоследствии мы увидим, что самый загадочный и странный из них – образ Уленьки – будет создан Гоголем в период искусительного и трагичного, но яркого увлечения.

Впрочем, не станем забегать вперёд, да и в заочную дискуссию с ранним и добросовестным биографом вступать тоже не будем, и, анализируя нынче «промер проб воды» гоголевского океана, взятых с отметки 1832 и 1833, заметим лишь, что в данный период у Гоголя было маловато времени и на творчество, и на личную жизнь, ведь он с трудом выкраивал вечерок даже на то, чтобы иногда устроить пирушку с друзьями.

Сёстры Гоголя, однако, находясь под крылышком его забот, и не подозревали, как тяжело ему далось это тревожное время. Сестрёнки вспоминали это время с удовольствием, для них это была прекрасная пора. Вот что записал впоследствии всё тот же Шенрок со слов Елизаветы Васильевны Гоголь: «Когда мы подросли, брат приехал за нами, чтобы отвести нас в Петербург, в Патриотический институт, где он преподавал историю и куда нас приняли на счет Государыни. Брат хлопотал сам обо всём, входил во все подробности, даже в заказ нашего гардероба, делал нам платья дорожные, для поступления в институт и для других случаев; нас снабдили всем нужным и отправили в путь.

В Петербурге брат старался нам доставить всевозможные удовольствия, возил нас по нескольку раз в театр, зверинец и в другие места. Квартиру брат переменял при нас два раза и устраивал решительно всё сам, кроме занавесок, которые шила женщина, но которые он все-таки сам кроил и даже показывал, как шить. Вечерами у него бывали гости, но мы почти никогда не выходили; иногда он устраивал большие вечера по приглашению, и тогда опять всегда сам смотрел за всеми приготовлениями и даже сам приготовлял какие-то сухарики, обмакивая их в шоколад – он их очень любил. Не выходя к гостям брата, мы все-таки имели возможность наблюдать их приезд из одного окна своей комнаты, которое выходило в переднюю. Мы прожили таким образом с братом, кажется, с месяц; в это же время он нас сам приготовлял к поступлению в институт, не забывая в то же время покупать нам разные сласти и игрушки.

Редкий был у нас брат; несмотря на всю свою молодость в то время, он заботился и пёкся о нас. Иногда по вечерам брат и сам уезжал куда-нибудь, и тогда мы ложились спать раньше. Помню, раз, именно в такой вечер, мы уже спали, когда приходит к нам Матрёна, жена братнина человека Акима, будит нас и говорит, что брат приказал нас завить, так как на другой день нас отведут в институт; нас, почти спящих, завили и уложили снова. На другой день нас одели в закрытые шоколадные платья из драдедама, и брат повёл нас в институт, где передал начальнице института, M-me Вистингаузен, она ввела нас в класс и отрекомендовала: «Сёстры Гоголя». Нас тотчас же все обступили как новеньких и вдобавок сестёр своего учителя. К нам все были очень внимательны и ласкали нас, особенно старшие. Моя классная дама в тот же день подарила мне куклу.

При нас брат оставался учителем, и когда он вызывал нас отвечать, то всех в классе очень занимало, как мы будем отвечать брату, но именно это нас и конфузило, и мы бо́льшею частью совсем не хотели отвечать; когда у него бывали уроки в институте, то по окончании их он всегда приносил лакомства. Впрочем, он и сам был большой лакомка» [109].

Глава пятая. На подходе к важному рубежу

Рассказывая о житейских делах Николая Васильевича, шедших своим чередом, нелишним будет обрисовать круг друзей Гоголя, водившихся с ним в данный период, когда молодой и по-своему дерзкий писатель, ещё не успевший устать от жизни, оставлял следы своего пребывания на мостовых Северной столицы.

С «арены», на которой Гоголь вёл напряжённую борьбу с превратностями судьбы, он имел обыкновение сходить время от времени «в уединённый круг своих приятелей», где можно было если не отдохнуть – «в это время он не отдыхал почти никогда, но жил постоянно всеми своими способностями», – то по крайней мере отвлечься и переменить обстановку. Круг этот был составлен преимущественно нежинскими «однокорытниками», к которым с большей или меньшей степенью близости примкнули и другие лица. Среди них находился и автор только что процитированных слов Павел Васильевич Анненков – молодой чиновник Министерства финансов, в недавнем прошлом студент Петербургского горного института и историко-филологического факультета Петербургского университета. Согласно уточнению Анненкова, он познакомился с Гоголем в 1832 г. Свой рассказ он начинает с описания квартиры Гоголя на Малой Морской:

«…Я живо помню тёмную лестницу квартиры, маленькую переднюю с перегородкой, небольшую спальню, где он [Гоголь] разливал чай своим гостям, и другую комнату, попросторнее, с простым диваном у стены, большим столом у окна, заваленным книгами, и письменным бюро возле него» [110]. По словам Анненкова, ему довелось не раз бывать в этой квартирке. Здесь он встречал двух самых близких приятелей Гоголя – А. Данилевского и Н. Прокоповича.

Александр Данилевский, пережив свой неудачный кавказский роман, вернулся в Петербург около 23 марта 1833 г. Он оставил военную службу и поступил на гражданскую, в Министерство внутренних дел [111].

Вместе с Александром Данилевским на одной с ним квартире жил какое-то время его брат Иван, окончивший Нежинскую гимназию. Что же касается Прокоповича, то он по-прежнему писал стихи, увлекался театром, появляясь на сцене в третьестепенных ролях и в довершение всего влюбился в актрису. В декабре 1832 г. Гоголь писал Данилевскому, проживавшему ещё на Кавказе, что «Красненькой (таким было прозвище Прокоповича) заходился не на шутку жениться на какой-то актрисе с необыкновенным, говорит, талантом, лучше Брянского», а в октябре следующего года сообщал В. Тарновскому как уже о свершившемся факте: «Прокопович Николай женился на молоденькой, едва только выпущенной актрисе». Это, как сообщает биограф Прокоповича, Марья Никифоровна Трохнева, дочь коллежского советника [112].

К концу 1832 г. в Петербург приехал и брат Николая Прокоповича Василий. Кто еще бывал на квартире Гоголя? Конечно, Иван Григорьевич Пащенко, служивший в Министерстве юстиции. Гоголь хотя и подтрунивал над его страстью сочинят («…известный лгунишка бумаги в юстиции пишет» [113]), но ценил доброту, понятливость, ум и считал хорошим товарищем.

Дом Лепена на Малой Морской

Бывал у Гоголя и В.И. Любич-Романович, который в это время служил в одном из департаментов Министерства юстиции.

Гоголевский кружок имел совершенно своеобразную атмосферу: хоть разговор порою затрагивал и весьма серьезные предметы, надо всем, казалось, безраздельно «царствовала веселость». Об этом есть несколько прямых и косвенных свидетельств. Журналист А.И. Урусов (выступавший под псевдонимом А. Иванов) сослался на воспоминания «современника г. К-го», «с которым, – говорит Урусов, – я на днях беседовал и которого благодарю здесь за любезное сообщение некоторых сведений о Гоголе».

В то время господствующим качеством (qualité maotresse) Гоголя была необыкновенная сила сообщительного юмора при большой скрытности характера. Когда Гоголь читал или рассказывал, он вызывал в слушателях неудержимый смех, в буквальном смысле слова – смешил их до упаду. Слушатели задыхались, корчились, ползали на четвереньках в припадках истерического хохота. Любимый род его рассказов в то время были скабрезные анекдоты, причём рассказы эти отличались не столько эротической чувственностью, сколько комизмом во вкусе Рабле. Это было малороссийское сало, посыпанное крупною аристофановскою солью [114].

Автором этого свидетельства, вероятнее всего, является Андрей Александрович Краевский (1810–1889), выпускник Московского университета, с 1834 г. помощник редактора «Журнала Министерства народного просвещения», впоследствии известный журналист, издатель «Отечественных записок», «Санкт-Петербургских ведомостей» и «Голоса». Краевский общался с молодым Гоголем; есть сведения, что он встречался с Гоголем у Плетнёва и у себя дома. Свидетельство другого современника подтверждает, что Краевский судил о весёлости Гоголя не понаслышке: «Вечер (3 января 1836 г.) провёл у Краевского. Там было довольно молодежи, был и Гоголь, всякую всячину рассказывал, множество анекдотов, очень замысловатых…» [115]. Дожив до глубокой старости, Краевский мог в 1881 г. поделиться с журналистом своими воспоминаниями [116].

Участием слушателей «весёлость» Гоголя еще более усиливалась. «Ему всегда нужна была публика. Случалось также, что в этих сходках на Гоголя нападала беспокойная, судорожная, горячечная весёлость – явное произведение материальных сил, чем-либо возбужденных» [117]. Кулиш, опираясь на рассказы современников, отмечал, что писатель «любил проводить время в кругу земляков. Тут-то чаще всего видели его таким оживлённым. Г. Прокопович вспоминает с восхищением об этой поре жизни своего друга. У него я видел портрет Гоголя, рисованный и литографированный Венециановым…» [118]. Этот единственный сделанный с натуры литографированный портрет Гоголя [119] широко известен. Писатель предстает на нем жизнерадостным, весёлым, но не без тени затаенного лукавства; он гонится за модой, стремится к щегольству, одет в узенький сюртучок, прическу венчает знаменитый кок, который С.Т. Аксаков назвал хохолком [120].

О весёлом расположении Гоголя рассказывает со слов М.С. Щепкина А.Н. Афанасьев. Хотя эти зарисовки относятся преимущественно к пребыванию Гоголя в Москве (начиная с первого знакомства его с актером в 1832 г.), они, разумеется, сохраняют свою силу и применительно к петербургской поре [121].

«В то время Гоголь еще был далёк от тех мрачных аскетических взглядов на жизнь, которые впоследствии изменили его характер… он бывал шутливо весел, любил вкусно и плотно покушать и нередко беседы его с Михаилом Семёновичем склонялись на исчисление и разбор различных малороссийских кушаний» [122]. Гоголь придерживался «вкуса Рабле» не только в комизме и остротах, часто неприличных, но и в еде. Культ еды отмечает у Гоголя и его «однокорытников» и другой мемуарист: «Приятели сходились… также друг у друга на чайных вечерах, где всякий очередной хозяин старался превзойти другого разнообразием, выбором и изяществом кренделей, прибавляя всегда, что они куплены на вес золота. Гоголь был в этих случаях строгий, нелицеприятный судья и оценщик» [123].

М.С. Щепкин. Художник Н.В. Неврев

Еда сопровождалась не только чаем, но и винным возлиянием, в котором Гоголь знал толк. Винам он давал, по словам М.С. Щепкина, названия «Квартального» и «Городничего», как добрых распорядителей, устрояющих и приводящих в набитом желудке всё в должный порядок [124].

Вдохновенно говорит Гоголь о вине в письме Максимовичу: «Чем сильнее подходит к сердцу старая печаль, тем шумнее должна быть новая весёлость. Есть чудная вещь на свете: это бутылка доброго вина. Когда душа твоя потребует другой души, чтобы рассказать всю свою полугрустную историю, заберись в свою комнату и откупори её, и когда выпьешь стакан, то почувствуешь, как оживятся все твои чувства. Это значит, что в это время я, отдалённый от тебя 1500 верстами, пью и вспоминаю тебя» [125].

* * *

Пирушки с друзьями, о которых шла речь в цитатах мемуаристов, упомянутых выше, не были, однако, столь частыми, чтобы повредить гоголевскому труду пробивания пути в неподатливой породе жизни, и в общем и целом взрослеющий Гоголь сумел держать себя в умеренности. Оттого, быть может, на рубеже 1834–1835 гг. Гоголь дописывал одновременно сразу несколько произведений. Поразительно, как много он успел сделать в решающий для него 1834 г.! Верный себе, он испытывает себя в разных жанрах, пробует идти одновременно несколькими путями.

Это, во-первых, литературная и художественная критика – направление, намеченное ещё набросками о пушкинском «Борисе Годунове», о поэзии Козлова и т. д. Известно, что в этот год Гоголь завершил ряд статей, задуманных или начатых ранее, в том числе «Несколько слов о Пушкине», и написал «Последний день Помпеи» (под статьей дата: «1834. Август», видимо, соответствующая действительности: картина К. Брюллова была привезена в Петербург и выставлена в Академии художеств в конце лета этого года) [126].

Во-вторых, Гоголь продолжает усердно трудиться на драматургическом поприще. Согласно дневнику Пушкина, 3 мая в его присутствии Гоголь читал «свою комедию» у бывшего арзамасца, министра юстиции Д.В. Дашкова. Идея «Ревизора» ещё не возникла, «Владимир 3-й степени» отодвинут в сторону; следовательно, скорее всего, Гоголь читал новую пьесу «Женихи» (будущую «Женитьбу») или же одну из «маленьких комедий», возникших, так сказать, из обломков «Владимира 3-й степени» [127].

Работу над комедиями Гоголь продолжает всё лето в разгар хлопот о кафедре в Киевском университете и при получении места адъюнкта в университете Петербургском. 14 августа он сообщает Максимовичу, что «на театр здешний» ставит «пиесу» да ещё готовит «из-под полы другую». Речь, по-видимому, идет о «Женитьбе» и одной из «маленьких комедий».

Но это еще не всё. В том же письме Максимовичу он сообщает: «Я тружусь как лошадь, чувствуя, что это последний год, но только не над казённою работою, т. е. не над лекциями, которые у нас до сих пор ещё не начались, но над собственно своими вещами» [128]. Эти «вещи» – повести, которые Гоголь пишет или дописывает, чтобы составить новые книги.

Здание университета в Киеве

И уже через месяц-полтора две книги составлены, и каждая – из двух частей!

Примечательно, что сразу в нескольких гоголевских повестях, составивших сборники, выходившие в эти годы, снова затрагивается любовная тематика. Теперь разговор о любви в гоголевских текстах – это уже не поток выспренно-пафосных восклицаний, а что-то совсем другое, иначе переживаемое. Здесь появляется масса иных нюансов, оттенков, полутонов. Особенно интересен в данном отношении «Невский проспект», любовные контакты персонажей в котором происходят и на трагическом, высоком уровне (Пискарев и незнакомка), но и на уровне комедийном и низком (Пирогов и немочка). Гоголь теперь, во всяком случае в литературе своей, более раскрепощён и свободен.

Но любопытнее всего выглядит тот факт, что в числе повестей, вошедших в «Вечера на хуторе…», из-под гоголевского пера выходят сразу две чрезвычайно яркие истории счастливой, разделённой любви. Это, во-первых, любовь бесконечно милых «старосветских помещиков», во-вторых, любовь Вакулы и Оксаны. И если с источником вдохновения при создании «старосветской любви» есть определённая ясность – Гоголь описывал мелодичность отношений его родителей, то комическая и весёлая, но нисколько не лишённая драматизма любовь Вакулы-кузнеца представляется особой нотой, имеющей новизну и в гоголевском творчестве, и в литературе вообще.

Как все мы помним из гоголевского текста, знакомого с детства, любовь Вакулы сумела пройти испытания и стать взаимной. Мировая литература же, да и жизнь человеческая вообще отчего-то устроены так, что весьма нередко способны создавать истории несчастной любви, а вот обратные случаи – редкость! О, сколько талантливых романов о разлучённых влюблённых, о предательстве любимого человека, обо всём том, что звучит в тягостном миноре! О, как много сказано о жестоких драмах любви! А если взять удачные, жизнеспособные истории, созданные о взаимной, счастливой и бережно сохранённой любви, то сыщется ли достаточная масса удачных примеров? Мало их, тех историй, что описывают взаимность и гармонию, но не являются скучными и банальными.

Так вот гоголевская «Ночь перед Рождеством» сумела явиться тем редким примером интересного, ничуть не банального рассказа о любви сильного, решительного человека к красивой, недоступной женщине, сердце которой он всё же завоёвывает, достигая счастья для двоих.

В начале повести мы узнаём, что Вакула любит, сильно любит, но понимает, что одного этого, к сожалению, мало, и совершает в конце концов подвиг во имя своей Оксаны, сумев обуздать демоническое начало, витающее поблизости. И так это необыкновенно подано Гоголем, столько доброты в этом, столько искренности!

На мой взгляд, тонкий смысл этого произведения и сейчас ещё недооценён, когда литературоведами написаны уже сотни страниц о нём. «Ночь перед Рождеством» если не самое лучшее, то одно из лучших произведений о любви, причём созданное по тому завету, который позднее будет дан Чеховым. Помните, в «Чайке» устами своего героя он утверждал, что жизнь надо изображать не такою, как она есть, и не такою, как она должна быть, а такою, как она представляется нам в мечтах.

Сам по себе сюжет, использованный Гоголем, то есть рассказ о борьбе доброго героя с демоническим, нечистым началом, конечно же, имеет корни ещё с библейских и античных времён; у древних греков мы можем подобное встретить, да и много ещё где. Но у Гоголя всё решено с таким преображающим юмором, с такой ловкой переменой акцентов, с такими неожиданными пассажами, что в образе Вакулы возникает-таки дивная новизна.

Создавая историю о любви Вакулы к Оксане, Гоголь нарушает намеренно и дерзко едва ли не все законы, которые диктует нам обыденность и традиция (как литературная, так и житейская). Гоголевский Вакула вступает в союз с нечистой силой, но не только не собирается закладывать душу дьяволу, а, напротив, ухитряется победить непутёвого дьявольского слугу, находя для себя не бесчестье, а благочестие. И главный-то смысл гоголевской повести состоит, конечно же, в том, что любовь располагается выше всех прочих явлений в мироздании и, уж конечно, сильнее проделок чёрта.

Вакула – это уже совсем не Ганц Кюхенгартен, да и Оксана – это уже не простенькая Луиза. Оксана сложна, притягательна, а достигается это тем, что она очень настоящая, это реальная, живая женщина, своенравная, но бесконечно манящая к себе. Можно придраться к некоторым другим женским образам Гоголя, но только не к этому, ведь этот образ продвинулся куда-то близко к совершенству. И о движении этом рассказано у Гоголя такими забавляющими словами, так озорно, так дурашливо, но вместе с тем обволакивающе-мягко, что не требуется ничего лишнего. Читаешь про ту ночь перед тем Рождеством, и в душе загорается фонарик прекрасной фантазии счастья.

А ведь откуда-то же Гоголь взял всё это? Откуда-то он это почерпнул? Художник способен раскрыть такие образы, лишь будучи хоть отчасти знаком с их переживанием. Иначе не бывает, не может что-то взяться из ничего. И получается, что в душе молодого Гоголя блуждали мечты, жили сладкие иллюзии, таилась надежда оказаться на волне той мелодии, что прозвучала в нём тогда, что звучит для нас до сих пор.

В описываемый период Гоголь по-особенному сблизился с семейством Балабиных.

* * *

Классик наш, как мы помним, очень любил перемену мест и в каникулярные периоды, как правило, баловал себя путешествиями, однако после того, как забрал младших сестрёнок, два года подряд оставался в Петербурге, позволяя себе выезжать разве что на пригородные дачи к знакомым. Долгов у Гоголя накопилось столько, что он за голову хватался.

В те два лета, которые наш классик вынужден был провести в душном Петербурге, окруженном легендарными болотами, он едва ли не со слезами жаловался Погодину и Максимовичу на нестерпимый в летние месяцы петербургский воздух. В столице к тому же летом не было излюбленной компании для Гоголя. «Наши все разъехались – сообщал он в письме Максимовичу, написанном в июне 1834 г., – Пушкин в деревне, Вяземский удрал за границу».

Сёстры Гоголя хотя и жили в институтском пансионе, но Гоголь постоянно опекал их. Однако они всё же подрастали, к тому же давно привыкли к своему новому дому. И вот летом 1835 г., когда финансовые дела Гоголя, как казалось, понемногу улучшились, он решился дать себе немного свободы и в начале мая взял отпуск от преподавательской своей работы и выехал в очередной каникулярный вояж, задумав на сей раз путешествие поистине грандиозное, достойное полёта Вакулы. В планы входили и Москва, куда наш писатель прибыл уже скоро в сопровождении товарища своего – Александра Данилевского, и родная Васильевка, и Крым, и Новороссия, и даже Кавказ.

Патриотический институт благородных девиц в Санкт-Петербурге

Особенно приятным выдалось посещение Москвы. Предыдущая поездка Гоголя в Белокаменную состоялась весной 1832 г., сразу же после выхода второй части «Вечеров на хуторе…». Гоголь тогда направлялся в Васильевку, чтобы забрать сестёр для поступления в Патриотический институт, и, заехав по пути в первопрестольную столицу, встретил там теплоту и признание.

Теперь он ехал как автор «Арабесок» и «Миргорода» и готовился к новому взлету своей славы. Так оно и случилось. Москвичи с нетерпением ждали его появления.

«В один вечер, – вспоминал впоследствии С.Т. Аксаков, – сидели мы в ложе Большого театра; вдруг растворилась дверь, вошёл Гоголь и с весёлым дружеским видом, какого мы никогда не видели, протянул мне руку со словами: «Здравствуйте!» Нечего говорить, как мы были изумлены и обрадованы. Константин… забыл, где он, и громко закричал, что обратило внимание соседних лож. Это было во время антракта. Вслед за Гоголем вошёл к нам в ложу Александр Павлович Ефремов, и Константин шепнул ему на ухо: «Знаешь ли, кто у нас? Это Гоголь». Ефремов, выпуча глаза также от изумления и радости, побежал в кресла и сообщил эту новость покойному Станкевичу и еще кому-то из наших знакомых» [129].

Публику в театре тем временем охватило возбуждение. «В одну минуту несколько трубок и биноклей обратилось в нашу ложу, и слова «Гоголь, Гоголь» разнеслись по креслам. Не знаю, заметил ли он это движение, только сказав несколько слов, что он опять в Москве на короткое время, Гоголь уехал» [130].

С этого времени начинается дружба Гоголя с семейством Аксаковых, и в первую очередь с Сергеем Тимофеевичем, а дом Аксаковых будет всегда открыт для Гоголя.

В середине мая этого года, выдавшегося необычайно жарким, Гоголь покидает Москву и направляется в Васильевку. Радостная встреча с матерью омрачилась, однако, плачевным положением, в котором оказалось домашнее хозяйство гоголевской родительницы, выдавшей свою старшую дочь за уже знакомого нам Павла Трушковского. Павел Осипович не имел средств, но задумывал прожекты. Человек он был, по всей видимости, неплохой, во всяком случае, заслужил любовь своей спутницы, да и с Гоголем очень хотел подружиться. Но теперь приятностям отношений с родственником мешали кое-какие обстоятельства. Впрочем, когда Николай Васильевич, приехав, увидал своего маленького племянника, которого ещё и назвали Колей в честь дяди, то сердце нашего классика растаяло довольно скоро.

Досадными обстоятельствами, о коих идёт речь, были именно те, что уже упоминались в нашей книге (в самом начале), то есть случился аврал, а точнее сказать, финансовое фиаско с затеянным Трушковским кожевенным заводом, средства на который выделила тёща Мария Ивановна Гоголь. Предприятие оказалось более рискованным, чем представляли себе она и её незадачливый зять, ведь, продав часть земель, которые ей принадлежали, да к тому же собрав всю имевшуюся наличность, в том числе предназначенную на содержание подрастающих дочерей, деньги было решено вложить в новое дело, для которого нашёлся вдруг некий оборотистый фабрикант-компаньон.

Гоголь, несмотря на молодость своих лет, с самого начала относился к этой затее с осторожностью, предостерегал родственников как мог. Когда же понял, что они не на шутку загорелись устройством кожевенной фабрики, пытался давать дельные советы в письмах из Петербурга (и, что любопытно, эти рекомендации и вправду были полезными и весьма конкретными). Гоголь настаивал, чтобы мать и молодой зять вели строгий счет деньгам, наладили сначала сам производственный процесс, то есть начали выделывать кожу (в помещениях имевшихся в имении подсобок) и получать первые доходы, а уж о возведении отдельных зданий позаботились бы во вторую очередь, а главное, не очень доверяли приглашенному «фабриканту».

Но, к несчастью, никакие советы и предостережения не помогли, фабрикант оказался мошенником и улизнул, прихватив денежки, оставив Трушковского в дураках, а Марью Ивановну на мели, да ещё с большими долгами.

И вот по приезде в родную Васильевку вместо желанного отдыха Гоголю на сей раз пришлось суетиться и думать о том, где бы раздобыть средств на поправку плачевного положения дел, как выгоднее продать хлеб, сало и другие продукты, которые удалось собрать, то есть поскрести по сусекам родного имения. Позже, уже вернувшись в столицу, Николаю Васильевичу пришлось снова искать средств для поддержания родственников, ведь «дыры в бюджете» его неосмотрительной родительницы оставались большими и долги ещё долго висели камнем на её шее.

Однако тем летом, кое-как справившись с «авралом», Гоголь всё же продолжает задуманное им путешествие по городам российского юга, хотя по понятным причинам тур пришлось сократить и втиснуть в режим «жёсткой экономии». Тем не менее Гоголь не спешил сдаваться перед лицом неурядиц и расположение духа сумел сохранить весьма бодрое.

Жуковскому молодой путешественник написал следующее: «Всё почти мною изведано и узнано, только на Кавказе не был, куда именно хотел направить путь. Проклятых денег не стало и на половину вояжа. Был только в Крыму, где пачкался в минеральной грязи. Впрочем, здоровье, кажется, уже от одних переездов поправилось. Сюжетов и планов нагромоздилось во время езды ужасное множество, так что если б не жаркое лето, то много бы изошло теперь у меня бумаги и перьев; но жар вдыхает страшную лень, и только десятая доля положена на бумагу и жаждет быть прочтенною вам. Через месяц я буду сам звонить в колокольчик у ваших дверей, кряхтя от дюжей тетради» [131].

Не удивляйтесь, что в одних письмах Гоголь обращается к Жуковскому на «вы», а в других – на «ты». Дело в том, что в молодости Гоголя отношения двух этих литераторов ещё имели некую дистанцию, но чем дальше, тем больше становились всё более дружескими, и в конце концов эти двое перешли на «ты» и в письмах тоже.

Продолжим, однако, нашу хронологию, то есть промер глубин гоголевского океана. У Кулиша содержатся любопытные сведения о завершении гоголевских странствий лета 1835 г.: «По пути в Петербург Гоголь посетил в Киеве М.А. Максимовича и прожил у него около пяти суток, совершая прогулки по Киеву и его окрестностям, в сопровождении Максимовича или кого-нибудь из товарищей по Нежинской гимназии, служивших теперь в Киеве. Он долго просиживал на горе у церкви Андрея Первозванного и рассматривал вид на Подол и на днепровские луга. В то время в нем ещё не было заметно мрачного сосредоточения в самом себе и сокрушения о своих грехах и недостатках; он был ещё живой и даже немножко ветреный юноша. У Максимовича хранятся цинические песни, записанные Гоголем в Киеве» [132].

Когда Гоголь вернулся в Петербург, вынужден был узнать, что уволен из Патриотического института за долгое отсутствие в стенах сего славного заведения. Так окончилась педагогическая карьера Гоголя. Сам-то он, однако, увольняться не собирался, надеясь, что вынужденные прогулы ему снова простят. Более того, Николай Васильевич, было дело, собирался ещё выше продвинуться по стезе преподавания, надеясь ни много ни мало стать университетским профессором.

Чуть выше у нас вскользь было упомянуто о том, что Гоголь хлопотал об университетской кафедре, а здесь, пожалуй, надо сказать об этом чуть подробнее, ведь данный эпизод как-никак считается знаковым в гоголевской биографии.

* * *

Итак, после неплохого начала педагогической деятельности карьера Гоголя-учителя развивалась в общем и целом неплохо (в марте 1834 г. «в награду отличных трудов» Гоголь пожалован от Её императорского величества бриллиантовым перстнем). И вот Гоголю захотелось изменить свою жизнь, выйти на другую ступень социальной иерархии. А в Киеве в тот момент готовился к открытию университет. Николай Васильевич начал настойчиво хлопотать о месте профессора по всеобщей истории. Именно этот предмет и эта кафедра представлялись ему желанными.

Но Гоголь не преуспел в своём мероприятии, несмотря на то что задействовал связи и протекцию влиятельных знакомых. Ничего не помогло. Более опытный конкурент обошёл нашего молодого историка-литератора. Чуть позже Гоголю предложили кафедру русской истории в этом же университете (однако определить его статус соглашались не как профессора, а лишь в качестве адъюнкта). Николай Васильевич стал в позу обиженного и служить в создаваемом заведении отказался вовсе. Молодому Гоголю казалось, что его гений, его знания и его уже довольно известное имя дают ему право на почётный статус.

Несмотря на произошедшее недоразумение, окончившееся едва ли не конфликтом, университетскую кафедру Николаю Васильевичу занять всё же удалось – в столице, в самом Петербурге где, по протекции Жуковского Гоголь начал читать лекции, причём именно по всеобщей истории, хотя и согласившись теперь на адъюнкта.

Однако пребывание Гоголя на университетской кафедре стало одной из маленьких драм, да к тому же немного комичным и бестолковым эпизодом биографии нашего классика, вызвавшим нелицеприятные отклики современников, а затем и исследователей. Большинство мемуаристов считало, что Гоголь потерпел неудачу, даже сокрушительное поражение, что сан профессора был не по нём. «Он был рождён для того, чтоб быть наставником своих современников; но только не с кафедры» (И.С. Тургенев). В потоке суровых суждений тонут голоса сочувствовавших.

Существует целый ряд биографических исследований, в которых описываются курьёзные истории о том, как неумело Гоголь читал лекции, как нелепо принимал экзамены у студентов. Местами эти рассказы вызывают улыбку, местами в рассказах этих явственно проглядывают преувеличения и намеренное желание рассказчиков придать эпизоду нарочитую анекдотичность.

Немалая часть авторов, когда доводилось им оставить шутливо-ёрнический тон, утверждала, что для преподавания в Петербургском университете Гоголю не хватило знаний и усердия к овладению предметом. И хотя не исключено, что в этом есть доля правды, однако же стереотип, сложившийся о каком-то почти невежественном отношении Гоголя к исторической дисциплине, о нежелании его глубоко вникнуть в предмет, всё-таки не верен. Причины неудач Гоголя на кафедре куда сложнее, чем обычная некомпетентность, ведь историей, причём не только историей запорожского казачества и России в целом, а всемирной историей Гоголь интересовался с усердием учёного-профессионала.

Вот вам один лишь пример. В мае 1835 г. у Гоголя возник замысел пьесы «Альфред». К сожалению, это произведение не было завершено. До нас дошёл лишь фрагмент (опубликованный П.А. Кулишом в «Сочинениях и письмах Н.В. Гоголя» (СПб., 1857. Т. 2) под заглавием «Альфред. Начало трагедии из английской истории».

Главный её герой – король Уэссекса Альфред Великий, правивший в Англии в 871–900 гг. Ему удалось приостановить натиск датских викингов на Восточную Англию и норвежских – на Северо-Западную. Он прославился как мудрый правитель, покровитель наук и искусств и законодатель.

Альфред Великий. Старинная гравюра

Теперь внимание! В качестве источников для пьесы Гоголь использовал «Историю завоевания Англии норманнами» (1825 г. выпуска) французского историка О. Тьерри, русский перевод «Истории Англии» французского историка XVII в. Рапена де Туараса, французский перевод книги английского историка Г. Галлама «Европа в средние века», а также переводы скандинавских саг.

В книге «Гоголь» Б.В. Соколов так характеризует содержание данной пьесы: «В своём сочинении Гоголь рассматривает соотношение цивилизации и варварства, противостояние христиан-англосаксов и язычников-викингов. Он учитывал характеристику первых семи лет царствования Альфреда: «Наполненный идеями о неограниченной власти, которые так часто встречаются у римских писателей, он жадно хотел политических реформ и составлял планы, вероятно лучшие, древних англосаксонских обычаев, но которым недоставало согласия народа, не желавшего и не понимавшего их». Альфред у Гоголя обращается к англосаксонской знати: «Я надеюсь, что вы окажете с своей стороны мне всякую помощь разогнать варварство и невежество, в котором тяготеет англосаксонская нация». Вместе с тем он, следуя христианским заветам, готов решить дело миром даже со злейшими врагами – викингами, отпуская разбитого предводителя норвежцев Губбо, вырвав у него клятву более не ступать со своими воинами на англо-саксонскую землю. А в Губбо есть что-то от главного героя «Тараса Бульбы», который вполне мог бы повторить вслед за предводителем норвежцев: «Пойдем, товарищи. Нам не стыдно глядеть друг на друга. Мы бились храбро. Не сегодня – завтра, не здесь – в другом месте нанесут наши ладьи гибель неприятелям, носящим золотое убранство…» Хоть Тарас Бульба и православный, но в первую очередь он представляет степное украинское казацкое «варварство», восставшее против польской католической «цивилизации», и это роднит его с поклонником Одена (Одина) Губбо, сражающимся против «носящих золотое убранство» [133].

Итак, для работы над неоконченной пьесой Николай Васильевич, как мы видим, перелопатил несколько разнообразных источников, в том числе иностранных, иноязычных. Можно ли говорить о том, что он был недостаточно добросовестным историком?

Нет, дело состояло совсем не в том, что Гоголь был некомпетентен и не хотел приобретать эту компетентность, просто преподавание чем дальше, тем больше становилось для Гоголя «совместительством». Оно отнимало время от главного, от самого главного – литературной деятельности, как связанной с историей прошлых эпох, так и с той исторической реальностью, что вершилась на глазах Гоголя.

Однако занять-то кафедру в Петербурге Гоголь всё-таки занял и даже начал читать лекции (впрочем, довольно нерегулярно), но убедить студентов и коллег в собственном профессионализме (вернее, профпригодности) не сумел. Как мы уже говорили выше, Гоголь был неплохим учителем для девиц-патриоток (а если бы не пропускал занятия, мог и вовсе являться отличным преподавателем истории в Патриотическим институте), но взять планку Петербургского университета ему не удалось. Однако главным объяснением неудачи будет вышеупомянутое обстоятельство: взявшись за чтение лекций, Николай Васильевич всё же не хотел и не имел возможности посвятить всего себя этой стезе. В данный период гоголевской жизни, когда литературная карьера молодого гения шла в гору, по резко нарастающей траектории, ему и думать нечего было о «совместительстве». Вот потому дело с преподаванием и не сладилось, а Гоголь оказался в щекотливом положении.

Но Гоголь, по меткому определению Кулиша, всё ещё оставался немного ветреным юношей и потому крылышки складывать отнюдь не собирался. Движение птицы-Гоголя продолжилось дальше. Да, завалился на бок в очередном авантюрном полёте, да свалился на грешную землю, но разбиться не разбился, а оказался лишь чуть взъерошенным. В письме одному из друзей, Погодину, Гоголь написал следующее: «Я расплевался с университетом, и через месяц опять беззаботный козак. Неузнанный я взошел на кафедру и неузнанный схожу с неё. Но в эти полтора года – годы моего бесславия, потому что общее мнение говорит, что я не за своё дело взялся, – в эти полтора года я много вынес оттуда и прибавил в сокровищницу души. Уже не детские мысли, не ограниченный прежний круг моих сведений, но высокие, исполненные истины и ужасающего величия мысли волновали меня… Мир вам, мои небесные гостьи, наводившие на меня божественные минуты в моей тесной квартире, близкой к чердаку! Вас никто не знает, вас вновь опускаю на дно души до нового пробуждения; когда вы исторгнетесь с большею силою и не посмеет устоять бесстыдная дерзость ученого невежи, ученая и неученая чернь, всегда соглашающаяся публика… и проч. и проч… Я тебе одному говорю это; другому не скажу я: меня назовут хвастуном, и больше ничего. Мимо, мимо все это! [134]

Теперь вышел я на свежий воздух. Это освежение нужно в жизни, как цветам дождь, как засидевшемуся в кабинете прогулка. Смеяться, смеяться давай теперь побольше. Да здравствует комедия! Одну («Ревизор») наконец решаюсь давать на театр, приношу переписывать экземпляр для того, чтобы послать к тебе в Москву, вместе с просьбою предуведомить кого следует по этой части. Скажи Загоскину, что я буду писать к нему об этом, и убедительно просить о всяком с его стороны вспомоществовании, а милому Щепкину, что ему десять ролей в одной комедии; какую хочет, пусть такую берет; даже может разом все играть. Мне очень жаль, что я не приготовил ничего к бенефису его. Так я был озабочен это время, что едва только успел третьего дня окончить пиесу. Той комедии, которую я читал у вас в Москве («Женихи»), давать не намерен на театр» [135].

Гоголь «на свободе»! С этого времени и навсегда он должен будет полностью посвятить себя литературной работе.

1835 г. во многих аспектах является поворотным годом для Гоголя, ведь помимо вышеописанных обстоятельств этот год ознаменован возникновением и прорастанием двух важных зёрен, каждому из которых суждено вырасти в необычайное древо. Конечно же, речь идёт о «Ревизоре» и «Мёртвых душах», ведь замысел, а точнее сказать, идея написания этих произведений (главных, стержневых произведений русской драматургии и литературы) пришёл к Гоголю именно в этот момент и начало работы над этими произведениями происходило практически параллельно.

В литературоведении существовали и продолжают существовать споры относительно того, насколько сильным было влияние Пушкина на формирование в гоголевской голове двух этих сюжетов, и о том, насколько «готовыми» Пушкин их Гоголю «передал». Сам Гоголь настаивал на максимальной степени вовлечённости Пушкина в этот процесс, уверял, что Пушкин является истинным родителем этих сюжетов и их литературной основы. Гоголь искренно любил Пушкина, ценил его редкостный, яркий талант и, не обладая тем эгоизмом, который может быть свойствен человеку мелочному, пожалуй, преувеличивал влияние Пушкина на появление этих сюжетов, вернее, выдавал какие-то общие контуры идей, высказанных Пушкиным, за полноценное авторство сюжетов и литературной фабулы, созданной на самом-то деле им самим. К тому же Гоголь подразумевал некую преемственность своего творчества с пушкинским, для него было важно подчеркнуть тот факт, что он, Гоголь, является непосредственным продолжателем дела Пушкина.

Но если всерьёз анализировать характеристики двух этих гоголевских произведений, детально и вкрадчиво всматриваться в них, то никак нельзя уйти от того, чтобы заметить, что сюжеты эти, и идейность их, и их посыл, и их ключевые мотивы, стилистические особенности – словом, и всё главное, и всё второстепенное имеет ярко выраженную гоголевскую суть, это именно гоголевская литература, от первой до последней буквы, от первой до последней интонации, от первого до последнего нюанса. Пушкинская литература – другая, совсем другая, и сам Пушкин совсем иной, юмор его устроен по-другому, и идейность его иная. Преемственность, конечно, есть, во всяком случае духовная, но природа этих великих явлений (имеются в виду гоголевские сюжеты) значительно отличается от природы пушкинского творчества.

Если говорить о конкретной идее, послужившей отправной точкой для появления в гоголевской голове образа Хлестакова и образа Чичикова, то бесспорным является тот факт, что Пушкин во время встреч с Гоголем, конечно же, рассказывал о забавных случаях, анекдотичность которых близка тем сюжетам, что оформились в конце концов у Гоголя. Но дело в том, что не один Пушкин рассказывал о подобного рода пассажах и оказиях.

К нынешнему моменту накоплено уже немало материала в гоголеведении, который свидетельствует как минимум о нескольких источниках возникновения сюжета «Мёртвых душ», да и «Ревизора» тоже, и потому можно было бы констатировать, что Пушкин всё же не является «кровным родителем» этих прекрасных «детей», максимум – «крёстным отцом». Однако, памятуя о том, что споры вокруг вопроса «дарения» Пушкиным сюжетов, превращённых Гоголем в шедевры мировой литературы, являются до сих пор довольно жаркими, оставим их всё же в покое, дабы не удаляться от главной нашей темы. Важным для нас в данный хронологический период гоголевской биографии является один этот факт – начало, практически параллельное начало работы над двумя удивительнейшими произведениями, каждое из которых повлияет не только на последующую судьбу русской литературы, на русскую историю, но и на жизнь Гоголя, на гоголевскую судьбу.

Сходства, однако, между двумя вышеупомянутыми произведениями заканчиваются весьма скоро. Пьеса была написана Гоголем «на кураже», создана за короткий срок и почти сразу же представлена публике, поэма же потребует долгих лет и трудных усилий. Гоголь отдал ей все свои силы.

Но до поры не станем заглядывать за иной перевал, пока – кураж!

Да, гоголевский гений куражился, он источал яркий, искромётный юмор и совсем иной пафос, чем на старте литературного творчества. Теперь это тончайший и сложный феномен, куда более замысловатый, чем обычный смех, обычная лирика или обычное страдание. Гоголь всё ещё молод, отчаянно, животрепещуще молод, это молодость русской культуры, с её малороссийскими корнями, с её резкими контрастами смысловых переходов, с её взрывной весной, которой надо уложиться в короткие недели, чтобы всё успеть, с её трудным счастьем, которое надо вынести, имея долю мужества.

И вот гоголевское перо торопится, творческая волна идёт по восходящей, она поднимает Гоголя, как воздушные потоки, струящиеся над океаном, поднимают птиц, расправляющих своих крылышки, и Гоголь берётся за дело, как никогда, упорно и энергично, как никогда, отчаянно. За весьма короткий срок он дописывает, доводя до настоящего совершенства своего «Ревизора», нашего «Ревизора».

Пушкин и Гоголь. Художник Н.М. Алексеев

Наступающий 1836 г. Гоголь встречает в прекрасном расположении духа. В письме к матери, датированным 18 декабря, он сообщает, что ожидает от предстоящего года много добра.

Текст новой пьесы перед первым представлением на театре Гоголь читал сначала в близком кружке, а затем и многим, заинтересовавшимся по слухам и так или иначе получившим возможность слышать её из уст самого автора.

* * *

Когда «Ревизор» был создан, представлен друзьям и некоторым другим людям, то есть проверен и отчасти «обкатан», дорога лежала на театр, но теперь начиналось самое неприятное – необходимо было провести, а точнее сказать, «протащить» комедию через цензуру. Это предприятие не обещало быть лёгким. Дело в том, что официальный цензор, которому был представлен текст пьесы, не мог её одобрить, во всяком случае без колебаний (хотя исследователи к настоящему моменту выяснили, что и запрещена пьеса ещё не была, цензура колебалась). Что ж, теперь для Гоголя и для людей, которые верили в его произведение, оставался один верный выход – идти к государю.

Казуистику политического момента и логику принятия решений государя Николая I разбирать здесь не станем, хотя разговор о мотивах неожиданно возникшей благосклонности Николая Павловича к произведению Николая Васильевича не многим менее любопытен и важен, чем спор о происхождении сюжета гоголевской пьесы. Но всё же зафиксируем сам факт: государь дал «добро», и, что ещё более занятно и потрясающе, сам способствовал успеху «опасной» гоголевской сатиры.

В «Хронике Санкт-Петербургских театров» Вольфа мы находим следующий рассказ о первом представлении «Ревизора»:

«Гоголю, как и всем сатирическим писателям, нападающим на недостатки современного общества и особенно администрации, большого труда стоило добиться до представления своей пьесы. При чтении её цензура перепугалась. Оставалось автору апеллировать на такое решение в высшую инстанцию. Он так и сделал. Жуковский, князь Вяземский, граф Виельгорский решились ходатайствовать за Гоголя, и усилия их увенчались успехом. «Ревизор» был вытребован в Зимний дворец, и графу Виельгорскому поручено его прочитать. Граф, говорят, читал прекрасно; рассказы Бобчинского и Добчинского и сцена представления чиновников Хлестакову очень понравились, и затем, по окончании чтения, последовало Высочайшее разрешение играть комедию» [136].

«Первое представление состоялось на Александринском театре 22-го апреля 1836 г. Зала наполнилась блистательнейшею публикою, вся аристократия была налицо, зная, что государь обещал быть в театре. Роли распределили как нельзя лучше. Сосницкий играл Городничего, Дюр – Хлестакова. Успех был колоссальный. Публика хохотала до упаду и осталась очень довольною исполнителями. Государь, уезжая, сказал: «Тут всем досталось, а более всего мне». Несмотря на то, запрещения комедии не последовало, и она игралась беспрестанно. В следующих представлениях Максимов чередовался с Дюром в роли Хлестакова и был чуть ли не лучше его. Сцена вранья после обеда передавалась им великолепно» [137].

Гоголевская пьеса произвела настоящий фурор в тогдашнем обществе, с первого же дня, с первого же представления став событием общегосударственного масштаба. А.В. Никитенко записал в своем дневнике следующее:

«Комедия Гоголя «Ревизор» наделала много шуму. Её беспрестанно дают – почти через день. Государь был на первом представлении, хлопал и много смеялся. Я попал на третье представление. Была государыня с наследником и великими княжнами. Их эта комедия тоже много тешила. Государь даже велел министрам ехать смотреть «Ревизора». Впереди меня, в креслах, сидели граф Чернышев и граф Канкрин. Первый выражал свое полное удовольствие; второй только сказал:

– Стоило ли ехать смотреть эту глупую фарсу?

Многие полагают, что правительство напрасно одобряет эту пьесу, в которой оно так жестоко порицается. Я виделся вчера с Гоголем. Он имеет вид великого человека, преследуемого оскорблённым самолюбием. Впрочем, Гоголь действительно сделал важное дело. Впечатление, производимое его комедией, много прибавляет к тем впечатлениям, которые накопляются в умах от существующего у нас порядка вещей» [138].

Успех «Ревизора», казалось бы, превзошёл все ожидания, но что-то удручало Гоголя. Так что же заставило его вдруг захандрить?

В письме, написанном по поводу первого представления «Ревизора», Гоголь так изображает своё состояние во время спектакля: «С самого начала представления пьесы я уже сидел в театре скучный. О восторге и приёме публики я не заботился. Одного только судьи из всех, бывших в театре, я боялся, и этот судья был я сам. Внутри себя я слышал упрёки и ропот против моей же пьесы, которые заглушали все другие». Из дальнейшего содержания гоголевского письма видно, что каждый неловкий приём актера бросал Гоголя в жар и озноб, каждая фальшивая нота резала по сердцу и отзывалась тяжелой, щемящей болью. Можно представить себе после этого, каково было нравственное состояние Гоголя, когда, например, в третьем явлении первого действия показались на сцене карикатурные Бобчинский и Добчинский в каком-то нелепом, шутовском наряде. Всего менее удовлетворило Гоголя исполнение четвертого действия, которое он тут же решил переделать, и немой сцены в конце комедии [139].

Владимир Шенрок, материалы исследования которого я использовал в числе источников данной главы, приводит, помимо прочего, слова очевидцев первого представления гоголевской пьесы. «Я помню, – говорила одна из зрительниц, – что когда ставили «Ревизора» на сцену, все участвующие артисты как-то потерялись; они чувствовали, что типы, выведенные Гоголем в пьесе, новы для них и что эту пьесу нельзя так играть, как они привыкли разыгрывать на сцене свои роли в переделанных на русские нравы французских водевилях» [140].

Шенрок также указывает на меткое и прозорливое мнение И.И. Панаева, который в своих «Литературных воспоминаниях» сказал, что «Ревизор» Гоголя имел успех колоссальный, но в первые минуты этого успеха никто даже из самых жарких поклонников Гоголя не понимал вполне значения этого произведения и не предчувствовал, какой огромный переворот должен совершить автор этой комедии [141].

* * *

В разговоре о том, как был воспринят «Ревизор», есть один очень любопытный, а пожалуй, и чрезвычайно важный момент. Наш уважаемый Шенрок говорит о нём так: «Его (Гоголя), истинного консерватора по убеждениям, принимавшего самое название либерала за нечто позорное, стали провозглашать либералом, и притом самым отъявленным, – его, в близком будущем завзятого религиозного мистика, упрекали чуть не в безбожии («Сегодня он скажет: такой-то советник не хорош, а завтра скажет, что и Бога нет»); наконец, о нём, ополчившемся в защиту поруганного права и законности, стали кричать, что будто бы он был, напротив, враг закона и отечества («Теперь, значит, уж ничего не осталось. Законов не нужно, служить не нужно. Вицмундир, вот, который на мне, – его, значит, нужно бросить: он уж теперь тряпка» [142].

Отметим, что этот момент очень важен! Наступит срок (после выхода «Выбранных мест из переписки с друзьями»), и непонимание обществом творческих задач Гоголя станет для него по-настоящему тяжким испытанием, помноженным на непонимание им своих ошибок (допущенных в ходе создания тех «Выбранных мест…»). Но до поры этот пунктик в самом-то деле не был столь серьёзным препятствием для диалога Гоголя с читателями и зрителями, ведь главный пафос «Ревизора», то есть крик о наличии серьёзнейших язв на теле российского общества и пороков в системе бюрократии, не мог не быть замечен и не мог не осуществить серьёзной работы. И, как скоро выяснилось, эта работа была колоссальной.

Некоторые биографы, в числе которых, к сожалению, Шенрок (а его мнение нельзя не принимать в расчёт), говоря о результирующей того процесса, которым было представление «Ревизора» публике обеих наших столиц, приходят к выводу, будто Гоголь в целом воспринял процесс этот как свою неудачу или даже фиаско и по этой причине спешил покинуть Россию.

Однако в реальности дело было не совсем так или совсем не так. Гоголь не только не был сломлен, напротив, в его распоряжении оказалось ещё более широкая сфера возможностей, и он сам, конечно же, понимал это. Гоголь и не думал завязывать с тем делом, на траекторию которого он вышел. В данный момент он собирался лишь усиливать своё направление, лишь углублять фарватер своего пути.

Но Шенрок, работая над биографией Гоголя, и шедшие за ним многочисленные исследователи всё же отстаивали утверждения, будто Гоголь воспринял реакцию зрителей, а вернее русского общества в целом, как глубокое непонимание.

Справедливости ради нужно заметить, что Владимир Иванович и его последователи не с потолка брали свои доводы, они основывались на некоторых фактах. К примеру, цитировали письмо Гоголя Жуковскому. Николай Васильевич сообщает в нём следующее: «Мой смех вначале был добродушен; я совсем не думал осмеивать кого-либо с какой-нибудь целью, и меня до такой степени изумляло, когда я слышал, что обижаются и даже сердятся на меня целиком сословия и классы общества, что я наконец задумался. «Если сила смеха так велика, что её боятся, стало быть, её не следует тратить по-пустому». Я решился собрать всё дурное, какое только я знал, и за одним разом над всем посмеяться – вот всё происхождение «Ревизора»! Это было первое моё произведение, замышленное с целью произвести доброе влияние на общество, что, впрочем, не удалось; в комедии стали видеть желание осмеять узаконенный порядок вещей и правительственные формы, тогда как у меня было намерение осмеять только самоуправное отступление некоторых лиц от форменного и узаконенного порядка. Представление «Ревизора» произвело на меня тягостное впечатление. Я был сердит и на зрителей, меня не понявших, и на себя самого, бывшего виной тому, что меня не поняли. Мне хотелось убежать от всего. Душа требовала уединения и обдуманья строжайшего своего дела» [143].

Что ж, в самом деле, Гоголь говорит почти о том, что впоследствии будет принято как факт, будучи растиражировано Шенроком. Однако и Владимиром Ивановичем, и многими другими людьми была упущена важная деталь, ведь письмо, которое процитировано выше, было написано Гоголем спустя много лет после выхода «Ревизора», а именно в 1848 г., когда гоголевское восприятие былого успеха начало изменяться, удивительным образом, а творчество своё он начал понимать в виде «строжайшего дела». Гоголь 1836 г. и Гоголь в 1848 г. – это два довольно разных человека, многое в них разнится.

И, кстати сказать, решение об отъезде за границу, которое, если верить гоголевскому письму 1848 г., родилось после выхода «Ревизора» к зрителям, на самом-то деле было принято Гоголем намного раньше, и тому есть несколько доказательств. Николай Васильевич, ещё только готовя пьесу на театр, уже замыслил вояж и даже планировал его маршрут (а также изыскивал финансовые средства). Так что из России его «выгнал» уж точно не гул зрительского неодобрения, да, и, по совести говоря, к полнейшему уединению Гоголь пока не стремился.

До той поры, пока Гоголь не «завязал с сатирическим направлением», пока не взялся он за создание «назидательных поучений», восприятие Гоголем многих вещей и явлений, и в том числе собственного творчества, было немного иным. И несмотря на то что уже в молодости в Гоголе, конечно же, зарождался тот человек, что появится потом перед всеми (удивив всех), не стоит нам всё-таки воспринимать гоголевскую личность виде статичной системы, неизменной с юности. И хотя поздний Гоголь, глядел на себя молодого, будучи убеждён, что всегда являлся именно тем, кем предстал в период «Выбранных мест…», но в реальности можно проследить несколько разных периодов гоголевской творческой жизни, да и жизни вообще, ведь существовал и усугублялся многосложный казус в гоголевском сознании и в творческом целеполагании. Казус этот нам ещё предстоит проговорить, причём очень подробно, ведь его суть будет связана со многими, весьма значимыми для нас, аспектами гоголевской личности.

Однако здесь нам надо зафиксировать одну лишь простую вещь, очень простую. Гоголь, как и многие другие люди, пережил несколько разных периодов взросления и становления (а затем и угасания). И пока, в данный конкретный период, то есть в 1836 г., перед нами молоденький Гоголь, тот всё ещё немного ветреный юноша, который к тому же захвачен волной немыслимого успеха. И о крахе надежд в данный момент говорить уж точно не приходится. Тут нечто совсем иное.

В момент, когда в Александринке шли первые представления «Ревизора», в сердце Гоголя, в душе Гоголя, в сознании Гоголя бушевали неуёмные драмы, страсти взлётов и падений, его переполняли сменяющие друг друга чувства, он был как канатоходец над бездной в присутствии сотен зрителей. Однако это совершенно естественное состояние художника в такой ситуации. Здесь-то Гоголь не так и странно выглядит, свои «фирменные странности» он не слишком ярко и проявил. Представление «Ревизора» публике он пережил именно так, как чаще всего переживает процесс выдвижения к зрителю произведения подобного уровня талант такого масштаба.

Когда произведение только явилось публике, автор (закономернейшим образом) был опустошён, потом от него не скрылась масса недоделок плюс к тому – масса ошибок, допущенных исполнителями, масса неточностей восприятия неподготовленной публикой, масса окриков от глупцов и обиженных «мишеней» данной комедии, масса толков, масса восторженных или разочарованных голосов, короче говоря – великая мешанина, которая всегда, всякий раз, появляется вслед за пришествием огромного и великого феномена.

Комедия никого не оставила равнодушным и не могла оставить – это понимал Гоголь, это не могло не льстить гоголевскому самолюбию.

Гоголя затронула волна великой популярности, просто фантастической, всероссийской славы, в сравнении с которой успех предыдущих его творений казался лишь слабой тенью. Именно мощь нахлынувшей славы заставила Гоголя испытать необычайную душевную бурю. Гоголь уже давно готовил себя к этой славе, он давно угадал её, он знал, что она явится, он мечтал о ней, однако после её стремительного, похожего на штормовой натиск, вторжения в жизнь Гоголя всё его существо обязано было пройти проверку на прочность. И уж поверьте, эта проверка – не из самых лёгких, это тяжкая ноша, причём даже для Гоголя – человека, который, казалось бы, создан был именно для этого и с самого начала, с самого детства предчувствовал приход этой океанской волны.

Гоголь стал кумиром молодёжи, Гоголь стал олицетворением новой русской комедии, нового театра, нового отношения к российской реальности, нового мышления, новых тональностей художника и гражданина в разговоре с властью и обществом. Да, такая вот махина стала за плечами Гоголя. И всё это в какие-то дни, в какие-то недели, стремительно, быстро и необычайно!

Собственноручный рисунок Гоголя к последней сцене «Ревизора». 1836 г.

Гоголевский «Ревизор» так смело пошёл в народ, в сознание народа, в его чувства и мысли, что автору необходимо было привыкать к этому так, будто он заснул обычным молодым человеком, обыкновенного роста и привычного облика, а проснулся великаном.

И Гоголь просто не мог оставаться спокоен, это никак невозможно было в его положении.

Гоголь наполнил собой всю Россию, и потому ему было тесновато теперь в ней – это одна из причин отъезда в Европу, хотя и не самая главная. Другой причиной была черта, некая черта, которую сама жизнь подвела отныне под той частью, тем периодом жизни Гоголя, что начался с приезда в столицу робкого, стеснительного малороссийского юноши, несущего в себе огромный потенциал и большие амбиции.

Когда-то Гоголь въехал в столицу совсем незамеченным, никем не узнанным, теперь же он уезжал, уплывал на волнах Балтики и незамеченным уже не мог остаться. Что-то важное состоялось теперь в его жизни и должно было остаться подчёркнутым, подведённым этой чертой, этой красной линией, за которой должна была начаться уже совсем иная жизнь, иные вершины. Была ещё одна причина, но о ней – после.

Гоголь подошёл к важному рубежу и теперь готовил себя к тому, чтобы взять планку, высокую планку, уже мысленно начертанную над головой. Да, конечно же, речь идёт о настоящем начале работы над главным произведением Гоголя, о деле всей его жизни, о поэме, которая призвана обрисовать жизнь России, её житьё-бытьё, а вернее, бытие.

Ранней весной 1836 г. (ещё до того, как «Ревизор» был поставлен на театре) Гоголь, находясь в Москве, окончательно принял решение ехать за границу. Николай Васильевич решил закрыть прежнюю страницу своей жизни, дать вольную своему крепостному слуге Якиму, изменить что-то в себе, в своей судьбе и дальнейшей будущности. И вот Гоголь настоял, чтобы дирекция московского театра выплатила ему 2500 рублей вперёд за «Ревизора». Это было смелое требование, ведь на такие условия театры обычно не шли, однако для Гоголя сделали исключение, и он всё-таки получил заслуженные деньги и мог спокойно ехать в Петербург, чтобы оттуда, не откладывая дело в долгий ящик, отбыть в Европу, где его уже ожидали кое-какие встречи.

Что ж, хватит слов, хватит промедлений! Прочь, прочь из прошедшего дня! Поспешим к Балтике, поспешим к причалу! Взяв с собой за компанию старого друга Данилевского, Гоголь ступил на трап. Теперь предстояло несколько дней утомительного путешествия, чтобы, доехав до европейских берегов, отпустить Данилевского путешествовать дальше, на запад, в желанный для него сияющий Париж, а самому свернуть в иную сторону, отбыв в небольшой городок в Германии, ожидая там приятного свидания.

Глава шестая. Отъезд за границу

Итак, «Ревизор» поставлен, Гоголем кое-как пережит его фурор, финансовые затруднения разрешились, и 6 июня 1836 г. молодой классик отбыл за границу. Перед отъездом накупил уйму подарков, чтобы отправить их домой – матери и сёстрам, а поскольку Яким ни в какую не согласился покинуть семейство Гоголей, заявив о том, что вольную принять не желает [144], Николай Васильевич собрал подарки, которых набрался целый экипаж, и, вручив их заботам Якима, оплатил ему дорогу до Васильевки. Слуга поехал как барин, но по сухопутному пути, ну а молодой господин отбыл морем.

Далее Гоголю предстояло окунуться в водоворот дорожных приключений, хронологию которых мы находим у Шенрока.

«Гоголь двинулся в сообществе своего неразлучного друга Данилевского. Оба свободные, оба молодые и жадно стремящиеся окунуться в столь заманчивый и ещё не знакомый им западноевропейский мир, они весело, как бы сбросив с себя груз обыденных и наскучивших впечатлений, бросились навстречу приветливой будущности. Над ними летали тогда золотые сны молодости и занималась заря лучшей, поэтической поры жизни, полной радостей и светлого юношеского счастья. Они чувствовали себя легко, почти так, как в былое время, когда в первый раз ехали в Петербург, и как чувствуют себя только люди, которых ласкает надежда и которые полной грудью вдыхают ещё ничем не отравленное счастье жизни. Они не могли не знать, конечно, что, быть может, их ожидают впереди трудные дни, но в настоящем им улыбалась самая приятная жизнь, украшенная прелестью новизны [145].

Сёстры Гоголя простились с ним в институте; но на пароход приехал дружески проводить Гоголя князь Вяземский, расположенный к своему молодому литературному собрату и еще недавно ломавший за него копья полемики: мы разумеем здесь его превосходную статью в «Современнике» о «Ревизоре» [146].

Ещё перед отъездом Гоголь писал матери: «Попутчиков мне много. Никогда не отправлялось за границу такое множество, как теперь», и в самом деле – общество собралось большое, шумное; кроме того, пассажиры скоро перезнакомились между собой. Наши путники взяли курс на Любек; для Гоголя таким образом начало путешествия в отношении направления являлось как бы повторением прежней поездки в 1829 году» [147].

В продолжение почти двух недель они ехали до Травемюнде. Всегда страдая во время морских переездов от качки, Гоголь едва выдержал жестокую бурю. Впрочем, во время пути кроме его друга и постоянного спутника Данилевского были ещё другие знакомые попутчики, одного из которых, Золотарёва, молодого человека, только что окончившего курс в Дерптском университете, он нередко встречал впоследствии во время своих заграничных скитаний. На пароходе Гоголь познакомился также со многими случайными спутниками, как это всегда бывает при таком способе сообщения; но однообразие впечатлений и страх новых приступов морской болезни были причиной почти восторженного чувства, овладевшего Гоголем при выходе на берег [148].

О своих спутниках Гоголь писал институткам-сёстрам: «У нас было очень большое общество, дам было чрезвычайно много, и многие страшно боялись воды. Одна из них, m-me Барант, жена французского посланника, просто кричала, когда сделалась буря» [149].

Дальнейший бюллетень поездки мы находим в следующих словах первого заграничного письма Гоголя к матери: «Выбравшись из парохода, который мне надоел жестоко, я проехал очень скоро Травемюнде, Любек и несколько деревень, не останавливаясь почти нигде до самого Гамбурга». Наконец утомление заставило Гоголя несколько приостановить стремительный путь, что могло иметь также иное основание: с Гамбургом он не успел спокойно и неспешно ознакомиться в свою первую поездку, так что этот город в значительной степени представлял для него и теперь интерес новизны. В Гамбурге Гоголь прожил не менее недели, отдыхая душой и имея возможность рассмотреть его лучше, нежели в прежнее время. По тем чертам гамбургской жизни, которые были на этот раз уловлены Гоголем, и по способу, которым он пользовался для этой цели, можно предполагать, что в это первое время своего путешествия он думал только об отдыхе и развлечении [150].

Начав путешествие по Германии, Гоголь решил несколько разнообразить свой гардероб. Золотарёв, по всей видимости, сделал то же самое. Настроение наших юношей был настолько лёгким, что даже такая мелочь сумела стать поводом для яркой радости и дать повод для шутливого стихотворного экспромта. Как впоследствии вспоминал Данилевский, друзья ехали потом из Гамбурга в Ахен и пели песенку:

Счастлив тот, кто сшил себе

В Гамбурге штанишки…

Благодарен он судьбе

За свои делишки.

Вообще, такие шаловливые, а иногда и не совсем скромные стишки Гоголь любил сочинять, когда скучал без дела, как это случалось, например, во время путешествий, пишет далее Шенрок; Золотарёв был весёлый молодой человек, сообщество которого также много способствовало развлечениям в дороге [151].

Гоголя, несмотря на последствия морской болезни, по-прежнему переполняло то молодое веселье, которое свидетельствовало о кипении жизни. Какая яркая противоположность между Гоголем 1836 г. и второй половины 40-х, когда, по свидетельству Анненкова, он спешил во время дороги закрыться воротником шинели и «принимал выражение каменного бесстрастия»! [152].

Первым совершенно незнакомым для Гоголя городом во время его путешествия был Бремен.

В Бремене они с Данилевским посетили знаменитый погребок с рейнвейном, искусно сберегаемым целых сотни лет. По словам Гоголя, этот рейнвейн отпускался только опасным больным и знаменитым путешественникам, но и им с Данилевским удалось достать его за большие деньги. По словам Данилевского, оба они далеко не обладали хорошими средствами и вообще ездили очень экономно, но тут решились непременно испробовать этот знаменитый рейнвейн [153].

Добравшись до Ахена, Гоголь расстался с Данилевским, и они стали выбирать маршрут каждый по своему вкусу. Это было в первых числах июля 1836 г.

Продолжая вояж, Гоголь заехал в Кёльн и, наскоро осмотрев тамошние достопримечательности, разнообразил своё путешествие плаванием на речном судне, отправившись в поездку по Рейну. «Это совершенная галерея, – писал он с восхищением, – с обеих сторон города, горы, утёсы, деревни, словом – виды, которых вы даже на эстампах редко встретишь» [154].

До поры Гоголь продолжал восхищаться немецкими видами, не зная ещё, каким тягостным станет его разочарование Германией и немцами спустя несколько лет.

Проехав по Рейну, Гоголь остановился ненадолго во Франкфурте-на-Майне, а оттуда двинулся, не став теперь медлить, в Баден, где рассчитывал встретиться с семейством Балабиных, и прежде всего с Машенькой. Здесь же оказались и Репнины – балабинские родственники.

Княжна Репнина припоминала, что настроение Гоголя в Бадене ей было хорошо памятно. «Мы скоро с ним сошлись, – рассказывала княжна, – он был очень оживлён, любезен и постоянно смешил нас». По словам княжны Репниной, Гоголь ежедневно заходил к ним, сделался совершенно своим человеком и любил беседовать с бывшей своей ученицей Марией Петровной Балабиной.

В это время Гоголь неподражаемо-превосходно читал Марии Петровне Балабиной «Ревизора» и «Записки сумасшедшего» и своим чтением приводил всех в восторг; а когда он дошёл однажды до того места, в котором Поприщин жалуется матери на производимые над ним истязания, Варвара Осиповна Балабина не могла выдержать и зарыдала [155].

В Бадене Гоголь провёл незабываемые недели, но потом путешествующие по Европе семейства разъехались по своим маршрутам. Быть может, Николай Васильевич оставался бы рядом с Машенькой и дальше, но её мать, Варвара Осиповна направлялась в Брюссель, где жил её почтенный отец, юная Мария Петровна должна была навестить дедушку, ну а Гоголь направился наконец искать уединённый уголок для того, чтобы засесть за дело, начать всерьёз работать над задуманной поэмой о России.

Николай Васильевич посчитал, что наиболее подходящим местом для литературной работы станет Швейцария, куда и двинулся, тепло простившись с Машей и взяв с неё обещание присылать в Швейцарию письма с подробными рассказами о путешествии.

И вот Гоголь впервые в легендарной стране озёр и альпийских пейзажей. Ах, Швейцария! В середине августа (скорее всего, 16-го числа) Николай Васильевич прибывает дилижансом в Базель, затем двигается южнее – в Берн, посещает русского посланника и направляется в Женеву, где намерен обосноваться надолго.

Оказавшись на берегах Женевского озера, Гоголь принялся усердно учиться французскому языку, который трудно давался ему в гимназии, и вот благодаря живой практике наш путешественник «начал бегло собачиться по-французски».

«Я хотел скорее усесться на месте и заняться делом, – пишет он Жуковскому, – для этого поселился в загородном доме близ Женевы». Но в Женеве его охватило чувство одиночества, – сообщает Шенрок, – и хотя Гоголь забывался за перечитыванием своих любимых классиков, но не мог заглушить в сердце незаметно подкравшуюся тоску, особенно когда должен был отказаться от надежды увидеться с Балабиными, добавляет Шенрок далее. Гоголь ежедневно стал выходить на пароходную пристань в надежде встретить в густой толпе высаживающихся на берег приезжих кого-нибудь из близких знакомых [156].

В Женеве Гоголь, однако, прожил более месяца (со второй половины августа по конец сентября), но напавшая на него вдруг меланхолия, а ещё непогода, начавшиеся ветры, которые «грознее петербургских», заставили его сняться с места.

Женевское озеро. Художник Ф.-Э. Шардон

Николай Васильевич решает отыскать более уютный уголок в альпийских долинах и находит его. Пристанищем и кабинетом для литературных занятий становится небольшой городок Веве, находящийся рядышком, на том же берегу Женевского озера, но закрытый горным хребтом от северных ветров и оттого тёплый, почти как наша маленькая Ялта.

Выбор этого места был не случаен для Гоголя, здесь многое будоражило его воображение, ведь в разное время тут бывали Байрон, Жуковский, Карамзин, а ещё – Руссо, который написал о Веве в своей «Исповеди»: «Я проникся к этому городу любовью, не покидающей меня во всех моих путешествиях и заставившей меня в конце концов поселить там героев моего романа».

И вот, успокоившись немного, отойдя от прежних эмоций, подкопив достаточно душевных и физических сил, Гоголь, проникшись атмосферой излюбленного поэтами местечка, берётся за работу над «Мертвыми душами».

В письме Жуковскому он сообщает: «Осень в Веве, наконец, настала прекрасная, почти лето. У меня в комнате сделалось тепло, и я принялся за «Мёртвые Души», которых было начал в Петербурге. Всё начатое переделал я вновь, обдумал более весь план и теперь веду его спокойно, как летопись. Швейцария сделалась мне с тех пор лучше; серо-лилово-голубо-сине-розовые её горы легче и воздушнее. Если совершу это творение так, как нужно его совершить, то… какой огромный, какой оригинальный сюжет. Какая разнообразная куча. Вся Русь явится в нём. Это будет первая моя порядочная вещь, которая вынесет моё имя» [157].

Гоголь, не только не успевший истратить юношеских грёз о великой славе и успехе, но, пожалуй, на новой волне ещё и усиливший их в себе, больше всего на свете желает посвятить своё время работе, а не тут-то было! Усидеть на месте у Гоголя никак не получается, ведь в соседнюю с Веве Лозанну в этот момент приезжает Мария Петровна с матерью, намереваясь затем отбыть в Женеву. И Гоголь, конечно же, спешит на встречу с милой барышней, поселившись на несколько дней в лозаннском Hotel du Faucon.

Но и вернувшись опять в полюбившийся, уютный Веве, Гоголь никак не может сосредоточиться и всерьёз начать занятия, ведь мысли его пока ещё не хотят оставить негу приятных встреч, что истекли совсем недавно, и вместо глав своего желанного труда он то и дело пишет послания Машеньке.

Кулиш, описывая те гоголевские дни, говорит, что в жизни Гоголя начинается новый период, в котором он по тем письмам, которые находятся в нашем распоряжении, предстаёт детски беспечным, как школьник, вырвавшийся на простор, и ясным, как сияющее небо европейского юга.

Какие же письма имеет в виду Кулиш? Да вот, к примеру, любопытный отрывок из гоголевского письма Машеньке Балабиной.

«При свидании с вами, я был глуп, как швейцарский баран, – совершенно позабыл вам сказать о прекрасных видах, которые нужно вам непременно видеть. Вы были в Монтрё и в Шильоне, но не были близко. Я вам советую непременно сесть в омнибус, в котором очень хорошо сидеть и который отправляется из вашей гостиницы в семь часов утра. Вы поспеете сюда к завтраку, и я вас поведу садами, лесами; вокруг нас будут шуметь ручьи и водопады; с обеих сторон горы, и нигде почти нам не нужно будет подыматься на гору. Мы будем идти прекраснейшею долиною, которая – я знаю – вам очень понравится. Усталости вы не будете чувствовать. Вы знаете, что меня трудно расшевелить видом. Нужно, чтобы он был очень хорош. Здесь пообедаем, если вам будет угодно, в час, или можете отправиться к обеду в Лозанну. Во всяком случае, если вам не противно будет, я опять провожу вас до Лозанны» [158].

Да-да, такие вот письма сочинял наш классик в адрес милой Машеньки, что должна получить их и поспешить на прогулку «садами и лесами». В письмах к другим лицам у Гоголя уже в эти лета то и дело прорывается тот наставительный тон, который далеко не всем был по душе, а тут вдруг такие обороты «я был глуп, как швейцарский баран». Как непохоже это на Гоголя, на того Гоголя к которому мы привыкли, доверясь шаблонным характеристикам его биографии! В этом виноваты и некоторые пристрастные биографы, рисующие одностороннюю, половинчатую природу гоголевской души, вернее сказать, недовоплощённость его реальных чувственных переживаний, которые имели сублимацию лишь в художественном творчестве.

Однако отказываясь от каких бы то ни было шаблонов и не принуждая себя следовать заведомо прорисованному контуру (который, в принципе, так же нечестен, как и те нечистоплотные спекуляции, о которых я буду говорить ниже), можно осуществить пускай и весьма кропотливую, долгую и многотрудную работу, но увидеть за скрытной манерой Гоголя его человеческую сущность, его частную жизнь, в которой, конечно же, была своя весна, бывали и летние деньки и даже в разгар осени случилось кое-что любопытное, чего трудно было от него ожидать.

Так вот они, письма Гоголя Маше Балабиной. Николай Васильевич несёт в них такие глупости, он так забывается, так увлекается, не в силах остановиться, что читать это можно лишь с умилением. Литературоведами буквально по буковке разобраны письма Гоголя, адресованные Смирновой (и мы с вами ещё поговорим о них), там Гоголь совершенно иной, разговор пойдёт у нас и о письмах Гоголя к той «принцессе», что станет роковой фигурой в гоголевской судьбе, это ещё более любопытный предмет исследования, чрезвычайно любопытный! А здесь, в письмах к Балабиной, такая лёгкость, почти детская непосредственность, дурашливость, игривость. Гоголь, ещё довольно молоденький Гоголь невинно заигрывал с юной Марией Петровной.

Можно спорить, насколько он сам отдавал себе отчёт в том, что с ним происходит. Насколько осознанно он спешил быть поближе к Балабиным, путешествуя по Европе? Артикулировал ли он для себя эту влюблённость как нечто ясное? И понятное дело, что этот спор может иметь лишь невысокую ценность, поскольку все ответы будут риторическими. Куда важнее сами письма, настроение этих писем, гоголевское цветение, очередной период бурного цветения гоголевского таланта, имевший место в данный период. А это, напомню, период создания главного, центрального произведения гоголевского творчества.

Писем Гоголя, адресованных к Балабиной и дошедших до нас, не так много, и бесконечно жаль, что нельзя нам хотя бы мельком увидать лица Гоголя и его любимой петербургской ученицы, когда они совершали прогулки над ручьями и водопадами. Ох, что-то подсказывает, что одно лишь выражение лиц могло бы многое сказать о том, чего так тщательно скрывал Гоголь.

* * *

Проведя в Швейцарии остаток лета и осень 1836 г., вновь оставшись один после отъезда Балабиных, Гоголь, неожиданно для себя самого отправляется вдруг в Париж, поскольку лучший друг Саша Данилевский заскучал во французской стороне и захотел компанейского общения. Гоголь откликнулся. Об этом мы узнаём из письма к Прокоповичу: «Я получил письмо от Данилевского, что он скучает в Париже, и решился ехать разделять его скуку» [159].

Данилевский, однако, жаловался впоследствии, что особенного веселья Гоголь ему не прибавил, того обхождения, которое он являл перед Балабиной, в нём не нашлось, поскольку, переместившись в Париж, наш писатель уже не смог оторваться от начатой работы над «Мёртвыми душами» и лишь изредка, по вечерам, находил возможность выбраться в театр. Впрочем, нежинские друзья ходили вместе обедать в ресторанные заведения, которые называли обыкновенно в шутку «храмами», а после обеда оставались там играть на бильярде.

«Первое время после того, как мы расстались и встретились снова в Париже, я не узнал в нём прежнего Гоголя, – писал Данилевский. – В Париже Гоголь не поехал в гостиницу, а прямо ко мне. Потом взял номер в гостинице, но там мёрз, потому что не было печей, а были камины. Мы хотели найти тёплую квартиру и поселились на углу Place de la Bourse и Rue Vivienne; в этом доме мы нашли, наконец, печь. Здесь Гоголь писал «Мёртвые души». Я к нему не заглядывал, потому что он был постоянно занят; только по вечерам мы часто собирались в театр» [160].

В середине ноября Гоголь написал Жуковскому: «Я нечувствительно делаю препорядочный моцион, что для меня теперь необходимо. Бог сделал чудо: указал мне тёплую квартиру на солнце, с печкой, и я блаженствую. Снова весел. «Мёртвые» текут живо, свежее и бодрее, чем в Веве, и мне совершенно кажется, как будто я в России: передо мною всё наше, наши помещики, наши чиновники, наши офицеры, наши мужики, наши избы – словом, вся православная Русь. Мне даже смешно, как подумаю, что я пишу «Мёртвых душ» в Париже… Терпение. Кто-то незримый пишет передо мною могущественным жезлом. Знаю, что моё имя после меня будет счастливее меня и потомки тех же земляков моих, может быть, с глазами, влажными от слез, произнесут примирение моей тени» [161].

В Париже Гоголь встретился с приехавшим из Висбадена сотоварищем их по Нежинской гимназии Симоновским, также с А.Н. Карамзиным, А.И. Тургеневым и некоторыми другими русскими, совершавшими в то время европейский вояж. Николай Васильевич свёл также знакомство с польскими поэтами Залесским и Мицкевичем.

Далее читаем у Шенрока: «В Париже Гоголь испытал много счастливых минут, на что указывает уже то обстоятельство, что творческая работа его подвигалась быстро, что случалось с ним лишь в тех городах, где он чувствовал себя привольно, где всё было ему по душе. Но дело в том, что в Париже он снова встретил много знакомых, в том числе Смирнову. По воспоминаниям А.О. Смирновой, переданным в «Записках», «Гоголь не любил Парижа, но, как бы забывая о нём, он много говорил с нею о родной Малороссии, о высоком камыше, о бурьяне, об аистах, о галушках, о варениках и сереньком дыме, вылетающем из труб и стелющемся по голубому небу». Она же пела ему песню: «Ой не ходы, Грыцю, на вечорны́ци» [162].

Владимир Иванович дипломатично приводит эти поэтические строки из воспоминаний Смирновой, однако известна и другая характеристика общения Смирновой и близких её с Гоголем в тогдашний момент, ведь предваряют ту самую цитату, где Александра Осиповна говорит о галушках и камышах, такие вот слова: «Он [Гоголь] был у нас раза три один, и мы уже обходились с ним как с человеком очень знакомым, но которого, как говорится, ни в грош не ставили. Всё это странно, потому что мы читали с восторгом «Вечера на хуторе близ Диканьки», и они меня так живо переносили в великолепную Малороссию» [163].

«Он более слушал, потому что я очень болтала, – замечает здесь же Смирнова, вспоминая общение с Гоголем, – но однажды описывал мне малороссийский вечер, когда солнце садится, табуны гонят с поля и отсталые лошади несутся, подымая пыль копытами, а за ними с нагайками в руках пожилой хохол с чупром; он описывал это живо, с любовью, хотя порывисто и в коротких словах» [164].

Это весьма, весьма любопытный момент, ведь настанут времена, когда всё та же Смирнова увидит в Гоголе куда больше привлекательных черт, куда серьёзнее заинтересуется им и его душевной глубиной. Ну а пока эти двое – всего лишь знакомые, время от времени поющие вместе те прекрасные песни на малороссийском языке, которые милы любому человеку, выросшему в южных губерниях.

Надо отметись, что Гоголь очень любил фольклор родного края и, мало того, создал красивый эпос украинского быта, составив его из мозаичных картин своих ранних произведений. Гоголь ценил язык родной Полтавщины, песни на украинском языке, поговорки, сказания, меткую народную мудрость, словом, всё то настоящее и ценное, что сумела накопить традиция и культура Украины. Но Гоголь был бы бесконечно обескуражен и, пожалуй, оскорблён, коль узнал бы, что его произведения, в том числе повести, входящие в «Миргород» и «Вечера близ Диканьки», нынешние деятели искусств незалежной Украины перевели на украинский язык и в таком виде поместили в школьные учебники. Это не просто невежество или неуважение к Гоголю, это подлость против наследия Гоголя, ведь в повестях его малороссийского цикла важная роль принадлежит тонкой игре слов, сотканной во взаимном дополнении двух диалектов родного для Гоголя общерусского языка. Кстати сказать, сейчас этот термин почти вышел из употребления, а тогда был в ходу, и Гоголь был одним из создателей общерусского литературного языка. И потому-то Гоголь не считал возможным и нужным разделять его диалекты на два отдельных языка, он считал их частями единого целого. И он не раз определённо об этом заявлял.

Стоит ли удивляться после этого, что Гоголь, которого нынешние незалежные деятели украинской культуры хотели, да не смогли «приватизировать», фактически стал теперь (о, диво!) врагом «украинской идеи». Гоголя возненавидели за то, что, став самым великим из сынов украинской земли, Гоголь никогда не переставал быть русским.

Украина подарила миру немало русских писателей, в том числе двух писателей мирового масштаба – Гоголя и Булгакова (да-да, Булгакова тоже, ведь он родом из Киева), но они вдруг оказались в «оппозиции» к украинской культурной политике, когда её деятели пошли в воинственный крестовый поход против здравого смысла. Бывает же такое!

* * *

Продолжим, однако, хронологию нашу. Париж был первым городом, в котором Гоголь остался на продолжительный срок, однако по-настоящему осесть и прижиться он хотел в другой местности, ведь, продолжая находиться на берегах Сены и работая над поэмой, наш классик дожидался прекращения холеры в Италии, чтобы отправиться теперь именно туда. В Италию собирались и Балабины, продолжавшие обширный вояж по европейским странам.

Зима во французской столице выдалась в тот год прескверной, Гоголь даже сравнивал местный климат с ужасным петербургским и почти во всех письмах жаловался на сырую погоду в Париже. И если сначала он намеревался пробыть в Париже около полгода, то уже в начале зимы страсть к новым впечатлениям опять заговорила в его душе.

«С началом февраля, – писал он в письме Жуковскому, – отправлюсь в Италию… и души потекут тоже за мною». Потом этот план получил более конкретные очертания: Гоголь поедет в Италию вместе с Данилевским, и остановятся они в Неаполе. С этой целью оба стали брать уроки итальянского языка у молодого преподавателя по имени Ноэль, жившего на верхнем этаже одного из самых высоких домов Латинского квартала [165].

Но по каким-то причинам Гоголь задержался в Париже до марта 1837 г. И тут пришло страшное известие – погиб Пушкин!

А.Н. Карамзин писал в Россию: «У Смирновых обедал Гоголь: трогательно и жалко смотреть, как на этого человека подействовало известие о смерти Пушкина. Он совсем с тех пор не свой. Бросил то, что писал, и с тоской думает о возвращении в Петербург, который опустел для него» [166].

«Данилевский рассказывал мне, – пишет Шенрок, – как однажды встретил на дороге Гоголя, идущего с Александром Ивановичем Тургеневым. Гоголь отвёл его в сторону и сказал: «Ты знаешь, как я люблю свою мать; но если бы я потерял даже её, я не мог бы быть так огорчён, как теперь: Пушкин в этом мире не существует больше!» В самом деле, он казался сильно опечаленным и удрученным. Это грустное событие ещё более усиливало в Гоголе потребность в нравственном освежении». Чуть ниже Шенрок добавляет: «В Италию Гоголя манило желание встретить весну во всем её расцвете – весну, это любимое его время года [167].

«О, Пушкин, Пушкин! – говорил он. – Какой прекрасный сон удалось мне видеть в жизни и как печально было моё пробуждение! Что бы за жизнь моя была после этого в Петербурге» [168].

Гибель Пушкина стала для Гоголя рубежом, после которого жизнь волей-неволей пошла иначе. Наметившийся было романтический настрой Гоголя и лёгкость, поселившаяся в гоголевской душе, вдруг улетучились, растворились. Пушкинская гибель была обескураживающе неожиданна для Гоголя и повлияла на гоголевское сознание. Оборвалась жизнь человека, который был и пророком, и верховным судьёй, и духовником, и всем, чем может быть старший и бесконечно уважаемый товарищ. К тому же трагически оборвалась история любви Пушкина, его недолгий брак с красавицей Натали, тот союз, который, к сожалению, не сумел обрести счастливого финала. Это повлияло на гоголевское мировоззрение, на его отношение к браку.

Гоголь начал становиться иным. Это была тяжёлая, непростая перемена в Гоголе, она что-то надломила в нём.

Пушкин получил смертельное ранение и погибал в течение нескольких дней где-то очень далеко от Гоголя, и, казалось бы, эта удалённость беды несомненно была к лучшему, ведь коль Гоголь видел бы своими глазами умирание своего друга и кумира, то это лишь усугубило бы гоголевскую боль, однако жизнь зачем-то уже довольно скоро привела Гоголя к тому, чтобы он всё же увидал тяжкую смерть с самого близкого расстояния, взглянул ей в лицо. Это снова была смерть друга, о ней речь пойдёт в следующей главе.

Пушкин в гробу. Художник Ф. Бруни

Так вот в конце же зимы 1837 г. Гоголь уже не мог оставаться в Париже и всё-таки сбежал Италию, передумав ехать в Неаполь и ужасно захотев пожить в Риме, хотя эпидемия там едва-едва прекратилась. Николай Васильевич давно мечтал увидать Вечный город, рассчитывая, впрочем, попасть в него, имея куда более светлое расположение духа. Обосновавшись в Риме, Гоголь написал Плетнёву, но мысли по-прежнему были лишь о Пушкине: «Ничего не предпринимал я без его совета. Ни одна строка не писалась без того, чтобы я не воображал его пред собою. Что скажет он, что заметит он, чему посмеётся, чему изречёт неразрушимое и вечное одобрение своё – вот что меня только занимало и одушевляло мои силы…Невыразимая тоска.

Я был очень болен, теперь начинаю немного оправляться» [169].

Глава седьмая. Первое знакомство с Римом

В марте 1837 г. Гоголь наконец приехал в Италию, начиная понемногу приходить в себя и затаив новую надежду. Предчувствия не обманули нашего классика, Рим захватил и буквально вывел Гоголя из депрессии, оживил его в два счёта. Начиналась весна, ласковая апеннинская весна, а Николай Васильевич был всё молод, и потому те депрессии, которые, к сожалению, в течение всей жизни периодически набрасывались на него, проходили пока всё же менее тяжело и более скоротечно (чем это будет в 1840-х гг.). Вот Гоголь увлёкся Римом и писал об этом так: «Всемогущая рука Промысла бросила меня под сверкающее небо Италии, чтобы я забыл о горе, о людях, обо всём и весь впился в её роскошные красоты. Она заменила мне всё. Гляжу, как исступлённый, на неё и не нагляжусь!» [170].

К впечатлениям природы прибавились художественные впечатления. «Тут только узнаёшь, что такое искусство… Тут только можно узнать, что такое Рафаэль… Особенность Италии в том, что шедевры встречаются здесь чуть ли не на каждом шагу; заходи почти в любой храм – и увидишь произведение великого мастера» [171]. И чтобы глубже понять итальянскую жизнь, Гоголь всё более усердно учит итальянский язык, читает в оригинале Тассо и Данте.

Поселился он в Риме на улице Сант-Изидоро, недалеко от церкви Капуцинов и площади Барберини (Via di Isidoro, Casa Ciovanni Massuci, 17), в доме, где за восемь лет до этого жил Орест Кипренский. Это была первая римская квартира Гоголя [172].

Согласно новейшим разысканиям итальянской исследовательницы Ванды Гасперович, упоминаемый Гоголем хозяин квартиры Джованни Массуччи уже умер и комнаты сдавала его вдова, 34-летняя Тереза Сальпини, проживавшая с малолетними детьми Николо и Джузеппе. Помогала хозяйке её сестра Аннунциата, 21-го года [173]. Имя, которое так много будет значить для Гоголя позже, в пору написания «Рима»… [174].

Мария Балабина же, которая уже скоро и сама наведается в Рим к Гоголю, испытала в перерыве между свиданиями с Николаем Васильевичем в Германии и Швейцарии неожиданное приключение, о котором нам известно со слов княжны Репниной, сопровождавшей Балабиных в их европейском турне: «Из Баден-Бадена поехали мы в Марсель и потом на барке в Италию. Мы ехали таким образом. По дороге в Марсель, в маленьком городке на Роне, в Pont Saint Esprit мы должны были ночевать, потому что мать занемогла. Потом мы продолжали прерванный путь с матерью и сестрой (Елизаветой Николаевной Репниной, вскоре после этого вышедшей замуж за начальника русских художников в Риме, Павла Ивановича Кривцова), а Марья Петровна Балабина отправилась с своей матерью до Авиньона. Потом мы поехали вместе в Лион экипажем, а из Лиона в Марсель. В Марселе сели на пароход, где нам сопутствовали три брата лордов Харвей, из которых один влюбился в Марью Петровну и сделал ей предложение, но получил отказ. В намерении посвататься он решился сопровождать Балабиных в Италию и поехал вместе с Варварой Осиповной, Марьей Петровной и с Глафирой Ивановной Дуниной-Барковской в Ливорно. Это был первый город в Италии, в котором мы остановились. Мы должны были долго пробыть там, потому что наш корабль прежде был в соприкосновении со Смирной, где свирепствовала тогда чума, и нас не пускали дальше, а сначала даже и в Ливорно. Мы должны были остаться в карантине. Потом мы поехали в Пизу. Так как Пиза чрезвычайно скучный город, то Варвара Осиповна вскоре переехала во Флоренцию. В Пизе-то Артур Харвей и сделал предложение Марье Петровне» [175].

О.А. Кипренский. Автопортрет

Любопытная подробность! Чуть ниже княжна Репнина сообщает также, что Маша Балабина будто бы и сомневалась, думая согласиться, но в конце концов отказала англичанину, тем более отец Марии Петровны, генерал Балабин, был резко против.

Расставшись с незадачливым лордом, Балабина снова встретилась с Гоголем, на этот раз в солнечном Риме, куда семейство Балабиных сумело наконец добраться через Флоренцию.

Маше Гоголь принялся показывать Вечный город. Так продолжалось до середины июня, когда Николай Васильевич вынужден был покинуть Рим из-за угрозы новой эпидемии холеры. Разъехались из Италии и другие русские, среди которых была и Машенька.

* * *

Рим ещё не раз будет являться желанным пристанищем Гоголя. Наверное, дело в той зачарованности, а то и музейной покойности римской действительности, ведь в ту пору Рим, особенно в сравнении с бурной, кипящей политическими страстями парижской жизни, производил впечатление остановившегося времени, звена, выпавшего из общей исторической цепи. «Мне кажется, что будто бы я заехал к старинным малороссийским помещикам. Такие же дряхлые двери у домов, со множеством бесполезных дыр, марающие платья мелом; старинные подсвечники и лампы в виде церковных. Блюда все особенные, все на старинный манер. Везде доселе виделась мне картина изменений. Здесь всё остановилось на одном месте и далее нейдет» [176]. Эта сознательная или невольная реминисценция из «Старосветских помещиков» таит в себе, однако, и другой смысл: в царство гармонии можно сойти лишь «на минуту», забывшись, закрыв глаза на всё окружающее («…на минуту забываешься и думаешь, что страсти, желания и те неспокойные порождения злого духа, возмущающие мир, вовсе не существуют…»). Прожить всю жизнь здесь не удастся [177].

Да и нет ли потаенного беспокойства в этой гармонической жизни? Как, например, передать очарование итальянской природы? «Она – италианская красавица, больше я ни с чем не могу её сравнить, италианская пейзанка, смуглая, сверкающая, с чёрными, большими-большими глазами, в платье алого, нестерпимого для глаз цвета, в белом, как снег, покрывале» [178]. Это уже не реминисценция из написанного произведения, а предвосхищение будущего – повести «Рим», а именно описания красавицы Аннунциаты. «Попробуй взглянуть на молнию, когда, раскроивши черные как уголь тучи, нестерпимо затрепещет она целым потопом блеска». «Но чуднее всего, когда глянет она прямо очами в очи, водрузивши хлад и замиранье в сердце». Аннунциата – само «согласие», сама красота, но прорывающаяся через нее страсть способна повергнуть в оцепенение и трепет… [179].

Вид Рима с горы Марио. Художник В.Е. Раев

Проведя весну в Вечном городе, летом Гоголь решил направиться в Центральную Европу. Тому было две причины: первая, как мы уже говорили, – эпидемия холеры, которая опять подступала к стенам Вечного города с юга, во всяком случае римских жителей и гостей пугали её возможным возвращением, ну а вторая причина и, пожалуй, главная состояла в том, что Гоголь, вкусивший прелесть нескончаемого путешествия, не хотел надолго задерживаться на одном месте, он жаждал насытиться видами Европы, напитать свою художественную натуру новыми впечатлениями. Жизнь в движении, которую Гоголь станет вести в течение следующих десяти лет, будет являться для него стимулом к творчеству. Так было устроено гоголевское существо, что переезды, перемена мест и романтика пути давала нашему классику энергию творчества, или импульс, или нечто ещё очень важное и ценное для мастера, для художника. Порой Гоголя прямо в дороге захватывало то, что принято называть вдохновением, и классик наш мог начать писать очередную главу своей поэмы там, где оказался вдруг, даже если это был дымный зал придорожного трактира.

Когда после странствий своих Гоголь навсегда вернётся в Россию, он будет вспоминать это своё обыкновение. А один из его московских знакомых – полный тёзка Н.В. Берг – запишет любопытный эпизод: «Ехал я раз между городками Джансано и Альбано, – вспоминал Гоголь. – Среди дороги, на бугре, стоит жалкий трактир, с бильярдом в главной комнате, где вечно гремят шары и слышится разговор на разных языках. Все проезжающие мимо непременно тут останавливаются, особенно в жар. Остановился и я. В то время я писал первый том «Мёртвых душ», и эта тетрадь со мною не расставалась. Не знаю почему, именно в ту минуту, когда я вошёл в трактир, захотелось мне писать. Я велел дать столик, уселся в угол, достал портфель и под гром катаемых шаров, при невероятном шуме, беготне прислуги, в дыму, в душной атмосфере, забылся удивительным сном и написал целую главу, не сходя с места. Я считаю эти строки одними из самых вдохновенных. Я редко писал с таким одушевлением» [180].

Приливы творческих сил, однако, как и водится, причём не только у Гоголя, а у всякого художника или поэта (порой даже независимо от масштаба дарования), сменяются сумрачными настроениями, переменчивыми состояниями и всей многосложной морокой, которая бурлит в котлах той «кухни», той лаборатории, что расположена в сознании, в душе мастера. Ну а уж гоголевская многосложность – явление знатное, и вот, после ярких впечатлений Италии, после испытанных импульсов творческого подъёма, Гоголь попадает в Германию, где проведёт часть лета, оказавшись вдруг в странном расположении духа. На то найдутся свои причины.

Едва ли не центром русской жизни в Европе (если не считать Парижа, разумеется) был в те времена курортный городок Баден, где Гоголь уже побывал, как мы помним, и куда снова решил отправиться. Сюда то и дело наведывались наши аристократы-путешественники, которые останавливались в уютных отелях с видом на горы, а некоторые снимали дома на всё лето, живя здесь подолгу.

Прибыв в Баден, Гоголь, конечно же, нашёл здесь своих петербургских знакомых, и в первую очередь Аркадия Россета, а также с его сестру – Александру Смирнову.

У Шенрока мы находим: «В 1837 летом А.О. Смирнова жила в Бадене. Гоголь приехал туда, но не лечился. Он только пил воды в Лихтентальской аллее и ходил, или, лучше сказать, бродил один по лугу зигзагами, возле Стефанибада. Часто он был так задумчив, что его звали и не могли дозваться».

Из Бадена Гоголь ездил с А.О. Смирновой и её братом на три дня в Страсбург. Там в кафедральной церкви он срисовывал карандашом орнаменты над готическими колоннами, дивясь изобретательности старинных мастеров, которые над каждой колонной делали отменные от других украшения. А.О. взглянула на его работу и удивилась, как он отчетливо и красиво срисовывал [181].

В Бадене Гоголь решает познакомить Смирнову и некоторых других русских, что находись здесь, с первыми главами нового произведения, начавшими приобретать ясные очертания. Это второе – после петербургского, Пушкину, – известное чтение «Мёртвых душ».

Об этом чтении впоследствии рассказали и Смирнова, и Карамзин. Данное событие может показаться кому-то не слишком примечательным, но занятной для нас будет выглядеть одна деталь – гроза!

Александра Осиповна запомнила этот момент таким: «День был знойный. Около 7-го часа мы сели кругом стола. Н.В. взошел, говоря, что будет гроза, что он это чувствует, но несмотря на это вытащил из кармана тетрадку в четвёрку листа и начал первую главу столь известной своей поэмы. Меж тем гром гремел, и разразилась одна из самых сильных гроз, какую я запомню. С гор потекли потоки, против нашего дома образовалась каскада с пригорка, а мутная Мур бесилась, рвалась из берегов. Он поглядывал в окно, но продолжал читать спокойно. Мы были в восторге, хотя было что-то странное в душе каждого из нас» [182].

А.О. Смирнова-Россет. Художник П.Ф. Соколов

Отметим этот момент: несмотря на «дурные предзнаменования», Гоголь оставался спокоен. Пройдут годы, несколько лет, и эта мизансцена почти повторится. И хотя будет другой город, другой зной и другая гроза, но там будет Смирнова, и Гоголь опять примется читать своё произведение, только уже не первый том «Мёртвых душ», а другое, но на сей раз гроза, к сожалению, всё-таки прервёт нечто важное. Гоголь окажется бесконечно взволнован, будет трепетать и не договорит того, что собирался высказать… гроза отчего-то испугает его, помешает ему. Впрочем, об этом после, пока не время.

В жизни бывают рефрены, эти странные вещи, кажущиеся повторами, зарифмованными между собой, но, странно копируя, отрицающими друг друга. И это не дежавю, это просто окончания рифмованных строчек жизни, ведь она создана кем-то для нас, а мы исполняем в ней свои замысловатые роли.

Кстати, одной из ролей Александры Осиповны была роль пленительной красавицы, которая и сама нередко пленялась достоинствами талантливых и умных мужчин. Иного рода кавалеров она подле себя не терпела (исключение составлял лишь богатый муж, не обладавший сиими достоинствами). Но нынче, то есть летом 1837 г., когда гремела баденская гроза, одним из слушателей первых глав гоголевской поэмы был человек превосходных качеств. Звали его Андреем Николаевичем Платоновым, и, восхищаясь первыми главами, прочитанными Гоголем, он отмечал в них «глубокую печаль» под личиною «общественной весёлости», ну а его самого Смирнова характеризовала так: «Платонов был умён и очень образован… Его любящее и нежное сердце, не знавшее семейного счастья, обратилось всецело ко мне» [183].

Ох, уж эта Смирнова! Ох, уж этот Баден, с его зноем и грозами!

* * *

Остаток лета 1837 г. Гоголь провёл в беспрерывных переездах, исколесив немалую часть Германии. В сентябре Николай Васильевич оказался во Франкфурте, где начинала хмуриться осень, и классик наш решил держать курс на юг, мало-помалу приближаясь к желанным Апеннинам.

Выехав из Франкфурта, Гоголь двинулся в Швейцарию. «Теперь я таскаюсь бесприютно», – писал он Прокоповичу 19 сентября уже из Женевы. Однако здесь Николай Васильевич пробыл больше месяца, ведь сюда прибыл Данилевский, так же как и Гоголь продолжающий свои странствия. А ещё здесь Гоголь ожидал денежного перевода из России.

Дела сложились неплохо, и вместо одного перевода пришло два, ведь помимо тысячи рублей, присланных Плетнёвым, Гоголь получил пятьсот червонцев от государя, чему, разумеется, был очень рад, связывая с этим благословение Родины, побуждающей его, Гоголя, продолжать труд во имя и во благо той далёкой Родины, которая помнит его, дорожит им и в которой не только друзья, в лице Плетнёва, Аксакова и Погодина, готовы заботиться о житье-бытье своего Гоголя, но и государь с его приближёнными, несмотря на занятость, готовы принять участие в судьбе поэта.

Биографы, особенно не являвшиеся современниками Николая Васильевича, нередко осуждали Гоголя за то, что он охотно брал деньги у государя (и даже сам фактически просил о выделении ему этих денег), но, честно говоря, такой упрёк может звучать несколько нелепо, ведь эти деньги являлись обычным пособием заслуженному деятелю от государства, просто пособие то не было формализовано, в качестве пенсии, и выделялось нерегулярно. Однако жить-то Гоголю на что-то надо было. Друг Николая Васильевича Саша Данилевский разъезжал по Европе, тратя деньги богатых родителей-помещиков, у Гоголя же такой возможности не было, ведь ему самому то и дело приходилось помогать матери и сёстрам.

А, впрочем, с денежными «вспомоществованиями» государя не всё так просто, и нам ещё предстоит проговорить один невесёлый пунктик гоголевской биографии, когда дойдём мы до «Выбранных мест из переписки с друзьями», до той гоголевской беды… Пока же Гоголь далёк от неё, очень далёк, и можно быть совершенно спокойными, что, даже радуясь пособию, присланному царём, писатель не собирался ни польстить его величеству, ни угодить ему, да и никому угождать и подыгрывать не собирался. Гоголь создавал эпос, великий русский эпос, наполненный характерной русской насмешливостью, нашей грустной иронией и тонкими, бесконечно тонкими смыслами. И странно ли, не странно, но для этого Гоголю нужен был воздух Италии, необходим был воздух Италии.

И вот снова она! Гоголь решил разнообразить маршрут и поехал в Рим не тем путём, как в первый раз, не по морю, а через Симплонский перевал в Альпах. Вот Гоголь в Милане, где ещё не бывал. Здесь он снова погружается в состояние восторженности, едва начав любоваться собором, «огромнейшей массой мрамора, которая вся из статуй, из резных украшений, похожих на кружево». Не мог наш поэт обойти вниманием и знаменитый театр «Ла Скала».

Насладившись Миланом, Гоголь двинулся дальше – на юг, во Флоренцию, в прекрасный музей под удивительно открытым небом, и поздней осенью прибыл в Вечный город, на зимовку.

У Гоголя теперь новый римский адрес, и на это нам стоит обратить внимание, ведь та квартира, где теперь решит поселиться наш классик, станет едва ли не самым желанным пристанищем его жизни. Если у Гоголя и было подобие родного дома, то находился он по адресу: Strada Felice, 126. Название улицы в буквальном переводе на русский – Счастливая дорога.

Впоследствии улица получила другое название – Via Sistina (в честь папы Сикста V), но дом сохранил прежний номер. Он и сейчас помнит Гоголя, получив мемориальную табличку на русском и итальянском языках. И табличку эту поместила туда Мария Балабина.

К описанию гоголевской квартиры и её внутреннего устройства мы ещё вернёмся, ведь в нашем распоряжении есть превосходный фрагмент из воспоминаний П.В. Анненкова, побывавшего здесь тремя годами позже. Пока же заметим главное – Гоголь нашёл то место, где почувствовал себя как дома, место, откуда ему не хотелось уезжать, место, где отыскалось умиротворение.

Памятная табличка в Риме на доме, где Н.В. Гоголь писал «Мертвые души»

Эпидемия холеры в Риме прекратилась уже совсем, не став трагическим событием, итальянцы давно сбросили с лиц медицинские маски и продолжили свою неторопливую, задержавшуюся в закоулках истории жизнь, но русские путешественники, которые были знакомыми Гоголя, разъехались, разлетелись и не возвращались пока. Вот и Балабины, отправившись восвояси, были уже в Петербурге.

И когда Маша вернулась в Россию, Гоголь пишет ей письмо, которое впоследствии было процитировано, пожалуй, каждым из биографов, что брались писать заметки, посвящённые Гоголю. Это письмо не могу не процитировать и я, очень уж многое оно способно сказать об отношениях Николая Васильевича и юной Марии Петровны.

Письмо лёгкое, ироничное, воздушное и чрезвычайно живое. В оригинале оно написано по-итальянски (Маша, как и Гоголь, знала и любила этот язык). Итак, вот русский перевод: «Скажите-ка, моя многоуважаемая синьора, что это значит? Молчите, ничего не говорите, ничего не пишете… Можно ли так поступать! Или вы забыли, что обязаны написать мне три письма обширных и длинных, как плащи бернардинцев, три письма, полные клеветы, которая, по-моему, вещь на свете необходимая, три письма, написанные самым мелким почерком вашей собственной рукой.

Но, быть может, вы так наслаждаетесь прелестями и красотами вашего нежного климата (который заставляет всех на свете дрожать с головы до ног), что не хотите, чтоб что-нибудь отвлекало вас. Или вы слишком заняты вашей известнейшей коллекцией мраморов, древних камней и многими, многими вещами, которые ваша милость честно похитила в Риме (ведь после Аттилы и Гензериха никто так не грабил Вечный город, как блистательнейшая русская синьора Мария Петровна). Или вы… Но не могу найти больше причин, чтоб извинить вас.

О, моя дорогая синьорина, бросьте за окно ваш Петербург, суровый, как альпийский дуб, и приезжайте сюда. Будь я на вашем месте, я бы сейчас же удрал. Если бы вы знали, какая здесь чудная зима. Воздух так нежен, нежнее риса по-милански, который вы частенько ели в Риме, а небо, о боже, как прекрасно небо! Оно ясно, ясно – как глаза… как жаль, что у вас не голубые глаза, чтоб сравнить! но вашу душу оно все же напоминает и подобно ей весь день безоблачно. Вы же знаете лучше меня, что вся Италия – лакомый кусок, и я пью до боли в горле ее целительный воздух, так что для других форестьеров ничего не остается (форестьер – иностранец. – Примеч. М.А.). Представьте себе, мне часто мнится, что вижу вас идущей по римским улицам, держа Ниббия в одной руке, а в другой какую-нибудь священнейшую древность, найденную по дороге, чёрную и грязную, как уголь, для переноски которой требуется сила по крайней мере Геркулеса. Быть может, вам так же точно представляется мой длинный, похожий на птичий, нос (о сладостная надежда!). Но оставим нос в покое; это – материя тонкая и, говоря о ней, легко остаться с носом. Вернёмся же к делу: не нахожу чего-либо нового, чтобы вам описать; как вам самой известно, новизна не свойственна Риму, здесь всё древнее: Рим, папа, церкви, картины. Мне кажется, новизна изобретена теми, кто скучает, но вы же знаете сами, что никто не может соскучиться в Риме, кроме тех, у кого душа холодна, как у жителей Петербурга, в особенности у его чиновников, бесчисленных, как песок морской. Здесь всё пребывает в добром здравии: Сан-Пиетро, Монте-Пинчо, Колисей и много других ваших друзей шлют вам привет. Пьяцца Барберини также нижайше вам кланяется. Бедняжка! она теперь совсем пустынна; лишь покрытые мохом безносые тритоны, как обычно, извергают все время вверх воду, оплакивая привычку прекрасной северной синьоры, которая часто слушала у окна их меланхоличный ропот и часто принимала его за шум дождя. Козы и скульпторы прогуливаются, синьора, по улице Феличе, где моя комната (№ 126, верхний этаж); кстати, о козах: синьор Мейер теперь в счет не идет, влюблен, как кот, и мяукает потихоньку, чтоб его не услышали. В остальном всё как обычно: все в гневе, что вы ничего не пишете. Колисей очень настроен против вашей милости. Из-за этого я к нему не иду, так как он всегда спрашивает: «Скажите-ка мне, дорогой человечище (он всегда зовет меня так), что делает сейчас моя дама синьора Мария? Она поклялась на алтаре любить меня вечно, а между тем молчит и не хочет меня знать, скажите, что же это?» – и я отвечаю «не знаю», а он говорит: «Скажите, почему она больше меня не любит?» – и я отвечаю: «Вы слишком стары, синьор Колисей». А он, услышав эти слова, хмурит брови, его лоб делается гневным и суровым, а его трещины – эти морщины старости – кажутся мне тогда мрачными и угрожающими, так что я испытываю страх и ухожу испуганный. Пожалуйста, моя светлейшая синьора, не забывайте ваше обещание: пишите! доставите нам большое удовольствие. Тени Ромула, Сципиона, Августа, все вам за это будут признательны, а я больше всех.

До свидания, моя многоуважаемая синьора,

ваш слуга до гроба Николай Гоголь» [184].

Маша, как видно, скучала по Гоголю, писала ему трогательные письма. Особенно нежным, как можно предположить, было письмо от 10 февраля 1838 г., однако оно, к сожалению, не сохранилось. Судить о нём мы можем по гоголевскому ответу на то письмо. А ответ заслуживает того, чтобы и поместить его здесь почти целиком (с небольшими сокращениями).

Ответ Гоголя Машеньке Балабиной – превосходное произведение эпистолярного искусства, кроме того, оно позволяет нам судить о душевном состоянии Гоголя.

«Я получил сегодня ваше милое письмо… Оно так искренно, так показалось мне полно чувства, и в нём так отразилась душа ваша, что я решился идти сегодня в одну из церквей римских, тех прекрасных церквей, которые вы знаете, где дышит священный сумрак и где солнце, с вышины овального купола, как святой дух, как вдохновение, посещает середину их, где две-три молящиеся на коленях фигуры не только не отвлекают, но, кажется, дают еще крылья молитве и размышлению. Я решился там помолиться за вас (ибо в одном только Риме молятся, в других местах показывают только вид, что молятся), я решился помолиться там за вас. Хотя вашу ясную душу слышит и без меня Бог и хотя немного толку в моей грешной молитве, но всё-таки я молился. Я исполнил этим движение души моей; я просил, чтобы послали вам высшие силы прекрасные небеса, солнце и ту живую, юную природу, которая достойна окружать вас. Вы похожи теперь на картину, в которой художник великий употребил все свои силы на то, чтобы создать прекрасную фигуру, которую он поместил на первом плане, потом ему надоело заняться прочим, второй план он напачкал как ни попало или, лучше, дал напачкать другим…

Когда я увидел наконец во второй раз Рим, о, как он мне показался лучше прежнего! Мне казалось, что будто я увидел свою родину, в которой несколько лет не бывал я, а в которой жили только мои мысли. Но нет, это всё не то, не свою родину, но родину души своей я увидел, где душа моя жила еще прежде меня, прежде чем я родился на свет. Опять то же небо, то всё серебряное, одетое в какое-то атласное сверкание, то синее, как любит оно показываться сквозь арки Колисея. Опять те же кипарисы – эти зеленые обелиски, верхушки куполовидных сосен, которые кажутся иногда плавающими в воздухе. Тот же чистый воздух, та же ясная даль. Тот же вечный купол, так величественно круглящийся в воздухе. Нужно вам знать, что я приехал совершенно один, что в Риме я не нашел никого из моих знакомых. Был у Колисея, и мне казалось, что он меня узнал, потому что он, по своему обыкновению, был величественно мил и на этот раз особенно разговорчив. Я чувствовал, что во мне рождались такие прекрасные чувства! стало быть, он со мною говорил. Потом я отправился к Петру и ко всем другим, и мне казалось, они все сделались на этот раз гораздо более со мною разговорчивы.

Знаете, что я вам скажу теперь о римском народе? Я теперь занят желанием узнать его во глубине, весь его характер, слежу его во всем, читаю все народные произведения, где только он отразился, и скажу, что, может быть, это первый народ в мире, который одарен до такой степени эстетическим чувством, невольным чувством понимать то, что понимается только пылкою природою, на которую холодный, расчетливый, меркантильный европейский ум не набросил своей узды. Как показались мне гадки немцы после италианцев, немцы, со всею их мелкою честностью и эгоизмом! Но об этом я вам, кажется, уже писал. Я думаю, уже вы сами слышали очень многие черты остроумия римского народа, того остроумия, которым иногда славились древние римляне, а еще более – аттический вкус греков. Ни одного происшествия здесь не случится без того, чтоб не вышла какая-нибудь острота и эпиграмма в народе.

Нам известна только одна эпическая литература италианцев, т. е. литература умершего времени, литература XV, XVI веков. Но нужно знать, что в прошедшем XVIII и даже в конце семнадцат<ого> века у италианцев обнаружилась сильная наклонность к сатире, веселости. И если хотите изучить дух нынешних италианцев, то нужно их изучать в их поэмах герои-комических. Вообразите, что собрание Autori burleschi italiani состоит из 40 толстых томов. Во многих из них блещет такой юмор, такой оригинальный юмор, что дивишься, почему никто не говорит о них. Впрочем, нужно сказать и то, что одни италианские типографии могут печатать их. Во многих из них есть несколько нескромных выражений, которые не всякому можно позволить читать. Я вам расскажу теперь об этом празднике, который не знаю, знаете ли вы или нет. Это – торжество по случаю построения Рима, юбилей рождения или именины этого чудного старца, видевшего в стенах своих Ромула. Этот праздник, или, лучше сказать, собрание академическое было очень просто, в нем не было ничего особенного; но самый предмет был так велик и душа так была настроена к могучим впечатлениям, что всё казалось в нем священным, и стихи, которые читались на нем небольшим числом римских писателей, больше вашими друзьями аббатами, все без изъятия казались прекрасными и величественными и, как будто по звуку трубы, воздвигали в памяти моей древние стены, храмы, колонны и возносили всё это под самую вершину небес. Прекрасно, прекрасно всё это было, но так ли оно прекрасно, как теперь? Мне кажется, теперь… по крайней мере, если бы мне предложили – натурально не какой-нибудь государь-император или король, а кто-нибудь посильнее их – что бы я предпочел видеть перед собою – древний Рим в грозном и блестящем величии или Рим нынешний в его теперешних развалинах, я бы предпочел Рим нынешний. Нет, он никогда не был так прекрасен. Он прекрасен уже тем, что ему 2588-й год, что на одной половине его дышит век языческий, на другой христианский, и тот и другой – огромнейшие две мысли в мире. Но вы знаете, почему он прекрасен. Где вы встретите эту божественную, эту райскую пустыню посреди города? Какая весна! Боже, какая весна! Но вы знаете, что такое молодая, свежая весна среди дряхлых развалин, зацветших плющом и дикими цветами. Как хороши теперь синие клочки неба промеж дерев, едва покрывшихся свежей, почти желтой зеленью, и даже темные, как воронье крыло, кипарисы, а еще далее – голубые, матовые, как бирюза, горы Фраскати и Албанские, и Тиволи. Что за воздух! Удивительная весна! Гляжу, не нагляжусь. Розы усыпали теперь весь Рим…

Но я чуть было не позабыл, что пора уже мне отвечать на сделанные вами вопросы и поручения. Первый – поклониться первому аббату, которого я встречу на улице, – я исполнил, и вообразите, какая история! Но вам нужно ее рассказать. Выхожу я из дому (Strada Felice, № 126); иду я дорогою к Monte Pincio и у церкви Trinità готов спуститься лестницею вниз – вижу, поднимается на лестницу аббат. Я, припомнивши ваше поручение, снял шляпу и сделал ему очень вежливый поклон. Аббат, как казалось, был тронут моею вежливостью и поклонился еще вежливее. Его черты мне показались приятными и исполненны<ми> чего-то благородного, так что я невольно остановился и посмотрел на него. Смотрю – аббат подходит ко мне и спрашивает меня очень учтиво, не имеет ли он меня чести знать и что он имеет несчастную память позабывать. Тут я не утерпел, чтоб не засмеяться, и рассказал ему, что одна особа, проведшая лучшие дни своей жизни в Риме, так привержена к нему в мыслях, что просила меня поклониться всему тому, что более всего говорит о Риме, и, между прочим, первому аббату, который мне попадется, не разбирая, каков бы он ни был, лишь бы только в чулочках, очень хорошо натянутых на ноги, и что я рад, что этот поклон достался ему. Мы оба посмеялись и сказали в одно время, что наше знакомство началось так странно, что стоит его продолжать. Я спросил его имя, и – вообразите – он поэт, пишет очень недурные стихи, очень умен, и мы с ним теперь подружили. Итак, позвольте мне поблагодарить вас за это приятное знакомство.

Вот вам и всё. Кажется, ничего не пропустил. Жаль мне, и я зол до нельзя на головную боль, которая продолжает вас мучить. Нет, вам нужно подальше из Петербурга. Этот климат живет заодно с этой болезнию; оба они мошенничают вместе. Пишите ко мне обо всем, что у вас ни есть на душе и на мыслях. Помните, что я ваш старый друг и что я молюсь за вас здесь, где молитва на своем месте, то есть в храме. Молитва же в Париже, Лондоне и Петербурге всё равно что молитва на рынке. Будьте здоровы. О здоровье только вашем молюсь я. Что же до души вашей и сердца, я не молюсь о них – я знаю, что они не переменятся и останутся вечно такими же прекрасными» [185].

Письмо было датировано Гоголем так: «Апрель, год 2588-й от основания города».

* * *

Найдя пристанище в доме на «Счастливой дороге», Гоголь, мало-помалу обрастает новыми знакомыми, теперь уже и среди итальянцев, поскольку живёт в Риме, как в родной среде. Но Гоголь не был бы самим собой, коль не продолжал бы путешествия. В первую очередь, конечно, по Италии.

Перезимовав в Вечном городе, Николай Васильевич решает направиться в Неаполь, посещение которого давно для себя наметил. Попав к подножию легендарного Везувия, Гоголь колесит по окрестностям, найдя в одном из предместий Неаполя семейство Репниных, расположившееся на двух дачах.

Задержавшись на время у них в гостях, Гоголь узнаёт о том, что Данилевский в Париже стал жертвой мошенников и остался без средств, не имея теперь возможности попросить денег у матери. И Гоголь, тот Гоголь, который сам находился в весьма стеснённых финансовых обстоятельствах, спешит на помощь другу, начиная писать письма, хлопотать через посредство Погодина о векселе на две тысячи рублей. Гоголь договаривается о переводе через банкира Валентини большей части этой суммы в Париж, для чего выспрашивает у Варвары Николаевны Репниной поручительство её влиятельного родственника Кривцова.

Этот факт нередко поминают биографы (с неизменным восхищением, разумеется), ведь хлопоча о помощи для своего потерявшего голову товарища, Гоголь тогда ни полсловом никому не обмолвился, что ищет денег не для себя, а для друга. Впрочем, Саша Данилевский, если уж не отступать от того тона откровенности, в котором должна быть выдержана наша книга, являлся в период своих европейских странствий всего лишь богатым, избалованным бездельником, Гоголь же не в первый и не в последний раз спешил на помощь тому, кто просит о ней или нуждается в ней, даже коль просящий был виноват и наделал ошибок. Поистине же благородными будут являться примеры помощи Гоголя русским художникам, оказавшимся в Италии, и малоимущим студентам, жившим в России, которые, в отличие от Данилевского, не пускались в сомнительные предприятия, а искали средств для выживания. Об этом у нас ещё пойдёт речь, и не единожды.

Ну а летом 1838 г., Гоголь провёл в Неаполе несколько недель, затем отправился в Париж, поддержать друга. По пути во Францию, снова колеся по итальянским дорогам, Гоголь попадает в Ливорно (примерно 28 августа), а оттуда морским путем добирается до Марселя. В сентябре – Гоголь в Париже, с Данилевским, где нашлись и другие русские, с которыми общался Гоголь. Но к началу ноября Николай Васильевич опять спешит в Рим, чтобы надолго обосноваться здесь. Гоголь пробудет здесь всю зиму и весну – до июня следующего года. Наш русский итальянец снова «у себя дома».

Кстати сказать, сами жители Апеннин говорят порой, что русские – это грустные итальянцы – так много общего между нами. Гоголь, однако, в Италии грустным не был, не хотел быть… но до поры, только до поры, ведь уже скоро начнётся тот эпизод гоголевской биографии, который и трагичен, и жесток, а к тому же сумел впоследствии обрасти таким шлейфом домыслов, легенд и предположений, что нам с вами в течение двух следующих глав придётся говорить о вещах весьма непростых, употребляя максимум средств для того, чтобы по-настоящему разобраться: что же было в реальности, какие оттенки они имели, те непростые нюансы, и отчего оттенки их нынче кажутся иными?

Глава восьмая. «Ночи на Вилле»

В декабре 1838 г. Гоголь встретил в Риме молодого графа Иосифа Виельгорского, с которым был немного знаком в Петербурге, когда граф был ещё ребёнком. Теперь Виельгорский стал старше, и Гоголь сошёлся с ним уже по-другому, найдя в этом юноше настоящий, живой ум и необыкновенную простоту порядочного и мужественного человека, со стойкостью принявшего факт своей неминуемой гибели от тяжелой формы туберкулёза (который в ту пору был, к сожалению, неизлечим ни в Европе, ни в России).

Биографы, которые работали над систематизацией гоголевского жизнеописания в прошлые эпохи, то есть настоящие, серьёзные исследователи, занимавшиеся кропотливым сбором данных и всевозможных свидетельств о жизни Гоголя, наверняка пришли бы в неописуемое удивление, когда бы узнали, что спустя век найдутся авторы, которые станут пытаться раздуть из недолгого эпизода общения Гоголя со смертельно больным Виельгорским удивительно двусмысленную историю.

Ни Гоголю, ни Виельгорскому, ни тем людям, что находились рядом с ними на вилле Волконской, даже и в голову не пришло бы всё то, что в наше время пытаются придать сюда иные «фантасты», маскирующиеся под литературоведов и биографов.

Под «фантастами» я в первую очередь подразумеваю Саймона Карлинского – американского автора, который в 1976 г. выпустил чрезвычайно скандальную книжку об «аномалиях» гоголевской натуры. Называлась она «Сексуальный лабиринт Николая Гоголя» [186].

Господин Карлинский был сотрудником Калифорнийского университета в Беркли, а также открытым сторонником и защитником прав ЛГБТ. Господин Карлинский написал несколько книг о деятелях русской истории, каждому из своих героев он приписывает гомосексуальные наклонности. Больше других досталось Гоголю. К большому сожалению, деятельность господина Карлинского была весьма тесно связана с политическими процессами, происходившими в разгар так называемой холодной войны, процессами порой весьма одиозными, нечистоплотными по сути своей.

Господин Карлинский, основываясь на своей богатой фантазии и на требованиях конъюнктурных целей, приписывает Гоголю страстное влечение к Виельгорскому, выходящее за рамки дружеской привязанности. Гоголь, по версии его «обличителя», будто бы страдал от нежелания признаться себе в том, что в сердце, а вернее, в сознании его разгорелись всполохи гомосексуальных страстей, и, занимаясь самообманом, лгал себе и, разумеется, всем окружающим. Гоголь во всей этой истории выглядит жалким потерянным врунишкой, свихнувшимся, в конце концов именно по причине кипения в нём голубого варева запретных страстей.

Для серьёзных гоголеведов эта, с позволения сказать, гипотеза явилась тем, что Высоцкий в одной из песен назвал сплетнями в виде версий. Однако сработанная господином Карлинским книжонка оказалась гораздо более злокачественной вещью, чем клубок сплетен, ведь её «гипотетические предположения» стали пытаться встроить в общественное сознание и с помощью их создавать орудие для диффамации, как относящейся конкретно к Гоголю, так и к иным явлениям русской реальности.

К сожалению, Гоголь, а точнее сказать, феномен Гоголя был и остаётся тесно, слишком тесно связан с политикой. Это беда Гоголя, причём и в прижизненную его эпоху, и в посмертную. Николай Васильевич очень хотел оставаться подальше от политики, однако судьба наделила его такой ролью и такими задачами, которые не могли далеко отстоять ни от политических страстей, ни от тех войн, что снова и снова разгораются в общественном сознании.

Известный в нашей стране гоголевед, написавший в своё время весьма взвешенную и толковую книгу о Гоголе для серии «ЖЗЛ», Игорь Петрович Золотусский назвал «гипотезу» господина Карлинского чепухой. Да, характеристику он дал одним лишь словом. И, собственно, к этому определению ничего и не добавишь, ибо оно единственно верное.

Однако всякая тёмная сплетня, высказанная о какой-либо заметной личности, получает энергию распространения (так уж устроен наш безумный мир), и потому нам здесь и сейчас всё-таки придётся остановиться на тех нюансах, которые послужили поводом, появления сплетни-«гипотезы», сработанной господином Карлинским. Нам придётся проговорить непростые вопросы (часть из которых, увы, является темой умолчания в нашей стране), ну и конечно, сказать несколько слов о личности юного графа, которому «шьют» заманчивую роль.

Для начала заметим – то странное здание, которое было сооружено на основаниях подозрений, предъявленных Гоголю господином Карлинским, пытается устоять на маленьком отрывке из гоголевского произведения «Ночи на вилле». Карлинский приложил массу усилий для того, чтобы внушить читателю мысль, будто «Ночи на вилле» имеют гомоэротический подтекст и являются чуть ли не саморазоблачением Гоголя, выплеснувшего дикую страсть запретных мечтаний в этой «чувственной» вещи.

Но в самом деле – что это за вещь?

«Ночи на вилле» – незавершённое произведение, которое датируют 1839 г. Текст очень короток и, пожалуй, не слишком претендует на страсть и изыски. Собственно говоря, это даже не текст, а отрывок или набросок в стиле грустного дневника, в нескольких записях которого говорится об угасании жизни гоголевского друга. Речь идёт о смерти, о скорби, о потерянной дружбе и о сожалении, порождённом горькой утратой.

Причиной же написания этого произведения стала просьба отца умершего юноши, высказанная в адрес Гоголя. Есть свидетельство о том, что отец юноши Михаил Юрьевич Виельгорский хотел, чтобы Гоголь написал об умершем «строк десяток» для римского еженедельника «Diario di Roma» [187].

Николай Васильевич выполнил эту просьбу, однако, как видно, не до конца, и «Ночи на вилле» тогда опубликованы не были.

После смерти самого Гоголя автограф наброска оказался в собрании Ефремова (куда поступил от Погодина). Произведение представляло собой рукописный текст на двух листках желтовато-белой почтовой бумаги без знаков. Впервые опубликован в первом томе «Записок о жизни Гоголя».

О литературных достоинствах этого наброска существуют разные мнения, различны и толкования особенностей гоголевского настроения, гоголевского стиля, проявленного в этом незавершённом тексте. На мой взгляд, большинство исследователей, стремящихся найти в тексте «Ночей» что-то особое, ищут тёмную кошку в тёмной комнате, когда её там нет. Точнее сказать, они ищут совсем не то, что можно отыскать в комнатах той сумрачной виллы. Там ищут эффектные всполохи дикой, необузданной, запретной страсти, когда в самом-то деле обнаружить там можно совсем иное.

В. Сечкарев полагает, что именно события июня 1839 г. подготовили последующий «религиозный поворот» Гоголя. Во всяком случае, с этого момента религиозные устремления писателя усиливаются; есть свидетельства, что он приступает к более систематическому чтению и даже изучению Библии. Кстати, книга, которой он пользовался, была снабжена дарственной надписью Иосифа Виельгорского: «Другу моему Николаю. Вилла Волконская» [188].

Заметим, что с семейством Виельгорских Гоголя в течение разных периодов его жизни будет связывать очень многое, и та главная тема нашего разговора, тема отношения Гоголя с его принцессой, непосредственным образом касается этого семейства. Давайте же знакомиться с этими людьми поближе. И раз уж так выпало, начнём с того, кто первым встретился Гоголю на жизненном пути.

Итак, перед нами граф Иосиф. Домашнее имя ему было – Жозеф.

Молодой человек принадлежал к числу высшей европейской аристократии (о предках графов Виельгорских ещё пойдёт весьма подробный разговор, когда мы приблизимся к Анне Михайловне, сестре Иосифа). Пока обрисуем конкретную личность – юного графа, ну и вдобавок ту среду, ту атмосферу, в которой он взрослел. Мы немного отвлечёмся от главной линии нашего разговора о Гоголе, но информация, пожалуй, занимательная, и, думаю, многим может показаться любопытным то, как было устроено придворное воспитание, которое получил Жозеф.

Родился Виельгорский 13 февраля 1817 г. в Петербурге. С десяти лет судьба его была тесным образом связана с судьбой наследника русского престола, будущего государя Александра II. В 1827 г. Василий Андреевич Жуковский возвратился в Россию, и император Николай I распорядился с осени этого года начать образование подрастающего Александра Николаевича. Наряду с ним полный курс обучения должны были проходить два сверстника: Александр Паткуль и Иосиф Виельгорский. Всех мальчиков поселили вместе в Зимнем дворце. План воспитательных и образовательных работ, составленный Жуковским, предусматривал следующий режим дня. Подъём в 6 часов утра. Затем утренняя молитва, завтрак, подготовка к занятиям. Учёба начинались в 7 часов, а заканчивалась в полдень. С 9 до 10 часов утра в занятиях был предусмотрен перерыв. С 12 часов до 14 предполагалась прогулка, затем обед, затем снова прогулка, игры и отдых до 17 часов. С 17 до 19 часов вечерние учебные занятия, с 19 часов до 20 часов – гимнастика и спортивные игры. В 20 часов ужин. После ужина свободное время и писание дневников. В 22 часа – сон [189].

Совоспитанники для Александра Николаевича были подобраны неслучайным образом. Из троих молодых людей своими способностями и успехами более всех превосходил Виельгорский. Наследник по замыслу педагогов должен был ориентироваться на него, стремиться к аналогичным результатам.

Александра Осиповна Смирнова, являвшаяся в те времена фрейлиной императрицы и проводившая всё своё время при дворе, писала: «Это товарищество было нужно, как шпоры для ленивой лошади. Вечером первый <к императору Николаю> подходил тот, у кого были лучшие баллы, обыкновенно бедный Иосиф, который краснел и бледнел… Наследник не любил Виельгорского, хотя не чувствовал никакой зависти: его прекрасная душа и нежное сердце были далеки от недостойных чувств. Просто между ними не было симпатии. Виельгорский был слишком серьёзен, вечно рылся в книгах, жаждал науки, как будто спеша жить, готовил запас навеки» [190].

Паткуль уступал своими способностями всем остальным и тем самым компенсировал чувство собственного достоинства будущего императора России. Воспитатели наследника В.А. Жуковский и К.К. Мердер полагали, что их образовательный план работал успешно. Главный недостаток наследника, по их мнению, заключался в следующем: «Великий князь, от природы готовый на всё хорошее, одарённый щедрой рукой природы всеми способностями необыкновенно здравого ума, борется теперь со склонностью, до сих пор его одолевавшей, которая, при встрече малейшей трудности, малейшего препятствия, приводила его в некоторый род усыпления и бездействия» [191].

Изменения в поведении Александра Николаевича летом 1828 г., считали высокопоставленные педагоги, следует приписать заслугам Иосифа Виельгорского, его благотворному влиянию на более инертного и апатичного наследника. С.С. Татищев характеризует Виельгорского как примерного юношу, «который с благородным поведением, всегдашней бодростью и необыкновенной точностью в исполнении долга соединял милую детскую весёлость и искреннюю дружескую привязанность к царственному сотоварищу» [192].

При чём же здесь наш Гоголь? А Гоголь вот при чём.

Исследователь-гоголевед Игорь Виноградов предполагает, что знакомство Гоголя с Иосифом Виельгорским могло произойти ещё в 1832 г., когда Гоголь помогал Жуковскому в составлении синхронистических таблиц для преподавания курса всемирной истории наследнику цесаревичу, Паткулю и Виельгорскому. Кстати, преподаванием словесности этим молодым людям занимался П.А. Плетнёв, ещё один друг и единомышленник Гоголя.

Впрочем, информация о вовлечённости Гоголя в образовательный процесс, происходивший в Зимнем дворце, довольно скудна, маловато и сведений о первоначальном знакомстве Гоголя с Жозефом, которого он наверняка мог изредка видеть, но вряд ли слишком хорошо знал. Однако в письме к А.С. Данилевскому, написанном уже после кончины Жозефа в Риме, Гоголь рассказал следующее: «Мы давно были привязаны друг к другу, давно уважали друг друга, но сошлись тесно, неразрывно и решительно братски только, увы, во время его болезни» [193].

Записки и дневник Виельгорского (опубликованные недавно Е.Э. Ляминой и Н.В. Самовер) дорисовывают облик этого юноши, скромного и требовательного к себе. В «Исповеди» он беспощадно обличает свои пороки, такие как «скрытность», «вспыльчивость», «трусость». К порокам причисляет он и «застенчивость»: «При каждом случае, при каждом слове, часто от одной мысли я краснею» (свойство, отмечавшееся и его современниками, например А.О. Смирновой) [194].

Это не мешает Виельгорскому быть весьма восприимчивым к женской красоте, хотя застенчивость и неверие в себя его сковывают. Запись от 17 апреля 1838 г. о сёстрах Сент-Альдегонд, которых он встретил на балу в Аничковом дворце: «Обе они очаровательны… Они произвели на меня сильное впечатление… Вечером, ложась спать, только о них и думал» [195].

Воспитание Виельгорского, начатое в Зимнем дворце, продолжилось военным образованием в Пажеском корпусе. В декабре 1833 г. он назначен камер-пажом и вскоре определён прапорщиком на службу в лейб-гвардии Павловский полк, с назначением состоять при наследнике цесаревиче. Вместо умершего К.К. Мердера новым наставником совоспитанников был назначен А.А. Кавелин, возглавлявший до этого Пажеский корпус.

4 мая 1834 г. Иосифу было объявлено высочайшее благоволение. 21 апреля 1835 г. он произведён в подпоручики, а уже скоро стал поручиком.

Добросовестность, усердие и стремление быть полезным делу службы не уберегли, однако, Виельгорского от беды, а скорее наоборот – способствовали её приходу. В 1837 г. Жозеф получил тяжёлое ранение во время испытаний сапёрных мин, проводившихся на Волковом поле. Последствия травмы усугубили ту болезнь, которая, как оказалось, уже окопалась в его организме и с этих пор стремительно развивалась. Виельгорского подстерегла чахотка.

Жозеф, однако, был ещё очень молод, не хотел предаваться хандре, а уж тем более ставить крест на своей жизни. После того как оправился от ранения, он снова вернулся к обязанностям компаньона (а точнее сказать – адъютанта) наследника престола, и когда юный Александр Николаевич отправился в ознакомительное путешествие по России, Виельгорский отправился сопровождать его, с ними был и Паткуль, ну и другие придворные, разумеется.

Путешествие было долгим и насыщенным, вся компания посетила, ни много ни мало – 29 губерний. Однако Виельгорский, сопровождая будущего государя, сумел проделать лишь часть пути. Достигнув Казани, он почувствовал столь резкое ухудшение здоровья, что вынужден был вернуться в столицу.

После того как осмотрели Россию, молодые аристократы, во главе со своим юным предводителем, получили благословение государя Николая Павловича на посещение Европы. Предполагалось, что поедет и Виельгорский. Это было в 1838 г., однако состояние здоровья бедного Жозефа ухудшается всё более стремительно, и вот, доехав до Берлина, он снова покидает своего царственного сверстника. Теперь Жозеф уезжает вместе с отцом с целью посетить европейские курорты и знаменитых врачей.

Однако болезнь перешла в неизлечимую форму, советы докторов помочь не могли. Всё оказывается без толку, всё напрасно. Весной 1838 г. в Берлине у Виельгорского начались явственные проявления последних признаков смертельной болезни. Да, началось самое страшное – кровохарканье. Из Берлина Виельгорские направились в Карлсбад, Эмс, Баден-Баден, затем в Италию.

Последние полгода своей короткой биографии Иосиф по настоянию врачей провёл в Риме. Здесь-то он и встретил Гоголя, познакомился также с княгиней Волконской, художником Ивановым и другими русскими, проживавшими в это время в Риме.

Михаил Погодин в марте 1839 г. так передавал свои впечатления от встреч с юным аристократом и с княгиней З.А. Волконской: «Познакомился с молодым графом Виельгорским, который занимается у неё в гроте, по предписанию врачей пользоваться как можно более свежим воздухом. Рад был удостовериться, что он искренно любит русскую историю и обещает полезного делателя. Его простота, естественность меня поразили. Не встречал я человека, до такой степени безыскусственного, и очень удивился, найдя такого в высшем кругу, между воспитанниками двора» [196].

В другом письме М.П. Погодин сообщал: «Молодой граф Виельгорский показывал мне свои материалы для литературы русской истории. Прекрасный труд, – но приведёт ли Бог кончить. Румянец на щеках его не предвещает добра. Он работает, однако же, беспрестанно».

Когда Гоголь узнал о приезде своего знакомого и воспитанника в Рим, то, конечно же, поспешил навестить его. Николаю Васильевичу, однако, с первых же минут стало очень тяжело наблюдать за тем, как слабеет и угасает этот замечательно одарённый человек, навсегда сохранивший душу ребёнка. И вот Гоголь, оставив работу над «Мёртвыми душами», начинает заботиться о Виельгорском, организует смены дежурств у его постели, сумев привлечь к этому делу своих друзей, в том числе Шевырёва и его жену, что проживали тогда в Риме.

Дружба Гоголя с Виельгорским продолжалась всего несколько недель, но, как записал впоследствии Шенрок, «перед Гоголем мелькнула чистая, бескорыстная дружба к умирающему Иосифу Виельгорскому» [197]. Много грустных часов провел Гоголь у постели умирающего, но много было зато пережито им высоких, очищающих душу мгновений, украшенных всей прелестью истинного человеческого чувства. В такие минуты чистой скорби забываются пошлые будничные интересы, и минуты эти остаются святыми и памятными навеки [198].

Именно такими виделись отношения Гоголя и Виельгорского и всем прочим жителям и гостям виллы Волконской. Углядеть в этих отношениях даже тень чего-то извращённого и нечистого никак не представлялось возможным, поскольку этого там и не было.

Искусствоведу Н.Г. Машковцеву удалось выяснить некоторые детали работы известного живописца Александра Иванова над своей знаменитой картиной «Явление Христа народу». В 1934 г. Машковцев обнаружил этюд головы дрожащего мальчика. Этот этюд представлял собой один из многочисленных ранних вариантов изображения ребёнка, который на картине вместе с отцом выходит из воды Иордана после омовения. На другом эскизе изображён профиль головы отца с узнаваемым очертанием Гоголя. На этюде головы мальчика видна плохо различимая надпись «гр. Виельгорск…». Фигуры дрожащих от холода отца и сына глубоко символичны. В окончательном варианте эта одна из самых пластически прекрасных групп картины, считает Машковцев [199].

На картине отец приготовился вытереть сына куском сухой материи, но, по мысли исследователя, в этой мизансцене могла быть заложена мысль самого Гоголя: художник должен отобразить не только физическую дрожь от холода, но и метафизическую дрожь перед страхом Божиим. Тот факт, что Александр Иванов использовал в качестве моделей своих римских знакомых, широко известен. Но то, что на эскизе изображён именно Иосиф Виельгорский и что эскиз принадлежит кисти Иванова, вызвал в среде искусствоведов дискуссии. Однако Машковцев постарался доказать на ряде косвенных признаков правоту своей догадки [200].

Эскиз головы мальчика к картине «Явление Христа народу» (предположительно портрет И.М. Виельгорского). Художник А.А. Иванов

С этим выводом Машковцева соглашается Игорь Виноградов. Он пишет, что дружба 30-летнего писателя и 22-летнего юноши была во многом дружбой наставника и ученика. Гоголь познакомил Виельгорского с Александром Ивановым, и об этом в записной книжке Виельгорского сделана запись 20 декабря 1838 г.: «Гоголь. Открытие нового Корреджио». В.И. Шенрок указывает, что под «новым Корреджио» безусловно имеется в виду Александр Иванов [201].

История отношений Гоголя с Виельгорским досконально известна. Биографы сумели восстановить каждый день. Гоголь не так долго общался с молодым графом, и всё это время оба человека находились на виду. Ничего не могло бы укрыться от чужих глаз, но там нечего было и скрывать.

Когда читаешь хронологию, а точнее сказать – прекрасную повесть гоголевского отношения к больному, чистому ребёнку, страдания которого Гоголь взялся облегчить (и, безусловно, облегчил), то возникает тяжкое чувство презрения и брезгливости к тому подлому времени, в котором мы живём нынче. Диву даёшься – ну как же можно такое высокое, истинное, чистейшее человеческое чувство пытаться запачкать подленькими подозрениями?

Только вдумайтесь, Гоголю пытаются приписать гомосексуальное влечение к умирающему юноше, выстраивая фундамент подозрений на таком вот, скажем, эпизоде: «Однажды Гоголь не в силах был одолеть свой сон и ушёл от Виельгорского домой отдохнуть. Но сон нисколько не освежил его, и, напротив, его стали мучить угрызения совести. «О, какой подлой и пошлой была эта ночь вместе с моим презренным сном! – бичевал себя Гоголь. – Я дурно спал, несмотря на то, что всю неделю проводил ночи без сна. Меня терзали мысли о нём. Мне он представлялся молящий, упрекающий. Я видел его глазами души. Я поспешил на другой день поутру и шёл к нему, как преступник. Он увидел меня лежащий в постели. Он усмехнулся тем же смехом ангела, которым привык усмехаться. Он дал мне руку. Пожал ее любовно. «Изменник, – сказал он мне, – ты изменил мне!» «Ангел мой! – сказал я ему. – Прости меня. Я страдал сам твоим страданием. Я терзался эту ночь. Не спокойствие был мой отдых: прости меня». Кроткий! он пожал мне руку! Как я был полно вознагражден тогда за страдания, нанесенные мне моею глупо проведенной ночью» [202].

Сторонники гипотезы о гомосексуальных наклонностях Гоголя пытаются слегка исказить контекст этой удивительной минуты и, впадая в спекуляции, подтащить свои размышления к тому, что история могла выглядеть двусмысленно.

Пожалуй, тут стоит задуматься о психологических аспектах и об особенностях сознания людей, пытающихся спекулировать на горечи этих эпизодов жизни Гоголя. С грустью можно допустить, что эти люди и в самом деле никогда не знали искренней и чистой любви взрослого человека к ребёнку, не важно – к родному сыну, к дочке, к племяннику, к кому-то из друзей, младших по возрасту. Быть может, это и является одной из причин возникновения «подозрений»? Человек, который никогда не заботился о детёныше, не знал подобного переживания и тех высоких минут, которые дарит забота о беззащитном существе, не представляет себе, что нежность может являться столь тонкой, открытой?

А у Гоголя, как ни странно, дети были. Он с юности заботился о младших сестрёнках (и уже скоро, буквально через несколько недель после смерти Виельгорского, опять поспешит в Россию, чтобы забрать сестёр из Патриотического института и продолжать дарить им свою заботу). Позже Гоголь сумеет чрезвычайно сильно привязаться к детям своей «священно возлюбленной» Смирновой.

Судьба не дала Гоголю возможности произвести на свет потомство, но Гоголь обладал достаточно выраженным родительским инстинктом, и вот, на глазах у обитателей виллы Волконской, Гоголь всего себя отдавал заботе о страдающем ребёнке.

И когда я читаю тексты, сработанные теми господами, которые изо всех сил пытаются пристегнуть сюда «сексуальный лабиринт», то хочется воскликнуть: «Господа, послушайте! Вам можно быть жестокими, играть в политические игры, преследовать свои тайные или явные цели, но нельзя же опускаться до дешёвки!»

Пытаться раздуть из высокого, чистого чувства, близкого к отцовскому, родительскому переживанию Гоголя, ту тёмную манию подавленной, болезненной страсти, о которой пытался рассуждать Карлинский и его последователи – это не просто недобросовестно, это – дешёвка, господа!

Отказывая Гоголю в возможности ощущать влечение к женщине, эти исследователи и толкователи гоголевских текстов, вслед за Василием Розановым (это ещё один рьяный «обличитель» Гоголя, хотя и не успевший в своё время додуматься до тех «открытий», которыми порадовал нас Карлинский), норовили, как правило, прицепиться к одному и тому же не слишком удачному фрагменту из «Аннунциаты», где Гоголь пишет о героине: «Она была бела как мрамор». Это сравнение и вправду неживое, неудачное. Да и сам «Рим» не является лучшей частью гоголевского наследия. Однако исследователи, а точнее сказать, маскирующиеся под критиков «борцы» с Гоголем, агрессивно вцепившись в «мраморность» Аннунциаты и в пару-тройку других не самых характерных для Гоголя моментов, «шьют» Гоголю отсутствие понимания чувственной стороны героев, а следовательно, и неумение пережить всё это.

Мне, однако, всякий раз удивительно сопоставлять тексты гоголевских произведений с этакими «оценками». В самом деле, диву даёшься – как же можно не заметить тех любопытнейших мотивов эротизма и чувственности, которые то и дело возникают в самых разных уголках гоголевского мира?

Впрочем, серьёзные, профессиональные гоголеведы всё это давно заметили и сумели проговорить суть этих мотивов, причём довольно подробно. Василий Гиппиус в одной из книг, посвящённых Гоголю, очень тщательно анализирует нюансы гоголевских произведений и, рассуждая о страстях и страстишках, которыми Николай Васильевич наделяет героев, перечисляет сначала статичные моменты и характеристики героев, а потом переходит к живым проявлениям их страстей, замечая: «В главе о Маниловых намечен и другой круг – лишенный неподвижности низшего: «У всякого свой задор» [203].

Приводя эту цитату из гоголевского текста, Гиппиус даёт сноску, указывая в ней, что в первоначальном тексте Гоголь хотел использовать вместо слова «задор» слово «влечение». Так вот, анализируя несколько видов перечисленных Гоголем «задоров-влечений», Гиппиус переходит в конце концов к разговору о влечениях гоголевских героев к нежным особам.

Перво-наперво касается грубых и глуповатых влечений Хлестакова, замечая: «Хлестаков тешит свою фантазию «двумя хорошенькими купеческими дочками», которые, по его мнению, влюблены в него, и «хорошенькими магазинщицами на Невском проспекте»; он инстинктивно мечется между Марьей Антоновной («такая свеженькая, розовые губки… так у ней и то и то… изрядный коленкор») и Анной Андреевной» [204]. Гиппиус уточняет: «Примеры и цитаты взяты из первой редакции, в дальнейших и этот задор, как и другие, смягчается, хотя добавляется новая игра фантазии по ассоциации – «к дочечке какой-нибудь хорошенькой подойдешь…» [205].

Далее Гиппиус анализирует поведение других гоголевских героев, замечая: «Ковалёва прельщает и дочка штаб-офицерши, и встречная смазливенькая, так и Ноздрев с поручиком Кувшинниковым «пользуются насчет клубнички», и Пирогов почти инстинктивно бросается вслед за миловидной блондинкой, как позже Копейкин трюх-трюх следом за стройной англичанкой. Даже Акакий Акакиевич, после ужина с шампанским, «побежал было вдруг, неизвестно почему, за какою-то дамою», впрочем, сейчас же остановился, «подивясь даже сам неизвестно откуда взявшейся рыси» [206].

Чуть ниже Гиппиус напоминает: «В начале «Театрального разъезда» первые выходящие обыватели ведут разговор о молоденькой актрисе («недурна, но все чего-то ещё нет») [207].

Гиппиус продолжает, говоря о том, что у Гоголя «есть другой тип эротического задора, где мечта о женщине неотделима от мечтаний о домашнем уюте. Неразделимы они в представлении Кочкарева, когда он, соблазняя Подколесина на брак с Агафьей Тихоновной, даёт картины: диван, собачонка, чижик, рукоделье – «и вдруг к тебе подсядет бабёночка, хорошенькая этакая, и ручкой тебя». Подколесин, которого Кочкарев «держит в чувственном чаду», сейчас же соглашается – «а чёрт, как подумаешь, право, какие в самом деле бывают ручки, ведь просто, брат, молоко…» [208].

В тех фрагментах, что были процитированы выше, Гоголь касается темы чувственности и любовных порывов, окрашивая их красками юмора и вписывая всё это в контекст конкретной ситуации, являющейся частью того или иного произведения. Однако у Гоголя были и более подчёркнутые любовные мотивы, где любовь – стержень сюжета. К примеру, не раз упомянутые в нашем исследовании «Ночь перед Рождеством» и «Старосветские помещики». В первой из этих повестей герой её Вакула совершает подвиг во имя любви, а герой другой повести Афанасий Иванович всю жизнь посвящает своей любви и не может продолжать жить, потеряв её.

Любопытна и попытка Гоголя изобразить любовь Уленьки и Тентетникова, однако сейчас я не стану касаться этой темы, поскольку она настолько важна в свете нашего исследования и настолько серьёзна, что вскользь о ней говорить не стоит. О ней у нас ещё пойдёт разговор, как минимум дважды, и разговор этот будет очень чувствительно затрагивать нюансы гоголевской биографии.

Здесь же я хочу напомнить о том, что Гоголь не раз откровенно заявлял, что почти всякий нюанс характера его героев бывал присущ и ему самому; и потому вряд ли стоит сомневаться, что когда Николай Васильевич говорил о той, которая «подсядет, хорошенькая этакая, и ручкой тебя…», или потешался фантазиям полицмейстера из «Мёртвых душ», в голове которого возникает вдруг «белокурая невеста с румянцем и ямочкой на правой щеке», то, конечно же, и сам погружался в мечты об уюте, о женской ласке, уносился в ту сладкую минуту, когда Вакула преподнёс своенравной Оксане добытый в Петербурге царицын дар и поцеловал свою невесту, ставшую вдруг нежной, родной.

Так или иначе, но ни один из героев Гоголя не заприметил где-нибудь на Невском проспекте хорошенького мальчика или розовощёкого юношу, и даже гоголевский Акакий Акакиевич – пленник странной клетки – и тот побежал, было дело, за дамой, сам удивившись своей прыти.

И тут хочется спросить у авторов «смелых» гоголеведческих гипотез: «Господа, если уж Акакий Акакиевич за дамочкой устремился, то вы-то, вы-то в какую сторону побежали? Вернитесь, господа».

Глава девятая. Откровенность о современности

Рассматривая жизнь и творчество Николая Васильевича Гоголя под самым мощным микроскопом, нельзя отыскать тех черт психологического портрета и той направленности мыслей и чувств, ну, то есть ориентации, что была присуща Оскару Уайльду или Теннесси Уильямсу. И быть может, кто-то из читателей этой книги окажется даже разочарован, но тема сия была настолько далека от Гоголя, так не близка ему, что, узнав о тех «подозрениях», что появились в отношении его после 1976 года, Николай Васильевич был бы удивлён и посмотрел бы на нас с непониманием.

Однако «разговоры» нынче всё же идут, и мало того, «факт» предрасположенности Гоголя к гомосексуализму пытаются порой подавать как нечто «общеизвестное».

Так отчего же ширится эта «молва» в окололитературной сфере нынешнего дня, откуда нынче растут корни этого явления? Ведь и в самом деле «подозрения» к Гоголю стали уже заметным контркультурным явлением.

Пожалуй, здесь необходим откровенный разговор о тех процессах, которые происходят в нынешнем обществе, не менее откровенный, чем сам разговор о закоулках гоголевской биографии.

Начать придётся с того, чтобы в очередной раз напомнить банальную, но чрезвычайно важную вещь, заключающуюся в том, что Гоголь – это очень значимый феномен в русской культуре, очень большой, объёмный феномен, и он, будто воздух, присутствует едва ли не всюду у нас. Данный факт в немалой степени обусловил тот казус, что и приключился вокруг имени Гоголя. А казус двоичный. Одна его часть касается Гоголя, другая же часть вовсе не касается его, вернее, не должна была бы коснуться, но всё ж таки коснулась.

Являясь социологом по образованию я, последние пару десятков лет наблюдаю и исследую те процессы, что происходят в нашем обществе. Одной из сфер моих интересов ещё с юности было исследование девиантного поведения. Это особая сфера, находящаяся на грани аномалии и нормы, которую не вполне может «объять» психология и психиатрия, и для настоящего, серьёзного анализа призваны вмешиваться мы – социологи, благо «материала для исследований» в перестроечную, постперестроечную пору и в нынешние наши времена появлялось и появляется огромная масса. Меня и к Гоголю-то потянуло поначалу то, что представлялось загадкой «лабиринтов его психики», я не ожидал тогда, что Гоголь окажется гораздо более рациональным и «рассудочным» субъектом, во всяком случае в молодые свои годы. И, как я уже не раз замечал, меня многое удивляло в Гоголе, ещё более удивительными оказались контуры несовпадения шаблонов и стереотипов, прочно окруживших имя Гоголя, с реальным Гоголем.

Но вдруг возникла тема «гомосексуализма», приписываемого Гоголю. Она возникла именно что вдруг, поскольку я краешком застал советские времена и в тогдашнем гоголеведении ничего подобного не звучало. И не могло звучать, ибо это нужно было высосать из пальца. Однако в Соединённых Штатах нашёлся тот вышеупомянутый господин, который высосал-таки из пальца эту тему. В 1976 г. он состряпал свою книжонку о Гоголе. До слуха наших обывателей это «исследование» дошло лишь в 90-х годах, причём (что важно) книга не была переведена на русский язык и большинство из тех людей, которые принялись заявлять с тех пор – мол, «общеизвестно» – Гоголь имел гомосексуальные наклонности, книжку-то не читали вовсе, пользуясь лишь какой-нибудь «рецензией», написанной о ней, или отрывочными «ссылками» на её текст.

Между тем творение это при детальном ознакомлении разочаровывает топорностью поделки, будто автор сработал её спустя рукава. Она ниже критики, намного ниже. Существует немало мистификаций, посвящённых Гоголю, и выдумка господина Карлинского в их чреде – далеко не самая удачная. Однако на людей инфантильных (я не сказал «глупых») книжка имела воздействие, вернее, её шлейф создал определённое шевеление. Книжонка произвела на свет те «споры», что проросли в общественном сознании, как грибница. И вот возник странный феномен, появились люди, которые ухватились за имя Гоголя, желая (вслед за господином Карлинским) использовать гоголевское имя в «борьбе за права ЛГБТ». Другая же (и основная) часть наших людей постаралась проигнорировать эту возню. Однако (что было для меня бесконечно удивительно) появилось некоторое число тех товарищей, что поспешили «поставить клеймо» на Гоголя, заподозрив его в «гомосятине» (извините за жаргон, но здесь это, к сожалению, уместно). И с тех пор завертелось, ох завертелось!

Воронка! Возникла настоящая воронка, имеющая свою упрямую энергетику. Однако всё это происходило и происходит не просто так, ведь это есть маркер, важный лакмус для нынешнего периода, нынешнего исторического момента.

Дело в том, что нынче, паче чаяния, наше общество оказалось инфицировано (по-другому не скажешь) «гейской тематикой». Она так властно захватила общественное сознание, что я теперь смотрю на это с некоторой тревогой, поскольку она стала похожа на истерию. И что более всего странно и более всего любопытно – у нас, в России, не так и часто можно отыскать представителей «нетрадиционной ориентации», во всяком случае в реальной жизни, не «в телевизоре», однако каждый второй у нас нынче, а то и каждый первый стал борцом против «гомосятины», и, должен признаться, я и сам являлся подобного рода «борцом» по молодости лет.

Надо покаяться, в те годы (когда русскоязычный Интернет только зарождался) я пописывал и размещал в Сети рассказики с претензией на сатиру, в которых время от времени фигурировали геи в анекдотичном виде. Мне казалось, что это всего лишь безобидная насмешка над ними и над той реальностью, что окружала нас. Но чем дальше, тем больше я стал наблюдать возникновение, а затем нарастание какого-то странного, нездорового процесса, похожего на психоз, укоренившийся в общественном сознании, который закручен, помимо прочих нюансов, вокруг темы гомосексуализма. И теперь, как социолог, я вижу, что это девиация. Да, к сожалению, это девиация на уровне целого общества, причём не только российского или постсоветского, поскольку распространение этой странной аномалии имеет гораздо более широкие рамки.

Сейчас тема гомосексуализма в самых разных «вариантах» почти каждую минуту всплывает в разговорах молодёжи, да и не только её. Вместо слов «негодяй», «подонок», «отщепенец», или, допустим, «странный человек», либо множества других мы сейчас используем одно лишь нецензурное слово на букву «п», частота его упоминания превысила все мыслимые пределы. Что-то вышло за рамки нормы, и большая сфера неосознанных фобий замкнулась вдруг на этой теме.

Вторым составом, паровозиком к этому процессу, присоседилась тема «педофилии». О, это настоящий вирус сознания! Я с ужасом наблюдаю за теми «экспериментами», которым волей-неволей подвергают детей, что вынуждены расти в нынешнее время. Ещё недавно, ещё тридцать лет назад, никто не поверил бы, что так может сложиться, что дети станут шарахаться от прохожего, что в общественное сознание окажется внедрён столь глумливый, столь чудовищный вредоносный вирус.

Понятное дело, что те страхи, которые навязаны едва ли не большинству детей, защитить-то их в критической ситуации (коль она и в самом деле возникнет) не сможет, скорее наоборот, стресс многократно усилит беду и просто уничтожит психику ребёнка.

«Гейская тема» сейчас – это и орудие, и инструмент, и превосходное средство для манипуляций самого разного свойства. Столько у неё «кармашков», что диву даёшься!

Когда я начал удивляться масштабу этой раздувшейся аномалии сознания, я стал искать причины её возникновения (в том виде, который «оформился» нынче), ведь в позднесоветское время, которое я успел запомнить, эта тема была маргинальна, она не входила в круг «серьёзных озабоченностей» общества. Помнится, в конце 80-х годов была отменена «статья за мужеложство» и никаких причин для какого-либо ажиотажа вокруг темы «нетрадиционных сексуальных отношений» не возникло. Но тему начали «разогревать», причём всё больше и больше. С огромным удивлением я вижу теперь, что это происходило не стихийно, а становилось частью программы манипуляции сознанием.

В конце перестроечных годов или в начале 90-х, как раз таки и возник, был вброшен в сознание широких масс мотив «сексуальных аномалий Гоголя», но не только этот один «жупел», много всего, очень много.

Процессы, происходящие у нас на постсоветском пространстве, были со времён перестройки удивительным образом синхронизированы с теми процессами, что происходили на Западе. Порой у нас всё обращалось в противоположность, то есть приобретало обратный знак, а порой выходило каким-то странным боком, трансформировалось как-то по-особенному, либо его нарочно так «трансформировали» те силы, которые стремились обеспечить нам «демократию» периферийного типа.

На Западе, то бишь «во всём цивилизованном мире», нарастала и ширилась борьба за права сексуальных меньшинств. Поначалу когда я был молод, то, как и многие другие мои соотечественники и единомышленники, испытывал раздражение и досаду, глядя на то, как западным обществам навязывают, причём грубо и бесцеремонно навязывают ту пресловутую «толерантность». Да, это бесило, вызывало отторжение. Но я не мог подумать, что такая моя реакция была просчитана и что те люди, которые всерьёз, системно и упорно занимаются процессом манипуляции сознания и «продвижения демократии» по всему свету, совсем не глупцы и не простофили. Они стремились добиться определённых целей, и они их добивались.

Думаю, не стоит нам терять время на уточнение тех очевиднейших вещей, которые свидетельствуют, что программа «привития» обществу ценностей толерантности и уважения прав геев являлась (и является) частью общей программы «продвижения демократии» и что у кураторов этой программы существует повестка, конкретная чёткая повестка, насаждаемая в умы широких масс. Причём речь идёт не какой-то «секретной спецоперации» из разряда теорий заговора, нет, это вполне зримые процессы. На общества, по крайней мере на западные общества, целенаправленно воздействуют, в том числе при помощи «гейской темы». Это очевидность, её трудно отрицать.

Однако во Франции, к примеру, в среде самих геев начал возникать протест против той гремучей, звонкой, навязчивой и бесцеремонной программы «защиты» их прав. Сами геи «просекли» – что-то тут не так! Слишком уж размашистой является та борьба, что ведут политические игроки во имя «толерантности».

Но если «темы зажигают», значит, этому кому-нибудь нужно? Но зачем же, зачем так старательно разжигают эту «темку»?

Это самый трудный вопрос. Есть несколько ответов, что лежат на поверхности, есть более тонкие соображения. Но первое и безусловное, что, конечно же, так или иначе имеет место, – это стратегия «разделяй и властвуй». Те политические (главным образом англоязычные) группировки, транснациональные корпорации и банковские дома, которые претендуют в наше время на роль мирового правительства, старательно формируют несколько «линий разграничения», несколько «конфликтных зон», чтоб удерживать глобальное общество в подчинении. А ведь сбитыми с толку людьми легко управлять, особенно если поместить этих людей в мир вымышленных угроз и озабоченностей.

В России же, где в течение последних двух, а пожалуй, трёх десятилетий «гейскую тему» также планомерно разогревали, наблюдалась-то, как и водится, своя «специфика», ведь субкультура, связанная с темой нетрадиционных сексуальных отношений, у нас проросла лишь отчасти, да и то где-то в самых злачных уголках столиц. И, говоря по совести, сама по себе эта тема так и осталась маргинальной, в отличие от Европы, скажем, где всё же присутствует эта субкультура как значимое явление. У нас же она возникла лишь как жупел, как нечто скандальное и мельтешащее, но не являющееся по-настоящему актуальным вопросом культуры, общественной жизни, либо чего-то ещё, связанного с повседневностью нашей, российской, специфики.

Однако же широким фронтом возникла противоположная тенденция – борьба против вышеупомянутой субкультуры. Сначала мне казалось, что это процесс естественный и закономерный, и я даже в нём участвовал, но чем дальше, тем больше я понимал, что мной манипулируют, что мне навязывают борьбу с химерой, ведь порой замалчивание того или иного явления становится гораздо более действенным средством борьбы с ним, нежели бесконечное муссирование.

И очевиднейший вывод из вышесказанного состоит в том, что одной из целей «популяризации» «гейской темы» в её разнообразных вариациях является использование её абсурдной энергетики в качестве вредоносного вируса, «вживляемого» в головы людей. В России невелик процент представителей нетрадиционной ориентации, и потому нельзя сказать, что с помощью «гейской проблемы» можно было бы здесь «разделять и властвовать», создав поляризованные сообщества, однако в качестве вредоносного вируса, похожего на некий отравляющий газ, заполняющий собой всё пространство, она, то есть «гейская тема», оказалась вполне действенна. Людям навязали её, и люди, вместо того чтобы видеть реальные проблемы в обществе, в глобальной и национальной экономике, в демографической ситуации, занимаются борьбой с химерами, болеют навязанными озабоченностями, которые яйца бы выеденного не стоили, если бы их не раздували намеренно. Но их раздували и продолжают раздувать, используя для этого возможности телевидения, а теперь всё больше – Интернета, который стал раем для нынешних мастеров манипуляции сознанием масс, осуществляющих свои глумливые и теперь по-настоящему масштабные опыты.

Чем больше я наблюдал за процессом, логика которого заключается в том, чтобы глобальное общество стало подобно цифровому стаду, управляемому с помощью гаджетов, тем больше во мне росло осознанное отторжение, но, глядя на процесс отстранённо, я начал замечать тревожные следствия «гейской» и «антигейской» истерии в обществе. Вот, к примеру, я работал некоторое время с подростками и вынужден был заметить, что они, как никакая другая группа в нашем обществе, сделались просто зациклены на этой «теме», болезненно и тяжко зациклены. И если в классе учится ребёнок, у которого высокий голосок, астеническое сложение и кажущиеся странными манеры, то на него нередко навешивают ярлык. Тот вредоносный, гадкий ярлык. Это очень симптоматично для нынешнего времени. Ещё несколько десятилетий назад, в моём детстве, таких ярлыков не было, были другие, но этот нынешний ярлычок он какой-то отчаянно-вредоносный, он ставит на подростка, вернее на человека, на любого человека, ярмо прокажённого, поскольку «гейская тема» у нас разогрета теперь до абсурда, «раскручена» до гремучего состояния.

Есть и ещё одна, быть может, более серьёзная, во всяком случае, непростая тема, которая более всего связана с Интернетом. И если продолжать разговор о подростках, то всплывёт она – тема порнографии. А вред её до сих пор в нашем обществе не осознан, но в самом-то деле это существенный вред. Здесь, в книге о Гоголе, не время и не место говорить о медицинских и психологических аспектах ущерба, который наносит порнография, но если уж мы вынуждены обсуждать здесь «гейскую истерию» в обществе, то никак нельзя пройти мимо того, чтобы заметить: искривления в сознании современного нам общества возникают и от нового вида «наркотической зависимости» – порнозависимости, она мешает нашей молодёжи нормально жить, нормально взрослеть. К огромному сожалению, она становится всё более массовым явлением. И любой психолог, любой социолог, который занимается проблемами современной молодёжи, подтвердит вам это, горько вздохнув.

Боже, как неприятно говорить об этом, как не хотелось бы вести этот разговор, но всё-таки нельзя было обойти его, это было бы нечестно. Будучи современным человеком, а тем более современным исследователем, нельзя оставаться ханжой и лицемером. И пускай каноны биографического литературоведения были мною слегка нарушены, но иначе не получилось бы объяснить: отчего вдруг мы проснулись однажды и узнали, что сам Гоголь заподозрен в гомосексуальных наклонностях?

Гоголь угодил в оборот, но это символично, поскольку Гоголя много в России, он всюду вокруг нас, он занимает очень, очень много места, куда ни сунься – наткнёшься на него. И символично ещё и то, что в самом-то деле «гейской темы» рядом с Гоголем не было, не возникало её в реальности-то, Гоголь был наполнен другим, не до того ему было, совсем не до того. В гоголевском сознании властно доминировало несколько мотивов, среди которых один очень важный для него. И здесь, в этой книге, ещё пойдёт разговор о жестоком искушении Гоголя, но связано оно с совсем другими нюансами. Однако нынче-то мы взглянули и на Гоголя, озадачившись вопросом: «Постойте, а может, и он был геем, ну хотя бы латентным?»

Среди нас появилось слишком много людей, которые куда ни взглянут – начинают видеть геев: и там, где они есть (но можно было бы просто проигнорировать это), и там, где их вовсе нет и не было.

Это одно из проявлений кризиса в общественном сознании. Подобный кризис не уникален, уже бывали аналогичные девиации массового сознания (случались и куда более серьёзные «массовые психозы»). Общество развивается циклично, ему свойственно проходить через очередной «сбой». Немного новизны заметно лишь в том, что нынче этот «кризис» в немалой степени рукотворный, ведь его зачем-то провоцируют (и гейская-то истерия – далеко не единственный мотив психоза). Но не важно даже, кто и зачем нагоняет вредоносный ажиотаж, не так это значимо! Куда важнее нам самим понять, что наше проецирование на проблемах «нетрадиционных сексуальных отношений», на «гейской тематике» во всех её видах, и в первую очередь в виде «навязчивой идеи общества», – это вирус, от которого нужно избавляться. Нами манипулируют – это слишком очевидно. Нельзя оставаться в плену манипуляций.

Большой ошибкой является как желание быть борцом за права геев, так и горячее желание бороться против этой борьбы. И то и другое – части глумливой игры.

И я готов объяснить, почему тем людям, которые относятся с сочувствием и симпатией к представителям нетрадиционной ориентации, нет смысла бороться за их права. Всё просто! Наибольшее из того, чего можно сделать для геев, – отменить законы об их преследовании (те законы, которые в абсолютном большинстве стран уже и так отменены), а бороться за то, чтобы для геев были созданы какие-то особые условия – значит, доводить процесс до абсурда. Если от геев отвязались и оставили в покое – всё, это и есть свобода! А если кто-то придумывает особые законы и правила, призванные «насильно» заставить всех уважать геев и «расширять их права», – значит, намерен подставлять этих самых геев под удар, создавать идиотский ажиотаж, «разогревать темку» с целью использования её для манипуляции сознанием масс. И когда одни мне говорят нынче, что нужно уважать геев, я говорю: отвяжитесь от меня, и когда другие настаивают, что надо осудить гомосексуализм как явление, то снова говорю: – отвяжитесь от меня, поскольку, как я с удивлением понял, эти подходы – две стороны одной медали.

Надо просто успокоиться и отойти от всего этого подальше. Карикатурная борьба за мораль ничего хорошего создать не может. А в том-то и беда, в том-то и пунктик, что нынче у нас слишком много, абсурдно много бесконечных упоминаний о «гомосятине», и в той грубой, обывательской интерпретации, но и в более «серьёзной» тоже немало.

Прежде мне казалось, что относиться к «гейской проблеме» с иронической усмешкой – самое то, но выяснилось, что – нет, так тоже не надо, нужно относиться лишь со спокойным безразличием, где главное слово «спокойным». В юридических нормах и законах должны быть чётко и внятно прописаны запреты на домогательство к несовершеннолетним, тут, я думаю, и спорить не о чем, да и эти вещи кое-как, но прописаны у нас. А взрослым людям ничего не запретишь, да и нет смысла это делать, и нет смысла акцентировать на этом внимание, тем более что есть куда более серьёзные и актуальные темы в нашем обществе, в том числе связанные с моралью и нравственностью, к примеру тема абортов, которая на фоне вымирания российского общества и соседних обществ звучит сейчас более чем серьёзно. Но, конечно, и её, эту тему, нельзя делать жупелом. Психологическая ориентация, если уж речь у нас идёт о подобных вещах, должна быть направлена на гуманное отношение друг к другу, в независимости от условностей и убеждений. Нельзя одержать победу на поле чужой нравственности, эта битва будет заведомо проиграна. Но именно к таким битвам нас отчего-то всячески побуждали в последние десятилетия.

Ненавижу слово «толерантность» – это медицинский термин, он сюда не вяжется, нужно что-то совсем другое. И общество наше, его настроения, его установки, конечно же, будут меняться, ведь они находятся в процессе перманентной трансформации, несмотря ни на какие «сбои». Но вот что любопытно. В нашем обществе, то есть в русском, российском обществе, время от времени случаются «перевороты сознания». К примеру, Россия была одной из стран, где религия занимала важнейшую роль (и на государственном уровне, и на уровне народного сознания), но вдруг это же общество и государство, возникшее здесь же, стало вдруг атеистическим и почти век прожило на этой траектории.

Каким будет следующий поворот, каким может быть переворот смыслов – и загадывать не возьмусь, тем более прогнозы – дело неблагодарное, могу лишь допустить, что Гоголь, который оказался нынче «пристёгнут к актуальной темке», снова способен будет попасть в переплёт и, как водится, едва ли не на обложку.

В довершение этого разговора замечу, что собственному совету успокоиться и оставить в покое тему, о которой выше шла речь, я какое-то время назад пожалуй что внял. И коль в процессе работы над гоголевской биографией выяснилось бы, что имеют место, вернее, были признаки гомосексуального влечения между Гоголем и юным графом Виельгорским либо Гоголем и кем-то ещё из мужчин или юношей, я посвятил бы этому небольшую главу в данной книге и пошёл бы дальше. Без истерик, но и без желания что-то кому-то доказать, продемонстрировать или «переосмыслить», просто принял бы как факт и рассказал бы о нём, быть может, с некоторой долей неловкости, но не более.

Однако Николай Васильевич не дал возможности сделать правдивую книгу о нём «сенсационным расследованием» в яркой «голубой» обложке… к сожалению или к счастью – это кому как.

Что ж, пора сдвинуться и с этого пунктика, мы и так слишком много времени ему отдали. Пора, пора ехать дальше, птица-тройка ждать не будет. А лабиринт-то в жизни Гоголя безусловно был, судьба закрутила совсем не тривиальный сюжет. И пускай не мелькал в том лабиринте «голубой проблеск», но нашлось там кое-что ничуть не менее занятное, непростое, неоднозначное и, конечно же, драматическое. Так примем же всё как есть, ведь нам ещё понадобится и некоторая доля милосердия и мужества даже, чтобы без упрёков принять иные вещи. Они не просты, они способны задевать и сейчас – по прошествии долгих эпох со дня смерти нашего великого и странного Гоголя. Но мы должны, мы обязаны будем взглянуть на то, что сотворилось с ним на самом деле, ведь теперь мы всё ближе станем подходить к главному, к самому главному – к жестокому искушению Николая Васильевича Гоголя.

* * *

Продолжая движение по хронологии, заметим, что остановились мы на рубеже завершающегося мая 1839 г. Уже скоро, 21-го числа этого злополучного месяца, юный граф должен будет умереть, но пока Гоголь продолжает пытаться выходить его, хотя и понимает, что это уже невозможно, а урывками Николай Васильевич находит время для непродолжительного сна да ещё час-полтора, чтоб написать письмецо Маше Балабиной.

Письмо длинное, здесь его целиком не процитируешь, но всё же дам несколько отрывков. Начинается оно с трогательных комплиментов в адрес Машеньки, затем Гоголь вынужден грустно продолжить: «Я провожу теперь бессонные ночи у одра больного, умирающего моего друга Иосифа Вельгорского. Вы, без сомнения, о нём слышали, может быть, даже видели его иногда; но вы, без сомнения, не знали ни прекрасной души его, ни прекрасных чувств его, ни его сильного, слишком твердого для молодых лет характера, ни необыкновенного основательностью ума его; и всё это – добыча неумолимой смерти; и не спасут его ни молодые лета, ни права на жизнь, без сомнения, прекрасную и полезную! Бедный мой Иосиф! один-единственно прекрасный и возвышенно благородный из ваших петербургских молодых людей, и тот!.. Я ни во что теперь не верю, и если встречаю что прекрасное, тотчас же жмурю глаза и стараюсь не глядеть на него. От него несет мне запахом могилы. «Оно на короткий миг», – шепчет глухо внятный мне голос. «Оно даётся для того, чтобы существовала при нем вечная тоска сожаления, чтобы глубоко и болезненно крушилась по нем душа» [209].

Но вот Гоголь будто немного успокаивается, более того, начинает привычную игру с Машей, мило любезничает с нею, пожалуй, даже заигрывает, в шутку подыскивая ей женихов, приходя, однако, к выводу, что никого в Петербурге, да и в целом свете не найдётся достойного, кто бы ей подошёл.

«Кстати о прекрасном, – пишет далее Гоголь. – Когда я думал об вас (я об вас часто думаю и особенно о вашей будущей судьбе), я думал: «Кому-то вы достанетесь? Постигнет ли он вас и доставит ли вам счастие, которого вы так достойны?» Я перебирал всех молодых людей в Петербурге: тот просто глуп, другой получил какую-то несчастную крупицу ума и зато уже хочет высказать ее всему свету; тот ни глуп, ни умён, но бездушен, как сам Петербург» [210].

А ещё чуть ниже Гоголь признаётся: «Я вам всё говорю, я не хитрю с вами, не таю от вас моих мыслей. Делайте и вы так со мною…» [211].

Далее Гоголь принимается вдруг болтать о любимой Италии, затем начинает вдруг ругать Германию, вспоминая о том, что Маше полюбились немецкие впечатления: «Вы, которая так восхищались в письме Шекспиром, этим глубоким, ясным, отражающим в себе, как в верном зеркале, весь огромный мир и всё, что составляет человека, и вы, читая его, можете в то же время думать о немецкой дымной путанице! И можно ли сказать, что всякий немец есть Шиллер?! Я согласен, что он Шиллер, но только тот Шиллер, о котором вы можете узнать, если будете когда-нибудь иметь терпение прочесть мою повесть «Невский проспект». По мне, Германия есть не что другое, как самая неблаговонная отрыжка гадчайшего табаку и мерзейшего пива. Извините маленькую неприятность этого выражения. Что ж делать, если предмет сам неопрятен, несмотря на то что немцы издавна славятся опрятностью?» [212].

* * *

После того как молодой граф всё же умер, его отец вынужден был покинуть Рим, едва владея собой, то есть находясь в ужасном душевном состоянии. Николай Васильевич не посчитал возможным оставить его одного и поехал вместе с ним в Марсель, где находилась в тот момент графиня Луиза Карловна вместе с дочерями и младшим сыном. О том, что бедный Жозеф обречён на гибель, мать знала уже давно, но, понятное дело, она и предположить не могла, что болезнь станет столь скоротечной, что всё случится в считаные недели, и потому весть о кончине сына стала для неё неожиданностью. Графиня не хотела верить, когда наш консул сообщил ей это известие; она схватила его за воротник и закричала: «Вы лжёте! это невозможно!» [213].

Когда Гоголь привёз их отца графа Михаила Юрьевича на пароходе в Марсель, графиня была близка к помешательству. Гоголь нашёл её сидящей на полу в неподвижном положении. Оказалось, что почти двое суток она провела в этом оцепенении. Николай Васильевич не отходил от неё; он всё старался её растрогать, чтобы она заплакала, и, наконец, это удалось ему, когда он сказал: «Бедный Иосиф! Он умирал без матери». Тут она разразилась рыданиями (О.В. Смирнова в письме В.И. Шенроку [214]).

Гоголь, сам не зная того, действовал совершенно верно и, будто опытный психоаналитик, за несколько недель сумел вытащить графиню из тяжелейшей депрессии, в которой она оказалась. Знакомые графской семьи, и прежде всего Александра Смирнова, даже удивлялись тому, как Гоголю это удалось. В течение шести недель он был рядом с Виельгорской, и это послужило причиной успешной психологической реабилитации этой женщины, получившей жестокий удар. Шенрок отмечает, что графиня Виельгорская, урождённая принцесса Бирон, никогда прежде не дарила своего расположения людям, не принадлежащим к самому высшему кругу аристократии, а для Гоголя, пришедшего ей на помощь, было сделано исключение.

Н.М. Языков. Литография XIX в.

В конце июня 1839 года, когда Гоголь расстался с семейством Виельгорских, он взял курс на восток, постепенно приближаясь к рубежам Отечества, куда звали его неотложные дела, но, верный своему обыкновению, немного поколесил по немецким краям, а также по Чехии (находившейся в ту пору под властью Австрийской империи).

Оказавшись 30 июня в городе Ганау, наш писатель впервые встретился с Николаем Михайловичем Языковым, а также его старшим братом Петром Михайловичем. Это знакомство перерастёт в многолетнюю дружбу, и Языковы, особенно Николай Михайлович, ещё не раз возникнут в ходе нашего исследования.

Гоголь, однако, поспешил дальше, оказавшись уже скоро в Мариенбаде, где встретился с давним другом – Погодиным. После Мариенбада Гоголь решил посетить Вену. Здесь он задумал задержаться немного и поработать. Но работа отчего-то шла довольно неохотно. Быть может, пережитый стресс давал о себе знать, а может, другие причины. Но Вена, блистательная Вена оказалась для Гоголя скучнее глухой деревни. «В Вене я скучаю», – сообщал Николай Васильевич в письме к Шевырёву. Когда в австрийскую столицу приехал наконец Погодин с женой, Гоголь был очень рад им и, найдя в их лице отличных попутчиков, продолжил своё движение на восток, направившись теперь в город Брно. Отсюда путь лежал в пределы Отечества, где Гоголя уже дожидались сестрёнки, окончившие Патриотический институт.

Глава десятая. Каким человеком был Гоголь

Прибыв в столицу, Гоголю предстояло взять девочек, сшить им новый гардероб – платья, шляпки и всё прочее, вывести в свет, познакомить с новой для них и не такой уж и простой ролью девиц на выданье, а потом дождаться матери из Васильевки и передать ей сестёр с рук на руки.

Николай Васильевич, однако, решил отправить домой лишь одну из сестрёнок, другую же, любимицу свою Лизоньку, он надумал поселить в Москве на некоторое время. Здесь у Гоголя была знакомая, с которой он удивительно близко сошёлся, несмотря на большую разницу в возрасте. Надежда Николаевна Шереметева – пожилая и очень добрая женщина, которая сумела стать для Гоголя и другом, и наставницей, и чем-то вроде крёстной матери. Она-то и согласилась похлопотать за Лизу, с тем чтоб девочку приняли в домашний пансион Прасковьи Ивановны Раевской, которая славилась своей порядочностью и добротой.

Гоголь стремился поселить любимую сестру именно в Москве, поскольку мечтал устроить судьбу Лизы наилучшим образом, и, конечно же, думал о её возможном замужестве. В какой-то момент он и обеих сестёр решил устроить на житьё в Москве, а другу своему Саше Данилевскому писал: «О хорошей партии нечего и думать в наших местах (имеется в виду Васильевка. – Примеч. М.А.), и с нашим несчастным состоянием иметь подобные надежды было бы странно, тогда как здесь они могут скорее на это надеяться. По крайней мере скорее здесь, чем где-либо, может попасться порядочный человек и притом менее руководимый расчётами…» [215].

В.А. Нащокина. Неизвестный художник

Вера Александровна Нащокина – ещё одна добрая знакомая Гоголя, к помощи которой он хотел прибегнуть для устройства девочек, – вспоминала спустя годы: «Одна из сестёр Гоголя, Елизавета Васильевна, была очень недурна собой, и Гоголь был с ней особенно дружен; другая, Анна Васильевна, лицом поразительно походила на брата. Гоголь, обожавший музыку, очень хотел, чтобы хоть одна из его сестёр играла на фортепиано, и, желая сделать ему приятное, мы пригласили для Анны Васильевны учителя музыки, знаменитого тогда Гурилёва. Но Анна Васильевна не отличалась музыкальными способностями, уроки шли неуспешно и скоро прекратились» [216].

Анечка Гоголь всё же отправится, в конце концов, в Васильевку, а Лиза сумеет остаться в Москве, найдя общий язык с Прасковьей Раевской.

Елизавета Васильевна впоследствии так вспоминала о своей опекунше: «Это была благочестивая и добрая женщина, желавшая провести свою жизнь в монастыре и даже уже жившая там, но любовь к её маленькой племяннице заставила её выйти оттуда и снова поселиться в Москве в своем небольшом домике. Семья, в которой я поселилась, состояла из следующих лиц: самой старушки П.И. Раевской лет 50, её кузины Молчановой, женщины лет 35, тоже очень хорошей и доброй, племянницы Прасковьи Ивановны, девочки 12 лет, и девочки-англичанки, гувернантки. Мне в это время было 17 лет. Я скоро очень полюбила все эти лица, сошлась с ними, для меня это было почти родное семейство, где я вместо предполагаемых пяти месяцев прожила два года» [217].

Это и в самом деле послужит на пользу Лизе, и хотя она выйдет замуж не теперь, а гораздо позже, но заботы Николая Васильевича окажутся не напрасны.

Итак, Гоголь вначале прибыл в Москву, прожил там некоторое время, затем в компании Аксаковых выехал в Петербург. Ну а пока Гоголь хлопочет и возится с сёстрами (а в данный момент они были ещё те хулиганки – то ссорились между собой, то упрямились, то дичились перед друзьями Гоголя), мы с вами время зря терять не станем и займёмся вот чем. Посвятим его как можно более глубокому прояснению одного важного вопроса: каким человеком был Гоголь? Каковы были нюансы его человеческого измерения?

Понятное дело, что вся наша книга посвящена этому вопросу, но в данной главе сделаем, пожалуй, некую подборку мнений о Гоголе, проследим разные эпизоды гоголевской жизни и разные (порой диаметрально противоположные) характеристики его натуры.

Наиболее любопытные замечания, касающиеся гоголевского характера, оставил, пожалуй, Сергей Тимофеевич Аксаков, во всяком случае, если вести речь о людях, действительно знавших Гоголя и написавших о нём впоследствии свои воспоминания.

Чуть выше мы оставили Гоголя в момент его московских хлопот, а вот как вспоминал Аксаков день приезда Гоголя в Москву в тот раз, то есть 26 сентября 1839 г. Сами Аксаковы находились тогда в подмосковном имении.

«Мы все обрадовались чрезвычайно, – пишет Сергей Тимофеевич. – Сын мой тотчас же поскакал в Москву и повидался с Гоголем, который остановился у Погодина в его собственном доме на Девичьем поле. Гоголь встретился с Константином весело и ласково. Разговаривая очень дружески, Константин сделал Гоголю вопрос – самый естественный, но, конечно, слишком часто повторяемый всеми при встрече с писателем: «Что вы нам привезли, Николай Васильевич?» И Гоголь вдруг очень сухо и с неудовольствием отвечал: «Ничего». Подобные вопросы были всегда ему очень неприятны; он особенно любил содержать в секрете то, чем занимался, и терпеть не мог, если хотели его нарушить. На другой день Гоголь приехал к нам обедать вместе с Щепкиным, когда мы уже сидели за столом, совсем его не ожидая. Наружность Гоголя так переменилась, что его можно было не узнать. Следов не было прежнего, гладко выбритого и обстриженного, кроме хохла, франтика в модном фраке. Прекрасные белокурые густые волосы лежали у него почти по плечам; красивые усы, эспаньолка довершали перемену; все черты лица получили совсем другое значение; особенно в глазах, когда он говорил, выражалась доброта, весёлость и любовь ко всем; когда же он молчал или задумывался, то сейчас изображалось в них серьёзное устремление к чему-то невнешнему. Сюртук, вроде пальто, заменил фрак, который Гоголь надевал только в совершенной крайности; сама фигура Гоголя в сюртуке сделалась благообразнее [218].

Он часто шутил в то время, и его шутки, которых передать нет никакой возможности, были так оригинальны и забавны, что неудержимый смех одолевал всех, кто его слушал; сам же он всегда шутил не улыбаясь. С этого собственно времени началась наша тесная дружба. Гоголь бывал у нас почти каждый день…» [219].

А вот другой отрывок из воспоминаний Аксакова о Гоголе, написанный, как видно, в другое время, в ином настроении и продиктованный иными эмоциями, но, пожалуй, более любопытный и дающий нам ещё больше пищи для суждения об особенностях гоголевской натуры.

«Гоголя, как человека, знали весьма немногие. Даже с друзьями своими он не был вполне или, лучше сказать, всегда откровенен. Он не любил говорить ни о своём нравственном настроении, ни о своих житейских обстоятельствах, ни о своих делах семейных… Разные люди, знавшие Гоголя в разные эпохи его жизни, могли сообщить о нём друг другу разные известия… Но даже в одно и то же время, особенно до последнего своего отъезда за границу, с разными людьми Гоголь казался разным человеком. Тут не было никакого притворства: он соприкасался с ними теми нравственными сторонами, с которыми симпатизировали те люди или, по крайней мере, которые могли они понять. Так, например, с одними приятелями и на словах, и в письмах он только шутил, так что всякий хохотал, читая эти письма; с другими говорил об искусстве и очень любил сам читать вслух Пушкина, Жуковского и Мерзлякова (его переводы древних); с иными беседовал о предметах духовных, с иными упорно молчал и даже дремал или притворялся спящим. Кто не слыхал самых противуположных отзывов о Гоголе? Одни называли его забавным весельчаком, обходительным и ласковым; другие – молчаливым, угрюмым и даже гордым; третьи – занятым исключительно духовными предметами… Одним словом, Гоголя никто не знал вполне. Некоторые друзья и приятели, конечно, знали его хорошо; но знали, так сказать, по частям. Очевидно, что только соединение этих частей может составить целое, полное знание и определение Гоголя» [220].

Ну что ж, придётся составлять картину по частям. Давайте-ка обратимся к мнению матери нашего классика. Вот хороший отрывок из воспоминаний Марии Ивановны о детстве Никоши Гоголя-Яновского: «Когда выйдет новая книга, по названию многообещающая, то Никоша готов выписать ее из чужих краёв, – что он и делал, будучи в Нежине, из выпрошенных у меня для платья денег; после признался мне, что когда он начитает о новой книге, то дрожит, как бы её выписать скорее – и за это получил от меня реприманд. Я называю сию охоту страстью; хотя она и не постыдна, как карточная, но тоже может разорять… Человек, который был при нем в Нежине (род дядьки), говорил мне по секрету, что барин его не умеет беречь денег и себя же обижает, – говоря, что, когда я дам ему денег по праздникам на конфеты, до которых он большой охотник, то, когда не успеет ещё купить и встретится ему бедный, то так и старается, как бы увильнуть от меня и отдать ему свои деньги, думая, что я не видал, но я всегда так и слежу за ним, и когда другие дети едят лакомства, то я его спрашиваю: что же он не ест? то он мне отвечает, что уже съел; но обманывает меня старика; и заключает: не давайте ему денег; пропадут ни за что» [221].

А вот мнение Л.И. Арнольди (младшего брата Смирновой-Россет), хорошо знавшего и самого Гоголя, и людей его окружавших.

«Гоголь был необыкновенно строг к себе, постоянно боролся с своими слабостями, и от этого часто впадал в другую крайность и бывал иногда так странен и оригинален, что многие принимали это за аффектацию и говорили, что он рисуется. Много можно привести доказательств тому, что Гоголь действительно работал всю свою жизнь над собою и в своих сочинениях осмеивал часто самого себя. Вот покуда что известно и чему я был свидетелем. Гоголь любил хорошо поесть и в состоянии был толковать с поваром целый час о какой-нибудь кулебяке; наедался очень часто до того, что бывал болен; о малороссийских варениках и пампушках говорил с наслаждением и так увлекательно, что «у мёртвого рождался аппетит»; в Италии сам бегал на кухню и учился приготовлять макароны. А между тем он очень редко позволял себе такие увлечения, и был в состоянии довольствоваться самою скудною пищею, и постился иногда, как самый строгий отшельник, а во время говенья почти ничего не ел. Гоголь очень любил и ценил хорошие вещи и в молодости, как сам он мне говорил, имел страстишку к приобретению разных ненужных вещиц: чернильниц, вазочек, пресс-папье и пр. Но отказавшись раз навсегда от всяких удобств, от всякого комфорта, отдав своё имение матери и сёстрам, он уже никогда ничего не покупал, даже не любил заходить в магазины и мог, указывая на свой маленький чемодан, сказать скорей другого: omnia mecum porto, потому что с этим чемоданчиком он прожил почти тридцать лет и в нем действительно было всё его достояние. Когда случалось, что друзья, не зная его твердого намерения не иметь ничего лишнего и затейливого, дарили Гоголю какую-нибудь вещь красивую и даже полезную, то он приходил в волнение, делался скучен, озабочен и решительно не знал, что ему делать. Вещь ему нравилась, она была в самом деле хороша, прочна и удобна; но для этой вещи требовался и приличный стол, необходимо было особое место в чемодане, и Гоголь скучал всё это время, покуда продолжалась нерешительность, и успокаивался только тогда, когда дарил её кому-нибудь из приятелей. Так в самых безделицах он был тверд и непоколебим. Он боялся всякого рода увлечения. Раз в жизни удалось ему скопить небольшой капитал, кажется в 5000 р. с.; и он тотчас отдает его, под большою тайною, своему приятелю-профессору, для раздачи бедным студентам, чтобы не иметь никакой собственности и не получить страсти к приобретению; а между тем через полгода уже сам нуждается в деньгах и должен прибегнуть к займам. Вот еще один пример. Глава первого тома «Мёртвых душ» оканчивается таким образом: один капитан, страстный охотник до сапогов, полежит, полежит и соскочит с постели, чтобы примерить сапоги и походить в них по комнате; потом опять ляжет и опять примеряет их. Кто поверит, что этот страстный охотник до сапогов – не кто иной, как сам Гоголь? И он даже нисколько не скрывал этого и признавался в этой слабости, почитая слабостью всякую привычку, всякую излишнюю привязанность к чему бы то ни было. В его маленьком чемодане всего было очень немного, и платья и белья ровно столько, сколько необходимо, а сапог было всегда три, часто даже четыре пары, и они никогда не были изношены. Очень может быть, что Гоголь тоже, оставаясь у себя один в комнате, надевал новую пару и наслаждался, как и тот капитан, формою своих сапог, а после сам же смеялся над собою. <…>

Я и брат мой К.О. Россет собрались поздно вечером у графа А.К. Толстого, который был тогда в Калуге. Разговор зашел о Гоголе; каждый из нас делал свои замечания о нём и его характере, о его странностях. Разбирали его как писателя, как человека, и многое казалось нам в нём необъяснимым и загадочным. Как, например, согласить его постоянное стремление к нравственному совершенству с его гордостию, которой мы все были не раз свидетелями? его удивительно тонкий, наблюдательный ум, видный во всех его сочинениях, и вместе с тем, в обыкновенной жизни, какую-то тупость и непонимание вещей самых простых и обыкновенных? Вспомнили мы также его странную манеру одеваться, и его насмешки над теми, кто одевался смешно и без вкуса, его религиозность и смирение, и слишком уже подчас странную нетерпеливость и малое снисхождение к ближним; одним словом, нашли бездну противоречий, которые, казалось, трудно было и совместить в одном человеке. При этом брат мой сделал замечание, которое поразило тогда своею верностию и меня, и графа Толстого. Он нашел большое сходство между Гоголем и Жан-Жаком Руссо» [222].

Мнение Арнольди и его брата чрезвычайно любопытно, но вряд ли может являться верным во всём. Ну, взять, к примеру, «малое снисхождение к ближним». На взгляд многих других людей, Гоголь чаще всего был чрезвычайно корректен и стремился относиться с уважением к каждому человеку. Дмитрий Погодин (сын М.П. Погодина) с удивлением писал: «С прислугою он обращался вежливо, почти никогда не сердился на неё, а своего хохла-лакея ценил чрезвычайно высоко» [223].

Особенно важно, что Гоголь с уважением относился к детской личности. Работая домашним учителем в семье Лонгиновых, он надолго запомнился своим ученикам. Кулиш замечает: «Г-н Лонгинов и двое его маленьких братьев не нашли в Гоголе и тени педантизма, угрюмости и взыскательности, которые часто считаются как бы принадлежностями звания наставника. Уроки его походили скорее на случайные толки взрослого человека с детьми, нежели на то, что они привыкли разуметь под именем уроков.

Он умел манить ученика вперёд и вперёд, оставляя в его уме пробелы, которые предоставлял ему наполнять, когда угодно. Между прочими своими попытками в педагогии он занимался тогда (вероятно, в пособие Жуковскому) сочинением синхронистических таблиц для преподавания истории по новой методе, употреблял свои таблицы, во время уроков, в виде опыта» [224].

Заслуживает интереса и отношение Гоголя к читателям, поскольку он не просто думал о них, он боялся доставить им лишних трат, не хотел заламывать цену за книги, даже когда отчаянно нуждался в деньгах.

Вот что Гоголь писал в письме к Шевырёву по поводу издательских вопросов: «Доходов от этого издания я не мог ожидать. Хотя, конечно, несколько неизвестных пиес (которых я имел благоразумие не печатать в журналах) могли придать некоторый интерес новости книге, но все же она не новость. Она из четырех томов, стало быть, высокой цены никак нельзя было назначить. Большого куша вынуть из кармана при теперешнем безденежье не так легко, как вынуть пять или десять рублей. Но притом я не имею духа и бессовестности возвысить цену, зная, что мои покупатели большею частью люди бедные, а не богатые и что иной, может быть, платит чуть ли не последнюю копейку. Тут это мерзкое сребролюбие подлей и гаже, чем в каком-либо другом случае. Итак, несмотря на то, что напечатание стало свыше шестнадцати тысяч и что в книге сто двадцать шесть листов, я велел её продавать никак не дороже двадцати пяти рублей. Первые экземпляры пойдут, конечно, шибче и окупят, может быть, издание, но там медленнее» [225].

Пожалуй, говоря о человеческих свойствах Гоголя, стоит сказать о его отношении к Родине и о том, каким образом проявлялся его гражданский темперамент, когда речь заходила о таких вещах, как, к примеру, украинский вопрос, который уже тогда звучал довольно неоднозначно, вызывая дискуссии.

Н.В. Гоголь. Художник Ф.А. Моллер

Известен один примечательный разговор, который состоялся осенью 1851 г., между Гоголем и его приятелями-земляками, проживавшими в тот момент в Москве. В это время Гоголь уже насовсем вернулся из-за границы и жил на Никитском бульваре. Разговор сначала пошёл об издательской волоките, потом о литературе вообще и свернул, наконец, на поэзию. Приятели Гоголя стали читать стихи молодых сочинителей.

Григорий Данилевский (однофамилец гоголевского друга детства, но тоже уроженец Малороссии) так вспоминал эту встречу, на которой ему повезло присутствовать: «То, что вы прочли, – обратился ко мне Гоголь, – это уже иной шаг. Беру с вас слово – прислать мне из Петербурга список этих поэм». Я обещал исполнить желание Гоголя. «Да, – продолжал он, прохаживаясь, – я застал богатые всходы…» – «А Шевченко?» – спросил Бодянский. Гоголь на этот вопрос с секунду промолчал и нахохлился. На нас из-за конторки будто посмотрел осторожный аист. «Как вы его находите?» – повторил Бодянский. «Хорошо, что и говорить, – ответил Гоголь, – только не обидьтесь, друг мой… вы – его поклонник, а его личная судьба достойна всякого участия и сожаления…» – «Но зачем вы примешиваете сюда личную судьбу? – с неудовольствием возразил Бодянский, – это постороннее… Скажите о таланте, о его поэзии…» – «Дёгтю много, – негромко, но прямо проговорил Гоголь, – и даже прибавлю, дёгтю больше, чем самой поэзии. Нам-то с вами, как малороссам, это, пожалуй, и приятно, но не у всех носы, как наши. Да и язык…» Бодянский не выдержал, стал возражать и разгорячился. Гоголь отвечал ему спокойно. «Нам, Осип Максимович, надо писать по-русски, – сказал он, – надо стремиться к поддержке и упрочению одного, владычного языка для всех родных нам племён. Доминантой для русских, чехов, украинцев и сербов должна быть единая святыня – язык Пушкина, какою является евангелие для всех христиан. А вы хотите провансальского поэта Жасмена поставить в уровень с Мольером и Шатобрианом!» – «Да какой же это Жасмен? – крикнул Бодянский. – Разве их можно равнять? Что вы? Вы же сами малоросс!» – «Нам, малороссам и русским, нужна одна поэзия, спокойная и сильная, – продолжал Гоголь, останавливаясь у конторки и опираясь на нее спиной, – нетленная поэзия правды, добра и красоты. Я знаю и люблю Шевченка, как земляка и даровитого художника; мне удалось и самому кое-чем помочь в первом устройстве его судьбы. Но его погубили наши умники, натолкнув его на произведения, чуждые истинному таланту. Они все еще дожевывают европейские, давно выкинутые жваки. Русский и малоросс – это души близнецов, родные и одинаково сильные. Отдавать предпочтение одной в ущерб другой невозможно. Нет, Осип Максимович, не то нам нужно, не то. Всякий, пишущий теперь, должен думать не о розни; он должен прежде всего поставить себя перед лицо того, кто дал нам вечное человеческое слово…» Долго еще Гоголь говорил в этом духе. Бодянский молчал, но, очевидно, далеко не соглашался с ним. «Ну, мы вам мешаем, пора нам и по домам!» – сказал, наконец, Бодянский, вставая. Мы раскланялись и вышли» [226].

Кстати сказать, в тот день, когда состоялся вышеописанный разговор Гоголя с друзьями, в гости к Николаю Васильевичу должен был пожаловать известный собиратель и исполнитель малороссийских песен. Гоголь очень любил эти песни, он по-настоящему ценил речь родной Малороссии, потому-то и стремился обогатить ею общерусский язык. Любопытно и то, что в аккурат перед этим разговором с Бодянским и Данилевским Гоголь начал брать уроки сербского языка. Гоголь недаром вникал во все тонкости и нюансы славянских диалектов, ведь желал создать единую и мощную систему родной для всех славян речи. Впрочем, об этом ещё пойдёт разговор в послесловии.

Теперь перенесёмся в лето 1841 г. И хотя об этом времени у нас уже скоро, буквально в следующей главе, пойдёт обстоятельный разговор, но, чуть забегая вперёд, рассмотрим всё же один эпизодик, ведь здесь, в данной главе, упоминание о нём будет весьма кстати.

Имеется в виду случай, описанный впоследствии разными людьми, и в том числе Александром Ивановым. Этот художник, находившийся тогда в Риме, написал в письме своему отцу следующее: «Гоголь – человек необыкновенный, имеющий высокий ум и верный взгляд на искусство… Чувства человеческие он изучил и наблюдал их, словом – человек самый интереснейший, какой только может представиться для знакомства. Ко всему этому он имеет доброе сердце. Вот пример его доброты. Некто из нашего общества, художник лет двадцати, Шаповалов остался без куска хлеба. В отчаянии он был ни на что не способен. Гоголь, несмотря на нездоровье, решается прочесть своё произведение «Ревизор» в пользу Шаповалова. И вот в зале княгини Зинаиды Волконской собрались все русские. Для меня это было весьма важным – видеть отечественного лучшего писателя читающим своё собственное произведение. И в самом деле это было превосходно, вследствие чего собрано 500 руб., и Шаповалов с ними начинает важную копию с картины Перуджино» [227].

Нужно понимать, что Гоголь ни за что не стал бы читать своих произведений за деньги, даже если бы умирал с голоду, но в тот момент, когда помощь требовалась другому, он способен был поступить подобным образом.

* * *

Возвращаясь к хронологической линии нашего исследования снова мысленно перенесёмся в завершающийся 1839 г, который истекал в заботах и хлопотах Гоголя, находившегося сначала в Москве, затем в Петербурге, где сёстры Николая Васильевича должны были наконец расстаться с институтскими стенами и начать взрослую жизнь. И вот сестрёнка Гоголя, Лиза, запомнила нашего классика таким:

«Брат заботился о нас очень много, он входил положительно во всё: ездил по магазинам, заказывая нам платья у Курт, покупая бельё и все до последней мелочи, – вероятно, наш выпуск обошелся ему недёшево; накануне выхода он сам привез нам всё, но всё-таки самое нужное он забыл: покупая всё до мелочей, забыл купить рубашки и должен был ехать покупать две готовые. В первый раз после 6½ лет мы надевали своё платье, и это нас очень занимало. Из института брат нас поместил у своих знакомых Балабиных, которые предложили приютить нас у себя до нашего отъезда в Москву; мы у них пробыли почти с месяц и каждый день почти бывали в институте. Брат часто приезжал к Балабиным с нами обедать… Застенчивость положительно была моим мучением. У Балабиных, например, эта застенчивость заставляла нас голодать; я не пила по утрам чаю, а кофе мне было совестно попросить более получашки с крошечным сухариком, и затем я ждала обеда до шести часов. За обедом снова мучения, – я ничего не ем, тем более что мне приходилось сидеть рядом с одним из сыновей Балабиных. Кушанье я брала, не смотря на блюдо; раз Балабин заметил мне, что я взяла одну кость; я тотчас же оставила вилку, и полились слезы. Иногда, в виде катания, брат возил нас к себе на квартиру, и здесь мы несколько утоляли свой голод всем, что попадалось под руку: калачом, вареньем и проч. В Петербурге же брат познакомил нас с Аксаковыми, – со стариком, Сергеем Тимофеевичем, и старшей его дочерью Верой Сергеевной» [228].

На предыдущих страницах данной главы у нас прошёл ряд свидетельств, которые характеризуют Гоголя прежде всего с хорошей стороны, показывают, что Гоголь был добрым и бескорыстным человеком, причём довольно общительным. Но если всё так, за что же тогда уцепилась молва? Что же стало причиной появления разговоров о сумрачном Гоголе, о замкнутом Гоголе, о Гоголе-чудаке, обладавшем невероятными странностями?

Быть может, дело в том, что русское общество, в какой-то момент (после выхода «Ревизора», когда гоголевский талант прозвучал надо всеми, над каждым) начало искать в Гоголе всё, чего только можно, – и гения и злодея, и мудреца, и мошенника, и революционера и прорицателя, и гуманиста, и палача, и лёгкого сатирика, и скорбного прокурора, и многое, многое другое. И когда Гоголь прибыл, после долгого отсутствия в Россию, на него обрушилось это всё. Оно, вернее, она, мешанина эта, имела мощь лавины. А в описываемом нами хронологическом периоде, то есть в 1839 г., произошёл «странный эксцесс», выставивший Гоголя в невыгодном свете перед всей Москвой. Однако перед этим продолжала нарастать волна невероятных эмоций в адрес Гоголя, разноокрашенных, разнонаправленных эмоций.

Сергей Аксаков так вспоминал об этом: «Гоголь читал первые главы «Мёртвых душ» у Ив. Вас. Киреевского и ещё у кого-то. Все слушатели приходили в совершенный восторг; но были люди, которые возненавидели Гоголя с самого появления «Ревизора». «Мёртвые души» только усилили эту ненависть. Так, например, я сам слышал, как известный граф Толстой-Американец говорил при многолюдном собрании в доме Перфильевых, которые были горячими поклонниками Гоголя, что «он – враг России» и что «его следует в кандалах отправить в Сибирь» [229].

Но в первую очередь, разумеется, Гоголя воспринимали как гения и хотели видеть в нём некое диковинное явление. Вот, думали, раскроет рот и Цицерон с языка слетит! Это давило на Гоголя, создавало ужасное воздействие на его сознание, на его психику. И хотя Гоголь, конечно же, с самого начала понимал, что слава ему суждена, что она может стать громкой и сделаться испытанием, но он не знал, каковы могут быть побочные следствия этой славы.

И поклонники таланта Гоголя, и простые любопытствующие, и молодые литераторы, мечтающие о том, чтобы Гоголь заметил и похвалил их перед издателями, – все эти люди осаждали Гоголя, досаждали ему.

Совсем ещё юный тогда Афанасий Фет, делавший первые робкие шаги в литературе, пытался подкараулить Гоголя у двери дома, где Николай Васильевич остановился, и однажды Фету это удалось.

«Все мы хорошо знали, что Н.В. Гоголь проживает на антресолях в доме Погодина, но никто из нас его не видал. Только однажды, всходя на крыльцо погодинского дома, я встретился с Гоголем лицом к лицу. Его светло-русые усы навсегда запечатлелись в моей памяти, хотя это была единственная в моей жизни с ним встреча… Жёлтая моя тетрадка (с стихотворениями) всё увеличивалась в объеме, и однажды я решился отправиться к Погодину за приговором моему эстетическому стремлению. «Я вашу тетрадку, почтеннейший, передам Гоголю, – сказал Погодин: – он в этом случае лучший судья». Через неделю я получил от Погодина тетрадку обратно со словами: «Гоголь сказал, это – несомненное дарование» [230].

А.А. Фет. Литография XIX в.

Случались моменты, когда Гоголь стремился спрятаться от своей славы, поскольку трудно, очень трудно жить, когда на тебя направлен яркий луч прожектора и все людские взгляды пристально и требовательно сфокусированы на тебе. И вот Гоголь ощутил нестерпимость такого нажима. Гоголевское переутомление, пресыщение славой вылилось в такое действие, такой поступок, которое многие наблюдатели восприняли скандальным. Сей странный случай был описан сразу несколькими мемуаристами, имевшими возможность наблюдать всё это лично. Здесь я процитирую со слов Аксакова.

«Гоголь ещё не видал на московской сцене «Ревизора»; актеры даже обижались этим, и мы уговорили Гоголя посмотреть свою комедию. Гоголь выбрал день, и «Ревизора» назначили. Слух об этом распространился по Москве, и лучшая публика заняла бельэтаж и первые ряды кресел. Гоголь приехал в бенуар к Чертковой, первый с левой стороны, и сел или почти лёг, так чтоб в креслах было не видно. Через два бенуара сидел я с семейством; пиэса шла отлично хорошо; публика принимала её (может быть, в сотый раз) с восхищением. По окончании третьего акта вдруг все встали, обратились к бенуару Чертковой и начали вызывать автора. Вероятно, кому-нибудь пришла мысль, что Гоголь может уехать, не дослушав пиэсы. Несколько времени он выдерживал вызовы и гром рукоплесканий; потом выбежал из бенуара. Я бросился за ним, чтобы провести его в ложу директора, предполагая, что он хочет показаться публике; но вдруг вижу, что он спешит вон из театра. Я догнал его у наружных дверей и упрашивал войти в директорскую ложу. Гоголь не согласился, сказал, что он никак не может этого сделать, и убежал. Публика была очень недовольна, сочла такой поступок оскорбительным и приписала его безмерному самолюбию и гордости автора» [231].

Когда Гоголь в тот вечер вернулся на квартиру, он упал, едва ли не замертво, провалился в сон. Не было сил терпеть ношу всенародной славы, а люди никак не могли взять в толк, не могли понять – чего же с ним происходит такое?

И с этого момента многие стали замечать, что Гоголь будто бы отдаляется от той, ещё недавно дружественной и желанной для него среды, делается другим, более отстранённым.

И.И. Панаев в своих «Литературных воспоминаниях» сообщает (вначале уточнив, что с Гоголем его познакомил Прокопович): «Наружность Гоголя не произвела на меня приятного впечатления. С первого взгляда на него меня всего более поразил его нос, сухощавый, длинный и острый, как клюв хищной птицы. Он был одет с некоторою претензиею на щегольство. Вглядываясь в него, я всё разочаровывался более и более, потому что заранее составил себе идеал автора «Миргорода», и Гоголь нисколько не подходил к этому идеалу. Мне даже не понравились глаза его – небольшие, проницательные и умные, но как-то хитро и неприветливо смотревшие. Меня ещё неприятно поразило то, что в обращении двух друзей и товарищей не стало простоты: сквозь любовь Прокоповича к Гоголю невольно проглядывало подобострастие, которое обнаруживают всегда низшие к друзьям высшего ранга; Гоголь, в свою очередь, посматривал тоже как будто свысока немножко. Тотчас после обеда мы все разошлись, и когда я уходил, Прокопович заметил мне, что Гоголь сегодня был не в духе» [232].

Далее Панаев продолжает: «Я слышал, что когда Гоголь бывал в духе, он рассказывал различные анекдоты с необыкновенным мастерством и юмором; но после издания «Миргорода» и громадного успеха этой книги, – он принял уже тон более серьёзный и строгий и редко бывал в хорошем расположении… Иногда только он обнаруживал свой юмор перед людьми высшего общества, с которыми начал сближаться. До этого и обращение его с Прокоповичем было гораздо проще и искреннее, так, по крайней мере, уверяют те, которые были знакомы с ним с самого приезда его в Петербург» [233].

Это суждение, конечно же, субъективное и, как и прочие, не может претендовать на истину или что-то близкое к тому, но всё же это мнение человека, глянувшего свежим оком. Этот человек не мог знать Гоголя по-настоящему, понять всю сумму гоголевских достоинств, но в весьма строгом его суждении есть, пожалуй, крупица той сути, которая теперь будет важна для нас. А состоит она в том, что Гоголь возвысился над своей средой, не мог не возвыситься, точнее даже будет сказать – среда безжалостно и методично возвышала его, то подобострастно и с обожанием, то завистливо и с неприязнью, но всё более фанатично делала из него исключительную особу. Гоголю хотелось бежать от этого, спасаться в буквальном смысле. И убежище для него нашлось в двух местах – в любимой Италии и в кругу самых высших аристократов, самых избранных, самых титулованных, самых знаменитых.

В любимой Италии Гоголь мог жить как частное лицо и, когда хотел, мог оставаться неузнанным, а вот в среде высшей русской аристократии (часть которой то и дело появлялась и в Италии) Гоголю выпала замысловатая роль, такая роль, которую в двух словах и не опишешь!

Высшая аристократия была той средой, где на Гоголя пока ещё не глядели с подобострастием, для высочайших и знатнейших Гоголь всё ещё был не комильфо, а Гоголю отчего-то хотелось покорить их надменный нрав, стать с ними вровень, сделаться среди них самым сиятельным. Казалось бы, Гоголю уже осточертела его знаменитость, стал невыносим груз славы, но так уж устроен человек: он идёт до конца, даже когда сам уже и не рад этому. Вот здесь-то и закрался тот казус, что сыграет роковую роль в гоголевской судьбе.

Впрочем, остановлюсь на полуслове, до поры не буду раскрывать этот момент более подробно, замечу лишь, что это чрезвычайно важный разговор, и коль мы хотим в самом деле пробиться к причинам гоголевской драмы, к затейливым нюансам необычайного финала его жизни, то вынуждены будем вернуться к этому ещё раз и тогда уже по-настоящему (и подчас даже нелестно) проговорить казус гоголевской тяги к сиятельным особам.

Ну а пока в жизни Гоголя завершалась холодная московская зима, наступали весенние деньки, и классика нашего с удвоенной силой потянуло в желанное тепло, в римскую обитель. Однако там Гоголю предстояло главное испытание его творческой жизни – довершение создания и представление публике поэмы «Мёртвые души». Уже несколько лет Гоголь работал над поэмой, вот в полной завершённости явились ему замысел, сюжет и содержание глав, вот уже и второй том показался на горизонте, необходимо было покорить высоту, преодолеть высокий перевал. Гоголь приближался к нему, Гоголь готовился к его преодолению, хотя эта задача представляла собой немалую сложность.

Глава одиннадцатая. Главный перевал

Весной 1840 г. Гоголь намеревался наконец вырваться из Москвы, утомившей его навязчивым обожанием, и двинуться по направлению к тем берегам, где работалось, то есть писалось, лучше всего. Не любил он путешествовать один и, как правило, ехал вскладчину с кем-то из друзей или знакомых. На этот раз попутчиком Гоголя стал Панов.

Василий Алексеевич Панов – писатель славянофильского направления (в близком будущем), пока же – молодой человек, только окончивший филологический факультет Московского университета, родственник и друг Аксаковых, в доме которых Гоголь подолгу гостил.

Сергей Тимофеевич Аксаков так вспоминал время, предшествовавшее отъезду Гоголя: «После восьмого марта, в одну из суббот, Гоголь прочёл пятую главу «Мёртвых душ», а семнадцатого апреля, тоже в субботу, он прочёл нам, перед самой заутреней Светлого воскресенья, в маленьком моём кабинете, шестую главу, в которой создание Плюшкина привело меня и всех нас в великий восторг. При этом чтении был Панов, который приехал в то время, когда уже Гоголь читал, и чтоб не помешать этому чтению, он сидел у двери другого моего кабинетца. Панов пришел в упоение и тут же решился пожертвовать всеми своими расчетами и ехать вместе с Гоголем в Италию. Гоголю нужен был товарищ, он искал его. После чтения мы все отправились в Кремль, чтоб услышать на площади первый удар колокола Ивана Великого. Похристосовавшись после заутрени с Гоголем, Панов сказал ему, что едет с ним в Италию, чему Гоголь чрезвычайно обрадовался» [234].

Около 13 апреля, накануне Святой недели, как вспоминал Аксаков, в Москву приехала мать Гоголя, которая сумела произвести необычайно приятное впечатление на всех гоголевских друзей и знакомых. Сергей Тимофеевич в своих воспоминаниях так охарактеризовал Марию Ивановну: «Это было доброе, нежное, любящее существо, полное эстетического чувства, с легким оттенком самого кроткого юмора. Она была так моложава, что её решительно можно было назвать только старшею сестрою Гоголя» [235].

Гоголь устроил для матери и сестёр настоящую «культурную программу», позаботился о том, чтобы заказать театральную ложу в театре, причём, как вы наверняка догадались, одной из пьес, на которую Николай Васильевич решил сводить своих нежных родственниц, был «Ревизор». И уж тут наш мнительный поэт никаких эксцессов на просмотре не позволял себе.

Николай Васильевич сделал всё, что было в его силах, для того, чтобы помочь сёстрам, он не только брал их с собою в гости, в театр, но и старался, по его словам, «приучить к трудолюбивой и деятельной жизни» [236]. Лиза и Аня переводили или, по крайней мере, пытались переводить какие-то тексты «для будущего журнала» Погодина, то есть для «Москвитянина».

Так завершалась весна 1840 года, наступало лето, Гоголю пора было ехать, да и Марии Ивановне тоже было пора (ведь она должна была заботиться о доме и о поместье). В конце концов Гоголь поместил сестру Лизу в пансионе Раевской, Анечку передал с рук на руки Марии Ивановне, позаботился о том, чтобы накупить им подарков, справить добрый экипаж. Решив таким образом текущие семейные вопросы, Гоголь снова был свободен на какое-то время, снова спешил заняться делом, главным делом своей жизни, для реализации которого нужен был простор путешествий, перемена мест и тот живительный для Гоголя воздух Италии.

* * *

Ах, снова Европа! Снова перед Гоголем раскрылись виды заграничной жизни. Однако как бы это ни показалось кому-то странным, но Европа теперь не интересовала Гоголя сама по себе, он почти не вникал в дела тамошней политики, не следил за новостями, не обращал внимания на тенденции мод и поветрий. Даже Италия, обожаемая, превозносимая Гоголем Италия была интересна ему прежде всего своей атмосферой, красочностью своей природы, необычайными типажами южных темпераментов и всем тем, что относится к душевной, внутренней жизни, а не к реальной, актуально-политической ситуации. Европа была для Гоголя убежищем, а Рим являлся неким кабинетом, за стенами которого мог укрыться поэт, не обращая внимания на суету, проносящуюся под за окном.

На письма Данилевского, в которых содержались вопросы о европейской политике и римских новостях, Гоголь отвечал так: «Ничего не пишу к тебе о римских происшествиях, о которых ты меня спрашиваешь. Я уже ничего не вижу перед собою, и во взоре моём нет животрепещущей внимательности новичка. Всё, что мне нужно было, я забрал и заключил в себе в глубину души моей. Там Рим, как святыня, как свидетель чудных явлений, совершившихся надо мною, пребывает вечен. И как путешественник, который уложил все свои вещи в чемодан и, усталый, но покойный, ожидает только подъезда кареты, понесущей его в далекий, верный, желанный путь, так я, перетерпев урочное время своих испытаний, изготовясь внутреннею, удаленною от мира жизнью, покойно, неторопливо по пути, начертанному свыше, готов идти, укрепленный мыслью и духом» [237].

Любопытно, в самом деле любопытно, но Гоголю была нисколько не интересна та европейская история, что вершилась на его глазах, причём, как никогда, энергически и мощно, с каждым днём приобретая новый подъём. И если Бакунин, скажем, вырвавшись в Европу, не просто вник в актуальность исторических перемен, а стал частью движущих сил нового пробуждения Европы, принял участие в организации революционных выступлений и предложил новую идеологию, то Гоголь, попавший в Европу за считаные годы до начала всех этих бурных событий, не собирался даже вникать в их назревающую суть. Любые «эксперименты» с идеологией, любые отступления от консервативного курса и установившегося общественного порядка казались Гоголю чрезвычайно вредными, не способными принести ничего хорошего.

Революционаризм был чужд Гоголю, и хотя, казалось бы, ранние гоголевские произведения, и в особенности «Ревизор», могли звучать вполне созвучно с мыслями революционно настроенной общественности, но сам Гоголь не хотел революций, побаивался их и не желал даже думать об их возможности. В этом таилось противоречие гоголевского существа, гоголевского гения. Сей казус мог бы показаться вдвойне странным, если взять в расчёт то важное обстоятельство, что в самом Гоголе вызревал, всё более готовился к появлению сюжет той поэмы, выход которой послужил одним из толчков к пробуждению революционаризма в России.

Однако разум Гоголя был устроен так, что в нём были слишком ярко запечатлены картины войн, смут и потрясений, которые вынужден был испытать его родной край – Малороссия. Гоголь знал цену потрясениям, он красочно описал их в тексте «Тараса Бульбы», и потому, быть может, ему мечталось, что Россия сумеет преобразоваться без потрясений, перейти на новую ступень своего развития в новое качество, в новую стадию без тяжких бурь. К сожалению, это оказалось невозможно, но Гоголь хотел, страстно мечтал создать такую возможность и был убеждён, что гений, дарованный ему, поможет в этом создании. Второй том «Мёртвых душ», и в особенности заключительный, третий том, должны были показать русскому обществу ту возможность, что призвана вести Россию к преобразованию без потрясений, к обновлению без революций.

Впрочем, мы отвлеклись! Пока Гоголь ещё не доехал до Италии, пока он спешит в свой покойный уголок, в свой возлюбленный Рим для того, чтобы немного отдышаться и приняться за окончательную отделку первого тома, который заключал в себе изображение всего того, что требовало исправления. Первый том был лишь началом большого восхождения, и коль это был перевал, высокий перевал, то первый из трёх, где каждый следующий должен был стать ещё более высок.

Из Москвы наш классик направился по Смоленской дороге, на шестой день попал в Брест, потом держал путь в сторону Варшавы, и дорожные впечатления, дорожные хлопоты, как бывало и прежде, позволили Гоголю забыться и погрузиться в тот особый быт странствия, что дарил гоголевской душе многое и многое.

Попав в Варшаву, Гоголь вместе с Пановым обошёл весь город, объехал окрестности, посетил и королевские Лазенки, и замок Радзивиллов, и дворец графа Потоцкого Бельведер с картинной галереей. Побывал и в театре, однако остался недоволен игрой актёров, их невысоким профессионализмом, как сказали бы сейчас.

В Варшаве Панов продал за 270 злотых свой тарантас, на славу послуживший ему и Гоголю, и далее они отправились в дилижансе в Краков, куда прибыли через сутки, а добравшись затем до города Брно, сели в вагон железной дороги, чтобы ехать в Вену. По всей видимости, это было первое железнодорожное путешествие нашего классика.

Опять немного забегая вперёд, отметим, что Гоголь, признавая быстроходность и некоторые удобства этого вида транспорта (который теперь начнёт своё бурное развитие в Европе и в России), всё-таки не очень жаловал его, отыскав массу всяких недостатков в путешествии на поездах. Странно и удивительно, но Гоголь не сумел предвидеть и оценить зарождающуюся эру технического прогресса. Гоголь относился к новинкам техники весьма равнодушно, считая некоторые из них вредными и ненужными. К сожалению, эта недооценка начатков прогресса сыграет с Гоголем очень и очень злую шутку. Когда наш классик составит свой сборник советов, призванных улучшить жизнь в России и поставить нас, русских, на верный лад бытия и развития, многие посчитают нужным упрекнуть его в незнании тенденций современности, а то и в невежестве.

Однако в гоголевской недооценке технических новинок виновником оказался некий романтический мотив, как это не покажется странным. Дело в том, что Гоголь любил романтику старины, прежде всего итальянской и русской старины, а к тому же обожал путешествовать в дилижансах, совершать неспешные, созерцательные туры по заповедным уголкам «остановившейся истории». Гоголь недолюбливал шумный Париж, Петербург и Вену, находил пищу для душевной жизни в запущенных пригородах древних итальянских городов. Гоголь будто желал оглянуться и как следует запечатлеть для себя и для нас те картины уходящей натуры, те былые реалии, которые прежде претерпевали лишь медленные и нечастые перемены, и лишь теперь, лишь в XIX веке, вынуждены были начать сдачу позиций по всем фронтам, а не на отдельных участках. История ускорялась, а Гоголь не желал бежать за её потоком. Гоголь остался по отдельности, сам по себе, внутри своей особой сферы. И ему попеняют этим, жестоко попеняют.

Об этом нам придётся рассуждать с горечью уже скоро, буквально через несколько глав, но пока Гоголь, удалившись от шумного вагона, готовится к тому, чтобы обрисовать, очертить как можно более резко и точно всё то, чего составляло суть той русской старины, изъяны которой рельефно проявились в «Мёртвых душах». Великая книга с роковым названием уже вот-вот переживёт своё истинное рождение, вот-вот явится в полном торжестве своего безжалостного сарказма, наполнив с тех пор все русские умы раздумьями о непростых казусах душевной мертвечины.

Гоголь сделает ту работу, что породит самые жаркие из всех когда-либо разгоравшихся русских споров, и сделает её так, как никто не сподобился, никто не мог. И вот он предвкушал нынче восторг высокого творчества, этот кураж покорителя вершины, и ничего не было важнее этого куража и упоительнее его, сама Европа была лишь фоном, лишь заставкой на заднем плане творческой студии. Гоголь берёт от европейской жизни лишь то, чего ему вдруг захочется, чтобы едва-едва разбавить аскетический быт, ну или чуть более того. Ну а вояж Гоголя начался и продолжился на сей раз превосходным образом – интересно и насыщенно.

В пути Николай Васильевич не забывал о матери и о друзьях. Прочтём несколько отрывков из его дорожных писем. Вот что он сообщал Сергею Аксакову: «Мы доехали до Варшавы благополучно. Нигде, ни на одной станции, не было задержки; словом, лучше доехать невозможно. Даже погода была хороша: у места дождь, у места солнце. Здесь я нашёл кое-каких знакомых; а через два дня мы выезжаем в Краков и оттуда в Вену» [238].

Говоря о знакомых, Гоголь, по всей видимости, имеет в виду прежде всего своего бывшего однокашника по Нежинской гимназии Ивана Павловича Симоновского.

А вот что Гоголь написал матери: «Я приехал в Вену довольно благополучно, назад тому неделю… Здесь я намерен остаться месяц или около того. Хочется попробовать новооткрытых вод, которые всем помогают, а главное, говорят, дают свежесть сил, которых у меня уже с давних пор нет. Переезд мой, по крайней мере, доставил мне ту пользу, что у меня на душе несколько покойнее. Тяжесть, которая жала моё сердце во всё пребывание в России, наконец как будто свалилась, хоть не вся, но частичка. И то слава богу» [239].

С.Т. Аксаков. Художнк И.Н. Крамской

Вот снова письмо Аксакову: «Вена приняла меня царским образом. Только теперь, всего два дня, прекратилась опера, чудная, невиданная. В продолжение целых двух недель первые певцы Италии мощно возмущали, двигали и производили благодетельные потрясения в моих чувствах. Велики милости Бога. Я оживу ещё.

Товарищ мой немного было прихворнул, но теперь здоров, заглядывается на Вену и с грустью собирается ее оставить послезавтра для дальнейшего пути» [240].

Около середины июля Вену покидает Панов, желавший посетить Мюнхен. С Гоголем они условились съехаться уже в Венеции в начале сентября.

Остановившись в Вене и даже немного прижившись в ней, Гоголь чувствует прилив сил, и, решив не терять времени, принимается за дело, рассчитывая довершить незаконченные прежде произведения, чтобы, попав наконец в Рим, посвятить своё время главному труду – работе над «Мёртвыми душами».

Заглянув в «Хронологическую канву», составленную Кирпичниковым, узнаём, что за время этого пребывания в Вене Гоголь перерабатывал «Тараса Бульбу», набрасывал последние страницы повести «Шинель», переписывал сцены, получившие в печати название «Отрывок», и, по-видимому, разрабатывал план давно уже задуманной малороссийской трагедии («Выбритый ус») [241].

Однако горячая жажда деятельности и резкая перемена занятий спровоцировали в Гоголе нечто вроде нервного срыва. Этот срыв, эта болезнь, которая навалилась вдруг на Николая Васильевича, имеют в гоголеведении важное место. Среди исследователей есть немало людей, которые придают важное значение этому эпизоду биографии нашего классика.

Вслед за Аксаковым многие авторы, касавшиеся в своих работах гоголевской судьбы, стали говорить о том, что в данный момент (лето 1840 г.) Гоголь испытал настоящий переворот сознания, познал падение в «бездну отчаяния» и «болезненной тоски». По словам Аксакова, Гоголю были видения, но затем последовало «воскресение» и «чудное исцеление», и он уверовал, что жизнь его «нужна и не будет бесполезна». Ему открылся новый путь.

Момент полон мистики, иначе не скажешь. Немало иных биографов подчас замечают, что Гоголь любил окружать себя мистическими атрибутами. Но в данном-то случае пафос загадочности порождён не только и не столько самим Гоголем, сколько людьми, уже тогда желавшими создавать из его жизни странную диковинку и пафосный эпос.

А что же было на самом деле? Чем являлся этот узелок на тонкой нити гоголевской биографии? Для прояснения тумана и загадок давайте-ка снова обратимся к гоголевским письмам. В них есть необходимая нам ясность.

Вот чуть сокращённый текст письма Погодину: «В Вене я стал пить мариенбадскую воду. Она на этот раз помогла мне удивительно: я начал чувствовать какую-то бодрость юности, а самое главное – я почувствовал, что нервы мои пробуждаются… Я почувствовал, что в голове моей шевелятся мысли, как разбуженный рой пчёл; воображение моё становится чутко. О, какая была это радость, если бы ты знал! Сюжет, который в последнее время лениво держал я в голове своей, не осмеливаясь даже приниматься за него, развернулся передо мною в величии таком, что всё во мне почувствовало сладкий трепет, и я, позабывши всё, переселился вдруг в тот мир, в котором давно не бывал, и в ту же минуту засел за работу, позабыв, что это вовсе не годилось во время пития вод, и именно тут-то требовалось спокойствие головы и мыслей. Но, впрочем, как же мне было воздержаться? Разве тому, кто просидел в темнице без свету солнечного несколько лет, придет на ум, по выходе из неё, жмурить глаза, из опасения ослепнуть, и не глядеть на то, что радость и жизнь для него? Притом я думал: «Может быть, это только мгновенье, может, это опять скроется от меня, и я буду потом вечно жалеть, что не воспользовался временем пробуждения сил моих». Если бы я хотя прекратил в это время питие вод! Но мне хотелось кончить курс, и я думал: «Когда теперь уже я нахожусь в таком светлом состоянии, по окончании курса еще более настроено будет во мне всё». Это же было еще летом, в жар, и нервическое мое пробуждение обратилось вдруг в раздражение нервическое… я бросил занятия, думал, что это от недостатка движения при водах и сидячей жизни, пустился ходить и двигаться до усталости, и сделал еще хуже … Я был приведён в такое состояние, что не знал решительно, куда деть себя, к чему прислониться. Ни двух минут я не мог остаться в покойном положении ни на постели, ни на стуле, ни на ногах. О, это было ужасно, это была та самая тоска, то ужасное беспокойство, в каком я видел бедного Вельегорского в последние минуты жизни. Вообрази, что с каждым днём после этого мне становилось хуже и хуже. Наконец уже доктор сам ничего не мог предречь мне утешительного. При мне был один (Н. П.) Боткин, очень добрый малый, которому я всегда останусь за это благодарен, который меня утешал сколько-нибудь, но который сам мне потом сказал, что он никак не думал, чтоб я мог выздороветь. Я понимал своё положение и наскоро, собравшись с силами, нацарапал, как мог, тощее духовное завещание, чтобы хоть долги мои были выплачены немедленно после моей смерти. Но умереть среди немцев мне показалось страшно. Я велел себя посадить в дилижанс и везти в Италию» [242].

Не исключено, что этот объёмный отрывок из гоголевского письма некоторым из вас покажется скучноватым, но я всё же должен был поместить его сюда. Это было необходимо, чтобы зафиксировать особенности того кризиса, что обрушился на Гоголя в Вене. Душевный кризис, пробуждение тяжёлых воспоминаний, депрессия, усугубленная, как видно, проблемой акклиматизации, которую Гоголь, в этот раз отчего-то прошёл тяжело – всё это ударило по его сознанию, ещё раз проверив на прочность. Однако нынешний психологический кризис Гоголя истёк довольно скоро. Продолжался он несколько недель, а потом сошёл, как уходят ледяные массы, потерявшие поддержку холодов ледникового периода и оставившие по себе лишь следы на теле Земли, которые учёные-гляциологи называют моренными грядами.

Гоголь потом вспоминал этот кризис, его глубину, его странность. Этот кризис, конечно же, оставил по себе следы, как тот ледник. Подобные кризисы, к сожалению, будут происходить и в жизни Льва Толстого («арзамасский ужас»), да и в судьбах других гениев, раз за разом, будет происходить подобное, но покуда человек ещё не успел истратить свой жизненный потенциал, ему бывает легче справиться со многими испытаниями судьбы, подкидывающей замысловатые задания, чем в возрасте усталых лет. Ну а Гоголь в данный период едва успел перешагнуть тридцатилетний рубеж, и жизнь нашего поэта пока шла по восходящей траектории, она двигалась к высшей точке, самой высшей – к завершению поэмы.

Однако Гоголю, быть может, стало страшновато перед восхождением к этому пику, к этой высотке – и в этом всё дело? Гоголь ощущал тяжкое давление, осуществляемое на него чувством ответственности перед народом, перед своей страной. Это был не просто комплекс гоголевской психики, эта была настоящая одержимость истинного художника, который готов был бы шагнуть в пропасть, лишь бы только совершить то, к чему был предназначен. В какой-то момент эта одержимость станет губительной и для Гоголя, и для его трудов, но пока, как видно, все казусы судьбы и все мелочи, и даже метания, что диктовала порой гоголевская мнительность, могли пойти лишь на пользу главному делу гоголевской жизни, то есть приближали его к созданию той книги, которую мы, его потомки, читаем уже полтора века и оторваться пока не можем.

* * *

Венский кошмар преодолён, всё осталось в прошлом. Гоголь снова в Италии! Погодину он сообщает следующее: «Добравшись до Триэста, я себя почувствовал лучше. Дорога – моё единственное лекарство – оказала и на этот раз своё действие. Я мог уже двигаться. Воздух, хотя в это время он был еще неприятен и жарок, освежил меня. О, как бы мне в это время хотелось сделать какую-нибудь дальнюю дорогу. Я чувствовал, я знал и знаю, что я бы восстановлен был тогда совершенно. Но я не имел никаких средств ехать куда-либо. С какою бы радостью я сделался фельдъегерем, курьером даже на русскую перекладную, и отважился бы даже в Камчатку, – чем дальше, тем лучше. Клянусь, я бы был здоров. Но мне всего дороги до Рима было три дня только» [243].

Тем временем 2 сентября Панов спешил в Венецию, опоздав против условленного с Гоголем крайнего срока на один день. Панов думал, что уже не застанет писателя. «Вместо этого, встречаю его на площади Св. Марка и узнаю, что мы с противоположных сторон въехали в один и тот же час», – с радостью вспоминал потом Панов. Вместе с Гоголем приехал Николай Боткин.

В Венеции Гоголь впервые встретился с Айвазовским, гениальным художником-маринистом. Для нас же примечательно то, что Иван Константинович не заметил никаких примет только что пережитого Гоголем кризиса.

Венецианская лагуна. Вид на остров Сан-Джорджио. Художник И.К. Айвазовский

Попав в Рим и вновь поселившись в той уже знакомой и родной квартирке на Strada Felice, Гоголь преобразился ещё более, причём едва ли не в первый же день, ожил сразу, хандра ушла, а на горизонте показался тот перевал, тот самый перевал, к которому двинулся Гоголь, понемногу пришедший в себя.

Потекли недели, а затем месяцы увлечённой работы над поэмой. Так прошла зима, добрая и мягкая римская зима.

В конце апреля 1841 г. в Рим прибыл друг Гоголя, из кружка прежних «однокорытников», – Павел Анненков. Личность это довольно примечательная, воспоминания и суждения которой чрезвычайно важны для нас. В данный момент Анненков, подобно Гоголю, – холостяк, свободно странствующий по Европе, стремящийся отыскать в себе и в ней что-то такое, чего поможет созданию важной новизны.

Летом 1841 г. Анненков станет, как никогда, дружен с Гоголем, полезен для Гоголя, много времени посвятит помощи Гоголю. Потом пути этих людей разойдутся, линии их судеб составят неодинаковые узоры. Павлу Васильевичу суждено будет надолго пережить Николая Васильевича, явиться одним из тех, кто сумеет увидать зарю новой эпохи, её резко меняющуюся идейность, к тому же стать ни много ни мало знакомым и корреспондентом Карла Маркса (да-да, Анненкову повезёт вступить в переписку и с этим классиком).

Житейские стороны пути Павла Васильевича покажут значительное отличие от судьбы Николая Васильевича. Старый холостяк Анненков решит жениться в 48 лет. Избранницей станет тридцатилетняя Глафира Александровна Ракович, познакомит их Иван Сергеевич Тургенев. Впоследствии, когда Анненков отправится путешествовать по Европе уже с молодой женой, Тургенев скажет Полине Виардо: «Анненков счастлив, как только может быть счастлив человек… они безмерно друг в друга влюблены» [244].

У Павла Васильевича и Глафиры Александровны родились дочь Вера (1867) и сын Павел (1869). На появление первенца Тургенев откликнулся письмом: «Вот вы и отец теперь, отец ребёнка, подаренного любимой женщиной. Подобного счастья я никогда не испытывал и радуюсь, что оно достаётся человеку, которого я люблю» [245].

Короче говоря, для Анненкова окажется актуальным утверждение, что в сорок лет жизнь только начинается (жаль, что для Гоголя вышло не так).

Однако для нас важнее всего то, что пути Павла Васильевича сумели пересечься с дорогами Николая Васильевича в знаковые моменты гоголевской биографии и всякий раз Анненков мог оценить Гоголя свежим оком, встречая его после продолжительной разлуки. А ещё необыкновенно примечательным фактом будет являться то, что Анненков, уже несколько отдалившийся от Гоголя, присутствовал в Зальцбрунне в июле 1847 г., в тот самый момент, когда Белинский составлял своё ставшее знаменитым негодующее письмо Гоголю после выхода «Выбранных мест из переписки с друзьями». Анненков тогда хотел несколько смягчить гнев «неистового Виссариона», но не сумел этого сделать.

Нынче же, то есть весной 1841 г., поспешив в русское посольство, Анненков узнал адрес Николая Васильевича и, явившись на квартиру Гоголя, обнаружил своего петербургского знакомца в расположении духа весьма приподнятом, даже игривом.

Оба русских путешественника сошлись совершенно по-товарищески, по-старому, будто и не бывало долгих лет разлуки, но очень скоро им предстояло несколько оставить досуг и заняться общей работой. Дело в том, что Анненков предложил Гоголю свои услуги в качестве секретаря-переписчика. В это время работа над «Мёртвыми душами» как раз подходила к концу, помощник Гоголю был очень даже нужен.

Ну а нам здесь просто невозможно обойти вниманием и не процитировать те места из воспоминаний Павла Васильевича, которые описывают быт Гоголя, жившего в Риме. Помните, я обещал привести описание гоголевской квартиры на «Счастливой дороге», оставленное Анненковым, так вот сейчас самое время. Местами оно даже завораживает, описание это, читаешь и будто видишь как наяву, в характерных деталях, гоголевскую обитель:

«Комната Николая Васильевича была довольно просторна, с двумя окнами, имевшими решетчатые ставни изнутри. О бок с дверью стояла его кровать, посередине большой круглый стол; узкий соломенный диван, рядом с книжным шкафом, занимал ту стену её, где пробита была другая дверь. Дверь эта вела в соседнюю комнату, тогда принадлежавшую В.А. Панову, а по отъезде его в Берлин доставшуюся мне. У противоположной стены помещалось письменное бюро в рост Гоголя, обыкновенно писавшего на нём свои произведения стоя. По бокам бюро – стулья с книгами, бельём, платьем в полном беспорядке. Каменный мозаичный пол звенел под ногами, и только у письменного бюро да у кровати разостланы были небольшие коврики. Ни малейшего украшения, если исключить ночник древней формы, на одной ножке и с красивым желобком, куда наливалось масло. Ночник или, говоря пышнее, римская лампа стояла на окне, и по вечерам всегда только она одна и употреблялась вместо свечей. Гоголь платил за комнату 20 франков в месяц» [246].

О процессе работы над «Мёртвыми душами» Анненков вспоминал следующее: «Гоголь вставал обыкновенно очень рано и тотчас принимался за работу. На письменном его бюро стоял уже графин с холодной водой из каскада Терни, и в промежутках работы он опорожнял его дочиста, а иногда и удваивал порцию. Это была одна из подробностей того длинного процесса самолечения, которому он следовал [247].

Всё это не мешало ему следовать вполне своим обыкновенным привычкам. Почти каждое утро заставал я его в кофейной «Del buon gusto» отдыхающим на диване после завтрака, состоявшего из доброй чашки кофе и жирных сливок, за которые почасту происходили у него ссоры с прислужниками кофейни; яркий румянец пылал на его щеках, и глаза светились необыкновенно. Затем отправлялись мы в разные стороны до условного часа, когда положено было сходиться домой для переписки поэмы. Тогда Гоголь крепче притворял внутренние ставни окон от неотразимого южного солнца, я садился за круглый стол, а Николай Васильевич, разложив перед собой тетрадку на том же столе подалее, весь уходил в неё и начинал диктовать мерно, торжественно, с таким чувством и полнотой выражения, что главы первого тома «Мёртвых душ» приобрели в моей памяти особенный колорит. Это было похоже на спокойное, правильно-разлитое вдохновение, какое порождается обыкновенно глубоким созерцанием предмета. Николай Васильевич ждал терпеливо моего последнего слова и продолжал новый период тем же голосом, проникнутым сосредоточенным чувством и мыслью. Превосходный тон этой поэтической диктовки был так истинен в самом себе, что не мог быть ничем ослаблен или изменен. Часто рёв итальянского осла пронзительно раздавался в комнате, затем слышался удар палки по бокам его и сердитый вскрик женщины: «Ессо, ladrone!» («Вот тебе, разбойник!»), – Гоголь останавливался, проговаривал, улыбаясь: «Как разнежился, негодяй!» – и снова начинал вторую половину фразы с той же силой и крепостью, с какой вылилась у него ее первая половина» [248].

Анненков вспомнил и записал много интересного. К сожалению, нельзя процитировать здесь всё, но трудно удержаться всё же и не поместить сюда ещё один превосходный отрывочек:

«По окончании изумительной VI главы я был в волнении и, положив перо на стол, сказал откровенно: «Я считаю эту главу, Николай Васильевич, гениальной вещью». Гоголь крепко сжал маленькую тетрадку, по которой диктовал, в кольцо и произнес тонким, едва слышным голосом: «Поверьте, что и другие не хуже её». В ту же минуту, однако ж, возвысив голос, он продолжал: «Знаете ли, что нам до cenare (ужина) осталось еще много: пойдемте смотреть сады Саллюстия, которых вы ещё не видали, да и в виллу Людовизи постучимся». По светлому выражению его лица, да и по самому предложению видно было, что впечатления диктовки привели его в веселое состояние духа. Это оказалось ещё более на дороге. Гоголь взял с собой зонтик на всякий случай, и, как только повернули мы налево от дворца Барберини в глухой переулок, он принялся петь разгульную малороссийскую песню, наконец пустился просто в пляс и стал вывертывать зонтиком на воздухе такие штуки, что не далее двух минут ручка зонтика осталась у него в руках, а остальное полетело в сторону. Он быстро поднял отломленную часть и продолжал песню. Так отозвалось удовлетворенное художническое чувство: Гоголь праздновал мир с самим собою, и в значении этого бурного порыва веселости, который вполне напомнил мне старого Гоголя, я не ошибся и тогда. В виллу Людовизи нас однако ж не пустили, как Гоголь ни стучал в безответные двери её ворот; решетчатые ворота садов Саллюстия были тоже крепко замкнуты, так как время сиесты и всеобщего бездействия в городе ещё не миновалось. Мы прошли далее за город, остановились у первой локанды, выпили по стакану местного слабого вина и возвратились в город к вечернему обеду в знаменитой тогда австерии «Фальконе» (сокол)» [249].

А в письме братьям Ивану и Фёдору летом 1841 г. Павел Анненков сообщал: «Прожил я здесь три месяца, более, чем хотел, и долго буду помнить об этом городе. Причиной этому – славный Гоголь, а потом и несколько русских художников, с которыми я познакомился, и жили мы, таким образом, весело, осматривая всё, что есть лучшего, обедая вместе, – не видал, как пролетели три месяца…» [250]

Кстати сказать, в разгар лета 1841 г. произошёл тот случай, который мы уже упоминали в предыдущей главе, то есть состоялось чтение Гоголем «Ревизора» перед публикой, предпринятое для того, чтобы собрать средства молодому художнику Шаповалову, помочь которому Гоголь посчитал своим долгом.

Помимо художников компанию Гоголю и Анненкову в Риме составляли и другие интересные люди. Неформальным лидером русской колонии в Вечном городе был в тот момент молодой интеллектуал Фёдор Васильевич Чижов, блестяще окончивший физико-математический факультет в Петербургском университете и даже успевший сделать карьеру преподавателя в родном учебном заведении. Чижов – личность замечательная многими гранями, среди которых соединение в его натуре нарочитой русскости (а она уже скоро притянет его к кружку славянофилов) со стремлением дать России настоящий путь прогресса, значимость которого, к сожалению, недооценивал Гоголь, да и большинство славянофилов.

Про Чижова ещё пойдёт разговор в заключительных главах, нам ещё доведётся рассказать немало любопытного о том, что сталось с ним в зрелые годы, а пока перед нами двадцатидевятилетний человек, который, попав в Западную Европу, жадно всматривается в новый для него мир, стремясь выбрать всё самое лучшее для привнесения на родину, для привития России и русским. В Риме Чижов увлёкся изучением былых социально-экономических достижений Венецианской республики, и тот интерес, что пробудился в нём к итальянской истории, сблизил Фёдора Васильевича с Николаем Васильевичем. И хотя трудно было бы отыскать людей более различающихся по характеру и свойствам личности, но они всё-таки дружили, и хотя их отношения не были безоблачными, но эта дружба будет кое-что значить.

* * *

Получивший добрую помощь Анненкова, Гоголь завершает первый том поэмы, сумев сделать его поистине безупречным. Вечный город, прекрасный Рим, оказал Гоголю не менее ценную помощь.

Так что ж, пора в Россию, ведь перевал достигнут! Однако теперь его надо миновать без потерь, пройти под снегом и градом, а точнее сказать – прорваться через цензуру. Гоголь предвидел трудности, но ещё не знал, насколько серьёзными они окажутся на сей раз, тернии эти.

Печальный старт хождения по мукам, которое займёт поначалу недели, а потом и долгие месяцы, уже скоро будет дан, ну а пока – дорога, снова желанное очарование странствия! Гоголь не смог оказать себе в желании немножечко поколесить по Европе.

Сначала он совершает небольшое путешествие по обожаемой Италии, решив проводить Анненкова, наметившего для себя посещение Неаполя и Сицилии. Николай Васильевич сопроводил Павла Васильевича до Альбано.

А 7 августа 1841 г. Гоголь покидает Италию, направившись в Германию с намерением заехать в Дюссельдорф для того, чтобы повидаться с Жуковским. В Дюссельдорфе Гоголь, однако, Жуковского не застал. Василий Андреевич, незадолго перед тем обручившийся с дочерью немецкого художника Елизаветой Рейтерн, отправился навещать своих новых родственников. И Гоголь проехал для встречи с ним во Франкфурт. Далее Николай Васильевич направится в Ганау, решив нанести визит своему приятелю Николаю Михайловичу Языкову и его брату Петру Михайловичу. В компании с ними Гоголю было настолько хорошо и приютно, что классик наш пробыл в Ганау более трёх недель, а часть дальнейшего пути на родину провёл вместе с Петром Михайловичем.

Во второй половине сентября (после 24-го числа) Гоголь вместе с Петром Языковым отправился в Дрезден, чтобы затем через Берлин держать путь на родину [251].

До Дрездена доехали без особых приключений. Разве что (шутил Гоголь в письме Н.М. Языкову) после Ганау «на второй станции посадили к себе в коляску двух наших земляков, русских помещиков Сопикова и Храповицкого, и провели с ними время до зари. Петр Михайлович даже и по заре ещё перекинулся двумя-тремя фразами с Храповицким». Случилась по дороге в Дрезден и реальная встреча. При пересадке «из коляски в паровой воз», то есть на железнодорожный поезд, «как сон в руку встретились Бакунин и весьма жёсткие деревянные лавки. То и другое было страх неловко…» [252].

Бакунин – ещё один герой русской и мировой истории, деятельность которого породила жаркие споры, не утихшие и до нынешних дней. Бакунин – антипод Гоголя, противоположность, доходящая до удивительной степени. Он станет создателем новой революционной доктрины и положений о славянской федерации, многих заразив своими идеями. И нам придётся говорить о нем в этой книге, причём не единожды.

Гоголь лишь поверхностно был знаком с Бакуниным, имя которого скоро прогремит по всей Европе, однако всё больше людей, с которыми общался Гоголь, уделяли феномену бакунинской деятельности и текстам, которые выходили из-под пера Бакунина, немалое внимание. А некоторые из гоголевских друзей уже скоро отойдут от стороны Гоголя, приблизившись к стороне Бакунина (тот же Чижов, к примеру).

Николай Васильевич Гоголь и Михаил Александрович Бакунин, находясь на двух разных полюсах отношения к политическому устройству России, не питали приязни друг к другу. Гоголь, создав первый том своей поэмы, уже раздумывал о деталях создания второго, в котором перед читателями должна была предстать такая картина преобразования жизни, которая категорически исключала любой разговор о революциях. Бакунин же, спасаясь от преследования российских властей, справедливо подозревавших его в желании покончить с установленными порядками в Российской империи, вдыхал воздух пробуждающейся Европы, всё больше и больше усилий прикладывая, чтобы самому будить её, ту Европу, да так истово пробуждать, что этой энергии хватило на крушение былых политических твердынь и создание новой идейности.

Нынче не всем известно, но поток революционных идей не всегда был направлен лишь с востока на запад, из Европы в Россию, случалось и наоборот. Хотя, разумеется, нужно различать тот поток чистой страсти, что двигал бакунинской волей, от того провокационного вмешательства в дела других народов и государств, что происходит в наши дни, когда «творцы цветных революций» намеренно делают их профанацией, выгоды от которой получает узкая кучка дельцов. Да и, к слову сказать, тогдашние российские-то власти не только не были причастны к бакунинской деятельности в Европе, но и всеми силами стремились воспрепятствовать движению бакунинских идей и его энергетики. Но Бакунина трудно было сдержать.

М.А. Бакунин

Он, в совершенстве знавший едва ли не все европейские языки, постигший суть назревающих в обществе процессов, пламенными речами умевший зажечь толпу, готовился к организации революционных выступлений, стремясь навстречу своим мечтам, своим идеалам. Гоголь, не сумевший понять страсть Бакунина, спешил прочь и от него, и от революций тех. И это гоголевское движение, пожалуй, станет уже скоро знаковым для него.

Беда в том, что Гоголь совершал свой рывок едва ли не с той же страстью, что и Бакунин, разве что направления оказались противоположными, а в глазах многих удивлённых наблюдателей гоголевские суждения однажды станут сенсацией и покажутся рывком вспять.

Но пока эти наблюдатели не смогли бы и заподозрить гоголевского «реверсного» движения, ведь сейчас перед ними мало-помалу появлялось удивительное здание первого тома гоголевской поэмы, и облик этого здания, работы этой, задачам раскрепощения народов не противоречил. Во всяком случае, так могло показаться. И вряд ли кто мог допустить вероятность тех перемен в Гоголе, что начнут происходить уже скоро.

Да только не перемены это были никакие, а нечто куда более замысловатое.

Глава двенадцатая. Битва с цензурой

Осень 1841 г. Ох и дождливая осень выдалась на Руси, ветреная, тяжкая. Питерград встретил Гоголя в самом худшем из своих хмурых настроений, порывистый ветер срывал шляпы с прохожих, а дождь будто норовил дать пощёчин, огорошивая ледяной водой. «Погода мерзейшая, – именно трепня», – написал Гоголь в письме Языкову, лишь ступив на столичную мостовую [253].

Прибыв на невские берега, Николай Васильевич спешит к Балабиным, об этом сообщает П.А. Плетнёв в письме Я.К. Гроту [254]. И в первые же дни своего пребывания в России Гоголь начинает хлопотать об издании поэмы «Похождения Чичикова, или Мёртвые души». Именно так называлось это произведение в авторской версии в тот момент, когда вышло в свет. Однако в последующие времена первую часть названия почему-то откинули. На мой взгляд, это было сделано зря, поскольку у Гоголя каждое слово имеет свой важный смысл.

Как только Гоголь принялся за попытки издания своей поэмы, начался едва ли не детектив или какая-то драма с элементами заговора, приключенческого романа и всего на свете. Сколько нервов это в конце концов отняло у Гоголя, как измотало его силы и всю его душу – трудно даже описать.

Николая Васильевича долго, очень долго мучила опасность запрета поэмы, а ведь такая участь означала для Гоголя полный крах. Поэма составляла единственный капитал Гоголя, во всех возможных смыслах этого слова.

О перипетиях данного эпизода гоголевской биографии исследователями и очевидцами написано немало страниц, и, что любопытно, предмет предстаёт совсем не скучным. Казалось бы, подумаешь – разговор о цензурной волоките, что он такое есть? Но и здесь выискалось немало занимательных поворотов. К сожалению, формат данного моего исследования не позволяет рассказать о данном эпизоде с вкрадчивой подробностью, однако, как уже было сказано, момент выдался весьма ключевой, и даже для нас с вами есть кое-что важное, мимо чего никак не пройдёшь.

Дело в том, что процесс «проталкивания» книги через цензуру стал для Гоголя многомесячным, изматывающим «марафоном». Наш классик подключил все свои связи, всех друзей, всех единомышленников, постарался сделать всё возможное и даже чуть больше, но та книга, которую мы все нынче знаем почти наизусть, вызывала тревогу у немалой части «консервативно» настроенных лиц в России. «Похождения Чичикова» вызывали взрывной эффект в сознании некоторых читателей. И хотя Гоголь не собирался осуществлять никаких революций, но сама его книга, вернее, детище, которое он породил, явившись какой-то почти живой субстанцией, совершала и совершила-таки революцию в русском сознании. И процесс сего революционаризма начинался в голове читающего почти сразу, с первого прочтения. Такова природа гениальности, Гоголь обладал этим феноменом в данный конкретный момент своей творческой биографии.

Так вот осенью и зимой 1841 г. Гоголь предпринимал массу усилий, но дело окончательного одобрения рукописи «Похождений Чичикова» всё не могло увенчаться успехом. В какой-то момент, помимо прочих друзей и знакомых, Николай Васильевич пытается подключить к делу спасения рукописи Александру Осиповну Смирнову-Россет. И с этого времени начинается одна из интереснейших линий судьбы, одна из любопытнейших тем гоголевской биографии, поскольку Смирнова, откликнувшись, начала хлопотать за Гоголя так, как другие не смогли, и Гоголь вдруг по-особенному посмотрел на неё, на Смирнову. Чувство благодарности, возникшее в его сердце, начало трансформироваться во что-то более замысловатое, сложное и насыщенное.

Впоследствии Смирнова вспоминала: «Под весну я получила от Гоголя письмо очень длинное, всё исполненное слёз, почти стону, в котором жалуется с каким-то почти детским отчаянием на все насмешливые отметки московской цензуры. К письму была приложена просьба к государю, в случае что не пропустят первый том «Мёртвых душ». Эта просьба была прекрасно написана, очень коротко, исполнена достоинства и чувства, вместе доверия к разуму государя, который один велел принять «Ревизора» вопреки мнению его окружавших. Я, однако, решилась прибегнуть к совету графа М.Ю. Виельгорского; он горячо взялся за это дело и устроил всё с помощью князя М.А. Дондукова, бывшего тогда попечителем университета» [255].

Однако, как я упоминал выше, вся целиком история цензурного разрешения «Похождений Чичикова» являет собой многосложную драму, в которой несколько актов и масса казусов, описание их требует десятка два страниц. Но коль бегло обрисовать этот вопрос нужно заметить следующее. Когда гоголевскую поэму одобрили целиком, встал вопрос о детальных купюрах, то есть о претензиях к тем или иным местам гоголевской поэмы. Цензоры требовали от Гоголя жертв, и несколько раз происходила такая ситуация, что гоголевские муки совсем было завершились и рукопись могла отправиться в печать, но потом опять возникали проволочки.

Друзья и единомышленники Гоголя приложили немалую сумму усилий, которые наконец должны были дать свои плоды, и вот в очередной раз где-то близко замаячила перспектива окончания тяжёлых мытарств, но всё чего-то не ладилось, всё стопорилось чего-то.

В конце марта (1841 г.) Гоголь, находившийся в Москве и испытывавший в этот момент серьёзные проблемы со здоровьем, пишет в Петербург Плетнёву, находившемуся в тесном контакте со Смирновой: «Вот уже вновь прошло три недели после письма вашего, в котором вы известили меня о совершенном окончании дела, а рукописи нет как нет. Уже постоянно каждые две недели я посылаю всякий день осведомиться на почту, в университет и во все места, куда бы только она могла быть адресована, – и нигде никаких слухов! Боже, как истомили, как измучили меня все эти ожиданья и тревоги! А время уходит, и чем далее, тем менее вижу возможности успеть с ее печатаньем.

Ничем другим не в силах я заняться теперь, кроме одного постоянного труда моего. Он важен и велик, и вы не судите о нём по той части, которая готовится теперь предстать на свет. Это больше ничего, как только крыльцо к тому дворцу, который во мне строится. Труд мой занял меня совершенно всего, и оторваться от него на минуту – есть уже моё несчастие. Здесь, во время пребывания моего в Москве, я думал заняться отдельно от этого труда, написать одну-две статьи, потому что заняться чем-нибудь важным я здесь не могу. Но вышло напротив: я даже не в силах собрать себя.

Притом уже в самой природе моей заключена способность только тогда представлять себе живой мир, когда я удалился от него. Вот почему о России я могу писать только в Риме. Только там она предстает мне вся, во всей своей громаде. А здесь я погиб и смешался в ряду с другими. Открытого горизонта нет предо мною» [256].

* * *

В апреле Николай Васильевич наконец получает известие о том, что рукопись пропустили, и судьбу готов благословить за это. Однако он не знал ещё, что завершающий из этих «кругов ада» не миновал.

«Рукопись получена 5 апреля. Задержка произошла не на почте, а от цензурного комитета. Уведомивши Плетнёва, что отправлена 7 марта, цензурный комитет солгал, потому что девятого только подписана она цензором. Выбросил у меня целый эпизод – «Копейкина», для меня очень нужный, более даже, нежели думают они. Я решился не отдавать его никак, – писал Гоголь Прокоповичу [257], а затем добавлял в письме Плетнёву: Уничтожение «Копейкина» меня сильно смутило. Это одно из лучших мест в поэме, и без него – прореха, которой я ничем не в силах заплатать и зашить. Я лучше решился переделать его, чем лишиться вовсе. Я выбросил весь генералитет. Характер Копейкина означил сильнее, так что теперь видно ясно, что он всему причиною сам и что с ним поступили хорошо. Присоедините ваш голос и подвиньте, кого следует. Вы говорите, что от покровительства высших нужно быть подальше, потому что они всякую копейку делают алтыном. Клянусь, я готов теперь рублем почитать всякую копейку, которая дается на мою бедную рукопись. Но я думал даже, что один Никитенко может теперь её пропустить… Передайте ему листы «Копейкина» и упросите без малейшей задержки передать вам для немедленной пересылки ко мне, ибо печатанье рукописи уже началось» [258].

Плетнёв написал Никитенко следующее: «Посылаю письмо Гоголя к вам и переделанного «Копейкина». Ради бога, помогите ему, сколько возможно. Он теперь болен, и я уверен, что если не напечатает «Мёртвых душ», то и сам умрет. Когда решите судьбу рукописи, то, не медля ни дня, препроводите ко мне для доставления страдальцу. Он у меня лежит на сердце, как тяжёлый камень» [259].

Гоголь в буквальном смысле умирал, но это может понять только тот человек, который испытал на себе жесткость издательского процесса и всю его кошмарную тягостность. У Булгакова в «Мастере и Маргарите» герой сходит с ума и удаляется от мира (даже от возлюбленной своей), когда понимает, что его книга не увидит свет по причине запрета цензурой и недалёких деятелей литературных «главков».

Времена проходят, сущность человеческая не меняется. К огромному сожалению, во все времена происходили и происходят весьма некрасивые истории, тяжкие, жестокие и нелепые, связанные с публикацией книг, не укладывающихся в «формат» и нарушающих заданную кем-то тональность.

Но Гоголь, однако, имел известную твёрдость характера, когда дело касалось тех вещей, которые классик наш считал главнейшими, принципиальными. И в конце концов он, к удивлению многих, всё-таки сумел добиться издания первого тома своей поэмы, причём почти без изъятий.

Вот Гоголь снова готов паковать свои дорожные чемоданы, ведь подошёл к тому её этапу, когда цензурная пытка миновала, будто страшный сон, и сама судьба велела книге выйти.

Из письма Белинского Щепкину мы узнаём детали окончания «цензурной драмы»: «Одоевский передал рукопись графу Виельгорскому, который хотел отвезти ее к Уварову; но тут готовился бал у великой княгини, и его сиятельству некогда было думать о таких пустяках, как рукопись Гоголя. Потом он вздумал, к счастию, дать ее (приватно) прочесть Никитенко. Тот, начавши её читать, как цензор, промахнул, как читатель, и должен был прочесть снова. Прочтя, сказал, что кое-что надо Виельгорскому показать Уварову. К счастию, рукопись не попала к сему министру погашения и помрачения просвещения в России, – иронично замечает Белинский, будучи весьма строг к Уварову. – В Питере погода на это меняется сто раз, – продолжает далее Белинский, – и Никитенко не решился пропустить только кой-каких фраз» [260].

В.Г. Белинский. Художник К.А. Горбунов

Да, пытка закончена, судьба разрешила Гоголю жить дальше, то есть работать дальше, ведь для него жизнь теперь равнялась его труду, задуманному быть трёхтомным. Окончание коллизий цензурной пытки, довольно-таки неожиданное окончание стало для некоторых наблюдателей за сим процессом едва ли не сюрпризом. Сергей Аксаков, не знавший всех деталей произошедшей истории, не ведавшей о тихой, но важной миссии Александры Смирновой, что сыграла едва ли не решающую роль, вспоминал впоследствии: «Мы не верили глазам своим, не видя ни одного замаранного слова (в окончательном варианте «Мёртвых душ»), но Гоголь не видел в этом ничего необыкновенного и считал, что так тому и следовало быть. В начале напечатаны 2500 экземпляров. Обёртка была нарисована самим Гоголем. Денег у Гоголя не было, потому книги печатались в типографии в долг, а бумагу взял на себя в кредит Погодин. Печатание продолжалось два месяца. Несмотря на то что Гоголь был сильно занят этим делом, очевидно было, что он час от часу более расстраивался духом и даже телом: он чувствовал головокружение и один раз имел такой сильный обморок, что долго лежал без чувств и без всякой помощи, потому что случилось это наверху, в мезонине, где у него никогда никого не было. Вдруг дошли до Константина слухи стороной, что Гоголь собирается уехать за границу и очень скоро. Он не поверил и спросил сам Гоголя, который сначала отвечал неопределенно: «Может быть»; но потом сказал решительно, что он едет, что он не может долее оставаться, потому что не может писать и потому что такое положение разрушает его здоровье. Константин был очень огорчён и с горячностью убеждал Гоголя не ездить, а испытать все средства, чтобы приучить себя писать в Москве. Гоголь отвечал ему, что он именно то и делает, и проживает в Москве донельзя» [261].

На самом деле Гоголь не планировал оставаться в России, поскольку очень хотел туда, где сумел отыскаться одно-единственное место на всей Земле, где у него было подобие родного дома, то есть в Рим, в ту «келью» на Strada Felice, что ждала его, наполненная мягким светом старинной масляной лампы.

Когда человек отыскал родной уголок или то место, которое показалось вдруг родным и желанным, то у него появляется неизбывное желание вновь и вновь возвращаться туда. Каждый хочет домой. Беда лишь в том, что жизнь человеческая, протекающая в этом нашем несовершенном мире, устроена так, что слишком многое в ней – лишь иллюзия. А счастье в том, что до поры человек может не знать всю обманчивость этой иллюзорности и потому испытать, пускай и на время, на короткое время, минуты счастья, познав чувство возвращения к милой пристани. И Гоголю уже скоро будет суждено испытать это чувство ещё раз, в последний раз, а вдобавок к нему познать ещё одно немыслимо-яркое переживание.

Но пока Гоголь в России, и здесь у классика нашего остались незавершённые дела, ведь он, конечно же, не мог уехать, не повидавшись с матерью и сестрёнками. В течение того времени, которое провёл в Москве, он часто встречался с сестрой Лизой, жившей в доме Раевской, а мать и сестра Анна приехали весной, подгадав как раз к 9 мая, то есть к именинам Николая Васильевича.

Как только гостьи прибыли, в погодинском доме, где проживал сам Гоголь и где устроились теперь они, был устроен приём, и довольно торжественный. Гостей съехалось много: почти весь цвет славянофильского направления, то есть И.В. Киреевский, A.C. Хомяков, Ю.Ф. Самарин, Д.Н. Свербеев, А.П. Елагина, М.Н. Загоскин; был и Аксаков с сыновьями Константином и Григорием. Однако присутствовали и люди западнических убеждений – давний друг Гоголя по Нежинской гимназии высших наук П.Г. Редкин и Т.Н. Грановский, оба теперь – преподаватели Московского университета [262].

Ненадолго верхом, «амазонками», приехали поздравить именинника Екатерина Михайловна Хомякова и Елизавета Григорьевна Черткова.

Марья Ивановна с обеими дочерьми Елизаветой и Анной оставались с хозяйкой дома, а мужчины расположились на обед в саду.

Погода стояла прекрасная, было весело, Гоголь много острил, и, как потом стало ясно, остался доволен праздником: «Я хорошо провёл день сей, и не может быть иначе: с каждым годом торжественней и торжественней он для меня становится» (из письма Прокоповичу 15 мая 1842 г.) [263].

К периоду пребывания Гоголя в Москве в 1841–1842 гг. относится и встреча его с Иваном Сергеевичем Тургеневым. Скорее всего, не единственная: по словам Тургенева, он «раза два встретил его у Авдотьи Петровны Елагиной».

Строго говоря, увиделись они много раньше, в 1835 г., в Петербургском университете, где Тургенев вместе с другими студентами с великим любопытством взирал на знаменитого писателя и не очень успешного адъюнкт-профессора [264].

Последние дни пребывания Гоголя в Москве прошли, так сказать, под знаком появившихся из печати книг его поэмы, благо это событие совпало с чередой именин. 20 мая Гоголь дарит книгу имениннику A.C. Хомякову, 21 мая – имениннику К.С. Аксакову; одновременно другой экземпляр был вручён, как гласит надпись, «Друзьям моим, целой семье Аксаковых». Тремя днями раньше (18-го) Гоголь посылает «Мёртвые души» Петру Михайловичу Языкову [265].

Празднование именин Константина в саду аксаковского дома превратилось в прощальный обед с Гоголем. Было довольно много народу, пришли Шевырёв и Погодин. Писатель подтвердил своё слово, «что через два года будет готов второй том «Мёртвых душ», но приехать для его напечатанья уже не обещал» [266].

Чуть позже Гоголь передает матери, собиравшейся на Украину, ещё два экземпляра поэмы: один для М.А. Максимовича, другой – для отца Иннокентия. С именем этого священнослужителя (довольно известного своими проповедями в описываемую пору) связан важный шаг Гоголя, поскольку наш классик уже давно подумывал о паломничестве в Святую землю, теперь же решил открыть своё намерение перед друзьями и близкими.

Отъезд Гоголя из Москвы был назначен на 23 мая из дома Аксаковых. Утром приехала проститься Шереметева, но вскоре ушла, чтобы дать Гоголю возможность попрощаться с матерью и сёстрами [267].

Покинув Москву, Гоголь направился за границу через Петербург, однако задержался там дольше, чем того предполагал обычный транзитный вояж. Здесь Николай Васильевич зачастил вдруг в дом к Александре Осиповне Смирновой, душевно сближаясь с нею всё больше и больше. Участившиеся эти визиты отмечены всеми наблюдателями, оставившими свои письма и записки о том периоде гоголевской жизни, а затем и биографами, составлявшими хронологию его пути.

Отношения Гоголя и Смирновой, которые получат затем своё продолжение в Европе, куда вскоре отправится Александра Осиповна, ещё наделают немало шума в петербургских светских салонах, став пищей для пересудов, а на полотне гоголевской биографии обозначат очередную шараду.

Вот перед нами Гоголь, уже зрелый человек, немного и усталый, уверенный в том, что соблазны юности остались в прошлом… но, к удивлению, в жизни Гоголя начинается период, когда бежать от любви ему становится не так просто, несмотря на серьёзные усилия, которые снова примется прикладывать он. Совсем скоро в гоголевской судьбе появится принцесса, казус отношений с которой является главным предметом исследования нашей книги.

Уже скоро, но не теперь. Всему своё время, всему своё время! Пока на гоголевском пути встанет фигура другой музы, удивительная фигура!

Глава тринадцатая. Черноокая ласточка

Смирнова-Россет, Александра Осиповна. Ах, как она была хороша! И дело было не во внешности даже, а в том внутреннем чарующем обаянии, которым судьба наделила эту женщину.

С ранней юности Александра Осиповна была манкой, обладала способностью притягивать к себе мужчин, не прибегая к уловкам, а лишь оставаясь сама собой. Все мужчины попадали под её обаяние, ну, почти все, за одним досадным исключением.

Да, порой случается так, что человек по молодости своих лет без труда способен понравиться большому количеству особ противоположного пола, и вот особы эти в любой момент согласны явиться на свидание, лишь пальцем помани, лишь пошли записочку, но отчего-то, нравясь им всем, той одной он понравиться не может. Такой вот случай и здесь, не лишённый драматизма.

Красивая, умная, привлекательная девушка имела массу поклонников и была очень свободна, поражая завистниц своею раскрепощённостью. Ах, говорили о ней невесть что! Однако вольности, приписываемые ей, фактами-то являлись далеко не всегда, а всё лишь сплетни, сплетни, сплетни. И суть-то состояла не в том, что Александра Осиповна (возможно) узнала прикладные науки любви раньше, чем следовало, а в том, что она по природе своей не была невинна, она была грешница. Но если вы подумали в дурном смысле, то бросьте это! Здесь перед нами не Мессалина, а скорее Магдалина. Здесь очень тонкая и сложная история заблуждений. Здесь нет ни слова о пошлости.

Александра Осиповна была звездой светских салонов, и не каких-нибудь, а салонов Зимнего дворца, и не просто звездой, а законодательницей интеллектуальных мод, причём начала становиться таковою раньше, чем большинство девиц удосуживалось вникать в казусы взрослой жизни, бросив любимых кукол.

Звезда Северной столицы имела, однако ж, затейливую смесь южных кровей, на что и намекает нам её девичья фамилия.

По легенде, которую сама Александра тщательно поддерживала, её отец Осип Иванович по происхождению являлся французским аристократом, потомком старинного рода. Однако исследователи нынче утверждают, что на самом деле он был менее родовит, являясь выходцем из Генуи. Фамилия его была типично итальянской – Россетти (и, кстати, сама Александра в юности носила фамилию с этим же окончанием, но потом «модернизировала» её на французский лад).

Так или иначе, отец нашей героини человек был незаурядный, образованный и, став офицером русской армии, смог многого добиться. Будучи другом и единомышленником легендарного герцога Ришелье, Россетти сумел принести пользу обустройству южных российских территорий, а в конце концов и вовсе получил должность коменданта порта Одессы.

Супругой Осипа Ивановича стала племянница декабриста Н.И. Лорера – Надежда Ивановна, имевшая по отцу прусские корни, а по матери – грузинские, восходившие к роду князей Цициановых.

В молодой семье Россетти родились, один за другим, пятеро детей, Александра была старшей. Однако семье не суждено было просуществовать долго, ведь, когда младшие дети были ещё совсем крохами, пришла беда – в приморском городе разразилась эпидемия чумы, которая унесла жизнь многих одесситов, среди которых, к сожалению, оказался и Осип Россетти.

Надежда Ивановна, овдовев, была ещё довольно молода и привлекательна, потому вторично вышла замуж за И.К. Арнольди. Детей же отдали на воспитание бабушке Екатерине Евсеевне Лорер (урожденной Цициановой) в имение Громаклея под Николаевом.

Бабушка любила своих внуков, и они питали к ней теплоту, однако родителей никто не заменит, и хотя Александра и её братья время от времени виделись с матерью, но некогда было ей вникать в их воспитание, некогда. И потому, быть может, юная Александра рано начинает привыкать к самостоятельности, к некоей автономности, приобретает черты характера, скорее свойственные мужчинам, – умение принимать решения, защитить близких, становиться для них опорой. И позже, когда окажется в столице, она сумеет стать «старшим братом» для своих братишек. Они – юноши, она – девушка, но она оказывала им помощь и содействие по службе, она помогала устроиться, она была ангелом-хранителем. Впоследствии она и сводных братьев примет в своё сердце, точнее, единоутробных, то есть детей матери от второго брака, несмотря на то что мать лишит наследства своих детей от первого брака, оставив всё детям от второго замужества.

Образование дети Россетти получили в Петербурге: Александра Осиповна – в Екатерининском институте, а ее братья – в Пажеском корпусе. В институте учителем русской литературы у Александры Осиповны оказался тот самый Плетнёв, который станет другом и единомышленником Гоголя, когда тот окажется в столице. Неудивительно при таком-то учителе, что Александра с юности приобрела интерес к литературе, получила массу знаний и гибкость ума.

Ко времени окончания Екатерининского института, то есть к 1826 г., Александра потеряла мать и любимую бабушку, окончательно осиротев. Но девушка вдруг находит себе надёжное пристанище, и не где-нибудь, а в Зимнем дворце.

Помните, быть может, мы уже заглядывали сюда, когда речь шла о взрослении юного графа Виельгорского, тогда мы краем глаза взглянули на покои юного наследника престола, теперь же подойдём к помпезному зданию Зимнего дворца со стороны покоев государыни. Здесь таится не меньше интересного, и, что самое главное, наш Гоголь, наш любимый классик, был сюда вхож. И если для наследника престола и его соучеников Гоголь готовил материалы по истории и составлял синхронистические таблицы, то здесь молодой Николай Васильевич читал свои «Вечера…». Впрочем, к этому событию мы подойдём чуть-чуть позже. Обо всём по порядку!

В упомянутом уже 1826 г. Александре Осиповне было семнадцать лет, и её природное обаяние, её яркость и остроумие привлекли к себе внимание государыни Марии Фёдоровны, которая повелела молодой дворянке стать фрейлиной и занять покои в Зимнем.

Вдовствующая императрица вскоре скончалась, однако героиня наша оказалась в свите своей тёзки – Александры Фёдоровны, сумев стать одной из любимых её фрейлин. Государыня ценила юную аристократку за неподражаемый способ держать себя в кругу ярких персон, за «острый язычок». С этой фрейлиной было нескучно, в её компании приятно было находиться.

В данный момент, то есть в конце 1820-х гг., в Петербурге сформировался кружок литераторов и интеллектуалов, которым выпала уникальная возможность – положить начало золотому веку русской словесности. Судьба повелела так, чтобы возникла и сформировалась великая и легендарная «сборная страны» по литературе, будто созванная со всех веков существования нашей необычайной Отчизны. Никогда прежде, да, пожалуй, и в последующие времена не встречалось столько гениев вместе, в тесном общении. И так получилось, что всех их запомнила наша Александра Осиповна.

Императрица Мария Федоровна. Неизвестный художник

Знать столько, сколько выпало этой женщине, доводилось далеко не каждому! Под «знанием» подразумеваем мы здесь возможность видеть замысловатые гримасы Пушкина, усталые мины Жуковского, мудрые глаза Вяземского, стеснительные улыбки Гоголя.

Поначалу Сашенька Россетти просто дружила с дочерью Карамзина Софьей Николаевной и посещала салон её мачехи Е.А. Карамзиной и – центр петербургской культурной жизни тех лет, потом, начав становиться всё более заметной светской персоной, Александра сама стала давать салонные вечера.

Ее «фрейлинская келья» (как выразился Иван Аксаков), находившаяся на четвёртом этаже Зимнего дворца, скоро превратилась в изысканный салон, который посещали лучшие умы России. Да, здесь любили собираться лучшие из лучших, составив круг «рыцарей» и «поклонников» прекрасной дамы.

Вяземский в своих воспоминаниях (то есть в «Старой записной книжке») признаётся в следующем: «…Расцветала в Петербурге одна девица, и все мы, более или менее, были военнопленными красавицы… Кто-то из нас прозвал смуглую, южную, черноокую девицу Donna Sol, главною действующею личностью испанской драмы Гюго» [268].

Это сравнение пришлось к лицу юной Александре и стало одним из её прозвищ, однако ироничный Вяземский ещё более тонко обыграл его в своём стихотворении, посвящённом этой неугомонной красавице:

Вы – донна Соль, подчас и донна Перец!

Но всё нам сладостно и лакомо от вас,

И каждый, мыслями и чувствами, из нас

Ваш верноподданный и ваш единоверец.

Донна Соль, донна Перец, Александрина, Иностранка, а ещё – Розетта, а ещё – Черноокая Ласточка, у неё было немало шутливых имён, да и сама она являлась большой охотницей до изобретения прозвищ своим поклонникам. У «верноподданных» и «военнопленных» донны Соль тоже были шутливые прозвания, появилось оно и у Гоголя, как только он попал в салон к Александре Осиповне.

В салоне Карамзиных Черноокая Ласточка, было дело, познакомилась с молодым аристократом А.И. Кошелевым. Вспыхнула влюблённость, и со стороны казалось, что всё очень серьёзно, но до брака дело не дошло. Юноша поставил условие – расстаться с высшим светом и сделаться домашней женщиной, но наша героиня хотела блистать, замужество она рассматривала не как маленький монастырь, а как возможность сделаться более свободной. Впрочем, можно предположить, что эта любовь не была настолько сильна, чтобы влюбленные захотели махнуть рукой на условности и условия.

Романов-то у Черноокой было немало, вернее – замысловатых отношений, той или иной степени невинности. Понятное дело, что всякий раз её подозревали в отсутствии вышеуказанной добродетели. Некоторые биографы, исследовавшие линию жизни данной исторической личности, утверждали, что у неё был роман даже и с Лермонтовым, причём молодой поэт будто бы собирался делать ей предложение (или сделал уже совсем, но что-то не сложилось). Черноокую Ласточку называли последней любовью Лермонтова.

Версия казалась красивой, но большинство исследователей опровергли её, разбив в пух и прах, соглашаясь лишь с тем, что между ними была дружеская привязанность. Но так или иначе, а в русской литературе милый облик Александры Осиповны запечатлён и рукою Михаила Юрьевича. В неоконченной повести «Штосс» Лермонтов создал действующее лицо, которое отождествляется литературоведами с Александрой Осиповной.

Тем не менее это ничего не доказывает и ничего не опровергает. Это просто деталь, прекрасная, неоднозначная деталь. Ну а Лермонтов, как мы знаем, погиб в трепетные двадцать шесть лет.

Однако донна Соль, вращаясь в изысканных кругах, всё же нашла человека, в которого влюбилась всерьёз. Предметом страсти стал Василий Алексеевич Перовский – приятель Пушкина и Жуковского. Но избранник не ответил Черноокой Ласточке взаимностью, связывать с нею судьбу не планировал. Она много лет помнила о нём, и всякий раз, когда случайно видела его силуэт в каком-нибудь экипаже на петербургской улице, сердце девушки, а затем и замужней дамы учащённо билось, заставляя разум её вновь и вновь горевать о неосуществившейся мечте.

Ну а предложения руки и сердца от других лиц не раз поступали в адрес донны Соль. Причём однажды сам Жуковский сделал его. Справедливости ради надо заметить, что, читая воспоминания самой Александры Осиповны, можно ненароком заподозрить некую шутейную суть этого предложения, будто не всерьёз было оно озвучено, а так, для куража. Оттого, быть может, Александра и не стала для Василия Андреевича чем-то большим, нежели другом и образом прекрасной дамы.

Граф В.А. Перовский в Сорренто. Художник А.П. Брюллов

Поэт в те времена был уже не молод, однако сердце его в данный период было свободным, и желание найти спутницу жизни возникало-таки, но всё же у отношений Жуковского и молоденькой фрейлины будущего быть не могло. Пожалуй, жаль, ведь Василий Андреевич, как выяснилось чуть позже, семью всё-таки создал, женившись на дочери художника (она уже встречалась нам, когда мы ранее рассматривали соответствующий период хронологии).

Примечательно, что отказ донны Соль не повредил человеческим отношениям Ласточки и Василька (прозвище, которое дала поэту Черноокая). Просто было недоразумение, которое потом и забылось вовсе.

Время, однако, шло, возраст девицы на выданье проходит быстро, Александре Осиповне пора было искать партию, оставив прежние мечты и претензии на исключительность чувствований. Но «любить было совершенно некого», – жаловалась она в письме Пушкину.

Да, такой вот казус – столько поклонников вилось вокруг, а того, единственного не встретилось. Столько любви, а вся без взаимности. Старой девой наша Ласточка остаться всё же не могла, слишком уж была хороша, и замуж-то, конечно, вышла. Однако без влюблённости и без иллюзий – по расчёту и с грустью на дне души.

Замужество это было устроено волей императрицы и при посредничестве Екатерины Андреевны Карамзиной. Спутником Черноокой стал Николай Михайлович Смирнов, весьма достойный молодой человек, начавший строить блестящую карьеру, имевший к тому же богатую подмосковную усадьбу Спасское.

Сама Черноокая бесприданницей тоже не являлась (хотя и оказалась лишена наследства), ей причитались дары от царствующего дома – выходившим замуж фрейлинам жаловали солидное денежное пособие.

Смирнов был человеком неглупым, милым, снисходительным, у него была масса достоинств, но была беда всей его жизни – спутница так никогда и не полюбила его, а временами даже смотреть спокойно не могла, испытывала отвращение.

Так случается, и, к сожалению, нередко, но происходит не оттого, что человек, доставшийся тебе, как-то по-особенному плох, а лишь оттого, что это не твой человек.

Смирнов был знаком почти со всеми завсегдатаями салонов Зимнего дворца, приятельствовал и с Пушкиным, который говорил о нём в слегка насмешливой манере, называя красноглазым кроликом и не пророча Черноокой Ласточке большого счастья.

Так его и не было, счастья того. В своих воспоминаниях Александра Осиповна пишет о муже так досадливо, так раздражённо, что жаль делается обоих супругов, не сумевших сойтись характерами и привычками.

Жизнь сурова, а судьба отчего-то любит делать пошлости.

Но так или иначе, а наша героиня всё же стала замужней дамой, родились дети, всё пошло как полагается, но молодость донны Соль, имевшей наследственность южных темпераментов, не спешила проиграть себя слишком скоро. Увлечения молодой, всё ещё притягательной дамы продолжались, и теперь с новой силой и с новой страстностью. О романах мадам Смирновой немало судачили, поскольку поводы были прекрасные.

Когда Черноокой Ласточке наскучил Петербург, она принялась путешествовать по Европе, сначала в компании мужа, а потом и всё чаще – отдельно от него. В 1830-х гг. она несколько раз выезжала за границу на лечение, жила в Берлине, в Карлсбаде, в Мариенбаде, в Бадене и, конечно же, в Париже. В Европе, как утверждали злые языки, у Черноокой было несколько романов. Впрочем, не одни лишь голоса завистников могут служить источником сведений об увлечениях мадам Смирновой в Европе, ведь в её собственноручных воспоминаниях даются некоторые намёки, а то и открытые признания. Особенно страстным стал её роман с Н.Д. Киселёвым.

Бурная личная жизнь не создавала препятствий для придворной карьеры Александры Осиповны и даже её браку не слишком мешала, ведь донна Соль являлась искусной и опытной дамой, каких называют обычно светскими львицами. Однако сердце прекрасной донны Соль оставалось свободным, в нём было много места для чувства и много было страстей, но в том-то и дело, что все чувства и страсти были во множественном числе, ведь так и не отыскивалось того, единственного.

Жизнь продолжалась, богатая, яркая, шикарная жизнь знатной дамы, которая многое может себе позволить. Омрачали же эту внешне блестящую жизнь горести, что норовят подстеречь каждую женщину, – болезни, тревоги, неудовлетворённость собой и своей участью, а ещё смерть дочери, маленькой, беззащитной крошки. Александра Осиповна тяжело переживала эту утрату, страдая тяжёлой депрессией, доходившей порой до расстройства духа.

Впрочем, и в горе и в радости донна Соль не изменяла себе, оставаясь во всякий час и донной Перец. Она была заносчива, резка, категорична, порой нетерпима, услышать от неё дерзость было нетрудно, не зря ведь Жуковский прозвал её дьяволёнком. Но несмотря на весь светский кураж донны Соль, несмотря на показную «броскую обёртку», Александра Осиповна имела в душе и довольно доброты, а то и благородства, она была отзывчива, тонка, остро переживала зрелище несправедливости. Она рискнула даже вступиться за своего дядюшку – декабриста Н.И. Лорера, который с тех пор был обязан ей послаблениями обрушившегося на него наказания. Это было в те времена, когда многие предпочитали не напоминать о родстве с «политзаключенными», но Александра Осиповна просила государя о милости и добилась желаемого.

Прекрасной темой для биографов и литературоведов стало деятельное участие Александры Осиповны и в судьбе литераторов той эпохи, точнее сказать, в судьбе их творений, которые необходимо было проводить через цензуру, будто через кордон приграничной стражи.

В душе донны Соль существовала уйма противоречий, масса сложных казусов, но яркость её блестела не стекляшкой, нет, это был драгоценный камень в короне имперской аристократии, а все пороки и достоинства, что были характеристиками той аристократии, той эпохи, того общества с его моралью, отражались в этом кристалле и проявляли себя в нём, как в одной капле могут проявиться свойства огромного водоёма.

* * *

История отношений Николая Васильевича с Александрой Осиповной началась, конечно же, в том салоне Зимнего дворца, где юная, но прекрасно образованная фрейлина принимала гостей. Узнав о литературной новинке, о тех ярких повестях, с которыми вышел к публике молодой Гоголь, Черноокая Ласточка сама настояла, чтобы этот застенчивый провинциал пришёл к ней. Жуковскому было поручено доставить белокурого малоросса под очи донны Соль, чего Василий Андреевич, не без труда, но сделал.

Гоголь, робея и тушуясь, вошёл в салон, но затем раскрыл тетрадь и начал читать. В тот самый момент он попал в свою стихию и был Гоголем. Ну а Черноокая насмешница сразу же дала ему два прозвища – Хохол и Гоголёк, введя в круг особ, которым выпадала честь получить от неё насмешливые прозвания. Это в самом деле была честь безо всяких кавычек.

Черноокая сразу же отметила Гоголя как новую звезду в литературе, но чтобы увидеть в нём обаяние родственной души, разглядеть в нём нечто особенное, Ласточке было ещё далеко, очень далеко. Гоголь, являвшийся ей почти ровесником, то есть оставаясь тогда ещё отчаянно молодым, был к тому же отчаянно беден, незнатен, негалантен, короче говоря, вперёд него шли сплошные «не».

Однако с той приснопамятной поры, когда Гоголь ступил на порог Зимнего дворца, пути Николая Васильевича и Александры Осиповны пересекались довольно нередко, то в России, то за границей. Помните, наверное, Смирнова уже встречалась нам и в Париже, и в Бадене. С Гоголем она приятельствовала, Гоголю она помогала, Гоголем она зачитывалась, но человеческой близости не было, по крайней мере до поры. Слишком уж разными людьми были эти двое. Однако настал момент, когда именно эта разность умудрилась сыграть любопытную роль, сумев сблизить их и дать им необычайное задание.

История отношений Гоголя и Смирновой развивалась медленно и плавно, к тому же протекала на глазах многих наблюдателей. Нам очень повезло, что история эта к настоящему моменту подробно исследована гоголеведами и, насколько я понимаю, кардинальных разногласий по поводу этой биографической страницы у серьёзных учёных нет. Споры могут возникать по поводу того влияния, которое оказала Смирнова на Гоголя-художника и Гоголя-человека, но сам по себе характер их отношений имеет свою определённость. Это был классический куртуазный роман в духе Средневековья, разве что осложнённый удивительными особенностями гоголевского донкихотства и необычайностью характера его прекрасной дамы. Впрочем, здесь-то и начинается всё самое интересное.

Если обрисовать этот куртуазный роман в двух словах, то будет вот что. Отношения эти возникли между двумя уникальными людьми, каждый из которых хотел добиться чего-то более высокого и необычного, чем роман привычных страстей. В жизни Александры Осиповны этих страстей было достаточно, и потому они могли и поднадоесть, Гоголь же бежал от них как мог, хотя теперь, пожалуй, и не столь успешно, как ему самому хотелось бы.

В лице Смирновой Гоголь хотел заполучить в своё распоряжение раскаявшуюся Магдалину, блудницу, обращённую им, Гоголем, в чистоту истинной веры и праведной жизни. И даже более того, Гоголь замыслил стать новым Пигмалионом, жаждал создать из красивой статуи живой идеал женщины, в которой будет заключено нравственное совершенство. Весь гениальный пафос гоголевской натуры был обращён в эту мечту, Гоголь изо всех сил в неё верил, порою в ущерб рассудку. Любовь частенько бывает безрассудна, даже любовь столь странная.

Гоголь, однако, недооценил свою Галатею, поскольку всё говорит о том, что она с самого начала являлась вовсе не статуей. Эта женщина была до удивительного умна. У Александры Осиповны не сразу, но мало-помалу возникла своя непростая цель в отношениях с Гоголем. Смирнова захотела добиться той трудной задачи, которая, как думалось Смирновой, ни одной из женщин ещё не удавалась, задачей этой было увидеть влюблённого Гоголя, и влюблённого в неё, влюблённого страстно, потерявшего голову.

У Александры Осиповны был тонкий вкус, она нисколько не была пошлой и потому, скорее всего, не планировала и не задумывала навязать Гоголю обычную интрижку, обычный адюльтер, нет, Смирновой хотелось добиться нечто большего, она хотела покорить Гоголя по-настоящему, победить его на том поле, где он сам был генералом, во всяком случае считал себя таковым. Александра Осиповна желала покорить тайную страну, хотела воцариться в тонкой сфере его чувствований. Смирнова к моменту знакомства с Гоголем имела в своём активе множество трофеев в виде покорённых мужских сердец, но в этом случае она хотела покорить не само лишь сердце, а душу того странного для многих, местами забавного, местами ужасного и демонического, но никем не покорённого ещё, никем не взятого в плен сумрачного гения.

Александра Осиповна вела свою игру очень тонко. Она охотно согласилась взять на себя те роли, в которых её хотел видеть Гоголь. Александра Осиповна приняла духовное покровительство Гоголя, его всё более пафосное наставничество, она выслушивала его поучения, она была духовное дитя гоголевской проповеди. Николай Васильевич безмерно радовался своей находке, своей обретённой Магдалине. А она лишь поначалу посмеивалась над этой ситуацией, а потом и сама увлеклась той странной игрой в необычное чувство, и, увлекшись, забылась на время. Пожалуй, она даже верила Гоголю, во всяком случае в какой-то степени, поскольку всерьёз пыталась добиться намеченного для себя и упорно шла к своей цели.

Забегая вперёд, скажу, что Смирновой, пожалуй, трудная цель всё же поддалась. Она в какой-то момент почти вырвала у Гоголя признание именно в том, чего ей было нужно.

Вот как рассказал об этом Сергей Аксаков, близко знавший обоих: «Смирнову Гоголь любил с увлечением, может быть, потому, что видел в ней кающуюся Магдалину и считал себя спасителем её души. По моему же простому человеческому смыслу, Гоголь, несмотря на свою духовную высоту и чистоту, на свой строго монашеский образ жизни, был неравнодушен к Смирновой, блестящий ум которой и живость были тогда еще очаровательны. Она сама сказала ему один раз: «Послушайте, вы влюблены в меня…» Гоголь убежал и три дня не ходил к ней» [269].

Три денька не приходил, а потом вернулся и вновь был у её ног.

Александра Осиповна и сама стала неравнодушна к Гоголю, начав выделять его из прочих, ведь, изменяя давнему обыкновению, она являлась перед Гоголем вовсе не донной Соль и не донной Перец, а тонкой и чуткой умницей. Она очень боялась причинить Гоголю боль, сделать что-то такое, что обидело бы его, задело его самолюбие, уязвило бы его гордость, потревожило бы его жизненные раны. И, кстати сказать, тут получается, что и Гоголь кое-чего добился от своей Магдалины-Галатеи, ведь она всё же стала лучше, стала тоньше, чувствительнее, мягче. Она не могла стать и не стала святой, и потому эта гоголевская задача была априорно невыполнима, но Смирнова, благодаря Гоголю всё же открыла в себе что-то, чего в ней не было прежде, какую-то более щедрую женскую сущность.

Были люди, которым отношения Гоголя и Смирновой казались фальшивыми, представлялись лишь ролями театрального действа, но эти люди ни капли не знали о том, что в самом деле происходило в сердце и в душе Гоголя и Смирновой. В какой-то момент (после неудачи «Выбранных мест из переписки с друзьями») Гоголь превратился в раненую птицу, и лишь немногие готовы были протянуть ему руку помощи. Смирнова была первой из этих немногих, а может быть, и единственной из тех, которые способны были сделать это по-настоящему искренно.

Так вот, начавшись простецки, отношения Гоголя и Ласточки всё более приобретали иной смысл, иную наполненность. И неожиданно для себя самих, для Гоголя и Смирновой, и неожиданно для светского круга в отношениях этих промелькнула тень страсти.

Что же произошло, что случилось?

Их потянуло друг к другу, несмотря на то что трудно было отыскать пару более неподходящую. Многие потом пытались объяснить природу этой привязанности, толкуя о ней с бесконечным удивлением. Иван Аксаков (сын гоголевского друга Сергея Аксакова) писал о том, что Смирнова ослепила Гоголя, что он попал под её чары и не устоял перед искушением приблизиться к ней.

На самом деле всё было гораздо тоньше, сложнее и занимательнее. Гоголь и Смирнова придумали для себя игру, поначалу вполне невинную, но затем оказалось, что такие игры невинными не бывают, всё зашло гораздо дальше, чем им хотелось. Самое забавное, что они будто бы и не ожидали этого, искренне не думали, что могут влюбиться друг в друга.

Их сблизил Рим, весенний Рим 1843 г., где жил Гоголь, успевший кое-как пережить изматывающую драму издания первого тома «Мёртвых душ» и переживающий теперь высшую точку признания, которое всё более ширилось. Гоголь, едва дождавшись издания книги, сбежал в римскую келью, в полюбившийся уголок, мечтая теперь привести в порядок нервы, своё душевное устройство и засесть за главный труд, за создание того здания, того дворца, которым должен был являться второй том поэмы, вместе с третьим томом.

Н.В. Гоголь в конце 1840-х гг. Художник Ф.А. Моллер

Продумывая в голове вторую и третью часть «Мёртвых душ», Гоголь строил планы поистине грандиозные, думал отойти даже и от ироничности своей, то есть от прежнего приёма, создав книгу, способную побудить Россию к истинному преображению, явиться чем-то большим, чем обычное литературное произведение.

Но вдруг в жизни Гоголя появилась Смирнова, причём предстала в новой роли. Весной-летом 1843 г., сначала в Риме, потом во Франкфурте, в Бадене и, наконец, в Ницце Николай Васильевич и Александра Осиповна заново открывают для себя друг друга. Гоголь удивлялся этому: «Вы были знакомы со мною и прежде, и виделись со мною и в Петербурге, и в других местах. Но какая разница между тем нашим знакомством и вторичным нашим знакомством в Ницце! Не кажется ли вам самим, как будто мы друг друга только теперь узнали, а до того времени вовсе не знали?» [270].

Впрочем, поначалу отношения были прежними. Смирнова всё также насмешлива, легка, непосредственна, несмотря на свои тридцать три года, а Гоголь хотя уже и менее стеснителен и робок, но всё также загадочен и немного отстранён.

Однако в Риме с Гоголем всякий раз творилось что-то иное, чем в иных местах, Рим был родным городом для Гоголя, самым родным, самым дорогим и близким, в Риме жила душа Гоголя, её-то и сумела открыть для себя Черноокая Ласточка. Тогда возникла игра, которая перешла в погоню.

А начался эпизод так. Зимой 1842 г. Гоголю вдруг ужасно захотелось увидеть Смирнову, и по удивительному стечению обстоятельств она в этот момент оказалась в Италии, правда не в Риме, а во Флоренции, где Александра Осиповна обосновалась с детьми и младшим братом.

Гоголь, сам не зная почему, обрадовался вдруг дошедшим до него известием о приезде Смирновой во Флоренцию, начал писать ей из Рима, что тотчас же хотел бы ехать к ней, но не мог исполнить намерение, имея на руках больного Н.М. Языкова [271].

Дело в том, что у Гоголь обладал обострённым чувством ответственности и, пожалуй, родительским инстинктом. И вот, с той же внимательностью, с которой он относился к своим младшим сёстрам, опекая их и помогая им в каждой мелочи, Гоголь теперь опекал угасающего Языкова – своего друга, который был ещё недавно кумиром юности гоголевского поколения, одним из самых даровитых поэтов эпохи.

Когда Языков, которого в 1842 г. занесло в Венецию, встретился с Гоголем (направлявшимся оттуда в Рим), то написал родным: «Не знаю, как благодарить Гоголя за всё, что он для меня делает: он ухаживает за мною и хлопочет обо мне, как о родном; не будь его теперь со мною, я бы вовсе истомился. Вероятно, более, нежели вероятно, что я решусь ехать зимовать в Рим» [272].

В начале 1840-х гг. Языков был ещё совсем не стар, но «грехи юности», то есть бесконечные пирушки, а также досуг, проходивший в обществе дам самого разного (и порой довольно лёгкого) поведения, подорвали здоровье лирика, он заработал себе нехорошую болезнь, которая дала тяжёлые осложнения, и к своим сорока годам Языков уже с трудом передвигался, начав превращаться в старика и калеку. В предыдущий период, как мы помним, Николая Языкова опекал брат, проживая вместе с ним в Ганау, но теперь опека была поручена Гоголю.

Гоголь не судил друзей по их ошибкам, старался помочь, когда это было в его силах. И вот он, как нянька, ходил за Языковым, который в данный момент жил в Риме, в том же доме, где и Гоголь, только этажом ниже.

Но Николаю Васильевичу отчего-то очень хотелось оказаться в обществе Смирновой. Александра Осиповна мигом откликнулась на предложение Гоголя возобновить знакомство и встречи. Однако и у неё на руках были подопечные – маленькие дочери. Потому и Смирнова нынче не могла располагать собою целиком и полностью. Но, к счастью, её дети в тот момент были здоровы, и ей проще было переехать в Рим к Гоголю, чем ему во Флоренцию.

Шенрок, описывая данный момент, сообщает следующее: «Гоголь убедительно умоляет Смирнову приехать в Рим и с нетерпением ждёт встречи, чуть не считая часы. Языков был совсем плох, и Гоголь сам не мог и думать о поездке во Флоренцию. В одном письме Гоголь утверждал, что видеть Смирнову у него душевная потребность, и подписывается: «Любящий без памяти вешу душу». В следующем письме он опять повторяет: «Упросите себя ускорить приезд свой» [273].

Так вот когда Александра Осиповна стала получать от Гоголя одно письмо за другим, в которых он просил её приехать, то решила сделать это. При ней был брат – Аркадий Россет – приятель Гоголя. Брат в конце декабря 1842 г. прибыл в Рим. Встретив его, Гоголь был в восторге, не допустил его искать квартиру самому и, как знаток Рима, выбрал место для неё не только самое удобное для зимней жизни, но и близкое ко всем наиболее крупным достопримечательностям города. И когда Черноокая Ласточка наконец прибыла в Вечный город, место жительства её было на Piazza Trojana, в Palazzetto Valentini.

Впоследствии Александра Осиповна вспоминала: «На лестницу выбежал Гоголь, с протянутыми руками и с лицом, сияющим радостью. «Всё готово! – сказал он. – Обед вас ожидает, и мы с Аркадием Осиповичем уже распорядились. Квартиру эту я нашёл. Воздух будет хорош; Корсо под рукою, а что всего лучше – вы близко от Колизея и foro Boario». Поговорив немного, он отправился домой, с обещанием прийти на другой день» [274].

У Шенрока мы находим: «Нечего и говорить, с каким восторгом и нетерпением он принялся показывать Смирновой боготворимый Рим, как ежедневно стремился видеть её, поражать неистощимыми сюрпризами Вечного города, как он весь возрождался и оживал при этом, занося в свой дневник каждое впечатление Александры Осиповны, каждое приключение с её детьми, которых он полюбил от души так, как едва ли любил каких-либо других детей. Все прогулки Гоголя и Смирновых оканчивались непременно осмотром излюбленного Гоголем Св. Петра, а показывая знаменитую статую Моисея в San Pietro in Vinculis, Гоголь долго не позволял спутникам смотреть в сторону и скомандовал им обернуться» [275].

В самом деле, Гоголь почти сразу привязался к дочкам Александры Осиповны, и они даже по прошествии многих лет помнили это отношение Гоголя. Не реализованный прежде в полную силу отцовский инстинкт Гоголя, то его чувство, те заботы, которые он дарил младшим сёстрам и друзьям, нуждавшимся в помощи, теперь были обращены на этих милых крох, конечно же похожих на свою красивую мать.

И вот Николай Васильевич неожиданно для себя самого окунулся в такое состояние, которое очень было похоже на семейную жизнь, точнее сказать, на путешествие семейства, приятный заграничный вояж, наслаждаясь которым каждый член семьи бесконечно счастлив.

Александра Осиповна потом вспоминала об этих днях, красочно расписывая, со свойственным ей юмором, прогулки по ласковому зимнему Риму, которыми Гоголь потчевал её. «Он хвастал Римом так, как будто это его открытие, – вспоминала Смирнова. – В Сикстинской капелле мы с ним любовались картиной Страшного суда. Одного грешника тянуло то к небу, то в ад. Видны были усилия испытания. Вверху улыбались ему ангелы, а внизу встречали его чертенята со скрежетанием зубов. «Тут история тайн души, – говорил Гоголь. – Всякий из нас раз сто на день то подлец, то ангел» [276].

Далее Смирнова продолжала, описывая бытовую сторону общения: «После поездок мы заходили в Сан-Аугустино и восхищались ангелами Рафаэля и рядом с церковью покупали макароны, масло и пармезан. Гоголь сам варил макароны, и это блюдо съедалось с удовольствием» [277].

Такие прогулки продолжались ежедневно в течение недели, и Гоголь направлял их так, что они кончались всякий раз Петром. «Это так следует. На Петра никогда не наглядишься, хотя фасад у него комодом», – замечал Гоголь. При входе в собор Петра Гоголь подкалывал свой сюртук, и эта метаморфоза преобразовывала его во фрак, потому что кустоду (то есть привратнику) приказано было требовать церемонный фрак из уважения к апостолам, папе и Микельанджело [278].

Гоголь в эти недели постоянно находился в состоянии восторга, в приподнятом расположении духа, а шалости детей Черноокой Ласточки казались ему чем-то бесконечно забавным.

Когда маленькая дочь Смирновой Ольга вскарабкалась ни много ни мало на статую Нила и хотела стащить мальчика, изображавшего на этой статуе ручей, или когда она же спросила у Гоголя, знает ли он о римских гусях и о Бруте, он лишь улыбался и терпеливо рассказывал маленькой проказнице обо всём на свете. Забавляла его и трехлетняя сестра её Надежда, которая однажды спросила неожиданно про римского папу [279].

Порой Гоголь и Смирнова оставались наедине. Александра Осиповна располагала прислугой и гувернантками, для Ласточки не было проблемой найти отдых от забот. Гоголь и Смирнова, как никогда, откровенно раскрылись друг перед другом, хотя это было несвойственно прежде, в отношениях с другими людьми, ни ей, ни ему.

Шенрок замечает: «С Гоголем Смирнова была чрезвычайно откровенна, принося ему свою душевную исповедь. Ему она приписывала особое благотворное влияние на свой внутренний мир и больше всего с благодарностью ценила то, что, как она была убеждена, Гоголь полюбил её за душевные качества. Смирнова впоследствии писала Гоголю: «Вы знаете о состоянии души, для вас совершенно открытой. Вы одни мне остались всегда верными, вы одни меня полюбили не за то внешнее и блестящее, которое мне принесло уже столько горя, а за искры души, едва заметные, которые вы же своей дружбой раздули и согрели! На вас одного я могу положиться, тогда как вокруг себя нахожу только расчёт, обман или прекрасный призрак любви и преданности. К вам стремится страждущая душа моя» [280].

Римские предместья омывало тёплое, вечно тёплое и ласковое, даже зимой, Средиземное море, а увлечение друг другом у Гоголя и Смирновой стало приобретать вдруг более романтический оттенок.

У Кулиша мы находим такие строки: «Под весну, когда уже в поле сделалось веселее, Гоголь, вместе со Смирновой, выезжал для прогулок в Кампанью. Особенно любил он Ponte Numentano и Aqua Accittosa. Там он ложился на спине и не говорил ни слова. Когда его спрашивали, отчего он молчит, он отвечал: «Зачем говорить? Тут надобно дышать, дышать, втягивать носом этот живительный воздух и благодарить Бога, что столько прекрасного на свете» [281].

Между Гоголем и Черноокой Ласточкой всё поначалу было вполне невинно, по-дружески, как и прежде. Но вдруг римские приятели Гоголя стали замечать в нём перемены, неожиданные перемены.

Фёдор Васильевич Чижов, общавшийся с Гоголем в данный период, вспоминал спустя годы: «В Риме он вёл жизнь совершенно студентскую: жил без слуги, обедал в трактире. В обществе, которое он посещал изредка, он стал молчалив до последней степени. Не знаю, впрочем, каков он был у А.О. Смирновой, которую он очень любил и о которой говаривал с восхищением. С художниками он совершенно разошёлся. Все они припоминали, как Гоголь бывал в их обществе, как смешил их анекдотами; но теперь он ни с кем не видался» [282].

Изменилась вдруг и Александра Осиповна, насмешливость начала улетучиваться, потянуло её вдруг на лирический лад.

«В римской Кампанье есть какая-то неизъяснимая прелесть, – писала она в письме Жуковскому, – и не знаю почему, воспоминается что-то родное, вероятно, степь Южной России, где я родилась. Мы часто с Гоголем там бродим…» [283].

И вот в сознании Гоголя произошло вдруг что-то, в его душе что-то переменилось, прозвучал особый мотив, не изведанный прежде. Это был уже не тот вялотекущий роман в письмах, который они вели с Машей Балабиной, это было нечто иное. Александра Осиповна, конечно же, сразу догадалась о том, что творится с Гоголем, и дала ему это понять. Николай Васильевич сам не ожидал от себя такой оказии, даже не думал, что может взять вдруг и потерять голову вот так, совершенно утратив контроль над своими чувствами и возможность сопротивляться тому влечению, которое всё более захватывало его.

«Мы с ним совершили поездку в Альбано, – вспоминала Смирнова впоследствии. – Вечером мы собирались вместе; по очереди каждый из нас начал читать «Lettres d’un voyageur» Жорж-Занда. Я заметила, как Гоголь был в необычайно тревожном настроении, ломал руки, не говорил ничего, когда мы восхищались некоторыми местами, смотрел как-то пасмурно и даже вскоре оставил нас. Всё небольшое общество наше ночевало в Альбано. На другой день, когда я его спросила, зачем он ушел, он спросил, люблю ли я скрипку. Я сказала, что да. Он сказал: «А любите ли вы, когда на скрипке фальшиво играют?» Я сказала: «Что это значит?» Он: «Так ваш Жорж-Занд видит и понимает природу. Я не мог равнодушно видеть, как вы можете это выносить». Раз сказал: «Я удивляюсь, как вам вообще нравится все это растрепанное…» [284].

Озеро Альбано в окрестностях Рима. Художник С.Ф. Щедрин

«Мне тогда казалось, – продолжает Смирнова, – как будто он жалел нас, что мы можем этим восхищаться. Во весь тот день он был пасмурен и казался озабоченным. Он условился провести в Альбано вместе с нами трое суток. Но, возвратясь вечером из гуляния, я с удивлением узнала, что Гоголь от нас уехал в Рим. В оправдание этого странного поступка он приводил потом такие причины, которые показывали, что он желал только отделаться от дальнейших объяснений» [285].

В обществе Смирновой, в Риме, Гоголь провёл начало 1843 г. – с января по май. И когда весна полностью вступила в свои права, Гоголь осознал, что его потянуло к той Черноокой Ласточке, которую прежде он считал лишь другом. Смирнова сама заметила это, сказав как-то напрямик: «Да ведь вы влюблены в меня, Николай Васильевич?» Гоголь не хотел признаться себе в этом, но его отношение к Ласточке говорило само за себя. Задумав вдруг отдалиться от неё и уехать, он не с первого раза смог это сделать, поскольку его тянуло, теперь уж не в шутку тянуло к этой женщине.

Повод для отъезда Гоголя из Рима нашёлся быстро. Языков, недовольный Италией и сильно соскучившийся по родине, неудержимо рвался домой. На первых порах по выезде из Рима он избрал своим местопребыванием прошлогоднюю резиденцию в Гастейне, где ему было гораздо покойнее [286]. Гоголь собирался сопровождать тяжелобольного друга, который уже едва передвигался.

Простившись с римскими приятелями и со Смирновой, Гоголь в первых числах мая оставил Рим и последовал в Гастейн за Языковым. Однако здесь Гоголем овладело какое-то странное чувство, Николай Васильевич будто не сумел усидеть на месте и, доверив друга врачам, поспешил в Мюнхен. Однако и здесь не сиделось теперь нашему поэту.

Шенрок пишет, что в Мюнхен Гоголь отправился в волнении и выехал с такой поспешностью, что забыл расспросить Языкова о подробностях письма к нему художника Иванова, который просил похлопотать за него перед прибывшим в то время за границу князем Петром Михайловичем Волконским – тогдашним министром двора.

Хотя через некоторое время Гоголь всё же вник в просьбы своих друзей и сделал для себя это поводом вновь сменить дислокацию, а поскольку наилучшим способом похлопотать перед придворным вельможей было посредство Жуковского, Гоголь решил сначала отправиться к нему во Франкфурт. Однако исполнив слово, данное друзьям, Гоголь снова не сумел усидеть на месте и продолжил порывистый вояж, бегство от своей неожиданной влюблённости. Через Висбаден Гоголь отправился на несколько дней в Дюссельдорф и оттуда поехал в Эмс.

Шикарный немецкий курорт Эмс, что славился своими минеральными водами и потрясающими видами природных красот, не затмил в глазах Гоголя облик его Черноокой Ласточки, и наш поэт решил двинуться в Дрезден. Однако в это время Гоголем было получено письмо от Смирновой с приглашением приехать в Баден, куда он рванул немедленно, не сумев ничего с собою поделать. Но в Бадене Ласточку не застал, поскольку она так хотела видеть его, что оставила детей на попечение воспитательницы и сама поехала за Гоголем в Эмс, где, по её расчётам, должен был находиться Николай Васильевич.

Непоседливый Гоголь теперь должен был дожидаться своей столь же непоседливой подруги и начал было томиться, вновь погружаясь в знакомое уже состояние странной душевной неопределённости, но, отыскав здесь, в Бадене, детей Александры Осиповны, Гоголь буквально забылся, весь с головой ушёл в заботу о них. Их шутки, их шалости явились для Гоголя гораздо более ярким переживанием, чем все красоты горных курортов. Особенно тёплым было отношение Гоголя к трёхлетней дочери Смирновой – Наденьке, будущей Надежде Николаевне Сорен.

Узнав о приезде Гоголя в Баден из шутливого письма его, начинающегося словами: «Каша без масла гораздо вкуснее, нежели Баден без вас» [287], Александра Осиповна, пробыв в Эмсе только три дня, поспешила вернуться в Баден. Известно, что Гоголь вышел ей навстречу, чтобы встретить.

Можно себе представить Смирнову в тот момент, когда она выпорхнула из дилижанса, заметив Гоголя. Обычно спокойная и немного медлительная, в тот момент она была оживлена, как никогда. На ней было дорожное платье с небольшим вырезом, волосы собраны в затейливую, но скромную причёску и прикрыты небольшой шляпкой, поверх накинута вуалетка, которая, конечно же, не могла скрыть её глаза. Вся её точёная фигурка была подчинена движению. Ещё несколько минут назад она сидела, лишь покоряясь строгому курсу экипажа, а теперь, дав волю эмоциям, почувствовала радость раскрепощённой энергии.

Смирнова находилась в том возрасте, когда молодость ещё не ушла насовсем, а зрелость ещё не потребовала всех своих жертв. Она была где-то посередине, где-то на границе, и её ухоженные аристократические ручки, державшие сейчас небольшой саквояж, ещё хранили всё то очарование, о котором писал в своих стихах Вяземский и другие поэты, что бывали посетителями салона в Зимнем дворце и видели Александру Осиповну восемнадцатилетней девушкой. И вот, ворвавшись в тихий Баден, Смирнова приблизилась к Гоголю, оставила саквояж, сняла перчатки и радостно всплеснула руками.

Можно себе представить и Гоголя – немного рассеянного и премного растерянного в этот момент, забавного, трогательного Гоголя, который всё-таки не сумел удержаться от того, чтобы потерять голову.

Гоголь и Ласточка провели в Бадене незабываемый месяц. Возможно, это был самый тёплый месяц самого тёплого лета, что выпало в течение недолгой жизни Гоголю.

Он с упоением читал своей Ласточке «Илиаду» и красочно рассказывал о сюжетах картин, которые задумывали его друзья-художники, оставшиеся в Италии и с немалым удивлением теперь следившие за неожиданно изменившимся гоголевским поведением.

Гоголю здесь было радостно, Баден стал похож на райский уголок, но он всё больше боялся того чувства, которое испытывал к замужней женщине.

Вот это был номер! Гоголь никак не ожидал ощутить того, что может случиться с семнадцатилетним мальчишкой, глаза которого вдруг оказываются наполнены девушкой, живущей по соседству, а Смирнова-то и подавно никак не могла предположить, что ей вдруг может оказаться нужен Гоголь, подумать не могла, что ей захочется быть рядом с ним. Вот уж сюрприз так сюрприз! Она – настоящая светская львица, опытная настолько, что её романы, её увлечения, её страсти не мешали ни её придворной карьере, ни её замужеству, ни положению в свете. Романы случались периодически, в том числе с блестящими кавалерами, всё шло своим чередом, как и должно идти у звезды салонов, кавалерственной дамы, твёрдо сидящей в седле. Со Смирновой давно не случалось той глупой, наивной влюблённости в «бедного студента», которой могут быть подвержены неопытные девочки.

И вдруг её угораздило увлечься человеком совершенно нелепым в быту, неопытным в любви, который не знает даже, как подойти к женщине. Гоголь ещё недавно был для Смирновой чем-то вроде младшего брата, наивного чудака, она и во сне не могла бы увидать такую картину, как безотчётное увлечение Гоголем. Но вот случились они – забавные чудеса! Гоголь и Смирнова, удивляя и потешая светских сплетников, забылись, увлеклись той игрой, что стара как мир.

Но Гоголь чем дальше, тем больше боялся привязанности к Смирновой, не желал позволить, чтобы это увлечение превратилась во что-то, что беспокоило бы его всю оставшуюся жизнь, и вот он опять попытался отдалиться от Смирновой, уехал от неё во Франкфурт… и опять ничего не вышло! Ласточка уже скоро была рядом с ним, и он снова потерял контроль над собой, забылся и размяк, восхищённо упиваясь ею.

В письме Языкову Гоголь писал: «Это перл всех русских женщин, каких мне случалось из них знать прекрасных по душе. Но вряд ли кто имеет в себе достаточные силы оценить её» [288].

Сама Ласточка вспоминала эти недели так: «В июне месяце во Франкфурте; наш «Hоtel de Russie», на ул. Цейль, там я и остановилась. А Жуковские жили в Саксен-Гайзене. Мы провели две недели очень приятно, виделись каждый день. Гоголь был как-то беззаботно весел во всё это время» [289].

Движения Смирновой и Гоголя почти сразу стали заметны тем русским, что жили за границей. Странный вояж Александры Осиповны не укрылся от А.И. Тургенева. Наблюдая за ним, Тургенев писал князю Вяземскому: «Через четыре дня Смирнова поехала прямо во Франкфурт; оставив детей с Жуковским, с Гоголем она обрыскала Бельгию и Голландию» [290].

Слух о романе Гоголя и Смирновой едва ли не мгновенно пересёк границы и пролился обильным дождём над московскими и петербургскими салонами. Господа аристократы ахали и охали, перемывая косточки этой странной пары. Кто-то осуждал и удивлялся, кто-то ухмылялся и острил, в свете подумали невесть что!

А, впрочем, что можно было подумать о женщине, которая, оставив детей у знакомых, устремилась вслед за мужчиной в путешествие по живописным голландским городкам? Ничего дурного, помилуйте, кроме того, что эта женщина и этот мужчина влюблены друг в друга. Ну и, разумеется, всем подумалось о том, что эти двое хотят развеяться, увидеть фламандскцю живопись и какие-нибудь ещё картины – яркие, увлекательные, насыщенные чувством. Тихая, красочная Голландия – каналы, улочки, маленькие отели…

Наконец, Гоголю и Смирновой начали приходить письма предостерегающего содержания. Обоих призывали одуматься.

Князь Гагарин прямо заявил Смирновой, что отношения с Гоголем для неё – моветон. А уж Гоголю-то чего только не наплели о Смирновой!

Надежда Николаевна Шереметева – почтенная дама, которая много лет была для Гоголя второй матерью, помогла Гоголю в заботе о его сёстрах, позволив даже пожить у себя, в московском особняке, одной из сестрёнок, – опечалилась вдруг нравственным обликом Гоголя и написала ему следующее: «Знайте, мой друг, – слухи, может, и несправедливы, но приезжавшие все одно говорят и оттуда пишут то же, – что вы предались одной особе, которая всю жизнь провела в свете и теперь от него удалилась. Послужит ли эта беседа на пользу душе вашей? Мне страшно, – в таком обществе как бы не отвлеклись от пути, который вы, по благости божией, избрали» [291].

Да что Шереметева, даже и Саша Данилевский удивлённо рассуждал о «сердечной слабости», овладевшей вдруг Гоголем.

Н.Н. Шереметева. Литография XIX в.

Так уж устроены люди, так устроен род людской – нас до жути волнует чужая личная жизнь. Зачем она нам сдалась – кто бы сказал! Но никуда, никуда не можем деться мы оттого, чтобы не совать нос в чужие дела.

И вот беззаботная весёлость Гоголя омрачается, на него начинает давить груз пересуд и сплетен. Для Гоголя имел значение любой пустяк, даже малость какая-нибудь могла смутить его, дать пищу его мнительности, а уж такой скандал – и подавно! Гоголь твёрдо, теперь совсем твёрдо решает порвать со Смирновой.

Биограф Гоголя Кулиш со слов Александры Осиповны, описал это так: «Гоголь уже простился тогда с нею и должен был через минуту проехать мимо в дилижансе. Но сколько она ни звала его, чтоб обернулся к ней, Гоголь сделал вид, что ничего не слышит, и таким образом проехал мимо неё и уехал. Она не условилась с ним, где им увидеться в будущую зиму, и письменно потом просила его приехать в Ниццу. Он отвечал, что чувствует, как слишком привязывается к ней, а ему не следует этого делать, чтоб не связывать своих действий никакими узами» [292].

Но всё же расстаться с нею оказалось для Гоголя не так и просто. Усилием воли можно заставить себя усмирить плоть, однако никак невозможно принудить себя чувствовать что-то иное, чем то, что ты испытываешь на самом деле. И снова Гоголь сумел лишь на время проститься со Смирновой, но предался мечтам, как никогда, сладко и упоённо. Он размечтался так, что принялся писать роман о счастливой любви, который теперь должен был стать частью второго (или третьего) тома «Похождений Чичикова», где жизненные пути и коллизии приводили героев преобразившейся поэмы к свету и доброте.

Николай Васильевич устремляется в Ниццу. Лето завершается, но Гоголь снова погружается в ту лёгкость, почти беззаботность, что дарила его душе что-то очень светлое. Жуковскому он пишет следующее: «В Ниццу я приехал благополучно, даже более чем благополучно, ибо случившиеся на дороге задержки и кое-какие неприятности были необходимы душе моей… Ницца – рай; солнце, как масло, ложится на всём; мотыльки, мухи в огромном количестве, и воздух летний. Спокойствие совершенное. Жизнь дешевле, чем где-либо. Смирнова здесь…

Я продолжаю работать, т. е. набрасывать на бумагу хаос, из которого должно произойти создание «Мёртвых душ». Труд и терпение награждают меня много. Такие открывают тайны, которых не слышала дотоле душа, и многое в мире становится после этого труда ясно» [293].

Да, Гоголь всё же объявился сам рядом со Смирновой и открылся Черноокой Ласточке в самом искреннем порыве: он прочёл Смирновой те главы из второго и, что удивительно, из третьего томов, в которых была описана состоявшаяся, счастливая любовь Улиньки и Тентетникова.

Тут надо уточнить одну вещь. Александра Осиповна в своих воспоминаниях утверждает, будто Николай Васильевич прочёл ей отрывки из третьего тома поэмы, однако большинство гоголеведов утверждают, что отрывки, которые прочитал Смирновой Гоголь, принадлежали на самом деле к черновикам первоначального варианта второго тома, в то время как третий том Гоголем начат не был. Это уточнение, конечно, непринципиально, поскольку всерьёз ничего не меняет, но я должен был упомянуть об этом, чтобы представить перед вами все возможные детали, даже самые незначительные.

Так вот второй был том или третий – можно спорить, нельзя, однако, поспорить с главным – отношения Гоголя и Смирновой подошли к самой высокой точке. Гоголь, сам не понимая того, захотел выговориться, открыться, рассказать свои тайные мечты, увы, неосуществимые. И каким же образом мог сделать это писатель?

Александра Осиповна так вспоминала этот момент: «Как-то раз в Ницце, он читал мне отрывки из второй и третьей части «Мертвых душ», а это было нелегко упросить его сделать. Он упирался, как хохол, и чем больше просишь, тем сильнее он упирается. Но тут как-то он растаял, сидел у меня и вдруг вынул из-за пазухи толстую тетрадь и, ничего не говоря, откашлялся и начал читать. Я вся обратилась в слух. Дело шло об Улиньке, бывшей уже замужем за Тентетниковым. Удивительно было описано их счастие, взаимное отношение и воздействие одного на другого… Тогда был жаркий день, становилось душно. Гоголь делался беспокоен и вдруг захлопнул тетрадь. Почти одновременно с этим послышался первый удар грома, и разразилась страшная гроза. Нельзя себе представить, что стало с Гоголем: он трясся всем телом и весь потупился. Когда после я приставала к нему, чтобы он вновь прочёл и дочитал начатое, он отговаривался и замечал: «Сам бог не хотел, чтоб я читал, что ещё не окончено и не получило внутреннего моего одобрения…» [294].

Смирнова была одной из немногих, кто слышал главы второго тома гоголевской поэмы в его настоящем виде, ещё до того, как Гоголь решил перечеркнуть всё и сжечь (на что у него были веские причины, о которых нам в следующих главах ещё придется вести тяжкий и невесёлый разговор), а содержание тех глав, в которых говорилось о гармоничной любви героев гоголевской поэмы, слышала, быть может, она одна – Черноокая Ласточка.

Огромное число людей, и тогдашних и нынешних, отдали бы что угодно, лишь бы услышать или прочесть эти главы, но рукописи были уничтожены Гоголем, преданы огню. Рукописи не горят, не сгорают они для высших миров и для вечности, но для нас, грешных, они делаются неведомы, коль автор предаёт их огню.

Из третьего тома (если он был начат) всё сгорело подчистую, не осталось решительно ничего, а из второго тома до нас дошли лишь черновики, где текст сохранён частично, тот текст, который Гоголь несколько раз восстанавливал по памяти, уже подходя к финалу своей жизни, всё пытаясь переписать набело – и жизнь, и поэму. К сожалению нашему, Гоголю не удалось ни того ни другого, но какая-то часть этой поэмы, причём лирическая, любовная часть, уже существовала на свете, уже звучала и была услышана Александрой Осиповной там, на берегу Средиземного моря, перед началом грозы.

Эх, взглянуть бы хоть мельком, хоть одним глазком на те картины, которые представлялись Гоголю счастьем разделённой любви Улиньки и её избранника. Но невозможно это, невозможно! А что же есть в нашем распоряжении? Хоть что-то есть? Да, есть, но это лишь обрывки чувств нашего сумрачного гения, нашего робкого, нежного поэта, нашего Гоголя.

Вот он обрывочек, вот она – тонкая нотка той минуты, которую пережила Александра Осиповна. Этот отрывок, к сожалению, не из третьего тома, а из второго, но мы хоть отчасти можем узнать – что же это за Улинька такая? Каковым видел Гоголь свой высокий идеал, какою он ваял свою Галатею, чем дышал он, глядя в глаза своей Ласточке?

«Имя ей было Улинька. Воспиталась она как-то странно. Её учила англичанка-гувернантка, не знавшая ни слова по-русски. Матери лишилась она еще в детстве. Отцу было некогда. Впрочем, любя дочь до безумия, он мог только избаловать её. Как в ребенке, возросшем на свободе, в ней было всё своенравно. Если бы кто увидал, как внезапный гнев собирал вдруг строгие морщины на прекрасном челе её и как она спорила пылко с отцом своим, он бы подумал, что это было капризнейшее создание. Но гнев её вспыхивал только тогда, когда она слышала о какой бы то ни было несправедливости или дурном поступке с кем бы то ни было. Но никогда не гневалась и никогда не споривала она за себя самоё и не оправдывала себя. Гнев этот исчезнул бы в минуту, если бы она увидела в несчастии того самого, на кого гневалась. При первой просьбе о подаянии кого бы то ни было, она готова была бросить ему весь свой кошелёк, со всем, что в нём ни <было>, не вдаваясь ни в какие рассуждения и расчёты. Было в ней что-то стремительное. Когда она говорила, у ней, казалось, всё стремилось вослед за мыслью – выраженье лица, выраженье разговора, движенье рук; самые складки платья как бы стремились в ту же сторону и, казалось, как бы она сама вот улетит вослед за собственными словами. Ничего не было в ней утаённого. Ни перед кем не побоялась бы она обнаружить своих мыслей, и никакая сила не могла бы её заставить молчать, когда ей хотелось говорить. Её очаровательная, особенная, принадлежавшая ей одной походка была до того бестрепетно-свободна, что всё ей уступало бы невольно дорогу. При ней как-то смущался недобрый человек и немел; самый развязный и бойкий на слова не находил с нею слова и терялся, а застенчивый мог разговориться с нею, как никогда в жизни своей ни с кем, и с первых минут разговора ему уже казалось, что где-то и когда-то он знал её и как бы эти самые черты её ему где-то уже виделись, что случилось это во дни какого-то незапамятного младенчества, в каком-то родном доме, веселым вечером, при радостных играх детской толпы, и надолго после того становился ему скучным разумный возраст человека.

Точно то же случилось с нею и с Тентетниковым. Неизъяснимое новое чувство вошло к нему в душу. Скучная жизнь его на мгновенье озарилась» [295].

* * *

Скучная жизнь его на мгновение озарилась, в самом деле озарилась, и причём ярко. Но Гоголь не мог допустить для себя того, что не укладывалось в его понятие о должном, изменить высоким идеалам ему казалось кошмаром. Смирнова была замужем, у неё были дети, она была той книгой, что написана не им, не Гоголем, и не для него, не для Гоголя. Во всяком случае, Гоголю так казалось.

Гоголь с новой силой принялся бороться со своим чувством, уничтожил любовные главы своей поэмы, стал отдаляться от Смирновой. В этот самый момент в этой самой Ницце Гоголь и начал встречаться с той принцессой, которой будут посвящены ключевые главы нашей книги, – с Анной Михайловной – дочерью сиятельного графа Виельгорского и Луизы Карловны, урождённой принцессы Бирон. Гоголь не ожидал никаких сюрпризов от этих встреч, и родители девушки ничего такого не ожидали, они совершенно спокойно отпускали её на уединённые прогулки с Гоголем. С Нозинькой (таково было домашнее имя Анны Михайловны) Гоголь чувствовал себя гораздо увереннее и солиднее, чем с Ласточкой. Николай Васильевич с самого начала претендовал на роль наставника и строгого руководителя молодой графинечки. Но что же это такое – Средиземное море шептало Гоголю чего-то иное, не то, чего хотела слышать его восторженно-строгая, но страстная и юношеская душа.

Впрочем, подобие романа с Анной Михайловной начнётся позже, не станем пока забегать вперёд. Пока Гоголь был поглощён «дружбой» с Черноокой Ласточкой, примкнув к числу тех людей, которые желают убедить себя в том, что дружба между мужчиной и женщиной возможна, но всякий раз вынуждены убедиться, что, начинаясь как дружба, это чувство очень нередко переходит в нечто куда большее.

Гоголю было ещё не так много лет, чтобы надёжно убить свою плоть и все тонкие чувства. Гоголь методично работал над этой задачей, а они, безобразники, не собирались пока умирать, не успев расцвести как следует.

Гоголь хотел быть недосягаемым, непогрешимым, царственным гением, а тут вдруг какие-то страстишки, которые льнут со стороны тёплого моря! Да как это так?! Да чего это такое?!

И Гоголь обиделся на себя самого, он себя разочаровал, от самого себя он потребовал очищения! Гоголь ударился в религию, с места в карьер рванул он в тот религиозный мистицизм, который уже скоро выставит его в глазах многих в самом нелепом виде. Со всей страстью своей неукротимой и странной натуры, он принялся искать духовную опору.

Усмешки посыпались на него со всех сторон, но только не от Смирновой, ей больше не было весело, она начала тосковать. Гоголь не прекращал общаться с нею, больше того, теперь их контакты упорядочиваются, приобретают другую оформленность. Гоголь предложил новую игру, Смирнова приняла её. Хотя игра-то совсем уж новой не являлась, Гоголь хотел стать для Ласточки духовным поводырём, Гоголь не мог отучить себя от привязанности к Смирновой, но желал превратить её, привязанностью эту, во что-то столь эфирно-возвышенное, что сами ангелы рисковали теперь задеть их локтями, их двоих, возвысившихся до эфира.

Предыдущей зимой, в Риме, Смирнова одержала свою заслуженную победу, увидав влюблённого Гоголя, а здесь, в Ницце, Гоголь добился победы, сделав Смирнову своей ученицей, привязав её к себе, изменив что-то в ней, создав её по-новому, по-иному. Теперь это была уже другая женщина, совсем другая.

Когда вернулась в Россию, Ласточка писала Гоголю: «Мне скучно и грустно. Скучно оттого, что нет ни одной души, с которой бы я могла вслух думать и чувствовать, как с вами; скучно потому, что я привыкла иметь при себе Николая Васильевича, а что здесь нет такого человека, да вряд ли и в жизни найдешь другого Николая Васильевича… Душа у меня обливается каким-то равнодушием и холодом, тогда как до сих пор она была облита какою-то теплотою от вас и вашей дружбы. Пожалуйста, пишите мне. Мне нужны ваши письма» [296].

И Гоголь писал ей, много писал, но он по-прежнему рьяно бежал от того, что казалось ему ненужной растратой душевной страсти, нечестной, нечистой связью, и потому он писал ей о необходимости крепко, искренно молиться, выучивать наизусть православные псалмы, думать о самом ярко-возвышенном, воскрешающе-очищающем, нездешнем. Эти его письма могли показаться излишне-пафосными, вычурными, даже скучными. Они могли показаться такими всем, но не ей. Она читала их, но видела не слова и не буквы, а Гоголя, самого Гоголя, его чистую, ранимую, детскую душу, его грустно-ироничные глаза, слышала интонации его голоса. И Черноокая Ласточка отвечала именно так, как хотелось Гоголю.

Он умел любить так, как он умел любить. Каждый умеет только так, как ему дано, что тут скажешь? И Ласточка научилась принимать это как есть и ценить то, чего есть. Когда Гоголь не захотел или не сумел ответить на страсть и предложил бесконечную духовную близость, она ушла в это вся и отыскала в этом свою прелесть. И вот она писала, писала, писала письма.

«Молитесь за Россию, за всех тех, которым нужны ваши молитвы, и за меня, грешную, вас много, много и с живою благодарностью любящую. Вы мне сделали жизнь лёгкую; она у меня лежала тирольской фурой на плечах. А признаться ли вам в своих грехах? Я совсем не молюсь, кроме воскресения. Вы скажите мне, очень ли это дурно, потому что я, впрочем, непрестанно, – иногда свободно, иногда усиленно, – себя привожу к Богу. Я с ленцой; по утру проснусь поздно, и тотчас начинается житейская суета хозяйственная… Вы знаете сердца хорошо; загляните поглубже в моё и скажите, не гнездится ли где-нибудь какая-нибудь подлость под личиною доброго дела и чувства? Я вам известна во всей своей черноте, и можете ли вы придумать, что точно так скоро сделалась благодатная перемена во мне, или я только себя обманываю, или приятель так меня ослепил, что я не вижу ничего и радуюсь сердцем призраку? Эта мысль иногда меня пугает в лучшие минуты жизни… Вы одни доискиваться умеете до души без слов… Я ещё все-таки на самой низкой ступеньке стою, и вам еще не скоро меня оставлять. Напротив, вы более, чем когда-либо, мне нужны» [297].

* * *

Когда Александра Осиповна Смирнова покинула Ниццу, чтобы отбыть сначала в Париж и затем в очередной раз посетив некоторые другие европейские города, вернуться в Россию, в её жизни и в жизни Гоголя начинается особый период, который должен был, казалось, открыть важную и по-новому чистую страницу в их судьбах. Однако линии этих судеб расходились теперь всё дальше. И занялась вдруг столь удивительно-замысловатая пора, что в жизни обоих, и прежде всего в гоголевской жизни, смешано и переплетено оказалось несколько разных сюжетов, несколько трудных казусов и странных тем. А факты сюжетов этих порой норовят будто бы поспорить друг с другом – так всё непросто. Там очень многое скрыто в странных закоулочках. Но нам с вами нужно будет пройти по их лабиринту.

Гоголь, пройдя через историю отношений со Смирновой, пережил эмоциональную встряску, испытал нечто такое, что было подобно удару массивного метеорита о поверхность планеты, сумевшего пускай и чуть-чуть, но сместить ту планету с её прежней траектории. Изменившийся Гоголь больше никогда не вернётся к прежней интонации своих произведений, он больше не будет лёгким, источающим сарказм и самоиронию. Теперь Гоголь примется доказывать себе что-то, попытается завоевать какое-то новое величие, какое-то более высокое достоинство, более значимое. И, будучи уверен, что остаётся верным себе и своим первоначальным задачам, уйдёт куда-то очень далеко, вернуться откуда уже не сумеет.

Ничто так не травмирует душу, как несостоявшаяся любовь, не доставшаяся, прошедшая мимо. Ничто не влечёт за собой столько странных следствий, чем её осадок. Нет ничего больнее, чем пройти рядом с мечтой о любви, будучи разделённым с нею непробиваемым стеклом, будто тоской об упущенном. И нет такого средства, которое бы сумело сгладить тоску о ней. Хотя есть одно – новая любовь, другая любовь, настоящая любовь. «Но это не для меня, хватит с меня! – всякий раз думает тот, кто прошёл за тем стеклом. – Мне остаётся только искать успокоения, молиться о покое».

Гоголь и сам молился теперь, много молился, долго, часто, добросовестно. И он очень много теперь говорил о полезности молитв, много писал об этом. Им норовила овладеть теперь то ли роковая двойственность (которую спешили приписать ему некоторые наблюдатели), то ли растерянность, то ли ещё что-то, имевшее знак неопределённости, ведь, с одной стороны, сатирический писатель вдруг нацелился в патриархи, выставляя напоказ аскетизм и духовные подвиги, с другой стороны, в душе его всё более и более нарастала потребность завоевать нечто такое, чего позволит ему сделаться человеком, способным внушать великую любовь, истинную, непререкаемую. Понятное дело, что это соединялось в одно, но всё же таило в себе ужасное противоречие. И Гоголь, будто бы принявшийся строить монастырь, совсем не собирался уходить в тот монастырь, ведь в душе Гоголя, во всём его существе, кипели такие страсти, проекции которых уже скоро разрисуют его «келью» картинами весьма и весьма затейливыми.

Спор чёрного и белого, как правило, порождает серое, но только не в жизни Гоголя! Здесь скудный набор кажущихся поначалу красок сотворил удивительные метаморфозы. И когда нам говорят, что в жизни не бывает безусловно-чёрного и безусловно-белого, то ошибаются. Бывает, ещё как бывает, разве что узор, который получается в совмещении чёрных линий и белого фона, порой заставляет забыть о том, что прочие цвета отсутствуют. И вот потому, быть может, судьба брала перо и чёрным по белому писала страницы жизни и творчества Николая Васильевича Гоголя, а выходили оттенки удивительных красок, которые никому с тех пор не дают покоя, хотя прошло немало времени.

Вот и нам с вами совсем уж успокоиться пока не получится, ведь предстоит приблизиться к выяснению обстоятельств самой тонкой, загадочной и замысловатой драмы гоголевской биографии. Поначалу взглянем на всё то, что являлось предпосылками и условиями трудной задачки, но мало-помалу должны будем подойти ближе и взглянуть в обрыв, за кромку которого Гоголь сделал свой последний шаг, не сумев найти разрешения задачи.

Но хватит метафор!

Всерьёз начинать главный разговор нам нужно с того, что в конце 1840-х гг. Гоголь, кое-как оправившийся от бурь этого рокового десятилетия своей жизни, всё же поунял на какой-то срок показную страсть к монашеству и задумался о том, чтобы попытаться открыть новую страницу жизни доброго христианина, то есть обзавестись женой и семейством. Хотя пришёл он к этой мысли путями извилистыми. Не стоит и напоминать, наверное, что гоголевский путь, являвшийся дорогой к вершине, мог быть лишь серпантином.

Мечта об избраннице совместилась в сознании Гоголя со стремлением найти настоящий, живой образ Улиньки, то есть реальное воплощение женского благородства, обладательницу высокого сердца, которое было бы свободно от обязательств перед другим мужчиной. Хотя Гоголь поначалу намеревался отыскать лишь натуру на роль своей героини, и когда нашёл её, то не хотел признаваться себе, что в самом деле испытывает тягу исполнить ту обязанность доброго христианина. Когда же признался себе и ей… случилось то, что случилось.

Но пока всё ещё только начиналось, пока перед Гоголем лишь проявлялся образ его принцессы, и он даже не догадывался, кем и чем в самом-то деле является эта особа, кем она станет в его судьбе и, главное, что таится в душе её, укрытой маской изысканного, утончённого благородства.

Глава четырнадцатая. Приближаясь к принцессе

Итак, принцесса. Начнём потихонечку приближаться к их высочеству, не теряя почтения, разумеется! Что же собой представляла героиня гоголевской тайны? Было ли при первом знакомстве нечто особенное в девице этой?

Трудно сказать… на первый взгляд принцесса была именно такою, какой рисует наше воображение ту особу, чей образ возникает перед глазами, когда мы произносим это слово – princess. Аристократичная, немного капризная и томная, задумчивая, она знала несколько языков, но говорила в основном на французском. Как и положено, принцесса имела прислугу, но была с нею снисходительна и мила. Как и положено, принцесса читала романы и могла над ними всплакнуть. Как и положено, принцесса имела облик неброский, но всё же очаровывала чем-то, заставляла испытывать желание приблизиться к ней и взглянуть в её глаза.

Выискались ли сюрпризы в глубине её существа? Это главный вопрос, добросовестный ответ на который возможен лишь после долгого разговора обо всём том, в чём пребывала наша принцесса, что было условием её взросления, нюансами её происхождения, нравственных установок и моральных принципов её бытия. Разговору об этом мне предстоит посвятить несколько глав, и главный ответ удастся раскрыть лишь в самом конце книги. Пока замечу, что Анна Михайловна оказалась очень непохожа на своего брата, того, о котором мы уже вели разговор в одной из предыдущих глав. Жозеф был личностью уникальной и тонкой, обладал высокой, истинной душой. Он в общем-то и на прочих членов своей семьи был не слишком похож, или они на него. Это были иные люди, люди иного склада – великосветские аристократы до мозга костей. Главными для них были вопросы крови, хотя, как заметил классик, это самые запутанные вопросы в мире.

Однако вы вправе воскликнуть: отчего Анна Михайловна названа здесь высочеством, ведь она была сиятельством? Да, по отцу – сиятельство, однако род отца и род матери, будто нарочно изготовившись для затейливого сюжета гоголевских драм, имел весьма любопытные легенды.

Луиза Карловна, то есть мать нашей героини – гоголевской симпатии, могла являться ни много ни мало внучкой императрицы Анны Иоанновны, правившей Россией во времена галантного XVIII века и опиравшейся целиком и полностью на деятельные услуги Бирона.

Анна Иоанновна, овдовевшая через два месяца после своей свадьбы с курляндским герцогом Фридрихом Вильгельмом, всю оставшуюся жизнь была одинокой вдовой и, управляя сначала маленьким прибалтийским государством, а потом огромной Российской империей, о мужской ласке могла лишь мечтать. Хотя мужчина её мечты всегда находился рядом – царице стоило лишь протянуть руки, и он всегда способен был согреть их своим теплом. Делал он это или нет – тайна, которая принадлежит не нам.

Будучи приглашена в Петербург для того, чтобы стать российской императрицей, Анна Иоанновна подарила Бирону курляндский престол. Впрочем, он стал управлять маленьким, но гордым герцогством из города на Неве, куда последовал вслед за Анной. Здесь монархиня назначила его канцлером Российской империи.

Бирон был женат, у Бирона были дети, однако придворные императрицы Анны считали законную жену канцлера бездетной, а потомков приписывали царице. В настоящее время историки почти полностью развеяли эту легенду, однако почти, да не совсем, ведь в отношении того сына, что впоследствии и стал родителем нашей Луизы Карловны, то есть в отношении Карла Эрнста Бирона, вероятность царственного происхождения есть, и она немалая.

Императрица Анна Иоанновна. Неизвестный художник

Одним из доводов в пользу родства царицы и сына её фаворита является то, что Анна Иоанновна была Карлу Эрнсту настоящей матерью. С первых дней жизни и до кончины императрицы этот мальчик, имевший занятное портретное сходство с царицей, был нежно любим ею. К другим детям Бирона Анна Иоанновна относилась не столь трепетно, а к младшему сыну она питала истинную материнскую любовь.

Перипетии судьбы Карла Эрнста вполне годятся для сюжетных линий неплохого приключенческого романа, и мне, пожалуй, обидно, что формат моей книги не позволяет остановиться на этой истории подробнее, а ведь тут и детективные линии, и плутовской флёр, и драмы, и комедии – всего навалом! Карл Эрнст Бирон успел побывать и генерал-майором российской армии, потом попасть в Европу, стать масоном ложи «Счастливое согласие», а вдобавок – политическим диссидентом, эмигрантом, бретёром, делателем фальшивых векселей – всего до кучи!

Когда Карл был ещё юнцом, его отец Бирон-старший взлетел, было дело, так высоко, что после безвременной и ранней кончины Анны Иоанновны сумел на некоторое время стать правителем России, однако потом его свергли, арестовали и отправили в ссылку вместе с семьёй – в Ярославль.

Наш юный Карл Эрнст дважды покушался бежать из Ярославля, но неудачно. Впрочем, скоро времена вновь изменились, на престол вступил новый царь – Пётр III, он произвёл молодого Бирона в генерал-майоры. А старшего Бирона, то есть бывшего канцлера России и герцога Курляндии, тоже вызвал в Петербург, возвратил ему ордена и знаки отличия, но не вернул курляндского престола, который прочил своему дяде, герцогу Георгу Голштинскому.

Петру III жить на этом свете довелось не слишком долго, он почил при обстоятельствах странных, власть в империи опять сменилась, оказавшись теперь в руках его бывшей жены – Екатерины, которая, однако, ещё более благоволила семейству Биронов и способствовала восстановлению Бирона-отца на курляндском троне. Взамен Бирон обязался пропускать через Курляндию русские войска, не вступать ни в какие сношения с врагами России, оказывать веротерпимость православным и разрешить постройку православного храма. Такие условия вызвали величайшее неудовольствие курляндского дворянства, а это были почти сплошь немцы (мнением латышей, славян, и прочих представителей местного населения никто там особо не интересовался). Бирон, успевший подустать от власти, отказался от трона в пользу старшего сына своего Петра, а в компании младшего сына Карла отправился в путешествие по Европе.

И вот в 1767 году молодой наш Карл Эрнст с папой своим увидел Голландию, а затем Англию, Францию, Италию. В Париже Карл навлёк на себя подозрение в изготовлении фальшивых векселей и подделке подписей, рисковал надолго задержаться в Бастилии, однако улизнул, продолжил свою приключенческую одиссею дальше. Потом он часто бывал в Санкт-Петербурге и посещал цесаревича Павла Петровича. По словам П.В. Долгорукова, Карл Бирон был пьяницей и в обществе за ним установилась репутация величайшего «плясуна и повесы» [298].

В наследство от отца в 1772 году получил имение Вартенберг в Силезии, подаренное Бирону императором Карлом VI. Потомки нашего героя носили титул князей Бирон-Вартенбергских (нем. Fürst von Biron-Wartenberg). Скончался он 16 октября 1801 года в Кёнигсберге через несколько дней после своего 73-летия.

Женой Карла Бирона была княжна Аполлония Понинская – дочь богатого польского дворянина, она-то и стала матерью Луизы Карловны Бирон, которая вместе с сестрой оказалась в России, воспитывалась при дворе русских императоров, и обе девицы стали фрейлинами императрицы.

Девицы эти с самой юности несли себя весьма степенно и гордо, поскольку всегда помнили своё высокое происхождение. И пускай легенда о том, что их отец был родным сыном императрицы Анны, и могла не подтвердиться, но всё же Карл Бирон, отец их, по всем дворянским паспортам и генеалогическим таблицам был законнорожденным сыном курляндского герцога Иоганна Бирона, который в 1740 году успел побыть правителем России (и фактическим, и юридическим, поскольку почившая императрица Анна оставила завещание в его пользу). Так что как ни крути, а Луиза Карловна – приятельница Николая Васильевича Гоголя и мамаша его нежной симпатии Анны Михайловны – в самом деле была принцессой.

Ох, увлёкся я, кажется, прикладной генеалогией, но история любопытна, согласитесь, потому позволю себе поговорить об этом ещё немного, коснувшись теперь семейных преданий отца гоголевской симпатии – графа Михаила Юрьевича Виельгорского.

Фамильная легенда повествует о происхождении рода Виельгорских от французских аристократов Грамонов, которые приехали в Польшу в свите Генриха III Валуа, избранного польским королём в 1574 году. Переведя родовое название на славянский язык, господа Грамон стали называть себя Виельгорскими (Grand Mont, Gramont = Wielika Gora, Большая Гора). Существует и другая версия происхождения рода. П.В. Долгоруков указывает, что в начале XVI века Виельгорские были выходцами из Червонной Руси, исповедовали православие и окатоличились позднее [299].

Так или иначе, но род Виельгорских сумел стать знатным и весьма влиятельным. Михаил Виельгорский (дед графа Михаила Юрьевича, прадед Анны Михайловны) был великим кухмистром, то есть обер-гофмаршалом, Литвы и послом Тарговицкой конфедерации в Париже. Вместе с Ж.-Ж. Руссо он работал над проектом польской конституции; 27 февраля 1787 г. был возведён австрийским императором Иосифом II в графское достоинство Священной Римской империи. Его старший сын Юрий, польский посланник в Петербурге, в 1786 г. перешёл на русскую службу, получил от Екатерины II чин камергера и вскоре женился на фрейлине Софье Дмитриевне Матюшкиной, а её предки ни много ни мало состояли в родстве с Романовыми [300].

В этом браке и родился будущий приятель Гоголя и отец девицы, выбранной Гоголем в невесты, – Михаил Юрьевич Виельгорский. Милейший это был человек, он обладал романтическим складом характера, тонким художественным вкусом и музыкальными способностями.

Уже в раннем детстве Михаил Виельгорский проявил яркие музыкальные способности, он неплохо играл на скрипке, пытался сочинять. Впрочем, совсем неудивительно, что у мальчика возникла тяга к музыке, ведь рос он не просто в элитарной семье, а в дворянском гнезде, где всё дышало музыкой. Ещё в 1804 г., когда вся семья жила в Риге, Виельгорский принимал участие в домашних квартетных вечерах: партию первой скрипки исполнял отец, альта – Михаил Юрьевич, а партию виолончели – его брат Матвей, выдающийся музыкант-исполнитель.

Юный Михаил Виельгорский получил разностороннее музыкальное образование, теорию музыки и гармонию он изучал у В. Мартин-и-Солера, композицию у Вильгельма Трауберта. Не ограничиваясь полученными знаниями, он продолжил занятия композицией в Париже у Л. Керубини – известного композитора и теоретика.

При русском императорском дворе Михаилу Юрьевичу была обеспечена карьера едва ли не с рождения, уже в январе 1804 г. Виельгорский был пожалован в камер-юнкеры; тогда же он поступил на службу в Государственную коллегию иностранных дел, где состоял до апреля 1812 г., когда причислился к Министерству народного просвещения. Спустя шесть лет он перешёл в Министерство внутренних дел, но в 1826-м вновь определился в Министерство народного просвещения, в 1827 г. временно замещал должность попечителя Харьковского учебного округа, состоял членом Главного правления училищ, находящихся в Санкт-Петербурге, и членом Комитета Главной театральной дирекции.

Государственные дела, однако, не слишком отягощали молодого графа, и свои занятия музыкой он не бросал никогда. При дворе Александра I, а потом и при дворе его младшего брата Николая I Михаил Юрьевич на пару со своим братом Матвеем Юрьевичем давали замечательные концерты, играя на виолончели и скрипке. Царственные слушатели были в восторге.

Михаил Юрьевич был нрава самого лёгкого, подчас легкомысленного. Граф В.Л. Соллогуб рассказывает в своих воспоминаниях следующее: «Однажды пригласив к себе на огромный обед весь находившийся в то время в Петербурге дипломатический корпус, он совершенно позабыл об этом и отправился обедать в клуб; возвратясь, по обыкновению, очень поздно домой, он узнал о своей оплошности и на другой день отправился, разумеется, извиняться перед своими озадаченными гостями, которые накануне в звездах и лентах явились в назначенный час и никого не застали дома. Все знали его рассеянность, все любили его и потому со смехом ему простили; один баварский посланник не мог переварить неумышленной обиды и с тех пор к Виельгорскому ни ногой» [301].

Милые причуды графа Михаила Виельгорского ничуть не мешали его придворной популярности, ему благоволила императрица Мария Фёдоровна, которая в то же время была чрезвычайно расположена к младшей сестре Луизы Карловны Бирон – Екатерине, судьбу которой царица желала устроить как можно лучше и благополучнее, потому сама подыскивала ей жениха. На эту роль и был выбран наш сиятельный граф.

Брак состоялся, однако Екатерина Карловна умерла довольно скоро, не перенеся первых родов. А вот романтическое увлечение у графа возникло к её старшей сестре – Луизе, увлечение переросло во взаимную страсть, и Луиза Карловна, не испросив благословления у императрицы, сбежала из дворца и тайно обвенчалась с возлюбленным. Это было грубым нарушением придворного этикета, и потому молодая чета была вынуждена удалиться в деревню, в глушь – в село Фатеевка Курской губернии. Впрочем, здесь располагалось весьма уютное имение, и возлюбленные провели самый романтический период своей совместной жизни.

Спустя несколько лет Виельгорским было пожаловано высочайшее прощение, и они вновь оказались при дворе, вернувшись в столичный Петербург. Здесь их светские позиции быстро восстановились, прерванная карьера графа опять пошла в гору, более того, Виельгорские стали одним из самых влиятельных семейств, вхожих в близкий круг императора Николая Павловича.

Быть может, именно это обстоятельство и способствовало первоначальному знакомству Гоголя с графом Виельгорским. Граф был библиофилом, прекрасно знал и близко общался с Жуковским и Пушкиным, и когда графу представили робкого белокурого юношу, делающего первые шаги в литературе, но подающего надежды, он стал помогать молодому дарованию в том нелегком, ох нелёгком деле – проведении рукописей через цензуру. Как мы помним, в николаевские времена последнее слово оставалось за царём, нередко он лично принимал решение, выпускать в печать то или иное произведение или не выпускать. Грибоедовскую пьесу («Горе от ума») он не пропустил, а гоголевского «Ревизора» всё же позволил. Соблаговолил Николай Павлович пропустить и первый том «Мёртвых душ». Граф Виельгорский был одним из тех, кому удалось склонить царя к разрешению гоголевской поэмы.

Гоголь тянулся к семейству Виельгорских, замечая и высоту их придворного положения, и благосклонное отношение к нему, к Гоголю. Николай Васильевич смел надеяться, что благосклонность эта может являться проявлением человеческой дружбы и привязанности, то есть настоящей, искренней дружбы, которая возникла у него с юным графом Жозефом, сыном Виельгорских.

Однако, как вынуждена будет показать история жизни нашего поэта, трагично развернувшаяся впоследствии, Виельгорские будут любить Гоголя в первую очередь за высоту его литературного положения, за его статус и популярность.

Но довольно исторически-лирических отступлений, вернёмся к хронологии гоголевской жизни.

Итак, возвращаясь в строгие временные рамки, напомню, что Николай Васильевич Гоголь, переживший нечто вроде увлечения красавицей Смирновой, расстался с нею в Ницце в начале 1844 г., и всё больше и больше начал сближаться с Виельгорскими. Смирнова сначала отбыла в Париж, потом ещё немного попутешествовала по Европе и, наконец, подалась домой, в Россию.

Гоголь, прежде очарованный Александрой Осиповной, нашёл немало теплоты и к малюткам Смирновым, то есть, сам не желая того, он тянулся в круг семьи, ощущал потребность в близости с родными душами. Однако Черноокая Ласточка была замужем, и, понятное дело, у отношений Гоголя с нею не могло быть будущего, во всяком случае, того будущего, которое Гоголь бы мог считать желанным.

Юная графинечка Анна Михайловна, в отличие от Александры Осиповны, была совершенно свободна, не помолвлена, не замужем, не связана сколь-нибудь серьёзными отношениями ни с кем, кроме него, Гоголя. И вероятно, в тот момент, когда писатель ощутил потребность в создании семьи и поначалу не осознанную, но всё более нарастающую тягу найти подругу жизни, графиня Анна предстала перед ним в желанном свете. Отношения с нею стали приобретать всё более доверительный характер. И Гоголь, находясь в Европе, в путешествиях своих, старается не терять теперь связи с Анной Михайловной; переписка их приобретает всё более любопытные черты.

Вот зимой описываемого нами 1844 г. Гоголь, поживший в Ницце, в семействе Виельгорских, уже весьма долгое время (пожалуй, более продолжительное, чем позволяли приличия), решил отправиться в Германию, чтобы обосноваться в Штутгарте, который казался Николаю Васильевичу тихим и умиротворяющим местом, идеально подходящим для того, чтобы углубиться в работу над новым вариантом второго тома «Мёртвых душ».

В Германии Гоголь рассчитывал видеться иногда с Жуковским и даже вступить с ним в нечто вроде творческого соревнования, поскольку Василий Андреевич работал в данный период над переводом «Одиссеи».

Покинув Ниццу и миновав Экс-ан-Прованс, Гоголь сел в Страсбурге на пароход, чтобы отправиться по Рейну в Дармштадт, но случилась авария – пароход ударился об арку и сломал колесо. Ничего ужасного с нашим классиком не случилось, но, привыкший отыскивать во всём суеверные знаки, он узрел в этом «указание свыше», тревожный знак.

Начавшееся путешествие и вправду не заладилось, в Штутгарте Гоголь не прижился, опять предавшись любимому делу своему – разъездам. В феврале в Дармштадт должен был приехать наследник престола и некоторые русские аристократы. Вот и Николай Васильевич направился в Дармштадт. Здесь Гоголь отыскал наконец Жуковского, и оба наших поэта решили съехаться теперь в одном месте и писать, то есть соревноваться, в полную силу. Василий Андреевич приглашает Николая Васильевича к себе во Франкфурт, Гоголь с радостью соглашается, рассчитывая прожить в загородном доме Жуковского, всё лето и всю осень, занимаясь наконец рукописью.

Однако ни одному, ни другому из наших поэтов не судьба была усидеть на месте. Жуковскому обстоятельства не давали возможности задержаться дома: то он едет в Дюссельдорф, принимая там наследника, то в Берлин для встречи с императрицей. Ну а Гоголь скучал и томился во Франкфурте, дела с поэмой не ладились, ведь вместо её новых глав он писал одно за другим письма Нозиньке, то есть Анне Михайловне Виельгорской.

В письме к ней от 12 апреля 1844 г. он мечтательно размышляет: «Ваше поприще будет даже гораздо больше, чем всех ваших сестриц. Потому что если вы обсмотритесь только хорошенько вокруг себя, то увидите, что и теперь может начаться поле подвигов ваших. Вам дано недаром имя благодать (Гоголь имеет в виду древнее значение имени Анна. – Примеч. М.А.). Вы будете точно Божья благодать для всего вашего семейства и всех вас окружающих» [302].

А.М. Виельгорская. Неизвестный художник

Молодая графиня отвечала: «Ваше совсем неожиданное письмо меня очень обрадовало, но ещё более удивило. Я прочла его раз шесть и каждый раз с новым удивлением. До сих пор я не понимаю хорошо, что вы мне пишете, по крайней мере не понимаю настоящего значения ваших слов». Но не мог же Гоголь «совершенно ошибиться на мой счет», – размышляет заинтригованная девушка. И заключает: «Мы об этом поговорим ещё в Бадене» [303].

И Гоголь собирается в путь по указанному направлению. Перед выездом Гоголь с радостью, какой-то, пожалуй, бурной радостью получает от Луизы Карловны весть о рождении её внука. Николай Васильевич в такт светлому настроению духа графини усматривает в свершившемся событии знак Божий. Гоголь не только спешит оказать участие графине, но торопится сообщить новость всем общим друзьям [304].

Ах, Гоголь снова в Бадене, опять в Бадене! Здесь он, однако, не находит желаемого, томится, ожидая Виельгорских, и, по мнению одних биографов, имеет краткую встречу с ними, по мнению других, уезжает, не дождавшись, захваченный эмоциями воспоминаний.

Владимир Шенрок замечает на этот счёт: «В Бадене Гоголю всё напоминало недавнюю жизнь вместе со Смирновой, и ему до такой степени недостает присутствия последней, что он почти тотчас оставляет этот город, как то же самое было уже и в предшествующем году, когда он жаловался Александре Осиповне в таких выражениях: «Каша без масла гораздо вкуснее, нежели Баден без вас. Кашу без масла всё-таки можно как-нибудь есть, хоть на голодные зубы; но Баден без вас просто не идёт в горло». Он же шлёт Жуковскому обещание заехать к нему по дороге в Остенеде, где намеревался дожидаться Виельгорских, чтобы пользоваться с ними морскими ваннами. Здесь наконец-то состоялось свидание с Виельгорскими» [305].

* * *

Любопытной деталью может прозвучать тот факт, что летом 1844 г. в Германии объявилась Маша Балабина, которая была теперь безумно влюблена, получив счастливую взаимность. Это случилось в России, в Петербурге, вернее, недалече от него, где Балабина повстречала молодого человека – Александра Вагнера. Чувства между ними вспыхнули почти мгновенно, но был один досадный пунктик – юноша являлся всего лишь полковым доктором, то есть от папеньки своей избранницы, от генерал-лейтенанта Балабина, далеко отстоял по положению в свете и статусу. К тому же Вагнер являлся ещё и протестантом по вероисповеданию. Да, возникло сразу несколько препятствий для брака, но Маша была настолько влюблена, что родители не решились препятствовать её выбору и, для того чтобы «поправить дела» с вопросом невысокого положения жениха, стали хлопотать для него о более престижном месте службы. Используя свои связи, они, конечно же, нашли таковое – в Департаменте железных дорог.

На новом месте службы Вагнеру предстояло войти в курс дел, набраться профессиональных знаний, для этого его направили на целый год в командировку в Европу. Но свадьбу решено было не откладывать, она должна была состояться в Германии, и, по удивительной иронии судьбы, в том самом месте, где находился в данный период Николай Васильевич Гоголь.

Тут есть один занятный момент. Дело в том, что Гоголь, написавший как-то раз очередное письмо своей бывшей ученице Машеньке, выпытывал у неё о сердечных делах, понимая, что молодая, чувствительная и чрезвычайно привлекательная барышня вряд ли долго засидится в невестах. В ответном письме Машенька, однако, отшучивалась, не говорила ничего конкретного. И лишь когда дело с будущей свадьбой уже было решённым, написала Гоголю об этом, не в силах уже скрывать своих чувств и признавшись, что испытывает невероятное счастье.

Трудно сказать, что происходило в душе Гоголя, была ли для него привязанность к Маше чем-то более значимым, чем любовь к ученице, оставалось ли в его сердце что-то серьёзное к Маше (во всяком случае, в данные времена), но, судя по их переписке и некоторым косвенным данным, Гоголь был рад устройству судьбы своей бывшей ученицы и даже помогал ей и её избраннику в улаживании проблемы с венчанием.

Для Вагнера, который принадлежал к одной из протестантских конфессий, необходимо было уладить вопрос женитьбы на православной прихожанке (это, в принципе, было допустимо, но требовало хлопот). И когда в конце июня 1844 г. состоялась встреча Гоголя с Балабиной в курортном местечке Шлангенбад (близ Висбадена), где остановились Балабины, Маша попросила Николая Васильевича помочь.

Гоголь, несмотря на все свои недостатки, был бесконечно благородным и добрым человеком, и вот он взялся отыскать во Франкфурте некоего «англицкого пастора» и просить о проведении необходимых формальностей и процедур.

Николай Васильевич решил оказать молодым и практическую помощь – подыскать подходящее место для жилья; с этой целью он и заехал в Мангейм, найдя его удобным во всех отношениях: «дома здесь устроены очень хорошо, с комфортами, с печами и в англицком вкусе»; и «дешевле жить»; и есть «пункт железных дорог, которыми он в связи с Гейдельбергом, Баденом, Карлсруэ и Страсбургом, что весьма важно для Вагнера, который именно и послан для наблюдения за железными дорогами» [306].

Дав напутствие молодой чете Вагнеров, Гоголь в конце июня (или в самом начале июля) всё-таки уезжает в Остенде, желая перемены мест и «всех обстоятельств», жалуется на тоску, которая навалилась вдруг, на обострение болезней, «такие несносные и такие тягостные припадки, каких я давно не испытывал» [307]. Здесь, в Бельгии, должны были объявиться и Виельгорские, с которыми очень хотелось увидеться нашему страннику. В.А. Жуковский, который, как всегда, продолжал поддерживать с ним контакт, написал А.И. Тургеневу из Франкфурта 25 (13) июля: «Гоголь был здесь и уехал в Остенду, – бедный часто страдает нервами, и страшно за него» [308].

По приезде Гоголь принимает морские ванны и с нетерпением ждёт своих друзей, страдая от одиночества, однако проходит три недели, а знакомцев всё нет, наконец Гоголь получает письмо, из которого узнаёт, что если Виельгорские и приедут, то пробудут в Остенде всего день или два, а потом отправятся в Англию, в Дувр. Жуковский советует Николаю Васильевичу поехать в Англию, Гоголь и сам желает этого, но финансовые трудности, навалившиеся на нашего путешественника, не первый год колесящего по Европе, и боязнь морской болезни всё же останавливают его от намерения посетить Туманный Альбион.

Однако встретиться с Виельгорскими он всё же не преминул, сорвавшись вдруг с места и двинув в Брюссель, где семейство задержалось на несколько дней по пути в Англию.

* * *

Биографы прежде не пытались провести параллель и не видели зависимости между событием, которому стал свидетелем (и оказал помощь) Гоголь, весной 1844 г. и его дальнейшим душевным состоянием, я же попытаюсь такую параллель всё-таки провести. Речь идёт, как вы наверняка догадались, о счастливом браке Маши Балабиной, испытавшей немыслимый подъём и восторг, о помощи Гоголя устройству её брака и о том, что испытал Гоголь, закончив хлопоты для Балабиной, подыскав ей жильё, оставив её переживать медовый месяц, радуясь за свою бывшую ученицу, но пребывая в одиночестве, бесприютном, тоскливом одиночестве.

Называя вещи своими именами, Гоголь испытывал тоску и опустошение, снова оставшись наедине со своим невесёлым жизненным багажом. И может ли являться совпадением тот факт, что он всё чаще отправляет теперь письма Анне Михайловне, в которых выделяет её из числа сестёр (и женщин вообще), может ли являться случайностью то обстоятельство, что Гоголь вдруг начал искать общества этой девицы?

Наиболее авторитетный биограф Гоголя Владимир Шенрок, рассуждая об отношениях Гоголя и Виельгорской, допускает возможность возникновения серьёзного отношения писателя к ней, однако уточняет зачем-то, что это была, пожалуй, не сама любовь, а нечто, что Гоголь принял за любовь. Однако недооценка гоголевского чувства – лишь субъективное мнение Шенрока, но для нас важнее другое – хронология отношений Гоголя с Виельгорской, здесь же Шенрок – хороший помощник, как, собственно, и целый ряд последующих биографов. Так вот Шенрок, говоря о «странном романе» Гоголя с Виельгорской, определяет время зарождения первых признаков этого «романа» примерно 1847 г., когда произошло одно (гипотетическое) событие, о котором у нас, конечно же, ещё пойдёт речь. Однако я всё-таки позволю себе несколько не согласиться с Владимиром Ивановичем и указать на целый ряд очевидных фактов гоголевской биографии, свидетельствующих о начале, быть может, и не осознанных ещё, неартикулированных как нечто определённое, но всё более близких отношений Гоголя и Виельгорской. Да-да, не только Гоголя, но и Нозиньки, которая вряд ли отдавала себе отчёт, всё же тянулась навстречу Гоголю, когда его вдруг потянуло к ней.

Существует письмо Анны Михайловны, которое она отправила Гоголю, 1846 г., когда покинула Европу и была в России. Так вот в письме есть строчки, полные романтизма. Графинечка пишет: «Мне показалось, что я с вами где-нибудь сижу, как случалось в Остенде или в Ницце и что вам говорю всё, что в голову приходит, и что вам рассказываю всякую всячину. Вы меня тогда слушали, тихонько улыбаясь и закручивая усы» [309].

И хотя графиня Анна нигде ни разу не писала, что безумно влюблена в Гоголя и плачет ночами от счастья, как Маша Балабина по своему жениху, но то, чего содержится в кратких строчках, процитированных здесь, слишком уж похоже на то, чего бывает в душе и на сердце у человека, рядом с которым витает влюблённость, такая лёгкая, не обязывающая ещё ни к чему, просто влюблённость молодой девушки в человека, идущего с ней по берегу моря, с затаённой улыбкой на лице.

Гоголь, несмотря на приступы тоски и всяческой хворобы, которая всё больше и больше преследовала его, умел бывать лёгким, весёлым, способным составить приятное общество, особенно когда находится рядом с графиней Анной.

Ну, так вот, расставшись с Виельгорской в Брюсселе, Гоголь в очередной раз возжелал найти уголок для кропотливой работы над вторым томом поэмы и в очередной раз не сумел сосредоточиться в той степени, которая ему требовалась. В сентябре описываемого нами 1844 года Гоголь снова отправился во Франкфурт, где проживал Жуковский с семьёй. Николаю Васильевичу была выделена комната на втором этаже просторного, изящно обставленного дома.

В октябре Жуковский сообщал А.И. Тургеневу: «Наверху у меня гнездится Гоголь: он обрабатывает свои Мёртвые души» [310].

Однако поработать Гоголю выпало лишь несколько недель. Анна Михайловна приехала в Париж. Куда же отправился Гоголь?

У Шенрока находим следующее: «Между тем заграничным странствованиям Виельгорских приходил конец: Софья Михайловна горела нетерпением возвратиться к мужу в Петербург, а графиня-мать с Анной Михайловной должны были коротать ещё зиму в Париже и вести вполне оседлую жизнь. В это время Гоголь, поселившись с Жуковским и засев за «Мёртвые души», не поддавался сначала на заманчивые приглашения Виельгорских, но всё-таки не выдержал и в половине января явился в Париж» [311].

Гоголь снова оказался в Париже, перед ним раскрылся широкий горизонт заманчивых аттракционов этого легкомысленного города, однако на вопрос Н.М. Языкова о том, что поделывает Гоголь в Париже и что там лицезреет, писатель отвечал (в письме от 12 февраля) одно лишь: «О Париже скажу тебе только то, что я вовсе не видел Парижа… Никого, кроме самых близких моей душе, то есть графинь Вьельгорских и гр. Ал. П. Толстого, не видал» [312].

Гоголь жил на Rue de la Paix в Hotel Westminster (гостиница эта существует и по сей день). Здесь же остановился и Толстой. Виельгорские же, Луиза Карловна и Анна Михайловна, проживали всего в нескольких шагах отсюда, на Вандомской площади. Очевидно, это и был один из маршрутов Гоголя [313].

Дамы из семейства Виельгорских отмечали, что Гоголь был очень мил, хотя Тургеневу, который находился (и скучал) в это время в Париже, так не показалось. Накануне возвращения Николая Высильевича во Франкфурт Тургенев пожаловался Жуковскому: «Гоголя я редко видал. Попеняй ему» [314]. Очевидно, неудовлетворенность Тургенева была вызвана не частотой встреч, а характером общения, пишет биограф Юрий Манн, Гоголь уклонялся от бесед, отмалчивался, избегал откровенности. Запись Тургенева, относящаяся к 30 января, когда его навестил Гоголь: «…О Бакунине молчит, о Толстом – молчит…» [315].

Здесь, ненадолго остановившись, нужно заметить, что от Гоголя, как от одного из нравственных авторитетов и лидеров интеллектуальной части русского общества (в данный момент «Выбранные места…» ещё не вышли в свет, авторитет Гоголя ещё очень высок), так вот от Николая Васильевича ждали оценок того явления, пробуждение которого олицетворял собой Бакунин. Гоголь же до поры молчал. До «выбранной» поры.

Молчание Гоголя по поводу животрепещущего вопроса актуальной политики, казалось странным для многих, в частности для Тургенева. Бакунин же обретал всё более шумную и скандальную известность в Европе.

Здесь, в нашей книге, необходимо проиллюстрировать биографию Гоголя бакунинскими событиями. Дело в том, что в контексте того разговора, который нам с нелёгким чувством ещё придётся вести в последних главах, иллюстрация эта понадобится, поскольку она поможет обозначить кое-что, дать необходимый оттенок.

Бакунин и сам по себе очень интересен, однако по понятным причинам в этой книге нет возможности подробно говорить о бакунинском феномене, но хоть несколько слов сказать надо, затронув, помимо бакунинской, и другую нелёгкую тему прошедшей истории, не прекратившую, однако ж, оказывать влияние на современность.

Так вот, Бакунин, в тот момент (середина 1840-х гг.) всё более и более приобретавший репутацию «мотора» бунтарских настроений, то есть идеолога той концепции освобождения, которая была несовместима с фактом существования европейских государств в их прежнем виде (и в том числе Российской империи), сначала обосновался в Германии, затем осел в Париже, участвуя в подготовке почвы для революции, что начнётся уже скоро. В адрес России он говорил нелестные вещи, к тому же сочувствовал подавленному Польскому восстанию, не скрывая этого.

Хотя справедливости ради нужно заметить, что немало представителей тогдашней русской интеллигенции, в том числе не являвшихся бунтарями, так или иначе находили в себе нотки сочувствия «угнетённой» Польше. Нынешние биографы даже у Гоголя откопали пускай и едва проскользнувшую, но тень сочувствия польским страдальцам. Хотя на самом деле у Николая Васильевича была симпатия не к Польше и её самостийным устремлениям, а к польским поэтам, с которыми наш классик познакомился и коротко сошёлся в Париже в 1836 г. Речь идёт прежде всего о Богдане Залесском и Адаме Мицкевиче – убеждённых сторонниках польской самостийности. Гоголь в какой-то момент проникся горячим патриотизмом Мицкевича. Впрочем, потом не мог не увидать и явную фальшь в тех польских стенаниях, что доносились из уст её шляхтичей. Гоголь слишком хорошо знал историю отношения поляков к населению завоёванных территорий.

Когда-то поляки претендовали на доминирование в Восточной Европе, на просторах «от моря до моря», но проиграли историческое соревнование за лидерство в славянском мире, когда Россия пришла в себя после Смутного времени. Ну а в период правления Екатерины II, когда Польша была окончательно выведена из игры (усилиями «дипломатии» немецких династий, правивших как в Австрии и Пруссии, так и в России в тот момент), поляки затаили обиду, причём в наибольшей степени отчего-то на Россию, на русских. И с тех пор они стремились мстить России при всяком удобном случае, причём не потому, что русские были в чём-то по-особенному виноваты, а просто потому, что любому чловеку и любой нации тяжело смириться с потерей статуса и утратой лидерства.

Однако, как все помнят, в 1807 г. польская государственность была восстановлена (хотя Польша являлась фактически протекторатом наполеоновской Франции). И во второй-то раз Польша досталась России после того, как Наполеон превратил поляков в ударную силу в войне 1812 г., причём поляки отличились рьяной жестокостью, доходящую до самых гадких степеней.

Но когда поляки, пришедшие к стенам Москвы вместе с Наполеоном, были побеждены и когда окончилась вся масштабная военная кампания, затронувшая немало стран Европы, состоялся Венский конгресс (1815 г.), по итогам которого было создано Царство Польское – новое государственное образование на территории Польши, вернее, её центральных и восточных воеводств (западные отошли к Пруссии, южные к Австрии).

Так вот в рамках Российской империи Царство Польское обладало широкой автономией, лишь формально входя в имперскую структуру. Польша получила конституцию, которая предусматривала работу парламента (сейма) и была признана на тот момент самой либеральной в Европе. Царство Польское имело собственное законодательство, административную и судебную систему, вооружённые силы и таможенную территорию. Русские не стремились «ломать через колено» ни польскую культуру, ни традиции, да что там – была сохранена даже национальная денежная единица, то есть польский злотый.

Российские власти, получив власть над Польшей, старались дать ей максимальные вольности, дабы не создавать повода для недовольства и сетований на притеснения. И лишь после того, как поляки опять подняли руку на русских, устроив восстание, автономия Польши начала урезаться российской властью. Когда же произошло следующее кровавое восстание, элементы польской автономии были урезаны ещё значительнее.

Однако та часть польского народа, которая жила под властью Пруссии, подвергалась притеснениям с самого начала, к тому же испытывала насильственную германизацию (запрет обучения на родном языке). Да и если сравнивать положение поляков, находившихся теперь под властью русских, и положение русских и белорусов, которые находились прежде под властью Польши, то сравнение это будет весьма нелестным для польского реноме. Много тяжких подробностей можно рассказать о временах владычества поляков над землями, лежащими к востоку от реки Буг.

Российские власти XIX в. тоже бывают обвинены некоторыми историками в жёсткости, ведь и в самом деле было подавлено несколько польских восстаний. Однако стоило полякам чуть утихомириться, имперская администрация раз за разом пыталась угодить полякам. Имперская Россия изо всех сил старалась развивать промышленный потенциал Польши, к тому же, выражаясь современным языком, российские власти вкладывали огромные деньги в создание польской инфраструктуры, в частности профинансировали из казны строительство железной дороги из Варшавы до Кракова, которую продлили потом до Вены (по ней успел прокатиться Гоголь), в то время как в самой России железнодорожная ветка была проложена лишь от Петербурга до Царского Села и ещё только готовилось строительство пути в Москву.

Любопытно, но особые экономические преференции власть стремилась создавать и для Прибалтики. Да что там, даже крепостное право на этих территориях было отменено гораздо раньше, чем во внутрироссийских губерниях. В 1816–1819 гг. крепостничество было упразднено в Эстляндии, Курляндии и Лифляндии. И в Польше его тоже могли бы упразднить, но в данный период этому противилась властолюбивая польская шляхта. Однако многое из того, чего было фактором давления на русский народ, не проявляло себя в отношении «завоёванных» территорий.

В следующей главе данной книги нам придётся вести разговор о том, как Гоголя угораздило вступить в тяжкий разговор о судьбе крепостного права и прочих устоев и порядков, всё ещё бытовавших в России. Гоголевская позиция удивит многих тогдашних читателей (да и нынешних удивляет). Окажется, Гоголь почти во всём поддерживал власть государя, порой доходя до крайности. Но если бы она, власть эта, на территории всех российских губерний вела ту же экономическую и социальную политику, которую проводила в Польше, Эстляндии, Лифляндии или Финляндии, то многое стало бы иначе в нашей стране. И трудность-то для власти состояла не в том, что вышеперечисленные территории были более развиты изначально. Та же Финляндия была аграрной окраиной Шведской державы и уже после вхождения в Российскую империю стала активно развиваться, как и прочие территории из упомянутых выше.

В середине XIX века Тверская или Тульская губернии не слишком отставали в развитии от той же Эстляндии, но государева власть, опиравшаяся на помещиков, то есть на свою шляхту, отчего-то недооценивала стремление и возможность русского народа к новому этапу экономического и социального развития. Недооценивала или просто не хотела прикладывать усилия для становления новых вех развития, ведь усилия-то, разумеется, были необходимы, и немалые. Но делами какой-нибудь Эстляндии и Лифляндии власть занималась охотно и кропотливо, причём не жалея средств из имперской казны. А все те Тульские, Тверские и Томские губернии лишь ждали своего часа, давая, однако, ресурсы для бюджета огромной империи.

Петербургские вельможи были убеждены, что русский народ пока не готов к новому укладу жизни. Им вторила верхушка тогдашней аристократии, уверенная в том, что народ в России пока не способен к рывку социального развития. Этим аристократам казалось, что правительство в России – главный европеец (это мнение разделял, к сожалению, и Пушкин). «Дремучесть» русского народа казалась им главным тормозом развития. На самом деле всё было не совсем так, ведь среди народа было уже немало людей, стремившихся добиться образования и идти вперёд. Речь идёт о разночинцах, о тех выходцах из народа, самым ярким примером которых для нас является, конечно, Белинский. Их раздражало то отношение власти, которое препятствовало раскрепощению России, её развитию. Однако чуть выше по тексту мы собирались вести разговор о Бакунине, а он являлся представителем старинного аристократического рода, но, несмотря на это, его не просто раздражало всё то, в чем были убеждены петербургские чиновники, а буквально бесило. Сам он был убеждён, что к преобразованию основ русской действительности можно и нужно приступать немедленно, а шляхту пора упразднить ко всем чертям.

Однако и в головах той части русской интеллигенции, которую можно было назвать прогрессивной, была своя двойственность, касающаяся разных вещей, к примеру того же польского вопроса. Многие из русских, симпатизирующих «покорённой» Польше, не хотели видеть, что польская шляхта ничуть не лучше петербургской и что именно шляхта в Польше больше всего стенает о притеснениях. Но многие русские интеллектуалы всё-таки выражали сочувствие Польше и желали её «освобождения», отчего-то романтизируя польские порывы и повторяя за поляками девиз «За нашу и вашу свободу». Хотя, повторюсь, среди польских свободолюбцев наиболее страдающими были те, что утратили привилегии в связи с крахом былых амбиций Речи Посполитой.

Глядя на всё это из нынешнего дня, трудно не заметить нечестности обвинений «польских патриотов» в адрес России и некоторой карикатурности их апломба, проросшего на почве былой жажды доминирования, и оттого странными кажутся симпатии тогдашних русских симпатиков, сердобольно настроенных в адрес Польши.

Однако рассуждая о данном аспекте с позиций нынешнего дня, мы имеем в своём распоряжении дополнительную массу накопленной информации о Польше, проявившейся, когда стало известно слишком много фактов, свидетельствующих жестоко против позиции польских «патриотов», которые, даже борясь за независимость Польши, не собирались уважать чужое стремление к независимой жизни и гражданскому выбору. Многим нынешним историкам даже забавно, но поляки, боровшиеся за независимость от России, требовали, чтобы она, Россия, не только восстановила польскую государственность, но и «вернула» Польше западнорусские и белорусские земли (которые в Польше называли Восточными Кресами) в качестве законных вотчин польской знати.

К сожалению, и в ХХ в. противники России не раз добивались того, чтобы сделать Польшу чем-то вроде «тарана», которым били и по Советской России, и по СССР, и по Чехословакии. Печально известное и чрезвычайно подлое нападение Польши на чехословацкую территорию с целью оккупации Тешинской области фактически стало одной из отправных точек начала Второй мировой войны. А уж о том, что в Польше стало с красноармейцами, попавшими в плен, и говорить больно.

Но всё это мы знаем сейчас, вынужденные с горечью замечать постоянную готовность Польши к предательству интересов славянского братства и удару в спину русским, подыграв Западу, только потому что Россия, по итогам первого тысячелетия общеславянской истории, выиграла историческое соревнование за лидерство, а Польша, к сожалению, проиграла (и не в последнюю очередь потому, что слишком жестоко орудовала на территориях, которые стремилась подчинить, упиваясь высокомерием и спесью).

А во времена, когда Гоголь странствовал по Европе, то есть в те времена, когда Польша находилась под властью Российской империи, а польские патриоты произносили пафосные речи о свободе, сердца многих русских, по традиции готовые сочувствовать любому человеку, заявлявшему об угнетении его воли, были полны сочувствия к польским братьям. В лице поляков русская интеллигенция хотела увидать просвещённую нацию, едва ли не лучшую часть славянского мира, способную на благородные устремления. Многие хотели верить в то, что Польша сумела перебороть в себе былые заблуждения и теперь нравственно повзрослела.

Польша как важная часть славянской темы не раз возникала рядом с Гоголем и ещё возникнет, как мы вынуждены будем увидать. Тематика славянского самоопределения будет дьявольски противоречиво звучать в контексте политической истории данного временного этапа, и многих прежних единомышленников она вынудит разойтись, а порой и рассориться.

Тот же Фёдор Васильевич Чижов, который поначалу, увлекшись славянофильством, был не слишком далёк от Гоголя в своей идейности, вскоре войдёт в иной период идеологического становления, испытает влияние Бакунина и примкнёт (в конце 1840-х гг.) к делу освобождения славян от владычества европейских монархий (Австрийской в первую очередь). Так вот Чижов, которому суждено будет прожить долгую и непростую жизнь, придёт к убеждению, что и России и Европе необходимы кардинальные перемены, станет противником монархического и имперского строя. Он, а также немалое число других русских интеллектуалов будет выстраивать планы, а вернее – мечтать о славянской федерации, где каждый из народов получит свои права. От Любляны и Люблина до Люберец, вернее – до самого Охотска, должна будет, по их убеждению, располагаться федерация свободных сообществ, имеющих республиканское устройство и свободных от вмешательства посторонних «игроков» (то есть немцев, австрияков и англичан, да и всех прочих).

Ф.В. Чижов

Николай Васильевич Гоголь был и останется противником республиканских устремлений, однако в части создания большой славянской общности он был горячим сторонником, в этом он находил точки соприкосновения с тем же Чижовым. Николай Васильевич был максимальным противником вмешательства Запада в славянские дела.

Этот момент важно зафиксировать, чтобы понимать ту сложную конструкцию, которая существовала в головах русских интеллектуалов, находивших смысл в моральной поддержке Польского восстания. Девиз польского сопротивления «За нашу и вашу свободу» в бакунинские времена не звучал так двусмысленно и глумливо, как нынче (когда его вконец скомпрометировали псевдолиберальные деятели). В XIX веке было немало русских людей, которые искренне верили в то, что поляки станут нашими верными союзниками и единомышленниками и что цивилизационное лидерство будет нашим общим достоянием, что славянским народам нечего делить и мы создадим большую, великую федерацию.

Такой вот был романтический настрой в умах русской интеллигенции, не желавшей верить в то, что польские обиды на русских навсегда отравят польский мозг, пропитав его стремлением к предательству и беспричинной мести.

Ну а Гоголь, стремившийся поддерживать власть Российской империи и незыблемость её рубежей, в зрелые свои годы являлся, как принято сейчас говорить, охранителем. Но Гоголь волей-неволей стал заложником политики той власти, сохранявшей крепостное право в русских губерниях, дававших ресурс для развития этой странной, самой странной из всех империй, когда-либо существовавших на этой земле.

Обычно советской власти делают упрёк на основании того, что она развивала союзные республики за счёт РСФСР, однако Российская империя для финансирования имперских проектов, точно так же брала средства в центральных регионах.

Цивилизованные же англичане вели совершенно противоположную политику на завоёванных территориях, выкачивая из них ресурс, уничтожая коренное население. Даже бизонам и тем несладко пришлось!

Но у России своя судьба… и, может быть, это не так и плохо, ведь у каждого народа своя роль в этом мире. Однако трудный это разговор, большой, тяжёлый, противоречивый. В нём есть нечто лестное для русских, но есть, конечно, и нелестное. И хотя всё это касается Гоголя самым непосредственным образом, а уж тем более Бакунина, который будет нужен нам для контраста и противоположности, но продолжим его в другой раз. Поводы ещё отыщутся.

* * *

Возвращаясь к хронологии, заметим, что когда нынешней парижской зимой Тургенев пытался узнать мнение Гоголя о Бакунине, а получал в ответ лишь неопределённое молчание, вся русская колония Европы обсуждала знаменитый поступок Бакунина, который войдёт потом в учебники истории и который одни наблюдатели посчитали вызовом Родине, другие – подвигом истинно свободного человека.

А дело было так. Бакунин, проведший, как мы помним, уже несколько деятельных лет в Европе, стал серьёзным раздражителем для тогдашнего политического истеблишмента европейских государств. Российское правительство и государь наш Николай Павлович Гольштейн-Готторп-Романов, замечая нарастающее влияние Бакунина в интеллектуальных кругах и среди молодёжи, потребовали от него вернуться в Россию (чтобы появилась возможность воздействовать на него и каким-то образом пресечь его «кипучую деятельность»). Бакунин, разумеется, отказался, однако в России состоялся заочный суд Сената (в 1843 г.), который постановил «лишить его чина и дворянского достоинства и сослать в случае явки в Россию, в Сибирь в каторжную работу, а принадлежащее ему имение, буде таково окажется, взять в секвестр».

После того как соответствующий указ русского правительства появился в «La Gasette des Tribunaux», Бакунин в газете «La Rеforme» от 27 января 1845 г. напечатал своё открытое письмо, где, в частности, говорилось: «…с моей стороны было бы неучтиво, милостивый государь, жаловаться теперь на указ, который, говорят, освобождает меня от дворянского звания и присуждает к ссылке в Сибирь; тем более что из этих двух наказаний на первое я смотрю как на настоящее благодеяние, а на второе как на лишний повод поздравить себя с тем, что я нахожусь во Франции» [316]. Это письмо произвело сильное впечатление на многих, о чём можно судить по отклику Герцена, написавшего 2 марта 1845 г. в дневнике: «Вот язык свободного человека, он дик нам, мы не привыкли к нему. Мы привыкли к аллегории, к смелому слову intra muros, и нас удивляет свободная речь русского» [317].

«Что же касается Гоголя, то можно не сомневаться, что ему были не по душе ни поступок Бакунина, ни его «речь», тем более что и раньше, как мы знаем, писатель относился к этому человеку сдержанно, если не негативно», – замечает биограф Юрий Манн [318].

Для нас интересен тот факт, что вся кульминация истории с «открытым письмом», о котором говорил в те дни едва ли не весь Париж, произошла именно в момент приезда Гоголя во французскую столицу для встречи с Виельгорскими. Биографами не прояснён вопрос о том, общался ли Гоголь в эти дни с Бакуниным, однако, судя по косвенным данным, они пересекались так или иначе, но ничего хорошего такое общение принести не могло.

Если оценивать позиции Гоголя и Бакунина по отдельности, то многое будет говорить в пользу правоты одного, многое в пользу другого, нужно просто знать, просто учить факты, точнее, уроки истории назубок, не вынося приговоров.

Оставим, однако, Бакунина, хотя бы и на время. Пока же вернёмся на Вандомскую площадь, где в пышных апартаментах проживала наша принцесса, подле которой коротал эту зиму Николай Васильевич Гоголь.

Всё больше привыкая к обществу Анны Михайловны и матери её Луизы Карловны, Гоголь хотел быть для них и «своим человеком» и нравственным авторитетом одновременно. Высота аристократизма милых графинь должна была дополниться новыми совершенствами и одухотворёнными качествами их натур, воспитание которых намеревался исподволь простимулировать Гоголь. В данный период наш классик, ещё недавно являвшийся ярким сатириком, не хотел больше видеть себя насмешником над мешаниной людских недостатков, а начинал отыскивать в себе возможность стать мудрецом и врачевателем душевных изъянов. Прежняя линия литературных стараний и жизненной позиции вообще, которую занимал Гоголь, казалась ему теперь мелковатой и отчасти неверной. Ему хотелось стать серьёзнее, выше и масштабнее, он чувствовал, что талант его способен на нечто большее, чем саркастические памфлеты, которыми виделись ему теперь некоторые его произведения (являвшиеся на самом-то деле жемчужинами русской словесности и кладовыми затейливых смыслов). Однако Гоголь хотел большего, ещё большего, он желал доказать себе, что способен на нечто куда более великое и бесспорное. Да, пожалуй, это слово здесь будет кстати, ведь все, все без исключения, его прежние произведения вызывали жаркие споры, но теперь ему хотелось сказать нечто такое, чтобы никто не мог поспорить и чтобы все прислушались, пошли на свет гоголевских истин, открыли для себя новую жизнь и сделали всё правильно, заслужив новые, благостные дни.

Многие, ох многие великие писатели, достигнув той высоты, что внушала им мысль о величии, брались «переписать» Евангелие, то есть создать некую вариацию на тему истинной духовности. Разумеется, каждый по-своему подходил к этой задаче. Однако не только предшественники Гоголя, но и те, кто шел вслед за ним, не избежали такого периода творческой биографии. И Лев Толстой, который напишет в зрелые годы «В чём моя вера», и Достоевский, который в зрелости изменит свою прежнюю линию, так или иначе, но принимались «переписывать» Евангелие. Любопытно, но и Булгаков – наиболее близкий к нам (по времени) русский гений, зрелые свои годы посвятил тому, чтобы написать роман, одной из составных частей которого стали евангельский мотив и библейские герои. Булгаков, как истинный художник, надорвал свои творческие силы и фактически погиб, создавая свою великую книгу, но тем не менее ему бесконечно повезло, поскольку он угадал верную интонацию, по-настоящему годную для того, чтобы переписать-таки Евангелие. У Булгакова получилось то, что мало кому удавалось. Но Михаил Афанасьевич работал в профессии, то есть творил и создавал литературные тексты, находясь на гребне большой волны, которую пустили предшественники, и в первую очередь – создатель классической русской литературы Николай Васильевич Гоголь. Булгаков наследовал и золотому и Серебряному веку русской литературы, и потому у него было куда больше возможностей для того, чтобы найти тот удачный приём, тот клубок, путеводная нить которого вывела его к цели.

Ну а Гоголь был первым из великих русских, которым выпала роковая и обязательная, как выясняется, участь – пережить великий кураж успеха в молодые годы, произнести яркие речи на этом кураже, но потом пытаться создать новую духовность, вести разговор о вопросах морали, о должном, правильном, эталонном, вечном. И являясь первым из великого ряда творцов, отваживавшихся на подобные эксперименты, Гоголь был как ребёнок и не мог не быть таковым. И вот, когда он примется «переписывать» Евангелие, то есть создавать свою рецептуру для воспитания духовности масс, то окажется не понят и не принят. Этот опыт в русской литературе станет фальстартом.

Но Гоголю, этому большому ребёнку, который подошёл к зрелым годам, не сумев утратить удивительной наивности и детской мечты, нужна была Высота (да, с большой буквы), нужна была новая Высота, ему хотелось чего-то уникально-высокого, а к тому же поэту нашему грезилось избранничество, удел уникума, человека исключительных качеств и возможностей. Так вот юная графиня Анна и её мамаша, не чуждая экзальтации, скучая в зимнем Париже, где дух аристократии мало-помалу изживал себя, уступая место новым веяниям и молодым, упрямо-дерзким характерам, находили в Гоголе нечто такое, чего казалось им голосом охранителя духовности и доброго советчика в деле исцеления нравственных язв.

За окном парижских апартаментов, где нынче обитали наши особы графского достоинства, уже вовсю доносился гул грядущих перемен, доносились слухи о дерзких выходках бунтарей, подобных Бакунину, но Луиза Карловна и её дочь Анна Михайловна ввечеру почти каждого дня велели прислуге занавесить окна и, внимая гоголевской проповеди, желали продолжать находиться в мире высоких устремлений, противопоставленном миру низкого бунта.

Гоголь, оказавшийся в предреволюционном Париже, был странным, инородным телом в энергичном механизме этого шального города, как и семейство Виельгорских, вышедшее из веков былого порядка, оказалось здесь в гостях, а не у себя дома. Но это семейство, да и некоторые другие аристократы находили в нынешнем Гоголе нечто такое, чего и сам он хотел теперь из себя являть, то есть высокого наставника. Это занимало господ аристократов, развеивало их тоску-печаль, что могла накатить вдруг, паче чаяния. А Гоголь, забывшись, входил в новую роль, отдаваясь ей. В этой роли он казался себе весьма искусным, достойным внимания и готовым к обретению новой Высоты.

Но всё же ему недоставало чего-то, не хватало какой-то струны, ведь несмотря на то, что Гоголю грезилось, будто отыскал он наконец новую опору для своих построений, классик наш чувствовал, как что-то неясное и горькое гложет его душу.

Когда зимние месяцы в дождливом Париже понемногу истекли, Гоголю всё труднее было сводить концы с концами, денег становилось «в обрез». Париж – место затратное, даже для такого аскета, как Гоголь, да и работалось ему в этот раз в Париже не так легко, как прежде.

1 марта Николай Гоголь выехал дилижансом во Франкфурт, чтобы опять поселиться в доме Жуковского (дабы экономить на жилье), и в тот же день Анна Виельгорская писала ему вдогонку: «Я всё о вас думаю и провожаю вас мысленно по вашей дороге, стараясь вообразить себе, какая у вас теперь физиономия, куда вы смотрите, что думаете…» [319].

* * *

До Франкфурта Гоголь добрался за четыре дня, снова обосновавшись в знакомом уже доме, где был желанным гостем.

Между тем финансовые проблемы Гоголя разрешились самым тривиальным образом. Жуковский похлопотал перед наследником престола (будущим государем Александром II), и Николаю Васильевичу были назначены деньги (четыре тысячи), которые фактически стали чем-то вроде пособия на следующие четыре года. Затем и сам государь Николай Павлович (по просьбе Александры Смирновой) рассмотрел вопрос финансовой помощи Гоголю и назначил из Петербурга теперь уже официальное пособие Гоголю на три года, в течение которых писателю должно быть выплачено три тысячи частями.

Получение денег, однако, не могло являться для Гоголя чем-то радостным или воодушевляющим, деньги он рассматривал лишь как досадную необходимость для выживания. А в данный момент, удалившись от парижских знакомых, Гоголь планирует засесть за свой «долгострой», за многажды измучивший его второй том поэмы, но процесс работы опять натыкается на препятствие. Дело в том, что на поэта нашего наваливается вдруг такая нестерпимая тоска, такая мука вдруг одолевает его, что не только работать над вторым томом, но и жить ему становится вдруг невмоготу. Он даже завещание подумывает составить, духовное завещание.

Великий князь Александр Николаевич. Художник В.И. Гау

Начинается кризис, один из самых серьёзных или самый серьёзный, глубокий и значимый кризис в гоголевской биографии. К этому времени относится сожжение рукописи незаконченного второго тома, над которым так трудно работалось Гоголю (точная дата сожжения биографами не установлена, но скорее всего, начало 1835 г.).

Да, с Гоголем творилось неладное, он бросался в крайности. Но что это было? Внятного ответа нет. И сколь-нибудь убедительных и ответственных версий не существует. Просто была беда, тоска, горячка.

Однако по прошествии времени Гоголю делается лучше, но он решает оставить на время работу над невезучим вторым томом, не пытаясь пока восстанавливать его по памяти (что, обязательно предполагал сделать в дальнейшем), и принимается за работу над книгой, составленной в виде сборника «Выбранных мест из переписки с друзьями». Создаёт же Гоголь свой сборник беспрестанно, переезжая с место на место, то жалуясь на болезни, а порой страшась даже смерти (приближения которой, однако, у него никак не находили доктора), то вдруг оживая и принимаясь за работу.

Нынешняя хронология переездов Гоголя так разнообразна, так пестрит топонимами, что, приступая к её описанию, я даже немного опасаюсь наскучить вам перечислением этих мест (немалая часть которых уже встречались по ходу нашего хронологического исследования). С другой стороны, кто-то из вас пожелает, быть может, посещая Европу, проехаться по гоголевским местам, а значит, полезным окажется подробное перечисление маршрута странствий нашего великого путешественника. Хотя в Европе, куда ни сунься теперь, весьма вероятно попадёшь на один из гоголевских маршрутов, так много наш писатель колесил по европейским дорогам, мало-помалу пресыщаясь ими и мечтая теперь о дорогах Азии, то есть планируя вояж в Святую землю.

Но пока Европа, снова она – старушка Европа! По её дорогам колесит слегка потерянный и весьма страдающий Гоголь. Ненадолго задержавшись этой весной в доме Жуковского и всё более впадая в «душевный сумрак», он отправляется на Пасху в Висбаден вместе с Жуковским в гости к одному из многочисленных знакомых из числа русских аристократов, живших на европейских курортах. Затем Гоголь следует в знакомый уже Гастейн, где прежде подолгу жил Языков. На дорогах Германии он съезжается с давним знакомым – Александром Петровичем Толстым, собираясь ехать в Веймар, а затем в Берлин.

На берегах реки Шпрее, в немецких «Афинах», как нередко называли Берлин в ту пору, Николаю Васильевичу делается так тягостно и сумно, что он в очередной раз отыскивает православного священника (русских приходов было немало в Западной Европе в те времена) и причащается святых тайн. Затем вместе с графом Толстым опять отправляется искать спокойствия в Веймар, но, не прижившись там, переезжает в Дрезден, где находился какой-то знаменитый врач. Лекарь посоветовал писателю Карлсбад, и странник наш отправился в это превосходное местечко, прибыв туда уже в разгар лета, 20 июля. Ныне это Карловы Вары – жемчужина милой, романтической Чехии.

«Карлсбад пока расслабил и расстроил меня слишком сильно…» [320], – писал наш поэт Александре Смирновой, однако здесь он всё же прижился и пробыл до середины августа.

Из Карлсбада Гоголь направился в курортный город Греффенберг, но по дороге в очередной раз заехал в Прагу, где жил Вацлав Ганка (1791–1861), поэт и филолог, деятель чешского национального возрождения. Николай Васильевич был принят весьма радушно, услыхав немало лестных слов в свой адрес.

Колеся по гористым предместьям вышеупомянутых мест, Гоголь не прекращал интенсивной переписки с милыми его сердцу лицами, и прежде всего, разумеется, с графиней Анной Виельгорской. Николай Васильевич всё пытается выдумать для неё достойные занятия, с помощью которых она могла бы сделаться ближе к тому идеалу, что жил в голове у него, у Гоголя.

В гоголеведческом труде Юрия Манна находим такой эпизод: «Анну Виельгорскую, которой ещё годом раньше, во Франкфурте, он поручил страждущего «пациента» [321] – очевидно её зятя – В.А. Соллогуба. Теперь Гоголь буквально умоляет её удвоить свои усилия: «Не смущайтесь ни недоступностью его, ни сумрачностью вида, ни сухостью приёма и подходите к нему как нежнейшая сестра подходит к брату, снедаемая только одним желанием внести утешение в страждущую душу, о том одном только помышляющая, о том одном только молящая и просящая у Бога ежеминутно только того, чтобы внушил для этого средства, просветил и обучил её разум». А о собственном «нашем здоровье, нашей хандре» следует позабыть» [322].

Из Греффенберга великий путешественник снова наведывается в Берлин (для консультации с опытным светилом медицины) и, устав вконец от Германии, направляет свой путь на «родину души», в Италию, ведь подступает осень, хмурая немецкая осень.

В начале октября Гоголь уже в Вероне, откуда пишет своему другу, художнику Александру Иванову с просьбой подыскать для него квартирку или на старом месте, или на Грегориана, но чтобы были «две комнатки на солнце». Можно заглянуть и к хозяину г-ну Celli на Via Sistina: «Я привык к этим местам, и мне жалко будет им изменить» [323].

Иванов, однако, был плохим администратором, Гоголь в этом деле являлся куда более успешным специалистом, потому по прибытии жилище искал сам, как и прежде.

Добравшись до Рима 24 октября, писатель остановился в гостинице Cesari, на Via di Pietri, 89, где, между прочим, не раз останавливался и Стендаль. Вскоре Гоголь нашёл себе новую квартиру, недалеко от квартиры прежней: он поселился на Via de la Croce, в доме № 81, на третьем этаже. Дом известен как палаццо Понятовского, потому что был построен для племянника польского короля князя Станислава Понятовского, но после переезда его во Флоренцию сдавался квартирантам [324].

В Риме Гоголь снова прижился по-хорошему, ведь здесь он всегда находил приют, хотя теперь был уже не так умиротворён, ведь во время вышеописанных переездов Николай Васильевич ухитряется делать сразу несколько дел: во-первых, болеть и тяжко страдать душою, во-вторых, безрезультатно лечиться, в-третьих, писать массу писем друзьям и Анне Михайловне, в-четвёртых, заниматься составлением «Выбранных мест…», ну а в краткие часы творческого подъёма заниматься восстановлением второго тома «Мёртвых душ», в очередной раз надеясь достигнуть того результата, который бы устроил гоголевское чувство прекрасного и чувство долга перед Родиной. Впрочем, частично отдать положенные долги, что накопились перед русскими читателями, истосковавшимися (в прямом смысле слова) по новым произведениям великого писателя, Гоголь рассчитывает с помощью полезности и духовности «Выбранных мест…», которые вот-вот должны выйти и подарить многим людям опору. Так думал Гоголь.

Наступает 1846 г., вот и мягкая римская зима понемногу истекает, вновь приходят жаркие деньки, и, спасаясь от зноя, наш герой опять собирается в традиционное для него летнее путешествие в Центральную Европу.

В мае Гоголь покидает Вечный город и начинает длительный вояж. Франция, Бельгия, Германия… В Италию он вернётся только в ноябре.

Снова один за другим перед Гоголем следуют знакомые города. 10 мая Гоголь во Флоренции, спустя четыре дня – в Генуе. Кстати, находясь в этом прекрасном приморском городе, он написал графине Анне Михайловне то письмо, что стало впоследствии довольно знаменито среди литературоведов и было посвящено первым шагам Фёдора Михайловича Достоевского на писательском поприще.

Графиня Анна из Петербурга писала Гоголю: «А propos, Николай Васильевич, с первым фельдъегерем мы вам пошлём повесть Достоевского (молодого человека 22 лет) «Бедные люди», которая мне очень понравилась. Прочтите её, пожалуйста, и скажите мне ваше мнение» [325]. Отзыв Анны Михайловны предельно краткий, не содержит никаких подробностей или сопоставлений, но зато весьма определенный («очень понравилась»). Тут уместно напомнить, что Гоголь считался с её умом и вкусом, – замечает Юрий Манн, (из исследования которого я привожу здесь данную цитату). Далее Манн продолжает: «Вырванные из сборника страницы с произведением Достоевского Гоголь получил ещё в Риме, но ответил Виельгорской уже с дороги, из Генуи, 14 мая: «Бедные люди» я только начал, прочёл страницы три и заглянул в середину, чтобы видеть склад и замашку речи нового писателя… В авторе «Бедных людей» виден талант, выбор предметов говорит в пользу его качеств душевных, но видно также, что он ещё молод. Много ещё говорливости и мало сосредоточенности в себе: всё бы оказалось гораздо живей и сильней, если бы было более сжато. Впрочем, я это говорю еще не прочитавши, а только перелистнувши» [326]. Отзыв Гоголя, как говорят, положительный, но умеренный. Капитальных достоинств, нового слова в дебюте молодого писателя он не увидел. Или еще не успел увидеть… [327].

Ф.М. Достоевский

После Генуи Гоголь оказался в хорошо знакомой Ницце, затем планировал двинуть во Франкфурт – к Жуковскому, но, изменив вдруг направление, попадает в Париж, где желает повидаться с графом Толстым, здесь на пути его снова встречается Анненков, который всё ещё путешествует, всё ещё холост и судьбу свою пока не встретил.

Потом Гоголя всё же заносит во Франкфурт, пара недель и – Греффенберг, затем снова Карлсбад. Отсюда Гоголь направился в Швальбах, чтобы вновь встретиться с Жуковским, принимающим лечебные ванны, а заодно и самому попробовать это средство. По пути, оказавшись в городе Бамберге, он опять увиделся с Анненковым. Странствующий любитель искусства Павел Анненков заехал в Бамберг, чтобы осмотреть расположенный на горе знаменитый собор в романском стиле, и когда, уже полный впечатлений, он спускался с горы, то заметил вдали подымающегося человека, очень похожего на Гоголя. Невольно Анненков впал в тон гоголевского стиля мышления, то есть «с изумлением подумал об этой странной игре природы, которая из какого-нибудь почтенного бюргера города Бамберга делает совершенное подобие автора «Вечеров на хуторе». Однако это было не подобие, а сам оригинал: Гоголь ехал в дилижансе, очевидно, в Швальбах и воспользовался часовой остановкой для осмотра собора.

Пришлось Анненкову вновь подниматься в гору к собору, чтобы поделиться с Гоголем только что полученными впечатлениями и сведениями, но Николай Васильевич от такой помощи отказался: «Вы, может быть, ещё не знаете, что я сам знаток в архитектуре».

В Бамберге Анненков провел с Гоголем ещё меньше времени, чем в Париже, час или несколько больше, но этого было достаточно, чтобы заметить в писателе разительные изменения. «Это был совсем другой Гоголь, чем тот, которого я оставил недавно в Париже, и разнился он значительно с Гоголем римской эпохи». То есть «разнился» не только с Гоголем пятилетней давности, но и с тем, каким он был всего два месяца тому назад! «Все в нем, – продолжает мемуарист, – установилось, определилось и выработалось» [328].

* * *

Последнюю декаду июля Гоголь проводит в Швальбахе вместе с Жуковским. Отсюда же 30 июля по новому стилю высылает Плетнёву первую тетрадку с рукописью «Выбранных мест…» и настоятельно просит: «Все свои дела в сторону, и займись печатаньем этой книги… Она нужна, слишком нужна всем…» [329].

В начале августа Гоголь в Эмсе, откуда пишет письмо цензору А.В. Никитенко, начиная «удалённо» хлопотать о допуске новой книги к читателю.

Из Эмса Гоголь в первых числах августа едет в Остенде, где задерживается примерно на месяц, затем отправляется в Париж. Сделать это было не так трудно: из Остенде до Парижа лишь «день езды… по железной дороге» [330].

Из Парижа Гоголь опять вернулся в Остенде, здесь с ним в очередной раз увиделся граф Александр Толстой, а также братья Мухановы – представители ещё одного славного аристократического рода, с которым Гоголь стал дружен.

«Работаю от всех сил над перечисткой, переделкой и перепиской» [331], – сообщает он Плетнёву 25 августа. Одновременно высылается вторая тетрадка рукописи, а затем с двухнедельными интервалами – третья и четвёртая. В Остенде Гоголь, очевидно, пишет и предисловие к очередному изданию первого тома «Мёртвых душ», которое высылает Плетнёву уже 3 октября по новому стилю по прибытии во Франкфурт-на-Майне.

Он как будто оживает наконец, количество бесконечных переездов снова переходит в качество, и «лекарство» сие даёт нужный эффект. И хотя в дождливой Германии наступает неласковое межсезонье (напомню, хронология наша фиксирует нынче октябрь 1846 г.), но Гоголь деятелен, полон больших надежд на достижение нового витка своих писательских возможностей, да и к тому же, чего уж греха таить, ждёт новой волны читательского признания, народной любви, никак не ожидая неприятных сюрпризов.

Снова «гнездясь» в доме Жуковского, Гоголь пишет «Развязку «Ревизора», «Предуведомление» к задуманному новому изданию той же комедии, но больше всего занят завершением «Выбранных мест…».

Осень, однако, берёт своё, и птица Гоголь, перелётная птица, по обыкновению своей души, стремится на юг, вновь к морю, к тёплому Средиземному морю. Хмурый ноябрь – Гоголь в Страсбурге, ветреный ноябрь – в Ницце, всё более тёплый, солнечный ноябрь – в Генуе, ну а уж там – Флоренция и сам Рим, где и ноябрь совсем даже не ноябрь! Впрочем, на этот раз Рим будет не главным местом зимовки, нынче Гоголю охота пожить в Неаполе.

Да, он, конечно, одинок, как прежде, одинок и подвержен депрессиям, но трудно не позавидовать его чувству свободы, бесконечной, неограниченной ничем и никем, свободы делать то, что вздумается, и лететь туда, куда захочется, когда захочется, как захочется. Не нравятся новомодные поезда, поедет дилижансом, надоели попутчики, приютившиеся напротив – пересядет на пароход, заняв отдельную каюту, замучила качка – снова сядет в вагон и, браня его неудобства, продолжит свои странствия. Не каждая птица обладает такой возможностью и таким даром. Но Гоголь – птица особая.

Гоголь мысленно всё время возвращается к тексту «Выбранных мест…», внося в него поправки и уточнения. «Не сердись и не гневайся на меня… – пишет он Плетнёву 2 ноября из Ниццы. – Что же делать? Сам видишь, каким образом составлялась эта книга: среди лечений, среди разъездов, среди хлопот и дел…» [332].

Текст «Выбранных мест…» уже будто бы и готов, уже отправлен в Россию, уже отредактирован, но Гоголь всё пишет Плетнёву, требуя исправить то и то, изменить одни и другие нюансы, добавить чего-то или выбросить ко всем чертям.

Краткое пребывание Гоголя в Ницце прошло под знаком воспоминаний о событиях трёхлетней давности: дом возле Мраморного креста (Croix de Marbe), где жила Смирнова-Россет; дом Мазари, где квартировали Соллогубы; и, конечно, Paradis, то есть дом госпожи Паради, где жили Виельгорские и куда переехал Гоголь [333].

Обо всем этом Гоголь напомнил в письме к Анне Виельгорской, находившейся теперь в России.

Для обращения к Анне Михайловне найден был и деловой повод – нашлось поприще и для неё в связи с задуманным благотворительным фондом, то есть в связи с раздачей денег нуждающимся. Гоголь, подготовивший сразу несколько изданий для реализации, но имевший в данный момент средства на жизнь (выделенные государем), лишних денег копить не собирался, планируя распределить средства от продажи книг среди тех людей, которые в самом деле остро нуждались в помощи.

Однако писатель хотел помочь именно российским беднякам потому, для осуществления задуманного наметил привлечь кого-то из московских или петербургских знакомых, которым можно было безоговорочно доверять. Выбор пал на графиню Анну. Но, обращаясь к ней с этим поручением, Гоголь хотел добиться сразу двух целей – помочь людям, а ещё продолжить «воспитание души» милой графинечки, продолжить создание совершенства в её лице.

В письме, адресованном Анне Михайловне, Гоголь настаивает: «…всё выслушайте внимательно и всё исполните усердно, что ни скажу, помолившись прежде покрепче Богу…». Он предлагает Виельгорской создать некую сеть, некое сообщество из числа знакомых, которые будут непосредственно доносить деньги до правильных адресатов, до тех, кому нужнее всего. «Старайтесь особенно склонить из женского пола таких, которых вы знаете как сострадательных, рассудительных и умных женщин» [334].

В тот же день, 2 ноября, Гоголь обращается с письмом к Щепкину и просит его связаться с Анной Виельгорской, причем не только по поводу раздачи денег: «Расскажите ей обо всем относительно постановки «Ревизора». И поясняет: «Она умна, многое поймет и на многое подвигнет других». И чуть позже, 5 января по новому стилю, из Неаполя, советуя Плетнёву познакомиться с Анной Михайловной: «У ней есть то, что я не знаю ни у одной из женщин: не ум, а разум, но её не скоро узнаешь; она вся внутри» [335].

Вот Гоголь в Неаполе и с первых же дней ощутил необычайный прилив сил: «…как только приехал я в Неаполь, всё тело моё почувствовало желанную теплоту, утихнули нервы…» [336]. Он настроен на романтический лад, думает о милой графинечке, ничто не предвещает беды. Откуда бы ей взяться, ну откуда?

Глава пятнадцатая. «Выбранные места из переписки с друзьями»

В 1847 г. случилось страшное, быть может, самое страшное событие в гоголевской биографии – в свет вышла та самая книга, которую Николай Васильевич озаглавил как «Выбранные места из переписки с друзьями».

Ожидать от неё Гоголь рассчитывал очень многого. В одном из писем он советует своему доверенному лицу закупить побольше бумаги впрок, ведь был уверен, что первое издание быстро расхватают и появится нужда сразу же выпускать второе.

Николай Васильевич снабдил своего друга подробнейшими инструкциями, призванными помочь в практической реализации преодоления цензурного кордона, и, нужно заметить, теперь данное препятствие было пройдено несколько быстрее, чем в прошлый раз. Однако цензоры изъяли из гоголевского сборника целый ряд отрывков, и удаление их, как заявлял потом Гоголь, весьма повредило целостности замысла. Хотя в реальности это, пожалуй, не совсем так. Замысел Гоголя остался сохранён во всей его удивительной кошмарности.

Кстати, Гоголь в общем-то угадал, заявляя о том, что незамеченным такой сборник остаться не может. Не угадан оказался лишь знак, ведь Гоголь думал, будто судьба поставит жирный плюс, но оказался жестокий минус.

Что потом началось – не опишешь в словах! Эта цитата из Высоцкого вспомнилась мне потому, что после выхода «Выбранной переписки…» некоторые критики заподозрили в Гоголе помутнение разума, опьянение славой и уход из трезвой реальности. В самом деле, показаться могло, будто Гоголь и впрямь нездоров и пьян, очень уж немыслимые глупости он вдруг понёс перед лицом града и мира.

Книжка сия имела воздействие громоподобное, её прочла вся Россия, которая умела читать, и почти вся, почти в полном читательском составе, начала безмерно возмущаться. Против Гоголя восстала значительная часть образованных людей, то есть тогдашней интеллигенции, а на стороне Гоголя были лишь немногие, очень немногие, причём порой из числа тех, кто ещё недавно недолюбливал его.

Н.В. Гоголь

Всё смешалось в доме российском, Гоголь в очередной раз совершил неимоверный скандал! Трудно даже представить себе масштабы этого явления.

«Выбранные места…» буквально поразили всех той кардинальной переменой, что произошла в Гоголе, и той позицией, которую занял теперь Гоголь. Перемена заключалась в том, что он будто бы выдохся как писатель, ведь в «Выбранных местах…» перед нами предстаёт велеречиво-степенный пастырь. Гоголь завёл вдруг постные речи о духовности, начал читать лекции по «общей морали», принял на себя лубочную роль воскресного проповедника патриархальных ценностей, русской старины и благочиния.

Но это было бы еще полбеды, ведь помимо перемены в стилистике письменного изложения мыслей у него сформировалась вдруг совершенно удивительная для многих его поклонников позиция – он теперь предстал старорежимным барином, а это оказалось пострашнее всего прочего. Гоголю могли простить всё что угодно, но не попыток оправдания крепостнического строя. Многим грезилось, что этой книжонкой он нанёс и удар по будущему России, и удар по себе самому, по Гоголю, по величию этого явления «гений Гоголя». Да, нашлись люди, которые утверждали, что, тронувшись рассудком, он ни много ни мало растоптал свой гений, предал его.

Так что же на самом деле заключено было в замысле этой «чудовищной» книги?

А дело было в том, что Гоголь, выпустив предыдущие тома своих произведений, в которых хотел собрать всё дурное, что ни есть в России, и посмеяться над ним, сумел, причём самым талантливым, а пожалуй, и гениальным манером, ответить на вопросы, касающиеся того, кто виноват в том, что жизнь в России далека от желаемых совершенств. И вот теперь, приступив к работе над теми томами, что должны были стать ключевыми элементами его наследия, явиться высшей точкой его творчества, Гоголь хотел подвести читателя к ответу на вопрос «что делать?», для этого он пытался сформулировать нечто вроде советов и рецептов для исправления ситуации. Эти рецепты-советы он назвал «исходами», то есть чем-то таким, что поможет найти выход из сложной ситуации, в которой обретаются «мёртвые души», то тут, то там встречающиеся в нашем Отечестве. Гоголь желал подсказать путь душевного очищения и воскрешения.

Поначалу, когда первый том поэмы о «Похождениях Чичикова» только вышел, он (дав себе два года на создание второго тома) надеялся очертить «исходы» с помощью художественных приёмов, то есть представить перед читателями всё то, что потом вылилось в «Выбранные места…», но не морализаторским тоном, а поэтическим манером, ещё более возвышая градус доверительности и красочности, лишь подспудно «давая уроки».

Во втором и третьем томах «Похождений Чичикова», то есть в главных книгах поэтической трилогии, Гоголь хотел сказать о многом, в том числе о любви, и даже начал уже говорить, да только сжёг всё это, и любовное, и красочное, и доверительное, сжёг, не удовлетворившись достоверностью оного. Гений его не одобрил то, что получилось, что сталось во втором томе, и Гоголь, всегда прислушивавшийся к своему гению, сделал всё так, как было велено.

Предав огню черновики второго тома (и, возможно, фрагменты третьего), он засел за вторичное написание глав, но работа, как мы помним, никак не ладилась, не получалось у него отделить зёрна от плевел, создать то, что приблизилось бы к совершенству, что одобрил бы гоголевский гений.

Те два года, которые наш классик дал себе для написания второго тома, истекли уже давно, но работа буксовала, увы. Это происходило ещё и потому, что Гоголь, взявшись говорить о духовности и о должном, стремился вписать всё это в текущую современность. Но страстно мечтая о счастливых днях для России, Гоголь не мог допустить, не мог принять сердцем и разумом тот упрямый факт, что существующий порядок вещей необходимо менять в корне, категорически отказываясь не только от крепостного права, а от всего того, что создавало почву для косного бытия «мёртвых душ».

Гоголь, разумеется, многое знал о российской действительности и о её потребности изменений, клубившейся в российском обществе, но, когда дело доходило до главного, не мог представить: как же это – взять и перевернуть всё с ног на голову, сравнять дворянство и дворню, перечеркнуть священную суть аристократии? Гоголь никак не мог допустить, чтобы помещиков вдруг лишили имений и «всех прав состояния». Не укладывалось в гоголевской голове всё это, не мог он понять, как же тогда жить, коль окажется устранён «стержень общественных отношений». И Гоголь, продолжая страстно желать преображения российской действительности, не считал допустимым менять в ней нечто «основополагающее».

Проходило время, всё больше времени, а работа над художественным оформлением «исходов» никак не клеилась. Тогда-то Гоголь и решил сформулировать суть этих «исходов» в ином формате, в ином исполнении, не художественном, а в практическом – в виде некоего сборника полезных советов, основанных на евангельских истинах. По гоголевскому замыслу должно было получиться нечто вроде катехизиса универсальных правил, следуя которым читатель (то есть вся Россия) сумеет избежать бурь и ненужных страстей, но в то же время сможет преобразиться и стать на путь настоящей жизни, забыв о душевной мертвечине.

Продумывая конкретный формат такой книги, призванной дать рецепты по пунктам, Гоголь остановился на конструкции текста в виде «Выбранной переписки…». Николай Васильевич был уверен в том, что советы друзьям и знакомым, которые формулировались им, Гоголем, в течение ряда лет, содержат-таки в себе крупицы искомого смысла и рецептур духовного очищения, и надо лишь выбрать эти крупицы, как следует обработать, «вычистить» как следует. Не смущаясь навалившимися болезнями и кризисами (о которых Гоголь упомянул и в самом тексте «Выбранных мест…») и, более того, подгоняемый ими и желавший успеть сказать главное в этой жизни, он, публикуя свои наставительные письма, желал дать опору всем своим соотечественникам, вручить им светлую путеводную нить для спасения от искушений всякого революционаризма и вообще от новомодных заблуждений всяких. А для надёжности, для того, чтобы читатель прислушался более проникновенно, решил снабдить своё послание крепким словом религиозной мудрости, причём этакого, знаете ли, святоотеческого, пророческого направления. Нужны ведь были «исходы», исключающие всякое бакунинское баловство.

Возвращение к Церкви (у Гоголя именно с большой буквы) должно стать залогом преображения.

В тексте «Выбранных мест…» Гоголь, рассуждая о Церкви, восклицает: «Владеем сокровищем, которому цены нет, и не только не заботимся о том, чтобы это почувствовать, но не знаем даже, где положили его. У хозяина спрашивают показать лучшую вещь в его доме, и сам хозяин не знает, где лежит она. Эта Церковь, которая, как целомудренная дева, сохранилась одна только от времен апостольских в непорочной первоначальной чистоте своей, эта Церковь, которая вся с своими глубокими догматами и малейшими обрядами наружными как бы снесена прямо с Неба для русского народа, которая одна в силах разрешить все узлы недоумения и вопросы наши, которая может произвести неслыханное чудо в виду всей Европы, заставив у нас всякое сословье, званье и должность войти в их законные границы и пределы и, не изменив ничего в государстве, дать силу России изумить весь мир согласной стройностью того же самого организма, которым она доселе пугала, – и эта Церковь нами незнаема! И эту Церковь, созданную для жизни, мы до сих пор не ввели в нашу жизнь!» [337] [Здесь и далее текст «Выбранных мест из переписки с друзьями» цитирую по изданию: Гоголь Н.В. Полн. собр. соч. в 14 т. И.: Изд-во АН СССР, 1937–1952.]

Определив место Церкви и указав русскому обществу направление духовных устремлений, Гоголь идёт дальше, стремясь, пожалуй, конкретизировать суть «исходов», которые задумал предложить, причём до такой степени конкретности, чтобы получилось нечто, что в нынешние наши времена именуют «дорожной картой».

Наполняя содержанием свою «дорожную карту», Николай Васильевич уповать решил не на изменения институций, не на реформирование их, а на личностную сторону проблемы, то есть уверил себя и собрался уверить читателей, что беда российского общества состояла не в крепостном праве самом по себе, а в том, что некоторые (или многие) люди, пребывавшие в «должностях» помещиков, недостаточно усердно и верно исполняют те задачи, что предусмотрены истинным предназначеньем этой системы отношений. И вот, думалось Гоголю, если помещик сумеет сделаться настоящим христианином, сумеет стать для крестьян отцом родным, то для его подданных ничего лучше и придумать нельзя, чем такой опекун! В противовес крепостнической системе отношений Гоголь привёл пример отношений, что могут возникнуть, коль место помещика займёт какой-нибудь бюрократ, в сердце которого, понятное дело, не сумеет отыскаться и малой доли той душевности.

Составляя текст «Выбранных мест…», Гоголь всё силился, всё старался донести до читателя мысль, что злоупотребления и уродства крепостничества порождены не закономерностью его природы, а теми наслоениями, теми искривлениями-искажениями, что не дают каждому гражданину государства исполнять свой долг в его исконном виде и содержании. Нужно не рваться к бездумному сносу порядков, а вернуться к исконности, к истокам, начав соответствовать правильным образцам, уверял Гоголь. Дело помещика – это важная должность в государстве, близкая служению!

Титульный лист издания «Выбранные места из переписки с друзьями», 1847 г.

Всё более веря в свою позицию, Гоголь категорично утверждал в одном из ключевых мест нового произведения: «Все наши должности в их первообразе прекрасны и прямо созданы для земли нашей». И не допуская сомнений в вышесказанном, Гоголь формулирует главный рецепт.

Согласно Гоголю, средства и пути преображения тогдашней России были заключены в том, чтобы «ввести всякую должность в её законные границы и всякого чиновника губернии в полное познанье его должности. В последнее время все почти губернские должности нечувствительным образом выступили из пределов и границ, указанных законом. Одни слишком стали обрезаны и стеснены, другие раздвинулись в действиях в ущерб прочим….» Необходимо каждую из них преобразовать в соответствии «с первообразом её, который уже почти вышел у всех из головы».

«Основа русского государства, его становой хребет – отношения помещиков и крестьян, истинно русские отношения», – уверенно добавляет Гоголь, придавая власти помещика едва ли не возвышенное значение. Помещик, по мысли Гоголя, – это будто бы и не владелец того или иного числа душ, а Божией милостию блюститель за трудолюбием и нравственностью своих подданных.

Мысль о высоком значении помещичьего «служения» Гоголь намеревался раскрыть во втором томе «Мёртвых душ», облекая её в художественные формы, то есть стараясь представить её перед читателем в наиболее убедительном виде, показательном даже. И всякий читатель (особенно если сам является помещиком) должен был вникнуть в сию суть и вернуться к правильному образу действий.

Собственно говоря, Гоголь не просто намеревался, а приступил к созданию этих образов в первоначальных черновиках второго тома своей поэмы. Потом он сжёг их, однако и те варианты глав второго тома, что появятся после (и дойдут до нас, чудом уцелев от последнего гоголевского сожжения), будут содержать всю ту же суть, те же сюжеты, ту же мораль и тех же героев, что и первоначальные, текст которых в общих чертах запомнила Смирнова и Виельгорские.

Показательный пример морали той, выписанной Гоголем во втором томе, – деятельность серьёзного и добродетельного помещика Костанжогло, а также слова (и намерения) Тентетникова, бросившего статскую службу в Петеребурге. «У меня есть другая служба: триста душ крестьян…» – говорит Тентетников, а вернее, Гоголь устами своего героя.

Логика же Гоголя была проста: если человек (в данном случае – помещик) станет хорошим, ответственным и всякую минуту помнящим свой христианский и человеческий долг, то и в системе крепостного права он сделает много хорошего.

И дабы закрепить навечно благой порядок, благотворную суть отношений, возвращённых в прежние «пределы и границы», Гоголь снова и снова настаивает на глубочайшей христианизации жизни, ударяется в такой клерикализм, который отдаёт постной банальностью, да настолько, что даже цитировать совестно, ведь не вяжется он с истинной сутью христианского раскрепощения и той духовной свободы, лишённой фарисейских догм, что завещали нам первые христиане-подвижники.

Когда «Выбранные места…» вышли в свет, то читатели с нарастающим удивлением вникали в суть «новой идейности» Гоголя и хотели отшатнуться, отпрянуть от него. Многие прежние почитатели буквально узнать не могли своего кумира! И казалось им, что возможны здесь лишь два объяснения – либо Гоголя подменили, либо он сошёл с ума, ведь всё, что он утверждал теперь, выглядело как отрицание его прежних позиций.

Резануло многих и то, что показалось ханженскими интонациями, перемешанными с каким-то, казалось бы, давно несвойственным ему пафосом, ведь Гоголь начинает «Выбранные места…» со слов о завещании и о других пафосных вещах, почти доходящих до гротеска. Неузнаваемость прежнего гоголевского стиля распространялась на весь текст, и многие его статьи-главы, к примеру, такие, как «Женщина в свете» и в особенности статья под названием «Что такое губернаторша», стали мишенью для инвектив, порой довольно едких.

Хотя на самом деле эти главы, во всяком случае та, что была обращена на воспитание губернаторши, звучала ещё не так ужасно, как та, которая следовала непосредственно за ней в гоголевском сборнике и называлась «Русский помещик».

В статье о губернаторше, подчёркнуто связанной с именем Александры Осиповны (и даже помеченной её инициалами), Гоголь, невольно продолжая любоваться Смирновой, делает ей несколько завуалированных комплиментов, сыплет любезностями и попутно даёт «важные поручения» своей прекрасной губернаторше: «Старайтесь всех избранных и лучших в городе подвигнуть на деятельность общественную: всякий из них может сделать много почти подобного вам. Их можно подвигнуть. Если вы мне дадите только полное понятие об их характерах, образе жизни и занятиях, я вам скажу, чем и как их можно подстрекнуть; есть в русском человеке сокровенные струны, которых он сам не знает, по которым можно так ударить, что он весь встрепенется», – утверждает Гоголь. – Особенно не пренебрегайте женщинами, – добавляет он, – не глядите на то, что они закружились в вихре моды и пустоты. Если только сумеете заговорить с ними языком самой Души, сумеете очертить перед женщиной её высокое поприще, которого ждет теперь от неё мир, – её небесное поприще быть воздвижницей нас на всё прямое, благородное и честное, кликнуть клич человеку на благородное стремление, то та же самая женщина, которую вы считали пустой, благородно вспыхнет вся вдруг, взглянет на самую себя, на свои брошенные обязанности, подвигнет себя самую на все чистое, подвигнет своего мужа на исполнение честное долга и, швырнувши далеко в сторону свои тряпки, всех поворотит к делу».

Гоголь говорит много банальностей, снова делая комплименты Смирновой и женщинам вообще, замечая наконец следующее: «Вас полюбят, и полюбят сильно, да нельзя им не полюбить вас, если узнают вашу душу; но до того времени вы всех их любите до единого, никак не взирая на то, если бы кто-нибудь вас и не любил…»

В данной главе оказалось намешано много пафоса и «красивостей», но сам по себе криминал был невелик. Куда более серьёзным выглядел изъян нижеследующих строк, адресованных уже не дамам, а господам, которые обязаны были исполнить ключевую задачу из того перечня, что предлагался Гоголем для улучшения ситуации.

Для многих читателей, с удивлением разбиравших суть гоголевских советов, глава «Русский помещик» стала чем-то вроде шокера – прикасаешься и током бьёт. У читателя уже не усмешка возникала, не сарказм, его брала оторопь.

Гоголя так никогда и не простили за то, что содержалось в этой статье-главе, ведь не изменяя принятому вдруг менторски-наставительному тону, Гоголь даёт советы молодому помещику, которые направлены на то, чтобы барин по-отечески управлял своими подданными, не давал им лениться и пьянствовать, привлёк приходского батюшку к делу воспитания паствы, зорко следил за поведением и богател, заведя образцовое хозяйство, богател на зависть противникам патриархальной старины и стародавних традиций Отчизны нашей. И чтобы всё этак с молитвою, с Христом на устах, с благими помыслами.

«Не смущайся мыслями, будто прежние узы, связывавшие помещика с крестьянами, исчезнули навеки, – наставляет помещика Гоголь. – Что они исчезнули, это правда; что виноваты тому сами помещики, это также правда; но чтобы навсегда или навеки они исчезнули, – плюнь ты на этакие слова: сказать их может только тот, кто далее своего носа ничего не видит.<…> Если только исполнишь в точности всё то, что теперь тебе скажу, то к концу же года увидишь, что я прав. Возьмись за дело помещика, как следует за него взяться в настоящем и законном смысле. Собери прежде всего мужиков и объясни им, что такое ты и что такое они. Что помещик ты над ними не потому, чтобы тебе хотелось повелевать и быть помещиком, но потому, что ты уже есть помещик, что ты родился помещиком, что взыщет с тебя Бог, если б ты променял это званье на другое, потому что всяк должен служить Богу на своём месте, а не на чужом, равно как и они также, родясь под властью, должны покоряться той самой власти, под которою родились, потому что нет власти, которая бы не была от Бога. И покажи это им тут же в Евангелии, чтобы они все это видели до единого. <…>

Мужика не бей. Съездить его в рожу ещё не большое искусство. Это сумеет сделать и становой, и заседатель, даже староста; мужик к этому уже привык и только что почешет слегка у себя в затылке. Но умей пронять его хорошенько словом; ты же на меткие слова мастер. <…> В комнате не засиживайся, но появляйся почаще на крестьянских работах. И, где ни появляйся, появляйся так, чтобы от твоего прихода глядело всё живей и веселей, изворачиваясь молодцом и щёголем в работе. Поддай и от себя силы словами: «Прихватим-ка разом, ребята, все вместе!» Возьми сам в руки топор или косу; это будет тебе в добро и полезней для твоего здоровья всяких Мариенбадов, медицинских муционов и вялых прогулок».

Завершает же Гоголь своё наставление помещику такими словами: «Но довольно. Поработай усердно только год, а там дело уже само собой пойдет работаться так, что не нужно будет тебе и рук прилагать. Разбогатеешь ты как Крез, в противность тем подслеповатым людям, которые думают, будто выгоды помещика идут врознь с выгодами мужиков. Ты им докажешь делом, а не словами, что они врут и что если только помещик взглянул глазом христианина на свою обязанность, то не только он может укрепить старые связи, о которых толкуют, будто они исчезнули навеки, но связать их новыми, ещё сильнейшими связями – связями во Христе, которых уже ничего не может быть сильнее. И ты, не служа доселе ревностно ни на каком поприще, сослужишь такую службу государю в званье помещика, какой не сослужит иной великочиновный человек. Что ни говори, но поставить 800 подданных, которые все, как один, и могут быть примером всем окружающим своей истинно примерною жизнью, – это дело не бездельное и служба истинно законная и великая».

Адресат исходного письма в точности неизвестен. Весьма вероятно, что в письме отразились беседы Гоголя с племянником графа А.П. Толстого – Виктором Владимировичем Апраксиным. В письме к Плетнёву от 15 января 1847 г. Гоголь писал о нем: «Апраксин… весьма дельный молодой человек, вовсе не похожий на юношей щелкоперов. Он глядит на вещи с дельной стороны и, будучи владельцем огромного имения, намерен заняться благосостоянием его серьезно».

Апраксин ещё встретится нам на пути хронологии, причём в довольно любопытной роли. Ну а пока продолжим невесёлый разговор о гоголевской катастрофе, ведь именно это слово применимо здесь.

Крепостное право в тот период, когда Гоголь попытался придать ему «новую узаконенность», воспринималось подавляющим большинством русских интеллектуалов как отжившее явление, похожее на болезнь, от которой давно пора избавиться, излечиться. Немало самих помещиков осознавало ненормальность положения, хотя и страшилось потерь, возможных после упразднения крепостного порядка. Однако даже в кругах, близких к тогдашнему правительству, уже обсуждались варианты отмены крепостничества, и дело стало лишь в том, что исполнение крестьянской реформы представлялось чересчур трудной морокой, таящей много опасных следствий. Но почти никто не сомневался в том, что крепостничество доживает последние годы и обязано уйти на свалку истории.

И в этот самый момент появляется гоголевская книга, в которой зияет крепостнически-клерикальная жуть!

Русское общество тогдашней поры, особенно прогрессивная его часть, была оскорблена, ей будто по щекам нахлестали, а то и вовсе привели на конюшню и высекли!

Однако здесь есть любопытное обстоятельство. Пушкин, Александр Сергеевич, тот самый – наше всё, ясное солнышко русской словесности, исповедовал точно такие же убеждения, более того, они были ещё более барственными. Ему весьма вредной казалась идея упразднения сословных перегородок в обществе, он благословлял царизм как явление и критиковал лишь личностные качества некоторых самодержцев. Но Пушкина никто и не думает осудить, а Гоголя заклеймили позором. Отчего же так?

А произошло этого оттого, что «Выбранные места…» – вещь чрезвычайно феноменальная в своей контрастности относительно прежних произведений Гоголя. «Выбранные места…» – это какой-то рывок вспять, прыжок в прошлое – так казалось наблюдателям, так могло показаться. Ещё недавно, буквально за несколько лет до «Выбранных мест…», вышел первый том «Мёртвых душ», перед ним были опубликованы «Повесть о том, как поссорились Иван Иванович с Иваном Никифоровичем» и другие яркие, по-настоящему гениальные вещи Гоголя, которые имели иное звучание, чёткое, высокое звучание, говорящее само за себя. И звучание это было почти единодушно признано антикрепостническим, обличающим барственные порядки. Самое удивительное, что ранние произведения Гоголя такими и являлись, они звучали именно так, и более того, они успели воспитать в русском обществе новую генерацию интеллектуалов, тех молодых, гуманистически направленных личностей, которые увидали и прочувствовали всё то, что прозвучало, всё то, что проявилось на удивительных полотнах Гоголя.

Восприняв это, многие люди стали иными, они по-новому взглянули на процессы, происходившие в России, повзрослели нравственно, сумели возмужать до той степени, когда приходит осознание факта, что каждый из нас, каким бы он ни был, даже коль выношен какой-нибудь княгиней Всеславской и крещён в золотой купели, – не пуп земли, что все люди – братья, что должны мы стремиться к равенству, к настоящему согласию в обществе, что взаимоуважение должно быть абсолютной, а не относительной категорией, что даже унтер-офицерскую вдову, чёрт её побери, нельзя просто так высечь!

И после всего этого Гоголь вдруг выдал такой фокус, что разделся вдруг до подштанников, явил свою наготу, а на груди оказалась татуировочка: «барин-крепостник». Но как такое могло быть? Как этакое могло статься? Что же это, Боже великий?

Русское общество встало на дыбы, обескураженное и оскорблённое, оно взмолилось великому Богу, не в силах объяснить увиденное. «Да, чудеса бывают, – вопила русская интеллигенция, – но не такие же, не такие!»

Долго, очень долго русское общество билось в истерике. С пеной у рта русские интеллектуалы выкрикивали проклятия в адрес Гоголя, порой срывая горло. Громче всех голосил Белинский – вчерашний сторонник, если не сказать – соратник Гоголя. Теперь его разбирала злость. В какой-то момент он озверел.

В июле 1847 г., находясь в курортном городке Зальцбрунн, Белинский, страдавший в тот момент от тяжелой болезни, пишет ожесточённое, злое письмо Гоголю (не только самому Гоголю, а в большей степени той части русского общества, которую хотел уберечь от соблазна остаться в прошлом, во вчерашнем дне). Целиком письмо приводить не стану, тем более его проходят в школе, процитирую лишь финал сего послания:

«И в это-то время великий писатель, который своими дивно-художественными, глубоко-истинными творениями так могущественно содействовал самосознанию России, давши ей возможность взглянуть на себя самое, как будто в зеркале, – является с книгою, в которой во имя Христа и церкви учит варвара-помещика наживать от крестьян больше денег, ругая их неумытыми рылами! И это не должно было привести меня в негодование? Да если бы Вы обнаружили покушение на мою жизнь, и тогда бы я не более возненавидел Вас за эти позорные строки… Проповедник кнута, апостол невежества, поборник обскурантизма и мракобесия, панегирист татарских нравов – что Вы делаете? Взгляните себе под ноги: ведь Вы стоите над бездною…»

Пыл этого восклицания нынче способен показаться немного забавным, а то и ухмылку вызвать, однако Гоголя эти слова бесконечно ранили, тем более что на сей-то раз не за Гоголем, а за Белинским пошли возмущённые массы, удаляясь порой в крайность Бакунина.

Потом, когда первый шок прошёл, когда улеглись отчаянные страсти, многие, не в силах оторваться от «тёмного чуда» и продолжая его перечитывать (нет бы взять и отбросить от себя, не читать более), так вот, продолжая копаться в деталях «гоголевского грехопадения», иные чувствовали настоящую дурноту, не собираясь скрывать её симптомов.

Гоголь же не мог понять: что происходит? Он будто в самом деле опьянел от горя. И, не зная, что предпринять, засел за новый текст, который, говоря откровенно, должен был стать оправданием. Вот что писал теперь Гоголь о своей книге, собранной из «Выбранных мест»: «Издавая её под влияньем страха смерти своей, который преследовал меня во всё время болезненного моего состояния, даже и тогда, когда я уже был вне опасности, я нечувствительно перешел в тон, мне несвойственный и уж вовсе не приличный ещё живущему человеку. Из боязни, что мне не удастся окончить того сочиненья моего, которым занята была постоянно мысль моя в течение десяти лет, я имел неосторожность заговорить вперед кое о чём из того, что должно было мне доказать в лице выведенных героев повествовательного сочинения. Это обратилось в неуместную проповедь, странную в устах автора, в какие-то непонятные места, не вяжущиеся с остальными письмами. Наконец, разнообразный тон самих писем, писанных к людям разных характеров и свойств, писанных в разные времена моего душевного состоянья. Одни были писаны в то время, когда я, воспитываясь сам упреками, прося и требуя их от других, считал в то же время надобностью раздавать их и другим; другие были писаны в то время, когда я стал чувствовать, что упреки следует приберечь для самого себя, в речах же с другими следует употреблять одну только братскую любовь» [338].

Это слова из «Авторской исповеди», которую он так и не опубликовал при жизни и которая вышла лишь после его кончины. Гоголь эту «исповедь» не опубликовал, и правильно сделал – стало бы ещё хуже. Всё было так скверно, что напоминало цугцванг – любой ход лишь ухудшил бы ситуацию в игре.

Публикация же «Выбранных мест…» явилась страшной неудачей для Гоголя, но даже гоголевская неудача стала сенсацией.

* * *

Говорить о том, чем стало «выбранное» происшествие в творческой биографии нашего классика, оставаясь его настоящим ценителем, и трудно и неловко. Однако затеял я эту главу не просто так, не с тем, чтобы потоптаться на «больном месте» гоголевского наследия, и не затем даже, чтобы всерьёз подвергнуть анализу то «удивительное противоречие», которое зияет в гражданской позиции Гоголя (хотя об этом ещё пойдёт разговор в заключительных главах), а с тем, чтобы постепенно перейти к основной, самой напряжённой, самой существенной теме моего исследования – к вопросу о том, отчего Гоголь так и не женился никогда, отчего он не сумел обрести ту единственную избранницу.

Не удивляйтесь, но именно в тот момент, когда я в очередной раз вгрызался в разбор коллизий, приключившихся вокруг «скандальных» писем, вошедших в «Выбранные места…», я окончательно уверился в правоте своей линии рассуждений, главная суть которых будет изложена в главах, посвящённых печальному финалу отношений Гоголя и Виельгорской. И, кстати сказать, разбирая всё детально и дотошно, яснее ясного понял и тот факт, что Гоголь ничего, ну ничегошеньки не мог скрыть по-настоящему и не сумел бы никак закамуфлировать словесами «нетрадиционную ориентацию», коль принадлежал бы к ней даже отчасти. Всё это вылезло бы наружу, самым ярчайшим образом, и Гоголь никак не сумел бы этого утаить, коль оно было бы фактом его душевной организации, фактом раскола его сознания (как пытался утверждать господин Карлинский).

Однако теперь мне предстоит самая трудная задача – говорить об истинных пороках Гоголя, о его настоящей, действительно тёмной стороне сознания, а точнее сказать, об изнанке. У каждого она есть, чего уж рисоваться понапрасну! Гоголь тоже имел оборотную сторону своей личности.

Так в чём же она состояла, в чём заключалась та заноза, которая не дала ему жить по-обычному, не позволила создать семью, стать тем, кого общество одобрило бы в большей степени, чем одинокого автора «Выбранной переписки…»?

Дело в том, что Гоголь был фанатик. Нет, не о религиозном фанатизме я веду сейчас речь, он был фанатично предан ещё одной, куда более существенной для его личности мании – хотел стать лучшим из лучших, самым наилучшим. Об этом он говорит и в «Авторской исповеди», и в «Выбранной переписке…», и в других местах, откровенно говорит, хотя пытается слегка приукрасить формулировки.

С самой юности Гоголь хотел возвыситься над «толпой существователей», хотел стать выше всех, ему хотелось исключительности. Гоголь обожал свой талант, причём справедливо оценивал его гигантские масштабы и стремился раскрыть его перед людьми так, чтобы этот талант стал надо всей Россией, а может, и миру светил, как путеводная звезда.

Гоголь не понимал как ни один художник не понимает, не хочет, не может понять, что талант – это одно, а человек, носитель таланта, – это другое, это две взаимосвязанные системы, но всё же нетождественные.

Он не хотел верить в то, что его ум ниже его таланта, ему оскорбительным могло бы показаться утверждение, что он обладал таким же умом, как и обычный человек, а талант жил в нём, вернее, следовал за ним, как спутник. И вот когда Гоголь брался за художественные полотна – выходили гениальные картины, но когда он писал свои обыденные соображения, формулировал свои советы, выступал с поучениями – выходило то же самое, что и у некоторых других господ дворянского достоинства. Однако талант-то у Гоголя был, более того – гений, и ещё более того – гений уникальный, непревзойдённый. Этот уникальный феномен давил на личность Гоголя, и это была тяжёлая, тягчайшая ноша.

Короче говоря, Гоголю нужно было с этим как-то быть, и он с самого начала старался лелеять свой гений, создавать ему надлежащие условия, выводить его на свет. Со стороны могло показаться, что Гоголь самолюбив, скрытен, эгоистичен, что он тщеславен, в конце концов!

Был ли Гоголь тщеславен? Может быть, и да. Во всяком случае, если судить категорично и сгоряча. Если же углубляться в этот океан дальше, то получается занятная штука. Гоголю не нужны были чины и ордена, бешеные деньги и всякие бумажки, он был равнодушен к ним, но ему нужен был титул, высочайший титул – великий князь русской словесности.

Гоголь мечтал стать лучшим, мечтал стать самым первым, мечтал быть ведущим среди ведомых. И это стремление как-то само собой, каким-то почти органичным образом, соединилось в нём, в Гоголе, со стремлением войти в высший круг аристократии и воцариться в нём в качестве авторитета.

Отчасти такую манию гоголевского сознания обусловил культ Пушкина, тот культ, которому, несмотря на свой комплекс исключительности, был подвержен Гоголь (и являлся одним из главных пророков этого культа). Пушкин был иконой, Пушкин был законодателем мод интеллектуальной сферы, Пушкин был великий князь русской культуры. Но достичь всего этого Пушкин, как казалось, не смог бы, не являясь частью высшей аристократии, частью света. Даже цензуру преодолеть было бы тяжеловато, не говоря уже о более серьёзных препонах творчеству. И вот Гоголь тянулся к Пушкину, тянулся он к свету и, как-то, может, и сам не осознавая того, потянулся к князьям и графам, к княгиням и графиням.

Гоголь любил простой народ, в самом деле любил простой наш русский народ, и малороссийскую его часть, и жителей прочих губерний, он не делил нас на племена, он мечтал о ещё более обширном объединении – всеславянском. Будет нечестностью, коль мы всерьёз станем утверждать, что он был барином в том низком, пошлейшем смысле, как те барья, что держали «гаремы пастушек». Нет и нет, Гоголь в самом деле был иным, он чуждался не только формальной греховности, он хотел быть нравственно выше, но отчего-то его человеческое измерение не давало ему возможности отказаться от впитанных с молоком матери «патриархальных устоев». Гоголь выдумывал для себя «христианские оправдания» социальной стратификации и, заставив себя поверить этим оправданиям, жаждал приобщиться к высшему кругу, жаждал стать вровень с князьями и графами, а поскольку понимал очевидный факт наличия у него художественного гения, то рассчитывал оказаться наивысшим среди них, воссияв истинной звездой, истинным бриллиантом в оправе дворянского круга.

Гоголь хотел признания, хотел славы, почёта и уважения, причём в самой высшей степени, самой яркой из степеней. Николаю Васильевичу хотелось, чтобы потомки сказали так: «Было в той христианской державе сиятельное дворянство, были князья, были графы, бароны были, а самой высшей величиной в этой высокой категории благородных людей был мудрейший Гоголь».

Гоголь хотел сказку, как и многие из нас хотят её. Он хотел жить во дворце красивой сказки, быть князем её занимательного сюжета. И вот Гоголь искал князей и княгинь наяву, а не только во сне.

Художник Гоголь в минуты, когда ему было «доверено свыше», создавал свои удивительные полотна, на которых дворяне выглядят совершенно неприглядно, то есть являют себя перед нами в истинном виде, не скрывающем тех язв, что разъедали и дворянскую среду, и русское общество, которому давно пора было освободиться от сословной стратификации, отбросить на свалку истории деление на «высших и низших», а человек-Гоголь, едва успевая отдохнуть от высокой и тяжкой работы художника, вновь принимался мечтать о титуле великого князя земли Русской. И опять же подчеркну главное: не о банальной барской участи мечтал он, всё в нем было намного более замысловатым… но вот ведь беда, несмотря на замысловатость эту, так и тянулся Гоголь к князьям и графам, всё искал их дружбы, всё хотел стать избранным членом светского круга.

Вот и женщины, те женщины, на которых обращал своё внимание Гоголь, всегда, всякий раз, были аристократками высшего круга, на других он не мог глядеть с обожанием. Не привлекали его другие, не завораживали, не были предметом мечтаний. И Гоголь искал, всё искал избранницу среди княгинь, среди графских сиятельств. Признаваться в этом открыто он не хотел, это было весьма щекотливо и неловко, ведь он был всего лишь внук полкового писаря, дворянский паспорт которого очень и очень попахивал «липой» (как и у многих других малороссийских дворян, воспользовавшихся в екатерининские времена кое-какими лазейками, позволявшими «нарисовать» дворянские документы и примкнуть к имперской аристократии).

О том, как эти дворянские документы удавалось заполучить, не без доли ехидства описал потом Вересаев, будто делая небольшой упрёк предкам Гоголя и всех этих Данилевских и Базилевских, «дворянские» роды которых появились вдруг во времена матушки Екатерины.

Но по правде-то Гоголь конечно же был великим князем. Однако был велик вне зависимости от дворянского паспорта, он сам по себе был сказочно талантливым.

Но у всякого есть свои слабости, у всякого они есть. Гоголь был тщеславен, может быть, это не так и постыдно, не так и страшно, но это в конце концов отравило ему жизнь, не позволило выжить в том противоречии, которое являлось в натуре его бытия.

Гоголь хотел любви почитателей, хотел любви всей России, много любви, очень много. И он имел право претендовать на это обожание, и оно, надо сказать, было-таки у него, у Гоголя. Но как толстовская Анна Каренина хотела всё больше и больше страсти, так и гоголевское второе «я», та часть гоголевского существа, где жило тщеславие, требовала ещё и ещё.

Когда вышли первые из по-настоящему удачных повестей Гоголя, наш поэт почти мгновенно был признан талантом, редкостным, ярким талантом; когда же вышел первый том «Мёртвых душ» он был объявлен гением, объявлен светилом, провозглашён великим творцом. Не каждый, далеко не каждый может такое выдержать. Причём Гоголь был ещё относительно молод, а это есть дополнительная опасность для возникновения «звёздной болезни». И он не уберёгся, ею заболел. Но тут таится ещё один казус, глумливый казус! Став уже признанной величиной в писательской профессии, он так и не стал для высшего света тем «комильфо», которым хотел стать. И когда Александра Осиповна, увлекшаяся им, полюбившая его человеческие качества, была заподозрена в том, что крутит с ним роман, то князь Гагарин сказал ей, что такая связь – не комильфо.

Гоголь понимал всё это, да уж, чего-чего, а эти вещи он понимал, хотя и не желал артикулировать их для себя по-настоящему, то есть трактовать как глупую чванливость света, как его тупое высокомерие, как порок. Гоголь любил тот высший свет, к которому хотел был причастен, не мог разлюбить его, и всё больше и больше усилий прикладывал для того, чтобы воссиять-таки звездой этого света.

Класс высших аристократов не мог не замечать Гоголя, и сам государь-император, самодержец наш, тёзка Гоголя, Николай I время от времени посылал Гоголю «вспомоществования», чтобы тот не кусал его в своих сочинениях, не выводил в карикатурном виде, не трогал, короче говоря. Однако Гоголь и не думал этого делать, совсем даже напротив, а уж в «Выбранных местах…» и подавно произносит само слово «царь» с этаким придыханием. Вот читаю, и будто слышится оно, придыхание это. И оно не подобострастное, нет, оно величественное! Гоголь в отношениях с царственным своим тёзкой хотел взаимной любви, взаимного почитания, взаимного признания, да-да, признания того «великокняжеского» статуса, который грезился мечтателю Гоголю, увидевшему вдруг в себе не писателя уже, а пророка, деятеля, несущего великую миссию на всю тогдашнюю Русь, как она есть – патриархальная, высокородная, знатная.

В одной из глав всё тех же «Выбранных мест…» Гоголь восклицает: «Оставим личность императора Николая и разберём, что такое монарх вообще, как Божий помазанник, обязанный стремить вверенный ему народ к тому свету, в котором обитает Бог, и вправе ли был Пушкин уподобить его древнему боговидцу Моисею? Тот из людей, на рамена которого обрушилась судьба миллионов его собратий, кто страшною ответственностью за них пред Богом освобождён уже от всякой ответственности пред людьми, кто болеет ужасом этой ответственности и льёт, может быть, незримо такие слёзы и страждет такими страданьями, о которых и помыслить не умеет стоящий внизу человек, кто среди самих развлечений слышит вечный, неумолкаемо раздающийся в ушах клик Божий, неумолкаемо к нему вопиющий, – тот может быть уподоблен древнему боговидцу, может, подобно ему, разбить листы своей скрыжали, проклявши ветрено-кружащееся племя, которое, наместо того чтобы стремиться к тому, к чему всё должно стремиться на земле, суетно скачет около своих же, от себя самих созданных кумиров».

Принявшись рассуждать таким вот образом, Гоголь и стал «барским проповедником». Не давая себе отчёта в том, куда движется, он всё же истово стремился к тому, чтобы стать признанным хотя бы той частью князей и графов, которые в частном порядке согласятся признавать его своим авторитетом. Гоголь принялся писать этим князьям и графам нравоучительные письма, принял позу пророка, перед которым они согласны преклонить свои головы, жаждал их одобрения, жаждал от них дружеских похвал. Гоголю необходимо, отчего-то необходимо было, чтобы какой-нибудь Апраксин признал его своим духовным наставником.

И он не заметил, как принялся подстраиваться под них, под этих бар! И всё окончательно съехало в его философии, всё пошло наперекосяк!

Гоголь, казалось бы, так много смог сделать с душами тех людей, которые готовы были искренно и честно идти за ним по первому зову, так много хорошего сумел дать тем людям, которые были к нему готовы, к хорошему этому, но вдруг, не сумев добиться признания своего «великокняжеского статуса» от родовитых и пресыщенных князей Гагариных и подобных им, свернул на ту дорожку, которая, как рисовали гоголевские иллюзии, способна-таки помочь воцариться над ними, над этими избранными, над этими исключительными людьми. Он по-прежнему любил их, он хотел стать их вождём, их светилом.

Гоголь в «Выбранных местах…» воззвал к ним именем Христа, именем Церкви, пафосно воззвал, высоким слогом, к которому, как казалось, привычны они.

Апофеозом этих воззваний одной из высших точек жгучего пафоса «Выбранных мест…» стала глава, где Гоголь даёт многословное «наставление» генерал-губернатору, заявляя следующее: «А вот вам подвиг, которого никто не может совершить, кроме генерал-губернатора, и который в нынешнее время есть дело даже необходимое, не только нужное, а именно: ввести дворянство в познанье истинное своего званья. Сословие это в своём истинно русском ядре прекрасно, несмотря на временно наросшую чужеземную шелуху. Но дворянство этого ещё не слышит. Многие едва-едва только догадываются, другие пребывают в совершенном об этом невежестве, третьи берут себе в идеалы дворянства государств иностранных, четвертые даже не задают себе вопроса: нужно ли на свете дворянство? <…> В последнее время, кроме всего прочего, восстановился даже в дворянстве некоторый дух недоверия к правительству. Во время последних европейских возмущений и всякого рода смут некоторые из злоумышленников старались особенно распустить в нашем дворянстве слух, будто правительство ищет обессилить их значение и довести их до ничтожества. <…> Расчёт был на то, что взаимное опасенье и подозрительность есть страшная вещь и может со временем произвести действительно разрыв самых священнейших связей. Но, слава Богу, уже прошли те времена, чтобы несколько сорванцов могли возмутить целое государство. <…> Однако ж искры недоразумений и взаимного недоверья заронились, и я знаю многих дворян, которые уверены сурьезно, что государь не любит их сословия, и от этого даже тоскуют. Дело это им разрешите и объявите всю правду, не скрывая ничего. Скажите, что государь любит это сословие больше всех других, но любит в его истинно русском значении, – в том прекрасном виде, в каком оно должно быть по духу самой земли нашей. <…> Дворянство наше представляет явленье, точно, необыкновенное. Оно образовалось у нас совсем иначе, нежели в других землях. Началось оно не насильственным приходом, в качестве вассалов с войсками, всегдашних оспоривателей верховной власти и вечных угнетателей сословия низшего; началось оно у нас личными выслугами перед царём, народом и всей землёй, – выслугами, основанными на достоинствах нравственных, а не на силе. В нашем дворянстве нет гордости какими-нибудь преимуществами своего сословия, как в других землях; нет спеси немецкого дворянства; никто не хвастается у нас родом или древностью происхождения, хотя наши дворяне всех древнее, – хвастаются разве только какие-нибудь англоманы, которые заразились этим на время, во время проезда через Англию <…> Одним только позволяет себе всяк из них похвастаться – это чувством своего нравственного благородства, которое уже Бог им вложил в грудь. Дворянство у нас есть как бы сосуд, в котором заключено это нравственное благородство, долженствующее разноситься по лицу всей русской земли затем, чтобы подать понятие всем прочим сословиям, почему сословие высшее называется цветом народа».

Пафос Гоголя закипал, как камчатский гейзер, как шальной прибой в Аравийском море, и он был осмеян.

Это был очень жестокий момент! Но нам теперь вряд ли стоит усмехнуться, ведь судьба частенько играет каждым из нас, нарочно подсовывая в наше существо то какой-нибудь порок, то тщеславие, то иную манию, от которой так трудно освободиться, как от ревматизма или подагры.

К тому же в разговоре о Гоголе важным является тот щекотливый пунктик, о котором мы уже начали разговор чуть выше. Заключён он в том, что ему не довелось натешиться своим дворянством так, чтобы сумело оно наскучить ему, стать чем-то ненужным. Как мы помним, не только князь Гагарин, но даже Любич-Романович, имевший не бог весть какое аристократическое происхождение, позволял себе упрекнуть Гоголя, назвав «однодворцем» (хотя на самом деле однодворцы – это не дворяне, а Гоголь не был сыном однодворца). Но тем не менее более высокородные господа зачастую глядели на Гоголя свысока. Любопытно, кстати, что Гоголь не винил их в этом, более того, как мы видели из вышеприведённой цитаты, дворянство Гоголем идеализировалось. И если Николай Васильевич и замечал недостатки и пороки в личности дворянина, то приписывал их изъянам конкретных людей. Гоголь хотел видеть дворянство средоточием прекрасных начал, ну а себя – важной частью того средоточия.

В юные годы у него не было возможности пресытиться дворянством и аристократизмом. Гоголь этого не «наелся». И Гоголю, как человеку, имевшему свои слабости, всё же хотелось вкусить желанное в полной мере, ощутив себя истинным аристократом (заслужившим к тому же исключительную Высоту).

Быть может, если бы Гоголь родился под таким гербом и в таком статусе, в котором появился на свет Лев Толстой или тот же Бакунин – наследник одной из самых знатных фамилий, то, возможно, и Гоголю удалось бы спокойно и без пафоса вести разговор о полезности или бесполезности сохранения страт в обществе и сословных перегородок. Но Гоголь с детства вынужден был пройти через тот опыт, который сформировал в гоголевском сознании мечту о попадании в высшую страту.

Особая ирония судьбы присутствует в том, что в России, да и не только в ней одной, борцами за отмену дворянских привилегий и первыми революционерами зачастую становились именно Бакунины, то есть аристократы, которые распробовали дворянскую участь с детства и не думали дорожить ею, начав презирать светский круг, в то время как Щепкин, скажем, не имел в себе революционных идей, а ведь родился-то крепостным! И хотя, разумеется, дворянское происхождение революционеров – не универсальное правило, и чем дальше, тем больше в потоке революционаризма появлялось много разных людей разного происхождения, однако во времена Щепкина, как не покажется странным, роли были распределены так, что некоторые представители высшей знати (выросшие подчас в «золотой клетке») желали устранить сословные перегородки, упразднить такие вещи, как дворянский класс и царственность знати, ну а те люди, которым с детства не суждено было вкусить долю высшего аристократа, продолжали мечтать о ней, порой доходя в этом до страстности.

Так вот Гоголь, удивительно это или нет, хотел иметь отношение именно к великосветскому кругу дворян, а не к бунтарскому.

Будучи живым человеком, а не только гением, он, на беду свою, мечтал об исключительности, жаждал осуществить одно из своих заветных желаний – добиться превосходства над теми, кто сомневался в высокородной сущности гоголевского происхождения. Но судьба отчего-то поступила с Гоголем очень коварно, ведь она всё-таки вознесла его, высоко вознесла, взяв с периферии жизненного круга, нарочно и лихо вскружила ему голову, затуманила на крутом вираже великого успеха, а потом вдруг уронила гоголевскую жизнь, вот так, прямо наземь, безо всякой соломки. А вдобавок ко всему безжалостно явила всем наблюдателям неприглядность страстного стремления к аристократизму и исключительности.

Однако самое жестокое в том эксперименте, который судьба осуществила над Гоголем, состоит в том, что классик наш так никогда и не сумел освободиться от иллюзий того «хрустального замка», той аристократической сказки, которые, несмотря ни на что (даже несмотря на крушение «выбранной» крепости), продолжали упрямо властвовать в сознании Гоголя. И в какой-то момент, в роковой момент, Гоголь всё же сделает шаг навстречу принцессе, которая должна будет помочь в создании новой главы этой сказки. Но окажется, однако, что таких чудес и сказок таких не бывает, не случается так, чтобы принцесса вышла замуж за внука полкового писаря. Принцессам так не полагается. И вот Гоголь, которому окончательно и бесповоротно откажут в «великокняжеском статусе», останется один, навсегда один, так не получив шанса создать семью, увидеть рядом с собой спутницу жизни.

Об этом жестоком, но, увы, ключевом моменте гоголевской биографии мы будем подробно говорить уже скоро, и, пожалуй, не так-то всё просто и одномерно будет выглядеть, как могло показаться из предыдущих абзацев данной главы (ведь будет кое-что, осложняющее всю картину и её смыслы). Но сейчас нам необходимо продолжить разговор о последствиях «выбранной катастрофы» и по-особому взглянуть на её смыслы, на её содержательную составляющую, отбросив категоричность и призвав максимум объективности. Картина должна быть целостной, поскольку всё то, что творилось с Гоголем, и особенно – ближе к финалу его жизни, имело несколько измерений, да к тому же удивительным образом вписано в русскую реальность, порой странно вписано, до сих пор затрагивая актуальные темы. Таков уж он стался наш Гоголь. Другого Гоголя у нас нет.

Глава шестнадцатая. После катастрофы

После катастрофы, которой явилась реакция русского общества на «Выбранные места из переписки с друзьями», Гоголь никак не мог прийти в себя, не мог понять: чего же такое произошло, в конце-то концов? Пытался оправдываться перед Россией – дело не клеилось, пытался найти ошибки – опять не получалось ничего, ведь для того, чтобы действительно докопаться до настоящей ошибки, ему нужно было отказаться от своих установок, от сказки от своей, от той, великокняжеской. Но она, с некоторых пор составляла важную часть гоголевского сознания, и вырвать её из себя Гоголю было почти невозможно.

Самое ужасное для человека, самое горестное, самое удручающее для каждого, для любого из нас – получать удары судьбы, не понимая настоящих причин этих ударов. Однако нередко случается, что получаем мы те толчки, которые кажутся ударами в спину, а судьба на самом-то деле всего лишь пытается направить нас, столкнуть с неверной дороги, приблизить к верному пути.

Как часто каждый из нас, находясь на развилке, просил судьбу указать какую-то примету, по которой можно выбрать одну из двух дорог или из множества. Бывало, ты бросал костяшку – «чёт или нечет», монетку подкидывал – «орёл или решка», но коль судьба указывала тебе тот путь, к которому ты внутренне не готов, который вызывает у тебя протест своею сложностью, своей кардинальной непохожестью на всё то, в чём ты был прежде, ты делаешь вид, что не распознал указание судьбы. А быть может, ты искренне не способен поверить в то, что способ решения проблемы есть в твоём распоряжении, что путь выхода вполне ясен?

Дело в том, что такие пути частенько предполагают трудную и грустную вещь – необходимость начинать с нуля, с самого начала, менять всё в себе, изменять себе прежнему. А мы, особенно когда нам под сорок лет, не готовы, не готовы к такому рецепту. И вот мы бьёмся в поисках ответа: что происходит? Зачем это? За что это мне?

Здесь я хочу подчеркнуть и настоять вот на чём. Многие люди, независимо от уровня интеллекта и масштаба дарования, в какой-то момент жизни оказываются в подобной ситуации. И когда нынче некоторые недальновидные гоголеведы, утверждают, будто Гоголь был глуповат и потому не понимал, в чём дело, то есть не догадывался, отчего не клеится его дальнейшее восхождение на вершину искусства, то ищут они не там, где надо, предлагают банальный ответ на сложный вопрос. Не был Гоголь глуповат, не был! Он был наивен, но не глуп, проблема состояла в другом, не в уровне умственного развития заключалась его беда.

Часто, очень часто неглупый человек, совсем неглупый, бьётся в таком вот тупике, в котором оказался Гоголь, и очевидных вроде бы моментов понять неспособен. Окружающие откровенно изумляются: «Да как же так? – вопрошают они. – Святые небеса, отчего этот человек не видит простых объяснений того, чего с ним творится? Объяснения-то в самом деле просты!» Но каждый может оказаться в положении того, над кем изумляются. Судьба любит ставить человека в подобные условия.

Для того чтобы двигаться вперёд в тех условиях, которые начали происходить в предреформенной России, Гоголю необходимо было бы слишком многим пожертвовать в себе самом и начать всё с нуля, отказаться от всего прежнего, решительно от всего, изменить себе и создать себя заново. Это попытался сделать Толстой, шедший следом за Гоголем и распознавший эти оттенки казуистических сложностей.

Когда вышли «Выбранные места…», критики упрекали Гоголя в том, будто он отрёкся от себя прежнего, прорастил в себе злокачественные семена барственного мировосприятия, которого не было у него прежде. Гоголь же и после выхода «Выбранных мест…», и даже в самом их тексте поясняет, что никогда себе не изменял, и всё то, что читатель принял за антикрепостнический пафос, за жажду перемен, на самом деле было чем-то совсем иным. Гоголь пояснял теперь, что он никогда не стремился низвергать кого-то и что-то, сбрасывать с корабля истории и ломать устои, нет, он всего лишь хотел показать пошлость негодных частностей, отдельных характеров и некоторых душевных изъянов. Во втором же и в третьем томах «Мёртвых душ» Гоголь намеревался продемонстрировать нам такую картину, в которой устои и вся их патриархальность оставались в сохранности, но помещики, вспомнившие высокое звание человека и дворянина, сумели стать лучше, очиститься от наслоений порока и двинуться к праведному бытию.

Немало читателей после этакого «саморазоблачения» Гоголя принялись утверждать, что ни прежде, ни теперь он сам не понимал смысла своих великих творений. Однако дело и не в этом, нет, снова не здесь укрылась главная каверза! Главное состоит в том, что Гоголь шёл по какой-то своей дороге, которая ему казалась прямой и верной. Но сейчас, будто бы и продолжая двигаться по ней, он вдруг оказался вынужден бился над загадкой, вопрошая: «Судьба, чего я не так делаю? Судьба, за что ты ткнула меня носом в тупик?»

Судьба же от каждого требует жертв, серьёзных жертв во имя достижения настоящей цели, но Гоголь был уверен, что и так принёс эти жертвы, ведь на алтарь своего искусства и высоких целей он положил свою жизнь, долгое время отказывался от возможности иметь семью, растратил здоровье, испортил себе нервы, истерзал свою душу, в конце концов, решил отказаться от простых радостей, перешёл к аскетизму, к истинной умеренности, так чего же ещё? Чего тебе надобно, судьба? Чего ты ещё требуешь? Дай же, позволь создать тот шедевр, который выдаст России рецепт процветания, убережёт её от потрясений и смут, сможет обеспечить одновременно и сохранение патриархальности и движение вперёд!

Так вопрошал Гоголь, так вопила его душа. Но для того, чтобы принять тот простой, хотя и жестокий рецепт, который судьба выписала ему самому, Гоголю, необходима была измена, к которой он не был готов.

Гоголь должен был изменить своему прошлому, своему былому окружению, патриархальной благости своей бесконечно милой матушки. Гоголю необходимо было понять, что владение крепостными – это подлость, необходимо было осознать, что никаким Законом Божьим нельзя оправдывать отжившую коросту неравенства, нужно было порвать с тем, что составляло мягкий и добродушный уют мирка, в котором были счастливы Пульхерия Ивановна с Афанасием Ивановичем.

Но такая задача была не под силу Гоголю, он не знал вкуса измены, он был наивным странником, искавшим дорогу к Святым Местам, к своей прекрасной сказке, где он обязательно будет великим князем. Гоголь не был разрушителем неверных схем, не был молотобойцем, крушащим старые здания, не был революционером (даже если когда-то и казался таковым). Он просто шёл себе к Святым Местам, а по дороге писал картины, дивные полотна невероятной красоты, он писал их со всей искренностью, со всей наивной честностью, а мы, все окружающие (и современники, и потомки), не можем не изумляться этим картинам, поскольку они в самом деле прекрасны.

Но в тот момент, когда наступила творческая зрелость Гоголя и когда «Мёртвые души» прозвучали во всеуслышание, история России подошла к крутому повороту, крепостничество окончательно явило себя отжившим фактом. Россия жаждала перемен, а от Гоголя, чтобы вновь очутиться на том олимпе, куда он попал, создав удивительные картины, требовалось теперь сойти с покорённой вершины, спуститься на грешную землю и, начав всё с нуля, приняться со смирением школяра покорять новую горную страну. Однако для того, чтобы двинуться к иным высотам, нужно было измениться, изменяя не только себе самому, но и своим привязанностям.

А Гоголь не мог изменить, более того, он был убеждён, что измена – это гнусность. Ему казалось, что, отрекшись от прежнего, он потеряет всё, перестанет быть самим собой, окажется смешон и глуп. Беда в том, что Гоголь не очень хорошо знал математику. Есть такое правило в этой науке – минус на минус даёт плюс.

Когда ты изменяешь неверному пути, неверному явлению, то одна измена идёт на другую измену, одна неверность идёт на другую, минус на минус здесь и даёт плюс. И человек просто обязан время от времени изменять своим иллюзиям, делать неверность своим заблуждениям, иначе ты никогда так и не поймёшь, отчего судьба дубастит тебя в затылок, а ты будто в тупике! Судьба толкает тебя, выталкивает на траекторию перемен, а ты, убеждая себя, что остаёшься верным и чутким, на самом деле топчешься на территории своих заблуждений.

Всё это так просто. Простейшие вещи! Но как часто, как же часто каждый из нас, оказавшись в таком вот тупике, не может и не хочет понять этой очевиднейшей простоты. А всё потому, что бесконечно обидно тебе, взрослому человеку, кандидату каких-то там наук, у которого уже седина пробивается, бесконечно обидно отрекаться от прежней теории, в которой ты был уверен, начинать всё с нуля, усмехнувшись над собою, прежним.

Думаете, Гоголю было не обидно? Ещё как!

Однако дилемма, по-настоящему стоящая перед Гоголем, не была столь проста. Пожалуй, чуть выше я чересчур упростил её. Сердцем любящего патриота Гоголь чувствовал и понимал, что бывают ситуации, когда измена недопустима, когда нужно держаться до конца, даже коль кажется, что, поддавшись перемене, обретёшь более заманчивые вещи.

Но тем не менее, оставшись на позициях «старины», Гоголь сделал неверный выбор, теперь это очевидно, но в нем не было цинизма, в нём была растерянность. Он был чрезвычайно растерян, ведь в самом деле бывают такие моменты, когда измена необходима, а случается, когда она недопустима, становясь изменой в банальном смысле слова. И нет типовых ситуаций, каждый случай – уникальная задачка, иначе мы бы умерли со скуки и все сюжеты повторяли бы друг дружку.

А судьбу-то, конечно же, надо слушать, и к каждому её удару нужно прислушиваться, но для того, чтобы правильно истолковать направление, к которому нас подталкивает судьба, порой нужно ох как поломать голову! Одной готовности к переменам недостаточно, одной решимости изменить иллюзиям маловато.

Однако в той ситуации, в которой находился Гоголь, именно Гоголь, именно в 1840-х гг., жизнь подталкивала его именно к этому – к необходимой измене, к кардинальной перемене, снова и снова толкала его она. Рецепт для Гоголя был жестоким, задевающим его самолюбие, игнорирующим его заслуги, перечёркивающим его «послужной список», но рецепт всё же был чётким и ясным.

«Снимай облачение патриарха, выбрасывай его ко всем чертям, – строго, но иронично повелевала судьба, – спускайся со своих вершин на грешную землю, найди смелость признать себя одним из многих и снова начинай учиться, начинай всё с нуля, вникни в суть технического прогресса, вникни в тексты твоих политических оппонентов, без высокомерия разберись и прислушайся к их доводам, попытайся осознать суть назревающих перемен, попытайся совершить гуманную революцию сознания сначала в себе самом, а потом, глядишь, и во всём свете».

Но Гоголь не смог сойти с той вершины, на которую его вознёс успех первого тома «Мёртвых душ», тогда судьба жестоко пнула его, и он просто покатился. Судьба всё равно привела его к нулю, поскольку она любит так поступать. Даже с Александром Македонским поступила в точности так. И когда Александр мучительно умирал, он повелел нести своё тело к погребению так, чтобы всем было видно, как болтаются его руки, в которых ничего не оказалось на смертном одре.

Второй том «Мёртвых душ» так и не будет написан Гоголем, точнее сказать, не будет рождён по-настоящему, хотя Гоголь-художник не умер, не мог умереть никогда, ведь гений бессмертен, как и сама душа. И потому всё то, что выходило теперь из-под пера Гоголя, было обречено на уничтожение после строгого суда его гения.

Гоголь, не сумевший осознать своей ошибки и оставшийся на позициях одобрения помещичьего строя, снова и снова, раз за разом принимаясь восстанавливать рукопись, всерьёз пытался создать во втором томе примеры хороших помещиков, примеры правильных дворян, которые, оставаясь владельцами ревизских душ, то бишь живых крестьян, тем не менее являются людьми, хорошими, заслуживающими одобрения людьми. А такое дело не пошло у Гоголя!

Когда в первый раз угораздило сжечь написанный уже целиком второй том «Мёртвых душ», Гоголь объяснил это следующим образом: «Затем сожжён второй том «Мёртвых душ», что так было нужно. «Не оживет, аще не умрёт», – говорит апостол. Нужно прежде умереть, для того чтобы воскреснуть. Не легко было сжечь пятилетний труд, производимый с такими болезненными напряжениями, где всякая строка досталась потрясеньем, где было много того, что составляло мои лучшие помышления и занимало мою душу. Но всё было сожжено, и притом в ту минуту, когда, видя перед собою смерть, мне очень хотелось оставить после себя хоть что-нибудь, обо мне лучше напоминающее. Благодарю Бога, что дал мне силу это сделать. Как только пламя унесло последние листы моей книги, её содержанье вдруг воскреснуло в очищенном и светлом виде, подобно фениксу из костра, и я вдруг увидел, в каком ещё беспорядке было то, что я считал уже порядочным и стройным. Появленье второго тома в том виде, в каком он был, произвело бы скорее вред, нежели пользу» [339].

И потом в течение оставшихся лет жизни, что прошли после сожжения (первоначальной редакции) второго тома и последовавшего за этим «выбранного» происшествия, Гоголь всё пытался написать второй том как-то так, чтобы вышло, чтобы получилось убедительно, честно и ярко, но не выходило так, не могло выйти. И честное существо гоголевского гения повелевало придать поделку огню – сжечь готовую уже, но неверную рукопись. Гоголь слушался этого голоса, поскольку никогда не лгал намеренно, не желал солгать, он жестоко заблуждался, а в какой-то момент и потерялся вовсе, но не хотел, не хотел нас обманывать. А когда случилось так, что примирить «патриархальные порядки» с течением новой жизни никак невозможно, что это в принципе неосуществимо, Гоголь не сумел отречься от своей цели и потихоньку начал терять волю и рассудок.

Николай Гоголь сжигает рукопись второго тома «Мертвых душ» (фрагмент). Художник М. Клодт

Однако есть один важный элемент в этой замысловатой драме! Гоголь оказался настолько удивительным гением, что и взлёт его, и само его падение послужили всё же именно той цели, к которой были устремлены первые, юношеские, чистые мечты Никоши Гоголя-Яновского, того задумчиво-ироничного, светловолосого мальчика из Нежинской гимназии высших наук.

Выход ранних, тех искрящихся, ярчайших произведений молодого Николая Васильевича подготовил почву для возникновения новой, свободной морали русского общества, то есть свободной от душевной мертвечины, от лживости хлестаковского пустословия, от всего того ненужного хлама, который носила с собой Россия, не сумевшая выбросить шелуху Екатерининской эпохи. А выход первого тома «Мёртвых душ», показ этого полотна, одобренного к изданию честным и беспристрастным гением, стоявшим над Гоголем, выше Гоголя и хранившим кристальную честность Гоголя и всей нашей культуры, отважно разбил, разрушил возможность сохранения прежнего status quo в сословной иерархии нашей страны, сохранения помещичьего крепостничества, неограниченных привилегий дворянства, влекущих за собой позорные извращения жизни. Когда же Гоголь сам явился граду и миру в обличье одного из осмеянных им же, Гоголем, вернее, гением Гоголя барственных героев, то вся Россия, ужаснувшись этой карикатуре и вылившемуся на страницы «Выбранных мест…» феномену, с ещё большей силой принялась готовить себя к раскрепощению.

Гоголь вынужден был исполнить две роли подряд, очень трудные роли, диаметрально противоположные, так уж выпало ему, судьба играла его жизнью, как играет каждым из нас. Кто-то уместит свои драмы в узком кругу обыденности, а кто-то во всей России не окажется незаметен. У великого человека и ошибки великие. А если уж великому человеку приходится пасть, то и падение его происходит с большой высоты.

Но вот Гоголь пал и был раздавлен обрушившимися на него ударами судьбы. Проходило время, а Гоголь всё же никак не мог понять их истинной причины. Человеку не дано понять, почти никогда не дано. В тяжком, мучительном чаду истекали 1840-е гг. Гоголь пребывал в тупике, Николаю Васильевичу не удавалось снова обрести себя. Однако он был ещё совсем не стар, ему было чуть за тридцать, и раз уж Гоголь совершал человеческие ошибки, то и какой-нибудь желанный краешек простой человеческой жизни мог бы оказаться ему доступен. А что же для этого было нужно? Понятно что: теплота, поддержка, ласка близкого человека, то есть близкой и желанной женщины, которая могла бы разделить ношу и понять высоту взлётов и падений гениального холостяка.

И вот ведь беда, Гоголь остановил свой взгляд на девице не просто знатной, не просто родовитой, нет, он присмотрел принцессу – ни больше ни меньше! Не мог он изменить себе, не мог.

* * *

В те недели, когда происходило издание «Выбранных мест…» в России, которым Гоголь руководил «удалённо», классик наш продолжал свои странствия по Европе. Зиму провёл в Неаполе, по весне двинулся по знакомому маршруту, чтобы летние месяцы, как уже сложилось, провести в Центральной Европе, где нет того зноя, который накатывает на Апеннины.

Вот снова дорога в северном направлении, на пути – Вечный город. Однако он вдруг начал становиться для нашего классика не таким родным, как прежде. В Риме Гоголь больше никогда не задержится надолго.

Покинув пределы города, неожиданно ставшего чужим, Гоголь и Флоренцию с Генуей посетит лишь грустным мимоходом. Потом перелистнёт путевую страницу под названием Марсель, устремится в Париж – там маета, дух революции, который Гоголю не по вкусу. Далее в гоголевском маршруте – Франкфурт – «гнездование» в доме Жуковского. Однако на сей раз и здесь всё не заладилось. Жена Жуковского больна, и ладно бы что-то обычное, но у неё – душа, душевная болезнь, помешательство. Всё не к добру, всё одно к одному!

Во Франкфурте Гоголь, как считает целый ряд биографов, написал «Авторскую исповедь», цитируемую нами здесь уже много раз, ту самую «Авторскую исповедь», немалая часть текста которой являлась, называя вещи своими именами, попыткой Гоголя оправдаться за конфузный срам «Выбранных мест…».

Однако, как мы помним, само это название «Авторская исповедь» Гоголем ещё не обозначено, а работа над этим необычным произведением послужила для нашего классика чем-то таким, что нередко советуют пациентам опытные психологи. «Возьмите-ка тетрадку, – говорят они, – и вылейте, выговорите туда свою проблему, напишите всё, что беспокоит вас, постаравшись избавиться таким образом от проблемы».

У Гоголя получилось, во всяком случае отчасти. «Исповедь» легла в стол, но поэту нашему стало полегче, он «выпустил пар», а затем отправился дальше колесить по знакомой до слёз Европе.

Кружась юлой и растрачивая своё одиночество на переезды, на кочевую жизнь, Гоголь наконец ухитряется взять себя в руки, совладать с бедой, что навалилась со всех сторон. Видать, что-то было ещё в запасе у Гоголя, теплилась какая-то надежда.

Ах, я же не сообщил ещё одной важной вещи! Когда происходила «травля» Гоголя в России, когда в его адрес сыпалось немерено упрёков и обвинений, Анна Михайловна Виельгорская была среди тех немногих, кто встал на сторону Гоголя, высказывая ему поддержку.

* * *

Теперь мы подходим к одному из занятных пунктиков гоголевской биографии, связанной с нею, с той графинечкой, что для нас «принцесса», и, может быть, важных пунктиков. Хотя важный он или не весьма – как посмотреть.

Итак, Гоголь в очередной раз всласть поколесил по Германии, снова прибыв в Бельгию, на приморский курорт Остенде, который полюбился ему давно и был накрепко связан в сознании Гоголя со светлым именем графини Анны.

На дворе – начало лета 1847 г., курортный сезон в самом начале, вода у мелководного побережья постепенно начинает прогреваться, Гоголь готов начать свои «лечебные купания», но и без них он вдруг поздоровел (о чём с удовлетворённым удивлением сообщает Жуковский в своих письмах друзьям).

Гоголь опять пишет послания графинечке. Ещё весной, находясь в Неаполе, он мечтал о встрече с ней, вспоминая о совместном пребывании в Остенде в 1844 г. «О, если бы привёл Бог вновь ощутить такую радость, как назад тому три года, – пишет он Анне Михайловне, – когда после долгих моих ожиданий привезла вас вдруг железная дорога и я увидел всех, всех милых сердцу моему» [340].

Теперь графское семейство снова собралось за границу, и желанию Гоголя, как видно, суждено осуществиться.

Вначале Виельгорские побывали в Висбадене, где графиня-мать лечила глаза, а Михаил Михайлович – «небольшую ранку на ноге», а к 1 сентября все трое приехали в Остенде [341], где они гуляли и принимали морские ванны.

Владимир Шенрок, то есть тот биограф, от гоголеведческой «схемы» которого отталкивались и отталкиваются многие последующие исследователи, рассуждая об истории отношений Николая Васильевича с Анной Михайловной, замечает, что если тень любви и была, если она и имела место, то завязка истории происходила здесь, в Остенде, примерно в данное время (лето 1847 г.).

На мой же взгляд, сформировавшийся после многолетнего изучения всех имеющихся на данный момент сведений и «улик» гоголевского влечения к Анне Виельгорской, завязка истории, вернее, начало неравнодушного к ней отношения было положено ещё в Ницце, сразу после «странного романа» со Смирновой, энергетика которого не могла просто так иссякнуть, ведь каким бы «братским» и «дружеским» не явилось чувство Гоголя к Ласточке, клубилось в нём немало страсти, недаром же Аксаков утверждал, что Гоголю любил Смирнову с увлечением. Так вот, отойдя от Ласточки и подсознательно ощущая влюблённость в неё, он (оставшись в Ницце, но переехав тогда жить к Виельгорским), не отдавая себе отчёта, начал сближаться с графиней Анной. А потом было Остенде, потом был Париж, потом были все те письма.

Но Шенрок, как мы уже говорили выше, обозначил «завязку романа» Гоголя и Виельгорской в период их пребывания в Остенде летом 1847 г.

Однако тут есть любопытный аспект! Владимир Иванович делает предположение о том, что Гоголь поначалу смотрел на молодую графиню лишь как на любимую подопечную и даже собрался сосватать её (да-да, это не шутка) молодому помещику Апраксину. Когда же сватовство не сладилось, Гоголь, всё более привязывающийся к Анне Михайловне, изменил отношение к ней и сам стал думать о том, чтобы стать спутником её жизни.

«В жизни Гоголя, – замечает Шенрок, – этот эпизод остался не без значения: раз запавшая мысль о пристройстве Анны Михайловны, незаметно для него самого развилась в особую привязанность к ней, которую он принял было впоследствии за любовь» [342].

Ситуация, пожалуй, нуждается в уточнении. Замечу, что во-первых, гипотеза о том, будто Гоголь осознанно желал сосватать Виельгорскую за Апраксина, – это именно что гипотеза. Да, она имеет ряд подтверждений, но она не стопроцентна (во всяком случае, если формулировать её так категорично и однозначно). Несмотря на это, многие биографы, работавшие после Шенрока, принимают такую версию и такую тональность как факт и как верный путь рассуждений.

Во-вторых, сама по себе вышеупомянутая гипотеза ничего не подтверждает и ничего не опровергает, ну и в-третьих, как я уже замечал, гипотеза эта недостаточно учитывает факты предыдущих отношений Гоголя и Виельгорской.

Впрочем, оставим пока сомнения, взглянем на приведённые Шенроком и его последователями факты в пользу вышеозначенного.

Итак, у Гоголя был друг – набожный и благочестивый граф Александр Толстой, у которого в свою очередь был племянник – благонравный и прекрасно воспитанный юноша Виктор Апраксин. Познакомившись с ним, Гоголь был в восторге, питая, как мы помним, истую приязнь к особам, принадлежащим к высшей аристократии. Апраксин был родовит, как немногие, и богат, как немногие.

Гоголь смотрел на таких, как Апраксин, умея разглядеть над ними светлый ореол древнерусского князя, этакого натурального, истинного властителя, бесконечно благородного и заведомо, то есть по праву рождения, выделенного судьбой из числа прочих. А в данном-то конкретном случае перед глазами-то был ещё и мягкосердечный юноша, не испорченный жизненной маетой и суетой. Ну как такому человеку не доверить управление восьмьюстами душами крестьян, а уж тем более не отдать за него благородную девушку?

Хотя отыскать достоинства у такого человека, как Виктор Апраксин, могли бы многие (особенно будучи родителями дочерей на выданье). Это был принц на белом коне, причём без кавычек, ведь и кровь голубая, и владения обширные. О таком женихе для любимой дочери можно только мечтать. Короче говоря, случись подходящая оказия, принцессе нашей, то есть Анне Михайловне, он бы весьма неплохо подошёл по статусу. И вполне возможно, что Гоголь, любя Виельгорскую, желал ей такого счастья.

Биографы, говорящие в пользу гоголевского намерения «устроить судьбу» графини Анны, обращают внимание на то, что Николай Васильевич в одном из писем спрашивает её: «Напишите мне, как вам показался Апраксин» [343]. Виельгорская находилась тогда в Петербурге, Апраксин тоже должен был туда прибыть; но встреча их не состоялась.

Остенде. Фотография конца XIX в.

Когда же Гоголь в последний свой приезд в Остенде (который и описывается тут, по нашей хронологии) встретился с Виельгорской, Виктор Апраксин был в Англии с дядей – графом Толстым. Гоголь пригласил Апраксина в Остенде, в Бельгию, и тот будто бы даже приехал.

Это всё, что есть в распоряжении биографов. Более подробных сведений не имеется. Встреча Виктора Владимировича с Анной Михайловной, по всей видимости, всё-таки состоялась, но никаких отношений не завязалось, и никакого продолжения не последовало. Принц и принцесса остались по отдельности, сами по себе, а Гоголь, как утверждает Шенрок, с тех пор начал лелеять «особую привязанность» к Анне Михайловне, которая потом сыграет свою удивительную роль.

Что ж, может быть, и так. Хотя, повторюсь, корни вышеназванной «особой привязанности», скорее всего, уходят глубже, достигая солнечной Ниццы.

* * *

Бельгийское побережье, на котором расположен меланхолически-милый курорт Остенде, полюбившийся Гоголю едва ли не так же сильно, как окрестности Рима, оказывало нашему герою добрую услугу, даря успокоение. Вот и на этот раз Гоголь хотел найти в Бельгии нечто подобное, тем более и Виельгорские были рядом, графиня Анна снова выходила на променад с Гоголем, даря скромные улыбки и болтая о забавных пустяках. Отношения с нею становились для писателя всё более значимыми и всё более доверительными. Однако прошло время, и бархатный сезон в Остенде завершился, Виельгорским пора было уезжать.

Европейская осень вступала в свои права, Гоголь снова захандрил, да и эхо минувшей катастрофы догоняло его. И хотя сам он постарался отойти от прежних эмоций, позабыть их горечь, насколько это было возможно, но другие люди, имевшие теперь серьёзные претензии к Гоголю, успокоиться пока не сумели, более того, их негодование достигло наивысшей точки.

У классика нашего никак не получалось справиться с последствиями «большого взрыва» – всполох тот был очень уж огромен, и взрывная волна его, странным образом циркулирующая теперь в умах читателей и бывших почитателей, настигала Гоголя несколько раз, будто огибая земной шар.

Дело в том, что в период пребывания Гоголя в Германии и Бельгии, во второй половине 1847 г., происходит его заочный спор с Белинским, обозначивший кульминацию в истории восприятия и оценки «Выбранных мест…» и вновь стоивший их автору огромных душевных сил и переживаний.

Гоголю опять надо выкарабкиваться из очередного кризиса. Каковы же могли быть средства для этого мероприятия? У него первым и главным лекарством было одно – путешествие. На сей раз это оно должно было явиться не просто туром по интересным местам, а священным паломничеством в Святую землю.

Настроение Гоголя обреталось на территории сумрачности. И вот приближается 1848 г., который и в европейской истории ознаменован важными событиями, а в гоголевской биографии обозначит совершенно удивительные вехи, в которые некоторые биографы даже и верить не спешат.

Глава семнадцатая. Путь на Родину

В конце 1840-х гг. Европа делается всё более чужой для Гоголя, или он становится чужим для той Европы, которая пробуждает свои затаённые стихии для начала революций. Заканчивалось, истекало последнее и самое длительное европейское странствие Гоголя, продлившееся шесть лет.

На улочках европейских городов, побродить по которым прежде так любил Гоголь, теперь классику нашему становилось неуютно. На европейских курортах теперь было скучно и одиноко, ведь прежний круг общения развеялся, часть знакомых и друзей вернулась в Россию, другая часть отошла от него по «выбранным» причинам. Гоголю нужно было возвращаться домой. Но где же теперь был родной дом для него?

В течение довольно долгого времени родным домом для нашего поэта был Рим, с его Счастливой дорогой, куда наш классик возвращался с теплотой и любовью, находя кружок художнической братии, будто братьев родных. Рим для Гоголя становился чем-то похожим на милый провинциальный город далёкого детства, из которого суждено было отбыть для покорения надменной столицы, но всякий раз можно было вернуться, будто заново обретая родной кров, который не может предать тебя, даже если всё и вся предало тебя и обмануло.

Но вдруг оказалось, что это была лишь иллюзия, что Рим – никакая не провинция, где остановилось время и всякий раз можно найти что-то прежнее и знакомое, что Рим – не то милое местечко, куда можно сбежать навсегда, уклонившись от лихого потока времени. И хотя Рим дремал прежде, но вот он будто начал пробуждаться. Гоголь вынужден был по-новому взглянуть на Рим, и Рим будто бы по-другому взглянул на Гоголя, и они оказались чужими. Но перед этим и Бельгия стала чужой для Гоголя, и Франция, и, уж конечно, Германия. Европейская реальность пошла в каком-то таком направлении, с которым Гоголю было категорически не по пути. И если раньше Гоголь ещё мог не замечать этого движения, во всяком случае старался не приметить, то теперь-то уж этого никак нельзя было существовать по-прежнему, ведь люди, окружавшие его, становились иными всё более и более.

Помните, на гоголевском пути встречался пару раз Михаил Бакунин, о котором мы уже говорили, отмечая тот факт, что он был истинным антиподом Гоголя, даже в большей степени, чем Белинский. Теперь Михаил Александрович стал видным деятелем европейского революционного движения, сведя знакомство с Марксом и сделавшись соратником Прудона. Когда Бакунин поселился в Париже и об этом стало известно правительству России, то по требованию русского посла он был выслан из Франции. Михаил Александрович провёл несколько месяцев в Бельгии, но, как только вспыхнула Февральская революция во Франции, тотчас же вернулся в Париж и здесь с энергией и страстностью принялся за организацию парижских рабочих. Его энергия показалась чрезмерной даже членам временного правительства, и они поспешили удалить его из Парижа, дав ему поручение в Германии и славянских землях [344].

В Праге Бакунин написал статью «Основы новой славянской политики», напечатанную в газете «Dziennik Domowy» по-польски и в «Slavische Jahrbücher» по-немецки. В этой статье отстаивалась идея всеславянской федерации и высказывалась мысль о праве каждого её гражданина на участок земли [345]. Сей текст имел немалый резонанс.

Столкновения на баррикадах в Париже. 1848 г. Гравюра XIX в.

Написанием статей Бакунин, однако, не ограничился, став одним из активных участников организации Пражского восстания (против владычества Австрийской империи). После того как чешское сопротивление было всё же подавлено, Бакунин бежал в Германию, где, не угомонившись ни капли, продолжал поддерживать славянские связи и издал своё знаменитое «Воззвание». Однако теперь он делает упор уже не на панславизм, а ставит целью европейского революционного движения «учреждение всеобщей федерации европейских республик» [346].

Проходит совсем немного времени, и Бакунин делается вдохновителем восстания в Дрездене, сумев стать убедительным и для немецких рабочих. Их выступления тоже были, однако, подавлены, а наш революционер бежал в Хемниц, где в конце концов был арестован. Далее следует ещё более захватывающая и, пожалуй, романная череда приключений Бакунина, ведь он не единожды вынужден был выслушать смертный приговор суда, но всякий раз судьба велела ему избежать смерти и продолжать свой путь. В 1851 г. Бакунин был выдан в Россию, осуждён, заточён, а затем сослан в Сибирь, но опять бежал в Европу, опять становился вдохновителем революций [347].

Трудно остаться равнодушным, читая историю его удивительных дней, но разговор о Бакунине, понятное дело, важен здесь не сам по себе, а в связи с описанием гоголевского пути. Так вот Бакунин в числе прочих европейских бунтарей являлся вдохновителем тех событий, от которых спешил теперь спастись Гоголь. Дело в том, что в 1848 г. революционные волнения докатились и до Италии, которая прежде была разделена на несколько государств и, как случается, являлась ареной нечистоплотных игр политиков, но мечтала о воссоединении и равноправии.

В Неаполе, где проживал, в данный момент наш классик, по сложившейся традиции зимовавший в Италии, начинаются бурлящие страсти, волнения и восстания – словом, те события, которые внушали ему тревогу. И Гоголь спешит прочь из Европы, теперь уже навсегда.

Анне Михайловне Виельгорской он пишет: «…Из Неаполя меня выгнали раньше, чем я полагал, разные политические смуты и бестолковщина, во время которых трудно находиться иностранцу, любящему мир и тишину» [348].

Заметим, кстати, что революционными потрясениями восставших итальянцев поспешила воспользоваться пронырливая Англия. Описывая всё это, Гоголь, уже находясь на Мальте, сообщал графу Толстому: «Дела короля (речь идет о короле Фердинанде II. – Примеч. М.А.) совершенно плохи: Мессина, Катания – всё восстало, и английские фрегаты повсюду, как у себя дома. Привезённую от короля индульгенцию, говорят, мессинцы разорвали в куски, в виду его же гвард<ии>» [349].

Впрочем, Бакунин, о котором выше шла речь, в данный момент к событиям в Италии причастен не был, ему ещё только предстояло добраться до Апеннин, через несколько лет после того, как попадёт в Россию, окажется в ссылке, сумеет сбежать и, вырвавшись опять в Европу, снова начнёт революционную деятельность. Однако любопытно, что Неаполь, где подолгу жил Гоголь, станет пристанищем и местом бурной деятельности и для Бакунина, который в 1865 г. начнёт здесь создавать социалистические организации. Именно в Неаполе он напишет свой программный документ, названный «Революционный катехизис», текст которого, попав в Россию, сделается тем динамитом, что рванёт что есть сил спустя несколько десятилетий, пробудив бунтарские силы в нашем Отечестве.

Ну а пока Бакунин – в Париже, помогает французам совершать революцию, англичане – у берегов Италии, а Гоголь держит путь в Иерусалим, желая, как и водится у него, поколесить по городам и весям на этот раз Ближнего Востока.

Гоголю хотелось созерцания святынь и умиротворения, он давно уже задумал путешествие по святым местам, теперь сама судьба будто бы поторапливала его двинуться в этом направлении.

Бури, однако, бушевали не только в политике и в судьбах покинутых Николаем Васильевичем неаполитанских жителей, буря жестоко властвовала и над ним самим, над нашим странником. Попав на корабль, Гоголь испытал столь жуткий приступ морской болезни, что едва сумел совладать с собой. Умиротворённости с самого начала не получалось, хотя география путешествия обещала стать насыщенной легендарными пунктами. И если вы ещё не устали от путевого романа, написанного линией жизни нашего классика, то снова следуйте за ним, во всяком случае мысленно.

Итак, первым пунктом была Мальта, хотя Гоголю она жутко не понравилась. Николаю Васильевичу пришлось остановиться в «плохоньком отелишке», где были «двери с испорченными замками, мебель простоты гомеровской и язык нивесть какой». Здесь наш поэт пробыл четыре дня, потратив это время для написания писем графине Анне Михайловне, знакомым и друзьям и готовясь отбыть на Восток. По счастью, на этот раз море было спокойное, и он чувствовал себя сносно. Очередным пунктом на пути стала Смирна (в те времена греческий город, находившийся под властью Османской империи, сейчас это турецкий Измир). В Смирне Гоголь надолго не задержался, пересев на пароход австрийской компании Ллойда «Истамбул», следовавший в Бейрут. На судне оказалась разношерстная компания русских путешественников, в которую влился и Гоголь. Господа путешественники решили заехать на остров Родос, с целью осмотреть исторические места, помнившие рыцарей-крестоносцев, и «посетить местного прославленного митрополита». Владыка принял русских весьма радушно, на прощание снабдил их «целою корзиною превосходных апельсинов из своего сада» [350].

В самом начале февраля Гоголь попал в Бейрут. Здесь Николая Васильевича встретил старый приятель, однокашник по Нежинской гимназии К.М. Базили, который стал теперь генеральным консулом России в Сирии и Палестине, что было для Гоголя очень кстати, ибо облегчало формальности посещения этих мест.

Старый друг вместе с Гоголем отправился совершать паломничество в Иерусалим и другие места Святой земли, и как только Гоголь успел отдохнуть от нелёгкого для него многодневного морского плавания, спутники тронулись в путь.

Вот Николай Васильевич наконец достиг цели, о которой мечтал уже несколько лет, вот перед ним распростёрлись аскетические пейзажи святых мест, вот библейские тропы поманили за горизонт. Дорога нашего странника пролегала через Сидон, Тир, Акру и затем через Назарет, где прошли детские годы Христа.

Вид Иерусалима с Елеонской горы. Художник Н.Г. Чернецов

Впоследствии, уже оказавшись в России, Гоголь описал своё путешествие Жуковскому, однако, что удивительно, не отыскав в себе ни священного трепета, который ожидал испытать, ни высокого религиозного подъёма, ни последнего просветления духа. Путешествие как путешествие, прошло и прошло.

Гоголь, разумеется, побывал у Гроба Господня, говел, слушал литургию, молился, наблюдал картины первобытной природы пустынь, располагавшихся окрест библейских местечек. Там, «на вечернем горизонте, медном от заходящего солнца, виднелось пять-шесть пальм и вместе с ними прорезывающийся сквозь радужную мглу городок, картинный издали и бедный вблизи, какой-нибудь Сидон или Тир. И этакий путь до самого Иерусалима» [351].

Гоголь, ждавший от своего паломничества многого и необычного, получил немногое и весьма обыденное. В сравнении с Италией впечатления были блеклыми, и даже священный трепет одолевал нашего поэта намного меньше, чем случалось в римских церквях, флорентийских музеях или в Миланской опере. Впрочем, дороги и путешествия, как и прежде, сами по себе являлись для Гоголя благом, сами себе были священной микстурой.

Николай Васильевич решил разнообразить свой путь посещением Дамаска, во всяком случае, сам он так утверждал, рассказав впоследствии о том, что этот древнейший город полюбился ему. В настоящее время существуют биографы, которые по тем или иным причинам оспаривают факт посещения Гоголем этого города, заявляя, что на самом деле он в Дамаске не был. Зачем и для чего они оспаривают слова Гоголя об его собственных передвижениях – вопрос прелюбопытный, но мы его трогать не станем.

После окончания паломничества, после посещения берегов Мёртвого моря, пустынь и оазисов Гоголь снова вернулся в Бейрут, где завершалась солнечная южная весна. Здесь он загрустил, мало-помалу прощаясь со своей средиземноморской одиссеей, но с нежным, пожалуй, каким-то братским чувством сошёлся с супругой своего гимназического товарища Маргаритой Александровной Базили.

В начале апреля с другом на пару, всё с тем же Константином Базили, наш классик отбыл в Смирну, которую ранее уже успел посетить (и не слишком впечатлиться), здесь путники пробыли несколько дней, затем отбыли в Константинополь, на родину Базили. Этот город стал последней точкой долгого, очень долгого заграничного странствия великого русского писателя, в жизни которого теперь должен был начаться (и начнётся-таки) новый этап. На берег гоголевской жизни накатят, одна за другой, несколько необычайных волн, одна из которых поначалу едва ли не окрылит Гоголя, другая же разобьёт и уничтожит его жизнь, заставив заплатить за жестокое искушение.

Однако с заграницей покончено, теперь всё, баста! Впереди и навечно – Россия.

Но здесь у нас туманы и дожди, здесь у нас холодные рассветы, как пелось в одной прекрасной песне советского периода. Россия всегда была и останется замечательна своими суровыми, замысловатыми сюжетами, Россия – территория подвига. А он бывает разным. Порой пережить аномальные холода или жестокую засуху в наших условиях рискованного земледелия – уже подвиг.

Пушкин, помнится, говорил, что работа над «Борисом Годуновым» стала настоящим подвигом. Пожалуй, и для Толстого многолетняя работа над томами «Войны и мира» тоже далась как подвиг и, главное, происходила как нечто, требующее исключительных усилий, трепета, веры и много разного вдобавок. И тут одним лишь писательским ремеслом и даже талантом дело не ограничивалось, потому и в результате возникало нечто большее, потрясающее умы. Не зря потом классики западноевропейской литературы, в первую очередь Томас Манн, рассуждая о феномене русской литературы, будут утверждать, что для русских, у которых, разумеется, всё происходит по-особому, литература играет вдвойне особую роль, порой большую, чем религия. Русские литераторы с самоотречением отдаются созданию своих детищ, с самозабвением, будто не просто пишут тексты, желая развлечь читателя и развеять его скуку, а творят нечто, чему трудно подобрать определение.

Навзрыд, на разрыв аорты, впадая в крайности, жаждая добиться невозможных вещей – так создавалась русская традиция во всех её удивительных проявлениях. Но иначе бы мы не прорвались в космос, извините.

Не слишком проницательные люди, не обладавшие интеллектуальными возможностями Томаса Манна, станут пенять и Гоголю, что всё у него было утрировано, доведено до дикой крайности, даже ирония сама. И в общем-то эти упрёки нам нечем парировать, да и надо ли? Можно лишь заметить простую ведь – крайности на то и есть, чтобы раздвигать горизонты возможностей. А коллективная рефлексия русского сознания, становившаяся в период золотого века нашей литературы, всё более замысловатой, отчего-то так и норовила создавать полярные точки крайностей, как гоголевская и бакунинская, скажем, а там и толстовщина с достоевщиной возникли, как магнитные полюса, да так усложнили смысловой ландшафт, что с тех пор и вникать в это всё, во всяком случае по-настоящему, тоже, быть может, своеобразный подвиг, особенно для людей, которые смотрят на Россию и русских со стороны, но всё же понимают нас или хотят понять. Понять то, что, неистово и навзрыд борясь за расширение горизонтов, мы на самом-то деле хотим отыскать покой, умиротворение и гармонию для себя и для других на просторах расширившейся вселенной как на территории новых возможностей, где сумеет статься наконец настоящая федерация свободных сообществ или что-то ещё подобное – прекрасное, пришедшее к согласию. И в этом во всём нет никакой корысти, а только странная, для кого-то нелепая искренность, сродни донкихотству.

Так вот, снова возвращаясь к описанию судьбы Дон Кихота из Диканьки и переходя от метафор к реальному контексту его биографии, заметим, что на данном этапе приближался очередной высокий перевал на серпантине его жизненного пути. Гоголь жаждал довершить то, начатое некогда, многотрудное мероприятие, ведь приняв однажды эстафету у Пушкина, заложившего фундамент «главного здания» классической русской литературы, и вскоре обязанный передать её дальше – в руки Толстого и Достоевского, – Гоголь неистово верил в своё великое дело, невзирая на удары судьбы, хотя и страдал от них, но вновь и вновь мечтал о блистательно-светлых днях творчества. Он знал, что подвиг должен быть красив, убедителен и ярок, но никто не знал и не может знать, чего же всё-таки стоили нашему герою те попытки совершить его замысловатый, трудный, совсем не банальный, бесконечно странный подвиг.

Гоголь всё ещё надеялся совершить его во всей трёхтомной полноте, всё ещё рассчитывал заново пересоздать грандиозное сооружение, будто прожить новую жизнь. Сейчас, весной 1848 г., Гоголь устал, но полон планов и конечно же задумывает новое, обширное путешествие (ну а как же!) на сей раз по просторам России, по её городам и весям.

«Мне нужно будет непременно заглянуть в некоторые, хотя главные углы России. Вижу необходимость существенную взглянуть на многое своими собственными глазами» [352].

Весна давно окончилась на берегах Средиземного моря, но в России ей лишь суждено начаться, она лишь на подходе, и где-то вдали, а может, и близко совсем, быть может, совсем рядом с Гоголем уже скоро загорится огонёк. И вдруг что-то по-настоящему оживёт в нем, что-то готово будет возродиться, ведь ещё возможно многое.

Гоголю пока – тридцать девять лет. Целых тридцать девять лет. Всего лишь тридцать девять лет. Странно или нет, но лн всё ещё способен строить в своём сознании хрустальные замки. И ещё не решено главное, ещё ничего не решено!

* * *

16 апреля 1848 г. – историческая дата, когда Гоголь вернулся на Родину, ступив с корабля на одесский причал. К этому моменту скандал, произошедший по поводу выхода «Выбранной переписки…», понемногу начал утихать, а популярность ранних, тех истинных, тонких и живых произведений Гоголя, в которых даже ирония доведена была до крайних и ярчайших степеней и которые не собирались устаревать (и до нашей поры не устарели), так вот слава и популярность их лишь нарастала. И потому в общем и целом Одесса, а потом и Россия приняла Гоголя гораздо лучше, чем можно было ожидать (зная историю предыдущей «выбранной» бури).

7 мая Гоголь отбыл в Васильевку, наконец-то встретившись с матерью и сестрёнками. Встреча не была слишком лёгкой, родные отвыкли от Гоголя, истосковавшись по нём, а он отвык от них. Нужно было привыкать заново.

В родном имении Николай Васильевич мог повидать и прежнего своего Санчо Пансу, ведь оруженосец, то есть Яким, по-прежнему жил в Васильевке. Его жена, являвшаяся прежде горничной гоголевских сестрёнок, которые звали его Акимом, наплодила детишек, о них он теперь и заботился, как когда-то о Никоше.

Якиму суждено будет надолго пережить своего господина, да и не только его. Дожив до глубокой старости, когда за ним возьмётся ухаживать один из его сыновей, гоголевский «оруженосец» привлечёт к себе внимание биографов нашего классика, которые будут пытаться брать интервью у старика, расспрашивать его о молодых годах Гоголя. Яким до самой своей смерти останется предан своему Дон Кихоту, стремясь создать о нём добрую память. Яким будет рассказывать Шенроку и прочим интересантам такие истории, в которых Гоголь предстанет в замечательном свете, и, по словам Якима, получится, что Пушкин сам искал общества Гоголя, беспрестанно наведывался в гоголевскую квартирку, восхищался Гоголем, конечно же считая его равным себе.

Большинство дат и фактов ранней биографии Гоголя неграмотный Яким невольно напутает (и часть биографов, что попытаются потом основывать на его воспоминаниях свои доводы, окажутся в ловушке), но всё же будет нечто ценное и в словах гоголевского «оруженосца», который один видал лицо Гоголя и в момент сожжения его идиллии, и в тот момент, когда на русской сцене явился «Ревизор».

Яким был рядом с Гоголем, когда классик наш, будучи белокурым юношей, сумел создать ту часть великой русской литературы, что до сих пор вызывает жаркие споры, оставаясь бесспорно гениальной.

Потомки гоголевских сестрёнок, о которых ещё пойдёт у нас разговор, построят школу в Васильевке и научат грамоте многочисленных потомков Акима. Все они будут читать Гоголя, удивляясь его простоте и сложности, пытаясь понять его, не напутав ничего больше. Однако получится это не всегда и не сразу.

Немало ошибок будет допущено и теми, кто, взявшись за перо, попытается истолковать жизнь и творчество Дон Кихота из Диканьки. Наши ошибки дорого обойдутся всей России. Но теперь-то мы уж в самом деле грамотные. Теперь у нас больше нет права на ошибку.

* * *

Ну а в 1848 г. Гоголь, навсегда распрощавшийся с Европой, не находя в ней приюта больше, не сумевший отыскать приютные мотивы и в Палестине, оказался на Родине, на той единственно возможной, единственно близкой. Но Гоголю теперь было бесконечно трудно вновь найти себя и здесь – близ Диканьки, ведь она, хотя и далека была от Рима во всех возможных смыслах, но тоже, однако, не могла оставаться в застывшей статике, она менялась, ожидая перемен и от Гоголя.

Мария Ивановна, сестрёнки и все, кто жил в Васильевке, давно ждали одной важной перемены в жизни своего милого Гоголя. Стоит ли уточнять, о какой именно перемене могла идти речь?

Но не было её пока. Гоголь вернулся домой одиноким, потерянным, побеждённым. Тот огонёк надежды, что зажегся было в его душе на одесском причале, тревожно колебался нынче, будто его трепал ветер. Гоголь садился за стол со своими близкими, а сказать было нечего, не клеились никакие разговоры, и сёстры вспоминали потом, как тяжело им было.

Все немного погоревали о себе, но потом пришлось думать о других. В России начиналась череда природных бедствий.

Лето обещало быть жарким, чрезвычайно жарким! С первых дней зной породил засуху, с нею пришли болезни. Начались все двадцать два несчастья – падёж скота и сопутствующие ему страшные последствия (которые мы сейчас и понять до конца не сможем, живя в ином веке). Гоголю тяжело было на это смотреть, он пытался помочь крестьянам.

Сестра Гоголя Ольга Васильевна рассказала впоследствии, что Николай Васильевич заходил в крестьянские дворы и тем крестьянам, которые испытывали нужду, раздавал деньги. А потом и вовсе устроил нечто вроде инспекции и пересчитал крестьянские дворы, в которых не оказалось скотины. «Потом брат присылал матери денег, чтобы она накупила хоть по телёнку тем мужикам, у кого не было скота, и мне прислал, чтобы я по усмотрению своему помогала нуждающемуся» [353].

Разумеется, всё это не может являться оправданием гоголевской позиции, изложенной в «Выбранных местах…», ведь Гоголь конечно же не мог не понимать, что большинство помещиков слеплены совершенно из другого теста, чем он сам – гуманист и наивный мечтатель, однако для того, чтобы судить о нем, нужно знать каждую деталь его жизни, устройство его сознания, его мотивацию и все его странные «хрустальные замки».

Здесь, пожалуй, стоит привести одну цитату из письма Чаадаева Вяземскому, отрывки из которого биографы обычно приводят в главах, посвящённых анализу «Выбранных мест…». Так вот Чаадаев, рассуждая о том, чего побудило Гоголя создать тот ужасный, «больной» текст, напичканный пафосом и гордыней, говорит нелестные вещи в адрес автора, но приходит всё же к тому, что гоголевское «выбранное» безумие не являлось результатом настоящего порока, а было чем-то более замысловатым.

П.Я. Чаадаев. Художник Ш. Козина

Чаадаев резюмирует свои рассуждения такими словами: «В Гоголе нет ничего иезуитского. Он слишком спесив, слишком бескорыстен, слишком откровенен, откровенен иногда даже до цинизма, одним словом, он слишком неловок, чтобы быть иезуитом» [354].

Чаадаевские слова звучат грубо, но оставим грубоватый тон на совести Чаадаева, возьмём лишь само зерно. Оно заключено в том, что даже враги Гоголя и его недоброжелатели (я имею в виду всё же ту часть из них, которая обладала интеллектом) понимали и признавали факт наивного бескорыстия гоголевских поступков и всей его морали, казавшейся порой странной и даже циничной. Но и к слову «цинизм» в данном случае нужно подходить особо. Гоголь не был циником в современном русском значении слова, он был киником в древнем греческом значении. Во всяком случае, в нем присутствовал мотив кинизма, и хотя мотив этот, конечно же, не был доминирующим, но он имел какое-то своё место в гоголевском сознании, оттого им порой совершались поступки, схожие с моралью античных киников.

Почти все деньги, которые Гоголь зарабатывал литературным трудом, он раздавал нуждающимся, пересылал родственникам в Васильевку или дарил друзьям-художникам. Жил он на те средства, которые брал в долг у богатых людей, и на те, которые ему выделял государь в качестве пособия. Некоторым богатым людям Гоголь так до конца жизни и не отдал долги, не слишком горюя об этом. Деньги у государя-императора Гоголь брал совершенно спокойно, поскольку считал своё ремесло службой, служением России.

Гоголь очень любил помогать, любил отдавать и помимо добра вселенского, абстрактного добра любил делать реальное добро, поскольку в 1844 г. (ещё находясь в Европе) всё-таки учредил фонд помощи малоимущим студентам и другим нуждающимся. Правда, графинечка наша, то есть Анна Михайловна Виельгорская, не слишком деятельно помогла в этом мероприятии, но Гоголь обратился к Шевырёву, Плетнёву, Прокоповичу и Аксакову, чтобы они помогли в создании фонда и осуществлении раздачи пособий.

Вот как Николай Васильевич сообщал об этом (в письме Шевырёву) в тот момент, когда должны были начаться выплаты ему авторского гонорара за первое многотомное собрание сочинений: «Все деньги, вырученные за них (за вышедшие книги. – Примеч. М.А.), отныне принадлежат бедным, но достойным студентам; достаться они должны им не даром, но за труд… Дело это должно остаться только между тобою и С.Т. Аксаковым, и я требую в этом клятвенного и честного слова от вас обоих. Никогда получивший деньги не должен узнать, от кого он их получил. Это должно остаться тайной навсегда. Желанье моё непреложно. Только таким образом, а не другим должно быть решено это дело. Как бы ни показалось вам многое здесь странным, вы должны помнить только, что воля друга должна быть священна, и на это мое требование, которое с тем вместе есть и моленье, и желанье, вы должны ответить только одним словом да. То же самое сделано и в Петербурге. Там почти все экземпляры распроданы, и деньги собраны; но я из них не беру ничего, и они все обращаются на такое же дело, с такими же условиями и вверяются также двум: Плетнёву и Прокоповичу. Но ни вы им, ни они вам никогда не должны об этом напоминать. А вас молю именем дружбы, именем Бога истребить в себе всякое неудовольствие, какое только у вас осталось к кому бы то ни было по поводу этого дела. Мне вы должны простить также все, чем оскорбил.

Вы обо мне не заботьтесь. В течение почти двух лет я не буду иметь никакой надобности в деньгах. Во-первых, мы устроились кое-как с Жуковским, а во-вторых, мне теперь гораздо нужно меньше, чем когда-либо прежде. Посему, если ты не посылал ещё мне тех денег, о которых извещал в письме, то и не посылай, а отложи их к деньгам на дело святое. Ни Аксакову, ни Языкову не плати. Они подождут: так нужно» [355].

Глава восемнадцатая. Кульминация

Пожив в Васильевке и понемногу начав привыкать к подзабытым обыкновениям своей малой родины, Гоголь, однако, не мог и не хотел засиживаться на месте. Нашего классика ожидало новое путешествие, ведь друзья из Москвы, Петербурга и Киева наперебой звали в гости.

Итак, сначала был Киев, куда Гоголь отправился в первую очередь, поскольку в этом городе находились те, кто по-особенному был дорог гоголевскому сердцу. Жил тут теперь и Саша Данилевский, настойчиво звавший в гости. «Здесь у тебя много друзей! После стольких бесчисленных и бесконечных вояжей, что стоит тебе перешагнуть в Киев?» – писал он [356]. Гоголь «перешагнул» – и прямо в тесную казённую квартирку Данилевского, где тот обитал вместе с женой Ульяной Григорьевной, урожденной Похвисневой (они поженились во второй половине 1844 г.) и дочерью Ольгой [357].

Вы обратили внимание на имя супруги Данилевского? Да-да, Уленька! Причём усилия гоголеведов до сих пор не дали однозначного и окончательного ответа на вопрос, что произошло раньше – знакомство гоголевского друга с Ульяной Григорьевной (узнав о которой Гоголь даровал своей героине её нежное имя) или же случилось мистическое совпадение и Гоголь сначала создал образ своей героини, подобрав для неё это имя, а потом его друг повстречал девушку, которая носила его?

Может быть, если б какой-нибудь человек по фамилии Ульянов занялся бы гоголевелением и всерьёз принялся за прояснение этого вопроса, то ему раскрылась бы эта загадка (хотя бы из уважения к его фамилии), но Ульянов занимался созданием коммунистической доктрины, а нам, простым смертным, загадка происхождения имени гоголевской героини так и не подалась. И сей вопрос продолжает быть открытым, хотя он и важен в самом-то деле.

Впрочем, оставим шуточки, сейчас не до них. А фамилия главного революционера России пришла мне на ум потому, что в тот момент, когда Гоголь после долгой отлучки вновь попал на Родину, здесь уже начинали зарождаться идеи грядущих революций, в воздухе витало много такого, что готовилось к пробуждению.

В Киеве наш герой встретился с Чижовым. И встреча эта является для нас любопытным пунктом биографии двух этих исторических личностей, ведь теперь они могли бы являться едва ли не врагами!

Наверняка помните, что они приятельствовали в Риме. Однако потом их пути разошлись, причём в первую очередь идеологические, ведь Чижов параллельно с Гоголем ещё какое-то время проживал в Европе, бывал и в Париже, и именно в то самое время, когда там начал заявлять о себе Бакунин. Познакомившись с ним и попав под влияние его идей, Чижов закономерным образом ещё более отдалился от идей и от взглядов, в которых угораздило увязнуть Гоголю.

Новая идейность Чижова, однако, была совершенно особенной, самобытной, ведь Фёдор Васильевич, хотя и являлся сторонником славянской федерации, во многом другом был не согласен с Бакуниным. Так вот хотя Чижов и являлся убеждённым противником монархической формы правления в России, ратуя за устранение сословных перегородок и препятствий для создания нового общества, но, с другой стороны, был гораздо более умерен (чем революционеры-бакунинцы, которых становилось теперь всё больше и в России) во всём, что касалось экономической и политической повестки преобразований. Чижов был сторонником промышленной революции, вернее, не революции даже, а плавных нововведений, и фактически не отрицал роли нарождающегося класса капиталистов, настаивая, однако, на том, чтобы это были именно русские предприниматели, поскольку действия иностранных дельцов лишь выжимали из России соки, расхищали её богатства, а людей использовали как скот. Чижову казалось, что национально ориентированные капиталисты станут относиться к делу, а главное – к народу, к работникам своим, с большей ответственностью и большей человечностью.

Поколесив по Европе, и, в частности, по просторам обширной в те времена Австрийской империи, Чижов вынужден был наблюдать примеры презрения западноевропейских народов к славянам и то высокомерие, которое заставляло славян искать помощи у России. Однако политика самой России, проводившаяся в данный период имперскими властями, не предполагала помощи славянам в борьбе с «просвещёнными народами». С Турцией – да, помогали бороться, сбрасывать многовековое иго, а вот с Австрией и прочими странами Европы – ни-ни! Петербург не хотел замечать ничего дурного в поведении просвещённых европейских господ, а хотел дружить, находиться в сердечном согласии, являться партнёром и всё прочее, как обычно. Для нас, русских, это непреходящая мечта – иметь хорошие отношения со странами Европы, дождавшись уважения от них и равноправия. Жаль, что эта мечта несбыточна и до сих пор.

Но Чижов, начав в середине 1840-х гг. путешествовать по адриатическому побережью и влюбившись в культуру балканских славян, своими глазами видел примеры «уважения» австрийцев к славянам, и, наглядевшись на всё это, просто не смог остаться равнодушным. И вот, несмотря на всю свою университетскую интеллигентность, Фёдор Васильевич всё же начал принимать участие в том, что так осуждал Николай Васильевич, то есть поднимать восстание против власти. Немецкие позиции в Европе в ту пору были довольно сильны, и, в частности, позиции австрияков, и вскоре Вена сумеет задавить практически все очаги славянского сопротивления, ну а российский государь Николай I австриякам в этом деле ещё и поможет, рассчитывая на их благодарность в будущем.

Однако в 1847 г. революционная волна в Австрийской империи лишь набирала обороты, накатывая с разных сторон, а Чижов был замешан в делах, шедших с южной, с балканской стороны, но в 1847 г., направившись на родину, он был арестован на границе, причём российскими властями. Фёдора Васильевича заподозрилие в связях с так называемым Кирилло-Мефодьевским обществом, которое являлось тогда запрещённой организацией в Российской империи. Хотя настоящей причиной ареста (о ней пишет Иван Аксаков) являлось участие Чижова в доставке оружия в Далмацию, для помощи балканским славянам и последовавшее затем донесение австрийского правительства русскому. Чижова допросили в III отделении, вскоре освободили, но по личному распоряжению императора запретили жить в обеих столицах. В 1848 г. он поселился в Триполье Киевской губернии, занявшись шелководством. Иван Аксаков вспоминал: «Это было тяжелое для него время: он остался без средств, а надобно было жить и не зависеть» [358].

В это тяжёлое время и произошла встреча с Гоголем, о чём Чижов сообщил из Киева Александру Иванову: «…Четвёртого дня приехал сюда Гоголь, возвращаясь из Иерусалима, он, кажется, очень и очень успел над собою, и внутренние успехи выражаются в его внешнем спокойствии… Мы сошлись хорошо…» [359].

И всё же есть немало удивительного в том, как спокойно и умиротворённо произошла эта встреча, ведь прежде Гоголь и руки бы не подал человеку, который стал на путь революционного бунта, а с другой стороны, и Чижов, испытавший, как и все прочие, отвращение к «выбранному» ретроградству Гоголя, мог отнестись к автору барственных строк с новым неприятием, но дружба возобновилась, к удивлению и к счастью.

Разумеется, Гоголя и Чижова сближали их всё более усиливающиеся славянофильские позиции, ведь бунт Чижова был в первую очередь стремлением освободить балканские народы, а не поколебать некие священные основы, однако чижовские устремления всё же были бунтом против власти, который Гоголем порицался как страшный грех.

Но так или иначе, а Николай Васильевич и Фёдор Васильевич не стали дописывать повесть о том, как двух бывших приятелей угораздило поссориться. Они начали совсем иную страницу. И хотя Гоголь не мог предвидеть, какую позитивную и благотворную роль будет суждено сыграть Чижову в судьбе России, как много удастся сделать, когда он получит возможность энергично действовать на благо развития промышленности и железных дорог, но он смирил свою гордыню, подавил в себе неприятие к бунтарю, быть может почувствовав, всё же, что это не бунтарь никакой, а один из лучших сынов своей Родины.

Чижов впоследствии так вспоминал время, проведённое с Гоголем: «Мы много ходили по Киеву, но больше молчали; несмотря на то, не знаю, как ему, а мне было приятно ходить с ним молча. Он спросил меня, где я думаю жить? – «Не знаю, говорю я: вероятно, в Москве». – «Да, – отвечал мне Гоголь, – кто сильно вжился в жизнь римскую, тому после Рима только Москва и может нравиться». Тут, не помню, в каких словах, он передал мне, что любит Москву и желал бы жить в ней, если позволит здоровье. Мы назначили вечером сойтись в Лавре, но там виделись только на несколько минут: он торопился» [360].

Гоголь торопился дальше, Москва давно ждала его. Впрочем, оставив град на Днепре, Гоголь ещё раз заехал в Васильевку, пожил там ещё какое-то время, страдая от зноя и скуки, потом заглянул в имение дядюшки Ульяны Григорьевны, село Сварково, охотно и коротко сошёлся с хозяином, откуда в его экипаже отправился в городок Глухов. 5 сентября был уже в Орле, а 12 сентября – в Москве.

Расположился Гоголь в знакомом ему доме на Девичьем поле. «Он теперь у Погодина, – сообщала Вера Сергеевна Аксакова в письме отцу, – в той же самой комнате, которую занимал и прежде, и говорит, что увидал её с такой радостью, точно как будто воротился на родину…» [361].

Другой отпрыск семейства Аксаковых – Константин Сергеевич – примерно в то же время писал А.Н. Попову: «Я видел его в Москве почти совершенно неожиданно и обрадовался ему очень… – Я вспомнил тут, что не видал его шесть с лишком лет, и поэтому обнял всею крепостью своего объятия. Проведши с ним несколько часов, я на другой день уехал в деревню. Гоголь показался мне как-то смущённым, не знающим ещё, как ему стать, робким даже, что поневоле останавливает всякое сильное слово. Мне, однако же, казалось и теперь кажется, что итальянская дурь у него прошла» [362].

Прошли итальянские искушения, начинались другие. Аксаков, однако, об этом знать не мог. Гоголь же, как и прежде, как и всегда, испытывает жажду творчества и норовит засесть за второй том своей поэмы, увидав уже Россию, пускай и краем глаза, во всяком случае подышав её воздухом. Но не судьба была нашему поэту осесть в Белокаменной и начать работу всерьёз, не судьба. Потянуло его в Петербург, где подстерегали неожиданности новых свиданий.

Ещё находясь на пути в Москву, Гоголь отправил милое и любезное письмецо графине Анне Михайловне, а вскоре им суждена была новая встреча.

В «Хронологической канве» у Кирпичникова читаем: «Вторую половину сентября и начало октября Гоголь пробыл в Петербурге; видался с Виельгорскими и больше прежнего заинтересовался графиней Анной Михайловной; сравнительно мало виделся со Смирновой; был у Прокоповича и Плетнёва» [363].

Анализируя другие источники, можем заключить, что со Смирновой Гоголь общался мало, поскольку между ними стало происходить что-то такое, что отдаляло их друг от друга, к тому же Смирнова в данный момент находилась в одном из самых невесёлых состояний, она была больна душой и телом, ей было тяжело и сумрачно. Гоголь искренне и всей душой собрался протянуть ей руку помощи, как это делала прежде она сама, но не заладилось на сей раз ничего, не было ни прежней доверительности, которая могла бы помочь в деле облегчения тяжёлых дум, ни радости встреч.

Гоголь переживал о Смирновой и, находясь потом в Москве, вдали от Александры Осиповны, всё просил графиню Анну взять «шефство» над Смирновой, помочь ей восстановить душевное равновесие, почаще посещать её, но отчего-то на призыв Гоголя не откликнулась ни одна, ни другая.

Ну а в данный момент, прибыв на берега Невы, Гоголь оказывается на именинах сестры графини Анны – Софьи. Празднество происходило в Павлине, где располагалась богатая мыза Виельгорских. Здесь случилось нечто, чего мы, к сожалению, не знаем и узнать, увы, никогда не сможем, во всяком случае в подробностях. Однако известно, что Гоголь нашёл графиню Анну весьма переменившейся, взглянул на неё по-новому.

Из его писем, отправленных по возвращении в Москву, видно, что в Петербурге у Гоголя с графиней Анной был доверительный разговор, что он узнал о пережитой ею драме, о постигшей её неудаче или разочаровании («…думали найти человека, с которым об руку хотели пройти жизнь, а нашли мелочь да пошлость…»); услышал он и откровенные слова, которые его, Гоголя, «испугали», – Анна сказала: «Я хотела бы, чтобы меня что-нибудь схватило и увлекло; я не имею собственных сил» [364].

Оказалось, что графинечка пережила любовное увлечение. Гоголя, помимо его воли, задел этот факт, взволновал немало, но ещё более нарушил спокойствие нашего поэта тот неосознанный призыв графинечки, её неосторожные слова. И вот что-то возникло в гоголевском существе, начала теплиться новая надежда, иллюзия или мечта (биографы жарко спорят, подбирая словечки). Нет спору, однако, что новое, быть может, и не изведанное ещё чувство возникло в душе и в сердце Гоголя, и хотя названия этому чувству подобрать трудно, но надо ли играть словами? Главное здесь – уловить суть, ведь мы подходим к самому ключевому, к тому, ради чего затевалась эта книга, к тому, что могло стать поворотным моментом биографии Николая Васильевича Гоголя, а может, и русской литературы заодно.

П.А. Плетнёв 22 сентября пишет Я.К. Гроту следующее: «Гоголь у меня… Он на вид очень здоров и даже более полон, нежели когда-либо был таким. Наружность его, щеголеватая до изысканности, не напоминает автора «Переписки». О состоянии духа он не вдаётся в объяснения» [365].

Когда Гоголь вернулся в Москву, его, как и прежде, ждала работа над вторым томом. Сначала он, по привычке, поселился в доме Погодина на Девичьем поле, затем (примерно через два месяца) переехал к графу Александру Толстому. Да-да, речь идёт о переезде в тот дом, на Никитском бульваре, где и порешит судьба загадочный и странный финал гоголевской биографии.

Но пока не решено, ещё ничего не решено! Пока в сознании Гоголя растёт надежда, будто хрустальный замок. А в замке, как водится, должна жить принцесса.

И вот он начал находить всё больше очарования в родных пенатах: «Москва уединённа, покойна и благоприятна занятьям», – сообщал он в письмах графинечке. «Здесь привольнее. Тут найдется более свободного удобного времени для бесед наших…» – писал он в Петербург. Вот и Жуковскому, который всё ещё жил в Европе, Гоголь, советовавший ему вернуться в Россию, начавший мечтать о чём-то своём, уверяет в полезности подыскать подмосковное имение, деревеньку где-нибудь недалеко от Москвы: «Мне всё кажется, что хорошо бы тебе завести подмосковную. В деревне подле Москвы можно жить ещё лучше, нежели в Москве, и ещё уединённее, чем где-либо… Так что представляются две выгоды: от людей не убежал и в то же время не торчишь у них на глазах» [366].

Да, рисовались в сознании Гоголя те пасторальные картины, что могли стать явью, коль его супругой стала бы графиня, за которую, как водится, дают в приданое такую деревеньку. У Виельгорских, к слову, было имение и в Подмосковье, близ Коломны.

В Москве Гоголь снова сближается с Аксаковыми, и воспоминания членов этого семейства дают нам немало информации.

«Гоголь у нас бывает также часто; он веселее и разговорчивее, нежели был прежде; говорит откровенно и о своей книге; и вообще стал проще, как все находят. Он твёрдо намерен продолжать «Мертвые души» [367].

А вот что записал сам Аксаков, Сергей Тимофеевич: «Я никогда не видал Гоголя таким здоровым, крепким и бодрым физически, как в эту зиму, т. е. в ноябре и декабре 1848 и в январе и феврале 1849 года. Не только он пополнел, но тело на нём сделалось очень крепко. Обнимаясь с ним ежедневно, я всегда щупал его руки. Я радовался и благодарил Бога. Надобно заметить, что зима была необыкновенно жестокая и постоянная, что Гоголь прежде никогда не мог выносить сильного холода, и что теперь он одевался очень легко» [368].

Гоголь позабыл вдруг о своей хандре, о накатившей суровой зиме и о прошедших тяжких «выбранных» бедствиях, его как подменили!

Нашему поэту вдруг стало так тепло в суровом Отечестве, скованном, как и положено, трескучими зимними холодами. Но с чего это вдруг он стал одеваться так легко и щеголевато, отчего приобрёл бодрость, отчего повеселел?

Воздерживаясь от собственных домыслов, предоставлю слово не кому-нибудь, а Шенроку, ведь как не относись к его «сухости и скептицизму», но его исследование – один из важных источников.

«По возвращении на родину Гоголь тотчас же возобновил прежние отношения с Виельгорскими, – замечает Шенрок. – Анна Михайловна в это время предавалась с увлечением занятиям русским языком и литературой. Живо сознавая недостаток национального элемента в своем образовании, она хотела во что бы то ни стало пополнить его в средних годах. Ей неловко и совестно было за промахи в своих письмах против правил русского языка и правописания, и она решилась преодолеть все трудности, чтобы избегнуть этих практических неудобств. Но стремления её шли глубже: под влиянием Гоголя она задумала сделаться русской душою. К этому намерению, узнав о нем, Гоголь отнесся с горячим сочувствием: самые интересные письма его к Виельгорским относятся к этому глубоко интересовавшему его вопросу. Видно, что Гоголь много думал о нём и теперь для него представился случай высказать свои убеждения. Обстоятельства, по-видимому, благоприятствовали плану Анны Михайловны: Соллогуб, воодушевленный желанием помочь ей, принял на себя руководство «русскими занятиями» и своей жены и её свояченицы – Анны Михайловны. Как всегда и во всём, он сначала горячо взялся за дело и добросовестно приготовлялся к лекциям, предполагая даже со временем обработать их и составить полный курс. Со своей стороны Гоголь собирался приехать из Москвы и начать лекции с беседы о «Мёртвых душах». «Напишите, – просил он, – как распоряжается мой адъюнкт-профессор (т. е., конечно, Соллогуб) и в каком порядке подает вам блюда. Я очень уверен, что он вам скажет очень много хорошего и нужного, и в то же время уверен, что и мне останется место вставить в свою речь и прибавить что-нибудь такого, что̀ он позабудет сказать. Это зависит не от того, чтобы я больше его был начитан и умен, но от того, что всякий сколько-нибудь талантливый человек имеет своё оригинальное, собственно ему принадлежащее чутьё, вследствие которого он видит целую сторону, другим не примеченную» [369].

Заботы Гоголя об Анне Михайловне были весьма разносторонни, начиная с попечений о её здоровье. («Ради Бога не сидите на месте более полутора часа, не наклоняйтесь, ваша грудь слаба. Не танцуйте вовсе, особенно бешеных танцев».) Зная, что Анна Михайловна любит рисовать, Гоголь советует ей употребить свою кисть на прославление Божие и изображение ликов святых угодников. Услышав о желании Виельгорских заняться ботаникой, Гоголь собирает сочинения по флоре и высылает их в виде подарка. Он же рекомендует книги для чтения и изучения, причём особенно указывает на произведения нашей старинной литературы [370].

Однажды, например, Гоголь пишет: «Помните, что вы должны сделаться русскою по душе, а не по имени. Кстати: не позабудьте же, что вы мне обещали всякий раз, когда встретите Даля, заставить его рассказывать о быте крестьян в разных губерниях России. Когда случится вам видеть Плетнёва, не забывайте его расспрашивать о всех русских литераторах, с которыми он в сношениях. Это люди более русские, нежели люди других сословий, и потому вы необходимо узнаете важное такое, что объяснит вам ещё удовлетворительнее русского человека» [371].

Описывая развитие отношений Анны Михайловны и Николая Васильевича, происходившее в данный период, Шенрок далее сообщает:

«Гоголь иногда вызывал упреки в редком писании и со стороны Анны Михайловны Виельгорской, притом Гоголь как бы роднился с нею душой, затрагивая в своих письмах именно те самые вопросы и предметы, которым придавал первостепенное значение и на которые преимущественно была устремлена его мысль. Как в разгаре мистицизма он искал отголоска в Смирновой, так теперь в его поисках за изучением русского человека в оставшихся от него старинных памятниках и в его настоящем быте, насколько последний может быть изучен в толковых путешествиях, – в этих новых изучениях он надеялся найти сочувствующую душу в молодой Виельгорской. Еще в конце 1848 г. он писал Плетнёву: «Соображаю, думаю и обдумываю второй том «Мёртвых душ». Читаю преимущественно то, где слышится сильней присутствие русского духа. Прежде чем примусь серьёзно за перо, хочу назвучаться русскими звуками и речью». Как мы видели, этот же интерес к России и всему русскому Гоголь старался усиленно поддерживать в своей наиболее интимной корреспондентке в данное время. Несмотря на холодность со стороны Смирновой к его призыву помочь Анне Михайловне в стремлении сделаться русской, Гоголь и Виельгорской советовал: «Если будете видеться с Александрой Осиповной, говорите с ней только России. Она также может вам назвать многих замечательных людей, с которыми разговор не бесполезен» [372].

«Тут-то, по-видимому, и явилось у Гоголя желание видеть Анну Михайловну своей женой, – замечает Шенрок. – Давая ей советы и наставления, касающиеся русской литературы, он начинает в то же время затрагивать вопросы, относящиеся к разным сторонам жизни. Он советует ей не танцевать, не вести праздных разговоров, откровенно высказывает ей, что она нехороша собой, что ей не следует искать избранника в большом свете посреди пустоты всех видов и пр.; напоминает ей, что она «искала душу, способную отвечать ей, думала найти человека, с которым об руку хотела пройти жизнь, и нашла мелочность и пошлость». В свою очередь исполненные задушевного участия расспросы Анны Михайловны о здоровье Гоголя, об успехе его литературных занятий поддерживали в нем надежду на взаимность. В переписке затрагивался вопрос о призвании целой жизни и о том, как ею воспользоваться и на что себя посвятить. «У вас цель в жизни, любезный Николай Васильевич. Она вас совершенно удовлетворяет и занимает всё ваше время, а какую цель мне выбрать?» – спрашивала однажды Анна Михайловна. Одним словом, отношения её к Гоголю незаметно перешли черту обыкновенной дружбы и сделались чрезвычайно интимными» [373].

Глава девятнадцатая. Гоголь решился

Переписка Гоголя с графиней Анной свидетельствует о том, что Гоголь в данный момент обретался в таком душевном состоянии, которое нередко обусловливает возникновение нового мотива в душе человека и обещает то чудо, которое не может прозвучать соло, для которого необходим дуэт. Гоголю нужен был ответ, настоящий ответ, и если бы он последовал, то жизнь и судьба его могли бы кардинально измениться, а может, и преобразиться. И эта сенсация, это событие (которым могла бы стать свадьба Гоголя и Виельгорской) сделали бы много следствий, много таких последствий, которые способны были дать нам ещё одного Гоголя, ещё одну огромную вселенную, которая бы зажглась огнями. Наш герой ждал чуда, именно чуда, ему не нужны были простые события. Женитьбу, не предполагающую никаких переворотов сознания и никаких чудес, он с успехом высмеял в своей пьесе. Его натура, его существо требовало руки принцессы.

Семейная жизнь Гоголя, если она вообще была возможна, не была бы простой, но коль эта жизнь состоялась бы, коль его избранница осознала, какую роль способна сыграть, то вершительница-судьба в очередной раз показала бы, что никакая выдумка не может угнаться за её сюжетными изысками.

Внутренняя жизнь Гоголя всегда была во сто крат более интенсивной, чем внешняя, и лишь проигрывая, проговаривая, истории страсти Андрия к панночке или Вакулы к Оксане, он обнаруживал перед нами всё то, на что способно было его любовное воображение. Долгие годы оно сохранялось в тайне, возможность его реализации накапливалась где-то в глубине, но настал срок, когда всё это подошло к краю, и Гоголь решился, он захотел выйти из круга и распространить тот закрытый свет, что был у него внутри, на пространство, где пребывали бы двое.

Вглядываясь в обстоятельства, можно допустить, что Анна Михайловна вела игру, причём не только с Гоголем, но и с собой тоже, она и признавалась себе в том, что происходит, но в то же время не хотела сознаться, ей нравилась некая таинственность, необычайность романа, она занимала им своё праздное время, но всё это было будто бы не всерьёз. А Гоголь-то, судя по всему, загорелся по-настоящему.

Переписка Гоголя с принцессой на некоторое время обрывается в январе 1849 г., поскольку корреспондентка не отвечает на его письмо, однако в начале марта она присылает весточку, как никогда нежную и многообещающую. Она жалуется на его долгое молчание (кокетливо забывая, что причиной его являлась сама), но, мало того, заговаривает совсем вольным тоном, выспрашивая о личном: «Я заключила, что… всё идёт у вас благополучно и что вы довольны самим собою. Понимаете, в каком смысле я говорю? Ежели догадки мои верны, то я готова всё простить вам… Одно хотела бы знать: приедете ли вы в Петербург весной и в какое именно время?»

Нозинька не только продолжает свою игру с Гоголем, но выводит её на новую ступень, увеличивает градус доверительности и интимности. Здесь нужно отметить, что письму, то есть бумаге, которая может пройти через третьи руки и быть прочитанной, ни Анна Михайловна, ни Николай Васильевич не могли бы доверить чего-то уж слишком интимного, но и те намёки, которые проскакивают в письмах, являют собой весьма смелые признания. Виельгорская зовёт Гоголя, она его манит: «Я бы очень желала, чтоб мы сошлись вместе, в Москве… Надеюсь, ваше и моё желание наконец исполнится, и… я сделаюсь русскою… как я ни сопротивляюсь этому стремлению». Гоголь окрылён такими признаниями, ведь все эти полуфразы являются продолжением их приватных разговоров, в которых можно было позволить чуть больше доверительности и откровенности. Анна Михайловна будто бы подаёт ему знак, по крайней мере Николаю Васильевичу так кажется, и он начинает действовать решительно. В письме сестре своей принцессы Софье Михайловне Соллогуб он осторожно спрашивает: «Что делает графиня Луиза Карловна? И в каком расположении духа она бывает чаще?» [374].

Однако посредником, сватом Гоголь выбрал другое лицо – зятя Луизы Карловны, мужа её старшей дочери Аполлинарии Михайловны Алексея Владимировича Веневитинова. Существует предположение, что Николай Васильевич мог сделать это письменно, а письмо потом, разумеется, было уничтожено, поскольку огласка была бы здесь ни к чему. Хотя не исключено, что Гоголь не решился доверить это дело бумаге и разговаривал с зятем Виельгорских лично.

Биографы утверждают, что Алексей Владимирович отговорил Гоголя делать предложение, высказав твёрдое мнение, что Луиза Карловна никогда в жизни не согласится на такой неравный брак. Однако наиболее авторитетный биограф Владимир Иванович Шенрок даёт понять, что просьба графам Виельгорским была-таки передана, но вызвала в них едва ли не возмущение, они были почти оскорблены такой «дерзостью».

Шенрок пишет: «Оказалось, что Виельгорские, как большинство людей титулованных и принадлежащих к высшему кругу, никогда не могли бы допустить мысли о родстве с человеком, так далеко отстоявшим от них по рождению. Анна Михайловна, конечно, не думала о возможности связать свою судьбу с Гоголем. Оказалось, что Виельгорские, при всем расположении к Гоголю, не только были поражены его предложением, но даже не могли объяснить себе, как могла явиться такая странная мысль у человека с таким необыкновенным умом. Особенно непонятно это казалось Луизе Карловне, давно уже переставшей переписываться с Гоголем по причине болезни глаз, а теперь решившей и не возобновлять переписку» [375].

А.В. Веневитинов. Литография XIX в.

Московская зима завершалась, сватовство, скорее всего, происходило в конце марта или начале апреля, Николай Васильевич наверняка думал об этой весне как о начале новой поры своей жизни, новом пробуждении чувств, но случилось всё иначе. И Гоголь делается совершенно разбит, обескуражен, друзьям он пишет, что ничего больше не хочет искать в этом мире, что всё вокруг неверно, признаётся, что живёт предвкушением страданий и несчастий.

После того как ответ от Виельгорских был получен, Гоголь пишет письмо несостоявшейся избраннице, он стремится объяснить свой поступок, но вместе с тем кажется, что он ещё надеется на что-то, в этом письме он называет себя «верным псом».

«Мне казалось необходимым написать вам хотя бы часть моей исповеди, – начинает он. – Принимаясь писать её, я молил Бога только об одном, чтобы сказать в ней одну сущую правду. Писал, поправлял, марал вновь начинал писать и увидел, что нужно изорвать написанное. Нужна ли вам, точно, моя исповедь? Вы взгляните, может быть, холодно на то, что лежит у самого сердца моего, или же с иной точки, и тогда может всё показаться в ином виде, и что писано было затем, чтоб объяснить дело, может только потемнить его… Скажу вам из этой исповеди только одно то: я много выстрадался с тех пор, как мы расстались с вами в Петербурге. Изныл весь душой, и состояние моё было так тяжело, так тяжело, как я не умею вам сказать. Оно было ещё тяжелее от того, что мне некому было его объяснить, не у кого было испросить совета или участия. Ближайшему другу я не мог его поверить, потому что сюда замешались отношенья к вашему семейству; все же, что относится до вашего дома, для меня святыня. Грех вам, если вы будете продолжать сердиться на меня за то, что я окружил вас мутными облаками недоразумений. Тут было что-то чудное, и как оно случилось, я до сих пор не умею вам объяснить…»

Письмо пространно, чуть ниже Гоголь, как видно, не переставая таить надежду, хотя и говоря о своём чувстве как о недоразумении, обращается к Виельгорской: «Вы всё бы меня лучше узнали, если бы случилось нам пожить подольше где-нибудь вместе не праздно, но за делом. Зачем, в самом деле, не поживёте вы в подмосковной вашей деревне?»

И завершает Гоголь такими словами: «Мы бы все стали через некоторое время в такие отношения друг к другу, в каких следует нам быть. Тогда бы и мне и вам оказалось ясно и видно, ЧЕМ я должен быть относительно вас. Чем-нибудь, да должен я быть относительно вас: бог недаром сталкивает так чудно людей. Может быть, я должен быть не что другое в отношении вас, как верный пёс, обязанный беречь, в каком-нибудь углу имущество господина своего. Не сердитесь же; вы видите, что отношенья наши хотя и возмутились на время каким-то налетным возмущеньем, но всё же они не таковы, чтобы глядеть на меня как на чужого человека, от которого должны вы таить даже и то, что в минуты огорченья хотело бы выговорить оскорблённое сердце. Бог да хранит вас. Прощайте. Обнимаю крепко всех ваших.

Весь ваш до гроба.

Н. Гоголь» [376].

Вот такое письмо, ни дату, ни прочие опознавательные пункты Гоголь вписывать не стал, ему хотелось оставить всё это личным, как можно более закрытым от посторонних.

Шенрок, опубликовав это письмо в «Вестнике Европы», датирует его весной 1850 г., считая, что после этого письма и прекратилось общение Гоголя с семейством Виельгорских.

Да, вполне логично отнести данное письмо к этому периоду. Однако, исследуя всю целостность фактов, часть из которых стали доступны уже после окончания исследовательской деятельности Шенрока, гоголевское «Письмо без даты», пожалуй, стоит отнести всё же не к 1850-му, а к 1849, и, скорее всего, обозначить маем, поскольку упоминание о том, что говорилось в «Письме без даты», можно найти, если прочесть письмо от 3 июня 1849 г., написанное Гоголем в адрес Виельгорской, где Николай Васильевич, который, как видно, ещё надеялся сохранить какие-то отношения с графской семьёй, пишет: «Очень обрадовался, что глазам вашим лучше. Ради бога, берегите их. Как ни любите вы рисовать, но благоразумие требует от вас меньше заниматься рисованьем, а больше двигаться на воздухе. Понимаю, что прогулки без цели скучны. Вот отчего мне казалось, что жизнь в деревне могла бы больше доставить пищи душе вашей, нежели на даче» [377].

В «Письме без даты», которое, скорее всего, было отправлено несколькими неделями раньше, Гоголь с целью закамуфлировать основную (и весьма тяжкую для него) тему, как раз и говорит о полезности проживания в подмосковной деревне.

Письмо же от 3 июня завершается словами: «О себе ничего не могу вам сказать положительного. Я только что оправился от сильной болезни нервической, которая с приходом весны вдруг было меня потрясла и расколебала всего. Я имел, точно, намерение проездиться по северо-восточным губерниям России, мало мне знакомым, но как и когда приведу это в исполнение – не знаю. Собой я был крайне недоволен во всё это время. И только дивлюсь божьей милости, не наказавшей меня столько, сколько я того стоил. Не оставляйте меня, добрейшая Анна Миха<й>ловна, вашими строчками. Описанье вашего дня и препровожденья времени в Павлине будет для меня подарком. Бог да хранит вас!» [378].

Шенрок логично предполагал, что «Письмо без даты» способно было стать лишь самым последним в цепочке писем, однако, скорее всего, это всё-таки не так. После него переписка продолжалась (а точнее сказать, постепенно завершалась). Гоголь отправил Анне Михайловне вот это письмо от 3 июня, а потом ещё несколько писем ей и её сестре Софье Михайловне Соллогуб. То были письма довольно банальные, ничего особого не значащие. И Гоголь, скорее всего, не оборвал переписку сразу после «недоразумения», а попытался какое-то время поддерживать отношения с Виельгорскими для того, чтобы сгладить ту историю с неудавшимся сватовством и сделать как-то так, чтобы оно (сватовство) забылось вовсе, не всплыло потом, не стало известным кому-либо, не вышло наружу.

Гоголю конечно же очень не хотелось, чтобы обстоятельства его сношений с семейством Виельгорских прознал кто-то посторонний. Если бы Николай Васильевич мог предположить, что после его скорой гибели семейство Виельгорских и их родичи Соллогубы и Веневитиновы станут с удовольствием рассказывать о том, как Гоголь сватался к их сестре, а они отказали, то это бы жестоко уязвило его гордость, причинило боль. И потому он пытался верить в то, что его неудачное сватовство скоро забудется.

Нужно знать его скрытную натуру, чтобы оценить, насколько сильно он обнажил душу, выводя строчки того письма, на котором не посчитал возможным поставить дату. И Гоголь, по всей видимости, всё же не разорвал отношения с Виельгорской сразу же, нет, он ещё какое-то время переписывался с нею и даже хотел увидеться.

Он был очень растерян, но, по-видимому, продолжал любить свою принцессу, потому даже в ответ на циничные выпады, которые хотя и в завуалированном виде, но всё же последовали от родителей Анны Михайловны, Гоголь ещё искал общения с ней. Последующее письмо является свидетельством того, что Николай Васильевич уже оставил даже мысль о женитьбе, но привязанность свою к графинечке перебороть не смог.

Наверняка Гоголь не ожидал такого развития событий и такого отношения к себе людей, которые ещё недавно были внешне довольно милы, пристойны и даже притворялись любящими, понимающими его, убеждали, что умеют ценить его талант и понимают, чем он является на самом деле. Но вот подошёл решительный момент, но эти люди не признали его «великим князем», не сподобились сделать это.

Николай Васильевич сбит с толку, раздавлен таким отношением, он даже не может выбрать правильный тон, он готов согласиться с тем, что «нанёс оскорбление», он винится в содеянном, просит прощения.

Спустя годы, когда посмертная слава литературного таланта Гоголя будет всё более и более нарастать, всё те же Виельгорские, Соллогубы и их родственники Веневитиновы вновь и вновь с удовольствием станут рассказывать о том, что сам Гоголь сватался к их сестричке. Воспоминание об этом событии надолго сохранится в семейных преданиях родственников Анны Михайловны. Ну а пока Гоголь получает жестокий урок, и, похоже, эту науку вынести ему уже не под силу.

Теперь в жизни нашего героя начинается обратный отсчёт, жить Гоголю остаётся уже недолго. Он начинает гаснуть, на глазах угасать. Можно спорить насчёт того, была ли история с таинственным и неудачным сватовством главной и единственной причиной его гибели, но вряд ли стоит сомневаться в том, что этот удар стал роковым, явился каплей, переполнившей чашу, после чего окончательно нарушилось хрупкое равновесие гоголевского существования.

* * *

Здесь объективности ради мне следует сказать вот о чём. В гоголеведении время от времени возникает спор в отношении факта сватовства Гоголя к Виельгорской. Есть такие представители, которые по тем или иным причинам отрицают вероятность этого события, игнорируя все факты. Основывают же они своё отрицание в первую очередь на словах гоголевской сестры.

Дело в том, что существует письмо сестры писателя Анны Васильевны к А.М. Черницкой, автору работ о Гоголе, – Анна Васильевна решительно отвергла возможность сватовства. «Меня очень огорчил Шенрок, хотя ещё не читала его статьи, но из его писем узнала и писала ему, что это сватовство невероятно! Возвратясь из Иерусалима, он не в таком был настроении, говорил, что желает пожить с нами в деревне, хозяйничать, построить домик, где бы у каждого была бы своя комната… Мне кажется, он не думал о женитьбе, всегда говорил, что он не способен к семейной жизни! Я написала Шенроку об этом». Анна Васильевна не один раз выступала против такого мнения. Узнав, что Н.В. Берг предлагал Шенроку статью «Сватовство Гоголя», она писала той же Черницкой: «Я в негодовании, как ему могут это предлагать! Берется писать его биографию и совсем его не знает» [379].

Но «не знать» могли и родные Гоголя, тем более что события происходили за тысячи верст от Миргородчины и что до формального сватовства, скорее всего, не дошло. Вся драма протекала в тонкой сфере чувств, а тут Гоголь был скрытен, как никто («Ближайшему другу я не мог его поверить…»). Уж больший вес следует придать словам В.А. Соллогуба, женатого на сестре Анны Михайловны Софье и более осведомленного в семейных делах и тайнах. Анна Виельгорская, писал Соллогуб, «кажется, единственная женщина, в которую влюблен был Гоголь» [380]. И в другом месте, перечисляя недуги Гоголя, Соллогуб замечает: «Он страдал долго, страдал душевно, от своей неловкости, от своего мнимого безобразия, от своей застенчивости, от безнадежной любви…» [381]. Так или иначе, но это могла подразумеваться именно любовь к Анне Виельгорской [382].

Стоит ли комментировать негодование гоголевской сестры? Понятное дело, сестра, узнавшая о том, что могло состояться такое событие, в котором её брат делал предложение, а какая-то столичная фифа с титулом взяла и отказала, так вот, узнав о подобной оказии, сестра конечно же не захотела в это верить и посчитала гораздо лучшим сказать о том, что никакого сватовства не было и быть никогда не могло.

Есть эмоциональный возглас сестры, других же свидетельств, которые могли бы всерьёз отрицать сватовство, в нашем распоряжении нет.

Однако до сих пор отыскиваются деятели, которые с упорством, достойным лучшего применения, настаивают-таки, что гипотеза о сватовстве зиждется на шаткой основе, ведь полностью доверять словам Виельгорских, Веневитиновых и Соллогубов нельзя, ибо они – лица заинтересованные (в создании выгодной им легенды).

Что ж, этот довод можно рассматривать, ведь и в самом деле, верить словам – себя не уважать, нужно верить лишь фактам. Безоглядно доверять не стоит не только словам Виельгорских и Соллогубов, но даже и Шенроку, хотя уж он-то никак не может быть замечен в попытках делать из Гоголя романтического героя. Скорее наоборот, он отрицает даже возможность влюблённости Гоголя в Балабину. Шенрок пишет о чувственной стороне переживаний Гоголя очень скептически и ничуть не увлекаясь, считая, что он был беден на чувства. Однако факт сватовства к Виельгорской Шенрок отрицать не собирается и говорит об этом событии довольно подробно.

Но почему он делает исключение для Виельгорской, отрицая прочие (возможные) увлечения Гоголя? Дело в том, что Шенрок изо всех сил пытается быть объективным и опираться лишь на безусловные выводы, а среди фактов гоголевской биографии есть один стопроцентный, свидетельствующий в пользу того, что Гоголь питал чувства к Виельгорской и всё-таки сватался к ней. Я имею в виду то письмо, которое чуть выше процитировано мной почти полностью. Это письмо абсолютно достоверно, его подлинность никто не отрицает, оно в самом деле факт.

Трактовать же это письмо в каком-то ином смысле, кроме того, который предполагает гипотеза о сватовстве, глупо. И непонятно, зачем нужно заниматься подобной глупостью. Какая цель преследуется людьми, считающими возможным игнорировать стопроцентные факты?

Эта цель может состоять в поддержании маргинальных версий в гоголеведении, основанных на нездоровых фантазиях иных одиозных лиц. А эти фантазии могут казаться хоть сколь-нибудь убедительными только в том случае, если мы станем игнорировать факты, не один этот факт, а большое количество фактических свидетельств.

Хотя стоит заметить, что некоторая часть гоголеведов, пытающихся отрицать факт сватовства Гоголя к графине, а следовательно, и его намерение завести семью, отвергают это на том основании, что писатель, по их мнению, в принципе не мог и не хотел иметь живых человеческих стремлений, поскольку беспрестанно твердил, будто хочет стать монахом, причём собирался не фигурально, а натурально уйти в монастырь.

Этого вопроса мы уже отчасти касались, хотя здесь-то пространные объяснения и вовсе не нужны, ведь коль скоро Гоголь хотел бы уйти в монастырь, то и ушёл бы, а рассуждать теперь в сослагательном наклонении, да ещё склоняя до самой крайности, – дело пустое.

Другое дело, что часть биографов, особенно живших в прошлом и позапрошлом веках, стремились некоторым образом солидаризироваться с Гоголем, вернее, с его желанием создать из собственной биографии летопись трудного пути чистого аскета. Николай Васильевич желал, а точнее сказать – жаждал, чтобы его образ был воспринят современниками и запечатлён потомками как образ великого, наделённого блистательным талантом и дворянским, благородным происхождением целомудренного мудреца. Слово «целомудренность» здесь, конечно, может прозвучать с некоторой оговоркой, поскольку некоторые гоголевские знакомые (раннего петербургского периода) знали кое о чём, чего мы уже касались в первых главах, да и сам Гоголь на смертном одре нечаянно обронил перед Тарасенковым признание в том, что «давно уже не имел отношений с женщинами» [383]. Но, во-первых, Гоголь не мог предположить, что кто-то когда-то станет докапываться до подобных тем с таким остервенением и настойчивостью, к которой вынуждены прибегнуть мы с вами (желая развеять иные, совершенно негодные «мифы»), во-вторых, даже наличие каких-то грешков не означало невозможность раскаяния и превращения человека в обладателя чистой, целомудренной души.

«Недоразумение» же, произошедшее у Гоголя с Виельгорскими, – пунктик куда более серьёзный для Гоголя, чем иные, какие бы то ни было досадные обстоятельства. И обе «трагических» стороны «недоразумения» могли означать (в сознании самого Гоголя) выход из образа аскета. То есть Гоголь конечно же, мог полагать, что коль скоро всем и каждому станет известно о его предполагаемом сватовстве, то люди начнут по-другому воспринимать тот образ аскета, лишённого иных страстей, кроме страсти к духовному подвигу, который был важен и дорог Гоголю. Однако он понимал, что как ни крути, а предложение, которое он сделал, – это попытка стать обычным человеком (и каждый, кто узнает об этом предложении, подумает именно так). А вдобавок ко всему история-то была ещё и осложнена тем отказом, нехорошим, циничным отказом, ранившим Гоголя. Так вот сумма этих обстоятельств являлась чем-то вроде опасной угрозы для хрустальной целостности того образа, который создавал Гоголь вокруг своей особы.

Досадно для нас, но получается, что наш герой, пытавшийся создать из биографии своей «историю жития», пожалуй, перестарался, скрывая свои чувства, камуфлируя их чем-то таким, что казалось ему самому более пристойным и достойным, более соответствующим тому ореолу, который непременно должен был возникнуть вокруг него.

Хотя первая и главная причина боязни Гоголя обнародования «финала отношений» с семейством Виельгорских была совсем проста, и имя ей – боль.

Гоголь стремился спрятать от знакомых и друзей и конечно же, от летописцев и биографов всё то, что причинило ему боль и душевный дискомфорт, как и всё то, чего вредило его самооценке и грозило обесценить в его глазах нечто присущее ему как уникальной личности.

Но, паче чаяния, получилось, что напрасно, ох напрасно Николай Васильевич так неистово сопротивлялся раскрытию вышеупомянутых обстоятельств, зря пытался скрыть всё это от нас, ведь криминалом-то оно никаким не являлось и в самом-то деле никак повредить образу Гоголя не может. Причём и тогда не могло, а нынче – тем более. Однако он боялся оказаться смешон и жалок, то есть опасался того, чего боится каждый человек, независимо от масштаба дарования.

И Гоголь переборщил-таки, немыслимо переборщил в своей затее создания аскетического образа. Ну а поскольку образ этот оказался (не мог не оказаться) слегка фальшив, то нашлись люди, которые ему не поверили вовсе, и начали подозревать его в том, чего им самим приходило в голову. И уж это по-настоящему повредило посмертной славе писателя.

С другой стороны, не слишком поспорив с предыдущими доводами, можно предположить ещё один вполне вероятный, и, пожалуй, очевидный гоголевский мотив. И заключён он в том, что классику нашему хотелось, чтобы жизнь его (именно личную жизнь) просто оставили в покое, не ковырялись в ней, не разделывали на лабораторные препараты. Гоголю конечно же хотелось (и в особенности после того, как для него невозможно стало создание семьи), чтобы разговор потомков о его личной жизни, коль скоро будет возникать подобный разговор, сводился к тому, что был в России великий человек, высота духовных потребностей которого, аскетическая целеустремлённость которого и трудный жизненный подвиг которого исключали соблазны земных страстей и не допускали обыденных отношений.

У Чехова много позже будет герой, который твердил: «Мы выше любви», подразумевая любовь земную, любовь плотскую и «пошлую». Чехов обнаруживает перед нами весьма неоднозначное отношение к этому герою, отношение горькое, ведь дело в том, что нельзя быть выше любви, можно лишь признать, что тебе не повезло в любви. Увы, признавать это вынуждены бывают многие, Гоголь здесь уникумом не был. Но ему было слишком больно предстать перед всеми в свете той правды, которую сурово проговорила его жизнь.

Пожалуй, Гоголю, как и любому из людей, могло казаться, что он имеет право на личную жизнь, на секреты. Он считал, что иные эпизоды из «личного и неловкого» его жизни, просто не должны нас касаться. Гоголь был уверен, что отдаёт нам себя истинного, представляет перед нами себя настоящего, а малые эпизоды и «недоразумения» просто не должны осложнять наши отношения с ним, то есть не должны туманить, затруднять отношения потомков и предка, последователей и патриарха. Конечно, в этом была некоторая степень гордыни, но всё же не той, за которую следовало бы презирать или заставить горько расплачиваться.

Если рассуждать по-человечески и совершенно откровенно, то Гоголь, как живой человек, имел право на то, чтобы оградить свою личную жизнь, не давая любопытствующим (наподобие вашего покорного слуги) совать в неё свой нос. «Это не ваше дело, отвяжитесь со своим любопытством», – мог бы сказать нам Николай Васильевич, и, пожалуй, был бы прав отчасти…

Однако в следующей главе мы должны будем со скорбной серьёзностью поговорить о том, что всё произошедшее в сумрачной тени отношений Гоголя с семейством Виельгорских – это не просто казус гоголевской биографии, нет, это часть русской истории, причём такая, которая не до конца осознана, не до конца понята до сих пор.

В те годы, что наступили сразу после смерти (а на самом деле – гибели) Гоголя, многие интуитивно чувствовали то, что нам придётся артикулировать с долей мужества. Но когда годы затуманили образ гоголевской личности, немалая часть суждений о его жизни и о природе его искушения, увы, грешила ошибкой. А оставить в покое жизнь Гоголя, прекратить разговоры о коллизиях его личной жизни было невозможно, ведь для многих она являлась и является жгучим, притягательным предметом. Она всякую пору вызывала оживлённое любопытство, но, пытаясь разобраться в трудной казуистике гоголевских кратких дней, немалая часть биографов вынуждена была подумать, будто Гоголь в самом деле позволил себе ту неискренность в создании образа своей персоны, о которой мы говорили чуть выше. И появилось немало «судей», не простивших Гоголю того средства, к которому он прибег, когда утратил возможность создать семью и найти простое человеческое счастье, но, дабы не оказаться в пустоте, с новой силой принялся подыгрывать ореолу собственной святости.

Образ пророка и праведника всегда выглядит неискренне. И вот закономерно усомнившиеся в нём иные биографы, а вернее, любители создания сенсаций принялись выстраивать на месте разбитого хрустального замка гоголевских иллюзий башню тёмных домыслов. И пошла писать губерния!

Домыслы эти с самого начала явились оскорбительными для многих людей, которые любили Гоголя и хотели как-то «реабилитировать» его в глазах публики, после того как мерзкие суждения иных чудаков проросли паче чаяния.

И тогда среди гоголеведов, особенно гоголеведов-любителей, появились и такие исследователи, которые, будто в пику тем биографам, что напрочь отказывают Гоголю в возможности любить женщин, принялись составлять список его влюблённостей не скупясь на фамилии дам. Причём сейчас я говорю не только и не столько о современных авторах, а в большей степени о тех, которые писали свои заметки в те времена, когда гомосексуальной версии в гоголеведении ещё не существовало (поскольку её появление – это «достижение» наших дней), а самой «нехорошей» была версия «безумного фанатика», то есть ненормального, умственно неполноценного субъекта, шарахающегося от женщин, образ которого иные чудаки пытались вылепить из Гоголя.

Так вот оппоненты тех чудаков, то есть ретивых обличителей гоголевских «душевных изъянов», приписывали писателю помимо Виельгорской, Балабиной и Смирновой увлечение Репниной, Волконской и даже Софьей Соллогуб.

Однако отыскать достоверные факты, которые могли бы поддержать излишне смелые гипотезы, не представляется возможным, а я не собираюсь раздувать сюжеты на пустом месте. И потому с некоторой долей жестокости к Гоголю рассказываю вам лишь о том, что было в реальности, что сталось с Гоголем, с его жизнью, картину которой можно увидать в мельчайших деталях, коль скоро отбросить наконец все «прикладные» мотивы, все заведомые фигуры умолчания, все требования «гоголеведческих концепций», короче, весь субъективный шлак и желание «притянуть за уши» что бы то ни было, а просто выставив Гоголя таким, каков он был во всех своих проявлениях, часть их коих оказалась удивительна и необычайна, а часть весьма обыкновенна.

И, как я уже замечал выше, вполне реально установить временной отрезок, когда жизнь Гоголя оказалась резко пущена под откос, то есть когда случилось нечто жестокое, что обрушило гоголевское сознание. Это произошло весной 1849 г.

Глава двадцатая. Сила и власть мёртвых душ

До гоголевской гибели остаётся неполных два года, но о деталях и обстоятельствах этой гибели мы ещё поговорим чуть ниже, а пока нам необходимо проговорить нюансы того момента, после которого Гоголя стала преследовать мысль о том, что всё кончено и ничего невозможно исправить. Этот момент, этот период времени, ознаменовался странными явлениями, печальными обстоятельствами. И нам с вами после всего того, что удалось проследить на канве гоголевской биографии, предстоит теперь коснуться одного чрезвычайно важного, а может быть, и ключевого пунктика всей этой драмы, того пунктика, того нюанса, который многое может прояснить, во всяком случае дополнить.

Итак, коль скоро мы подвергаем дотошному анализу всё произошедшее в жизни Гоголя до весны 1849 г., ответ на вопрос о том, что же разрушило гоголевское сознание, заставив его впасть в странное состояние, граничащее с безумием, которое овладело им в последние дни жизни, то необходимо напомнить одну подробность, причём довольно известную, о которой слышали многие, но не до конца артикулировали её значение и смысл её.

В эпистолярном наследии Гоголя существует одно примечательное письмецо, цитаты из которого были приведены в нашей книге уже не раз (это и немудрено, ведь письмо знаковое, важное). Упоминание о нём и выдержки из него всплывали и в работах биографов, на которых мы делали ссылки. Речь идёт о послании, отправленном Гоголем его другу Саше Данилевскому 20 декабря 1832 г., из Петербурга. В момент написания того письма оба нежинских приятеля были молоды, и речь в их переписке зашла о любви. В предыдущем письме Данилевский открылся Гоголю в своей шальной влюблённости в одну особу, а Гоголь в том письме, которое, как я уже сказал, стало впоследствии чрезвычайно знаменитым, отвечал другу: «Очень понимаю состояние души твоей…» А чуть ниже Гоголь заметил, что если такое чувство обрушилось бы на него самого, то оно испепелило бы его в одно мгновение. «Я бы не нашёл себе в прошедшем наслаждения, – писал Гоголь, – я силился бы превратить это в настоящее и был бы сам жертвой этого усилия. И потому-то, к спасению моему, у меня есть твердая воля, два раза отводившая меня от желания заглянуть в пропасть» [384].

В данном письме, быть может, неосознано и сгоряча Гоголь выдаёт пророчество, причём предсказание это звучит довольно страшно: любовь, что может обрушиться на Гоголя, способна испепелить его.

Что же мы видим по прошествии семнадцати лет после отправки этого письма? В жизни Гоголя происходит нечто, что вначале заставляет его явиться перед всеми приятелями бодрым и радостным, щеголеватым, находящимся на подъёме и на кураже, а потом вдруг резко сдать, резко споткнуться и покатиться куда-то. А куда именно? В пропасть.

Кстати, я чуть выше не сказал, а должен был сказать о том, что в период, когда Гоголем вынашивались планы сватовства к Анне Михайловне, он несколько раз читал близким друзьям (в доме Аксаковых) уже практически готовый второй том своей поэмы. И чтением этим все были обрадованы. Таким образом, второй том уже был готов, и Гоголь, судя по всему, был им доволен или удовлетворён.

А здоровье, как и душевное состояние Николая Васильевича, в тот момент было замечательным, несмотря на суровую русскую зиму, которую наш поэт и прежде терпеть не мог.

Но пройдёт не так много времени, и вдруг – обрыв, сброс, катастрофа. Всё оказалось сожжено, всё обращено в пепел. Нашлась какая-то сила, которая всё испепелила. Так что же это могло быть, что же?

Если сгоряча воскликнуть, что Гоголь сгорел от любви, будучи испепелённым страстью, то прозвучит это смешно и слишком пафосно, и, пожалуй, оно и в самом деле как-то не так, как-то иначе. А вот если сформулировать по-другому и сказать о том, что Гоголь сделал шаг, понадеявшись на душевность тех людей, на любовь и душевное отношение которых он вполне мог рассчитывать, но теперь вынужден был увидать в этих людях мёртвые души – вот это точнее будет.

Неужели и вправду – мёртвые души? А ведь о принцессах речь идёт, не о какой-то Коробочке! Пожилая принцесса Бирон, молодая графиня Виельгорская – какие же всё-таки красивые у них фамилии и как много в них блеску, в этих людях, как мило всё с внешней стороны.

Беда Гоголя состояла в том, что он создал идеал из своей графинечки, и, казалось бы, он прекрасно знал её недостатки, но, увлекшись ею, стал воспринимать её образ в замечательном свете. Ещё в 1847 г. он написал Плетнёву: «У неё есть то, чего я не знаю ни у одной из женщин: не ум, а разум; но ее не скоро узнаешь: она вся внутри» [385].

Такую характеристику дал Гоголь своей избраннице, такою он желал её видеть. Он так надеялся, что в ней есть душа, есть глубина разума, есть что-то скрытое и прекрасное, он не мог и не хотел понять, что графиня пуста, как порожний графин, что она не имеет такой отважной души, которая необходима для того, чтобы совершить поступок, а точнее – подвиг.

Графиня оказалась пустой коробочкой, милой, расписанной узорчиком, но пустой. И какая же может отыскаться разница между нею и той Коробочкой из первого тома «Мёртвых душ»? Та ведь тоже была особа милейшая, пожалуй, она могла бы являться и дамой приятной во всех отношениях. А нужна была живая душа, нужна была Улинька!

Портрет Улиньки, как мы помним, не смог быть написанным с натуры Александры Смирновой. Гоголь старался, мечтал написать его во всей завершённости и чёткости прекрасного образа, но что-то происходило не так. А ведь глядя на Смирнову, трудно было отказать ей в живости, это была особа необычайная, но она вернулась к мужу и приняла на себя сан калужской губернаторши, вдохновив Гоголя на создание «Выбранных мест…».

Ах, уж если Черноокая Ласточка не сумела стать натурой для Уленьки, то милая графиня, сидевшая на мешке с деньгами и фамильными регалиями, не смогла и подавно. Необходима была подвижница, готовая к самоотречению, Маргарита Николаевна и Сольвейг в одном лице, в крайнем случае – Марта Скавронская, способная вскочить в седло и следовать в Прутский поход за своим одержимым властелином, имеющим жестокое сердце, но душу младенца. Следовать за ним, а когда на него находили приступы дикой одержимости, успокаивать его у себя на груди, как ребёнка.

Да, именно так – была необходима та, которая сумела бы, а точнее, отважилась взять на себя вторую часть тяжелой ноши, что лежала на болезненных плечах одержимого своей поэмой Гоголя, взять и идти куда-то рядом с ним, не гадая – в ад или в рай. Нужна была женщина, которая смогла бы изменить Гоголя, помочь ему измениться, помочь ему увидать реальность по-новому и угадать вместе с ним приметы завтрашнего дня.

Словом, нужна была Улинька, да-да, мы же знаем: …имя ей было Улинька… Воспиталась она как-то странно… Было в ней что-то стремительное…

Но не встретилась Гоголю прекрасная Улинька, идеал растаял в темноте гоголевского отчаяния. Однако под конец земной жизни, перед самым последним актом гоголевского финала, судьба решит дать ему право увидать «благостную картину» бытия дворянского гнёзда.

Да, судьба позаботилась о том, чтобы Гоголь всё же попал сначала в богатое имение Павлине под Петербургом, а затем пожил в подмосковной деревеньке, образец которой гоголевское перо пыталось создать во втором томе «Мёртвых душ».

Перед самой гибелью ему суждено будет оценить и почувствовать суть не одного даже, а нескольких таких гнёздышек, уют которых поддерживался руками крепостных. Гоголь погостит у Аксаковых в Абрамцеве, а ещё выпадет ему в последний раз пожить рядом со Смирновой в её богатом имении близ Коломны, неподалёку от которого располагалось и имение Виельгорских, что прежде рисовалось Гоголю заветным уголком благости. Но тоска, бесконечно нестерпимая тоска, будто удушливый газ, станет обволакивать его всё сильней, закрывая последнюю страничку его жизни.

Помните образцового помещика Костанжогло, выведенного писателем, в качестве желанного примера в главах второго тома? Гоголевское перо описывало его не с сарказмом, не с осуждением, не с критикой (которая обрушивалась, было дело, на героев первого тома поэмы), а с мечтой поселиться в такой вот тихой обители, погнездиться там. Столько уюта, столько покойной благости витало над поместьем этого господина. И жизнь такого помещика казалась Гоголю правильной, не противоречащей законам совести, ведь всё то, что он выдавал (в «Выбранных местах…») в качестве «дельных советов» Виктору Апраксину и всем русским помещикам заодно, было реализовано в действиях Костанжогло.

Гоголь, вернувшись в Россию в 1848 г., проговаривается в письмах Жуковскому о том, что хотел бы поселиться в подмосковной деревеньке, хотя почему – проговаривается, нет, он открыто говорит об этом. Он, попав в круг таких господ, как Смирнова и Виельгорские, видел своё житьё в России, устроившимся где-то на лоне природы, в уютном имении. Это искушение, не владевшее Гоголем прежде, во всяком случае не имевшее над ним значительной власти, вдруг поманило его, будто детская мечта. И, соединившись с другими мотивами гоголевского искушения, стало жестоким бедствием драмы сознания.

Мечта не сбылась во всей полноте, но Гоголь увидал её неверность, её пошлость, её обманчивость.

Чуть ниже, в завершении хронологии, мы с вами ещё увидим краем глаза всё то, чем стало бытьё Гоголя, когда пожил он в прекрасном Абрамцеве, у Аксаковых, а затем оказался у Смирновой под Коломной, ощущая подступающее желание выть на луну, такое же неприкаянное и отчаянное, какое поселилось и в душе самой Александры Осиповны, обитавшей теперь в золотой клетке.

И хотя Гоголь не сумел признаться себе во всём по-настоящему, не смог артикулировать это так, как сделают его наследники-литераторы, вышедшие из «Шинели», но в конце концов всё же сумел горестно оборвать неверную суть своей линии, сумел пресечь её, сжечь мосты, ведущие в никуда.

Но дело в том, что ему в этой жизни выпала особая роль, особый жребий, обязавший нашего классика создать слепок уходящей натуры.

Пруд в Абрамцеве. Художник В.Д. Поленов

Кто-то должен был сыграть такую роль и зафиксировать, запечатлеть для нас всё то, что не сумели описать и представить предыдущие, шедшие впереди Гоголя авторы. Ему велено было оглянуться назад, чтобы последующим творцам русских смыслов можно было оттолкнуться от тех основ, слепок которых Гоголь создал с той высокой гениальностью, которая дана была ему сверх всякой меры. Но для осуществления той, казавшейся иным неясной, а на самом-то деле простой и понятной роли судьбе понадобилось ввергнуть сознание писателя в то искушение, где иллюзии и неверно выбранные места из детской мечты прозвучали и для самого него жестоко, будто приговор.

Хрустальный замок гоголевских иллюзий был разбит вдребезги, ведь принцесса не поселилась в нём, не могла поселиться, поскольку и принцесса была не та, не настоящая, не живая. Наверное, так было предопределено жестоким замыслом судьбы, готовившим неожиданную развязку ещё с юности гоголевских дней (когда многие думали о личных убеждениях Гоголя совсем не то, чем они в самом деле являлись, убеждения эти). Однако писатель хотел посвятить свою жизнь служению великой, высокой цели, что призвана была преобразить Россию, мечтал дать нам ответы на ключевые вопросы. Вот посвящение и состоялось, вся жизнь Гоголя оказалась обращена в замысловатые декорации к его главной, невероятно удивительной книге.

Сумрак гоголевской жизни, будто тень театральных кулис, возник оттого, что Гоголь вынужден был стать не только автором, но и героем, странным, трагическим героем, который неожиданно для многих попытался отыскать оправдание мёртвым душам, чью суть сам и открыл чуть ранее.

Жестокий лабиринт захватил сознание Гоголя, всё его существо. Тяжкое искушение выпало этому человеку, испепелив, разрушив его жизнь. И не сумел он (а может быть, не должен был суметь) устоять перед этим искушением и потому прекрасную Уленьку, героиню свою и избранницу, пожелал отыскать в богатом имении Павлино близ Петербурга, где обитали сиятельные дворяне. Однако там, в этих высших аристократических кругах, Уленька всё же не отыскалась, нашлись лишь мёртвые души. Но, как показала суровая реальность, мёртвые души не могут стать героями второго тома великой поэмы, а уж героинями – и подавно. У того произведения, которое и в самом деле было написано поэтическим, необычайным языком, мог быть лишь первый том, горький, как сама правда, и суровый, как жизнь поэта, пришедшего в ужас от неожиданно открытой им реальности. Гоголь, как видно, так до конца и не захотел её принять, реальность эту, хотя выбора у него уже не оставалось.

Глава двадцать первая. «Миссия» Матвея Константиновского

После того как жизнь Гоголя перешла обозначенную судьбой черту, главным человеком в жизни Николая Васильевича становится тот, кто сумел отвлечь его от реальной, действительной жизни, увести в сторону от неё, заставив с головой окунуться в религиозную отрешённость, войти в фанатический мистицизм, как в воду. Гоголь так и сделал, ступив, как потом оказалось, в Лету. Ну а человеком тем явился Матвей Константиновский.

Погодин вспоминал впоследствии: «Под конец пребывания Гоголя у нас я помню сановитую фигуру священника, приходившего к нему наверх и долго беседовавшего с ним. То был отец Матфей, ржевский знаменитый проповедник» [386].

О личности вышеупомянутого священника суждения существуют кардинально противоположные, разнятся они настолько, что поначалу-то нелегко, честное слово, нелегко рассудить, каков же был сей святой отец в реальности. Одни аттестуют его фанатиком-изувером, другие истым праведником и редкостной умницей. Однако нам, пожалуй, акцент придётся сделать на том, что под мудрым, святоотеческим руководством Константиновского Гоголь утратил связь с жизнью, утратил вкус к жизни, подошёл к своей гибели.

Трудно, согласитесь, трудно оценивать деятельного опекуна и заботливого пастыря, если его подопечный сгорает как свеча в считаные месяцы. Понятное дело, что отца Матвея нельзя считать главным виновником гоголевской гибели, и в любом случае решающим ударом по жизни Гоголя были не действия отца Матвея, не его слова. Но коль уж нам волей-неволей приходится оценивать роль Константиновского в печальной истории гоголевского финала, то делать это нужно, глядя на факты, на исход дела, а факты, как уже сказано, печальны, более того, они трагичны. Сознание нашего поэта оказывается помутнено, причём происходит это именно в то время, когда отец Матвей усиленно опекал и напутствовал раба Божьего Николая.

Матвей Александрович Константиновский родился ещё во времена Екатерины II, в 1791 г., то есть был почти на два десятка лет старше Гоголя. Мировоззрение Матвея Александровича было сформировано традициями старорежимного благочиния. Константиновский принадлежал к потомственным священникам, окончил семинарию, поступил сначала дьяконом в церковную службу одного из небольших сёл Тверской губернии, затем был направлен священником в более крупное село Диево Бежецкого уезда, а оттуда через тринадцать лет перешел того же уезда в село Езьско, где пробыл три с половиной года, до своего перевода во Ржев (в 1836 г.), который состоялся не без участия в том графа А.П. Толстого, бывшего в ту пору тверским губернатором [387].

Проповеди отца Матвея были яркими, ревностными, об этом свидетельствуют многие, да и сам склад характера Матвея Александровича, само его поведение были ревностно-религиозными. Он не был замечен в каких-либо мирских грехах, жил лишь со своей женой, и упрекнуть его хоть чем-нибудь нечестивым составляло трудность. Однако же, как я заметил чуть выше, есть такие исследователи, которые считают его жестоким человеком, приносившим людям страдания. В чём же дело? Мы в кои-то веки увидали перед собой по-настоящему честного и порядочного человека, отчего же такие характеристики? Что ж, придётся глянуть на отца Матвея чуть пристальнее.

В каждом селе, где жил отец Матвей, он пользовался всяким случаем для назидания прихожан – не только во время церковных служб, но и при посещениях на дому, при поминовениях, елеосвящении и т. п. [388].

Зять отца Матвея, Николай Гречищев, вспоминал, восхищаясь: «Слышанное от отца Матвея прихожане переносили в свои дома и передавали по возможности в свои семейства; а от этого в шумном прежде и весёлом селе (Езьске) реже стали слышаться мирские соблазнительные песни и игры: во многих местах и домах их заменили духовными песнями и назидательными разговорами. Даже малые дети в своих детских играх пели: «Царю небесный», «Святый боже», «Богородице, дево, радуйся» и другие более известные молитвы» [389].

Вот такое благочиние. Село строгого режима, не иначе. Только представьте, что вам выпало жить в селе, где даже детские игры и песни объявлены соблазнительными и вредными!

После смерти отца Матвея (деяния которого вызвали немало шума) Гречищев стал чем-то вроде биографа своего тестя, будучи настроен к нему благожелательно (поскольку тесть помог ему получить приход и устроиться в этой жизни). Так вот Гречищев, пересказывая детали биографии отца своей супруги, старался сказать о нём доброе и, описывая ту историю об «исправлении нравов» в Езьске (о котором мы уже упомянули в предыдущем абзаце), уверяет, что в селе все чрезвычайно возлюбили отца Матвея, несмотря на его строгий нрав и суровые требования. И до такой степени прониклись селяне, что в момент, когда церковное начальство решило перевести Константиновского во Ржев, бежали они вслед за любимым батюшкой и, обливаясь горячими слезами, не уставали благодарить. Иные, по словам Грешищева, бежали до самого Ржева.

Думаете, Гречищев преувеличивает или лжёт? К сожалению, нет, он пишет «благостно» и местами забавно, но сообщает всё же о том, что подтверждали и другие наблюдатели. И, глядя на людей, которых брался «воспитывать» Константиновский, наблюдатели эти замечали появление странных характеристик в поведении «воспитанников» отца Матвея.

Так вот, рассматривая всё это уже из нынешнего века, накопившего огромную массу знаний и опытов, не покажется ли очевидной мысль о том, что подопечные отца Матвея напоминают членов секты? Мне это совершенно очевидно, поскольку, являясь социологом, я серьёзно изучал поведение людей, подпавших под влияние сект, причём дело-то было в 1990-е гг. и перед моими глазами, к сожалению, прошло немало живых, а не книжных примеров всего того, что происходит с людьми, когда секты захватывают их сознание, подавляя их личность.

Возвращаясь же к деяниям Матвея Константиновского, можно с грустью заметить, что существует немало свидетельств, констатирующих упрямый факт: отец Матвей являлся религиозным фанатиком в самом банальном смысле слова. Но это было бы с полбеды, если бы Матвей Александрович не обладал задатками узурпатора, способного подчинять чужую волю, к тому же не чужд был и мракобесия, выдаваемого им за крайнюю степень святости.

Известен случай, произошедший с Матвеем Александровичем, который иным показался курьёзным и в котором мистицизм отца Матфея доходит почти до абсурда.

В сентябре 1853 г. в скиту у раскольников отец Матвей нашёл чей-то череп, который принял за мощи преподобного Саввы. Исполненный религиозного энтузиазма, Константиновский изъял череп у раскольников и без санкции архиерея организовал крестный ход в ржевский кафедральный собор с иконами и хоругвями под звон колоколов и с пением псалмов для поклонения новообретённым мощам святого. Дело о самоуправстве с канонизацией неизвестного черепа докатилось до Святейшего Синода и попало к митрополиту Филарету [390].

Матвея Александровича хотели подвергнуть полагающимся по церковным уставам и правилам взысканиям и наказаниям, однако за проштрафившегося священника вступился влиятельный Т.И. Филиппов, специально посетивший Филарета. Хотя справедливости ради нужно сказать, что история с головой оставила и у Филиппова неприятный осадок, однако, не желая заострять на ней внимания, он утверждал следующее: «Дело о ржевской голове очень затруднительно… Но, как вам известно, о. Матвей ни на минуту не выступал из области чудесного, и явлениям самым обыкновенным любил придавать чрезвычайный смысл» [391].

Вот такой попался батюшка. Не спешите, однако, усмехнуться. Несмотря на всю кажущуюся чудаковатость отца Матвея, на его счету есть «духовные победы» не только над малограмотными тверскими селянами, уверовавшими в святость безымянного черепа, но и над людьми образованными, даже высокопоставленными. Граф Александр Петрович Толстой, бывший губернатор, склонил голову перед его властной святостью и погрузился в странную схиму, ну а потом и сам Гоголь подпал под влияние Матвея Александровича, не отступающего из «области чудесного».

Митрополит Филарет. Художник В.И. Гау

Поверьте, подпасть под влияние «сектанта» может едва ли не каждый (всё зависит от того, насколько высока психологическая уязвимость попавшего в беду человека и насколько сильны авторитарные способности лидера секты). Ну а у Гоголя, у нашего классика, в конце 1840-х гг. произошёл не просто кризис, сделавшей его психику более уязвимой, у него была разрушена жизнь, ему решительно некуда было теперь приспособить себя, он превратился в раненую птицу и, начав терять прежние свои личностные качества, готов был ухватиться за соломинку.

Прежде, в молодые годы, он вряд ли сошёлся бы с таким деятелем, как отец Матвей, а к жизненной программе его отнёсся бы с юмором. Гоголь не раз подтрунивал над поповской братией. Известно, например, письмо Карамзина, написанное родным 28 апреля 1837 г., где говорится: «Вечером был я comme de raison на 12 Евангелиев, – но и тут бес попутал, сведя меня с Гоголем; он мне во всё время шептал про двух попов в городе Нижнем, кот<орые> в большие праздники служат вместе и стараются друг друга перекричать так, что к концу обедни прихожане глохнут» [392].

Упоминание об этом письме я нашёл у Юрия Манна, а он замечает, комментируя данное послание: «Не оговорился ли Карамзин, заменив Нижним Новгородом (город, в котором Гоголь не бывал) Нежин?» В таком случае перед нами продолжение той же темы, которую писатель затронул ещё в письме к матери (от 2 октября 1833 г.): «…я ходил в церковь, потому что мне приказывали или носили меня; но стоя в ней, я ничего не видел, кроме риз, попа и противного рвения дьячков» [393].

Здесь стоит уточнить, что в детстве и юности Гоголь находился под сильным влиянием Пушкина, а в произведениях этого классика весьма нередко встречаются сарказм и довольно едкие шутки над священниками, потому скептическое отношение к церковному действу передалось в те поры и нашему герою. И, как мы помним, в молодые лета Никоша был далёк, весьма далёк от религиозной аффектации.

Однако под тяжестью той психологической катастрофы, что постигла Николая Васильевича в конце его пути, он искал духовной опоры, обращался к разным способам утолить нравственную боль, и в какой-то момент граф А.П. Толстой – один из друзей Гоголя – посоветовал нашему поэту вступить в переписку с одним очень праведным человеком, который способен помочь разобраться с душевной смутой. Граф Александр Толстой – прежде деятельный и серьёзный – в ту пору уже и сам был весьма склонен к мистицизму (по Москве ходили слухи, что под одеждой он тайно носил вериги, то есть намеренно истязал себя по совету отца Матвея).

Николай Васильевич тогда конечно же не мог обладать всей полнотой информации об отце Матвее, не знал он и того факта, что незадолго до начала общения его (Гоголя) с Константиновским на совести «пастыря» был случай, когда один из прихожан, попросивший о духовной помощи, получил такую горячую проповедь, после которой начал истязать себя всяческими ограничениями, в том числе отказом от пищи. В скором времени прихожанин скончался.

* * *

Переписка Гоголя с отцом Матвеем началась в 1847 г., то есть когда Николай Васильевич был ещё в Европе. Матвей Александрович сначала исподволь, а потом всё более твёрдо старался превратить Гоголя в одного из своих подопытных-подопечных. Писатель в ту пору (напомню, это был период, когда разворачивалась катастрофа «Выбранных мест…») находился в тяжелом расстройстве духа и сам не заметил, как подпал под чужое влияние, под влияние жёсткого, фанатичного и властного человека, требовавшего порой абсурдных жертв, которые по его замыслу должны принести заблудшему чаду духовное очищение. А в 1849 г., в Москве состоялось уже не заочное, а личное знакомство Гоголя с отцом Матвеем, который после этого и зачастил к Гоголю, почувствовав благодатную почву для своих «духовных опытов».

Теперь вопрос: можно ли было не свихнуться Гоголю под опекой столь ревностного старшего товарища?

Отец Матвей и авторитетом, и возрастом, и святостью своей, запредельно-властной, давил на Гоголя что было мочи. И вот в нем сломалось что-то, окончательно треснуло что-то, способное поддерживать живой стержень его многосложной жизни.

Как я уже писал на страницах этой книги и как вы наверняка знали и без моих описаний, Гоголь был человеком довольно разносторонним, неоднозначным. Он любил порой и неприличные анекдотики рассказывать, любил выпить, любил застольные песни, сам неплохо пел, не был чужд естественной жизни (просто у него судьба была горемычная на любовном фронте), а в целом был полон проказ. И ещё недавно, ещё за несколько месяцев, за несколько недель перед тем, как окончательно попасть под святоотеческий патронат уважаемого отца Матвея, Гоголь оставался собой. Но вот нашёлся человек, который, было дело, успешно «искоренил» «соблазнительные» песни в тверских сёлах, и этот человек всерьёз взялся за Гоголя.

Жутковато писать обо всём этом, но вспоминается один дурацкий анекдот из перестроечных времён. «Проще надо быть, проще», – говорил простой карандаш красному, цветному карандашу».

Что будет, если попытаться переделать цветной карандаш в графитный? Что получится? Ничего хорошего. Будет лишь абсурд.

Гоголь не замечал, не мог заметить абсурдности и гордыни, которыми были осенены действия Матвея Константиновского. Он искал опоры, утешения, защиты от навалившихся ударов судьбы, ему хотелось увидать рядом с собою лекаря, сильного и уверенного в себе врачевателя, способного подойти к ослабшему духом страннику и вывести его на свет из сгустившейся вдруг тьмы. А глядя на отца Матвея, сразу было заметно, что уж чего-чего, а уверенности в себе Матвею Александровичу занимать не приходилось, он был непробиваемо убеждён в правоте своей позиции и метода своего.

Однако нынче, зная все печальные обстоятельства и глядя на то, как развивалась болезнь гоголевского отчаяния и угасания, рассматривая хронологию последних месяцев жизни Гоголя, можно предположить, что под руководством святого отца Николай Васильевич сгорел и умер бы ещё раньше, чем это произошло, если бы стихийные бедствия, приключившиеся на Полтавщине, не поставили под угрозу неказистые дела в поместье гоголевской матери и сестёр и не вызвали бы его в Васильевку.

В конце апреля 1850 г. Николай Васильевич пишет Плетнёву: «Дела моей матери и сестёр от неурожаев и голодов пришли в такое расстройство, и они сами очутились в такой крайности, что я принужден собрать всё, какое у меня еще осталось имущество, и спешить сам к ним на помощь. Потрудись взять из ломбарда последний оставшийся мой билет на 1168 руб. серебром со всеми накопившимися в это время (трёх, кажется, лет) процентами и перешли их к Шевырёву» [394].

Гоголь находился в ужасном состоянии, и здоровье его и душевное равновесие оставляло желать много лучшего, однако нужно знать Гоголя, чтобы понимать, что призыв о помощи для него – руководство к действию. Он конечно же поспешил к родным. Однако и в поездке в родные края Николай Васильевич не мог теперь обходиться без святоотеческого руководства, ждал писем от своего духовника и сам писал ему.

Письма были такими: «Никогда еще не чувствовал так бессилия своего и немощи. Так много есть, о чем сказать, а примешься за перо, – не подымается. Жду, как манны, орошающего освежения свыше. Видит бог, ничего бы не хотелось сказать, кроме того, что служит к прославлению его святого имени. Хотелось бы живо, в живых примерах, показать темной моей братии, живущей в мире и играющей жизнью, как игрушкою, что жизнь не шутка. И всё, кажется, обдумано и готово, но перо не подымается. Нужной свежести для работы нет, и (не скрою перед вами) это бывает предметом тайных страданий, чем-то вроде креста. Впрочем, может быть, все это происходит от изнуренья телесного. Силы физические мои ослабели. Я всю зиму был болен. Не уживается с нашим холодным климатом мой холоднокровный, несогревающийся темперамент. Ему нужен юг. Думаю опять, с богом, пуститься в дорогу, в странствие, на Восток, под благодатнейший климат, навеваемый окрестностями святых мест. Дорога всегда действовала на меня освежительно – и на тело, и на дух» [395].

И вот Гоголь, сам не желая того, вырвался всё же, пускай ненадолго, но вырвался из святых когтей ржевского проповедника и тем самым продлил себе жизнь на то время, что находился вдали от настырной матвеевской святости. Ни скайпа, ни мобильного телефона тогда ещё не существовало, и достать его на расстоянии отцу Матвею было затруднительно. Письменно излагать свою премудрость у него получалось не столь блестяще, как источать её устами.

Глава двадцать вторая. Последний вояж

«Снова в путь» – сами эти слова обыкновенно действовали на Гоголя освежающим образом, ободряли его дух. И даже маленькие недоразумения, то и дело случавшиеся перед самым отъездом или во время пути, лишь развлекали его. Вот и на этот раз всё начиналось как водится, вот Гоголь отыскал попутчика, давнего своего товарища Максимовича, и отправился в родную Малороссию.

25 июня путники достигли городка Глухов, где расстались, попрощавшись. Отсюда Гоголь уехал в Сорочинцы в бричке Маркевича (это уже знакомый нам дядюшка Ульяны Григорьевны).

Сестрёнке Лизе он написал записочку: «Я приехал в Сорочинцы благополучно, но в чужом экипаже. Пожалуйста, не сказывая матушке, вели заложить коляску и завтра же пораньше выехать за мною. Матушке можешь сказать на другой день поутру: иначе она не будет спать» [396].

Дома всё оказалось не так и ужасно, как боялся увидать Гоголь, и, к некоторому даже удивлению Николая Васильевича, очередное, хотя и не слишком весёлое путешествие сумело немного развеять его дух, совсем было павший, и заставить продолжить странствия. Далеко теперь Гоголь не уезжал. Придя на помощь матери и сёстрам, залатав прорехи их хозяйства, подвергшегося атаке стихийными бедствиями, отдав родным большую часть своих денег, он двинул в Одессу.

Дом в Сорочинцах, в котором родился Н.В. Гоголь

Зимовать Николаю Васильевичу непременно хотелось у моря, это была его душевная, художническая потребность. Ему хотелось живого, как он говорил, ненатопленного тепла. И хотя дорога одинокого Гоголя из Васильевки в Одессу выдалась ужасной – осенние дожди замучили, хмарь, слякоть, но знакомая уже Одесса приняла нашего поэта не так и плохо. Здесь Николай Васильевич сумел найти новых друзей и отыскать некоторых старых.

Княжна Репнина вспоминала впоследствии: «В Одессе, где Гоголь прожил довольно времени, он почти ежедневно бывал у моего брата (князя В.Н. Репнина), который отвел ему особенную комнату с высокой конторкой, чтобы ему можно было писать стоя; а жил он не знаю где. У моего брата жили молодые люди-малороссияне, занимавшиеся воспитанием его младших сыновей. Жена моего брата была хорошая музыкантша; Гоголь просил ее аккомпанировать хору всей этой молодежи на фортепиано, и они под руководством Гоголя пели украинские песни» [397].

У Шенрока мы находим ещё один рассказ Репниной: «Ещё за год до кончины, когда он страшно состарился душевно, достаточно было ему услышать звуки родных мелодий, чтобы всё в нем встрепенулось и ярко вспыхнула едва тлеющая искра воодушевления. Княжна Репнина рассказывала нам, как Гоголь во время своей жизни в Одессе в доме её отца приобрел себе этим поэтическим энтузиазмом общую любовь, не исключая даже прислуги и дворни, которая восхищалась, во-первых, тем, что «сочинитель» молится совсем как простой человек, кладет земные поклоны и, вставая, сильно встряхивает волосами, и во-вторых, что он любит петь и слушать простые песни» [398].

Осмотревшись и немного придя в себя, Гоголь писал Шевырёву: «Живу я в Одессе, покуда, слава богу. Общество у меня весьма приятное: добрейший Стурдза, с которым вижусь довольно часто, семейство князей Репниных, тебе тоже знакомое. Из здешних профессоров Павловский, преподаватель богословия и философии, Михневич, Мурзакевич, потом несколько добрых товарищей ещё по нежинскому лицею. Словом, со стороны приятного препровождения грех пожаловаться. Дай бог только, чтобы не подгадило здоровье. Поместился я тоже таким образом, что мне покойно и никто не может мне мешать, в доме родственника моего (А.А. Трощинского), которого, впрочем, самого в Одессе нет, так что мне даже очень просторно и подчас весьма пустынно» [399].

А месяц спустя, в начале декабря 1850 г., Гоголь написал Плетнёву: «Слабая натура моя так уже устроилась, что чувствует жизненность только там, где тепло ненатопленное. Следовало бы и теперь выехать хоть в Грецию: затем, признаюсь, и приехал в Одессу. Но такая одолела лень, так стало жалко разлучаться и на короткое время с православной Русью, что решился остаться здесь, понадеясь на русский авось, т. е. авось либо русская зима в Одессе будет сколько-нибудь милостивей московской» [400].

Одесса сумела оказать на Гоголя воздействие особое, помогла Николаю Васильевичу углубиться в себя по-новому. Он ещё не знал, что истекают последние месяцы его жизни, и сумел на время вернуться если не к спокойному, то к какому-то пускай и отчасти, но наладившемуся бытию.

В этот период в гоголевских интонациях начинает звучать нечто такое, что, пожалуй, может быть созвучно идеям толстовства. И хотя у великого яснополянского стоика эти идеи получили стройную оформленность, поскольку были выведены им из большой, проработанной и тщательно осмысленной философской системы, однако Гоголь, киник наш, не имевший ни того долгого времени, что было отпущено Толстому судьбой, ни тех возможностей мощного темперамента, что были даны Толстому (и позволяли ему ставить массу опытов над своей душой), но интуицией своей, неким своим чувствительным образом он подходил к тому, что станет сутью и солью русской системы мысли в течение последующих десятилетий.

Разумеется, можно обоснованно спорить с данным моим умозаключением, возразив о том, что уж до толстовства-то Гоголю было очень далеко. Да, дискуссия вполне допустима, но всё же продолжу свою мысль и замечу, что в словах, звучавших из уст Гоголя незадолго до финала его удивительной жизни, всё же прорываются тональности, которые заслуживают особого внимания. Вот что вспоминал один из его друзей – известный уже нам Максимович: «Гоголь рассуждал о современной страсти к комфорту и роскоши и приходил к такому заключению, что «комфорт и роскошь заводят нас так далеко, что мы проматываемся час от часу более и наконец нам нечем жить» [401].

А 3 апреля 1851 г. Гоголь отправил матери письмо, в котором звучат мысли грустные, но относящиеся именно к той линии размышлений, о которой чуть выше шла речь: «Ваши беспокойства и мысли о том, что я могу в чем-нибудь нуждаться, напрасны, – пишет Гоголь матери. – Вы их гоните от себя подальше. Всё зависит от экономии. Я просто стараюсь не заводить у себя ненужных вещей и сколько можно менее связываться какими-нибудь узами на земле: от этого будет легче и разлука с землей. Мы сейчас станем думать о всяких удовольствиях и веселостях, задремлем, забудем, что есть на земле страданья и несчастья; заплывет телом душа, – и бог будет забыт. Человек так способен оскотиниться, что даже страшно желать ему быть в безнуждии и довольствии. Лучше желать ему спасти свою душу. Это всего главней» [402].

При всей кажущейся наивности и незатейливой простоте тех мыслей Николая Васильевича, которые я весьма смело назвал здесь гоголевским толстовством, в них содержится очень важное зерно – отрицание культа ненужных вещей. Эта мысль и в нынешние времена весьма актуальна. Нынче мы имеем честь жить в эпоху перепроизводства материальных ценностей, в эпоху потребительского сумасшествия, и мы так часто становимся заложниками ненужных вещей, именно ненужных. Причём не только вещей, но и явлений. Есть по-настоящему замечательные и нужные предметы и явления, которые дарит нам технический прогресс, но они вынуждены находиться среди массы порой совершенно ненужных, излишних, вредных гадостей, которые мы тащим домой в огромных количествах и волей-неволей навязываем детям. Мы обусловливаем зависимость новых поколений от прилипчивых, навязчивых явлений – и от вещей, и от «виртуальных наркотиков» самого разного свойства.

Это очень серьёзная, большая и сложная тема, тут в двух словах не получится, очень много нюансов. Ну а подвести главную линию своего разговора я хотел вот к чему. Гоголь, находясь в Одессе, а затем снова в Васильевке, пережил последний в своей жизни период творческой сосредоточенности. Возможно, сознание его готово было преодолеть былой удар стрессов и неудач, как творческих, так и житейских, пересилить вектор ошибочных убеждений, высказанных в «Выбранных местах…», и двинуться к чему-то, что стало бы пускай и не тем толстовством, которое явилось нам в «Воскресении», но чем-то уже иным, не «выбранно-местным». Однако развить это направление своих духовных исканий, своих творческих, ещё только проявлявшихся ростков ему будет уже не суждено.

Но пока Гоголь не вернулся в Москву, под опеку отца Матвея, душа его и всё его сложное противоречивое существо ещё пыталось сопротивляться энтропии распада и болезни угасания, и хотя он не смог и не сможет артикулировать для себя, то есть очертить, наметить путь выхода из духовного и творческого тупика, но той зимой, что прошла в Одессе и на Полтавщине, гоголевская жизнь ещё балансировала на тонкой грани, по одну сторону от которой таилась возможность выжить, получив новый шанс, по другую же сторону поджидала фатальная катастрофа сознания и распад личности.

В конце апреля 1851 г. Гоголь вновь прибывает в Васильевку, чтобы повидаться с матерью и сёстрами, здесь он задержится на некоторое время и даже посетит тех родственников, которых давно не видал. А в мае 1851 г. состоялась одна любопытная встреча. Дело в том, что в это время вместе с младшей сестрой и матерью он навестил Марию Николаевну Синельникову – кузину по материнской линии. Ольга Васильевна, сестрёнка Гоголя, впоследствии утверждала, будто кузина была влюблена в Гоголя.

Мария Николаевна на протяжении нескольких лет (с 1843 г.) переписывалась с Гоголем. В письмах он называл её и по имени-отчеству, и просто – Мариам. Таким было её «домашнее», шутливое имя.

Ещё с юности жизнь Марии Синельниковой протекала не совсем типично для тихой малороссийской глубинки, поскольку молодая особа была слишком яркой для своего круга. Она отличалась острым умом и милыми манерами и, только выпорхнув из пансиона, стала едва ли не звездой губернского общества. Марии Николаевне не суждено было засидеться в девках, она приняла предложение от человека, который казался блестящей партией – был богат и деятелен. Вскоре молодая семья обзавелась детьми, но отчего-то крепкой стать не сумела. Синельникова рассталась с мужем, вернее, разъехалась с ним, вернувшись в имение Власовка под Харьковом, где и жила с тех пор до конца жизни. Здесь, менее чем за год до своей смерти, наш поэт и навестил свою дальнюю родственницу. Восемь дней он пробыл у неё, и каждое утро, вспоминала Ольга Гоголь-Головня, Николай Васильевич выходил с кузиной в сад. Она что-то ему шептала, а он краснел и смущался. «О чём вы говорите?» – однажды полюбопытствовала у брата Ольга. Тот смутился, покраснел и ответил: «Хорошо, что ты ничего не слышала!» [403].

Ольга Васильевна Гоголь-Головня была уверена, что Синельникова призналась Николаю Васильевичу в любви.

Трудно сказать, насколько могли быть близки к очарованию встречи Гоголя и Синельниковой, и вряд ли в них было именно то, чего привиделось младшей и любящей сестрёнке Гоголя, которая, как и мать нашего поэта, конечно же мечтала, чтобы Николай Васильевич отыскал ту тихую пристань, к которой мог причалить кораблик его жизни. Синельникова хотя и приходилась роднёй Гоголям, но в данный момент была свободна, и если уж вдаваться в рассуждения, то гипотетически можно предположить, что если что-то возникло бы, то что-нибудь могло и получиться. В то время союзы между кузенами и кузинами были не редкость, а уж романы – тем более. Но эти рассуждения мы оставим, поскольку они здесь лишние, а вот вопрос о том, что именно хотели увидать в отношениях Гоголя и Синельниковой сестрёнки Николая Васильевича и его мать, – это уместный вопрос, к тому же на него, пожалуй, не так трудно подобрать ответ.

Строгое пуританское воспитание сестёр Гоголя вряд ли позволяло им думать о чём-то фривольном. Скорее всего, понадеявшись на возникновение тёплых отношений между Гоголем и Синельниковой, они допустили для себя мысль, что брат их мог бы пригреться у Синельниковой, прижиться у неё в качестве доброго друга, как в иные периоды своей жизни находил приют и покой в семье Аксаковых, Репниных или Жуковских. Стоит заметить, что и сама Синельникова многое готова была сделать для этого и очень рада была бы принять Гоголя хоть в каком качестве. И кто знает, если бы над головой Гоголя чуть раньше не разразилась та история, которая превратила и его сердце, и саму его жизнь в крошево осколков, то он, пожалуй, мог бы хотя бы временами, хотя бы летними своими наездами в родной край останавливаться у Синельниковой, общаться с ней, находить отрадные, тихие минутки. Мария Ивановна Гоголь и сёстры писателя очень хотели бы видеть умиротворённого, по-новому ясного, сблизившегося с родными местами и родными лицами Гоголя. Им бы так приятно было ездить в имение Синельниковой, заставая там брата.

Но, к несчастью, оказалось, что Гоголю было поздно завязывать новые отношения, даже дружеские и простые, тяжело и поздно. И потому та мизансцена гоголевской жизни, что связана была с Синельниковой, выдалась очень и очень краткой, промелькнула, как погожий осенний денёк, который может порадовать последним теплом и солнышком, но лишь ненадолго.

Известно, однако, прекрасное письмо Марии Николаевны Синельниковой Степану Петровичу Шевырёву, в которых она с нежностью и теплотой рассказала об отношениях с Гоголем.

«Когда я впервые увидела его, то полюбила его, встретивши в нём настоящее братское сочувствие, и привязалась к нему всею силою души моей… Живя вместе с ним в кругу его родных, увлеклась его любовью к родным и заботой о них… Он сам заходил в крестьянские хаты, чтобы узнать, не терпит ли кто нужды, и часто присылал из Москвы денег для помощи бедным. Я часто удивлялась его необычайной деятельности: как среди своих литературных занятий он ещё находил время проверять прибыль и трату в имении (он ещё в юности отрёкся от своей доли, уступив её матери и сестрам); везде было видно его работу; сколько он посадил деревьев и, заметив, что я больше люблю цветы, сказал: «Оставьте их, деревья намного благодарнее – они переживут нас». Всегда после обеда учил сироту, которая жила у них, разъяснял ей уроки, и теперь она благодаря его стараниям устроена в институт. Когда не имел серьезного занятия, то в свободные минуты рисовал узоры для ковра. В 1851 году приехал к нам в село, где я живу с тетей (со стороны отца), и прожил с нами 8 дней и всё время был веселый и спокойный. Я радовалась в душе, глядя на него. Его сопровождали мать и меньшая сестра, и у нас он распрощался с нами и ними на долгую разлуку…» [404].

Когда же профессор Шевырёв попросил Синельникову опубликовать её переписку с Гоголем, Мария Николаевна отказалась, ответив: «Его писем у меня немного; они относятся лишь ко мне одной, и поэтому я не могу переписать их вам» [405].

После отъезда Гоголя из Власовки весной 1851 г. Мария Синельникова закрыла комнату, в которой он жил, и никого в неё не пускала, пытаясь сохранить в ней все так, как было при нём. Заходила туда, только чтобы вытереть пыль, поставить свежие цветы и вспомнить прошлое.

Памятная доска в Одессе на доме, в котором жил Н.В. Гоголь

Вот такой эпизод последних месяцев жизни нашего поэта. Цветы запоздалые. Однако если дотошно всматриваться в хронологию финальных месяцев гоголевской жизни, удивительных, противоречивых месяцев, каждая неделя из которых с трудом может быть уложена в логику той или иной гоголеведческой концепции, то нужно заметить, что среди этих странных недель, среди этих пёстрых дней, в один из которых Гоголь мог казаться всё ещё спокойным, деятельным и живым, а в другой – убитым и потерянным, у него, пожалуй, мог отыскаться шанс обрести вторую попытку, второе дыхание.

Гоголь, находившийся после Одессы в том новом для него, изменённом состоянии сознания, сквозь которое пробивались те душевные мотивы, которые ни много ни мало кажутся мне зачатками толстовства (уж простите вы меня за такую смелость), будто бы и готов был преодолеть груз тяжести былых катастрофических неудач, будто бы и подошёл к чему-то новому, к порогу нового дня.

Вот у него возникло что-то в душе, что-то истинное, ещё более тонкое, чем всё то, что владело им прежде, вот он подошёл к порогу серьёзных духовных исканий, вот заговорил о категориях близких к реальному прозрению, к тому, что могло бы пособить его желанному перерождению, но уже очень скоро Гоголь вернётся в Москву, к нему снова поспешит отец Матвей и ввергнет гоголевское сознание в абсурд! Матвей Александрович свалил Гоголя в кювет последнего и самого тяжкого заблуждения, несовместимого уже и с жизнью.

Лев Николаевич Толстой, как мы знаем, на пушечный выстрел не подпускал к себе проповедников, подобных отцу Матвею, хотя Церковь предъявляла на Толстого свои права, так же как и на Гоголя, ведь они оба являлись духовными лидерами немалой части русского общества. Толстой оставался в своём праве, Церковь обиделась, отлучила его от себя. Толстой не возмущался и не бранил никого из церковных лиц, он занимался другим – пустился в настоящий духовный маршрут, в настоящий поиск и, прожив чрезвычайно долго, сумел создать то, что в самом деле стало духовным сокровищем русской культуры, – роман «Воскресение».

Мог ли Гоголь при иных обстоятельствах своей жизни, отличных от тех, что явились в реальности, прийти к чему-то подобному, что удалось Льву Толстому? Это вопрос в высшей степени риторический. Понятное дело, что Гоголь и с самого начала был иным, он и развивался по-иному, и жил иначе, и разум имел совершенно не похожий на тот, что был у Льва Николаевича, но Николай Васильевич в любом случае мог попытаться уйти от прошлого, имел право на вторую попытку. Однако те люди, к которым тянулся Гоголь, – графиня, которую он, на беду свою, полюбил, и духовно-именитый человек, которому он чуть позже доверился, да и прочие столичные персоны, окружавшие его, стали препятствием на пути к действительному совершению второй попытки. И Гоголь не смог её реализовать.

Он не отыскал прозрения, да и не сумел удержаться на той тонкой грани, и, окончательно потеряв равновесие, попал в давно знакомый контур, в давно изъезженный маршрут, пустился по кругу, но теперь круг замкнулся и начал стремительно сжиматься. В жизни Гоголя теперь будто прокручивался дурной повторяющийся сон, он всё бился, всё силился создать по-новому, переделать, спасти второй том поэмы. Бывали моменты, когда казалось ему, что просветление близко, что поэма почти готова или готова вовсе, но потом над головой его снова щёлкал какой-то сигнал, и Гоголь отправлялся по кругу, а тот, как было сказано, сжимался теперь, сжимался всё более стремительно и жестоко.

Глава двадцать третья. Маршрут замкнутого круга

После своего возвращения в Москву с одесской зимовки Гоголь находился в странном возбуждении, которое словно призвано было пересилить усугубляющуюся депрессию и боль. Так бывает, когда у человека все нервы напряжены, вся душа измотана, а он пытается шутить, быть непринуждённым, рассказывать забавные истории, и, главное, продолжать привычную жизнь, даже когда под ногами будто расползаются льдины, трескающиеся под силой упрямой стихии.

Начиналось лето, а это время года являлось, по обыкновению, периодом гоголевских разъездов и путешествий. Нынче Гоголь хотел продолжать своё привычное бытьё, не слишком засиживаясь в Москве и путешествуя по её окрестностям, где располагались дачи и имения его друзей. В течение следующих месяцев он будет беспрестанно перескакивать с одной льдины на другую, то есть приезжать то к Шевырёву, то к Смирновой, то к Аксакову, время от времени возвращаясь в дом графа Толстого, задерживаясь на несколько недель то тут, то там, и в каждом из своих пристанищ он, как и прежде, будет пытаться найти возможность писать, работать над вторым томом.

Имение, где жили Шевырёвы и где Гоголю выделили отдельный флигель, постаравшись создать хорошие условия, казалось бы, как нельзя лучше располагало к работе. Ничто здесь внешне не напоминало льдину, затерянную на просторах арктических морей. Здание господского имения, которое семейство Шевырёва называло на модный лад – дачей, картинно окружали старые сосны, источавшие аромат смолы и сладковатую терпкость, погода установилась превосходная, прислуга получила чёткие инструкции от хозяев дома – не беспокоить Гоголя, не входить без вызова, да и вообще не слоняться возле флигеля.

Гоголь был благодарен за гостеприимство и постарался снова засесть за дело, опять углубиться в изматывающую работу. Николай Васильевич уже в который раз переделывал и переписывал второй том, будто распарывал по швам готовую уже вещь и принимался опять за шитьё.

Шевырёв вспоминал впоследствии: «Из второго тома Гоголь читал мне летом, живучи у меня на даче около Москвы, семь глав. Он читал их, можно сказать, наизусть по написанной канве, содержа окончательную отделку в голове своей» [406].

Да, Гоголь уже наизусть выучил текст, не умея ничего поделать с тем фактом, что сия вещь не может быть одобрена гением Гоголя. Самому ему был очень дорог этот текст, но выпустить его в печать он не мог… а нам придётся разобраться наконец, почему именно не мог он этого сделать.

В череде летних визитов Гоголя первым номером, однако, должна была явиться встреча с Александрой Осиповной Смирновой.

После своего возвращения из Одессы Гоголю очень захотелось увидеть Смирнову, он искал её в Москве, но оказалось, что Александра Осиповна отбыла в своё подмосковное имение. Николай Васильевич мигом собрался, но для визита к ней требовался какой-нибудь предлог, тогда Гоголь решил прибегнуть к помощи брата Смирновой Л.И. Арнольди и уговорить его ехать за компанию. Тот согласился, и Гоголь был рад, очень рад.

Впоследствии Арнольди так вспоминал этот эпизод: «Сестра моя переехала в подмосковную, в 25 верстах от Коломны. В одно утро Гоголь явился ко мне с предложением ехать недели на три в деревню к сестре. Я получил отпуск, и мы отправились. Гоголь был весел во всю дорогу и смешил меня своими малороссийскими рассказами; потом, не помню уже каким образом, от смешного разговор перешел в серьёзный» [407].

«Подмосковная деревня, в которой мы поселились на целый месяц, очень понравилась Гоголю, – вспоминал далее Арнольди. – Дом прекрасной архитектуры, построенный по планам Растрелли, расположен на горе; два флигеля того же вкуса соединяются с домом галереями; посреди дома круглая зала с обширным балконом, окруженным легкою колоннадой. Направо от дома стриженый французский сад с беседками, фруктовыми деревьями и оранжереями; налево английский парк с ручьями, гротами, мостиками и густою прохладною тенью» [408].

С момента приезда на родину из Константинополя, в 1848 г., это было уже не первое посещение Гоголем его доброй приятельницы. Он встречался с нею несколько раз и в Москве, и в Петербурге, успел погостить и в другом её имении – в Калужской губернии, с удовольствием и теплотой играл с её детьми. А после того как окончилась история с Виельгорской, Николай Васильевич опять потянулся к Александре Осиповне и будто снова разбудил в себе что-то, жившее прежде.

Свидетелем одной из встреч Гоголя и Смирновой, происходившей в это время, стал Сергей Аксаков. Сыну своему Ивану Сергей Тимофеевич написал тогда с некоторым удивлением: «…В присутствии Александры Осиповны [Гоголь] ничего не видит, не слышит и ни о чём, кроме неё, не думает». И далее: «Гоголь в её присутствии – описать невозможно» [409].

Что-то вновь затеплилось в сердце Гоголя, но вскоре вынуждено будет погаснуть, ведь Александра Осиповна уже не в состоянии была ответить на гоголевские чувства.

Нынче, приехав в гости, Гоголь предложил Смирновой послушать те главы поэмы, которые он считал почти готовыми. Брат Смирновой, ставший свидетелем данного момента, описал это так: «Сестра была не здорова, и чтобы рассеять её, Гоголь сам предложил прочесть окончание второго тома «Мёртвых душ», но сестра откровенно сказала Гоголю, что ей теперь не до чтения и не до его сочинений. Мне показалось, что он обиделся этим отказом» [410].

Да, встреча с Александрой Осиповной, предвкушая которую Гоголь, было дело, таил радость, не сумела принести ничего хорошего ни ей, Черноокой Ласточке, сложившей усталые крылья, ни ему, заплутавшему страннику, так и не сумевшему найти свою синюю птицу.

«Дворянское гнездо», окружённое лёгкою колоннадою, было свито не для Гоголя, и найти здесь счастье хотя бы на один денёк он не мог. А впрочем, и хозяйка дома не была здесь счастлива. Гоголь и Смирнова оказались на двух разных льдинах, избиваемых жестоким штормом арктических морей. Александре Осиповне было очень плохо, тоскливо и холодно в интерьерах изысканного великолепия подмосковной усадьбы, а для Гоголя Смирнова мало-помалу становилась посторонним человеком. И хотя ни переписка, ни общение их не прекратились, более того, когда Александра Осиповна позднее приезжала в Москву, Николай Васильевич снова виделся с нею и там, но эти встречи уже ничего не могли значить, ничему не могли помочь.

Когда-то Смирнова играючи приручила Гоголя, она – бесконечно опытная в любви, его – совершенно неопытного, витающего где-то в облаках своих фантазий. Он должен был спуститься с небес на землю, чтобы оказаться поближе к ней, в то время как и она двинулась к нему, попытавшись воспарить куда-то к небесам фантазий и мистики. Но пути их так и не сошлись, их траектории были слишком разными.

Однако Гоголь-то всё же спустился тогда на грешную землю, хотя идти ему по ней оказалось некуда. После тех месяцев, что прошли в Риме, в Бадене и Ницце, он всё-таки вошёл в тот соблазн, которого опасался в юности, предался искушению, а оно, как и суждено было, погубило его.

Смирнова поманила Гоголя чем-то необыкновенно сладким, немыслимо-желанным, похожим на любовь, и вот Гоголю, как никогда прежде, захотелось любви, захотелось обожания. Он захотел стать таким, кого Смирнова, да и все вокруг, просто не смогут не обожать. Гоголь не имел возможности дать Смирновой чего-то похожего на то, что давали ей те богатые, сильные, титулованные любовники, с которыми её не раз сводила судьба, но он мечтал дать Черноокой Ласточке нечто куда большее, обеспечить, даровать, причём и ей, и себе самому, став явлением подобным высокому авторитету, источавшему добро и свет.

Искушение – вещь жестокая! Гоголь, несколько отойдя от художества, выйдя из студии, где лежали мольберты, а на стенах были развешаны этюды ярких иронических сцен, начал вдруг иное дело – он взялся проповедовать, говорить о категориях долженствования, пожелав стать чем-то более значимым, чем просто художник, пожелав возвыситься над собою прежним. Начав рассуждать и о вещах религиозно-небесных, он прельстился мечтой о земной славе, о заманчивых прелестях обожания, которое должно было выпасть ему как открывателю спасительных истин.

И Гоголь, пытаясь создать себя такого, рванул коробку передач, врубил седьмую скорость и двинул к какой-то невероятной вершине, взяв которую надеялся получить желаемое. Но тяжкое и гибельное противоречие закралось во всём этом, ведь его мечты и стремления к духовно-подвижническому вознесению не вошли в противоречие с мечтой об уютном бытие помещика, обустроившего хозяйство своего «дворянского гнезда».

Гоголь вознамерился помирить несовместимое, но закономерно и скоро разбился на этом «выбранном» пути, с трудом собрав косточки. А поскольку в Гоголе теперь продолжала жить та страсть, которой он так боялся с самой юности и которая всё же поселилась в нём после приключения, испытанного в Бадене и Ницце, он уже не мог вернуться на чистые небеса своих фантазий. Тогда-то он и двинулся на выход из пенатов грешной жизни. Поначалу двинулся медленно, то и дело оглядываясь на те истины, которым когда-то служил, и не переставая верить в то, что, угасая для жизни, завоюет, однако же, правду для всех людей.

Гоголь с самого начала, с первой юности, боялся земной страсти, боялся влюбиться в такую, как Смирнова или Виельгорская. Он бежал от любви, поскольку знал в себе то предчувствие, которое жестоко и ясно говорило ему: любовь уничтожит тебя, испепелит, разрушит твою жизнь.

Судьба даровала Гоголю столь великий художественный дар, что посчитала излишним подарить ему что-то ещё, как простое человеческое счастье. И судьба даже вложила ему в голову жестокую мысль о том, что не позволит этого испытать. Он мог вкусить только искушение, которое, увы, всегда жестоко обманывает.

И вот он вкусил всё, что должен был испробовать, вот его жизнь превратилась в руины, вот он оказался рядом со Смирновой, вот он затаённо, не говоря ни слова, попросил о помощи.

Синельникова ещё могла бы оказать ему такую помощь и, пожалуй, очень хотела этого, но он не сумел её принять, а Смирновой нечем было его порадовать, ей нечего было ему дать, у неё самой жизнь давно пошла трещинами, ей самой хотелось выть на луну. Смирновой было очень тяжело, очень плохо было в это время. Но она когда-то приручила Гоголя, и вот он захотел найти последнее пристанище в её сердце… но теперь и разговора об этом не было. Они явились друг перед другом чужими, посторонними людьми.

Нет она, конечно, ни в чём не виновата. Она-то при чём? Ну, принцесса-то ещё ладно, в её адрес можно выдумать какие-нибудь упрёки, к ней ещё могут быть вопросы. К ней и её родственничкам, которые после смерти Гоголя примутся рассказывать о том, как к ним пытался свататься Гоголь и как они ему отказали.

Но Смирнова-то, она в своё время пыталась любить Гоголя, она не пошла дальше, чем он хотел, она по-настоящему боялась причинить ему боль, думала измениться ради него, а покидая его, ушла красиво, в самом деле красиво ушла, сделав вид, что всё-таки приняла постриг в монастыре, выстроенном гоголевской проповедью.

Александра Осиповна была одной из умнейших женщин своей эпохи, она знала цену гоголевскому таланту, хлопотала при дворе, деятельно помогая Гоголю, уговаривая государя на уступки, спасая гоголевское дело от цензурных запретов. Еще недавно, ещё вчера, она была великолепна – остроумна, нежна, женственна, небанальна. Но почему же так больно писать о том, чем она явилась в жизни Гоголя? Почему всё вышло так жестоко, почему вся история их странной привязанности завершилась странной изменой?

Жестокое искушение Гоголя. Неверно выбранные места из детской мечты, странно рассказанные, жестоко прозвучавшие.

Но Гоголь, великий Гоголь, он так необычайно передал образ своего искушения!

О, какими манкими, какими уютными были картины благополучия правильных и деятельных помещиков, созданные Гоголем, когда искушение овладело им во всю мочь, а суровая действительность ещё не продемонстрировала перед ним реальную маету житья в «подмосковной деревеньке», как в том поместье с колоннадой.

Живя в курортных городках Европы, вдали от помещичьих имений, он работал поначалу над тем, чтобы сдать трудный экзамен первого тома «Мёртвых душ». И он сдал его на «отлично», то есть рассказал много правды. Но потом ему суждена была другая инициация, другая проверка, Гоголю выпало искушение, причём дьявольского свойства. И вот, продолжая пребывать в отелях всё тех же курортных городков, он начал рисовать в своём сознании картины далёкой Родины, но уже в другом свете, под другим углом, да так, что даже прежние очертания негодных язв помещичьего быта получили вдруг пасторальные оттенки.

В незавершённых главах второго тома струится эта обволакивающая душу атмосфера уюта. Стоит лишь попасть на обед к какому-нибудь Петру Петровичу, а уж тем более к умному греку Костанжогло, последовав за бричкой Чичикова, и ты попадаешь в облако старосветской душевности. С любовью и с бесконечной добротой Гоголь описал тишину и благодать ухоженной «подмосковной деревеньки», за которой следит хороший, добрый барин.

Ах, каким же странным был этот гений – Николай Васильевич Гоголь! Каким странным проявилось в нём сочетание мечты об уюте и умиротворённости в богатом поместье с мечтой о победе над косностью мёртвых душ! Как странно выглядит сочетание в одном лице и эпикурейца, любящего комфорт, и киника, презирающего деньги, и аскетического Дон Кхота, живущего высокой мечтой!

А может, и не странно это вовсе, ведь каждый из нас, каждый человек соткан из удивительных противоречий? Сознание человеческое так устроено.

Кстати, есть ещё один любопытный момент, а состоит он в том, что во время жизни Гоголя и сразу после его смерти были такие критики, которые делали ему упрёк на том основании, будто реалии, описываемые им в первом томе «Мёртвых душ», являлись уже не совсем современными той поре, то есть эпохе Николая I (происходившей после реформ Сперанского), а фиксировали положение дел на более ранний срок, когда крепостное право помнило ещё екатерининские порядки. Это отчасти так и есть, но дело в том, что Гоголь запечатлел для нас крепостничество в его «классическом», наиболее рельефном варианте.

Гоголь, обязанный быть преданным своему делу на все сто процентов, был подвергнут, будто по сценарию жестокого эксперимента судьбы, тому искушению, драматизм которого нам необходимо понять наконец по-настоящему. Он был поставлен в центр «эксперимента», имевшего дьявольскую интригу. И всё состоялось, всё произошло, разве что жизнь Гоголя была растоптана, поскольку так было велено.

Гений его, громадный и мощный, сделал всё то, что грезилось юноше Гоголю, то есть помог раскрепощению России, несмотря на то что человек Гоголь погряз под конец своей жизни в жестоком искушении и заблуждении. Но дело в том, что Гоголь и в последние дни жизни был верен, тысячу раз верен своему гению и потому в конце концов посчитал более правильным расстаться с жизнью, чем продолжать блуждать в западне.

Всё то, что в лучшие годы творчества было создано гением Гоголя, вернее, завоёвано гением, совершило настоящий и благотворный переворот в русской культуре и в русской будущности. Трудно отыскать такую сферу русской действительности, на которую не повлиял бы феномен Гоголя. Говорят же об иных ситуациях – «глаза открылись». Да, именно так и произошло с Россией после Гоголя. Открытия его дали России, да и мировой культуре столько всего, что трудно оценить данные масштабы.

Но всё же тот жестокий казус, тот жестокий «эксперимент» судьбы, в котором оказался Гоголь, не был до конца осмыслен нами, его потомками. Суть этого казуса отчего-то оказалась сложна для большинства из тех, кто задумывался над ним. И о гоголевском казусе стали трактовать что зря, рассуждая как те слепцы, которые, подойдя к слону и взяв его за хвост, стали уверены, будто слон похож на змею.

Для нас, для нескольких поколений потомков Гоголя, возникла досадная двойственность в отношении. С одной стороны, энергетика гоголевского гения повлекла за собой массу следствий и совершила множество необходимых и благотворных перемен, но, с другой стороны, не до конца осмысленные казусы биографической драмы Гоголя, не до конца прочувствованные нами, не позволили нам целиком и полностью принять наследие, и, сделав это, бесповоротно перейти на другую ступень гуманитарного развития.

В самом конце этой книги, в послесловии к ней, я, пожалуй, немного посмеюсь над недалёкими «критиками» и «оппонентами» Гоголя, которые несли вещи забавные, но здесь, рассуждая о самом существенном и главном, должен сказать, что две чаши весов, между которыми возникало равновесие гения Гоголя, то есть творчество и жизнь, были оценены поколениями потомков лишь в плоском разрезе, какими-то картонными и шаблонными были оценки.

Картина получилась такая. Вот был гений Гоголя, он стоял высоко над головой Гоголя, но сам он жил и мыслил перпендикулярно и невпопад этому гению. Гений Гоголя, думалось многим, создавал то, чего сам Гоголь не понимал. А настоящий, живой Гоголь проявился в таком произведении, как «Выбранные места…», и если «Ревизора» он создавал, будучи подключённым «к розетке гениальности», то «Выбранные…» писал сам, оказавшись отключен от неё.

Так думали и думают многие, и отчасти это вроде бы правда, но дело в том, что, укоренившись в таком убеждении, мы просто выбросили самого Гоголя из того явления, которое было создано им. И получилось, будто жизнь его не была частью его истинного феномена, а являлась лишь изнанкой, задним двором, на котором обретается мусор и хлам.

Но это была наша ошибка, тысячу раз – ошибка! И она дорого нам обошлась!

На самом деле вторая часть гоголевского феномена, то есть та половина его, где драматически разыгрывался трудный казус искусительных заблуждений, была и остаётся важной и существенной составляющей гоголевского здания. Оно выстроилось так, как ему было положено, но потомки не приняли его во всей полноте и, закрыв дверь, ведущую на вторую половину, убедили себя в том, что там лишь валяется хлам (и посмеивались порой над ним). Мы не сумели понять, что там скрыт важный казус, который снова и снова требует понимания, нуждается в том, чтобы знать о нём с доскональной дотошностью.

Эта комната так и остаётся закрытой, вернее, позаброшенной, ведь засовов на двери нет, заходи – исследуй! Но серьёзным исследователям было подчас неловко разбираться в этом.

Самым неловким, самым трудным разговором о гоголевском феномене, конечно же, был и остаётся конфузный и срамной казус «Выбранных мест…». Серьёзные литературоведы и биографы не могли вовсе обходить его, не говорить о нём, но они совершали лишь поверхностные выводы, в лучшем случае занимаясь констатацией очевидных вещей.

«Выбранные места…» чаще всего именовали утопией. Литературоведы называли их то «патриархальной утопией», то «бюрократической», то «феодальной». У многих авторов можно встретить эти формулировки либо мысли, тождественные им.

Однако тот факт, что «Выбранные места…» – утопия, и так очевиден. Любой школьник, который их прочтёт, способен прийти к такому выводу.

Да, утопия, и что дальше? Какова содержательная составляющая анализа, отталкивающегося от этого верного в общем-то умозаключения. А вот с нею-то как раз проблемы возникали и возникают. И не только проблемы, но и новые искушения.

Был такой литературовед Мочульский, он охарактеризовал «Выбранные…» как «чисто романтическую утопию», сделав при этом довольно любопытный акцент.

Однако на шлейфе серьёзных исследователей-литературоведов оказались и весьма несерьёзные, а подчас одиозные деятели, которые время от времени принимаются говорить всякие глупости (вернее, нечто, замаскированное под «наивные суждения», на самом деле являющееся провокационными вещами).

Бывали случаи, ну скажем, во времена так называемой перестройки, когда смысл гоголевских слов, собранных в «Переписке с друзьями», трактовали так, будто это и не заблуждение Гоголя, и не ошибка, а особая позиция, в которой была своя правота, прозорливо направленная на недопущение всего того, что стало потом коммунистическим «бедствием».

Пользуясь тем, что Гоголь и в самом деле несколько раз в своих текстах употреблял слово «коммунисты» с чётким неодобрением (хотя он не знал основ коммунистической доктрины и не утверждал, что знает, да она в те времена и не оформилась ещё), так вот перестроечные демагоги пытались использовать Гоголя для «борьбы за демократию», точнее говоря – для борьбы с идеями равенства и социального государства, которое спешили демонтировать в конце 1980-х гг. Нам приводили в пример «выбранные» слова Гоголя, убеждая в том, что имущественное неравенство не есть порок общественного устройства и что наличие богатых и бедных – это естественное состояние социума, которое одобрял сам Гоголь. Но любопытнее всего, что «выбранными» словами нас убеждали вновь принять необходимость наличия «хозяина».

Ах, какой это был важный пунктик в перестроечную пору, с каким придыханием произносили слово «хозяин»! Нас убеждали, что нужно отказаться от «химер», порождённых понятиями о социальной справедливости и имущественном равенстве, и доверить всё Хозяину (да, пожалуй, так – с большой буквы). Вот придёт Хозяин и всё как есть наладит по-настоящему, всё при нём заработает, заколосится, не в пример системе уравниловки, говорили нам накануне «гайдаровских реформ».

Новый драматизм ситуации заключался для нас в том, что общество, то есть народные массы, и в первую очередь советские интеллектуалы, не сумели понять зерно и суть той драмы, того казуса, что был разыгран в дихотомии жизни и творчества Гоголя, да и не только его, а всех тех знаковых личностей, которые, являясь нашими предками, оставили нам свой трудный опыт, предоставляя нам право свободы воли и свободы принятия решений. Опыт этот не был до конца осмыслен нами. Сам опыт, а не только творчество великих людей.

Опыт Гоголя был катастрофичен, он погиб в заблуждении, но нам в перестроечную пору подавали его как вариант возможного действия, нам подавали «вторую часть» гоголевского феномена в искажённой, неверной трактовке, а поскольку мы не сподобились, не успели за долгие десятилетия, прошедшие с момента смерти Гоголя, кропотливо и добросовестно обследовать его «другую комнату», то есть ту, вторую часть здания, мы попали в тот же искус, в то же самое заблуждение, от которого Гоголь сошёл с ума.

От нас скрылось главное: Гоголь, пройдя через лабиринт своих замысловатых искушений и мук, всё же сумел совершить тот подвиг, который означал признание неправоты. Он сжёг второй том своей поэмы, который, к сожалению, был пронизан «выбранной» риторикой, то есть содержал ту ошибку, вернее, сумму ошибок, от которых обязан был отречься. В идеале Гоголь должен был исправить их, создать вместо уничтоженного совсем другой текст, но эта задача была уже неосуществима.

Однако главное здесь, главнейшее – Гоголь предпочёл расстаться с рассудком и с самой жизнью, но не навязать своему любимому существу, то есть своему народу, тот неверный путь, ядовитую фальшивку. Он не смог отречься от себя самого, но хотел, очень хотел, жаждал пересилить и перебороть, переделать то, что было не одобрено его гением. Он хотел уйти от всего того, в чём был не прав, но был не в силах совершить это.

А мы, то есть поколения, жившие после Гоголя, не понимали его драму, не сумели понять её до конца и осознать, как и суть многих других жестоко-замысловатых вещей, понимание которых могло бы уберечь нас от совершения роковых ошибок.

Мы спустя многие десятилетия во второй раз в истории вынуждены были пройти период «дикого капитализма», увидеть такую ситуацию, когда появляется «хозяин» и приобретает полную власть над всеми теми, кого (в данном случае) вывели из «системы советской уравниловки» и поместили в статус низших классов. И вот у «хозяев» и у всех тех, кто мечтал бы стать «хозяевами», возникли мечты о «подмосковном имении», о «поместье», то есть обо всём том, что являлось другой крайностью от понятий коммунизма.

Как молоды мы были! Это я о своём поколении, о тех, кто родился в 1970-х гг. Как много в нас было иллюзий, порождённых заблуждениями! О, какими уютными, какими манкими были наши мечты о большом коттедже, а то и шикарном замке на берегу Москвы-реки, где трудоустроено десять человек прислуги! Каким пленительным был искус!

И наше искушение было-таки реализовано, оно должно было оказаться реализованным по полной программе, наказывая за невыученные уроки. Пройдя через него, никто счастливее не стал, поскольку не бывает иначе, ведь в итоге одни попали в золотую клетку, другие оказались за бортом жизни. Потом всё вроде как устаканилось, будто бы сгладилось, комси комса. Мы стали чуть более благополучны. Но ошибка породила новый порок, новое искривление. И мы до сих пор не можем его искоренить.

Сколько ни бейся, но система жизни, где есть богатые и бедные, увы, построена на унижении.

Дело в том, что общество, в котором зависимости между людьми не линейны, не пропорциональны, не может являться гармоничным и счастливым. На современном этапе не может и не должно быть разговора о допустимости ситуации, когда один человек априорно имеет больше власти над другими, только потому, что у него больше денег и «поместье» его богаче. Искривлённые, нелинейные зависимости, да к тому же доходящие до абсурда, и порождают всё то, что мы, казалось бы, проклинали, громя «проклятый совок», то есть волюнтаризм и самовластье отдельных персон, использующих социум в своих эгоистических интересах.

Но когда уже утвердилась, когда существует та «барственная» ситуация, как нынешний горе-капитализм, при котором общественные роли распределены между обладающими большими состояниями «хозяевами положения» и теми, кто находится ниже их в социальной иерархии, то её трудно менять в корне, трудно добиваться принципиальной трансформации. Вот и Гоголь никак не мог допустить для себя возможности демонтажа той системы, в которой были господами его друзья, его маменька. Ему было страшно думать о революционных переменах. И он, покуда пребывал в искушении своём, напрягая силы, хотел выдать такой рецепт воспитания хозяина, при котором этот хозяин будет просто прекрасен, то есть деятелен, заботлив и добр, и не беда тогда, совсем не беда, коль принципиальная схема отношений в обществе как была, так и остаётся отношениями пастуха и подопечных существ, находящихся во власти его произвола, ограниченного чем-то или не очень.

Вот и мы все после 1991 г., то есть в другом веке, в другой ситуации, всё же вынуждены были повторить суть невыученных уроков, а вернее, пройти тягостный путь гоголевского «выбранного» заблуждения, принуждали себя поверить в то, что стало навязчивой идеей Гоголя, погубило его, вынудило пасть, разрушило сознание, загнав в тупик.

Однако внутренняя казуистика гоголевского сознания, оказавшегося в тупике, была далеко не так одномерна, как наш перестроечный казус, когда мы, если говорить предельно откровенно, допустили самообман, закрывая глаза на многое. Гоголевская же дилемма была гораздо более замысловата и многомерна, и, что самое главное, он всеми силами стремился избежать лжи и обмана, более того, как бы ни показалось странным, одной из причин глубочайшей депрессии Гоголя и его тяжелого творческого кризиса стало то, что он не сумел солгать.

Для того чтобы жить, продолжать ту жизнь, что ему выпала, Гоголь должен был солгать или себе самому, или своему народу, однако ни того ни другого сделать он не мог.

Если бы Гоголь выпустил в печать тот второй том поэмы, который он уже подготовил, в том виде и с тем содержанием (что отчасти сохранилось для нас в уцелевших черновиках), то это было бы ложью по отношению к народу, ко всей России. В тот момент Россия священным шёпотом произносила имена таких людей, как Бакунин, поскольку жаждала нового этапа своего развития, новых свобод, новых порядков, отказа от былых установок. К началу 1850-х гг. Гоголь уже не мог не понимать эту необходимость, он по-прежнему не желал признаться себе, однако догадывался, что это так (да и Белинский, покуда был жив, буквально на пальцах объяснил ему всё это). И если бы Гоголь всё же представил нам поэму, в которой дворяне не отказываются от владения поместьями и крестьянами, но всё же обретают пробуждение и новый светлый день, то это была бы жестокая ложь.

Но коль Гоголь целиком и полностью перешёл бы на позиции Белинского, окончательно отрёкся от «Выбранных мест…» и, по-настоящему переписав второй том, во всеуслышание провозгласил бы всё то, что жестоко требовал исторический момент и что уже скоро провозгласят новые литераторы и мыслители, то ему пришлось бы солгать себе, отречься от себя самого и от любви к тем, кем он дорожил больше всего на свете.

Если бы Гоголь сказал себе: «Я осуждаю свою мать за то, что она всегда была и остаётся убеждённой помещицей и барыней», то солгал бы себе, поскольку он не осуждал эту женщину, он любил её и боялся даже пустяковую боль ей причинить. Он боялся, что она одну ночь не заснёт, испытав волнение.

Гоголь жил в эпоху революций в Европе и прекрасно понимал, что коль в России пойдёт революционная волна, то она с жестокой лёгкостью может смести и уничтожить судьбы тех людей, которые были бесконечно дороги ему. И мы, живущие после Гоголя, знаем, как это могло происходить. Гоголь лишь содрогался всем своим существом, когда думал о пожаре революций и о судьбах дворянских гнёзд. И поэтому, оставаясь на позициях одобрения помещика, выведенного им в образе добродетельного и сурьёзного Костанжогло, Гоголь-человек просто не лгал себе.

Создав первый том поэмы, он, было дело, сумел гениально ответить на вопрос «Кто виноват?». И сей ответ получился единственно верным и конкретным, пожалуй, истинным: виноваты «мёртвые души». Этот ответ дал гений Гоголя, ответ был записан Гоголем-художником, Гоголем-поэтом.

Когда создавал «Ревизор» и первый том «Мёртвых душ», Гоголь был полностью предан своему гению, отрешён от иных целей, кроме главной – не солгать, найти для России важные ответы. И тот факт, что сам он в данный период жизни не подразумевал многого из тех вещей, которые увидели, не могли не увидеть его читатели на страницах «Ревизора» и первого тома «Мёртвых душ», совсем не означает того, что Гоголь в будущем не мог измениться и разглядеть их, а точнее, понять задачи нового дня.

Чтобы достоверно выписать для нас комичность помещиков, появившихся в «Мёртвых душах», Гоголю суждено было иметь в душе некоторые из тех свойств, что были присущи классу помещиков. И он, как я уже замечал, не раз признавался друзьям, что, создавая образы, многое черпает из себя. И здесь-то всё честно. Но Гоголь поставил перед собой вторую и главную задачу – найти выход из ситуации, которую отравляет душевная мертвечина, описанная им. А для разрешения данной задачи ему необходимо было кардинально измениться, пережить в себе самом новый опыт, совершенно новый, способный переменить, перечеркнуть прошлое. Гоголь не смог этого, не смог.

Но кто сказал, что Гоголь в принципе не способен был измениться? Кто может это утверждать? Бывали ведь случаи, когда художник резко изменял курс своей линии, находя для себя дорогу к свету.

Кстати, гоголевский Чичиков, то есть герой, олицетворяющий средоточие греха, душевной мертвечины и всего прочего, что проявилось под пером Гоголя в том ужасном, но вместе с тем комичном и необыкновенно занимательном виде, тот Чичиков, на образ которого автор направлял множество важных проекций (и своих личных, авторских, и общественных, сословных), в третьем-то томе, по замыслу писателя, должен был переродиться духовно, стать иным. Это входило в программу Гоголя. Наш классик собирался целиком и полностью «перепрограммировать» душу своего героя, очистить её от былой мертвечины, пересоздать, воскресить, если хотите.

Чичиков. Художник П.М. Боклевский

Если бы судьба позволила Гоголю сделать то, что он добивался, и позволила бы ему найти прозрение, то его третий том мог бы стать очень хорошей вариацией на тему о самой важной, о важнейшей задаче души. Классический библейский сюжет, а точнее, сюжет традиционных восточных религий, которые затрагивали разговор о самом важном, заключался в том, что непорочный ангел или сам Сын Божий погибает, а затем воскресает за наши грехи, мы же (то есть обычные, живые люди), будучи свидетелями этого, должны понять важность жертвы и стать иными, сумев пересоздать себя (или позволив себя пересоздать) в более гуманном, чистом и осознанном виде. Гоголевский же сюжет, что должен был продолжить разговор о важнейшем (переложенном теперь на суть русской культурной традиции), подразумевал немного иную схему, при которой человек сам проходит через опыт, который позволяет ему пересоздать свою душу.

Согласитесь, замысел весьма разумен. Я не собираюсь утверждать, будто Гоголь задумывал что-то чрезвычайно новое, которое не снилось и авторам библейских манускриптов, но я хотел бы сделать акцент на том, что его (гоголевский) принципиальный поход представляется верным, даже глядя из сегодняшнего дня.

Триптих свой, однако, он задумал ещё в юности, то есть идея первого тома почти сразу привлекла за собой образы (и смыслы) второго и третьего томов. Они были чисты, живя в сознании Гоголя, хранились там как святыня, он порой боялся к ним прикасаться, но мечтал создать их в истинном виде, найти для них достойное наполнение. Гоголь хотел отыскать дорогу, повернуть на некую светлую сторону бытия и, найдя в себе новую чистоту, подарить нам великие образы.

Первый том воспринимался самим им как некая изнанка будущего облачения героя и его образа. Первый том был едким, насмешливо-гротескным (порой чересчур, к примеру, когда речь шла о Манилове), первый том содержал ряд намеренных провокаций, преувеличений и всего того, что должно было лишь подготовить инструментарий для более сложных задач. Гоголь был убеждён, что, создавая первый том, выполняет лишь разминку, делает нечто, после чего разбежится и совершит-таки свой рывок.

И зафиксировать здесь надо тот факт, что он здраво (без пафоса и самолюбования) оценивал суть смысловых глубин своего первого тома, причём Гоголь даже более критично к нему относился, чем читатели и литературные критики. Он понимал, что показал отражение, причём гротескное отражение, негодных аспектов реальности. Сделав это, Гоголь мечтал отойти от себя прежнего и от прежнего Чичикова и, повернув на светлую сторону бытия, начать теперь уже настоящее дело.

Но случилось что-то, отчего тот поворот, что произошёл-таки (поскольку не мог не произойти, нельзя же вечно оставаться на одном месте в одном и том же состоянии), так вот поворот, а лучше сказать – криволинейное движение, продолжилось, но, к сожалению, по пути, проложенному бричкой Чичикова, колесившей меж дворянскими имениями. Гоголь будто бы и хотел повернуть, но совершал лишь такой путь, который в конце концов вышел в сторону тёмной «выбранной» пропасти, на пороге которой он, не видевший её опасности, предстал перед всеми в ужасном пафосе и самолюбовании, которые никто ему так и не простил (до сих пор не простил, будто бы мы имеем право и смысл судить нашего Гоголя, в значении – «осуждать»). Однако Гоголь сам дал нам в руки тёмные козыри против него, представив в подвергшемся искажению чертеже прекрасного замысла ту пафосную ошибочность «Выбранной переписки…», в унисон с которой, увы, звучал и второй том поэмы.

Но почему верная концепция не сумела получить верного наполнения, почему Гоголь всё же оказался не способен спастись, убежать, удалиться от той косности, что была родственницей крепостничества и душевной мертвечины?

В жизни Гоголя, в его реальной жизни, не было ничего иного, кроме творчества и отношений с кругом избранных людей. В Европе Гоголь жил в некоей «стерильной среде», будто нарочно созданной по чёткому замыслу жестокого эксперимента судьбы. И когда писатель вплотную подошёл к работе над вторым томом (ещё задолго до появления роковых «Выбранных мест…»), в этой «стерильной среде» на пронзительно-белом фоне широкого полотна (гоголевской жизни) были прорисованы лишь очертания его друзей-художников и черты тонкого, манящего, нежного и завораживающего образа Александры Осиповны Смирновой, той милой донны Соль.

Именно в момент «переноса» идей второго тома на бумагу, в момент начала этого действа, в гоголевской жизни случилось необратимое происшествие – несостоявшаяся, эфемерная любовь, горькое искушение любовью. И после него, то есть после того, как Гоголь спутался со Смирновой, ах, пардон, пардон, после того, как между ними возникла та особенная, неуловимая, странная душевная связь, он навсегда остался очарован чем-то, что не позволило ему двинуться в ином направлении. Он перестал быть только художником, к сердцу его, к душе, к его сознанию подступил тот искус, то искушение, о котором нам с вами выпало говорить. Гоголь погрузился в искушение и потому проснулись (он упорно не желал и боялся этого пробуждения) в нём потребности тех человеческих страстей, которые делают человека субъективным. И вот несмотря на то, что первый том был написан гением Гоголя, второй том писал уже человек Гоголь, мучительно, долго писал.

Гений Гоголь не мог соврать, но и человек Гоголь тоже не хотел и не мог лгать. Гоголь, не желавший становиться обычным человеком, всё же не избежал того, чтобы стать им, он полюбил Смирнову (не станем в очередной раз возвращаться к сложнейшему вопросу, как именно он любил её), но полюбил её, забывшись. Гоголь стал обожать её детей, её малюток, которые уже скоро должны были сделаться богатыми помещицами, унаследовав обширные имения рода Смирновых. Потом он увлёкся графиней Анной Михайловной, или его потянуло к ней, или он придумал себе что-то (не важно, не так важно это!), но Гоголь не уберёгся от того, чтоб впасть в зависимость от сердечных привязанностей, а привязался он к светским особам, к обитательницам старинных дворянских гнёзд.

Если бы та женщина, к которой он решил приблизиться, была бы простушкой из народа, то, возможно, что-то в Гоголе двинулось бы иначе, но ему выпало именно то, что выпало. Судьба поставила эксперимент в «стерильной среде», это был жестокий и чёткий лабораторный эксперимент.

И вот возникло чудовищное раздвоение, Гоголь, едва ли не до последних дней своей жизни продолжавший биться над вторым томом, был жестоко поставлен перед выбором – пожертвовать любовью к матери, мечтой о графинечке, о благополучии милых дочек Смирновой, да и своих милых сестрёнок, живших в Васильевке, или принести в жертву чаяния народа, выраженные в письме Белинского. А одной из двух этих альтернатив необходимо было пожертвовать, чтобы сказать правду, лишь правду, ничего, кроме правды, создавая второй и третий тома поэмы.

Этот выбор невозможно было сделать, Гоголю он оказался не под силу. Выгнать мать из её поместья, сказать ей: «Ты такая же, как все, иди работать» – этого Гоголь не мог ни в юные годы, ни тем более под конец жизни. Но судьба, жестоко давившая на него, по сути глумившаяся над ним, давала понять, что он не имел права не сказать этого, хотя бы не матери (понятно, что она была уже стара), хотя бы своим сёстрам, и той же Смирновой, и её милым деткам, и той же Виельгорской, и тем же Аксаковым.

Лев Толстой сказал всё это, в лицо сказал, не стесняясь. Но тот день, что наступил после кончины Гоголя, был уже иным днём, и «эксперимент» судьбы имел уже иные характеристики, Толстому не пришлось делать именно тот выбор, перед которым судьба поставила несчастного Гоголя.

Глубина и масштаб того творческого и мировоззренческого кризиса, что овладел Гоголем, имел немыслимую силу, гораздо большую, чем кто-то может себе представить. И тем, кто не связан с творческими профессиями и не наблюдал вблизи тех вещей, которые творятся с художником, попавшим в творческий кризис, может показаться недостаточно весомым поводом для гибели факт такого кризиса. Да что там, даже некоторая часть биографов Гоголя в самом деле не могла понять и не способна была до конца поверить в то, что именно казусы творческого кризиса уничтожили его (и как художника, и как человека). И потому для него придумывали какие-то ещё «дополнительные причины» падения и гибели.

Однако истинная суть последнего витка гоголевской драмы была в том, что Гоголь, вернувшийся в Россию и попавший в этот казус-кризис (наиболее рельефно проявившийся после разрыва отношений с Виельгорскими), вдруг потерял себя. Гоголь был поставлен перед вопросами: «Кто я теперь есть? Кем я могу быть?»

Продолжать быть писателем ему становилось всё труднее, потенциал был исчерпан, решения ключевой проблемы, вокруг которой вращалась идея его главной книги, никак не отыскивалось. Стать религиозным и нравственным авторитетом, то есть пророком и «великим князем духовности», тоже, к сожалению, не удалось, во всяком случае, так, как грезилось прежде, ведь среди учеников Гоголя нашлось много усомнившихся в его «выбранной» проповеди. Отойти же от творчества и быть просто дворянином и помещиком, возможности у него тоже не оказалось, ведь высший круг аристократии фактически отверг его, во всяком случае (устами Веневитинова и Виельгорских) «поставил его на место». Получилось, что Гоголю и жить-то теперь негде, ведь своё имение он давно подарил сёстрам, а на покупку другого дома попросту не было средств.

Но самое ужасное, что все жизненные и даже бытовые вопросы были поразительным образом вписаны в тот главный пункт гоголевского творческого кризиса, были отражением его, и кричали, вопили, терзали Гоголя, утверждая, неоспоримо утверждая тот упрямый и злой факт, что он был не прав в своей «выбранной риторике», что жестоко заблуждался, впав в искушение. Всё сошлось в одной точке, вся тяжесть, вся боль, весь ужас жизненной драмы сошёлся, слился в один гремучий «лабораторный препарат». В нём одно перетекало в другое – неудача в любви была теснейшим образом переплетена с крахом творческих замыслов, с ошибочностью его гражданской позиции, разочарованием в тех людях, которые прежде казались ему обладателями высоких добродетелей, доставшихся по праву рождения. Гоголь больше не смог писать, а значит, не смог и жить.

Да, несомненно, всё то, что уничтожило Гоголя, было чем-то большим, нежели творческий кризис, но в первую очередь это всё же был именно кризис морали, творческий тупик того человека, что был тяжко одержим своим делом и хотел отыскать формулу, способную примирить непримиримое.

Множество критиков и литературоведов примутся потом говорить (а некоторые до сих пор утверждают), что Гоголь умом своим не понимал той дилеммы, что возникла в тупике его литературной работы. Но они будто забывают, что с 1848 г. над головой Гоголя, как дамоклов меч, зависли жестокие слова Белинского, над ним нависало то письмо, как неумолимая глыба. Гоголь не хотел бы понимать (ту суть жестоких слов Белинского и всё то, что мы с вами пытаемся разобрать нынче), очень не хотел бы, более того, он не позволял себе проговорить это, во всяком случае, чётко и ясно, но не чувствовать всего этого он не мог, и оттого, быть может, драма, утонувшая в глубине гоголевского сознания, была ещё более тяжкой. Невысказанная, она была нестерпима.

Гоголь, до последнего пытавшийся создать утопию, был чрезвычайно наивен, настолько же наивен или даже в большей степени, чем каждый из мечтателей, художников и гениев, живших на Земле и бывших обязанными не потерять наивности, но всё-таки кое в чём был и прав, даже когда оказался у последней ступени отчаяния. Так вот, Гоголь был прав в том, что добиваться благоденствия необходимо, избегая крови и потрясений.

И нам, казалось бы, знающим цену потрясениям, уже заплатившим её, но не выучившим вовремя уроки гоголевской драмы, а к тому же упустившим уникальный шанс построения социального государства, выпавший нам в ХХ в., и оказавшимся опять в точке замкнутого круга, куда мы попали, отрекшись от эксперимента, траектория которого была трудной и путь неизведанным, снова придётся искать пути выхода из круга, но теперь необходимо будет решать двойные задачи, ведь великие свершения и в самом деле не должны больше причинять боль кому бы то ни было, да и потрясений больше не надо. И хотя нынешняя наша ситуация, при которой опять есть «элита» и «плебс», то есть хозяева положения и подчинённые массы, конечно же глубоко ущербна, ненормальна и нуждается в изменении, но на новом этапе нужно будет задействовать пресловутые возможности искусственного интеллекта и всё на свете, но завоёвывать новый день, новую возможность равенства нужно будет силой интеллекта, что должен будет победить то, что Гоголь не сумел победить, в первую очередь в себе самом.

Гоголевская жизнь стала притчей, удивительной и трагической, кажущейся загадочной, но призванной научить нас чему-то, ведь сам Гоголь так хотел выработать для нас верную науку. Но гоголевская притча-жизнь и весь его феномен, который судьба вычертила в виде странной модели на удивительном фоне, с тех пор так и остаются переплетены с самыми разными аспектами нашей жизни, политики, совести и морали, общественных и личных отношений и многого другого. И потому, говоря о Гоголе, невозможно не говорить обо всех нас, поскольку он «растворён» в русской действительности, хотим мы этого или нет. Гоголь – это нерешённая проблема русской жизни, нерешённая задача. Но это и уникальный шанс, ведь наследие писателя, помимо немыслимой дилеммы, вмещает в себя массу драгоценных камней, причём огромных, ими не только украшать, из них многое построить можно, ведь главное-то состоит в том, что Гоголь не хотел солгать, очень-очень не хотел, потому сжёг всё то, что не было одобрено его гением, и просто ушёл в вечность, причинив боль лишь себе самому. Это была невыносимая боль, которой он заплатил за своё искушение.

Всё это, я уверен, ещё вновь и вновь станет основой для серьёзного, большого и непростого разговора в обществе, ну а в данный момент, нам нужно возвращаться к завершающейся хронологии гоголевских дней, протекавших в крепостнические времена позапрошлого века. Мы остановились на том, что Гоголь в последние месяцы земного бытия всё же пожил в подмосковных имениях своих друзей, полной грудью вдохнул воздух и атмосферу помещичьего быта, впадая в тоску, но так и не находя в себе сил изменить главную линию рассуждений своих, главный пункт повестки, на которой держался пока ещё не сожжённый, не преданный огню второй том «Мёртвых душ». Но до сожжения оставался уже недолгий срок, очень недолгий.

Глава двадцать четвёртая. Отец Матвей завершает свою «миссию»

Осенью 1851 г. Гоголь погостил немного в шумном доме Аксаковых, в прекрасном поместье Абрамцево на берегу живописной речки. Здесь не умолкали споры, доносились звуки рояля и пение аксаковских домочадцев, отличавшихся музыкальностью. Они легко разучивали и фольклорные песни, с которыми знакомил их Гоголь. Наш классик ещё недавно пел для них и вместе с ними, он и теперь хотел оставаться верен обыкновению, но музыка уже не ложилась на душу нашему поэту, и вот он вернулся в Москву, чтобы остаться навсегда. Ну а дальше… дальше рассказывать совсем уж тяжело. Какая-то есть сила над нами, которая испытывает нас, помещая порой в замкнутый круг, проверяя на прочность или заставляя пройти положенные муки смятения в этой жизни, чтобы в других мирах мы знали цену радости и могли отличить её от противоположного состояния, в котором окажемся навечно.

Гоголь теперь находился в отрешённости, потерянности и смятении. Мало-помалу он смирился с тем, что попытки выправить поэму тщетны, что продолжение работы над нею ведёт в никуда. И, устав биться в бессильных попытках преодолеть маршрут замкнутого круга, он понемногу иссякал.

Но вот из Васильевки пришла весть, что сестра Гоголя Елизавета Васильевна решила выйти замуж за сапёрного офицера Быкова, ещё летом сделавшего ей предложение. Гоголь мгновенно собрался и хотел ехать на свадьбу любимой сестрёнки (к Лизоньке он был по-особенному расположен). Он проделал уже часть пути, но вдруг у Оптиной пустыни, куда он не раз заезжал, чтобы помолиться, Николай Васильевич почувствовал ужасный упадок духа, оказался без сил, к тому же простыл всем телом и повернул обратно – в Москву. Гоголя кружила жестокая сила. Круг продолжал сжиматься, замкнутый круг.

«Дух мой крайне изнемог; нервы расколеблены сильно», – написал Гоголь Шевырёву 30 сентября [411].

На зиму наш герой остался в Москве, так никуда и не поехал, хотя и помышлял о новых странствиях ещё недавно. В былые годы Гоголь не мог жить без путешествий, вот и нынче коль случались минуты, когда он оживлялся, то приходило это с мечтой о дороге. Какой же русский не любит быстрой езды, увлекательных и ярких дорожных впечатлений? Люблин, Любляна, Люберцы – не важно, не так важно, куда именно направить путь, главное ведь двигаться, пребывать в движении и любить то, что ты делаешь.

Теперь Гоголь всё меньше думал о Европе, его манил Восток, воображение красочно рисовало древний Дамаск, залитые солнцем горы, колоритные образы тамошних обитателей… но случился страшный перелом. В нем что-то прервалось, окончательно нарушилось, он больше не любил свою поэму, он осознал тот факт, что утратил возможность двигаться вперёд.

И вот наступила новая зима, а Гоголь так и не уехал, он больше не колесил по свету, он бросил своё обыкновение жить в движении, кружил теперь по невидимой, но тяжкой траектории.

Последний земной приют Гоголь нашёл в том самом доме на Никитском бульваре, который, как и усадьба в Абрамцеве, сохранился до наших дней и помнит гоголевские шаги.

В первые недели наступившего 1852 г. Гоголя подстерёг удар – тяжело заболела Екатерина Михайловна Хомякова, сестра поэта Языкова, с которой Гоголь был дружен. Николай Васильевич крестил у неё сына и любил её как одну из достойнейших женщин, встреченных им в жизни. Отношения с нею были ровными, но встречи нечастыми, и потому на страницах нашей хронологии она появлялась редко (но помните, может быть, именины Гоголя, на которые она приехала верхом, «амазонкой»). Когда гостил в Москве, писатель любил находиться в её обществе, ценя дружбу этой превосходной женщины.

Но вот она заболела и умерла. Гоголя так потрясло это событие, что жизнь окончательно потеряла для него смысл, окончательно обесценилась. На панихиде он сказал: «Всё для меня кончено!» [412].

А.Т. Тарасенков – врач, который пытался лечить Гоголя в последние недели его земного существования, так рассказал об этом: «Смерть её не столько поразила её мужа и всех родных, как Гоголя. Расположенный к мрачным мыслям, он не мог равнодушно снести потери драгоценной для него особы. Притом он, может быть, впервые видел здесь смерть лицом к лицу. Постоянно занимаясь чтением книг духовного содержания, он любил помышлять о конце жизни, но с этого времени мысль о смерти сделалась его преобладающею мыслью. Приметна стала его наклонность к уединению; он стал дольше молиться, читал у себя псалтырь по покойнице» [413].

Е.М. Хомякова. Художник А.С. Хомяков

Знакомые Гоголя с удивлением стали примечать, будто он начал потихоньку прощаться с ними. Анненков так вспоминал свою последнюю встречу с Гоголем: «У него по-прежнему была артистическая восприимчивость в самом высшем градусе. Он взял с меня честное слово беречь рощи и леса в деревне и раз вечером предложил мне прогулку по городу, всю её занял описанием Дамаска, чудных гор, его окружающих, бедуинов в старой библейской одежде, показывающихся у стен его, и проч., а на вопрос мой, какова там жизнь людей, отвечал почти с досадой: «Что жизнь! Не об ней там думается!» Это была моя последняя беседа с Гоголем. Провожая меня, Гоголь сказал взволнованным голосом: «Не думайте обо мне дурного и защищайте перед своими друзьями, прошу вас: я дорожу их мнением» [414].

Вот в это самое время из Ржева в очередной раз приехал отец Матвей. И Гоголь окончательно и бесповоротно угодил под его жестокую опеку. Он искал духовного очищения, искал духовного пути, но, увы, не заметил подмены, не заметил ошибочности рецептов отца Матвея, сваливших гоголевское сознание с тонкой грани равновесия.

Пока человек жив, он не может быть до конца обречён. Если у вас перед глазами когда-нибудь оказывался человек, которого необходимо было вытаскивать из беды, выводить из тяжкой депрессии, отводить от края пропасти, уговаривая продолжать жить, то вы знаете, что это очень непросто, это требует жестоких трат, выматывает душу, гробит нервы, заставляет увидать всё новые седые волоски в зеркале. Но вытаскивать родственника, или близкого друга, всё-таки необходимо, тем более если он доверился тебе, упорствуя и впадая в безумства, но втайне рассчитывая на твою помощь.

Подать руку помощи человеку, жизнь которого катится в пропасть, стремится по наклонной, – это тяжкий и подчас неблагодарный труд, ведь надломленный человек, даже отошедший от края, далеко не всегда может забыться и стать прежним, вернее, пойти по новой дороге в этой жизни, найти достаточно сил, чтобы просто и ровно жить. Но не в том дело! Понятно, что никаких гарантий успеха не может быть и что польза от твоих заботливых усилий подчас эфемерна, однако смысл-то не в общих итогах начатого мероприятия. Смысл в том, что каждая живая душа хоть раз в жизни обязана взять на себя чужое горе и по-настоящему помочь кому-то, жертвуя всерьёз, предавая что-то мелкое и неважное, оставаясь верным чему-то большому и главному. Каждый должен хоть раз броситься в ту холодную воду, схватить друга за волосы и вытащить его. Не знаю, зачем судьба так устроила, не знаю, зачем ей наши жертвы и седые волоски, но она ставит своё условие, и оно непременно-обязательно для каждого, кто претендует на звание живой души.

У Гоголя в Москве было достаточно друзей, все эти Аксаковы, Шевырёвы, вернувшиеся из имений, они продолжали проживать в нашем городе, никуда не девались, время от времени виделись с Гоголем, но они отдалились, отреклись от него, когда поняли, что ему по-настоящему плохо и что помощь нужна всерьёз. Из всех московских друзей подходящим на роль человека, способного «вытащить за волосы», мог стать старший Аксаков – Сергей Тимофеевич.

Дом на Никитском бульваре в Москве, где жил Н.В. Гоголь

Так каким же образом он впоследствии оправдывал себя?

После смерти Гоголя он молчал, а потом, когда прошло время, рассуждая о последних днях Гоголя, говорил, в частности, следующее: «Я не знаю, любил ли кто-нибудь Гоголя исключительно как человека. Я думаю, нет: да это и невозможно. У Гоголя было два состояния: творчество и отдохновение. Первое давно уже, вероятно вскоре после выхода «Мёртвых Душ», перешло в мученичество, может быть, сначала благотворное, но потом перешедшее в бесполезную пытку. Как можно было полюбить человека, тело и дух которого отдыхают после пытки?» [415].

Странное признание, Сергей Тимофеевич! Разве можно не любить человека, который после пытки нуждается в помощи? Другое дело, что эта любовь – трудная мука, но если речь идёт о живых душах… о его душе и о вашей…

Что ж, теперь Гоголь безвозвратно угасал, силы духа покидали его, а вокруг Гоголя простирался мирок, в котором обитали все эти помещики, владевшие крепостными крестьянами, священники, жившие в ладу с помещиками, – словом, весь тот круг, основная часть которого научила теперь себя дивиться на «предсмертные чудачества» Гоголя, понемногу отвыкая от дружбы с ним, находя бесконечно весомые оправдания для себя. Все эти люди рассказывали потом, что Гоголь сам оттолкнул их.

Но среди всех этих не слишком живых душ нашёлся один примечательный экземпляр, носивший сановную рясу. Он поманил Гоголя спасением, потребовав строгого подчинения. Гоголь ухватился за общение с ним, ухватился, как за соломинку. Однако этот святой отец, как видно, и укокошил, раскрошил окончательно все гоголевские надежды на духовное перерождение, сунув Гоголю ядовитую фальшивку вместо лекарского снадобья.

Вот что вспоминал протоиерей Ф.И. Образцов: «О. Матфей, как духовный отец Гоголя, взявший на себя обязанность очистить совесть Гоголя и приготовить его к христианской непостыдной кончине, помимо прочего, потребовал от Гоголя отречения от Пушкина. «Отрекись от Пушкина, – потребовал о. Матфей. – Он был грешник и язычник…» Что заставило о. Матфея потребовать такого отречения? Он говорил, что «я считал необходимым это сделать» [416].

Принудить Гоголя говеть, отрекаясь от еды, – это жестоко и глупо, но заставлять его отречься от Пушкина – всё равно, что заставить птицу отречься от неба, заставить любящую мать отречься от родного дитя. Понимал ли Матвей Константиновский тот простой факт, что осуществляет поистине садистские действия, ломает сознание Гоголя, перебивает ему хребет?!

Трудно судить о степени возможностей критической логики Константиновского, но с определенностью можно заявлять, что отец Матвей упивался своей властью над Гоголем, сладостно упивался.

А. Тарасенков вспоминал: «Матвей Александрович, не взвешивая личности и положения, поучал, с беспощадною строгостью и резкостью проповедовал истины евангельские и суровые наставления церкви. Он объяснял, что если мы охотно делаем всё для любимого лица, то чем мы должны дорожить для Иисуса Христа, сына Божия, умершего за нас. Устав церковный написан для всех; все обязаны беспрекословно следовать ему; неужели мы будем равняться только со всеми и не захотим исполнить ничего более? Ослабление тела не может нас удерживать от пощения; какая у нас работа? Для чего нам нужны силы? Много званых, но мало избранных. За всякое слово праздное мы отдадим отчет и проч. Такие и подобные речи, соединенные с обличением в неправильной жизни, не могли не действовать на Гоголя, вполне преданного религии, восприимчивого, впечатлительного и настроенного уже на мысль о смерти, о вечности, о греховности. Притом Гоголь видел, как М.А. на деле исполнял самые строгие пустынно-монашеские установления церкви: например, много и долго молился за обедом, почти не ел, не хотел благословлять стола в среду прежде, нежели удостоверится, что нет ничего скоромного. Разговоры этого духовного лица так сильно потрясали Гоголя, что он, не владея собою, однажды прервав речь, сказал ему: «Довольно! Оставьте, не могу далее слушать, слишком страшно!» [417].

Хомяков в письме Попову, скорбно удивляясь, так описывал то, что происходило далее: «С тех пор Гоголь был в каком-то нервном расстройстве, которое приняло характер религиозного помешательства. Он говел и стал морить себя голодом, попрекая себя в обжорстве» [418].

Когда Николая Васильевича уже не стало и когда всплыл ряд фактов, которые свидетельствовали жестоко против отца Матвея, в адрес Константиновского, понятным образом, донеслись осуждение и масса вопросов. Однако Матвей Александрович, к немалому удивлению многих людей, вовсе и не раскаивался в том, что мог вольно или невольно стать причиной ускорения гоголевской гибели.

Протоиерей Образцов вспоминал: «В 1855 или 1856 году мне пришлось присутствовать при разговоре о. Матфея с Т.И. Филипповым о Гоголе. По словам о. Матфея, в то время, во время знакомства его с Гоголем, Гоголь был не прежний Гоголь, а больной, совершенно больной человек, изнуренный постоянными болезнями, цвет лица был землянистый, пальцы опухли; вследствие тяжких продолжительных страданий художественный талант его угасал и даже почти угас, – это чувствовал Гоголь: и к страданиям тела присоединились внутренние страдания. Старость надвигалась, силы ослабели, и особенно сильно преследовал его страх смерти… С ним повторилось обыкновенное явление русской жизни. Наша русская жизнь немало имеет примеров того, что сильные натуры, наскучивши суетой мирской или находя себя неспособными к прежней широкой деятельности, покидали всё и уходили в монастырь искать внутреннего умиротворения и очищения своей совести. Так было и с Гоголем. «Что ж тут худого, что я Гоголя сделал истинным христианином?» [419].

Старость надвигалась. Гоголю было в тот момент 42 года, а самому Констатиновскому – 60. Впрочем, старость и в самом деле может подстеречь в любом возрасте, если на то есть масса веских причин.

Короче говоря, отец Матвей поработал на славу, внушил Гоголю всё, что считал необходимым, и 5 февраля 1852 г. отбыл в город Ржев. Гоголь проводил Матвея Константиновского на станцию железной дороги, после чего окончательно оставил литературную работу и другие занятия и теперь стал лишать себя не только пищи, но и сна [420].

Все мемуаристы в один голос свидетельствуют, что после отъезда отца Матвея рассудок Гоголя впал в расстройство и просветлел, быть может? лишь единожды. В этот момент Николай Васильевич взял перо и сделал последнюю в своей жизни запись.

Слова, написанные им, были таковы: «Как поступить, чтобы признательно, благодарно и вечно помнить в сердце полученный урок?» К чему конкретно относились эти слова, так и осталось неясным [421].

* * *

Ну, вот и всё, пожалуй. Нужно завершать основной рассказ. Останутся дополнения, послесловие и ссылки. Не обессудьте уж, но я не стану здесь описывать последние дни Гоголя. Так много и так часто описывали эти дни иные многочисленные биографы (порой кажется, что писали с каким-то смакованием). Нет надобности лишний раз в мельчайших деталях перечислять даты, в которые Гоголь обходился без пищи, совершая лишь считаное количество глотков воды, как он сжёг свою поэму, а потом сидел у потухшего очага, отрешённо и окончательно прощаясь с жизнью.

Судьба, сотворившая над Гоголем чрезвычайно жестокий эксперимент, теперь завершала свою замысловатую и трудную притчу. В её финале кто-то из двоих должен был солгать и совершить предательство: человек Гоголь или художник Гоголь. Но ни тот ни другой никогда не смог бы пойти на такой поступок.

Гоголь хотел примирить человеческую любовь с детской мечтой гения, он мечтал создать рецепт, чтобы надобность революций и смут отпала бы, чтобы каждый в нашем Отечестве сумел вступить в новый день, не теряя того, что имеет, не переживая бурь, не лишаясь «выбранных мест». Но в те времена, когда выпало жить и творить нашему Гоголю, судьба, как никогда упрямо, ставила непременное условие, и заключалось оно в том, что детище, о котором мечтал он, то есть преображение его Родины, могло родиться лишь в муках. Свободу и правду необходимо было выстрадать, лишив любимых племянников наследного поместья и погнав их на работу вместе со всеми прочими. Именно этим можно было спасти их души, именно этим потомки Гоголя и спаслись (о них ещё скажу пару слов).

Гоголь не хотел причинить боль никому, кроме себя самого, его душа была слишком наивной и чистой, она не смирилась с тем, что боль причинить необходимо, ломая прутья дворянских гнёзд.

И вот Гоголь погибал, не сумев вырваться из жестокого замкнутого круга. И любой человек, который по-настоящему знал и чувствовал его, понимал в те дни, что погибает совершенно необычайный, тонкий гений.

Гоголя, как и саму Россию, невозможно просто лишь понять. Надо прочувствовать, каждое словечко из Гоголя надо ощутить, чтобы по-настоящему увидать значение Гоголя.

Однако в тот день, когда гроб с телом писателя на руках несли к месту упокоения, таких людей, которые сумели всё это прочувствовать, нашлось немало, очень, очень немало. Гоголя отпевали в церкви Московского университета. Друг его Иордан писал Иванову: «Стечение народа в продолжение двух дней было невероятное. Рихтер (художник), который живёт возле университета, сказал мне, что два дня не было проезду по Никитской улице. Он лежал в простом сюртуке, с лавровым венком на голове, который при закрытии гроба был снят и принес весьма много денег от продажи листьев сего венка. Каждый желал обогатить себя сим памятником» [422].

Продажа листьев венка дала немало, но сколько же богатств принесли России листки гоголевских книг? Вряд ли можно счесть ценность того достояния, которым обогатил нас Гоголь – и тогда, когда совершал свои открытия, выставив перед нами чудовищность мёртвых душ, и тогда, когда совершил круги своих мук, не сумев отречься от того, чем жив человек, благоговейно хранящий мир и покой любимой матери.

Гоголь ушёл, завершилась эпоха, переворот которой всё же обусловил Гоголь. Именно в 1852 г., в год смерти Николая Васильевича, мир впервые увидел нового мастера, произошла первая публикация толстовского «Детства».

Да, явился он – Лев Николаевич Толстой. Русская литература, созданная Пушкиным и Гоголем, как явление теперь уже мирового масштаба оказалась в достойных руках.

Глава двадцать пятая. О женщинах, приятных во всех отношениях

Теперь скажу пару слов о том, как сложилась дальнейшая жизнь тех женщин, что сумели так или иначе наследить на полотне гоголевской жизни.

Александра Осиповна Смирнова-Россет, Ласточка наша Черноокая, прожила долго, но не очень счастливо, с нелюбимым мужем и некоторыми другими лицами. Впрочем, после того странного романа, что случился между нею и Гоголем в Европе, Ласточка остепенилась и всё больше предавалась воспоминаниям, написав немало страниц о годах своей молодости. В той молодости у Розетты были не только иные лица, но и любимые, дорогие сердцу мужчины, хотя биографы Александры Осиповны спорят о том, которого из них она любила по-настоящему. И что-то подсказывает, что отспорено это не будет никогда, ведь речь идёт о той особе, которая ни много ни мало всё же была родственной душой Гоголя – самого удивительного гения русской истории.

Смирнова сохраняла отношения с Соллогубами и Виельгорскими, однако Анну Михайловну недолюбливала. Умерла Смирнова в Париже в 1882 г.

Анна Михайловна Виельгорская, принцесса, сидевшая на мешке с деньгами и фамильными регалиями, оказалась по-настоящему роковой женщиной. Тихая и благовоспитанная особа, поначалу не поражающая сногсшибательной внешностью, сумела прельстить и отвергнуть, кроме Гоголя, ещё одного человека, отдавшего ей своё сердце. Им оказался молодой граф Евграф Егорович Комаровский, «жизнь которого была искалечена неудачной любовью к ней».

Однако принца она всё-таки дождалась. В 1858 г., когда ей было уже за тридцать, Нозинька по настоянию отца вышла замуж за тридцатишестилетнего князя Шаховского. Брак оказался недолгим и не слишком счастливым, Анна Михайловна умерла через полгода после рождения первой и единственной дочери. Смерть княгини Анны Шаховской случилась в год отмены крепостного права в России, княгине в тот момент было 39 лет.

Мария Петровна Балабина, в 1844 г. вышедшая замуж за А.Л. Вагнера, на протяжение всей жизни была верна ему и бесконечно добра, о ней можно говорить лишь с искренним восхищением и любовью. Вагнер стал чиновником особых поручений Главного управления путей сообщения и публичных зданий. Значительную часть своей жизни М.П. Балабина-Вагнер провела за границей, в частности в Италии. Благодаря её стараниям, а также хлопотам других представителей русской колонии в Риме на доме по Strada Felice, где в 1838–1842 гг. жил Гоголь, была установлена мемориальная доска. Мария Петровна прожила очень долгую жизнь, сумев даже захватить один год XX в. В течение всей жизни она хранила нежную память о Гоголе.

Любимая ученица Гоголя, она является и любимой героиней каждого из гоголевских биографов. Ореол этой милой, доброй и светлой натуры, её беззаветная преданность Гоголю стала ещё одним памятником ему. он учил её, когда она была девочкой, а потом девушкой, долгие годы учил, любя и любуясь ею, и научил-таки, причем чему-то очень хорошему, настоящему, верному, всему тому, что она сумела пронести через всю свою долгую жизнь.

Так, может, и мы, наконец, сумеем научиться у него чему-то верному, глядя на него любящими глазами ученика или ученицы? Может, и мы сумеем стать лучше и добрее, удаляясь в прекрасное далёко, придуманное Гоголем или угаданное? Надо просто научиться понимать Гоголя, любя и его самого, а не только его трудный гений. Даже если и непросто это… по причине жестоких «выбранных» препятствий.

* * *

Интересна судьба потомков Гоголя и одного из его друзей, ставшего ангелом-хранителем гоголевской семьи.

Как вы наверняка помните из предыдущих глав, Николай Васильевич в течение всей своей жизни любил и беспокоился о младших сестрёнках, сумел дать им институтское образование (лучшее из возможных на тот момент), неплохое воспитание и свою заботу, оставил им родовое имение и своё бессмертное имя.

Заботы Гоголя оказались не напрасны: сёстры сумели создать хорошие семьи, вырастить детей – племянников Николая Васильевича. У Марии Синельниковой – двоюродной сестры писателя, также остались дети. Но, к сожалению, одна из гоголевских сестёр рано овдовела, оставшись с ребёнком на руках, да и прочим наследникам нашего классика требовались помощь и поддержка, ведь детишки, как известно, каждый день просят кушать, да ещё и по нескольку раз. Кто же теперь взялся их опекать?

После смерти Гоголя его душеприказчиком, то есть человеком, ведающим за устройство неоконченных дел покойного, станет (не удивляйтесь) Фёдор Васильевич Чижов, который, несмотря на разногласия с Николаем Васильевичем, всё же его очень ценил. Чижов взял на себя груз забот о гоголевских родственниках, которых делалось всё больше.

В момент смерти Гоголя Чижов жил на Украине, ведь всё ещё не имел возможности вернуться в Москву (поскольку для него продолжал действовать запрет проживания в обеих столицах), но уже скоро, то есть с середины 1850-х гг., Фёдор Васильевич получит возможность вернуться в столицу и станет очень занятым человеком, начав увлечённо заниматься делом, о котором давно мечтал, – выпускать специализированный журнал «Вестник промышленности». Наполнение этого издания будет нужным и полезным для развития России, однако дело окажется очень хлопотным (связанным и с политикой и с критикой действий государственных чиновников). Однако Чижов сможет находить время, чтобы следить за изданием и реализацией сочинений Гоголя.

Кстати говоря, он откроет в себе талант инженера и окажется способен ни много ни мало организовать строительство первой в России железной дороги без привлечения европейских специалистов и западного капитала. Деньги на свой проект Чижов сумеет привлечь, убедив Ивана Мамонтова в полезности данного начинания. В результате польза и выгода превзойдут все ожидания. Построенная ими дорога и сейчас существует, это ветка от Москвы до Ярославля. Многие тогда вынуждены будут удивиться, ведь стройка обойдётся дешевле, а главное – возведена будет качественнее и надёжнее, чем те, что сооружались при помощи иностранцев. Затем Чижов развернёт по-настоящему кипучую деятельность, войдёт в историю как автор и «мотор» многих инициатив, что обусловят скачок развития нашей страны. Все свои деньги, которые зарабатывал, осуществляя удачные проекты, Фёдор Васильевич пустит на то, чтобы создать принципиально новую систему учебных заведений. Благодаря ему появились химико-технические и механико-технические училища (которые были платными для детей из состоятельных семей, но бесплатными для одарённых детей из народа). Бедным к тому же начислялись стипендии. Так что Чижов, по сути, продолжит дело Гоголя, то есть станет раздавать деньги бедным студентам, решив делать это системно и с умом.

Помимо прочих полезных для страны дел Чижов приложит немало усилий для того, чтобы открыть в родной для него Костроме родильный дом и при нём учебное родовспомогательное заведение. Толчком к такому начинанию послужит один из эпизодов личной жизни Чижова. Она, к сожалению, сложилась не очень радостно и хотя, быть может, не так трагично, как у Гоголя, но об этом трудно судить, тем более сравнивать. Так вот, по мнению некоторых биографов, Чижов имел дочь от любимой женщины, с которой, к сожалению, не мог быть вместе. Но женщина эта, к несчастью, умерла при родах той дочери. Тогда Фёдор Васильевич и поклялся себе изменить положение, сделать что-то для того, чтобы в России стало меньше подобных случаев. И Чижов начал деятельность, значение которой для России переоценить трудно.

Так вот именно этот человек, являвшийся другом нашего классика не всю жизнь, но в лучшие гоголевские времена, станет после смерти Николая Васильевича его душеприказчиком и возьмётся осуществлять издания сочинений Гоголя, тиражи которых с тех пор будут увеличиваться. Суммы, вырученные от продажи книг, Фёдор Васильевич будет исправно переводить наследникам Гоголя.

На эти деньги, честные деньги, не извлечённые из труда крепостных, сестра Гоголя Анна Васильевна построит дом в Полтаве, на одной из центральных улиц. С тех пор там станут жить и гостить многочисленные племянники Гоголя и их наследники – Березины, Данилевские, Савельевы, нередко будут гостить и Быковы, которые породнятся с наследниками Пушкина. Да, такой вот удивительный поворот судьбы – Пушкин и Гоголь породнились в потомстве! А впрочем, что ж тут удивительного?

Георгий Александрович Галин – наследник пушкинской и гоголевской скрестившихся линий, являвшийся в советское время автором публикаций о своих предках, – вспоминал: «У Пушкина было четверо детей. Двое из них оставили потомство – Александр и Наталья. В семье старшего из двух сыновей Пушкина – Александра Александровича на свет появилось одиннадцать детей, и вот одна из внучек Пушкина и стала избранницей гоголевского племянника. Звали её Мария Александровна, она вышла замуж за Николая Владимировича Быкова – родного сына любимой сестры Гоголя Елизаветы Васильевны.

Будущие супруги, которым суждено было связать воедино гоголевскую и пушкинскую родню, познакомились в Вильно, когда там квартировал 13-й Нарвский гусарский полк, которым командовал отец Марии – Александр Александрович Пушкин. Николай Владимирович, племянник Гоголя, к тому времени успел закончить Полтавский кадетский корпус. Молодой человек оказался интересным собеседником, сочинял стихотворные экспромты, хорошо играл на фортепиано, обладал великолепным голосом и с удовольствием пел романсы.

Во время русско-турецкой войны он участвовал в боях за освобождение Болгарии от османского ига, был отмечен боевыми наградами. Сердце Марии Александровны не осталось к нему равнодушным, они венчались 30 августа 1881 года.

Вскоре после свадьбы Быков вышел в отставку и увез молодую жену к себе на Полтавщину, где получил в наследство часть имения Гоголей. В деревне Васильевка он построил новый дом. И эта семья, в свою очередь, сумела стать плодовитой и дружной, родилось десять детей, которые были правнуками Пушкина и одновременно внучатыми племянниками Гоголя.

Николай Владимирович не только занимался хозяйством, но и состоял на общественной и государственной службах – был мировым судьей, земским начальником Миргородского, а затем Полтавского уезда, работал в губернской земской управе. Среди его заслуг можно отметить деятельное участие в создании художественно-промышленной школы имени Гоголя в Миргороде для обучения крестьянских детей художественным прикладным ремеслам. Это учебное заведение более ста лет работает в Миргороде и сейчас называется «Керамический техникум имени Гоголя». В своём имении Васильевка Николай Владимирович безвозмездно отвёл землю под строительство каменной школы для крестьянских детей. Сейчас в этом здании размещена администрация «Музея-заповедника Н.В. Гоголя».

Мария Александровна не отставала от мужа в общественных делах. В своем имении исполняла обязанности фельдшера, лечила местных крестьян, организовала воскресную школу» [423].

Их дети, внуки и правнуки дали мощную ветвь генеалогического древа Пушкина и Гоголя, что насчитывает в данное время более 100 человек. Потомки гениев русской литературы живут нынче в нескольких разных странах, в том числе во Франции и в США.

К счастью, в России и на Украине тоже осталось немало потомков этого замечательного рода, они проживают в Москве, Питере, Ростове-на-Дону, Феодосии, Киеве, Одессе, Белой Церкви, Харькове и конечно же в Полтаве.

Эти люди принадлежат к разным профессиям и социальным слоям, среди них есть доктора наук, врачи, литературоведы, историки, есть и работники социальной сферы, то есть это разные люди, каждый из которых по-своему интересен.

В немыслимо драматичном XX в. судьбы гоголевских наследников складывались по-разному и порой в унисон с суровой драматичностью века. Во время Гражданской войны, когда то и дело менялась власть, беда не обошла стороной и Полтавщину, где подрастало новое поколение гоголевских наследников. Кого только не было в этих местах – то белые, то красные, то петлюровцы, то синежупанники, напялившие немецкую форму, то обычные банды без названия – все отметились насилием и грабежами.

Георгий Александрович Галин вспоминал: «В годы гражданской войны власть на Украине менялась около 20 раз, в это время многие семьи под видом обысков подвергались грабежам» [424].

Наследники Гоголя едва не погибли в те времена, но самыми тяжелыми испытаниями их подвергла Великая Отечественная война, которая задела, пожалуй, каждую семью, жившую в нашей стране, в том числе и наследников двоюродной сестры Гоголя – Марии Синельниковой. Рассказом о ней и судьбе её семьи поделилась Рената Смирнова – полтавская писательница, которая в наши дни собирает материалы о гоголевских потомках и является сотрудником музея.

«В 1983 году мне посчастливилось отыскать в Ленинграде наследников Марии Синельниковой, – вспоминает Рената Смирнова. – Они, а также потомки Гоголя по линии его сестёр Елизаветы Васильевны и Ольги Васильевны – Данилевские-Цивинские, Савельевы, Галины – передали через меня музею свыше двухсот реликвий: портреты, книги, вещи, мебель, золотые украшения. Всё это экспонируется в музее-заповеднике Николая Васильевича Гоголя. А траурное золотое кольцо Марии Синельниковой сейчас экспонируется в Полтавском областном краеведческом музее.

Кузина Гоголя до самой кончины (в 1892 году) не снимала с пальца кольцо, которое она заказала сразу после смерти Николая Васильевича. На его внутренней стороне выгравировано «Сконч. Н. Гоголь. 1852 фев. 21». Кольцо имело полость, где Мария хранила прядь волос Николая Васильевича. Раньше так было принято – любящие друг друга люди носили прядь волос в медальоне или в кольце.

Наследница Синельниковой, Ольга Николаевна Сошальская, с которой я встречалась, рассказала такую историю. Её мама носила заветное кольцо на груди. Когда в блокадном Ленинграде начиналась бомбежка, она никогда не пряталась в подвале, надеясь на спасительную силу, хранящейся у неё реликвии. И беда обходила её стороной.

А правнучка Ольги Васильевны Гоголь-Головни Елена Александровна Цивинская, жившая в Киеве, вспоминала, что их семью в сентябре 1941 года фашисты должны были вывезти на работу в Германию. Готовясь в дорогу, она спрятала на груди золотые часы и золотые серёжки с аметистом, которые Николай Васильевич привез сестре из Рима в 1840 году, брошку с жемчугом «Мария» – подарок Гоголя матери. Эти вещи женщина прикрыла своей единственной годовалой дочерью. При погрузке в поезд присутствовал их сосед-врач. «Этот ребенок болен тифом, всю его семью срочно надо изолировать», – сказал он полковнику немецкой армии, занимавшемуся отправкой остарбайтеров. И их повели под конвоем в барак для тифозных больных, но, к счастью, не в главный корпус, где можно было бы действительно подхватить болезнь, а в пристройку к нему. Таким образом, потомки великого Гоголя были спасены.

Не знаю, как это назвать – простым совпадением или мистикой, которой пронизаны многие произведения Гоголя» [425].

Вот на этой по-хорошему сентиментальной ноте, не добавляя ничего больше к рассказу гоголевских потомков, я, пожалуй, и остановлюсь. Все недосказанное оставлю для послесловия.

Послесловие

Личная жизнь Гоголя, его судьба, его удачи и неудачи, тона и полутона картин, написанных им, свет и тень его фигуры, ирония и грусть его интонаций – словом, всё, чем было составлено это явление, Гоголь, горячо волнует многих вот уже полтора столетия. Неудивительно это: Гоголь великан, его трудно не заметить в существе окружающей нас реальности. Странный великан – то робкий, то насмешливо-яростный, то грустный и потерянный, необычный великан попался… Так они обычными, пожалуй, и не бывают. Великан по-своему беззащитен, ведь он настолько велик, что каждый способен попасть в него камешком, даже коль прицелится совсем неуклюже. Жестоки мы, но нам так трудно отказать себе в том, чтобы прикоснуться к нему, хотя бы на расстоянии. Из этих камешков сложился уже громадный курган, да что там – пирамида египетская! Однако Гоголь не покоится в подземном её чертоге, он по-прежнему с нами, вокруг нас. Он принадлежит к числу тех редчайших субъектов, которые всякую пору живее всех живых.

Писал он о разных и порою странных вещах, в том числе о «мёртвых душах», тем не менее бессмертие схлопотал, и ведь не для себя одного – для многих душ, согласных бороться за бессмертие. Гоголь сумел стать тем, от кого в своё время пошла есть новая масштабность удивительно загадочной нашей русской культуры – резко возросшая масштабность, возвысившая уровень значимости русской мысли перед лицом всех земных обитателей.

Гоголь сумел многих удивить, многих озадачить, многим задать перцу, многих заставить задуматься, да так, что семена этих раздумий проросли по-настоящему, дав массу плодов. А русская литература, так та и вовсе разделилась на два периода – до «Шинели» и после неё.

Гоголь, шедший вслед за Пушкиным, мечтал создать не просто красивый вариант восточнославянского языка, а некую интегральную систему речи для всех славян, построенную на опыте наших разделённых некогда культур, на лучших элементах этого опыта, ведь он, помимо того что в совершенстве владел русским языком, умел говорить по-украински, понимать польский, под конец жизни начал учить ещё и сербский, заинтересовавшись народной культурой балканского славянства.

Известным стало одно, кажущееся категоричным утверждение Гоголя, которое он произнёс в беседе с земляками-украинцами: «Нам, Осип Максимович, надо писать по-русски, – сказал он, – надо стремиться к поддержке и упрочению одного, владычного языка для всех родных нам племён. Доминантой для русских, чехов, украинцев и сербов должна быть единая святыня – язык Пушкина, какою является евангелие для всех христиан».

В этой книге мы уже цитировали это выражение в контексте повествования. Но здесь важно, что Гоголь, говоря об этом, не собирался отобрать у кого-то родной язык и навязать ему диалект другого племени, пускай и родственного, нет, он всю жизнь занимался тем, чтобы создать что-то более широкое и объёмное, нежели обычный региональный язык.

Трудно поспорить с тем, что на этом направлении ему удалось сделать многое. Пушкин, предшественник Гоголя, работал над созданием нового языка, учитывая богатый опыт европейской, и прежде всего французской, поэзии и словесности вообще. Речевые обороты русского языка, использовавшиеся до Пушкина и после появления его художественных работ, – это две разности, вторая из которых намного более функциональна, удобна и богата. А Гоголь уже на этой основе разрабатывал именно славянскую компоненту в языке и культуре. И нужно было видеть, с каким восторгом встречали Гоголя в Чехии (ещё живого Гоголя, который посетил Прагу в 1845 г.).

Мечты писателя о расширении ареала русского языка, о его общеславянской роли всё же реализовались, причём в немалой степени. Спустя десятилетия, в год полёта Гагарина, когда наша страна находилась на максимальной точке своего восхождения, русскоговорящие чехи, словаки, сербы и болгары встречались в немалом количестве. Русский язык в Восточной Европе звучал всё чаще. Любой из тех наших сограждан, кто в советское время посещал по турпутёвке ту же Чехословакию или Болгарию, подтвердит данный факт. Молодое поколение в этих странах бегло говорило на великом и могучем.

Сейчас мы утратили позиции, сдали многое на откуп иным субъектам. Это грустно, конечно, но если нам и стоит вновь думать о том, чтобы предлагать интеграцию культур на том уровне, что был достигнут в эпоху гагаринского полёта, то сначала-то придётся подумать о том, что именно предлагать? Нужны новые формы, как говаривал Чехов. Нужно нечто новое и ещё более интегральное, такое, от чего трудно отказаться. И для создания таких вещей мы должны наконец добиться того, чтобы Гоголь перестал являться нерешённой проблемой русской жизни, нерешённой задачей. А добиться этого можно, хотя и трудно это.

Судьба, подарив Гоголя русской культуре, взвалила на плечи России лидерство в кругу славянских народов, но одновременно и тяжкую ношу. Поколения, шедшие в ногу с Толстым и Достоевским, несли свою эстафету, несли достойно. Но для нас это оказалось тяжело. А в 1991 г., мы, как Семён Семёныч Горбунков, сказали: «Нельзя ли, чтобы этот гипс поносил за меня кто-нибудь другой?» Но, как мы помним, в том гипсе были золото, бриллианты (вернее, должны были быть, но мы-то их выпотрошили). Однако мы не имели права оказываться от своего варианта культуры в ущерб масскульту англоязычных стран.

Ну да ладно, не будем о грустном, тем более это уже банальность. Впрочем, вполне очевидным может оказаться и то, что коль мы положим на одну чашу весов все шедевры современного масскульта, все вместе – и англоязычные, и прочие, а на другую чашу кинем одну лишь гоголевскую «Шинель», то она всё равно перевесит. Таким уж свойством обладал гоголевский талант, что он поразительным образом не утрачивает актуальности. И более того, он побуждает к действию, продолжая оставаться нерешённой задачей.

Однако тут другая беда норовит навалиться – муки зависти к Гоголю. Да-да, есть такая болезнь в среде пишущей братии, а клиническая картина её весьма серьёзна. И странно, до удивительного странно, но разрастанию этой зависти ничуть не мешает горемычная судьба Гоголя, его незадавшаяся личная жизнь, его кризисы и казусы.

Любой писатель, находясь в роли читателя, вдвойне ощущает то воздействие, которое оказывают гоголевские тексты, ведь Гоголь каждого задевает, слишком сильно и умело задевает за живое, делая с читателем что-то такое, чему трудно найти определение.

А писатели-то, особенно в нынешние времена, похожи на спортсменов, они жаждут добиться ярких достижений. И вот, пока какой-нибудь кандидат в мастера писательского спорта потеет на тренировочной площадке, вновь и вновь безуспешно пытаясь взять ту планку, что необходима для дальнейшего движения к цели, перед его глазами вновь появляется Гоголь.

Да, случается такое, что в недобрый час тебе в руки, будто сам собой, попадает томик Гоголя, и ты думаешь: «Гляну-ка я в очередной раз, а как там у него всё это выглядело?» Начинаешь читать «Сорочинскую ярмарку» или «Портрет», забывшись поначалу, удалившись в прекрасные миры… но уже скоро погружаешься в трясину зависти, настоящей, опасной, чёрной зависти, поскольку яснее ясного видишь, что у Гоголя, особенно в тех произведениях, что были одобрены его гением, нет ничего вымученного, неуклюже слепленного по частям, ничего не зияет огрехами, ни к чему не придерёшься. И ты замечаешь, что каждая строчка у него, рождена, легко и непринуждённо создана его талантом, а не смонтирована, не сработана. И завидуя всё более и более, ты понимаешь, что Гоголь создавал и создал-таки новый язык, уникальный, перешедший границы, утвердивший что-то своё, порой странное и удивительное, но гениальное и великое.

Порой обидно, но даже текст незаконченного второго тома «Мёртвых душ», те черновики с пропусками слов, что не одобрены были гоголевским гением и не выпущены в свет, поражают живостью необычайного языка.

Зависть коллег по цеху, а точнее – незадачливых последователей, существует не к одному Гоголю. Завидуют и осуждают Льва Толстого, Сергея Есенина, страстно завидуют Маяковскому, Высоцкому и другим гениям, но отчего-то зависть к Гоголю по-особенному неистовая, по-особенному отчаянная, дьявольская какая-то. И почти никогда не случается, чтобы человек, начавший заниматься русской литературой в качестве автора, сумел обойтись без подсознательного протеста к феномену Гоголя и той странной укоризны, что возникает в душе, когда ты недоволен собой и понимаешь, что кто-то, шедший впереди, был выше тебя на голову, сумев стать великаном. Тогда в сознании твоём включается механизм защиты, и укорить ты спешишь не себя, а его, Гоголя.

Частичным объяснением этого казуса может служить то, что он вполне подпадает под один из законов диалектики – закон отрицания отрицания, ведь каждая новая генерация стремится отрицать опыт предыдущей и каждое новое явление волей-неволей отрицает состоявшийся ранее опыт, чтобы самому самоутвердиться в качестве исключительного явления. А поскольку Гоголь – ярчайший феномен, наследие которого составило целый виток в диалектической спирали русской реальности, и мало того – он до сих пор актуален, то есть не стал позапрошлым явлением, то от него и стремятся оттолкнуться многие, неосознанно, порой иррационально и не слишком талантливо, но всегда эмоционально, страстно и завистливо.

И если иной писатель в разговоре с вами вдруг станет утверждать, будто способен обойтись без зависти к Гоголю, то, скорее всего, солжёт. И коль он примется заявлять, что в нём ни капли нет тех завистливо-жгучих эмоций, то здесь могут быть лишь два объяснения – либо человек рисуется и врёт, пытаясь показаться независимым от зависти, либо (если он в самом деле говорит искренно) он просто не вполне погружён в профессию писателя, не вполне увлечён ею, не в полную силу предан её страстям, поскольку, перечитав «Портрет» и «Шинель», обойтись без зависти к Гоголю невозможно, это невыполнимая задача. Можно лишь добиться того, чтобы начав завидовать ему, не переставать его ценить. Вот на этом пути ещё можно преуспеть, однако и это нелёгкий путь. А коль достичь этого никак не удаётся, то возникают упрёки в адрес Гоголя и подозрения всякого рода, влекущие за собой неистовые всполохи возмущений.

Оттого и появляются на свет версии о том, что Гоголь не просто так сумел приобрести феноменальные способности, которыми обладал в юности, что он не одними лишь смиренными молитвами выпросил великий дар, а было наверняка кое-что, напоминающее сделку с дьяволом, когда он всё отдал, но получил свой грандиозный талант, заплатив в конце концов за него жизнью. В воспалённом мозгу иных авторов порой возникает мыслишка, что Гоголь ваял свои многомерные образы, имея в душе и в сознании тайную и весьма извращённую природу, скрытую ото всех нас.

Немалое число неудачливых писателей не просто влипли в завистливый искус, а заработали себе психическое расстройство после бесплодных попыток вырваться из посредственности, тяжёлое расстройство, перемешанное с фобиями и маниями. Среди этих-то фобий едва ли не самой частой и является она – гоголефобия – страсть к очернению Гоголя, желание «вывести его на чистую воду».

Памятник Н.В. Гоголю в Москве

И если вы, замечая появление «биографической чернухи» о Гоголе, думали, что сработана она кем-то корыстным, в первую очередь преследующим цель заработка шальных деньжат, то в этом предположении вы ошибались, ведь в данном случае, когда речь заходит о Гоголе, у любого автора вторичными являются банальные мотивы, и хотя, конечно же, финансовая заинтересованность присутствует, но первым и главным побуждением к действию становится страсть к гоголевскому феномену, желание что-то сделать с ним, как-то его дискредитировать, «разоблачить».

* * *

Существует два основных подхода к «разоблачению» Гоголя, один из них представляет собой нападки на его творчество, второй – создание «тёмных легенд», то есть фальшивок вокруг коллизий гоголевской личной жизни.

Если говорить о первом подходе, то знаковыми и наиболее любопытными здесь являются рассуждения Василия Васильевича Розанова. Казус, приключившийся с Розановым, является чистым, клиническим случаем патологической гоголефобии, основанной на злокачественном разрастании метастаз той зависти, о которой шла речь выше.

Розанов является автором прелюбопытнейших опусов, в которых подверг «разгромной критике» всё, что ни есть в Гоголе и как писателе, и как человеке.

Вот, начиная рассуждать о Гоголе, Розанов сравнивает его с другим уникальным явлением, имя которому – Пушкин.

«Гоголь есть родоначальник иронического настроения в нашем обществе и литературе; он создал ту форму, тот тип, впадая в который и забывая своё первоначальное и естественное направление, – вот уже несколько десятилетий текут все наши мысли и наши чувства». Так замечает Розанов.

Чуть ниже Розанов выражает удивление: «Если, открыв параллельно страницу из «Мёртвых Душ» и страницу же из «Капитанской Дочки» или из «Пиковой Дамы», мы начнём их сравнивать и изучать получаемое впечатление, то тотчас заметим, что впечатление от Пушкина не так устойчиво. Его слово, его сцена как волна входит в душу и, как волна же, освежив и всколыхав её, – отходит назад, обратно: черта, проведённая ею в душе нашей, закрывается и зарастает; напротив, черта, проведенная Гоголем, остаётся неподвижною: она не увеличивается, не уменьшается, но как выдавилась однажды – так и остаётся навсегда. Как преднамеренно ошибся Собакевич, составляя список мёртвых душ, или как Коробочка не понимала Чичикова – это все мы помним в подробностях, прочитав только один раз и очень давно; но что именно случилось с Германом во время карточной игры, – для того, чтобы вспомнить это, нужно ещё раз открыть «Пиковую Даму». И это ещё более удивительно, если принять во внимание непрерывное однообразие «Мёртвых Душ» на всём их протяжении и, напротив, своеобразие и романтичность сцен Пушкина» [426].

Пытаясь объяснить этот феномен, Розанов, однако, приходит к выводу о том, что тексты Гоголя бессмысленны и безжизненны, потому, отпечатываясь в душе читателя, намертво остаются в ней и никуда не деваются. Он приходит к неожиданной мысли, смысл которой в том, что гоголевские произведения являются незабываемыми по причине их мёртвого однообразия и монотонности. Оригинальный вывод, согласитесь!

В другой статье, посвящённой гоголевскому творчеству, Розанов подходит уже не столько с литературоведческих позиций, сколько с морально-этических. И уж тут Василий Васильевич вовсе не сдерживает себя, начиная «обличать» и мало-помалу погружаясь в звенящую жуть. «Его воображение, – замечает Розанов о Гоголе, – не так относящееся к действительности, не так относящееся и к мечте, растлило наши души и разорвало жизнь, исполнив то и другое глубочайшего страдания. Неужели мы не должны сознать это, неужели мы настолько уже испорчены, что живую жизнь начинаем любить менее, чем… игру теней в зеркале?» [427].

Цитата сия в силу её контекста должна бы иметь пояснение, вернее, ответ на вопрос: «что значит – «не так»?» или: «если «не так», то как надо, чтоб было «так»?». Но в ответ выдвигаются странные эмоциональные пассажи, ведь апофеоз «критики» господина Розанова заключён в «шедевральных» размышлениях о религиозной философии в связке с гоголевским талантом.

Рассуждая о попытках Гоголя пробудить прекрасное в человеке, он, входя в противоречие с самим собой (провозглашавшим в другом опусе тезис о безжизненности и однообразии гоголевских тестов), приходит к следующему: «Как только вы попробуете оживлять семью, искусство, литературу, как только чему-нибудь отдадитесь «с душою», – вы фатально начнете выходить из христианства. Отсюда окрики отца Матвея на Гоголя. Не в том дело, что Гоголь занимался литературою. Пусть бы себе занимался. Но варенье должно быть кисло. Гоголь со страстью занимался литературою: а этого нельзя! Монах может сблудить с барышней; у монаха может быть ребёнок; но он должен быть брошен в воду. Едва монах уцепился за ребёнка, сказал: «не отдам»; едва уцепился за барышню, сказал: «люблю и не перестану любить» – как христианство кончилось. Как только серьезна семья – христианство вдруг обращается в шутку; как только серьезно христианство – в шутку обращается семья, литература, искусство. Всё это есть, но не в настоящем виде. Всё это есть, но без идеала» [428].

Розанов недосягаем! Это перл литературоведения и религиозной философии заодно! И я даже не стану приводить цитаты других «обличителей» гоголевского художественного приёма и писательских достоинств, поскольку в той палате, где обретаются сии критики, Василий Розанов – главный «наполеон» и конкурировать с ним никому не под силу.

К сожалению, Розанову и подобным ему персонажам не дано было стать настоящими художниками, творцами смыслов и ярких образов, потому, рассуждая о Гоголе, они упорно не желали понять, что именно искусство, святое искусство, и является проявлением божественного в человеке, проявлением истины, любви и света.

В.В. Розанов

Розанов открыл для себя лишь банальную истину, состоящую в том, что в этой жизни нет гармонии, что зияет несовершенство мира и невозможность достижения идеала, а попытки решения уравнений жизни всегда каверзны и не позволяют добиться нешуточного, неироничного эталона, который будет свят и постоянен. Это в самом деле так, однако он не мог понять, что страстное движение к идеалу и борьба за идеалы самоценны, то есть сами по себе важны и верны, ведь жизнь, во всяком случае эта наша, земная жизнь, – процесс не статический, а динамический, потому осознанное движение, осмысленный процесс и имеют главное значение. Земная жизнь так устроена – она не может застыть в какой-то точке и показать результат, назвав его идеалом. В жизни всё – трудный путь, полный роковых ошибок, долгий процесс, попытка прорыва сквозь некие тернии. Вот и Гоголь никак не мог остановиться, даже когда уже совсем пришёл в отчаяние. Даже утопая в заблуждении, он не мог и не хотел «бросить в воду» своё дитя. Гоголь, увязший, казалось бы, в «выбранной» оказии, которая грешила и статичностью, и мечтой о неизменности, всё же хотел выбраться, хотел преодолеть противоречие и двинуться куда-то, идти дальше, на свет. И таки да – он делал всё это со страстью. Варенье, которое сварил для нас Гоголь, кислым-то уж точно не оказалось. Но вряд ли стоит упрекнуть кго в этом.

Упрёк Розанова (и людей, повторяющих за ним) в адрес Гоголя в общем-то состоит в том, что Гоголь, заняв место в «красном углу» почти каждой комнаты в России, то есть сумев стать чем-то почти сакральным, не явился иконой, не стал ею, не смог ею стать, оставаясь насмешливым и до крайности саркастичным, противоречивым, страстным и строптивым в своём бесконечном упрямстве (и это проявляется даже в черновиках второго тома поэмы, которые написаны уже после «религиозного поворота»). Писатель казался Розанову, и не только ему, неправильным классиком, не таким, как, надо. Однако вот ведь штука: не став иконой, не явившись застывшим идеалом, не сумев стать монахом, Гоголь ухитрился превратить своё полотно, вернее, доску, где должна была нарисоваться икона, в нечто вроде монитора, который с тех пор демонстрирует множество сменяющихся картин, да ещё и обладая свойством интерактивности, то есть заставляя зрителя участвовать в совместном творчестве.

Великая ценность его состоит не в том, что он всегда был прав или всегда был не прав, а в том, что побудил нас, то есть всех причастных к русской культуре, начать то трудное, многосложное, по-новому увлекательное движение к поиску новых образов и смыслов. Гоголь поначалу много всего открыл, потом ужасно заблуждался, но всегда оставался искрен, именно этим и запустив удивительный процесс в нашем обществе, новый процесс, неоднозначный и спорный, но бесконечно значимый. Никто другой не смог так нас «зажечь», а Гоголь смог, у него был этот дар, всем на зависть, и в том числе дар – отразить в зеркале всё то, чего так задело нас, так растревожило. Гоголю первому это удалось сделать ТАК. Но некоторые чудаки, как Василий Васильевич Розанов, не смогли простить Гоголю этого первопроходчества, этого первородства.

Немного затмить пафос Розанова и других деятелей, совершавших нападки на писателя Гоголя, могут разве что господа, нападающие на человека Гоголя, то есть использующие второй подход.

«Обличители» изъянов гоголевской личной жизни способны являться ещё более колоритными, чем литературоведы, споткнувшиеся о зависть к нашему классику, во всяком случае не менее любопытными. Начну, однако, с простенького.

Помнится, много лет назад оказалась в моих руках книжонка одна, озаглавленная довольно громко и претенциозно «Болезнь Гоголя» – красовалось на обложке. Оригинал сего издания был выпущен, как и статейки Розанова, в дореволюционную эпоху, в начале ХХ в. Автором являлся В.Ф. Чиж, аттестовавший себя врачом очень высокой квалификации. И вот не удержался я, начал читать, думал, сумею узнать чего-то любопытное (хотя внутренний голос шептал: зря потратишь время). Моему разочарованию не было передела, когда я всё-таки прочёл эту макулатуру. Ни о каких болезнях Гоголя там и близко не говорилось (в самом конце своего творения автор приписал какую-то банальность, почти бессмысленную с точки зрения логики, а с точки зрения современной психиатрии – смехотворную). Характерно было другое: едва ли не из каждой строчки выпирала обида – лютая, неутолённая, злая обида сего автора-биографа на Николая Васильевича Гоголя.

Автор, косноязычно спотыкаясь и путаясь, долго-долго перечислял старые, замыленные сплетни о Гоголе, ни одна из которых сенсационной не была и ничего особенного сказать о Гоголе не имела возможности, но автор-биограф, горячась и захлёбываясь, пытался доказать, что Гоголь был ничтожеством и отщепенцем, изгоем и нравственным калекой. Автор никогда с писателем не встречался, не видел его даже издали, пострадать от него даже теоретически не мог, однако в каждом абзаце, в каждой строчечке творец сего кропотливого исследования всё упорнее гнул свою линию. Каждая страница была написана так банально, так нервозно, так коряво, так беспомощно, что было во всём этом что-то очень жалкое, как нагота больного старого человека.

Дочитав сей выстраданный далёким автором труд, мне безо всяких объяснений было понятно, что человек, создавший его, когда-то мечтал, а возможно, и пытался стать писателем, но, не имея способностей, вынужден был уйти побеждённым, не добившись ровным счётом ничего. И всякий раз потом, когда взгляд его касался удивительных строчек Гоголя, в душе этого незадачливого старателя возникали жгучие чувства, чувства мучительные.

Однако тот трактат о психической неполноценности Гоголя был лишь скучным и жалким, ничего больше. Но помимо «исследований», подобных ему, встречаются и вещи в высшей степени любопытные, когда «горячий критик» буквально рубаху на себе рвёт, мечется в исступлении, пенится огромной пустотелой массой и безнадёжно лопается в этих пузырях, умея насмешить меня до слёз.

Современные авторы, напирающие на гипотезы тёмной ненормальности Гоголя, не имеют возможности использовать те выводы и тот, с позволения сказать, диагноз, что был озвучен Чижом (поскольку современная наука отвергла сами подходы к диагностике, которыми пытается пользоваться сей автор, не говоря уже о формулировках диагнозов и глубинной сути психических процессов). Однако и в наше время находятся желающие приписать Гоголю «диагнозы», стремясь уверенно и страстно поведать граду и миру «сенсационную, лишь недавно всплывшую на свет, обескураживающую и шокирующую, ужасную и тёмную, но истинно правдивую историю извращённых пороков Гоголя, тщательно скрываемых им при жизни, но многое, ох многое объясняющих нам теперь».

Речь заходит о некрофилии, неврастении, шизофрении, вампиризме, сатанизме и садизме, да и кое о чём другом тоже. Приводятся «доказательства» чего-то одного из длинного списка или всего сразу (в зависимости от широты взглядов «биографа», коя у каждого своя).

Нет, с какой-то точки зрения Гоголь – безусловно извращённый садист, коль он такие вещи проделывает над людьми! Вот, допустим, живёт себе некий человек, претендующий на звание сочинителя, пишет что-то и хочет быть доволен собой, но каждый раз, не успеет выйти тираж его «нетленки», о ней все тут же забывают, ни имён героев не вспомнится никому, ни сюжета, ни фабулы. А Гоголь, негодяй и садюга, такого насочинял, что столетия проходят, а из памяти людской так ничего и не стёрлось, как вошло в умы, так и будоражит их, раскрывая всё самое яркое, всё самое существенное.

Издевается он над нашим братом писакой, ох глумится, причём безжалостно.

И вот незадачливый автор садится за стол и начинает бешено бить по клавишам, припоминая всю ту гадость, что когда-нибудь слышал или читал о Гоголе в самой что ни наесть «жёлтой» публицистике. А чёрт, тот самый чёрт, что был оседлан Гоголем и побеждён, стоит торжествующий и властный за плечом «одарённого» автора, ставшего вдруг энергичным биографом, и будто булгаковский Воланд, принявшийся жестоко искушать Маргариту, шепчет на ухо автору: «Будите же свою фантазию, пришпоривайте её».

Новоиспечённый автор-биограф пробуждает все свои тайные стороны, и льётся из его истерзанной души тёмный поток низменных страстей. И пускай слог его остаётся по-прежнему бездарен, излишне претенциозен и отягощён изъянами, но страсть-то, сама страсть, горящая в нём, в этот момент всё же живая субстанция! У биографа этого стоит задача – победить Гоголя, уничтожить его, растоптать его, чтобы одно только мокрое место осталось. И вот биографу и самому приходится взмокнуть уже порядком, вот он смахивает со лба выступивший пот, но не собирается отступать и шепчет горячими губами: «Ох и врежу я тебе, Гоголь, ох и задам! Подумаешь – гений! Скоро все узнают, какой ты гений! Извращенец ты, некрофил и грязный, подлый гад! Одним словом – ничтожество».

Нетрудно вообразить и выражение лица незадачливого автора. Глядя на него, можно и музыкальное сопровождение подобрать. Помнится, была в советское время кое-какая блатная песенка, не слишком достойного содержания и глубокого смысла, но именно она, как нельзя лучше, сюда подойдёт. Композиция сия содержала рассказ о незадачливом милиционере, что таил лютую ненависть к начальнику-лейтенанту. И такие слова были в этой песне:

Ему хотелось очень выпить,

Ему хотелось закусить,

И оба глаза лейтенанту

Одним ударом погасить.

Не подумайте, однако, что я взялся вас позабавить и после серьёзного разговора о гоголевской биографии теперь в этом послесловии решил немного покуражиться. Нет, всё, о чём говорил на предыдущей странице, я заявлял вполне серьёзно, просто иные «диагносты» Гоголя выглядят уж очень смешно.

Дело в том, что я, как уже говорил выше, социолог по образованию и когда-то, на заре туманной юности, с увлечением занимался проблемой девиантного поведения. А когда начал писать и особенно когда увлёкся гоголевской биографией, то, быть может, не до конца признаваясь и себе самому, всё же намеревался отыскать в Гоголе признаки девианта. Но каждый раз, когда знакомился с доводами людей, одни из которых с позиций психиатрии, а другие с неких морально-нравственных позиций приписывали Гоголю патологии, я не мог не замечать грубые ошибки, допущенные теми, кто брался за опыт диагностики.

Каждый из этих людей попадал в ловушку, которую, казалось бы, трудно не заметить. Тем не менее каждый, идя по намеченному пути (не важно, совершал он свою диагностику с позиций, близких медицинским, или с обычно этических), делал аналитический вывод о характеристиках гоголевской «аномалии», пытаясь наложить на жизнь Гоголя и на гоголевские установки шаблон одного из отклонений. Проще говоря, исследователь брал какой-нибудь случай, известный ему, и подгонял под него гоголевскую ситуацию. Однако не в этом состояла главная опасность! Самое досадное было в том, что каждый, упорно желавший подвести свою диагностику к какому-нибудь результату, вынужден был (да, именно вынужден) домысливать картину внутреннего мира Гоголя. А это глупое занятие, на этом пункте все и погорели. И когда я отслеживал ход рассуждений каждого из исследователей, который они выдавали за анамнез, то отчётливо видел слабое звено в цепи, после которого их «расследование» спешило безнадёжно рассыпаться.

Гоголя невозможно взять и притянуть к какому-то типичному случаю, поскольку психотип его априорно уникален, то есть является случаем единичным. Даже если брать редкие, очень редкие примеры из психиатрической практики или из околонаучной фантастики, он всё равно в них не впишется. Гоголь и сложнее, и проще иных примеров.

Как вы, наверное, успели заметить, прочитав мою книгу, сугубо девиантных признаков в поведении писателя мне в конце концов найти не удалось. Гоголь был подвержен депрессиям, но он был адекватен той реальности, в которой существовал. Он почти всю жизнь сохранял ясный разум (за исключением нескольких недель в январе и феврале 1852 г., когда подпал под разрушительное влияние Константиновского).

Социология оценивает личность по её проявлениям, по тем установкам, которые проявляются в поступках, в деятельности человека. Социологи не лезут внутрь нейронов, поскольку осведомлены, что и психиатрия не сумела там многого добиться, зато нас учат дотошному вниманию ко всему тому, в чём заключена суть человека как общественной единицы.

Понятное дело, что, употребляя здесь местоимение «мы», я имею в виду серьёзных, добросовестных людей, занимающихся данной профессией, и мне бесконечно неприятно и жаль, что нынче со словом «социология» нередко ассоциируются делишки тех нечистоплотных господ, которые обретаются в околополитической сфере, занимаясь лизоблюдством, то есть обслуживанием интересов тех или иных персон, жаждущих пролезть во властные структуры. Собственно говоря, опросы общественного мнения – это не совсем социология, во всяком случае – это прикладная часть, в такой же степени связанная с серьёзными социологическими изысканиями, как лепка куличей из песка на детской площадке может являться подобием строительной индустрии. И хотя деяния социологов-фальсификаторов не так безобидны, как копошение детей в песочнице, но что поделаешь, нынче почти в каждой профессии есть немало «паршивых овец», даже среди медиков, где затесались и «чёрные трансплантологи» и прочие гады.

Так вот, возвращаясь к теме, скажу, что, не претендуя на чужие сферы профессиональной ответственности, я использовал для изучения казусов и нюансов гоголевской биографии именно социологические методы и должен заметить, что Гоголь оказался бесконечно интересен как субъект, проявивший себя в отношениях с тем кругом, в котором он вращался. Я отследил и подверг анализу именно эти отношения, но в них-то и проявляется душа человека, а пожалуй, и всё то, что ни есть в нейронах, в мозгу, в сознании.

Кстати, в среде аристократии Гоголь оказался едва ли не самым адекватным человеком. Там такие встречались оригиналы, что Господи помилуй!

Памятник Н.В. Гоголю на Украине

И если говорить совсем серьёзно, то детальные характеристики гоголевского сознания заключены в следующем: Гоголь был человеком с подвижной психикой, страдал нервными расстройствами, но синусоида его поведенческих отклонений не выходила за рамки нормы. Он был в целом нормален, несмотря на то что его сознание вынуждено было нести груз гениальности, то есть справляться с уникальными творческими задачами (последняя из которых была в принципе невыполнима).

Гоголь осознавал и даже пытался бороться со многими недостатками своей натуры, неизбежно сопутствующими гению, бывали случаи, когда у него это получалось, хотя, разумеется, не всегда. Гоголь нередко представал странным, но странности эти легко объяснимы, во всяком случае, тому человеку, который в самом деле хочет понять суть дела и не боится увидать, как с Гоголя отвалятся навешанные на него ярлыки. Нет-нет, я понимаю, ярлыки – это весело, они же ведь яркие, прилипчивые, красиво мельтешат.

Все возможные аспекты отношений писателя с женщинами, как и нюансы, касающиеся его сексуальности и любовных предпочтений, я уже подробнейшим образом проанализировал, представив вашему вниманию, здесь же необходимо сказать в довершение лишь одно, вернее, ответить на один последний вопрос, который и с точки зрения социолога и с точки зрения любого порядочного человека будет звучать одинаково.

Итак, сумма гоголевских поступков, отношения Гоголя с людьми и устремления были направлены на созидание или на разрушение? Являлся Гоголь нравственным тираном, или нет? Приносил он страдания тем людям, которые встречались ему в жизни, или нет?

Ответ: нет. Гоголь не заставлял людей страдать, не причинял бессмысленной боли, не изводил скандалами, вымещая на ближних свой психологический дискомфорт. Самому ему причиняли подобного рода зло, а он старался этого не делать. Он любил пожаловаться на здоровье, едва ли не половина его писем содержит такие жалобы, но за всю свою жизнь никого не сделал несчастным, не сломал чужую жизнь, напротив, он всегда осознанно старался помочь. И этакая осознанность – лучшее доказательство его нравственной полноценности и психической нормальности.

В истории встречались люди откровенно шизофренического склада, поломавшие жизнь близким, не являвшиеся адекватными даже отчасти, тем не менее обладавшие гением и сумевшие дать человеческой культуре нечто оригинальное. Нужно с уважением относиться и к их гению, раз уж он был нам подарен, однако разговор у нас идёт сейчас не о гениях вообще, а именно о Гоголе, но он, как ни странно, в число тех гениев всё-таки не попал. И даже умирая, он демонстрировал симптомы нервного истощения, вызванного запущенной депрессией, а не чего-то иного. Гоголь обладал преувеличенной мнительностью, но, с точки зрения социолога, это не порок и не отклонение, как и с точки зрения порядочного человека.

Никаких признаков скрытой склонности Гоголя к характерным девиациям не выявлено. Коль такие движения в гоголевском создании происходили бы, то они обязательно бы прозвенели своими струнками и могли бы быть зафиксированы, когда мы подвергли анализу и жизнь и творчество нашего классика. Но ничего хоть сколь-нибудь достоверно доказанного в этом направлении не найдено и, на мой взгляд, не может быть обнаружено. Если что-то и возникает, то лишь в виде анекдотов, придуманных уже после смерти Гоголя, и фантазий, что не пролазят в ворота, в которые должны пролезть.

И вот потому-то мне и забавны «обличители гоголевских пороков», ведь, глядя на их умозаключения глазами учёного, можно констатировать, что авторы сии, мягко говоря, не правы. А подвергая анализу их тексты, посвящённые Гоголю, приходится делать выводы о том, что в них нередко присутствует иррациональная мотивация, а не стремление докопаться до истины, то есть, говоря простыми словами, явственно прорывается возмущённая зависть и подобные ей мутные страсти.

Реакция на гоголевский феномен потому так и остра, поскольку снова и снова подтверждается факт, что Гоголь, обладая высоким даром, как никто другой, умеет затронуть в человеке всё самое существенное, самое ключевое. Он способен разбудить в человеке это и явить во всей полноте и неожиданности, в том числе перед самим человеком, именно то, что живёт в нём, порой больное, кричащее, но всегда – настоящее, именно такое, ради чего и стоит затеваться и хлопотать инженеру человеческих душ. И если ребёнок читает Гоголя, то испытывает чувства восторга, полёта, ощущение сказочной новизны, поскольку дети ещё умеют летать. Ну а ежели в гоголевские миры погружается человек уязвлённый, несущий поломанные крылья и познавший многое из того, чего ни за что на свете неохота познавать, то в нём раскрываются уже совсем другие стороны.

Дело в том, что Гоголь – это стихия, сама стихия, как она есть, и, соприкасаясь с нею, будто входя в океаническую воду, человек обретает новые свойства и раскрывает себя по-новому. И хотя на самом-то деле океан – это добрая, чуткая махина, ведь как русская литература когда-то вышла из странной гоголевской повести, так и сама жизнь зародилась однажды в океане, породив новые, непростые смыслы. Но, к сожалению, иные критики и биографы сумели найти в нём и проявить в себе лишь тёмное, и, увы, в этом есть печальная закономерность человеческой сущности.

Однако Гоголь мечтал о достижении титанических целей, и на этом поприще он, пожалуй, надорвался, нагрузив свою душевную платформу слишком тяжкой задачей, превышающей максимальную нагрузку на ось.

И в этом был весь Гоголь, его жизнь была об этом. Ни один человек не должен прожить просто так, его жизнь не должна проходить попусту, она обязательно должна быть о чём-то. И не так важно, насколько это великая жизнь, насколько много в ней радости или грусти, она должна быть о чём-то искреннем, светлом, существенном. Гоголевская жизнь была о борьбе с мёртвыми душами, с душевной мертвечиной. Именно потому на фигуре Гоголя и сфокусировано столько лучей, столько разных векторов, столько острых углов сошлось: и зависть коллег по цеху, и политика, и кипение всевозможной страсти.

Понятное дело, что на этом свете мёртвые души имеют свои возможности, и потому они смогли уязвить Гоголя, а вернее, укоротить его жизнь. Однако житьё-бытьё на этом свете всегда оканчивается смертью, а поэт всегда погибает трагически, каким бы странным и нетипичным он ни был. Но когда он сумел создать для нас то прекрасное далёко, которое мы навсегда сумели полюбить, когда он всего себя посвятил мечте о том, чтобы написать поэму о жизни, которая должна преобразоваться и стать счастливой, не заставив нас пройти через кровь, потрясения и смуты, а лишь путём душевного преображения достичь всего этого, то поэта трудно забыть, перелистнув другие страницы. Да, о Гоголе ещё долго будут говорить. Он очень интересен, затейлив, замысловат. Он интересен даже в заблуждениях своих и ошибках. И я уверен, что когда-то, и, может быть, уже очень скоро, Гоголь перестанет быть нерешённой проблемой русской жизни, нерешённой задачей, ведь дело сейчас за нами, Он-то отдал всё что мог, да и судьба создала на основе эксперимента, осуществлённого над ним, тот уникальный «лабораторный препарат», который теперь имеется в нашем распоряжении и способен помочь в главном, в самом существенном начинании. Суть этого существенного, этого прекрасного далёка трудно описать банальными словами, но каждый из нас, являющихся наследниками великой славянской культуры, чувствует и осознаёт эту непростую суть.

Гоголю довелось начать, иронически и странно начать грандиозный и сложный разговор, который звучит с тех пор во многих местах, в самых разных уголках, где помнят и любят его.

Вот и я нисколько не пожалел, что восемь лет посвятил изучению его биографии, ведь чем дальше двигался, тем больше гоголевский мир раскрывался передо мной, как эстуарий горной реки, распахнутый в сторону океана. Зловещих омутов не отыскалось по пути, и тёмного осадка не осталось у меня в душе лишь благодарность к Гоголю.

Работая над книгой о нашем классике, я многое для себя открыл, и оттого мне захотелось многое проговорить в этой книге, на многом сделать акцент, о многом напомнить, и книга получилась гораздо более объёмной, чем я поначалу задумывал. Но теперь я замолкаю, ведь сказано то и в самом деле уже немало. Не знаю уж, насколько удачно оно прозвучит, однако для того, чтобы прозвучало-таки, я должен буду теперь обратиться к вам с просьбой.

Памятник Н.В. Гоголю в Риме

Итак, если сможете, найдите время в ближайшие выходные, затопите камин или просто включите маленькую настольную лампу, откройте гоголевский томик и найдите в нём «Ночь перед Рождеством». Вот тогда, забыв обо всём, вынырнув из надоевшего Интернета, отрубив надоевшее ТВ, снова перечитайте историю о том, как любовь побеждает подлость и глупость, побеждает мрак и отчаяние, побеждает само зло, заставляя человека совершить подвиг, завоевать сердце любимой, сделать её счастливой и подарить ей мечту, добытую где-то за тридевять земель.

И окунувшись в гоголевскую зимнюю сказку, вы почувствуете, как на вас смотрят его хитровато прищурившиеся глаза, вы услышите его мягкий, окающий, старинный полтавский говорок, вы увидите растрёпанную шевелюру его рыжеватых волос и не сможете не поверить во всё то нежное и тонкое, что он так хотел сказать, ведь Гоголь был и об этом, во всяком случае он хотел быть об этом, просто судьба распорядилась иначе.

Не верьте ничему дурному и тёмному, что говорят о Гоголе иные нервные люди, пустое это всё. Он наивный, добрый, любите его, только одно это ему и нужно… там, в живой вечности, где он обитает.

Ну а если вы молодой писатель или задумали им стать, то Гоголь, по обыкновению своему, способен будет жестоко огорчить вас, ведь за всё то время, что прошло здесь у нас после Гоголя, никто так и не превзошёл его в художническом мастерстве. И что-то подсказывает, что странный великан так и останется выше всех, заставляя иных радоваться и плакать, иных глубоко задумываться, а иных – завидовать. Такие вот дела.

Примечания

1. Современник. 1913. IV. С. 252.

2. Кулиш П.А. Записки о жизни Н.В. Гоголя, составленные из воспоминаний его друзей и знакомых и из его собственных писем: В 2 т. СПб., 1856. Т. 1. Глава I.

3. Там же.

4. Берег. 1880. № 268.

5. Манн Ю.В. Гоголь. Книга первая. Начало: 1809–1835. М.: РГГУ, 2012. С. 21.

6. Там же.

7. Шенрок В.И. Материалы для биографии Гоголя. Т. 1. М., 1892–1897. С. 377.

8. Исторический вестник. 1902. № 2. С. 660.

9. Манн Ю.В. Указ соч. С. 21.

10. Данилевский Г.П. Собр. соч. в 24 т. СПб., 1901. Т. XIV. С. 121.

11. Манн Ю.В. Указ. соч. С. 40.

12. Там же. С. 41.

13. Гриц Т.С. Щепкин: Летопись жизни и творчества. М., 1966. С. 53.

14. Манн Ю.В. Указ. соч. С. 54.

15. Шенрок В.И. Указ. соч. Т. I. С. 60.

16. Данилевский Г.П. Собр. соч. Т. XIV. С. 121.

17. Кулиш П.А. Указ. соч. Т I. С. 18.

18. Гиппиус В.В. Гоголь. Л.: Мысль. 1924. 239. С.

19. Там же.

20. Гоголь Н.В. Мёртвые души. Глава VIII // Полное собрание счиний: В 14 т. Изд-во АН СССР, 1952.

21. Кулиш П.А. Указ. соч. Т. I. С. 19.

22. Там же. С. 27.

23. Письма Н.В. Гоголя / Под ред. В.И. Шенрока. Т. 1. СПб., 1902. С. 42.

24. Кулиш П.А. Указ. соч. Т. I. С. 42.

25. Манн Ю.В. Указ. соч. С. 104.

26. Берег. 1880. № 268.

27. Там же.

28. Гимназия высших наук и Лицей князя Безбородко. 2-е изд., испр. и доп. СПб., 1881.

29. Манн Ю.В. Указ. соч. С. 117.

30. Гиппиус В.В. Указ. соч.

31. Письма Н.В. Гоголя. Т I. С. 89.

32. Гоголь Н.В. Авторская исповедь // Полн. собр. соч. в 14 т. Изд-во АН СССР, 1952. Т. 8.

33. Скалон С.В. Воспоминания // Ист. вестн. 1891, май. С. 363.

34. Шенрок В.И. Материалы. Т. I. С. 151.

35. Там же.

36. Материалы для биографии Пушкина. 2-е изд. 1873. С. 360.

37. Шенрок В.И. Указ. соч. Т. I. С. 179.

38. Манн Ю.В. Указ. соч. С. 194.

39. Жданов И.Н. История русской литературы. Н.В. Гоголь. СПб., 1904.

40. Гиппиус В.В. Указ соч. С. 22.

41. Там же. С. 24.

42. Там же.

43. Чудаков Г.И. Отношение творчества Н.В. Гоголя к западноевропейским литературам. Изв. Киев. ун-та, 1907–1908.

44. Гиппиус В.В. Указ. соч. С. 25.

45. Письма Н.В. Гоголя. Т. I. С. 75.

46. Гиппиус В.В. Указ. соч. С. 25.

47. Гиллельсон М.И., Мануйлов В.А., Степанов А.Н. Гоголь в Петербурге. Л., 1961. С. 31.

48. Московский телеграф. 1829. № 12.

49. Манн Ю.В. Указ. соч. С. 200.

50. Гиллельсон М.И., Мануйлов В.А., Степанов А.Н. Указ. соч. С. 33.

51. Манн Ю.В. Указ. соч. С. 200.

52. Русская старина. 1898, июнь. С. 605.

53. Горленко В.П. Миргород и Яновщина // Рус. арх. 1893. № I. С. 303.

54. Гиппиус В.В. Указ. соч. С. 26.

55. Гиппиус имеет в виду следующих авторов: Кирпичников А.И. Сомнения и противоречия в биографии Гоголя // Известия 2-го Отд. Ак. Н. 1900; Каллаш В. Гоголь и его письма // Рус. мысль. 1902. № 2–3.

56. Письма Н.В. Гоголя. Т. I. С. 123.

57. Манн имеет в виду П. Кулиша и его «Записки о жизни Гоголя», 1856. С. 40.

58. Шенрок В.И. Указ. соч. Т. I. С. 182.

59. Веселовский А.Н. Этюды и характеристики: В 2. т. М., 1912. Т. 2. С. 240.

60. Манн Ю.В. Указ. соч. С. 206.

61. Там же.

62. Там же. С. 207.

63. Там же.

64. Тарасенков А.Т. Последние дни жизни Н.В. Гоголя. СПб., 1857. С. 20.

65. Манн Ю.В. Указ. соч. С. 207.

66. Зеньковский В.В. История русской философии. Л., 1991. С. 223.

67. Манн Ю.В. Указ. соч. С. 207.

68. Письма Н.В. Гоголя. Т. 10. С. 358.

69. Там же. С. 158.

70. Манн Ю.В. Указ. соч. С. 208.

71. Лавровский Н.А. Гимназия высших наук кн. Безбородко в Нежине 1820–1832. Киев, 1879. С. 121.

72. ИРЛИ. Ф. 412. № 14. Цит. по: Манн Ю.В. Гоголь. Книга I. Начало. 1809–1835. М.: РГГУ, 2012. С. 449 (сноска 34).

73. Манн Ю.В. Указ. соч. С. 208.

74. Там же. С. 209.

75. Письма Н.В. Гоголя. Т. I. С. 129.

76. Гоголь Н.В. Полн. собр. соч. М.: Изд-во АН СССР, 1952.

77. Кулиш П.А. Указ. соч. Т. I. С. 82

78. Шенрок В.И. Указ. соч. Т. I. С. 187.

79. Кулиш П.А. Указ. соч. Т. I. С. 74.

80. Н.В. Гоголь: Материалы и исследования: В 2. т. М.-Л., 1936. Т. I. С. 288.

81. Там же.

82. Савинов А.Н. Алексей Гаврилович Венецианов: Жизнь и творчество. М., 1955. С. 141.

83. Манн Ю.В. Указ. соч. С. 240.

84. Там же.

85. Московский телеграф. 1830. № 1. С. 78.

86. Манн Ю.В. Указ. соч. С. 242.

87. Тихонравов Н.С. Соч. Гоголя. Т. 10. С. 516.

88. Н.В. Гоголь: Материалы и исследования: В 2 т. М.-Л., 1936. Т. I. С. 299.

89. Письма Н.В. Гоголя. Т. IV. С. 135.

90. Кулиш П.А. Т. I. С. 84.

91. Письма Н.В. Гоголя. Т. I. С. 174.

92. Плетнёв П.А. – Пушкину А. С., 22 февр. 1831 г., из Петербурга. Соч. Плетнева, Т. III, с. 366.

93. Анненков П.В. Материалы для биографии Пушкина. 2-е изд. СПб., 1873. С. 360.

94. Шенрок В.И. Указ. соч. Т. I. С. 338.

95. Там же.

96. Дельвиг А.И. Мои воспоминания. Изд. Моск. публичн. и Румянц. музеев. Т. I. С. 152.

97. Шенрок В.И. Указ. соч. Т. I. С. 339.

98. Гоголь Н.В. ПСС.Т. XI. С. 49.

99. Шенрок В.И. Указ. соч. Т. III. С. 130.

100. Кулиш П.А. Указ. соч. С. 85.

101. Там же.

102. Там же. С. 86.

103. Вступительная статья к изданию: Переписка Н.В. Гоголя. В двух томах. М.: Худ. лит. 1988.

104. Пушкин А.С. – Воейкову А. Ф., в конце авг. 1831. г., из Царского Села.

105. Письма Н.В. Гоголя Т. I. С. 191–192.

106. Шенрок В.И. Указ. соч. Т. II.

107. Там же.

108. Там же.

109. Там же.

110. Анненков П.В. Литературные воспоминания. М., 1983. С. 59–60.

111. Шенрок В.И. Указ. соч. Т. I. С. 362.

112. Гимназия высших наук и Лицей кн. Безбородко. 2-е изд., испр. и доп. СПб., 1881. С 424.

113. Гоголь Н.В. ПСС.Т. 9. С. 12

114. Порядок. 1881. № 28.

115. Мокрицкий А.Н. Дневник художника. М., 1975. С. 63.

116. Манн Ю.В. Указ. соч. С. 373.

117. Анненков П.В. Литературные воспоминания. М., 1983. С. 62.

118. Кулиш П.А. Опыт биографии Н.В. Гоголя, со включением до сорока его писем. СПб., 1854. С. 49.

119. Машковцев Н.Г. Гоголь в кругу художников. М., 1955. С. 29.

120. Манн Ю.В. Указ. соч. С. 373

121. Там же.

122. Библиотека для чтения. 1864. № 2. Отд. 11. С. 7.

123. Анненков П.В. Указ. соч. С. 60.

124. Манн Ю.В. Указ. соч. С. 374.

125. Гоголь Н.В. ПСС.Т. 10. С. 357.

126. Манн Ю.В. Указ. соч. С. 400.

127. Там же.

128. Письма Н.В. Гоголя Т. I. С. 321.

129. Гоголь в воспоминаниях современников. М., 1952. С. 92.

130. Там же.

131. Письма Н.В. Гоголя. Т. I. С. 348.

132. Кулиш П.А. Указ. соч. Т. I. С. 175.

133. Соколов Б.В. Гоголь: Энциклопедия. М.: Алгоритм, 2003.

134. Письма Гоголя. Т. I. С. 357.

135. Там же.

136. Вольф А.И. Хроника петербургских театров с конца 1826 до начала 1855 года: В 3 ч. СПб., 1877–1884. Ч. С. 49

137. Там же.

138. Никитенко A.B. Дневник: В 3 т. М., 1955–1956. Т. 1. С. 182–183.

139. Шенрок В.И. Указ. соч.

140. Там же.

141. Там же.

142. Там же.

143. Письма Н.В. Гоголя. Т. IV. С. 136.

144. Об отпуске Якима на волю говорит В.П. Горленко в издании: Миргород и Яновщина // Рус. арх. 1893. Т. I. С. 303.

145. Шенрок В.И. Указ соч. Т. III.

146. Там же.

147. Там же.

148. Там же.

149. Там же.

150. Там же

151. Там же.

152. Там же.

153. Там же.

154. Гоголь Н.В. ПСС.Т. XI. С. 56.

155. Шенрок В.И. Указ. соч. Т. III. С. 128.

156. Там же.

157. Письма Н.В. Гоголя. Т. I. С. 413–414.

158. Письма Н.В. Гоголя. Т. I. С. 406–411.

159. Письма Н.В. Гоголя. Т. I. С. 420.

160. Шенрок В.И. Указ. соч., Т. III. С.150.

161. Письма Н.В. Гоголя. Т. I. С. 415.

162. Шенрок В.И. Указ. соч. Т. III.

163. Смирнова-Россет А.О. Дневник. Воспоминания. М., 1989. С. 27.

164. Там же.

165. Шенрок В.И. Указ. соч. Т. III. С. 153.

166. Карамзин А.Н. – Карамзиной Е. А., 1 марта, 17 февраля 1837 г., из Парижа // Старина и новизна, XVII. С. 298.

167. Шенрок В.И. Указ. соч. Т. III.

168. Там же.

169. Письма Н.В. Гоголя. Т. I. С. 432.

170. Шенрок В.И. Указ. соч. Т. III.

171. Гоголь Н.В. Полн. собр. соч. Т. XI. С.100.

172. Манн Ю.В. Гоголь. Книга вторая. На вершине: 1835–1845. М.: РГГУ, 2012. С. 148.

173. Гасперович В. Н.В. Гоголь в Риме: Новые материалы // L’immagine di Roma nella letteratura russa. Roma – Samara, 2001.

174. Манн Ю.В. Указ. соч. С. 148.

175. Шенрок В.И. Указ. соч. Т. III.

176. Гоголь Н.В. Полн. собр. соч. Т. XI. С. 95.

177. Манн Ю.В. Указ. соч. С. 156.

178. Гоголь Н.В. Полн. собр. соч. Т. XI. С. 100.

179. Манн Ю.В. Указ. соч. С. 156.

180. Берг Н.В. Воспоминания о Н.В. Гоголе. М.: ГИХЛ, 1952. С. 124.

181. Смирнова-Россет А.О. Дневник. Воспоминания. М., 1989. С. 36.

182. Там же. С. 28.

183. Там же. С. 194.

184. Русское слово. 1860. XII. С. 28–30 (текст) и 30–32 (перевод).

185. Впервые опубликовано: с пропуском нескольких фраз – в «Записках», I, с. 198–205; полностью – в «Письмах», I, с. 491–501.

186. Karlinsky S. The Sexual Labyrinth of Nicolai Gogol. Cambridge-Massachusetts – L., 1976.

187. Манн Ю.В. Произведение не похожее на другие. «Ночи на вилле» Гоголя // Литература 2002, № 4.

188. Там же.

189. Татищев С.С. Александр II. Часть первая. III. Отрочество (1828–1834) // Русский биографический словарь в 25 томах. СПб. – М., 1896–1918.

190. Манн Ю.В. Указанная статья.

191. Татищев С.С. Указанное соч.

192. Там же.

193. Виноградов И. К истории отношений Гоголя с Виельгорскими (в Италии и России) // Российский фонд культуры «Наше наследие». М., 1998. № 46. С. 56.

194. Манн Ю.В. Указ. статья.

195. Там же.

196. Соколов Б.В. Гоголь: энциклопедия. М.: Алгоритм, 2003. 544 с.

197. Шенрок В.И. Указ. соч. Т. III.

198. Там же.

199. Машковцев Н.Г. История портрета Гоголя // Н.В. Гоголь: Материалы и исследования. М.-Л.: Изд-во АН СССР, 1936. Т. 2. С. 407–422.

200. Там же.

201. Виноградов И. Указ. соч. С. 57.

202. Шенрок В.И. Указ. соч. Т. III.

203. Гиппиус В.В. Гоголь. Л.: Мысль, 1924. С 129.

204. Там же.

205. Там же.

206. Там же.

207. Там же.

208. Там же.

209. Гоголь Н.В. Полн. собр. соч. Т. XI. С. 227–231.

210. Там же.

211. Там же.

212. Там же.

213. Смирнова-Россет А.О. Дневник. Воспоминания. М., 1989. С. 198.

214. Шенрок В.И. Материалы, Т. III. С. 263.

215. Письма Н.В. Гоголя. Т. II. С. 21.

216. Нащокина В.А. // Новое время. 1898. № 8129.

217. Гоголь-Быкова Е.В. // Русь. 1885. № 26. С. 8.

218. Аксаков С.Т. Знакомство с Гоголем. Собр. соч. Т II. С. 341–343.

219. Там же.

220. Аксаков С.Т. Указ. соч. С. 204.

221. Русская старина. 1882. V. С. 676.

222. Арнольди Л.И. Мое знакомство с Гоголем // Рус. вестн. 1862. Т. 37. С. 72.

223. Погодин Д.М. Воспоминания // Ист. вестн. 1892, апр. С. 47.

224. Кулиш П.А. Записки о жизни Гоголя. СПб., 1856. Глава V.

225. Русская старина. 1875. IX. С. 123–130.

226. Данилевский Г.П. Знакомство с Гоголем // Сочинения Г.П. Данилевского. 9-е изд. 1902. Т. XIV. С. 92–100.

227. Иванов. А.А. Его жизнь и переписка. СПб.: Типогр. М.М. Стасюлевича, 1880. С. 137.

228. Русь. 1885. № 26. С. 7.

229. Аксаков С.Т. История знакомства. С. 38.

230. Фет А.А. Ранние годы моей жизни. М., 1893. С. 140.

231. Аксаков С.Т. История знакомства. С. 56.

232. Панаев И.И. Литературные воспоминания. Полн. собр. соч. СПб., 1888. Т. VI. С. 130.

233. Там же. С. 131.

234. Аксаков С.Т. История знакомства. С. 37.

235. Там же.

236. Гоголь Н.В. Полн. собр. соч. Т. XI. С. 263.

237. Письма Н.В. Гоголя. Т. II. С. 109.

238. Там же. С. 48.

239. Там же.

240. Там же. С. 59.

241. Кирпичников А.И. Опыт хронологической канвы к биографии Н.В. Гоголя // В полном собрании сочинений Гоголя, изд. И.Д. Сытиным. М., 1902. С. 41.

242. Письма Н.В. Гоголя. Т. II. С. 80.

243. Там же. С. 81.

244. Жекулин Н.Г. Добросовестный очевидец. Материалы для биографии П.В. Анненкова. СПб.: Наука. 2005. С. 274.

245. Там же. С. 276.

246. Анненков П.В. Гоголь в Риме. Литературные воспоминания. С. 10.

247. Там же.

248. Там же. С. 32.

249. Там же.

250. Литературное наследство. Т. 58. С. 605.

251. Манн Ю.В. Гоголь. Книга вторая. На вершине: 1835–1845. М.: РГГУ, 2012. С. 299.

252. Там же. С. 300.

253. Письма Н.В. Гоголя, Т. II. С. 127.

254. Переписка Я.К. Грота с П.А. Плетневым: В 3 т. СПб., 1896. Т. I. С. 411.

255. Смирнова А.О. Указ. соч. С. 29.

256. Письма Н.В. Гоголя. Т. I. С. 155.

257. Там же. С. 164.

258. Там же. С. 165.

259. Плетнев П.А. – Никитенко А. В., 12 апр. 1842; Гиппиус В.В. Гоголь. Изд. Федерация. С. 226.

260. Белинский В.Г. – Щепкину М. С., 14 апр. 1842. Белинский. Письма. Т. II. С. 302.

261. Аксаков С.Т. История знакомства. С. 59.

262. Манн Ю.В. Указ. соч. С. 320.

263. Там же.

264. Там же.

265. Там же. С. 331.

266. Гоголь в воспоминаниях современников. М., 1952. С. 150.

267. Манн Ю.В. Указ. соч. С. 332.

268. Вяземский П.А. Полное собрание сочинений. Т. 8. С. 233.

269. Аксаков С.Т. История знакомства. С. 115.

270. Гоголь Н.В. – Смирновой А.О. Соч. Гоголя, изд. Брокгауза-Ефрона. Т. IX. С. 265.

271. Шенрок В.И. Указ. соч. Т 4. С. 185.

272. Языков Н.М. Письмо родным, 26 сент. 1842 г., из Венеции; Шенрок. Материалы. IV. С.169.

273. Шенрок В.И. Указ. соч. Т. IV. С. 185.

274. Смирнова А.О. Автобиография / Ред. Л.В. Крестовой. М.: Мир, 1931. С. 276.

275. Шенрок В.И. Указ соч. Т. 4. С. 191.

276. Смирнова А.О. Автобиография. С. 285, 284.

277. Там же.

278. Там же.

279. Шенрок В.И. Указ. соч. Т. 4. С. 192.

280. Там же. С. 189.

281. Кулиш П.А. Записки о жизни Гоголя. Т. II. С. 4.

282. Чижов Ф.В. Воспоминания о Н.В. Гоголе // Кулиш П.А. Записки о жизни Николая Васильевича Гоголя, составленные из воспоминаний его друзей и знакомых и из его собственных писем: В 2 т. СПб., 1856. Т. II. С. 326.

283. Смирнова А.О. Записки, дневник, воспоминания, письма. М.: Федерация, 1929. С. 332.

284. Там же.

285. Там же.

286. Шенрок В.И. Указ. соч. Т. IV. С. 239.

287. Там же. С. 285.

288. Там же. С 233.

289. Смирнова А.О. Записки. С. 325.

290. Остаф. арх. Т. IV. С. 288.

291. Шенрок В.И. Указ. соч. Т. IV. С. 198.

292. Кулиш П.А. Указ. соч. Т. II. С. 4–5.

293. Письма Н.В. Гоголя. Т. II. С. 365.

294. Висковатов-Висковатый П. Из рассказов А.О. Смирновой о Гоголе // Русская старина. 1902, сент. С. 490–491.

295. Гоголь Н.В. Полн. собр. соч. в 14. т. М.: Изд-во АН СССР, 1952.

296. Русская старина, 1888, окт. С. 140.

297. Там же. С. 137.

298. Записки князя Петра Долгорукова. СПб., 2007. С. 604.

299. Долгоруков П.В. Российская родословная книга. СПб., 1856. Ч. 3. С. 95.

300. Лямина Е. Э., Самовер Н.В. «Бедный Жозеф». Жизнь и смерть Иосифа Виельгорского. Опыт биографии человека 1830-х годов. М., 1999. (Языки славянской культуры).

301. Федорченко В.И. Императорский Дом. Выдающиеся сановники: Энциклопедия биографий в 2 т. М.: Олма-пресс, 2003. Т. 1. С. 210.

302. Гоголь Н.В. ПСС. Т. 12. С. 285.

303. Bестник Eвропы. 1889. № 10. С. 482.

304. Шенрок В.И. Указ. соч. Т. 4. С. 284.

305. Там же. С 285

306. Гоголь Н.В. ПСС. Т. 12. С. 328.

307. Там же. С. 332.

308. Письма В.А. Жуковского к А.И. Тургеневу. М., 1895. С. 304.

309. Вестник Европы, 1889, № 11. С. 104.

310. Письма В.А. Жуковского к А.И. Тургеневу. М., 1895. С. 305.

311. Шенрок В.И. Указ. соч. Т. 4. С. 308.

312. Гоголь Н.В. ПСС. Т. 12. С 456–457.

313. Манн Ю.В. Указ. соч. Книга II. С. 425.

314. Литературное наследство. Т. 58. С. 670.

315. Манн Ю.В. Указ. соч. Книга II. С. 428.

316. Корнилов А.А. Годы странствий Михаила Бакунина. Л.-М., 1925. (Цитирую по изданию: Манн Ю.В. Книга вторая. Гоголь. На вершине: 1835–1845. М.: РГГУ, 2012.)

317. Герцен А.И. Собр. соч.: В 30 т. М., 1954–1966. Т. 2. С. 409.

318. Манн Ю.В. Указ. соч. Книга II. С. 429

319. Там же. С. 435.

320. Гоголь Н.В. ПСС. Т. 12. С. 509, 513.

321. Там же. С. 374.

322. Манн Ю.В. Указ. соч. Книга II. С. 458.

323. Гоголь Н.В. ПСС, Т. 12. С. 526.

324. Манн Ю.В. Указ. соч. Книга II. С. 463.

325. Переписка Н.В. Гоголя: В 2 т. М., 1988. Т. 2. С. 219.

326. Гоголь Н.В. ПСС, Т. 12. С. 66.

327. Манн Ю.В. Гоголь. Книга третья. Завершение пути: 1845–1852. М.: РГГУ, 2013. С. 23.

328. Там же. С. 24.

329. Гоголь Н.В. ПСС, Т. 13. С. 91–92.

330. Там же. С. 270.

331. Там же. С. 98.

332. Там же. С. 123.

333. Манн Ю.В. Указ. соч. Книга III. С. 76.

334. Гоголь Н.В. ПСС. Т. 13. С. 120–121.

335. Там же. С. 171.

336. Там же. С. 144.

337. Отрывок из статьи «Выбранных мест…» – «Несколько слов о нашей Церкви и духовенстве».

338. Гоголь Н.В. Авторская исповедь. ПСС. Т. 8.

339. Гоголь Н.В. ПСС. Т. 8. С. 297–298.

340. Гоголь Н.В. ПСС. Т. 13. С. 258.

341. Литературное наследство. Т. 58. С. 694

342. Шенрок В.И. Указ. соч. Т. 4. С. 458.

343. Гоголь Н.В. ПСС. Т. 13. С. 258.

344. Пирумова Н.М. Бакунин. М.: Молодая гвардия, 1970. Серия ЖЗЛ.

345. Там же.

346. Там же.

347. Там же.

348. Гоголь Н.В. ПСС. Т. 14. С. 47–48.

349. Там же. С. 46.

350. Манн Ю.В. Указ. соч. Книга III. С. 178.

351. Гоголь Н.В. ПСС. Т. 14. С. 167–168.

352. Гоголь Н.В. ПСС. Т. 13. С. 393.

353. Соколов Б.В. Гоголь: Энциклопедия. М.: Алгоритм, 2003.

354. Чаадаев П.Я. – Вяземскому П.А, 29. 05. 1847 г. Письма / Составитель сборника Н.В. Сушков. Моск. универ. благор. пансион. М., 1858. С. 26.

355. Письма Н.В. Гоголя. Т. 2. С. 536.

356. Шенрок В.И. Указ соч. Т. 4, с. 711.

357. Манн Ю.В. Указ соч. Книга II. С. 200.

358. Аксаков И.С. Письма к родным. 1844–1849. М., 1988. С. 707.

359. Манн Ю.В. Указ соч. Книга III. С. 200.

360. Кулиш П.А. Указ. соч. Т. II. С. 240.

361. Литературное наследство. Т. 58. С. 706.

362. Там же. С. 707.

363. Кирпичников А.И. Хронолог. канва. С. 103.

364. Манн Ю.В. Указ соч. Книга III. С. 210.

365. Переписка Грота Я.К. с Плетнёвым П. А., Т. III. С. 324.

366. Гоголь Н.В. ПСС.Т. 14. С. 118.

367. Аксаков С.Т. История знакомства. С. 184.

368. Там же.

369. Шенрок В.И. Указ. соч. Т. 4. С. 733.

370. Там же. С. 733.

371. Там же. С. 734.

372. Там же. С. 739.

373. Там же.

374. Гоголь Н.В. ПСС.Т. 14. С. 156.

375. Шенрок В.И. Указ. соч. Т. 4. С. 740.

376. Гоголь Н.В. ПСС. Т. 14. С. 187–188.

377. Там же.

378. Там же.

379. Манн Ю.В. Указ. соч. Книга III. С. 277.

380. Соллогуб В.А. Воспоминания. М.-Л., 1931. С. 293.

381. Там же. С. 380.

382. Манн Ю.В. Указ. соч. Книга III. С. 277.

383. Тарасенков А.Т. Последние дни жизни Н.В. Гоголя. СПб., 1857. С. 20.

384. Письма Н.В. Гоголя. Т. I. С. 232.

385. Там же. С. 305.

386. Исторический вестник. 1892, апр. С. 44.

387. Вересаев В.В. Гоголь в жизни. Систематический свод подлинных свидетельств современников. М., 1990.

388. Там же.

389. Грешищев Н. Очерк жизни в бозе почившего ржевского протоиерея о. Матфея Константиновского // Странник. 1860. № 12. С. 263.

390. Леонтьев-Щеглов И.Л. Литература и жизнь. Гоголь и о. Матвей Константиновский. 1901.

391. Там же.

392. Старина и новизна. 1918. Кн. 20. С. 94. Цит. по изд: Манн Ю.В. Гоголь. Книга вторая. На вершине: 1835–1845. М.: РГГУ, 2012.

393. Манн Ю.В. Указ. соч. С. 151.

394. Письма Н.В. Гоголя. Т. IV. С. 314.

395. Там же.

396. Там же. С. 331.

397. Русский архив. 1890. № III. С. 229.

398. Шенрок В.И. Указ. соч. Т. II. С. 51.

399. Письма Н.В. Гоголя. Т. IV. С. 357.

400. Там же. С. 359.

401. Кулиш П.А. Указ. соч. Т. II. С. 231.

402. Письма Н.В. Гоголя. Т. IV. С. 379.

403. Смирнова Р. Живые души Гоголя // Киевский телеграф. 10. 05. 2004.

404. Литературное наследство. Т. 54.

405. Смирнова Р. Указ. статья.

406. Русская старина. 1902, май. С. 443.

407. Арнольди Л.И. Моё знакомство с Гоголем // Рус. вестн. 1862. Т. 37. С. 87–91.

408. Там же.

409. Литературное наследство. Т. 58. С. 728.

410. Арнольди Л.И. Указ. соч.

411. Письма Н.В. Гоголя. Т. IV. С. 402.

412. Хомяков А.С. Сочинения. Т. VIII. С. 200.

413. Тарасенков А.Т. Последние дни жизни Н.В. Гоголя. СПб., 1857. С. 8.

414. Анненков П.В. Последняя встреча с Гоголем; П.В. Анненков и его друзья. СПб.: Изд. Суворина, 1892. С. 515.

415. Аксаков С.Т. История знакомства с Гоголем. С. 199.

416. Тверские епархиальные ведомости. 1902. № 5. С. 137–141.

417. Тарасенков А.Т. Указ. соч. С. 9.

418. Хомяков А.С. Указ. соч. С. 200.

419. Тверские епархиальные ведомости. 1902. № 5.

420. Русская старина. 1902. № 5. С. 441.

421. Вересаев В.В. Гоголь в жизни. М., 1990. С. 502.

422. Русская старина. 1902, март. С. 594.

423. Наследник Пушкина и Гоголя // Курьер культуры: Крым-Севастополь, № 3-2015.

424. Там же.

425. Факты // Полтава. 01.04.2014.

426. Розанов В.В. Несколько слов о Гоголе // Московские ведомости. 15 фев. 1891.

427. Там же.

428. Розанов В.В. Метафизика Христианства. М.: АСТ, 2000. 864 с.

Content

Максим Валерьевич Акимов
Женщины Гоголя и его искушения

Глава первая. Происхождение Гоголя, детские годы

Глава вторая. Знакомство с Петербургом и таинственная влюблённость

Глава третья. После Любека Гоголь берётся за ум

Глава четвёртая. Гоголь и Маша Балабина

Глава пятая. На подходе к важному рубежу

Глава шестая. Отъезд за границу

Глава седьмая. Первое знакомство с Римом

Глава восьмая. «Ночи на Вилле»

Глава девятая. Откровенность о современности

Глава десятая. Каким человеком был Гоголь

Глава одиннадцатая. Главный перевал

Глава двенадцатая. Битва с цензурой

Глава тринадцатая. Черноокая ласточка

Глава четырнадцатая. Приближаясь к принцессе

Глава пятнадцатая. «Выбранные места из переписки с друзьями»

Глава шестнадцатая. После катастрофы

Глава семнадцатая. Путь на Родину

Глава восемнадцатая. Кульминация

Глава девятнадцатая. Гоголь решился

Глава двадцатая. Сила и власть мёртвых душ

Глава двадцать первая. «Миссия» Матвея Константиновского

Глава двадцать вторая. Последний вояж

Глава двадцать третья. Маршрут замкнутого круга

Глава двадцать четвёртая. Отец Матвей завершает свою «миссию»

Глава двадцать пятая. О женщинах, приятных во всех отношениях

Послесловие

Примечания