Генри Джеймс

Женский портрет

© В. Тулаев, перевод на русский язык, 2024

© Н. Абдуллин, перевод на русский язык, 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

* * *

Том 1

Предисловие

«Женский портрет», как и «Родерика Хадсона», я начал во Флоренции, когда остановился там на три месяца весной 1879 года. Подобно «Родерику» и «Американцу», новую книгу я рассчитывал опубликовать в Atlantic Monthly, где она и стала печататься по главам в 1880-м. Были и некоторые отличия от двух предшествующих романов: «Женский портрет» также принялись публиковать в выпусках английского Macmillan’s Magazine. Таким образом, мне повезло, что роман одновременно вышел в двух странах, ибо потом отношения в области литературы между Англией и Соединенными Штатами изменились.

Книга получилась длинной, и писал я ее долго; помню, как трудился над ней в поте лица, приехав на несколько недель в Венецию. Там я снял комнаты на Рива дельи Скьявони, на верхнем этаже дома близ канала, ведущего к церкви святого Захарии; звуки речной жизни и непрерывный гомон венецианских улиц свободно втекали в мои окна, перед взором представала чудесная лагуна. Я то и дело прислушивался и присматривался к городу в бесплодных попытках выстроить композицию романа: вдруг на просторе голубого канала корабликом скользнет удачная мысль, хорошая фраза или достойный поворот сюжета – одним словом, новый точный штрих для моего холста. Живо припоминаю, что на самом деле мои неустанные призывы к Венеции пропадали втуне: как выяснилось, красота и романтика исторических мест, которыми изобилует земля Италии, – сомнительная помощь, не дающая сосредоточиться на книге, ежели сами они не присутствуют в сюжете. Места эти живут собственной насыщенной жизнью и слишком напитаны собственными смыслами для того, чтобы дать художнику простую подсказку, как исправить неуклюжий оборот. Они отвлекают от мелких вопросов, предлагая взамен более важные, и через какое-то время чувствуешь себя так, словно обращаешься к армии прославленных ветеранов с просьбой задержать жуликоватого коробейника, недодавшего сдачи.

В книге есть страницы, перечитывая которые я снова вижу широкий изгиб Ривы, разноцветные пятна домов с балкончиками и поднимающиеся над каналами крутые волны горбатых мостиков, по которым звонко стучат каблуки нескончаемого потока пешеходов. Звуки шагов и шум венецианских улиц, гулко разносящиеся над водою, снова вплывают в мои окна и будят воспоминания об испытанном от Венеции восторге и разрывающемся на части между красотой и работой разочарованном разуме. Отчего же места, столь сильно возбуждающие воображение в целом, не удовлетворяют потребность художника в необходимых мелочах? Всякий раз, вспоминая то одно, то другое прекрасное место, я впадаю в изумление. Истина, вероятно, в том, что они выражают своим призывом слишком уж многое – куда больше, чем можно использовать для скромной цели. Потому рано или поздно обнаруживаешь, что в окружении красоты ты почти не способен сосредоточиться на работе, а ведь в обстановке умеренной и нейтральной все совершенно иначе – мы подпитываем ее своими озарениями. Венеция слишком горда и подачек не принимает: она не привыкла заимствовать, зато великолепно умеет отдавать, из чего мы извлекаем огромную пользу – но лишь в том случае, когда забываем о своих обязанностях либо следуем им с одной целью: услужить Венеции.

Эти погружения в прошлое вселяют в меня невыразимую печаль; впрочем, моя книга в целом и всякое отдельно взятое литературное усилие от подобной борьбы лишь выиграли. В конечном счете тщетная, казалось бы, попытка сосредоточиться нередко приносит свои плоды. Все зависит от того, как именно отвлекли твое внимание, на что его растратили. Обман бывает разным: иной раз тебя обворуют дерзко, а порой мошенник соблазняет коварно, исподтишка. Боюсь, каждому, даже самому талантливому, художнику присущи наивная вера и безрассудная страсть, делающие его беззащитным пред лицом подобных опасностей.

Сегодня, предаваясь воспоминаниям, я пытаюсь вычленить суть своих идей и прихожу к некоторым выводам: дело не в том, что у меня в голове вдруг возник хитро закрученный сюжет или заранее сложились отношения между персонажами. Не в том, что я придумал историю, которая у искусного рассказчика сама заставляет маховик романа вращаться нужным образом – то стремительно, то плавно. Все дело – в главном персонаже, в его образе и характере. Я говорю в данном случае о привлекательной молодой женщине, вокруг которой и следовало выстроить сюжетные ходы и фон. Процесс рождения главного персонажа чрезвычайно интересен, однако повторюсь: не менее занимателен процесс рождения в воображении автора побудительных мотивов. В этом и состоит очарование искусства рассказчика: в скрытых движущих силах, в вызревании побега из посеянного зерна, в стойкости удобряемого идеей ростка. Он будет тянуться ввысь, к свету и воздуху, и в конце концов расцветет. Столь же прекрасна сама возможность воссоздать, укоренившись ростком в тонком слое литературной почвы, целую историю, следить за всеми ее этапами и подробностями.

С теплотой вспоминаю замечания Ивана Тургенева: много лет назад он делился со мною своим опытом возникновения замысла нового произведения. Сперва у него в уме вдруг возникал персонаж – один или сразу несколько. Подобный образ потом неотступно следовал за ним, призывал, возбуждал интерес к своему внешнему и внутреннему облику. Тургенев видел этого героя вне конкретных обстоятельств, как человека, подвластного разным случайностям и превратностям судьбы, и представлял его себе совершенно отчетливо. Далее следовало поместить персонаж в средоточие отношений, которые выявили бы его суть: вообразить, выдумать, выбрать и соединить в одно целое подходящие и выгодные с точки зрения развития образа жизненные коллизии, создать ходы, которые герой с наибольшей вероятностью сделает.

«Ясно представить себе подобную совокупность – значит подойти вплотную к развитию произведения, – говорил Тургенев, – именно так я к ней и приближаюсь. Как следствие, меня часто винят в том, что книге не хватает “истории”. По моему же мнению, в ней имеется все необходимое: я раскрываю перед читателем своих персонажей в их отношениях друг с другом – вот моя мерка. Наблюдая за ними достаточно долго, я вижу, как они взаимодействуют, как “встраиваются”, как включаются в действие, справляются с теми или иными трудностями. Вижу, как они выглядят, двигаются, говорят и ведут себя в той обстановке, что я им предложил: это и есть мой о них рассказ, которому, увы, que cela manque souvent d’architecture [1]. А все же как по мне – лучше недостаток, чем избыток, иначе появится опасность вмешательства архитектуры в мое представление об истине. Французам-то, конечно, дай побольше хитросплетений – они на этом собаку съели. Ну и прекрасно – каждый должен дать читателю то, что в его силах. Вы спросите: каким ветром задувает в голову писателя семена художественного замысла? Кто знает? – отвечу я. Слишком далеко придется вернуться в прошлое. Пожалуй, достаточно сказать, что они выпадают с каждого облака на небе, ждут нас за каждым поворотом дороги, накапливаются, а нам лишь остается выбрать из них нужные. Это ведь дыхание самой жизни; я имею в виду, что жизнь находит свои способы вдохнуть в нас идею. Предназначает нам эти семена – мимо они не упадут, река жизни все равно прибьет их к нашему берегу. Потому нередко так глупы нападки тщеславных критиков на сюжет, хоть у них и не хватает ума его постигнуть. Отчего бы им тогда не указать, какой именно сюжет следовало выбрать? Ведь в том и состоит задача критика – указывать, не так ли? Il en serait bien embarasse [2]. Другое дело, когда критик отмечает успехи и неудачи моего замысла: вот это и есть его вотчина. И пусть порицает мою “архитектуру” сколь угодно», – закончил мой прославленный друг.

Так говорил гений, и я с удовольствием вспоминаю, как был ему благодарен за упоминание о силе воздействия, которой может обладать случайный персонаж, независимая фигура – то есть image en disponibilite [3]. Эта мысль позволила мне окончательно оправдать благословенную привычку пользоваться собственным воображением, воплощая в выдуманном или встреченном в реальной жизни персонаже (или целой их группе) свойства и возможности зерна художественного замысла. Я и сам гораздо раньше представлял себе героев будущего произведения, чем обволакивающий их сюжет, и все же всякий раз впадал в замешательство: не запрягаю ли я лошадь позади телеги? Мне остается завидовать – но не подражать – писателю с богатой фантазией, умеющему представить себе историю, а героев в нее ввести уж потом; не могу вообразить фабулу, для которой не требуются действующие лица, – как же тогда заставить ее жить? Равным образом отношусь и к фабулам, развивающимся независимо от характеров персонажей и, следовательно, от их восприятия реальности. В среде вполне успешных, как мне кажется, романистов бытуют подобные методы, когда созданная ими ситуация и впрямь не нуждается в опоре на героев. И все же я по-прежнему высоко ценю мнение великолепного русского писателя, подтвердившего, что слепо такого рода экзерсисами заниматься совершенно не обязательно. Я многое вынес и запомнил из его уроков; слова Тургенева до сих пор звучат у меня в голове, сливаясь в неумолчное эхо. Мог ли я после бесед с ним не разобраться досконально в мучительном и запутанном вопросе объективной ценности сюжета в романе и тем паче во мнении критиков на сей счет?

Если уж на то пошло, в нас испокон веку развита интуиция, позволяющая верно воспринимать подобные «ценности» и постылую полемику вокруг «нравственных» и «безнравственных» сюжетов. Составив для себя мнение о мере значимости сюжета, приходишь к самому главному вопросу, ответ на который позволит отмести второстепенные: насколько он важен, естественен и честен, является ли он продуктом восприятия жизни, навеян ли сильными впечатлениями? Никогда не воспринимал как достойное назидание претензии критиков, изначально не пытавшихся принять во внимание основы и условия. Пора моей юности была омрачена их пустозвонством, да и сегодня мало что изменилось, разве что я вконец лишился терпения и совершенно перестал интересоваться критикой. На мой взгляд, не существует истины более плодоносной и наводящей на размышления, чем зависимость подлинно «нравственного» смысла произведения искусства от полноты жизненных впечатлений, его порождающих. Таким образом, мы вновь возвращаемся к тому, насколько изначально восприимчив художник, ведь восприимчивость и есть почва, на которой произрастает сюжет. Качество и плодородность этой почвы, ее способность должным образом воспроизвести любое впечатление, сохранив его свежесть, определяет значимость нравственной составляющей произведения. На самом деле здесь мы говорим о более или менее тесной связи сюжета с отпечатком действительности, возникшем в разуме художника, с его подлинным опытом. Не станем утверждать, что подобная питательная среда истинного гуманизма, служащая средством последнего штриха, доводящего работу до совершенства, постоянна и однородна. Иной раз она изобильна, в других же случаях – сравнительно бедна и скупа на урожай. Тут мы подходим к ценности романа как литературной формы; его сила не только в представлении многообразия личностного отношения к одной и той же теме (с сохранением самой формы), не только в различии умений отражать действительность, определенных условиями, всегда разнящимися от писателя к писателю (или писательнице), но и в способности раскрыть свой подлинный смысл, откликаясь на используемые писателем художественные приемы, порой весьма необычные.

Иными словами, величественное здание литературы имеет не одно окошко, а неисчислимые тысячи; всякое из них пробито в фасаде потребностью в выражении личного восприятия действительности, для всякого использована индивидуальная воля. Отверстия эти принимают самые разные размеры и формы и все вместе смотрят на сцену человеческой жизни. Разве не следует ли ожидать, что видно из них одно и то же? Однако это всего лишь окна, дыры в глухой стене, отделенные перемычками и находящиеся высоко; окна, а вовсе не двери, распахивающиеся в жизнь. Однако каждое из них отлично от другого, ведь сколько окон, столько и людей, обладающих парой глаз – уникальным в своем роде инструментом для наблюдения; возможно, кто-то вооружен биноклем. Впечатление у всякого умелого наблюдателя складывается разное. Все они смотрят одно и то же представление, однако первый видит больше, второй – меньше, первый – черное, второй – белое. Величественное и ничтожное, грубое и приятное и так далее. К счастью, мы не можем сказать, какой вид откроется из определенного окна. Я говорю «к счастью», ибо варианты поистине неисчислимы. Раскинувшаяся под зданием литературы сцена предоставляет возможность выбора сюжета; проемы в стене – широкие, узкие, наклонные, с балконами или без оных – являются литературными формами. Однако каждое из них по отдельности и все вместе – ничто без стоящего за ними наблюдателя, иными словами – без восприятия художника. Назовите мне художника, и я отвечу, что именно он видит сквозь окно, а тем самым сообщу вам о пределах его свободы и о свойственном ему понимании «нравственности».

Как видите, я довольно долго подходил к рассказу о первом и довольно неуверенном приближении к «Портрету», заключавшемся в возникновении образа главного персонажа. Не стану здесь рассказывать, при каких обстоятельствах я на него натолкнулся. Достаточно отметить, что у меня родилось полное понимание его сути; вынашивал я образ героини долго, знал превосходно, но тем не менее очарования он для меня утратить не успел. Вынашивал я его мучительно, однако видел прогресс, видел, как он делает шаг навстречу судьбе. Впрочем, та могла развиваться в разных направлениях – в чем и был основной вопрос. Итак, я заполучил весьма живую героиню романа. Как ни странно – именно живую, хотя еще не имелось ни канвы, ни истории, ни интриги – а ведь именно она, как принято считать, и определяет личность персонажа. Образ ведь еще не «встроен» – как же он ожил, спросите вы. На подобный вопрос я вряд ли отвечу определенно, ибо не обладаю столь развитым и даже сверхъестественным умением открыть перед вами историю работы моего воображения. Тогда я описал бы события, способствовавшие его оживлению, смог бы рассказать четко и ясно – как счастливо сошлись обстоятельства, позволившие мне представить (позаимствовать из жизни) вполне одушевленную, полностью готовую для книги героиню. Как видите, образ уже «встроен» – однако пока лишь в мое воображение, которое его удерживает, сохраняет, оберегает и наслаждается им; разум постоянно сознает его присутствие в полутемной, переполненной иными разнородными формами мастерской мозга. Так рачительный торговец драгоценностями, порой дающий ссуды под залог ювелирных украшений, всегда помнит о запертой под замок безделушке, оставленной ему некой таинственной, находящейся в стесненных обстоятельствах леди или иным любителем редкостей. Безделушка эта готова явить свои достоинства – для того нужно лишь отомкнуть замок шкафа.

Вероятно, я провожу слишком мудреное сравнение для той «ценности», о которой упомянул, – для образа молодой женщины, что столь долго находился в кладовой моего мозга; и все же оно как нельзя лучше опишет мои чувства и благоговейное желание найти достойное место для доставшегося мне сокровища. Я и в самом деле напоминаю себе торговца, отказывающегося продавать вещицу независимо от цены, опасающегося, как бы она не попала в нечистые руки, и взамен решившего сколь можно дольше хранить ее под замком. Да-да, есть на свете торговцы, способные на подобные порывы. Суть в том, что образ девушки, бросившей вызов судьбе, стал для меня краеугольным камнем, на котором впоследствии выросло здание «Женского портрета» – здание огромное и просторное; во всяком случае, именно так я его воспринимаю, оглянувшись назад. Иного материала для его возведения, кроме яркого, но ни с чем не связанного образа, у меня не имелось. С точки зрения художника – обстоятельство небезынтересное, а потому, признаюсь, я с любопытством погрузился в анализ всего строения. Какой логический процесс мог дать возможность зародышу главной героини – неглупой, но весьма самонадеянной девушки – обрасти сюжетом? Насколько искусной должна быть кладка фундамента, чтобы не испортить сюжет? Существуют миллионы самонадеянных девушек, среди которых встречаются и умные, и недалекие, и все они ежедневно бросают вызов судьбе. Что ж тут такого, из-за чего поднимать шум? Роман – это субстанция, которая по своей природе исполнена «шума» по самым разным поводам: чем крупнее литературная форма, тем больше шума. Следовательно, «Женскому портрету» сам Бог велел поднять шум вокруг Изабеллы Арчер.

Припоминаю, что именно необычность задачи заставила меня осознать все ее очарование. Стоит напрячь умственные силы, и ты немедленно сознаешь, насколько исполнена она высокого смысла. Присмотревшись к миру, не веришь своим глазам: как же страстно девушки, подобные Изабелле Арчер, иной раз совсем уж ничем не примечательные, всеми силами настаивают на своей значимости! Прекрасно сказала Джордж Элиот: «В этих хрупких сосудах из века в век содержатся сокровища чувств человеческих». Главная героиня «Ромео и Джульетты» обречена была стать фигурой значительной; то же самое происходит в «Адаме Биде», «Мельнице на Флоссе», «Мидлмарче» и «Даниэле Деронда», где мы видим в том же качестве Хетти Соррел, Мэгги Тулливер, Розамонду Винси и Гвендолен Харлет. Эти персонажи занимают в романах пусть небольшое, но важное место; все они – типичные представительницы той группы, к которой привлечь внимание читателя сложно. Сложно настолько, что многие выдающиеся писатели, к примеру – Диккенс, Вальтер Скотт и даже, по большому счету, столь искусный мастер, как Р. Л. Стивенсон, предпочитали к подобной задаче не подступаться. Есть писатели, ищущие оправдание в том, что игра-де не стоит свеч; увы, подобное малодушие вряд ли делает им честь. Решив задачу не лучшим образом, вряд ли мы тем самым заявим о ее ценности или хотя бы о нашем несовершенном ее восприятии и уж ни в коей мере не отдадим дань истине. Плохое в художественном смысле произведение невозможно оправдать смутными представлениями его автора об описываемом предмете. Имеются куда лучшие способы, главный из которых – взяться за дело с умом.

Вероятно, мне возразят по поводу Шекспира и Джордж Элиот: оба, признавая важность таких персонажей, как Джульетта, Клеопатра и Порция (а ведь Порция как раз и есть образец умной и самонадеянной девушки), Хетти и Мэгги, Розамонда и Гвендолен, в то же время ограничивают их значение. Да, они – неотъемлемая часть произведения, однако ж ни одну из них авторам не удается сделать основным центром притяжения внимания, а потому задача решается добавлением комических эпизодов и второстепенных сюжетных линий, как говорят драматурги, а иной раз – убийствами, сражениями и прочими событиями. Ежели авторы и пытаются доказать ту значимость, на которую могли бы претендовать героини, то делают это с помощью сотни других, куда более крепких персонажей, каждый из которых вовлечен в огромное количество важных именно для них отношений. Допустим, Клеопатра безгранично важна для Антония, однако его соратники и враги, Римская империя и предстоящая битва также имеют огромное значение. Порция важна и для Антонио, и для Шейлока, и для принца Марокканского, и еще для пяти десятков других честолюбивых принцев, однако у всякого из них имеются и прочие, не менее насущные заботы. К примеру, для Антонио в таком качестве предстают Шейлок и Бассанио, преследующие его неудачи и крайне затруднительное положение. Кстати, оно немало беспокоит и саму Порцию, и нас – но лишь потому, что нам интересна Порция. Кстати, действие пьесы в итоге к ней и возвращается, в чем я вижу подтверждение ценности для произведения обычной молодой девушки. Я говорю «обычной», ибо Шекспир, по большей части, вероятно, поглощенный страстями принцев, вряд ли заявил бы, что причиной его интереса к Порции является именно ее высокое положение. Тут мы имеем превосходный пример попытки преодоления сложностей, присущих «встраиванию» хрупкого сосуда Джордж Элиот: ежели Шекспир и не сумел сосредоточить на нем наше внимание целиком и полностью, то, во всяком случае, к нему призвал.

Любой преданный своему делу художник, увидев, как преодолевается подобная сложность, ощущает сильнейший вызов своему самолюбию и вспышку желания совладать с задачами стократ более трудными – лишь подобные головоломки и стоят настоящей борьбы. Помню, как сам почувствовал (испытывая, как мне свойственно, неуверенность в собственной теории), что можно найти способ лучше – и намного лучше! – для победы в подобной битве. Хрупкий сосуд Джордж Элиот содержит в своих глубинах «сокровище», а потому привлекает огромный интерес тех, кто в него заглядывает, и сам для себя много значит; сосуд этот обладает важнейшими возможностями, которые не только можно, но даже необходимо рассмотреть, как только вы о них узнали. Не каждому удастся раскрыть их полностью, однако всегда есть шанс избежать трудностей, перебросив спасительный мостик – отношения с прочими персонажами. Оттолкнитесь от них – и дело в шляпе! Таким образом вы дадите читателю общее впечатление влияния героини на сюжет и с необычайной легкостью возведете надстройку над фундаментом. О, я помню, как претила мне мысль о подобной легкости, ведь замысел романа почти созрел! Я вроде бы избавился от нее самым честным способом, распределив вес по двум чашам. «Встрой суть сюжета в сознание героини, – сказал я себе, – и тем самым поставишь себе интереснейшую задачу. Вот тебе и центр событий; перемести основной груз в эту чашу, наполни ее отношением героини к самой себе. В то же время пусть она в должной мере интересуется событиями, не имеющими с ней прямой связи, – опасаться этого не нужно. На вторую чашу следует бросить более легкий вес (хотя именно он и важен для читателя). Не стоит выдвигать на передний план внутренний мир тех, кто окружает героиню, особенно мужчин. Пусть он лишь дополняет основную тему. Смотри, что нужно для этого предпринять, где придется проявить изобретательность. Твоя девушка, героиня романа, тебя не отпускает; стало быть, надо тщательно ввести ее в придуманную формулу. Надо полностью положиться на героиню и ее маленькие тревоги – лишь тогда достигнешь ты своей цели, лишь тогда создашь образ».

Так я рассуждал. Теперь же ясно вижу, что скрупулезно разработанный, строгий план в конечном счете придал мне должной уверенности, позволившей возвести на «строительной площадке» ровные и пропорциональные стены. Сомкнувшись под крышей, они и должны были образовать литературное сооружение. Вот что сегодня для меня значит «Портрет»: мой роман – здание, воздвигнутое с четким соблюдением «принципов архитектуры», как сказал бы Тургенев, что и делает его, с моей точки зрения, самым идеальным из созданных мною строений (исключая «Послов», родившихся много лет спустя, – вне всякого сомнения, работы более совершенной). В одном я был преисполнен решимости: выкладывая здание кирпичик к кирпичику, не дам ни единого повода заявить о его недостатках в части чистоты линий, масштаба или перспективы. Построю с размахом: изящные своды с лепниной, расписные арки… Выложу мозаикой полы под ногами читателя – и чтобы ни единого зазора, ни единой трещинки!

Перечитывая роман, вновь чувствую свою тогдашнюю осмотрительность и удовлетворенно вздыхаю: я сделал все возможное, стремясь доставить читателю удовольствие. Имея в виду некоторые слабости самого сюжета, я понимал – ни одна предосторожность не может быть излишней, и каждая из них так или иначе предполагается творческим поиском. Во всяком случае, именно в этом я нахожу единственное объяснение развитию фабулы: она то и дело прирастала событиями и усложнялась. Естественно, молодая женщина в романе должна была обладать натурой сложной; это ведь напрашивалось. Во всяком случае, именно в таком свете я изначально и видел Изабеллу Арчер. Однако со временем пришлось добавить самых разных оттенков, то сочетающихся между собой, то сталкивающихся. Представьте себе фейерверк, когда одновременно запускают шутихи, римские свечи и огненные колеса, – вот на что пришлось мне пойти, дабы читатель поверил в сложность героини. Вероятно, интригу я нащупывал инстинктивно, ибо и сейчас не готов сказать, как находил повороты, из которых и составился сюжет. Какими бы они ни вышли – все включены в книгу, и получилось их великое множество. Откуда они взялись – память моя определить решительно не может.

Есть у меня ощущение, что как-то утром, проснувшись, я явственно увидел всех персонажей: Ральфа Тушетта и его родителей, мадам Мерль и Гилберта Осмонда, его дочь и сестру, лорда Уорбертона, Каспара Гудвуда и мисс Стэкпол – словом, всех, кто внес свой вклад в историю Изабеллы Арчер. Я с ними познакомился, и они стали кусочками головоломки, непосредственными составляющими «интриги». Каждый из них словно решил вдруг передо мной появиться в ответ на основной вопрос: чем будет заниматься в романе моя героиня? По всему выходило, что мне следует им довериться, а они уж подскажут. Так я и поступил, умоляя их сделать все возможное для привлечения интереса читателя. Персонажи мои походили на труппу артистов и конферансье, приехавших поездом в загородное имение, где их ждут на праздничный вечер. Именно на такие отношения с ними я и рассчитывал, даже со столь незначительной героиней, как Генриетта Стэкпол (увы, ее влияние на интригу совсем невелико). Что ж, дело для романиста знакомое: в час напряженной своей работы он понимает, что ряд составляющих книги относится к ее сути, другие же – не более чем питательная среда для формы; определенные персонажи или решения являются непосредственными звеньями сюжета, а другие же имеют на него влияние косвенное и представляют всего лишь способ. Это истина непреложная, однако писатель нечасто извлекает из нее выгоду: для того требуется критика, основанная на понимании предмета, а подобная критика крайне редка. Впрочем, наш брат и не должен думать о выгоде; более того, заявляю, что путь этот обманчив. Выгоду автор может предполагать лишь в одном: во внимании околдованного повествованием читателя. Более ни на что он права и не имеет, даже на отклик от своей аудитории, проистекающий из размышлений и умения вникнуть в суть. Впрочем, подобное не исключено, но это дело совсем другое – расценивать эту награду следует как дар небес, нежданную удачу, спелый плод, сам по себе свалившийся с дерева. Однако ж земля и небо вступают в настоящий заговор, отвергая подобные дары, а потому во многих случаях писателю необходимо приучать себя работать не ради лавров, но ради «куска хлеба», под которым я подразумеваю возникновение интереса читателя, который и заставит его подпасть под мои чары. Впрочем, бывают в нашей практике и «чаевые», когда аудитория не просто плывет по течению, но вдумывается – тогда и упадет к нам на колени пресловутое золотое яблоко, сорванное с ветки свежим ветром. Разумеется, художник может впасть в эйфорию и возмечтать о творческом Рае, где всякое его слово вызывает отклик аудитории; вряд ли каждому удается закрыть свой разум от подобных фантазий. Просто следует помнить: описанный мною Рай – и впрямь химера.

Все вышесказанное – изящный окольный способ заявить, что Генриетта Стэкпол из «Портрета» является прекрасным примером упомянутого мною постулата, поистине превосходным примером, хоть и уступающим Марии Гострей из «Послов», которая в то время далеко не обрела еще цельного образа. Обе они – всего лишь колеса для кареты, даже не кузов ее и уж тем более не внутреннее содержание. Внутри кареты у нас находится его величество Сюжет в виде главного героя (или героини) и приближенные вельможи, сопровождающие его в поездке. Прекрасно, ежели читатель это прочувствует, как задумывал автор, а равно и прочие его намерения. Впрочем, мы с вами понимаем всю тщетность подобных иллюзий, а потому не стану требовать невозможного. Мария Гострей и мисс Стэкпол, таким образом, являются лишь подпорками, но не основой сюжета. Они бегут за каретой повествования во весь дух, цепляются за нее, сколько хватит сил (как происходит с бедной Генриеттой), однако ни той ни другой не удается даже поставить ногу на подножку – они лишь переступают по пыльной дороге. Мне они напомнили «королев рынка», заставивших семью Людовика XVI выехать из Версаля в Париж в один из драматических дней начала Великой французской революции. Однако предвосхищаю вопрос: как вышло, что я позволил Генриетте (которой в романе уделено немало внимания) необъяснимым образом занять столь много места на страницах книги? Постараюсь ниже объяснить данную странность самым исчерпывающим образом.

Впрочем, пока хотел бы остановиться на ином нюансе: у меня сложились идеальные доверительные отношения с актерами драмы, которые, в отличие от мисс Стэкпол, являлись истинными движителями сюжета, однако еще следовало наладить и отношения с читателем. Это совсем другое дело, и тут доверять, кроме самого себя, нельзя было никому. О читателе необходимо заботиться, что я и делал, терпеливо укладывая в стены моего здания кирпич за кирпичом. Кирпичиками для меня, как для литератора, стали неисчислимые и почти незаметные штрихи, задумки и глубокие оттенки, которые, как мне представляется, подогнаны к ткани книги тщательно и без зазоров. Все они – суть мельчайшие подробности повествования. Позволю себе надеяться, что составленный из них общий замысел романа окажется монументом пусть и скромным, но достаточно прочным. Похоже, мне удалось найти ключик, поворот которого заставляет беспорядочную груду изобретенных мною мелочей стать единым целым, когда я задал самый очевидный вопрос в интересах своей молодой героини: «Чем она будет заниматься?» Ну, перво-наперво она поедет в Европу, и поездка составит довольно существенную часть предстоящих ей важнейших испытаний. Впрочем, подобное путешествие в наше прекрасное время – далеко не самая рискованная авантюра даже для «хрупкого сосуда». И пусть – к чему нам борьба со стихиями, трагические случайности, сражения и убийства? Пусть приключения героини будут незатейливыми, зато они заиграют яркими красками, когда мы должным образом пропустим их сквозь призму восприятия главного персонажа – иначе они и вправду никакого впечатления на читателя не произведут. В том-то и состоят красота и сложность: следует преобразовать незначительное приключение в сознании героини так, чтобы из него сплелась ткань драмы; выразимся изящнее – ткань истории. Так я подумал – и в мозгу у меня словно звякнул серебряный колокольчик.

Мы найдем в романе два прекрасных примера подобного преобразования, два случая редкого химического соединения элементов. Во-первых – в главе, где Изабелла, вернувшись из Лондона, застает в гостиной по-хозяйски расположившуюся у фортепьяно мадам Мерль. Та самозабвенно играет, и главная героиня, застав в этот вечерний сумеречный час в доме дядюшки доселе незнакомую женщину, вдруг подспудно осознает приближение решительного поворота в собственной жизни. Не вижу смысла расставлять ради разъяснения художественного замысла все точки над i и растолковывать свои намерения, а потому не стану сейчас этим заниматься, однако замечу: в любом случае мне следовало добиться большого внутреннего напряжения, не нагнетая обстановку.

Я должен был возбудить интерес читателя до высшего предела, одновременно сохранив внешнюю упорядоченность элементов повествования; в случае удачи мне удалось бы показать, насколько волнующей может быть внутренняя жизнь персонажа, хотя ничего необычного в ней и не происходит. Пожалуй, наиболее успешным и последовательным воплощением этого идеала стал второй пример – сцена сразу в начале второй половины книги, когда моя молодая героиня, лишившись сна, погружается в длительные размышления о случае, который станет для нее важнейшей вехой. По сути, здесь мы имеем дело с критическим мысленным поиском, однако он становится куда лучшим толчком для дальнейшего развития сюжета, нежели двадцать драматических происшествий. Рассуждениями героини мы достигаем нужного нам драматизма, несмотря на скромные декорации сцены. Изабелла сидит у затухающего камина в глухой час ночи, и ее начинают посещать смутные сомнения, которые могут подтвердиться догадкой. В сцене нет физического действия – лишь деятельность мыслительная, и все же она становится попыткой сделать четкую работу ума не менее «интересной» для читателя, чем внезапное появление каравана с золотом или, допустим, разоблачение старого пирата. Эпизод с бессонной ночью у камина в данном случае знаменует собой открытие – важнейший для романиста элемент, а ведь несколько страниц подряд героиня находится в совершенном одиночестве и даже не встает из своего кресла! Очевидно, что это одна из лучших сцен книги, хотя она всего лишь является яркой иллюстрацией общего рабочего плана писателя.

Итак, по поводу Генриетты: ее в романе много, однако подобный прием – вовсе не составная часть замысла, а, пожалуй, некоторый переизбыток моего писательского рвения. Здесь проявилась моя давняя склонность: лучше переусердствовать в развитии сюжета, чем оставить что-то на откуп читателю (а ведь всегда есть вероятность подобного риска или сознательного выбора). Боюсь, многие собратья по перу со мной не согласятся, однако я всегда считал, что перестараться – меньшее зло. Что касается «Портрета», выбирая из двух зол, я ни на минуту не забывал: книга обязана быть занимательной. Существовала опасность ее несколько «пересушить» искусной кладкой, а этого следовало избегать всеми силами, сохранив повествование живым. Во всяком случае, так мне помнится сегодня. Вероятно, Генриетта в то время и явилась для меня важным винтиком к механизму «оживления». Но не только: за несколько лет до написания романа я переехал в Лондон, и в те дни английская столица была настоящий Меккой для иностранцев. Вот та особенность, что наложила дополнительный отпечаток на сложившуюся в моем уме картину. Впрочем, это уже предмет другого разговора. Обо всем ведь не расскажешь…

Глава I

При определенных обстоятельствах нет в жизни ничего приятнее времени, посвященного послеполуденному чаепитию. В подобных случаях сама обстановка становится в высшей мере восхитительной, и неважно – участвуете вы в церемонии напрямую или нет, ведь не каждый из нас любитель английского вечернего чая. Так и случилось в самом начале нашей несложной истории: привычный и не лишенный приятности ритуал волею судьбы превратился в упоительное времяпрепровождение.

Чайный столик накрыли на лужайке перед старинным английским домом в самое удачное время – в середине прекрасного летнего дня, который, впрочем, уж пошел на убыль, однако в распоряжении наших героев оставалось еще несколько благостных часов. Хотя до сумерек было далеко, золотой солнечный свет начал понемногу тускнеть, воздух обрел свойственную предвечерней поре мягкость, и на безупречный травяной покров легли и принялись медленно расти тени.

Обстоятельства как нельзя более располагали к приятному отдыху, а его предвкушение делало описанную нами сцену особенно очаровательной. Промежуток с пяти до восьми вечера иной раз становится маленькой вечностью, а в случаях, подобных чаепитию на лужайке загородного имения, да еще в достойном обществе – вечностью, сдобренной истинным наслаждением. Люди, расположившиеся перед старым домом, отдыхали со спокойным достоинством. Сторонний наблюдатель удивился бы, не увидев среди них дам – непременных поклонниц чайной церемонии. На идеально подстриженной траве вытянулись прямые и несколько угловатые тени мужских силуэтов – пожилого джентльмена, сидящего в глубоком плетеном кресле у низкого столика, и двух молодых мужчин. Те прогуливались несколько поодаль, погрузившись в оживленную беседу. Старик грел в ладонях необычно большую чашку; судя по форме и украшавшей ее росписи – явно не из чайного набора. Отпивал он ароматный напиток с большой осторожностью, подолгу задерживая чашку у подбородка и не отрывая глаз от дома. Его молодые компаньоны либо уже успели насладиться церемонией, либо не проявляли к ней особого интереса. Оба курили сигары, меряя шагами лужайку. Один из собеседников то и дело бросал взгляды на старика, а тот, не подозревая, что за ним наблюдают, все рассматривал свое жилище.

Надо сказать, что дом – великолепный образчик типичного английского пейзажа, который мы пытаемся здесь описать, – заслуживал подобного внимания. Стоял он на невысоком холме над Темзой примерно в сорока милях от Лондона. Широкий фасад красного кирпича под островерхой двускатной крышей являл множество признаков старины: над ним изрядно потрудились время, ветра и дожди, которые, однако, лишь придали ему благородства. В глаза сразу бросались ползущие по стене побеги плюща, заплетающие наличники окон, и гроздья каминных труб на крыше. Славный дом имел название, имел и большую историю. Пожилой джентльмен в плетеном кресле с удовольствием поведал бы ее досужему собеседнику.

Строительство особняка завершилось еще при Эдуарде VI, а затем его гостеприимством пользовалась великая Елизавета; августейшая особа останавливалась здесь на ночлег и спала на величественной, выпирающей несуразными углами кровати, ставшей с тех пор предметом особой гордости владельцев дома. В период военных действий при Кромвеле дом жестоко пострадал, а позднее, в эпоху Реставрации, был восстановлен и значительно расширен. В восемнадцатом веке его вновь перестроили, обезобразив до неузнаваемости, после чего он перешел в бережливые руки проницательного американского банкира.

К сделке американца подтолкнула крайне выгодная цена (сложившаяся в силу весьма запутанных обстоятельств, о которых мы здесь говорить не станем). Впрочем, купив дом, банкир долго ворчал по поводу его невероятного уродства и почтенного возраста. Мало того, выяснилось, что особняк еще и страшно неудобен. Так или иначе, по прошествии двух десятков лет, изучив все достоинства и недостатки своего приобретения, старик все же проникся к нему страстью подлинного эстета и с закрытыми глазами мог указать гостю, где следует встать, чтобы разглядеть особенности строения во всей красе, и в какое именно время дня: ему был известен час, когда тени от выступающих частей фасада мягко ложились на старую кирпичную кладку, производя наиболее выгодное впечатление.

Банкир мог с легкостью перечислить большинство владельцев и жильцов особняка со времени его возведения, некоторые из которых были людьми весьма известными. Причем свои рассказы он вел с твердой, но ненавязчивой уверенностью в том, что и последний период в истории дома заслуживал не меньшего внимания.

Фасад выходил на лужайку, однако парадный подъезд располагался с другой стороны. Внешний мир не имел доступа в поместье; мягкий травянистый ковер, катившийся по верхушке холма, словно продолжал изысканное внутреннее убранство. Величественные дубы и буки отбрасывали густую тень, укрывая ее бархатной портьерой от солнца тех, кто отдыхал на лужайке. Здесь владелец дома с гостями будто сидели в одной из многочисленных комнат дома: мягкие кресла, яркие ковры, на аккуратном газоне разложены книги и газеты. Невдалеке несла свои воды Темза – ровно там, где заканчивалась лужайка, обрывающаяся пологим склоном. Прогулка к реке таила в себе особого рода очарование.

Пожилой джентльмен, восседавший у чайного столика, приехал из Америки тридцать лет назад и с собой, помимо багажа, привез типично американскую наружность. Привез – и сохранил в наилучшем виде, так что, случись вернуться обратно в родную страну, наверняка сошел бы за своего. Впрочем, уезжать из Англии он не собирался; путешествия его жизни подошли к концу, и теперь нашего банкира ждал заслуженный отдых – тот, что предшествует отдыху вечному.

Лицо он имел узкое, чисто выбритое, с правильными чертами, и веяло от него спокойной проницательностью. Очевидно, это лицо редко когда выражало владевшие хозяином дома чувства, но оттого светившиеся на нем сейчас удовлетворение и прозорливость тем более заслуживали внимания. Стоило посмотреть на старого банкира – и сразу появлялось ощущение: человек этот добился многого, однако добытый им успех не причинил никому зла, как не причиняют его чужие неудачи; человек этот познал людскую натуру во всех ее проявлениях, и все же в легкой улыбке, заигравшей на впалых щеках с широкими скулами и осветившей глаза насмешливой искоркой, сквозила простодушность, когда он неторопливо поставил на стол свою особенную чашку.

Одет банкир был в тщательно подогнанный черный костюм, к которому не слишком подходили лежащая на коленях свернутая шаль и теплые домашние шлепанцы с искусной вышивкой. На травке у его кресла устроился красивый колли, неотрывно наблюдавший за хозяином едва ли не с той же нежностью, с какой и сам он разглядывал величественный фасад своего дома. Еще на лужайке суетился маленький непоседливый, напоминающий щетку, терьер – тот живо интересовался двумя другими джентльменами.

Если внешность старого банкира говорила о каком угодно, только не британском происхождении, один из означенных джентльменов, великолепно сложенный молодой человек лет тридцати пяти, напротив, обладал лицом типично английской породы. Лицом весьма примечательным – привлекательным, свежим и открытым, с твердыми правильными чертами, живыми серыми глазами и чрезвычайно его красившей густой каштановой бородой. Итак, наш джентльмен отличался блестящей наружностью человека, обласканного судьбою – с легким складом характера, сдобренным высокой культурой. Словом, глянув на него, любой вмиг проникся бы чувством легкой зависти. Сапоги со шпорами будто бы свидетельствовали о недавно совершенной конной прогулке; на голове у него свободно сидела белая шляпа. Он прохаживался, заложив руки за спину, и в одной из них – крупной, белой, прекрасно вылепленной – сжимал пару запачканных лайковых перчаток.

Его собеседник производил впечатление человека совершенно иного склада: у стороннего наблюдателя он вызвал бы любопытство, однако совсем не того рода, что первый джентльмен. Далеко не каждый пожелал бы оказаться на его месте. Высокий, до крайности худощавый и слабо сложенный, он имел некрасивое, бледное и все же в своем роде очаровательное лицо со светящимися умом глазами, украшенное не слишком ухоженными усами и бакенбардами, которые, впрочем, шарма ему отнюдь не добавляли. Явно неглупый, однако чрезвычайно нездоровый – сочетание совершенно несчастливое. Руки он держал в карманах коричневого бархатного сюртука – вероятно, по давно укоренившейся привычке. Его походка была несколько неуклюжей и неровной, и каждый раз, проходя мимо старика в кресле, молодой человек бросал на него долгий взгляд. Увидев их рядом, вы не без оснований решили бы: перед вами отец и сын.

Наконец старик заметил, что на него смотрят, и доброжелательно улыбнулся.

– Не переживайте, сын мой, у меня все хорошо.

– Допили ли вы чай, папенька? – спросил тот.

– О да, и получил несравненное удовольствие, – отозвался отец.

– Не налить ли еще?

Старик на секунду задумался и ответил с отчетливым американским акцентом:

– Не знаю. Пожалуй, подожду, а там будет видно.

– Вам не холодно? – осведомился молодой человек.

Старик погладил прикрытые шалью ноги.

– Сложно сказать. Пойму, когда почувствую, что за-мерз.

– Вероятно, кто-то из окружающих должен взять на себя труд читать ваши чувства, – с легким смехом заметил сын.

– О, надеюсь, что так оно и будет! Вот вы, к примеру, их читаете, лорд Уорбертон?

– Разумеется, и даже очень, – вступил в разговор первый джентльмен. – Сказал бы, что вам вполне уютно.

– Пожалуй, причем во многих отношениях. – Старик опустил взгляд на зеленую шаль и разгладил ее на коленях. – Мне живется легко и уютно уже много лет. Настолько привык, что и не замечаю.

– В том-то и недостаток подобной привычки, – заявил лорд Уорбертон. – Не чувствуем, когда нам хорошо, зато прекрасно понимаем, когда становится плохо.

– Вероятно, мы слишком избалованы, – ответил его спутник.

– Избалованы? Да, несомненно, – пробормотал лорд.

Все трое недолго помолчали. Молодые люди посматривали на старого банкира, и тот наконец попросил еще чая.

– Должно быть, вам не слишком приятно сидеть с этой шалью на коленях? – предположил лорд, а сын тем временем вновь наполнил чашку отца и воскликнул:

– А вот и нет! Шаль папеньке совершенно необходима, и не внушайте ему обратного.

– Это вещь моей супруги, – кратко пояснил старый джентльмен.

– Ах, выходит, у вас причины сентиментального рода? – сделал извиняющийся жест лорд.

– Хм. Пользуюсь, пока ее нет. Вернется – отдам, – пожал плечами старик.

– Стоит ли? Вам непременно следует держать колени в тепле, отец.

– Чем вам не угодили мои старые колени? – улыбнулся старик. – Полагаю, они ничем не хуже ваших.

– Смейтесь, смейтесь, я стерплю, – ответил с улыбкой сын, подав старику чашку.

– Мы оба с вами чахлые калеки. Вряд ли между нами есть разница.

– Весьма польщен вашими словами, отец. Как вам чай?

– Слишком горяч, на мой вкус.

– В том и есть его прелесть, не так ли?

– Многовато прелести, – добродушно пробормотал старик. – Из него вышла прекрасная сиделка, лорд Уорбертон.

– Не слишком он ловок для сиделки, – усомнился лорд.

– Ничего подобного! Учитывая, что мой сын – человек далеко не здоровый… Пусть и немощная, а все же хорошая сиделка. Я так и зову его – моя немощная сиделка.

– Перестаньте, папенька! – воскликнул молодой человек.

– Разве не правда? Мне хотелось бы видеть вас в добром здравии, но увы… Разве что случится чудо.

– А вдруг и вправду случится? Недурная мысль, – возразил сын.

– Приходилось ли вам сильно болеть, лорд Уорбертон? – спросил старик.

Тот взял несколько секунд на раздумья.

– Да, сэр. Однажды, в Персидском заливе.

– Он над вами подшучивает, папенька, – покачал головой сын.

– Что ж, шутить мы все горазды, – благодушно ответил старый банкир. – Однако сдается мне, что серьезная болезнь вас никогда не настигала, лорд Уорбертон.

– Вы неправы; он болен усталостью от жизни и болезни своей страшится. Так мне и сказал, слово в слово.

– Верно ли говорит мой сын, сэр? – нахмурился старик.

– Ежели и так, утешить меня в моем горе он не способен. Ужасный он человек, настоящий циник. Ни во что не верит.

– Он снова шутит, отец, – вставил обвиненный в цинизме.

– Вся причина – в телесной немощи, – объяснил старик лорду. – Она воздействует на ум и заставляет на многое смотреть особенным взглядом. Может показаться, что Ральф считает себя пасынком судьбы. И все же это лишь теория – на самом деле он крепок духом. Как ни посмотришь на него – всегда жизнерадостен, вот как сегодня, и частенько поднимает мне настроение.

Молодой человек, удостоившийся столь оптимистического описания, со смехом взглянул на лорда.

– Что я слышу? Восторженный панегирик или обвинения в легкомыслии? Не следует ли мне сей же час развить мои теории, папенька?

– Ей-богу, попробуйте! – воскликнул лорд. – Страсть как хочется услышать нечто этакое!

– Надеюсь, сарказм еще не стал вашей второй натурой, – обратился старый банкир к сыну.

– О, Уорбертон в этом смысле даст мне фору. На самом деле он лишь притворяется утомленным жизнью. Я, в отличие от него, жизнью не пресыщен и нахожу ее невероятно занимательной штукой.

– Ах, невероятно? – заметил старик. – Сын мой, вам следует сдерживать свои порывы.

– Приезжая к вам, забываю о скуке и усталости, – вставил лорд. – Такие у нас случаются занятные беседы.

– Еще одна шутка, сэр? – улыбнулся старик. – Скука, усталость? Вам нет оправдания! В ваши годы я о сплине и не слыхивал.

– Должно быть, вы поздно повзрослели.

– Вовсе нет. Повзрослел я очень рано – в том-то все и дело. Созрел уже к двадцати годам и работал не покладая рук. Если у вас есть достойное занятие – вы никогда не заскучаете. Увы, молодежь ныне ведет праздный образ жизни, слишком много думает об развлечениях, слишком привередлива, ленива и обеспечена.

– Вам ли обвинять своего ближнего в богатстве, сэр! – деланно возмутился лорд.

– Я банкир – на это вы изволите намекать?

– Да, если угодно. Ведь вы не ограничены в средствах, не так ли?

– Не столь уж он и богат, – милостиво встал на защиту отца молодой человек. – Вы не представляете, лорд, сколько денег папенька раздавал направо и налево.

– Что ж, он распоряжался собственным состоянием; это ли не доказательство богатства? Может ли меценат порицать других в склонности тратить деньги на удовольствия?

– Отец ценит удовольствия – особенно когда их испытывает его ближний.

Старик покачал головой.

– Не буду хвастать, что доставил так уж много удовольствия другим.

– Вы непозволительно скромны, папенька!

– Ральф изволит шутить, сэр, – улыбнулся лорд.

– Молодежь нынче много шутит. Что же будет, когда шутки кончатся?

– К счастью, их кладезь неисчерпаем, – заметил сын банкира.

– Позвольте вам не поверить. По моему мнению, жизнь становится все более серьезна, и вы, молодые люди, скоро в этом убедитесь.

– Чем серьезнее жизнь – тем больше поводов для шуток.

– Разве что для мрачных, – пожал плечами старик. – Убежден: грядут большие перемены, и перемены не к лучшему.

– Полностью с вами согласен, сэр, – подтвердил лорд Уорбертон. – Сам в этом уверен. Мы вскоре столкнемся с весьма занятными событиями. Потому и нахожу затруднительным последовать вашему совету; вы ведь говорили на днях, что мне следует пустить корни? А как на это решиться, если назавтра земля уйдет из-под ног?

– Пустить корни – значит обзавестись прекрасной женщиной, – хмыкнул его приятель. – Уорбертон уже некоторое время пытается влюбиться, – объяснил он отцу.

– Прекрасная женщина – существо непостоянное, какие уж тут корни! – воскликнул лорд.

– О, нет! – возразил старый джентльмен. – Они крепко держатся за землю. Общественные и политические перемены, о которых я веду речь, на них не повлияют.

– То есть женщина никуда не денется? Что ж, в таком случае как можно скорее заведу себе одну и накину себе на шею в качестве спасательного круга.

– В дамах наше спасение, – сказал старик. – Я имею в виду – в лучших из них, ибо женщина женщине рознь. Найдите себе наиболее достойную, женитесь, и у вас появится интерес к жизни.

Молодые люди примолкли, видимо пораженные великодушием своего старшего собеседника, поскольку и тот и другой доподлинно знали, что собственный супружеский опыт старика оставляет желать много лучшего. Впрочем, он, как видно, проводил между женщинами различие; возможно, его слова свидетельствовали о собственной большой ошибке. Тем не менее заявить вслух о не самом удачном выборе старым банкиром спутницы жизни было бы неуместно.

– Ежели я возьму замуж интересную женщину, во мне вновь возникнет жажда новизны? – спросил лорд Уорбертон. – Так следует вас понимать? Видите ли, я ведь нисколько не горю желанием связать себя узами – ваш сын ввел вас в некоторое заблуждение. С другой стороны, никогда не знаешь, как интересная женщина может повлиять на мужчину.

– Хотелось бы понять, что такое в вашем представлении интересная женщина? – вновь подал голос Ральф.

– Дорогой друг, вряд ли вы сможете понять мои возвышенные внутренние помыслы. Я и сам их не слишком понимаю – иначе давно стал бы совсем другим человеком…

– Намерен предупредить: кого бы вы ни выбрали, о моей племяннице речь идти не должна, – покачал головой старик, и его сын рассмеялся:

– Папенька, после ваших слов Уорбертон не может не проявить любопытства. Вы живете среди англичан тридцать лет и наверняка привыкли к их манере выражаться, однако вам не дано понять, о чем они умалчивают.

– Что думаю – о том и говорю, – добродушно ответил старый джентльмен.

– Не имею чести знать вашу племянницу, – сказал лорд Уорбертон. – И вроде бы впервые о ней услышал…

– Я имею в виду племянницу супруги. Миссис Тушетт сейчас как раз сопровождает ее на пути в Англию.

– Матушка провела зиму в Америке – кажется, я рассказывал, – объяснил молодой Тушетт. – В самое ближайшее время мы ожидаем ее возвращения. Недавно она написала, что обнаружила там родную племянницу и предложила ей приехать в Англию.

– Вот как? Миссис Тушетт очень добра, – пробормотал лорд. – А что ваша кузина? Интересная особа?

– Мы знаем о ней не больше вашего. Маменька в подробности не вдавалась, да и телеграммы шлет путаные. Говорят, женщинам это свойственно, а маменьке – в высшей степени. Вот что она телеграфировала последний раз: «Устала Америки тчк жара ужасна тчк возвращаюсь Англию племянницей следующим пароходом приличными каютами». А племянницу первый раз, похоже, упомянула в предыдущей телеграмме. Вот, слушайте: «Телеграфируйте новый адрес тчк сменила отель отвратительного наглого портье тчк девочкой сестры поедем Европу тчк отец умер прошлом году зпт остались две сестры зпт независимость невероятная». Мы с папенькой ломали головы: подобную писанину можно толковать и так, и этак.

– Ясно одно, – добавил старик, – портье она задала приличную трепку.

– И об этом я не стал бы говорить с полной уверенностью – ведь поле боя пришлось покинуть именно маменьке. Итак, сперва мы решили, что речь идет о сестре портье. Однако, поскольку в следующей телеграмме маменька уже говорила о племяннице, сделали вывод: сестра – одна из моих теток. Далее возник вопрос: откуда две сестры? Вероятно, дочери тетки? И уж совсем непонятно про «независимость». Кто именно независим? Мы так и не догадались. Возможно – юная леди, которую взяла под опеку маменька, а возможно – и обе сестры. Опять же, в каком смысле? В моральном или в финансовом? То ли они ни в чем не нуждаются, получив хорошее наследство, то ли не желают быть никому обязанными… Может статься, уместно иное толкование? К примеру, сестры не намерены ни к кому прислушиваться…

– Что бы это ни значило, последнее толкование наверняка подразумевалось в том числе, – заметил мистер Тушетт.

– Полагаю, вскоре вы все поймете, – заключил лорд Уор-бертон. – Когда прибывает миссис Тушетт?

– Мы в полной неизвестности. Должно быть – как только подвернется пароход с приличными каютами. Вероятно, еще не подвернулся. Впрочем, как знать? Могли уж и сойти на берег в Англии.

– Скорее всего, миссис Тушетт телеграфировала бы.

– Ей свойственно слать телеграммы, когда их не ждешь. Когда же не находишь себе места от нетерпения – их нет, – усмехнулся старик. – Супруга обожает падать как снег на голову. Видимо, рассчитывает застать меня за предосудительными занятиями. Ни разу не застала, однако надежды не теряет.

– Маменька ни за что не поступится своим вольнолюбием – такова фамильная черта, – смягчил язвительные слова отца молодой Тушетт. – Допустим, юные леди из Америки независимы, так ведь маменька независима вдвойне! Вечно норовит поступать по-своему; в помощниках не нуждается, да в них и не верит. Считает, что от меня пользы как от пятого колеса в телеге, а потому лишь разъярится, ежели я приеду в Ливерпуль ее встретить.

– Не дадите ли мне, по крайней мере, знать, когда объявится племянница? – обернулся к старику лорд.

– Разве что с условием, о котором я упомянул: вы обещаете не влюбляться в юную особу, – заявил мистер Тушетт.

– Неужто вы считаете меня недостаточно достойным?

– Отнюдь. Полагаю вас в высшей степени человеком достойным – именно потому и не желаю, чтобы вы женились на моей племяннице. Вряд ли она едет сюда искать себе партию, хотя подобным образом поступают многие – будто дома женихов недостаточно. Кроме того, юная леди, по всей вероятности, помолвлена, как и любая молодая американка. Так или иначе, сомневаюсь, что из вас выйдет прекрасный супруг.

– Помолвлена? Вполне возможно. Я знавал многих девушек из Америки, и это для них вполне обычная история. Однако помолвка еще ничего не значит, помяните мое слово. А по поводу способности стать хорошим супругом… Увы, тут я и сам в затруднении, однако кто не попробует – тот не узнает!

– Пробуйте, лорд, только не с моей племянницей, – улыбнулся старый банкир, дав тем самым понять, что разговор затеял более ради шутки.

– Ах, нет так нет, – в свою очередь, улыбнулся Уорбертон. – В конце концов, возможно, она того и не стоит.

Глава II

Воспользовавшись легкой пикировкой между отцом и лордом, молодой Ральф Тушетт, заложив руки в карманы, свойственной ему неуклюжей походкой отошел в сторонку; по пятам за ним следовал маленький задиристый терьер. Лицом Ральф стоял к дому, однако взглядом задумчиво уткнулся в травянистый ковер лужайки, а потому не заметил, что его разглядывает возникшая в широком дверном проеме особа.

Сам Ральф ее не видел, пока задорный терьер не бросился вдруг вперед с заливистым лаем – скорее приветственным, нежели враждебным. Стоявшая в дверях особа немедленно догадалась о дружеских намерениях собаки. Та мигом добежала до гостьи и закрутилась у ее ног, поглядывая вверх и не переставая гавкать. Девушка без всякой робости наклонилась, взяла терьера на руки и поднесла к лицу, а тот все заливался веселым лаем.

Ральф последовал за своим питомцем, на ходу рассматривая молодую леди. Высокая, в черном платье и, похоже, весьма недурна собой… Стояла она с непокрытой головой, словно находилась здесь на правах гостьи, и молодой человек на время впал в недоумение: визитеров ввиду недомогания старого мистера Тушетта в доме теперь принимали нечасто. Джентльмены на лужайке также обратили внимание на гостью.

– Кто, скажите на милость, эта дама? – пробормотал Ральф.

– Должно быть, та самая племянница миссис Тушетт – независимая молодая леди, – предположил Уорбертон. – Судя по тому, как она обращается с собакой, вряд ли я ошибаюсь.

Колли также позволил себе отвлечься от хозяина и, лениво помахивая хвостиком, медленно потрусил к девушке у дома.

– Однако где же моя супруга? – промолвил старик.

– Полагаю, юная леди сочла возможным оставить миссис Тушетт в ее покоях. Пресловутая независимость!

Девушка, не отпуская терьера, улыбнулась и заговорила с Ральфом:

– Не ваша ли это собачка, сэр?

– Еще пару минут назад была моя. А теперь, похоже, она всей душой принадлежит вам.

– Так пусть у нее будет сразу два хозяина! Но какой прекрасный малыш!

Ральф на миг задержал на ней взгляд. А ведь чертовски хорошенькая!

– Он ваш – я ничуть не против.

Молодая леди, казалось бы, совершенно до этой минуты уверенная как в себе, так и в других, вдруг слегка покраснела – вероятно, неожиданная щедрость привела ее в смущение.

– Забыла сказать: я, видимо, ваша кузина? – Опустив собаку на землю, она ахнула, заметив колли: – Ого, вот и еще одна!

– Видимо? – со смехом повторил Ральф. – Я считал, что тут никаких сомнений быть не может. Так вы приехали с моей маменькой?

– Да-да, полчаса тому как.

– То есть она проводила вас в дом и снова нас покинула?

– Вовсе нет. Тетушка прошла на свою половину. Наказала мне передать, что ожидает вас у себя без четверти семь.

Молодой человек сверился с часами:

– Благодарю! Буду минута в минуту. – Бросив взгляд на кузину, добавил: – Кстати, добро пожаловать! Чрезвычайно рад вас здесь видеть.

Девушка тем временем с любопытством рассматривала очаровательные владения семейства Тушеттов, уделяя немалое внимание и Ральфу, и собакам, и двум джентльменам под деревом.

– Никогда еще не была в столь чудном месте! Успела осмотреть ваш дом – он меня заворожил.

– Сожалею, что мы и не подозревали о вашем присутствии, а ведь вы провели здесь целых полчаса!

– По словам вашей матушки, в Англии принято приезжать, не причиняя никому беспокойства, вот я и решила: так положено. Один из тех джентльменов – ваш отец?

– Да, тот, что постарше.

– О, на второго я и не думала, – засмеялась юная леди. – А кстати, кто он?

– Наш большой друг, лорд Уорбертон.

– Всей душой надеялась на встречу с каким-нибудь лордом. Словно в роман попала, ей-богу! Ах ты милое создание! – вдруг воскликнула девушка, снова наклонившись и подхватив терьера.

Казалось, особого желания подойти к мистеру Тушетту гостья не проявляла, и молодой человек, беседуя с ней у порога, гадал: неужели ждет, пока хозяин дома сам направится ей навстречу и выразит свое почтение? Американские девушки все же привыкли, когда к ним проявляют внимание, решил Ральф, а кузина еще, как говорят, особа боевитая; пожалуй, достаточно взглянуть на ее личико, чтобы убедиться – так оно и есть.

– Не хотите ли познакомиться с моим папенькой? – все же отважился спросить он. – Отец немолод и не слишком здоров, а потому редко покидает любимое кресло.

– О, бедняга! Как жаль… – огорчилась юная леди и тут же сделала шаг вперед. – Я-то по словам тетушки поняла, что он еще довольно бодр.

– Родители не виделись уже год, – немного помолчав, объяснил Ральф.

– Ну что ж, зато он живет в прекрасном месте. Пойдешь со мной, собачка?

– Да, дом у нас чудесный, – заметил Ральф, покосившись на собеседницу.

– Как его зовут? – осведомилась девушка, лаская терьера.

– Э-э-э… папеньку?

– Ну да, – засмеялась она. – Только не рассказывайте, что я вас спрашивала.

За разговором они уже приблизились к хозяину дома, и тот медленно поднялся из своего кресла.

– Маменька приехала, – сообщил Ральф, – а это – мисс Арчер.

Старик положил руки на плечи девушки, вгляделся в ее лицо с чрезвычайно доброжелательным выражением и галантно поцеловал в щеку.

– Для меня огромное удовольствие видеть вас здесь. Увы, мы не были предупреждены и потому не успели устроить надлежащего приема.

– Нас прекрасно встретили, – возразила гостья. – В холле было не менее десятка слуг, а еще старушка у ворот сделала мне реверанс.

– Разумеется, мы могли бы принять вас совсем иначе. Как жаль, что вы не дали нам времени, – улыбнулся старик, потирая руки и сокрушенно покачивая головой. – Хотя миссис Тушетт пышных приемов не любит…

– Она сразу отправилась на свою половину.

– Да-да, и наверняка заперлась. Ну, тут ничего необычного нет. Полагаю, мы с ней увидимся не ранее, чем через неделю.

Старый банкир неторопливо уселся в кресло.

– А я думаю – куда раньше! – воскликнула девушка. – Миссис Тушетт намерена спуститься к ужину. А вы смотрите не забудьте: без четверти семь! – добавила она, обернувшись к Ральфу.

– О чем вы говорите? – удивился старик.

– Маменька ждет меня к этому времени в своих покоях, – объяснил Ральф.

– Ах, везунчик! – улыбнулся отец и обратился к гостье: – Не желаете ли присесть? Уверен – вам следует выпить чая.

– Меня уже угостили – принесли полную чашку в комнату, едва я приехала, – отказалась молодая леди. – Как печально, что вам нездоровится, – добавила она.

– Вашему дяде немало лет, милая племянница, – пора и стариком побыть. И все же ваш приезд непременно поможет мне почувствовать себя лучше.

Девушка вновь осмотрелась, пристально изучив лужайку, старые деревья, заросшую по берегам тростником серебристую ленту Темзы и прекрасный старый дом; не забыла и о своих собеседниках. Подобную любознательность объяснить легко: юная леди была явно особой сметливой, да к тому же весьма взволнованной непривычной обстановкой. Устроившись у столика, она отмахнулась от собачонки, сложила на коленях белые, резко выделявшиеся на черном платье руки, высоко подняла голову и снова окинула окрестности живым взглядом. Усидеть на одном месте мисс Арчер никак не могла – поглядывала то в одну сторону, то в другую, впитывая впечатления, коих оказалось немало. Лицо ее раз за разом меняло выражение, хотя с него не сходила ясная спокойная улыбка.

– Никогда не видывала настолько чудного места!

– Выглядит совсем неплохо, – отозвался Тушетт-старший. – Понимаю ваш восторг: сам когда-то испытывал то же самое. Однако вы и сами прекрасны, – галантно и отнюдь не шутливо добавил он.

Почтенный возраст давал ему счастливую возможность безмятежно сыпать комплиментами, ничуть не опасаясь насторожить молодую особу, и старик своей привилегией явно наслаждался.

Насколько его слова смутили гостью, рассказывать не будем, однако заметим, что она, покраснев – вряд ли от несогласия, – тотчас поднялась с кресла.

– Прекрасна? О да, спорить не стану, – со смешком ответила она. – Кстати, сколько лет вашему дому? Не Елизаветинского ли он периода?

– Нет, эпохи восхождения Тюдоров, – поправил ее Ральф.

Мисс Арчер мигом к нему обернулась:

– Начало царствования Тюдоров? Восхитительно! Полагаю, что в Англии таких осталось немало.

– Верно, причем многие из них значительно наш превосходят.

– Не говорите так, сын мой! – запротестовал старик. – Лучше нашего дома ничего нет.

– К примеру, у меня жилище тоже весьма достойное, – наконец вступил в разговор лорд Уорбертон. – Полагаю даже, что во многих отношениях оно интереснее.

До сих пор он лишь пристально рассматривал племянницу Тушеттов, теперь же с легкой улыбкой поклонился. Мисс Арчер, как и любая из знакомых Уорбертону женщин, немедленно оценила его превосходные манеры. Разумеется, наша героиня ни на секунду не забывала, что перед нею настоящий лорд.

– Буду только рад вам его показать, – добавил он.

– Не верьте ему, – проворчал старик. – Смотреть там нечего: по сравнению с нашим – жалкий сарай, и только.

– Видеть не приходилось, а потому оценить не могу, – ответила девушка, улыбнувшись лорду.

Похоже, Ральф потерял интерес к спору; стоял, сунув руки в карманы, и, казалось, жаждал возобновить беседу с новоявленной кузиной.

– Увлекаетесь ли вы собаками? – попытался сменить он тему, хоть и сознавал, что зачин разговора для человека умного не слишком удачный.

– Увлекаюсь, еще как!

– Вероятно, тогда вам стоит считать себя хозяйкой терьера, – с некоторой неловкостью продолжил Ральф.

– Пока гощу у вас – с удовольствием.

– Надеюсь, вы к нам надолго?

– Вы очень добры, однако покамест ничего определенного сказать не могу. Тут слово за тетушкой.

– Беру это на себя – без четверти семь попытаемся все прояснить, – вновь посмотрел на часы Ральф.

– Я бы и рада побыть у вас подольше, – улыбнулась юная леди.

– Неужто вы позволяете решать за себя?

– Позволяю – ежели решение мне по нраву.

– Попробую все устроить на свой вкус, – повторил Ральф. – Как же вышло, что мы до сих пор не знали друг друга? Совершенно необъяснимо!

– Вам всего лишь следовало приехать и познакомиться.

– Приехать? Куда же?

– В Соединенные Штаты. В Нью-Йорк, в Олбани и прочие города.

– В Америку я наезжал и много где был. Как странно, что мы не встретились!

Мисс Арчер замялась и все же объяснила:

– Ваша маменька и мой отец были в ссоре, вот в чем все дело. Так уж сложилось после смерти мамы – я тогда была еще ребенком. Потому и не чаяла вас когда-либо увидеть.

– А! Однако я к маменькиным ссорам не имею ни малейшего отношения. Боже упаси! – воскликнул молодой человек и грустно добавил: – Стало быть, вы недавно потеряли отца?

– Да, больше года назад. Потом появилась тетушка и была ко мне очень добра: предложила поехать с ней в Европу.

– Вот как? Стало быть, маменька вас, можно сказать, удочерила?

– Удочерила? – снова покраснев, хмыкнула девушка.

В ее лице появилось мимолетное выражение душевной боли, и Ральф встревожился. Кто знал, что кузину заденет неверно подобранное слово…

К ним приблизился лорд Уорбертон, очевидно желая поближе рассмотреть гостью Тушеттов, и мисс Арчер остановила на нем взгляд широко распахнутых глаз.

– О нет. Не удочерила. Вряд ли я гожусь в приемные дочери.

– Тысяча извинений, – пробормотал Ральф. – Всего лишь хотел сказать, что… что…

Он и сам не знал, как теперь выкрутиться.

– Вы хотели сказать – взяла под опеку? Да, верно. Это совершенно в ее манере. Тетушка и вправду была очень благосклонна, однако… – Как видно, молодая леди не желала никаких недомолвок. – Однако я слишком ценю свою свободу.

– Изволите говорить о миссис Тушетт? – подал из кресла голос старик. – Подойдите же сюда, милая, и расскажите о ней. Я благодарен любому, кто сообщает мне новости о супруге.

Мисс Арчер вновь заколебалась, а затем с улыбкою сказала:

– Тетушка и вправду особа чрезвычайно доброжелательная.

С этими словами она подошла к своему дяде, вдруг развеселившемуся ее ответом.

Лорд Уорбертон, оставшись наедине с Ральфом, прошептал:

– Вы, кажется, хотели знать, что в моем представлении интересная женщина? Взгляните же на свою кузину!

Глава III

Миссис Тушетт была особой весьма эксцентричной, о чем в том числе говорило ее поведение сразу после приезда в дом супруга, где она не появлялась многие месяцы. Действовала достойная дама всегда по своему разумению – а более, пожалуй, никак ее натуру и не опишешь. Не в коей мере не чуждая благородных манер, миссис Тушетт тем не менее нечасто производила впечатление человека обходительного: совершая немало добрых поступков, угождать никому не желала.

Подобным свойством, которое супруга старого банкира всячески в себе лелеяла, она вовсе не имела в виду намерения оскорбить окружающих, однако тем самым разительно отличалась от многих. Проявлялось ее своеобразие столь недвусмысленно, что особ чувствительных заставляло буквально вздрагивать, и весьма отчетливо дало о себе знать в первые часы после возвращения из Америки. Самым естественным казалось броситься в объятия мужа и сына, а между тем миссис Тушетт, ввиду собственных резонов, кои считала единственно верными, всякий раз в таких случаях замыкалась в совершенном уединении, откладывая сантименты до тех пор, пока не наведет полнейший порядок в своем гардеробе. Означенная процедура не имела отношения ни к тщеславию, ни к желанию выглядеть наиболее выгодно.

Миссис Тушетт была дамой немолодой, с довольно-таки невзрачной внешностью; не могла похвастаться ни грацией, ни элегантностью, однако соображения свои, решительно отличающиеся от тех, что ей обычно приписывали, ценила превыше всего. Иной раз – когда требовалось – готова была даже снизойти до объяснения их сути. С супругом своим она по большей части жила раздельно и не видела в подобном положении вещей ничего необычного. Еще в самом начале брака стало понятно: их с мужем желания не совпадают никогда и ни в чем. Стоило ли отдавать семейные отношения на откуп случаю? Ведь этак недалеко и до окончательной размолвки. Миссис Тушетт решила исключить случайности и возвела это желание в твердое и буквально нерушимое правило: уехала во Флоренцию, где приобрела дом и осела. Мужа оставила присматривать за английским филиалом его банка. Подобное положение устраивало ее как нельзя более: все определилось весьма удачно.

К тому же мнению склонялся и мистер Тушетт: иной раз их договоренность казалась ему единственным ясным и непреложным фактом посреди густых лондонских туманов. Впрочем, куда чаще он желал, чтобы столь неестественное развитие их союза было хоть слегка завуалировано недосказанностью. Старик ощущал готовность согласиться с чем угодно, однако примирение с порядком, на который в здравом уме пойти никак нельзя, стоило ему значительных усилий. Почему, спрашивается, следовало ставить окончательную точку над i?

Его супруга ни малейших нравственных терзаний не испытывала и приезжала единожды в год, имея в виду провести месяц с мужем. По всей видимости, каждый раз целью приезда становилось в том числе желание убедить мистера Тушетта, что систему она выбрала верную. Английский образ жизни ее не привлекал, и на то имелись три или даже четыре веские причины, на которые она ссылалась. Касались они далеко не самых значительных сторон издавна заведенных обычаев, однако для миссис Тушетт служили достаточным оправданием смены места жительства. К примеру, она терпеть не могла хлебный соус, считая его на вид схожим с припаркой, а на вкус – с мылом; решительно возражала против употребления пива служанками, а еще утверждала, что британские прачки оставляли, на ее взгляд, желать много лучшего. Тут надобно добавить: миссис Тушетт весьма придирчиво относилась к свежести белья. Визиты на свою родину она совершала регулярные, и последний из них затянулся как никогда надолго.

В Америку она наведалась с целью взять племянницу под свое крылышко – тут никаких сомнений уж не было. Четыре месяца назад, в один дождливый день, означенная юная леди коротала время в своем доме в Олбани за чтением. Одиночество ее ничуть не угнетало; ум молодой особы представлял собой благодатную почву для знаний, а развитое воображение лишь тому способствовало.

В тот самый день ей, однако, хотелось нарушить однообразие, и визит неожиданной гостьи пришелся как нельзя кстати. Заранее о ее приезде не было известно, и наша героиня сообразила, что в доме кто-то есть, лишь услышав шаги в соседней комнате.

Дом квадратной формы был старым и весьма просторным; в одном из окон первого этажа висело объявление о его продаже. Из двух подъездов один давно наглухо закрыли, однако ж закладывать дверной проем кирпичом не стали. Двери и там и здесь ничем друг от друга не отличались – высокие, белые, с арками и фонарями по обе стороны, от которых к вымощенной кирпичом мостовой спускались каскадом узкие ступеньки из красного камня. Два здания, стоящие стеной к стене, образовывали единый дом – часть разгораживающей их перегородки снесли и сделали проход. Комнат на втором этаже образовалось много; все они были выдержаны в одних и тех же желтовато-белых цветах, а со временем желтизна стала преобладать. На третьем этаже проходил сквозной арочный проход, которым наша молодая героиня, Изабелла, часто пользовалась в детстве с родными сестрами. Туннель, как его окрестили, получился коротким и светлым, а все же Изабелле он казался местом странным и тоскливым, особенно в зимние вечера.

Будучи ребенком, в дом этот она приезжала не раз – тогда там жила бабушка, однако потом случился перерыв в десять лет. Вновь вернулась в Олбани наша героиня незадолго до смерти отца.

Бабушка, старая миссис Арчер, была весьма гостеприимна, хоть в основном принимала у себя лишь членов большой семьи, и девочки нередко проводили у нее по несколько недель подряд. Воспоминания о том времени у Изабеллы остались самые счастливые. Жизнь тут текла не так, как в доме ее родителей: простор, изобилие, вечное ощущение праздника, почти полное отсутствие обычной дисциплины… Детям дозволялось присутствовать при беседах взрослых, что Изабелле нравилось чрезвычайно. Постоянно кто-то прибывал, другие уезжали: бабушкины дети и внуки пользовались возможностью погостить здесь в любое время. Словом, дом в некоторой степени напоминал шумную провинциальную гостиницу, где кроткая старенькая хозяйка лишь вздыхала, глядя на постояльцев, однако никогда не предъявляла им счетов. В счетах Изабелла, разумеется, ничего не понимала, а бабушкин дом в детстве казался ей местом донельзя романтическим.

С обратной его стороны имелась крытая галерея, и в ней стояли качели – предмет особой страсти гостивших в доме детей. На задах располагался большой сад с персиковыми деревьями, раскинувшийся до самой конюшни, – одно из самых любимых и теплых мест бабушкиного жилища. Изабелла бывала здесь и зимой, и летом, однако персики необъяснимым образом всякий раз о себе напоминали.

Со стороны фасада, через улицу, находилось старинное здание – его еще называли «голландским домом». Необычного обличья строение, сложенное из желтоватого кирпича еще при первых переселенцах, венчал щипец, сразу бросавшийся в глаза гостям города. Вкруг дома, повернутого к улице боком, шел шаткий деревянный забор. Здесь располагалась начальная школа для детей обоих полов, и ведала ей, а вернее – позволяла школе существовать как придется, весьма представительная дама, вдова какого-то влиятельного человека. Более всего Изабелла в ней запомнила странные, вызывающе домашнего вида гребешки, скреплявшие прическу на висках.

Изабеллу даже сперва определили в это учебное заведение, где ей предстояло овладеть основами знаний, однако, проведя за партою лишь день, она воспротивилась установленным там правилам и перешла на домашнее обучение. В сентябре, когда окна школы были открыты настежь, девочка слышала гул детских голосов, хором твердящих таблицу умножения, и в душе у нее перемешивались в один клубок радостное ощущение свободы и боль отторжения.

Таким образом, начало ее образованию было положено в праздном доме бабушки. Обитатели его читали крайне мало, Изабелла же без всякой меры пользовалась библиотекой, где на полках стояло множество книг с чудесными иллюстрациями. Забираясь на стул, доставала том за томом; найдя произведение по вкусу – а главным образом ее привлекал титульный лист, – уносила ее в загадочную комнату за библиотекой, которую обычно и непонятно почему называли кабинетом. Кто в нем работал, в какие славные времена – Изабелла так и не вызнала.

Так или иначе, ей нравился здесь приятный аромат древности и гуляющее от малейшего звука эхо. Сюда составляли старую мебель, далеко не всегда свое отслужившую и попавшую на задворки незаслуженно. С нею у нашей героини установились совершенно особенные отношения. Например – с обтянутым шерстяной тканью диваном, которому Изабелла поверяла свои детские горести. Витавшему в этих четырех стенах таинственному меланхолическому духу кабинет был обязан давно закрытому второму подъезду. Тяжелые засовы худенькой девочке сдвинуть было не под силу, однако она знала: навек застывший в молчании выход когда-то открывался на улицу. Увы, окошки в двери залепили зеленой бумагой, иначе из них открылся бы вид на потемневшее от времени ступени и вытертую миллионами шагов кирпичную мостовую. Впрочем, выглядывать наружу Изабелле вовсе не хотелось – зачем разрушать чудесную теорию о портале, ведущем в странное неведомое место, становившееся в воображении ребенка в зависимости от настроения то райским садом, то мрачным подземельем.

Именно в кабинете Изабелла и предавалась своему обычному занятию в очередной пасмурный день на стыке зимы и весны. В то время весь дом находился в ее распоряжении, однако же выбрала она самую, пожалуй, унылую комнату из всех. Запертую на засовы дверь наша героиня так ни разу и не открывала, не содрала и зеленую бумагу с окошек, которую порой заменяли на новую. Не желала убеждаться, что за порталом пролегает самая обычная улица.

Снаружи шел холодный проливной дождь. Весны уж заждались, однако она цинично и не слишком искренне призывала потерпеть еще. Впрочем, Изабелла старалась обращать как можно меньше внимания на предательскую сущность погоды и, уткнувшись в книгу, пыталась собраться с мыслями. Не так давно ей пришло в голову, что ее разум далек от сосредоточения. Пришлось потратить немало времени на воспитание в себе едва ли не военной дисциплины: мозгу следовало по команде приходить в ритмическое движение, наступать, останавливаться, отходить назад и совершать прочие сложные маневры. Только что она отдала приказ о наступлении, и ее сознание двинулось медленным маршем по зыбучим пескам немецкой философической мысли.

Марш разума, едва углубившегося в дебри, нарушил звук посторонних шагов, и Изабелла прислушалась. Похоже, кто-то вошел в сообщающуюся с кабинетом библиотеку? Сперва наша героиня решила, что появился с визитом человек, которого она ожидала, затем пришла к иному выводу. Шаги явно принадлежали женщине, причем женщине незнакомой, а из решительной поступи следовало: незнакомка не собирается останавливаться на пороге ее убежища. И в самом деле, в дверном проеме возникла фигура дамы. Гостья на миг застыла, окинув пристальным взглядом нашу героиню. Особа немолодая, довольно невзрачной наружности, с резкими и властными чертами лица, одета в непромокаемый плащ… Что бы это значило?

– Хм, – начала незнакомка, оглядев разномастную мебель. – Стало быть, здесь вы обычно обретаетесь?

– Ежели никого не жду с визитом, то здесь, – промолвила Изабелла.

Поднявшись из кресла навстречу гостье, она пригласила ее пройти в библиотеку, однако та все стояла, рассматривая кабинет.

– В доме ведь достаточно комнат, и все они в куда лучшем состоянии, хотя и там все изрядно обветшало, – заметила дама.

– Желаете осмотреть? – осведомилась Изабелла. – Я позову служанку, вас проводят.

– Ни к чему. Я вовсе не покупательница. Кстати, служанка бродит по второму этажу – вероятно, ищет вас. Не самая сообразительная девица. Скажите ей, что мне ее услуги не понадобятся.

Изабелла застыла в нерешительности, а неожиданная гостья, нелестно отозвавшаяся о старом доме, вдруг выпалила:

– Так вы одна из дочерей?

И странные же у нее манеры…

– Смотря о чьих именно дочерях вы говорите.

– Имела в виду покойного мистера Арчера и мою бедную сестру.

– А, – медленно проговорила Изабелла, – выходит, вы наша сумасбродная тетка Лидия?

– Вот как, значит, велел называть меня ваш папенька? Да, я – тетушка Лидия, но отнюдь не сумасбродная. Бредовыми иллюзиями не страдаю. Видимо, вы младшая?

– Верно, младшая из трех. Меня зовут Изабелла.

– Да-да, а сестер – Лилиан и Эдит. Похоже, вы из всех к тому же самая красивая?

– Определенно сказать не могу.

– А по-моему – самая и есть.

Так между тетушкой и племянницей завязалась дружба. Лидия давно находилась в ссоре с зятем, разок отчитав его после смерти сестры за легкомысленное отношение к воспитанию дочерей. Мистер Арчер, человек вспыльчивый, велел ей не совать нос не в свое дело, и Лидия за много лет не перемолвилась с ним ни словом. После его кончины ни разу не писала и дочерям, воспитанным в духе неуважения к тетке, что Изабелла и доказала в первой же беседе.

Миссис Тушетт действовала, по своему обыкновению, обдуманно. Собравшись в Америку с ежегодной ревизией инвестиций, к которым ее супруг, невзирая на положение в финансовом мире, никакого отношения не имел, она решила заодно выяснить, как живут племянницы. Вступать в переписку не пожелала – всегда надежнее все увидеть собственными глазами. Впрочем, Изабелла обнаружила, что тетушка знает о них немало и уж точно наслышана о замужестве двух старших сестер. Была она осведомлена и о скромном наследстве – денег девицам Арчер отец оставил совсем немного, однако к ним перешла недвижимость в Олбани, которую теперь и выставили на продажу. Эдмунд Ладлоу, супруг Лилиан, взял все тяготы переговоров в свои руки, о чем миссис Тушетт также откуда-то стало известно. Эдмунд и Лилиан приехали в Олбани еще во время болезни мистера Арчера и по сей день жили в старом доме в компании с Изабеллой.

– Сколько же вы рассчитываете выручить? – спросила тетушка, устроившись для беседы в гостиной и скептически ее осмотрев.

– Не могу сказать наверняка, – ответила Изабелла.

– Вы уже второй раз повторяете одно и то же, а ведь глупенькой не выглядите.

– Я и не глупенькая, однако в деньгах не смыслю совершенно.

– Вот оно ваше воспитание – будто бы вы должны унаследовать миллион. Что вам на самом деле отошло?

– Не имею ни малейшего понятия. Вам следует расспросить Эдмунда и Лилиан; они вернутся через полчаса.

– Во Флоренции этакое жилище назвали бы бедным домиком, – вздохнула миссис Тушетт, – однако здесь, осмелюсь предположить, цена может оказаться высокой. Вероятно, каждой из вас достанется приличная сумма. Наверняка в наследство вошло и другое имущество. Очень странно, что вы об этом не знаете. А место здесь весьма привлекательное: скорее всего, дом снесут и выстроят взамен несколько лавок. Как вы сами не додумались? Можно ведь было и сдать помещение торговому дому – извлекли бы большую выгоду.

Изабелла уставилась на тетушку. Сдать внаем? Ей подобная мысль в голову не приходила.

– Надеюсь, дом не снесут. Я ведь его обожаю, тетя.

– Не понимаю, что в нем хорошего? Здесь умер ваш отец.

– Да, однако из-за его смерти я любить дом не перестала, – холодно ответила племянница. – Мне нравятся места, где происходили события – пусть и печальные. Здесь умерло немало людей, но эти стены всегда оставались полны жизни.

– И вот это вы называете «полны жизни»? – Миссис Тушетт обвела рукой гостиную.

– Я хотела сказать – полны воспоминаний о людских чувствах и горестях. Хотя не только о горестях: в детстве я была здесь счастлива.

– Вам следует поехать во Флоренцию, коли уж вас привлекают дома с историей – особенно с историями смерти. Я живу в старинном дворце, где убили троих. То есть троих весьма известных личностей, а уж сколько неизвестных – и не счесть.

– Во дворце? – повторила Изабелла.

– Именно, милая. И он отличается от вашего домика самым решительным образом. У вас тут пахнет провинцией.

Изабелла взволновалась, ибо к дому бабушки всегда относилась с любовью и уважением, и все же выпалила:

– Страсть как хочу во Флоренцию!

– Ежели будете вести себя примерно и делать все, что скажут, – так и быть, возьму с собой, – торжественно заявила миссис Тушетт.

Тут наша юная леди пришла в совершенное возбуждение. Покраснев, она помолчала, а затем улыбнулась тетушке:

– Делать все, что скажут? Увы, подобного удовольствия обещать не могу, тетя.

– Уж поняла. Вижу – вы своенравны, однако не мне вас винить.

– А все же… За Флоренцию пообещаю что угодно! – чуть помедлив, воскликнула Изабелла.

Эдмунд и Лилиан все не возвращались, и миссис Тушетт целый час без помех беседовала с племянницей. Та обнаружила в тетушке личность своеобразную, однако ж весьма интересную – подобных ей, пожалуй, встречать еще и не доводилось. Да, эксцентрична – но Изабелла об этом знала давно. Другое дело, что особы эксцентричные всегда заставляли ее опасаться манер оскорбительных и вызывающих; подобные свойства натуры она почитала гротескными, а то и зловещими. С тетушкой было не так: в ней эксцентричность приобретала скорее оттенок иронический, а то и комедийный.

Изабелла даже задумалась – не странно ли, что ранее она находила людей обычных занимательными? Еще никто в жизни не притягивал ее столь сильно, как сидящая рядом маленькая ясноглазая и тонкогубая дама нездешнего вида. Держалась тетушка с большим достоинством, заставляя забыть о своей непримечательной наружности. Поношенный плащ она так и не сняла, увлекшись рассказами о королевских дворах Европы, о коих знала на удивление много. Ничего взбалмошного в ней Изабелла усмотреть не могла. Тетушка не признавала классового превосходства, сильных мира сего судила, нимало не стесняясь, и явно наслаждалась впечатлением, произведенным на простодушную и восприимчивую девушку.

Миссис Тушетт задала множество вопросов, и полученные ответы, очевидно, побудили ее составить лестное мнение о мыслительных способностях племянницы. Изабелла, в свою очередь, принялась расспрашивать гостью обо всем подряд, и беседа дала ей немало пищи для раздумий. К шести часам Лилиан все еще не вернулась, и тетушка, выждав разумное время, собралась уходить.

– Вероятно, ваша сестра горазда посплетничать в гостях? И часто она так задерживается?

– Лили ушла незадолго до вашего прихода, – пожала плечами Изабелла, – так что вы сидите у меня ничуть не меньше.

Миссис Тушетт нисколько не обиделась; напротив, ей явно понравился смелый тон племянницы, и ответила она с прежней любезностью:

– Не думаю, что у нее столь же важные резоны. Так или иначе, скажите ей – пусть навестит меня вечером в этом ужасающем отеле. Ежели хочет – пусть и супруга приведет. Вы не приходите, мы с вами еще успеем надоесть друг другу.

Глава IV

Миссис Ладлоу, старшая из трех сестер, считалась и самой здравомыслящей. Принято было говорить о Лилиан как об особе практичной, а об Эдит – как о признанной красавице. Изабелла же слыла самой способной. Эдит – миссис Кейс – вышла замуж за военного инженера. Впрочем, история наша не о них, а потому скажем лишь несколько слов.

Средняя сестра, девушка и впрямь прехорошенькая, украшала собою городки воинских гарнизонов – увы, в основном на удаленном от модных веяний Западе, куда, к ее великому сожалению, неизменно направляли мистера Кейса.

Муж Лилиан, молодой громогласный джентльмен, с большим пылом относившийся к своему занятию, служил стряпчим в Нью-Йорке. Партию старшей сестры вряд ли следовало считать более блестящей, чем у Эдит; а впрочем, о Лилиан, особе довольно невзрачной, судачили, что замужество для нее – несомненный дар небес. Так или иначе, совершив волею судеб побег из родительского дома, она обрела счастье. Став матерью двух маленьких проказников и хозяйкою неправильной формы дома, сложенного из непритязательного песчаника, насилу втиснувшегося меж других особняков на Пятьдесят третьей улице, Лилиан наслаждалась своим положением.

Невысокая ростом и коренастая, красивым сложением она не отличалась, однако несла себя достойно, хоть и не величаво – уж в этом отказать Лилиан было никак нельзя, тем более что замужество, как говорили, пошло ей на пользу. Более всего в жизни миссис Ладлоу гордилась умением мужа взять верх в любом споре и оригинальностью младшей сестры. «Никогда не пыталась угнаться за Изабеллой, – говаривала она, – иначе ничего в жизни не успела бы». И все же с легкой завистью следила за сестрою – как поглядывает на стелящуюся в беге борзую спаниель на поводке. «Дай Бог Изабелле человека, который составит для нее благополучную партию, и я буду покойна», – нередко замечала она в беседах с супругом.

Эдмунд по своему обыкновению зычно отвечал: «У меня, к примеру, желания взять Изабеллу замуж не возникло бы».

«Вечно тебя тянет поспорить; только затем и говоришь мне наперекор. Моя сестра девушка своеобразная – так что с того?»

«Не выношу оригиналов, предпочитаю умелый перевод, – шутил в ответ мистер Ладлоу. – Изабелла для меня книга, написанная на иностранном языке. Ничего в ней не разобрать. Твоей сестре выйти бы за армянина или португальца…»

«Того и боюсь!» – всякий раз вскрикивала Лилиан, почитавшая Изабеллу способной на неожиданные поступки.

Рассказ младшей сестры о встрече с миссис Тушетт она выслушала с большим вниманием, а вечером приготовилась выполнить указание тетушки. Что именно поведала ей в точности Изабелла – нам неведомо, однако ж слова ее побудили Лилиан во время сборов обратиться за советом к супругу.

– Надеюсь, тетушка придумает для Изабеллы нечто замечательное – вроде бы сестра пришлась ей по душе.

– Замечательное? Что же именно? Сделает дорогой подарок?

– Вовсе нет. Я имею в виду – примет участие в ее судьбе. Как видно, тетушка из тех, кто обожает оригиналов. Всю жизнь прожила за границей – так она сказывала Изабелле. Ведь сам говоришь, моя сестра – книга, написанная на иностранном языке.

– Хм. Полагаешь, Изабелле потребны симпатии иностранцев? Разве здесь ей всего не хватает?

– Нет, все же ей совершенно необходимо пожить за границей, – гнула свою линию Лилиан. – Она девушка именно подобного склада.

– Стало быть, старая леди должна забрать ее с собой?

– Она как раз и предложила Изабелле съездить в Европу – даже настаивала. Однако ж сестре непременно следует извлечь из поездки пользу, и тут я надеюсь на тетушку. Мы должны дать Изабелле возможность.

– Возможность? Для чего же?

– Возможность для развития.

– Боже правый! – воскликнул Эдмунд. – Куда ж ей еще развиваться?

– Вечно ты споришь ради спора, только потому и не огорчаюсь твоим словам. Сам знаешь – ты любишь Изабеллу.

– Знаешь ли ты, что я тебя люблю? – приводя в порядок шляпу, шутливо спросил Эдмунд сестру супруги.

– Знаю одно: мне до этого решительно никакого дела нет! – воскликнула девушка, хотя и тон ее, и улыбка говорили об обратном.

– О, погляди, как мы о себе возомнили после беседы с тетушкой, – проворчала Лилиан.

– Что ты такое говоришь, Лили? Ничуть я не возомнила, – серьезно возразила Изабелла.

– Заважничала и заважничала, не страшно, – примирительно сказала Лилиан.

– Ничего такого в нашем с миссис Тушетт разговоре не было. Отчего же мне важничать?

– О, да она и вправду раздулась от гордости, – засмеялся Эдмунд.

– Ежели я и раздуюсь – то по гораздо более веской причине.

Как бы ни спорила с сестрой и зятем Изабелла, все же чувствовала она себя теперь совершенно иначе – будто бы с ней случилось нечто хорошее. Лилиан с Эдмундом ушли, и вечером Изабелла оказалась предоставлена самой себе. Села у светильника; к обычным занятиям отчего-то не тянуло. Снова встала, пересекла комнату, вышла в другую, затем двинулась дальше по дому, стараясь держаться мест, где яркого света не было. Ее охватило беспричинное беспокойство, и даже порою пробивала легкая дрожь. Произошедшее сегодня имело не-обыкновенную важность, хотя на первый взгляд важным и не выглядело; жизнь Изабеллы оказалась на грани больших перемен. Что они принесут с собой – непонятно… Однако наша героиня очутилась в таком положении, что любые перемены стали бы для нее манной небесной. Изабелле хотелось оставить прошлое позади и начать все заново. Желание это родилось не сегодня и было ей знакомо давно, подобно шуму дождя за окном. Попытки его исполнить она предпринимала не раз.

Изабелла закрыла глаза и устроилась в темном углу гостиной – не для того, чтобы погрузиться в дремотное забытье, напротив: она ощущала страшное возбуждение и едва могла собрать разбегающиеся мысли. Воображение у нее всегда было живым: закроешь дверь, а мечта пробирается в окно. Изабелла и не пыталась его обуздывать. Случались такие события, когда и стоило бы положиться на холодный расчет, ан нет: всякий раз она давала волю фантазиям, за что и бывала наказана.

Сегодня, когда настала пора броситься в неведомое будущее, ей начали являться образы прошлого, которые вот-вот останутся далеко позади. В сознании замелькали годы и дни, и Изабелла, вспоминая каждый из них, долго сидела в тишине, нарушаемой лишь звоном больших бронзовых часов. Она вела в Америке счастливую жизнь, и ей всегда сопутствовала удача – тут не поспоришь. Изабелле, в отличие от многих и многих, кому не позавидуешь, доставалось самое лучшее; она не знала нужды и невзгод, о чем порой жалела – в книгах говорилось, что трудности способны сделать жизнь лишь интереснее и многому учат.

Отец оберегал ее от неприглядной действительности, к которой и сам испытывал отвращение. Милый, любимый папенька! Какое счастье иметь подобного отца! Изабелла гордилась, что в ней текла его кровь. После кончины папеньки много думала и пришла к выводу: он всю жизнь показывал детям, как прекрасен мир, а сам на деле не всегда умел совладать с присущими ему уродствами, хоть и мечтал их не замечать. За противоречивость натуры Изабелла любила его еще больше. Слишком щедрый, слишком добрый, слишком далекий от низменных соображений… Многим казалось, будто равнодушие отца к холодному расчету заходит слишком далеко, причем немало сторонников этой теории находилось среди людей, которым отец остался должен.

Впрочем, Изабелла об их мнениях осведомлена не была, а вот читателю небезынтересно будет узнать: покойного мистера Арчера почитали человеком прекрасных душевных качеств и, между прочим, весьма предприимчивым (как говаривал один из знакомцев, Арчер вечно что-нибудь предпринимает), однако ж полагали, что жизнью своей он распорядился бестолково. Растратил впустую немалое наследство, обожал развеселые компании и не чурался азартных игр. Некоторые даже заявляли: Арчер-де не сумел толком поднять дочерей. Образования не дал, постоянного места жительства – и того не обеспечил. Избалованы и в то же время лишены подлинной родительской заботы, брошены на попечительство нянек и гувернанток, причем далеко не самых лучших… Если школа – то непременно дурного пошиба, управляемая французишками, из которых по окончании месяца обучения девочек забирали в слезах.

Подобные сентенции наверняка привели бы Изабеллу в негодование – ведь, по ее мнению, отец дал ей замечательные возможности. Да, оставил дочерей на три месяца в Невшателе с бонной-француженкой, которая не замедлила сбежать с русским дворянином, остановившимся в том же отеле! Случай из ряда вон (особенно для девочки одиннадцати лет), и все же Изабелла тогда не испугалась и не сочла ситуацию постыдной. Не более чем романтический эпизод…

Отец был человеком весьма прогрессивных взглядов, неугомонным и порою непоследовательным – лишнее доказательство его либерального настроя. Мечтал, чтобы дочери повидали мир. Иначе зачем бы ему возить их в детстве через Атлантику, да не единожды, а трижды? Ко времени последней поездки Изабелле еще не исполнилось и четырнадцати. Всякий раз они оставались в Европе всего лишь по паре месяцев – разжег любопытство, а удовлетворить его не позволил… Как же не быть поклонницей такого отца? Ведь Изабелла входила в дружную троицу, позволявшую ему забыть о жизненных невзгодах, о которых папенька и не упоминал.

В последние месяцы жизни, с приближением старости, готовность отца расстаться с миром, где невозможно поступать так, как велит душа, все росла, и сдерживала его лишь боль предстоящей разлуки с самой умной, самой лучшей, замечательной младшей дочерью. В Европу он ездить перестал и все же по-прежнему детей баловал всеми возможными способами. Ежели и беспокоился о денежных вопросах, то ничем того не показывал, и в семье присутствовала твердая уверенность в благоприятном финансовом положении.

Изабелла проявляла незаурядное мастерство к танцам, однако, проживая в Нью-Йорке, признания в тамошних салонах не снискала. Эдит, по общему мнению, привлекала к себе внимания куда больше. Успех сестре сопутствовал поразительный, и наша героиня, уступая ей в способности совершать развеселые и эффектные, сопровождаемые милыми вскриками пируэты, не питала надежд ее превзойти. Девятнадцать человек из двадцати (в том числе и сама Изабелла) непременно сказали бы, что с красотою Эдит ей не сравниться; однако двадцатый, имея в виду эстетическую сторону, счел бы выбор предыдущих девятнадцати вульгарным.

Изабелла в глубине души желала производить впечатление не менее, чем сестра, но глубинные свойства ее натуры были запрятаны столь далеко, что связь между ними и внешними проявлениями нарушалась десятком противоборствующих сил. К сестре приходили с визитами десятки молодых людей, подспудно опасавшихся Изабеллы: всякий считал, что для беседы с юной леди требуется особенная подготовка, ведь она пользовалась репутацией девушки, страстно увлеченной чтением. Слава интеллектуалки окутывала ее, превращая в недоступную сказочную богиню. Собеседники Изабеллы робели, ожидая от нее мудреных высказываний, а потому светские беседы не складывались. Бедной девушке нравилось слыть особой умной и начитанной, но – упаси Господь! – не книжным червем. Читала она тайком от других и, обладая превосходной памятью, старалась на публике прочитанное не цитировать.

Тяга к знаниям в ней с годами проявилась большая, и все же Изабелла вовсе не склонна была ограничивать свое образование книжками. Жизнь во всех ее выражениях вызывала в нашей юной леди нешуточное любопытство: она смотрела на мир, слушала его и задавалась множеством вопросов. Изабелла несла в себе огромный запас жизненных устремлений и с наслаждением отмечала неразрывную связь меж движениями собственной души и тревогами, обуревающими окружающий мир. Вполне естественно, что она обожала получать знания, вращаясь в центре людского моря и посещая бесчисленные уголки своей страны, читая о войнах и революциях, а также разглядывая картины с историческим сюжетом, коим прощала недостаток умения живописца. Главное – суть!

Война между Югом и Севером разразилась, когда Изабелла была еще совсем юной, и все же бурный этот период она переживала в состоянии крайнего возбуждения, в которое, к великому своему смущению, впадала при слухах о доблести, проявленной и одной, и другой армией.

Само собой разумеется, опасения возможных кавалеров не принимали таких форм, чтобы совсем уж обходить нашу героиню стороной. Тех, чьи сердца при виде Изабеллы принимались стучать быстрее, было в достатке, а все же каждый из них приказывал себе не терять головы – потому она в свои годы и не подозревала о тайнах, обыкновенно открывающихся особе ее пола в определенном возрасте. Изабелле в избытке доставалось все, что только может иметь молодая девушка: она была окружена добрым отношением, ею восхищались, дарили цветы и конфеты; пользовалась всеми без исключения возможностями современного мира – танцевала, хорошо одевалась, читала последние публикации в «Спектейтор», слушала музыку Гуно, зачитывалась поэзией Браунинга и прозой Джордж Элиот.

Сегодня миллион подобных воспоминаний вихрем проносился у Изабеллы в голове, представая пред ней образами живых людей и событий. Она восстановила в памяти давно забытое, а то, что казалось важным, напротив, ушло на задний план.

Калейдоскоп мысленных картин был вдруг нарушен служанкою, возвестившей о прибытии некоего джентльмена из Бостона. Звали сего прямодушного молодого человека Каспаром Гудвудом. С мисс Арчер он познакомился годом ранее и, почитая ее прекраснейшей молодой женщиной, тем не менее год этот, в силу упомянутых нами выше причин, называл периодом ощущения собственной глупости. Порой Гудвуд писал своей знакомице; к примеру, неделю-другую назад отправил ей письмо из Нью-Йорка. Изабелла предчувствовала появление Гудвуда и весь этот дождливый день подспудно его ожидала. Узнав, что молодой человек наконец пришел, странным образом не испытала ни малейшего желания его принять.

О Гудвуде, внушавшем ей чувство большого уважения, у нее сложилось мнение как о человеке достойном и симпатичном, да он таковым на самом деле и был. Ни один другой джентльмен у Изабеллы подобных чувств не вызывал. В свете предполагали, что мистер Гудвуд вынашивает матримониальные замыслы, однако о том могли знать лишь они двое. Подтверждением слухов послужил его приезд в Олбани из самого Нью-Йорка, где он надеялся найти Изабеллу с единственной целью с ней повидаться.

Изабелла повременила, прежде чем выйти к визитеру; походила по комнате, размышляя о том, как все теперь осложнилось. Решившись, перешагнула порог. Гудвуд, высокий, крепкий, хотя и худощавый молодой мужчина, стоял у настенного светильника. Смуглый, немного неуклюжий, он был хорош собою, однако не в романтическом стиле. Лицо его приковывало внимание твердым взглядом очаровательных синих, не слишком соответствующих общей наружности глаз и несколько угловатыми чертами, предположительно говорящими о натуре решительной.

Изабелле сдавалось, что именно сегодня пресловутую решительность Гудвуд и вознамерился проявить. Тем не менее уже через полчаса достойный джентльмен, прибывший с самыми радужными надеждами, возвращался домой с ощущением горького поражения. Впрочем, мириться с неудачами ему было несвойственно.

Глава V

Ральф Тушетт, будучи личностью философического склада, тем не менее постучался без четверти семь в дверь материнских покоев довольно-таки нетерпеливо. Даже философы имеют некоторые душевные склонности, и таковые, а именно трепетное отношение к родителям, в Ральфе развил отец. Старый мистер Тушетт, как часто говорил себе молодой человек, проявлял чувства более схожие с материнскими, а маменька вела себя совершенно так, как ведут отцы; генерал-губернатор в юбке, сказали бы остроумцы. Так или иначе, единственного сына она любила чрезвычайно и всегда настаивала, чтобы тот проводил с нею три месяца в году. Отдавая должное ее привязанности, Ральф все же осознавал: он стоит в конце длинной череды иных интересов в тщательно спланированной жизни родительницы. Первые места занимало все, что способствовало точному осуществлению ее замыслов.

Шагнув в открывшуюся дверь, он нашел мать уже одетой к ужину, и все же она соблаговолила обнять сына, не снимая перчаток. Заставила его присесть на диван и выспросила во всех подробностях о здоровье дражайшего супруга и самого Ральфа. Получив не слишком радостный отчет, заметила, что поступила мудро, сменив гнилой британский климат на более мягкий. В противном случае, заявила она, тоже пришла бы в полный упадок телесных сил. Ральф на подобное утверждение лишь молча улыбнулся. Взять, к примеру, его собственное слабое здоровье: при чем же тут британский климат? Ральф, собственно, в Англии отсутствовал большую часть года.

Он был еще ребенком, когда отец, Дэниэл Трейси Тушетт, переехал из Ратленда, что в Вермонте, в Англию – в качестве второстепенного партнера одного банкирского дома, а через десять лет получил в нем преобладающую долю. Тушетт-старший сразу определился: жизнь его пройдет в новой стране, и с самого начала, не вдаваясь в сложные рассуждения, вполне разумно решил приспосабливаться к новой действительности.

Тем не менее отказываться от американских корней он не собирался и единственного сына воспитывать в англизированном духе не пожелал. В Англии Дэниэл Тушетт освоился без труда, сохранив в себе американский дух, и равным образом полагал единственного законного наследника способным принять после смерти родителя бразды правления старым банком, не поступаясь его американскими традициями. Чувство подлинной родины он в сыне воспитывал старательно, отправив того получать образование в Америку. Закончив в Соединенных Штатах школу, Ральф получил там же университетский диплом, после чего, по мнению отца, стал до мозга костей американцем. Дэниэлу даже пришлось определить его на три года в Оксфорд, который позволил значительно смягчить влияние Гарварда и сделать сына в разумной степени англичанином.

Впрочем, внешние проявления свойственной британцам манеры являлись лишь маской для молодого человека, получающего удовольствие от собственной независимости, которому невозможно навязать чуждые ему взгляды. Ральф, склонный к иронии и дерзаниям, обладал безграничной свободой суждения.

Начинал он весьма многообещающе: в Оксфорде его, к несказанному удовлетворению отца, отличали, а знакомые твердили – как жаль, что талантливому юноше не суждено использовать прекрасное образование на политическом поприще… Вероятно, карьера удалась бы, вернись он в Америку, в чем мы, впрочем, уверенности не испытываем: отъезд за океан (чего мистер Тушетт не слишком желал) заставил бы Ральфа тосковать по старику, коего он считал лучшим другом. Отца Ральф не просто любил, а неподдельно восхищался и пользовался каждой секундой, чтобы за ним наблюдать: Дэниэл Тушетт представлял собою, по мнению сына, фигуру гениальную. Не испытывая большой склонности к загадочному банковскому ремеслу, Ральф тем не менее понимал его достаточно, чтобы оценить роль в нем своего отца. Однако более всего вызывало в нем восторг другое: Тушетт-старший был словно сделан из слоновой кости, отшлифованной английским воздухом, которая снаружи желтеет, а во всем прочем внешнему воздействию никак не поддается.

Сам старик не обучался ни в Гарварде, ни в Оксфорде и мог винить лишь себя в том, что невольно дал сыну в руки ключ к мышлению критическому. Голова Ральфа полнилась идеями, о которых Тушетт-старший и не догадывался, и все же сын с большим почтением относился к постоянству отца. Американцев уважают (возможно, и зря) за ту легкость, с какой они приспосабливаются к особенностям иных стран, а Дэниэл Тушетт, твердо различая границы подобной гибкости, не переступал их, чему и был обязан своей успешностью. Ему удалось сохранить многие черты, воспитанные в нем отечеством, и он до сих пор, как с удовольствием отмечал сын, не избавился от характерного языкового стиля, свойственного богатым районам Новой Англии.

К преклонным годам старик обрел не только богатство, но и уподобился, как он говаривал, созревшему плоду. В нем счастливо сочеталась способность держаться с людьми на равных и в то же время прозревать их душу; его положение в обществе, на упрочение которого мистер Тушетт никогда не тратил сил, и вправду сравнимо было теперь с совершенством поспевшего, но еще не снятого с ветки фрукта. Вероятно, ему недоставало воображения и качества, называемого историческим сознанием: тут следует отметить, что от влияния, какое британский образ жизни обыкновенно оказывает на образованного иностранца, его разум был закрыт. Некоторых различий, имевшихся в Англии по сравнению с Америкой, он попросту не замечал, привычки, свойственные британцам, в нем не укоренились. Ежели чего не понимал, в том никогда не признавался. А признайся – упал бы в глазах сына.

Окончив Оксфордский университет, Ральф провел пару лет в путешествиях, а после вдруг обнаружил себя восседающим на высоком табурете за конторкой в отцовском банке. Впрочем, высота табурета не говорила ни о солидности, ни об ответственности: ноги у Ральфа были длинные, а потому он предпочитал на службе стоять или даже прохаживаться.

Подобные упражнения выполнять ему предстояло недолго; по прошествии полутора лет на него свалилась пренеприятная болезнь – жестокая простуда серьезнейшим образом сказалась на легких. Службу пришлось бросить и, следуя предписанию докторов, начать заботиться о здоровье. Сперва Ральф советами пренебрег: ему все казалось, что заботится он не о себе, а о человеке постороннем, совершенно неинтересном и ничего общего с ним не имеющем. Со временем отношение его к придуманному незнакомцу улучшилось – наш герой научился его терпеть и даже втайне уважать. В нужде с кем не поведешься… Но на карту поставлено было многое, и Ральф, будучи человеком неглупым, наконец проявил внимание к своему бесцеремонному подопечному. Усилия его не пропали даром: бедолага, во всяком случае, остался жив.

Одно из легких восстановилось, второе также подавало признаки заживления, и Ральфа заверили: еще десяток зим он вполне протянет, ежели до наступления стужи станет отправляться в те края, где обыкновенно предпочитают проводить холодное время года чахоточные. Увы, наш герой не на шутку привязался к Лондону и скуку ссылки клял на чем свет стоит. Однако ж, сыпля проклятиями, пытался приноровиться к новой жизни и постепенно, обнаружив, что капризные внутренние органы отвечают благодарностью, стал умиротворять их уже более охотно. Зимнюю пору он проводил за границей, грелся на солнышке; ежели поднимался ветер, оставался дома, а в дождь ложился под одеяло. Раз-другой, когда ночью начинался снегопад, старался без большой надобности не вставать вовсе.

Хранившийся в тайниках души запас стоицизма, подобный толстому куску пирога, что сунула на дно школьного ранца заботливая нянечка, помог Ральфу убедить себя, что он слишком нездоров, и способен теперь лишь на умственную игру с недугом, не более. Молодой человек не уставал повторять: поле брани он в любом случае с позором не покинул, хоть и не испытывал желания совершать на нем маневры.

И все же аромат запретного плода порой овевал его, напоминая, что лучшее из жизненных удовольствий – осознание постоянного движения. Жизнь Ральфа после выявления недуга уподобилась чтению хорошей книги в скверном переводе. Не самое достойное развлечение для человека, полагающего себя прекрасным словесником… Его жизнь теперь делилась на зимы мягкие и суровые; первые обнадеживали Ральфа скорым выздоровлением.

Впрочем, подобные иллюзии рассеялись еще за три года до истории, о которой мы начали вам рассказывать. Наш герой тогда собирался в Алжир, однако задержался в Англии дольше обычного, и наступление холодов застигло его врасплох. В теплые края он приехал скорее мертв, чем жив, и пару месяцев пребывал между жизнью и смертью. Восстал из мертвых, что изрядно походило на чудо, и сделал умозаключение: такого рода чудеса случаются лишь однажды.

Его час, вероятно, близился, и забывать о том не следовало, однако ж у Ральфа имелась возможность провести отпущенные ему дни со всей возможной приятностью. Вскоре он утратит телесные способности – так отчего бы не получать удовольствие от способностей умственных? Ральф открыл для себя радость мысленного созерцания. Начало забываться время, когда он впервые ощутил горечь при необходимости отказаться от судьбы, сулящей успех, от надежд столь же неотступных, сколь и туманных, и тем не менее восхитительных, предполагающих сражение с приступами неудовлетворенности собой.

Последнее время приятели считали его куда более жизнерадостным и даже имели на сей счет теорию: по всей вероятности, Ральф вот-вот пойдет на поправку, не иначе. Увы, видимая безмятежность была лишь прекрасным цветком, выросшим на развалинах.

А между тем причиной подобных сладостных перемен, должно быть, стал вдруг вспыхнувший интерес Ральфа к юной леди, о которой телеграфировала маменька, особе, как показало ее появление, весьма яркой. Ежели подойти к делу с толком, говорил он себе, будет чем занять себя на несколько – а может, и много – дней. Тут следует добавить: Ральф все еще мечтал о высоком чувстве, и ему более хотелось любить самому, нежели быть любимым. Открыто выражать чувства он себе запрещал и не желал вызывать в кузине чувство ответное, к тому же сомневался, что гостья способна разбудить в нем любовь. Да и захочет ли она?

– Расскажите мне о молодой леди, маменька, – обратился к матери Ральф. – Какие у вас на нее планы?

– Хочу попросить вашего отца позволить ей погостить в Гарденкорте недели три-четыре, – не задержалась с ответом миссис Тушетт.

– С чего бы подобные церемонии? – удивился Ральф. – Папенька не преминет ее пригласить и сам.

– Откуда мне знать? Мисс Арчер – моя племянница, не его.

– Бог ты мой, какая щепетильность! Да, отец – владелец Гарденкорта, но тем больше у него причин сделать приглашение родственнице. Да я, собственно, не о том: мисс Арчер, полагаю, остановится у нас месяца на три – ведь какой смысл в трех неделях? Что вы намерены делать далее?

– Пожалуй, возьму с собой в Париж. Отчего бы не обновить ее гардероб?

– Ах да, конечно… А кроме того?

– Предложу ей провести осень во Флоренции.

– Я не имел в виду столь мелкие подробности. Меня более интересует, как вы видите ее судьбу в принципе.

– Забота о племяннице – мой долг! – заявила миссис Тушетт. – Да вы, как видно, ее жалеете?

– Жалею? Отчего бы? Она вовсе не вызывает жалости. Пожалуй, завидую – это вернее. Впрочем, сложно сказать – сперва послушал бы, как именно вы намерены о ней позаботиться.

– Хочу показать Изабелле четыре европейские столицы, две из которых она назовет сама. Неплохо бы ей лишний раз попрактиковаться во французском – она, кстати, язык знает изрядно.

– Хм, – нахмурился Ральф. – Ваши планы довольно сухи и непритязательны, хоть вы и даете мисс Арчер возможность выбрать две страны.

– Если мои планы – сухая пустыня, то Изабелла – летний дождик, который заставит ее цвести.

– Вы хотите сказать – она талантлива?

– Судить о талантах не могу, однако девочка она умная, причем одаренная сильной волей и живым нравом. О скуке Изабелла не ведает.

– Пожалуй, это я уже заметил, – пробормотал Ральф и вдруг спросил: – Как же вы с нею поладили?

– Уж не намекаете ли вы, что ваша мать скучна? Изабелла так не считает. Пожалуй, я ее даже забавляю. Да, мы поладили, поскольку я прекрасно понимаю устремления племянницы, вижу, какова она: Изабелла откровенна, я – тоже. Мы знаем, чего ждать друг от друга.

– Ах, маменька! – воскликнул Ральф. – Кто ж не знает, чего от вас ожидать? Меня, к примеру, вы ни разу в жизни не удивили – разве что сегодня, когда привели в наш дом прекрасную кузину, о существовании которой я и не догадывался.

– Стало быть, вы считаете ее хорошенькой?

– И даже очень; впрочем, это не главное. В ней видно личность – вот это меня привлекает более всего. Кто она, что она? Где вы ее нашли, как свели знакомство?

– В старом доме в Олбани. Твоя кузина коротала там время с толстой книгой и, на мой взгляд, жутко скучала, сама о том не подозревая. Однако, когда мы прощались, она, похоже, была довольна, что ее развлекли. Вы возразите – мне не следовало сбивать с толку бедную девушку? Возможно, будете правы, только я действовала, полагаясь на собственную совесть: Изабелла заслуживает лучшей участи. Решила совершить добрый поступок, выдернув ее из болота и познакомив с миром. Она представляет свои знания о мире исчерпывающими, как и все американские девицы, и, подобно всякой из них, страшно заблуждается.

Пожав плечами, миссис Тушетт продолжила:

– Ежели хотите знать, я рассчитывала, что ваша кузина повлияет на мое реноме. Мне важно создать о себе хорошее мнение в обществе, а для дамы моего возраста нет ничего лучше, чем обзавестись привлекательной племянницей. Я много лет не видела детей моей сестры и не одобряла поведения их отца, однако желала принять участие в их судьбе, когда он наконец отойдет в мир иной. Узнала, где они обретаются, и заявилась без предупреждения. У Изабеллы две сестры, обе замужем; встретилась я только со старшей. Надо сказать, муж у нее – человек совершенно не нашего круга. Сама же Лили, сообразив, что я проявляю интерес к младшей сестре, пришла в восторг. Сказала, мол, именно этого Изабелле и не хватало: не находилось никого, кто принял бы в ней участие. Говорила о ней как о щедро одаренной умом молодой особе, нуждающейся в поддержке и покровительстве. Возможно, младшая племянница и впрямь талантлива, однако я пока не поняла, в какой именно области. Миссис Ладлоу – то есть Лили – особенно восхитило мое предложение забрать девушку в Европу, которую они там считают лучшим прибежищем для стремящихся сбежать из жутко перенаселенной Америки. Сама Изабелла, похоже, была только рада составить мне компанию, и все устроилось с необычайной легкостью. Небольшое затруднение вызвал денежный вопрос – племянница не желала быть никому обязанной, однако выяснилось, что она имеет небольшой постоянный доход, а потому полагает возможным путешествовать за свой счет.

Ральф внимательно прислушивался к обстоятельному рассказу матери, и все же ее речи лишь возбудили в нем еще больший интерес.

– Талантлива? Что ж, следует определить, в чем именно. Возможно, кузина обладает способностью сводить с ума мужчин?

– Не думаю. Тот, кто заподозрит в ней подобный дар при первом знакомстве, после поймет свою ошибку. Впрочем, прозреть ее подлинную натуру не так-то просто.

– Выходит, Уорбертон обманывается! – воскликнул Ральф. – Льстит себе: дескать, для него Изабелла – открытая книга.

– Лорду Уорбертону не понять моей племянницы, – покачала головой миссис Тушетт. – Не стоит и пытаться.

– Уорбертон умен, – возразил Ральф, – и все же ему полезно порой заняться разрешением ребусов.

– Изабелла с удовольствием загадает загадку вашему лорду.

– Что она может знать о лордах? – вновь нахмурился Ральф.

– Совершенно ничего, а потому озадачит его еще более.

Рассмеявшись, Ральф выглянул в окно.

– Разве вы не выйдете к папеньке?

– Выйду – без четверти восемь, – ответила миссис Тушетт, заставив сына взглянуть на часы.

– Стало быть, у нас есть пятнадцать минут. Расскажите же еще об Изабелле.

Мать покачала головой, дав сыну понять, что ему следует и самому приложить некоторые усилия.

– Хорошо, – промолвил тогда Ральф. – Допустим, племянница способна оказать выгодное влияние на ваше реноме, но не думаете ли вы, что она доставит вам хлопот?

– Надеюсь, нет. А ежели вы правы – на попятный не пойду. Это не в моей манере.

– По-моему, Изабелла чрезвычайно непосредственна.

– Непосредственность – не самый большой порок.

– Разумеется, нет, – согласился Ральф, – и вы – лучшее тому подтверждение. Ведь вы чрезвычайно естественны, однако никому тем самым беспокойства не причинили – ведь для вас это значило бы лишний раз утруждать себя. Скажите мне вот что: способна ли Изабелла проявлять своеволие?

– Ах, Ральф, довольно вопросов! – вскричала миссис Тушетт. – Будьте добры поискать ответы сами.

Тем не менее любопытство молодого человека далеко не иссякло.

– А ведь вы мне так и не сказали, что планируете с Изабеллой…

– Что планирую… Разве она отрез шелка? Моя племянница – девушка самостоятельная, так она мне и заявила.

– О чем, интересно, вы говорили в телеграмме, когда упоминали ее независимость?

– Господи боже мой! Что могла – то и написала. Подробные объяснения стоят слишком дорого, особенно когда телеграфируешь из Америки. Пойдемте-ка к вашему папеньке.

– Так ведь еще не время.

– Очевидно, он вне себя от нетерпения, – улыбнулась миссис Тушетт.

О нетерпении отца Ральф мог бы рассказать немало, однако смолчал и предложил матери руку. Воспользовавшись положением, остановил ее на середине лестничного марша. Следует отметить, что лестница была широкой, пологой, из потемневшего от времени дуба, с весьма надежными перилами – словом, одной из достопримечательностей Гарденкорта.

– Не собираетесь ли вы выдать кузину замуж?

– Замуж? Я еще не выжила из ума, чтобы сыграть с ней подобную шутку. Кроме того, она вполне способна сама найти себе партию. Все в ее руках.

– Имеете в виду, что она уже присмотрела себе будущего супруга?

– Насчет супруга не скажу, однако есть один молодой человек из Бостона…

Ральф, не желая слышать о молодых людях из Бостона, возобновил спуск.

– Папенька говорит, что какую американскую девицу ни возьми – все помолвлены!

Мать снова напомнила, что любопытство Ральфу следует удовлетворить, побеседовав с его объектом. А молодому человеку и без того было ясно: поводов хоть отбавляй. К счастью, ему выдалась возможность для подобной беседы, когда они остались с Изабеллой вдвоем в гостиной. Лорд Уорбертон, приехавший верхами из собственного поместья за десять миль, откланялся еще перед ужином, а через час после трапезы миссис и мистер Тушетт, по-видимому вдоволь насладившись обществом друг друга, под предлогом усталости удалились каждый в свои покои. Итак, молодому человеку выпал целый час наедине с мисс Арчер. Та, невзирая на поездку из порта, занявшую добрую половину дня, признаков изнеможения не выказывала. На самом деле утомилась она до крайности и сознавала, что назавтра за стойкость непременно придется расплачиваться. Впрочем, признаваться самой себе в отсутствии сил Изабелла почитала возможным лишь тогда, когда таковых не оставалось вовсе.

Этим вечером притворство далось ей без труда. Изабелла испытывала необычайный интерес; ее уже захватил поток радостных событий. В доме было собрано множество картин, большую часть из которых приобретал Ральф, и юная леди попросила его показать коллекцию. Лучшие полотна украшали стены отделанной дубом, очаровательно устроенной галереи с двумя небольшими гостиными в каждом конце. Вечером здесь обыкновенно зажигали свечи, однако света на картины попадало недостаточно, чтобы оценить их достоинства, и потому экскурсию следовало бы отложить назавтра. С подобным предложением Ральф и попытался выступить, однако на лице Изабеллы проступило разочарование. Впрочем, она нашла в себе силы улыбнуться.

– Мне все же хотелось бы немного здесь побродить, ежели не возражаете.

Молодая леди сознавала, что проявляет неподобающее нетерпение, но совладать с собою никак не могла. Ральф мысленно сказал себе – хм, а она в советах не нуждается! И все же поведение кузины его нисколько не раздражало, скорее напротив – позабавило и даже доставило удовольствие.

Лампы со свечами, подвешенные на кронштейнах через равные промежутки, излучали слабый, но приятный свет, падающий на размытые в полутьме богатые палитры картин с поблекшей позолотой тяжелых рам и отражающийся мягкими бликами от навощенных полов.

Ральф взял подсвечник и пошел рядом с гостьей, попутно указывая на любимые свои полотна. Изабелла застывала то у одного холста, то у другого, тихо вскрикивая от изумления или бормоча себе под нос. А она ценитель искусства, причем с хорошим вкусом, решил Ральф. Изабелла перехватила у него подсвечник и медленно пошла дальше, разглядывая каждую картину по очереди. Порою поднимала его выше, и тогда молодой человек замирал на полушаге, более любуясь кузиной, нежели развешанными по стенам шедеврами. Впрочем, он ничего не потерял, отвлекшись от работ мастеров: Изабелла того стоила. Будучи высокой, стройной и тонкой до невесомости, она значительно отличалась сложением от своих сестер. Гибкая, словно ива, говорили о ней. Ее темные в черноту волосы заставляли женщин завидовать подобному богатству; светло-серые глаза создавали очаровательный флер душевной мягкости, хоть порой умели бросить и твердый взгляд.

Они медленно прошли вдоль одной из стен галереи, вернулись вдоль другой, и Изабелла заметила:

– Что ж, теперь я знаю куда больше, чем еще полчаса назад.

– Похоже, у вас сильнейшая тяга к знанию, – откликнулся кузен.

– Пожалуй; ведь в основном девушки моего возраста чудовищно невежественны.

– Уверен, вы сильно от них отличаетесь.

– Ну, некоторые мои сверстницы желали бы того же, однако к их желаниям относятся пренебрежительно, – пробормотала Изабелла и, решив перевести разговор со своей особы, вдруг выпалила: – А скажите, есть ли здесь привидения?

– Привидения?

– Ну, эфирные существа, которые бродят по старым замкам. В Америке их называют привидениями.

– В Англии их называют точно так же.

– Вам они являются? Признайтесь, ведь наверняка являются! В таком-то романтическом старом доме…

– Что ж в нем романтического? – пожал плечами Ральф. – Ежели вы всерьез так думаете, вынужден вас разочаровать: жилище наше удручающе прозаично. Романтики тут ровно столько, сколько вы привезли с собой.

– Привезла немало, и, похоже, туда, куда требовалось.

– И здесь она будет в полной безопасности – уж мы с папенькой за этим присмотрим.

Изабелла задержала на нем долгий взгляд.

– Так в доме более никто не бывает? Только вы и мистер Тушетт?

– Разумеется, бывает маменька.

– О, насчет нее я знаю. Она особа далеко не романтическая. А другие люди?

– Гостей мы принимаем редко.

– Прискорбно… Люблю, когда вокруг много народу.

– О, мы готовы пригласить все графство, лишь бы вас развлечь, – улыбнулся Ральф.

– Изволите надо мной потешаться? – нахмурилась девушка. – Кто тот джентльмен, что прогуливался с вами по лужайке?

– Сосед, живет неподалеку, однако наезжает нечасто.

– Ах, как жаль! Он мне понравился, – огорчилась Изабелла.

– Да ведь вы с ним и словом не перемолвились, – хмыкнул Ральф.

– И что же? Все равно он мне пришелся по душе. И ваш отец тоже – даже очень.

– И тут вы совершенно правы. Папенька – лучший человек на свете.

– Как грустно, что он недомогает…

– Поможете мне о нем заботиться. По-моему, из вас вышла бы неплохая сиделка.

– Это вряд ли; мне говорили совсем наоборот – якобы я порой слишком погружаюсь в собственные мысли. А кстати, вы мне так и не рассказали о привидениях.

– Стало быть, вам по душе и мой отец, и лорд Уорбертон… – пробормотал Ральф, пропустив мимо ушей вопрос кузины. – Полагаю, маменька вам тоже нравится.

– Миссис Тушетт? Еще как! Потому что… э-э-э…

Изабелла замялась, пытаясь облечь в слова причину своей привязанности к тетушке.

– Ах, случается, что и не знаешь, чем тебя привлекает человек, – засмеялся Ральф.

– Вовсе нет! Я всегда знаю, – живо ответила девушка. – Потому что тетушка не делает попыток никому понравиться. Ей это неважно.

– Хм. Неужто вы полюбили маменьку ей назло? Кстати, я на нее в этой части похож.

– Вот уж не поверю! Вы хотите нравиться и все для этого делаете.

– Боже правый, да вы меня насквозь видите! – с неподдельной тревогой воскликнул Ральф.

– И все равно вы мне по нраву, – улыбнулась Изабелла. – А ежели покажете мне ваше привидение, понравитесь еще больше.

Молодой человек печально покачал головой:

– Я бы с удовольствием, однако вы его не увидите. Является оно редким счастливцам, только им не позавидуешь. Молодых, жизнерадостных и невинных особ вроде вас привидение не жалует. Чтобы увидеть нашего призрака, надобно в жизни вынести немало мук, приобрести печальное знание. Я вот, к примеру, сталкивался с ним, хоть и давно.

– Я ведь говорила, что отличаюсь нешуточной тягой к знанию, – промолвила Изабелла.

– Да, но знанию радостному, приятному. Вы не страдали, да вы для страданий и не созданы. Надеюсь, вам никогда не придется увидеть местное привидение.

Девушка выслушала его внимательно, и, хоть на губах ее играла улыбка, глаза оставались серьезны. Ральф находил кузину очаровательной и все же довольно самоуверенной. А впрочем, отчасти тем она его и привлекала. Он с нетерпением ждал ответа.

– Я не из боязливых, милый кузен, – наконец сказала Изабелла, и вновь ее слова прозвучали самонадеянно.

– Вы не боитесь страданий?

– Страданий боюсь, а призраков – нет. Еще думаю, что люди склонны страдать по любому поводу.

– Ну, вы-то, похоже, не из таких, – взглянул на нее Ральф, сунув руки в карманы.

– Разве это плохо? Страдания – не обязанность. Живем мы не для того.

– Вы – точно нет.

– Да я не о себе, – вздохнула Изабелла и сделала шаг к двери.

– Разумеется, не плохо, – пожал плечами Ральф. – Быть сильным – достоинство.

– Другое дело, что тех, кто страданиям не поддается, называют черствыми, – заметила девушка.

Они вышли из гостиной, где устроились после обхода галереи, и остановились в холле, у подножия лестницы. Сняв из настенной ниши приготовленную на ночь свечу для спальни, Ральф вручил ее своей спутнице.

– Какая разница, как вас назовут? Того, кто страдает по пустякам, окрестят глупцом. Согласен, смысл жизни заключается в радости.

Изабелла вновь внимательно его изучила, затем приняла свечу и поднялась на дубовую ступеньку.

– За тем я и приехала в Европу – хочу получить свою меру счастья. Спокойной ночи.

– Спокойной ночи! Желаю вам преуспеть, а сам постараюсь в том помочь, насколько в моих силах.

Изабелла медленно пошла наверх. Ральф некоторое время за ней наблюдал и наконец, снова заложив руки в карманы, удалился в пустую гостиную.

Глава VI

Мыслей в головке Изабеллы Арчер бродило и впрямь неисчислимое множество; ей всегда было свойственно замечательно живое воображение и глубокое восприятие мира; ее страстно влекло к неведомым знаниям. Нашей героине посчастливилось обладать умом более острым, нежели у большинства знакомых. В своем кругу она почиталась за особу невероятных мыслительных способностей, которыми открыто восхищались, хоть о глубине их имели представление довольно слабое. Изабелле небезосновательно приписывали невероятные таланты, тем более что она читала классическую литературу, хоть и в переводе.

Миссис Вариан, тетка со стороны отца, однажды пустила слух – мол, Изабелла пишет книгу. Утверждала, что девочка непременно отличится на писательском поприще. К литературе тетка испытывала благоговение, поскольку сама любовью к чтению была обделена. В ее огромном доме, славившемся мозаичными столешницами и изысканной лепниной потолков, не нашлось места библиотеке, а книг там имелось едва ли с полдюжины. Стояли романы на полочке в апартаментах одной из дочерей. Знакомство самой миссис Вариан с литературой ограничивалось чтением «Нью-Йорк Интервьюер». Надо сказать, она не раз замечала: прочтя номер данной газеты, теряешь веру в существование культуры. Отдадим ей должное: к «Интервьюеру» она старалась дочерей не подпускать. Намерена была дать девочкам должное воспитание – а раз так, они не читали вообще ничего.

Понимание о занятиях Изабеллы тетушка имела крайне неверное: та никогда не пыталась писать сама и желания снискать писательские лавры не проявляла. Не видя в себе дара к литературному выражению мыслей, способности свои к писательству она оценивала трезво и тем не менее почитала за должное, когда знакомые отзывались о ее уме в превосходной степени. Справедливо ли было их восхищение – не суть важно; раз о ней так думают – пусть восторгаются. Собственно, Изабелле всегда казалось, что соображает она и вправду быстрее многих, а потому нередко проявляла нетерпение, которое и принимали за превосходство.

Тут следует заметить, что юная леди все ж была подвержена некоторому самолюбованию и порой предавалась размышлениям о собственных талантах. Не имея к тому достаточных свидетельств, частенько полагала себя правой в любых теориях и комплименты своим достоинствам принимала без стеснения. Между тем ее промахи и заблуждения нередко имели характер столь вопиющий, что любой биограф, буде такой нашей героине положен, от их упоминания воздержался бы. Рассуждения Изабеллы в отсутствие человека сведущего, способного поправить, частенько бывали путаны и неточны. В спорных вопросах она всегда имела собственное мнение, с которым, случалось, попадала впросак. Убедившись в своей неправоте, устраивала себе неделю смирения, после чего вновь поднимала голову еще выше, чем раньше.

Изабелла испытывала неодолимое желание думать о себе в превосходных тонах, хоть пользы в том было и немного, а все ввиду личной теории: только при подобном условии и стоит жить. Надобно быть среди лучших, верить в собственную тонкую умственную организацию (каковой она, разумеется, обладала) и прокладывать жизненный путь, держась солнечной стороны, где царят мудрость, счастье и неиссякаемое вдохновение. В ее системе сомневаться в себе считалось столь же неподобающим, как и в своем лучшем друге. С собою следует находиться в дружбе и тем самым составлять самому себе достойную компанию.

Воображением она обладала довольно-таки романтическим, что оказывало ей услугу, но и злых шуток сыграло также немало. Много времени Изабелла проводила за размышлениями о красоте, доблести и великодушии, а мир рассматривала как место, наполненное счастием, свободой самовыражения и действия. Страх и стыд почитала явлениями отвратительными, теша себя надеждой, будто дурные поступки с ее натурой несовместны, и приходила в негодование, вдруг обнаружив за собой нечто в подобном духе. Поймав себя на недостойных чувствах, наша героиня впадала в нервную дрожь, словно едва избежав страшной ловушки, способной подавить духовную сущность. Умозрительная возможность причинить вред ближнему своему, пусть и ненамеренно, буквально лишала ее дыхания. Не дай Бог… Изабелла твердо определяла для себя качества предосудительные, хоть и не желала о них размышлять: злоба, зависть, лицемерие, жестокость. Ей почти не доводилось сталкиваться с настоящим злом, однако она знала некоторых женщин, не стеснявшихся солгать или причинить боль ближнему.

При виде неблаговидных проявлений все естество Изабеллы восставало; безнравственно не наградить злонамеренную особу презреньем! Разумеется, в ее линии таилась опасность впасть в противоречие: сдать крепость, а стяг над нею оставить. Позорнее не придумаешь… Другое дело, что наша юная героиня почти не имела представления об осадных орудиях жизни, угрозам обстрела из которых подвергались молодые женщины, а потому льстила себя надеждой, что никогда не сможет опуститься до поведения столь непоследовательного. Уж она всегда будет производить впечатление приятное, но не только: внутренняя ее сущность с внешним впечатлением в противоречие ни в коем случае не вступит.

Порой Изабелла заходила в своих размышлениях столь далеко, что нарочно желала попасть в затруднительное положение, требующее выказать истинный героизм. Знания ее были довольно скудны, идеалы – преувеличены, взгляды – одновременно невинны и категоричны, а нрав – и требователен, и снисходителен. В ней сочетались любопытство и брезгливость, живость и безразличие; Изабелла желала производить впечатление достойное и становиться сколь возможно лучше. В ней жило стремление видеть, пробовать и насыщаться знанием. Обладая натурой деликатной, но легко вспыхивающей и непостоянной, будучи обязанной своим складом личным обстоятельствам, она вполне могла бы пасть жертвой решительной критики, ежели ее лучшие душевные качества не пробудят в читателе теплого отношения и интереса к предстоящим ей коллизиям.

Изабелла придерживалась мнения, что независимость – условие счастливое, из которого надобно извлечь как можно больше. Она не приравнивала независимость ни к одиночеству, ни тем более к затворничеству: подобное сравнение представлялось ей проявлением слабости. Да и откуда взяться одиночеству? Во-первых, Лили часто звала младшую сестру в гости и даже предлагала переехать вовсе, а во-вторых, незадолго до кончины отца Изабелла свела знакомство с одной молодой дамой. Та подавала столь яркий пример деятельности на благо общества, что впору было считать ее образцом для подражания.

Генриетта Стэкпол имела большой талант к журналистике, в которой сделала впечатляющие успехи: ее очерки, присланные в «Интервьюер» из Вашингтона, Ньюпорта, Уайт-Маунтинс и прочих интересных мест, цитировались повсеместно. «На потребу публике», – самонадеянно отзывалась о них Изабелла и все же отдавала должное мужеству, энергии и бодрости репортера – ведь та, не имея ни родителей за спиной, ни состояния, приняла на попечение троих детишек слабой здоровьем овдовевшей сестры и оплачивала им школу из своих доходов. Генриетта всегда была в передовых рядах журналистики, придерживалась собственного мнения по самым разным вопросам и давно мечтала попасть в Европу, где собиралась написать серию критических заметок для «Интервьюера». Предприятие выглядело несложным, ибо достойная журналистка заранее составила себе мнение о недостатках многих европейских институций. Прослышав, что Изабелла как раз намерена посетить Старый Свет, Генриетта тут же решила присоединиться, воодушевившись прекрасной компанией. Впрочем, ввиду некоторых обстоятельств поездку ей пришлось отложить.

Изабеллу она считала божественным созданием и упоминала о ней в своих очерках, хотя и между строк. Хранила подобные упоминания в тайне, поскольку подруге, не являющейся поклонницей «Интервьюера», ее экзерсисы вряд ли понравились бы.

Генриетта стала для Изабеллы доказательством: женщина может быть свободной и счастливой. Разумеется, основой для ее успеха стал талант; однако вовсе не обязательно обладать даром к журналистике и предугадыванию потребностей публики, говорила Генриетта. Разве это повод считать, что у тебя нет ни призвания, ни определенных способностей? Разве следует смириться с тем, что из тебя выйдет лишь легкомысленная пустая пташка? Ни пустой, ни легкомысленной Изабелле быть вовсе не хотелось. Стоит набраться терпения – и достойное занятие найдется.

В рассуждениях нашей героини не обходилось и без самых разных идей на тему брака. Первая: часто предаваться подобным мыслям – вульгарно. Изабелла молила Господа, дабы не попасть от них в зависимость; убеждала себя, что женщина может жить и своим умом – тут главное быть сильной. Так ли уж невозможно стать счастливой без грубого существа иного пола? Вероятно, всевышний молитвы услышал: чистая и гордая натура Изабеллы (которую неподходящий мужчина назвал бы холодной и суховатой) до сих пор не давала ей впадать в тщеславные размышления о возможной партии. Лишь немногие из мужчин казались достойными того, чтобы растрачивать себя на мечты. Она с улыбкою воспринимала внутренний голос, подсказывающий: один из них может стать наградой за терпение и надежду. В самой глубине ее души таилась вера в невероятное – в темноте вдруг забрезжит маяк, на который она и возьмет курс. Впрочем, туманная эта картина представлялась Изабелле опасной, а потому и непривлекательной. Маяк порою всплывал в воображении, однако надолго не задерживался, внушая тревогу.

Временами ей приходило в голову, что она слишком много думает о себе. Пожалуй, так недолго заслужить звание отъявленной себялюбицы… При одном этом слове ее бросало в краску. Изабелла постоянно строила планы, как сделать себя лучше, совершеннее, и исподволь следила за собственным развитием. Внутренний свой мир она сравнивала с садом: ароматы созревших плодов, шелест ветвей, тенистые беседки и уходящие вглубь тропинки… Копание в собственной душе – не более чем прогулка на свежем воздухе, а посещение самых дальних ее тайников – лишь поход в глухой заросший угол, где расцвел розовый куст.

Впрочем, Изабелла нередко напоминала себе, что, помимо личного внутреннего сада, в мире есть и другие, а есть места, которые садом назвать никак нельзя – убогие запущенные делянки, захваченные сорняками несчастья и нищеты.

И вот теперь она отдалась на волю любознательности, которая и привела ее в замечательную старую Англию, а могла бы повлечь еще дальше. Изабелла нередко приказывала себе остановиться и подумать о тысячах людей, которым подобного счастья познать не суждено, и в ее утонченной душе поселялось уныние от собственной нескромности. Как человеку счастливому обрести гармонию, если другие несчастны? Впрочем, вопрос этот никогда не занимал Изабеллу надолго – слишком она была молода, слишком торопилась жить и знать не знала, что такое боль. Наша героиня взамен возвращалась к своим теориям: допустим, вот молодая женщина, которую, как ни крути, почитают весьма неглупой. С чего ей следует начать? Верно – следует получить общее впечатление о жизни окружающего мира, ведь опыт позволит уберечься от ошибок. А уж после она уделит внимание тем, кто несчастен.

Англия стала для нее откровением, увлекла, как увлекает ребенка представление в кукольном театре. В детстве Изабелле случалось выезжать в Европу, однако посещала она лишь континентальную ее часть, да и ту видела все больше из окошка детской. Для отца Меккой был Париж, а не Лондон, и его интересы совместных прогулок с дочерями не предполагали. Воспоминания о той поре давно уж сделались размытыми и далекими, а потому Старый Свет теперь казался очаровательным, но совершенно незнакомым. Дом дядюшки выглядел идеальным воплощением Англии; ни одна его особенность не ускользнула от Изабеллы. Совершенство Гарденкорта открыло ей мир и удовлетворило первую потребность в познании.

Просторные комнаты с низкими потолками, потемневшие балки и потайные уголки, глубоко врезанные в стены окна и затейливые их переплеты, приглушенный свет, играющий на отполированных деревянных панелях, пышная зелень снаружи, будто бы пытающаяся вползти в дом, ощущение совершенного уединения в самом центре поместья – местечке, куда почти не проникали звуки, где податливая земля приглушала шаги, а густой, словно сметана, воздух смягчал неприятные слова и делал дружелюбным любой резкий жест – все здесь было по вкусу нашей юной леди, все настраивало ее на благодушный лад.

С дядюшкой Изабелла быстро сдружилась и частенько сидела у его кресла, когда он отдыхал на лужайке. Мистер Тушетт проводил долгие часы на свежем воздухе, скрестив на груди руки, словно умиротворенный домашний божок, выполнивший свою добрую работу и получивший за нее вознаграждение. Теперь же домовому предстояли долгие выходные – недели и даже месяцы, – к которым он пытался привыкнуть.

Изабелла вызывала в старике интерес куда больший, чем смела предположить, а впрочем, впечатление, которое она производила на людей, нередко противоречило ее ожиданиям. Мистер Тушетт не без удовольствия вызывал племянницу на разговоры, находя в милом щебете немало дельного, что обычно присуще американским девушкам, к которым мир склонен прислушиваться более, чем к их сверстницам за океаном. Как и любую американку, Изабеллу поощряли не таить в себе мысли и чувства, замечаниям придавали значение, от нее ждали мнений. Разумеется, многие ее слова большой ценности не представляли, а чувства быстро улетучивались, и все же, когда тема была небезразлична, оставляли за собою след, приучая думать, переживать и достигать той быстроты ума, которую обычно принимают за признак превосходства.

Изабелла нередко заставляла старика вспоминать свою супругу в том же возрасте. Племянница была столь же свежа, естественна, сообразительна и так же не лезла за словом в карман – потому он в свое время и полюбил Лидию. Изабелле он о своих соображениях не говорил: тут дело в том, что, если миссис Тушетт когда-то на нее походила, то Изабелла тетушку не напоминала вовсе.

Мистер Тушетт был добр к племяннице. Замечал, что в их доме уж давненько не дули молодые ветра, и чистый голосок нашей беспокойной стремительной героини ласкал его ухо, словно журчание ручейка. Старику хотелось сделать для девушки что-то приятное – только бы попросила, но просьб от нее не слышал, одни лишь вопросы – великое множество вопросов. Он и отвечал без устали, хотя порой напор Изабеллы озадачивал. Девушка расспрашивала об Англии, о британских законах, о нравах и политике, о традициях и обычаях королевской семьи, об особенных чертах аристократического класса, интересовалась соседями и их образом жизни. Выслушивая ответы, непременно сравнивала их с тем, что пишут в книгах. Старик поглядывал на нее со своей обычной суховатой и слегка лукавой улыбкой, разглаживая шаль на коленях.

– В книгах? – переспросил он как-то раз. – Ну, в книгах я понимаю немного – лучше спросите у Ральфа. Я для себя решил раз и навсегда получать все, что нужно, естественным путем. Мне даже не требуется задавать много вопросов: прислушиваюсь и примечаю нужное. Но, разумеется, возможностей у меня для этого больше, чем у молоденькой леди, да и характер от природы любознательный, хотя сразу так и не скажешь; вы ко мне присматриваетесь, однако я присматриваюсь к вам в два раза внимательнее. За британцами я наблюдаю уже тридцать пять лет и опыт приобрел не-оценимый. Так вот, Англия – прекрасная страна. Возможно, даже лучше, чем о ней думают на другом берегу океана. Разумеется, мне хотелось бы видеть в ней некоторые изменения, однако, вероятно, пока в них особой необходимости нет. Ежели таковая ощущается, тогда их сразу и производят, но торопить события здесь никто не станет – не тот характер. Я чувствую себя в Англии как дома – первое время после переезда такого даже и не ожидал. Хотя, скорее всего, я добился тут определенного успеха – вот в чем причина. Когда ты успешен – тебе везде будет хорошо.

– Я тоже приживусь, ежели достигну успеха?

– Наверняка достигнете и тоже станете здесь своей. Молодых американских леди в Англии уважают; к ним очень добры. Впрочем, не советую совсем уж становиться англичанкой.

– О, не думаю, что до этого дойдет, – рассудительно заметила Изабелла. – Англия мне нравится чрезвычайно, однако не уверена, что смогу полюбить англичан.

– Люди они неплохие, особенно ежели вы сумеете заставить себя их принять.

– Да, неплохие – я в том и не сомневаюсь, – возразила Изабелла. – Но приятны ли они в обществе? Понимаю, что меня не побьют и не обворуют; а будут ли со мной любезны? Любезность – вот что мне особенно нравится в людях. Боюсь, с девушками они здесь не слишком учтивы. Во всяком случае, так пишут в романах.

– О романах сказать ничего не могу, – пожал плечами мистер Тушетт. – Пишут в них много чего, но все ли точно? Однажды у нас гостила писательница – знакомая Ральфа. Он ее и пригласил. Во всем уверена, во всем сведуща, однако ж положиться на нее, как выяснилось, было нельзя. Я сказал бы, что она страдала слишком вольной фантазией. Несколько после эта дама издала художественную книгу, в которой, как можно предположить, вывела мой образ – причем в довольно смехотворном виде. Я книгу не читал, однако Ральф вручил мне экземпляр, где отчеркнул важные места. Просмотрев их, я сообразил: речь вроде бы о моей манере разговора – тут вам и американский акцент, и выговор в нос, и свойственные янки представления, словом, сплошные звезды и полосы. Однако изображение вышло совершенно неточным – вероятно, слушала она меня не слишком внимательно. Ради бога, я не возражаю, чтобы кто-то живописал вашего покорного слугу в книге, однако как можно передать мои слова, толком к ним не прислушавшись? Допустим, выговор американский, так ведь я и не готтентот, к примеру. В Англии его прекрасно понимают, и речь у меня вовсе не такая, как у старого джентльмена в романе. Ежели дама хотела описать типичного американца – у нее ничего не вышло; подобного фрукта в Новый Свет не пустили бы ни за какие коврижки. Я, собственно, к тому, чтобы показать: написанному в романах не всегда следует верить. Увы, дочерей у нас нет, а миссис Тушетт живет во Флоренции, потому я мало знаю, каково приходится в Англии особам женского пола, а тем паче молодым. Вероятно, иной раз с девушками из низших классов и вправду обращаются не слишком достойно, и все же в высшем классе их положение куда как лучше, да и в среднем – до некоторой степени.

– Боже милостивый! – воскликнула Изабелла. – Да сколько ж у них здесь классов? Не менее пятидесяти, как я погляжу?

– Ну, считать не считал, да и внимания особого на это никогда не обращал. В том и преимущество американца, живущего в Англии: для тебя их условности значения не имеют.

– Что ж, вы меня успокоили, – улыбнулась Изабелла. – Представить только, что ты принадлежишь к какому-либо классу!

– Полагаю, среди них есть и весьма достойные – особливо те, что повыше. Лично для меня классов всего два: есть те, которым я доверяю, и те, кому не верю. Вы, милая моя, относитесь к первому.

– Весьма польщена, – быстро ответила Изабелла.

Комплименты она обычно принимала довольно сухо и старалась тотчас перевести разговор. Однако манеру ее истолковывали неверно: считалось, что к комплиментам Изабелла нечувствительна, тогда как она всего лишь старалась не выказывать безмерного удовольствия, которое они ей доставляли. Не следовало проявлять своей слабости.

– Стало быть, англичане весьма склонны к условностям, – продолжила она.

– Здесь многие обычаи укоренились раз и навсегда, – признал мистер Тушетт. – У них все распланировано; англичане ничего не оставляют на откуп случаю.

– Не люблю планировать наперед, – нахмурилась Изабелла. – Мне куда больше нравятся неожиданности.

Дядюшку, казалось, позабавила категоричность племянницы.

– Зато ваш великий успех предопределен заранее, – возразил он, – и это вам наверняка понравится.

– Никакого успеха мне не добиться, ежели здесь столько глупых условностей. Подобные правила не по мне, а потому я англичанам и не придусь по душе.

– Вот и нет. Вы кругом неправы, – гнул свое старик. – Откуда вам знать, что понравится обществу, а что – нет? Англичане порой сами себе противоречат – это тоже их особенная черта.

– Ах, коли так, мне ваша страна подходит! – воскликнула Изабелла.

Вскочив, она заложила руки за пояс черного платья и окинула взором лужайку.

Глава VII

Они нередко развлекали друг друга, обсуждая своеобразие британской публики, как будто для Изабеллы отношение общества было вопросом самым что ни на есть насущным; а между тем общество и не подозревало о существовании мисс Арчер. Судьба привела ее в самый, как выражался кузен, скучный дом в Англии. Страдающий подагрой дядюшка почти не принимал гостей, а тетушка не сподобилась завести приятельские отношения с соседями. Словом, визитов не ожидалось.

Впрочем, тетушка имела весьма любопытное пристрастие: ей нравилось собирать визитные карточки. К светскому общению она большой тяги не испытывала, однако получала несказанное удовольствие от вида столика в холле, заваленного продолговатыми кусочками картона – символами уважения. Роль хозяйки Гарденкорта играть никогда не пыталась, а потому слухи о ее приездах и отъездах по графству и не расходились. Миссис Тушетт высоко ценила свою непредвзятость и давно усвоила непреложную истину: ничто в этом мире не дается даром. Впрочем, не беремся утверждать, что она не видела ничего оскорбительного в столь малом внимании к своей персоне; вполне возможно, язвительные ее высказывания о стране, на которую сменил родину супруг, как и были вызваны совершенно незаслуженным равнодушием соседей, не принявших миссис Тушетт в свой круг.

Изабелла вскоре встала перед необычной необходимостью защищать британскую конституцию от нападок тетушки: у миссис Тушетт вошло в привычку пускать критические стрелы в сей почтенный документ, племянница же испытывала непреодолимое желание их извлекать. Разумеется, конституция нимало не пострадала бы от злобных выпадов; скорее нашей героине представлялось, что тетушка могла бы найти более достойное применение своей иронии. Изабелла и сама умела критиковать (тут сказывались ее происхождение, возраст и пол), однако присущая ей чувствительность заставляла в ответ на шпильки миссис Тушетт искать справедливости.

– А все же каковы ваши взгляды? – как-то спросила она у тетушки. – Допустим, вам что-то не нравится, но ведь тогда у вас должны быть определенные воззрения? Вы американка, однако судите не по-американски, да и неудивительно: родная страна вам не по душе. Вот ежели я критикую, значит, у меня есть определенные убеждения – это типично американская черта.

– Моя милая юная леди, – ответила миссис Тушетт, – все мы видим мир по-своему. Сколько умных людей, столько убеждений. Вы мне скажете, что тогда их не так уж и много? Пожалуй. Судить как американка я не стану – американцы мыслят ужасно узко, это не по мне. У меня, слава богу, имеются свои личные взгляды!

Ответ Изабелла сочла весьма достойным, хоть и пожала плечами – пожалуй, она и сама думала так же, однако говорить о своих принципах сочла неуместным. В устах человека менее искушенного в жизни и не столь просвещенного, как миссис Тушетт, подобные заявления прозвучали бы либо нескромно, либо высокомерно. Впрочем, с Ральфом Изабелла на эти темы беседовать осмеливалась – с ним они разговаривали много и рассуждали весьма свободно. Кузен взял за правило над ней добродушно подшучивать и тем самым завоевал в ее глазах репутацию человека, ни к чему серьезно не относящегося. Более того, сообразив, какое впечатление производит на девушку, от своей линии не отступал.

Изабелла упрекала его в легкомысленности. Как можно смеяться над всем подряд, включая самого себя? Ральф становился серьезен, лишь говоря об отце. На всем прочем он упражнялся в бесстрастном остроумии – на себе, на собственных слабых легких и бесполезной жизни, на невероятной своей матери и друзьях (на лорде Уорбертоне в особенности), на родной стране и приемной родине, а также, разумеется, на внезапно обретенной очаровательной кузине.

– У меня в передней сидит музыкальный оркестр, – как-то заявил он. – Ему приказано играть без остановки; тем самым он оказывает мне две важных услуги: во-первых, не дает шуму внешнего мира проникать в мои апартаменты, а во-вторых, заставляет мир думать, будто я то и дело задаю балы.

И впрямь, проходя мимо половины Ральфа, можно было услышать музыку – в воздухе плыли звуки веселых вальсов. Изабелла нередко ловила себя на мысли, что какофония ее раздражает. Ей хотелось войти в переднюю, а затем проникнуть в апартаменты кузена. Он предупреждал – его мрачная берлога в чрезвычайном беспорядке, и что ж с того? Наша героиня вполне могла бы взять на себя труд там прибраться. Негостеприимно заставлять гостью ходить вокруг и около! Изабелла пыталась наказать Ральфа, то и дело подпуская в его адрес шпильки со свойственным ей несколько прямолинейным остроумием. Впрочем, следует пояснить: насмешничала она над кузеном, защищая себя, ведь тот в шутку называл ее «Колумбией» и винил в чрезмерном патриотизме. Ральф даже нарисовал карикатуру, изобразив Изабеллу хорошенькой молодой женщиной в одеждах цветов национального флага.

Более всего в жизни в тот период наша героиня опасалась прослыть особой, не видящей дальше своего носа, – даже больше, чем стать таковой на самом деле, потому и принялась подыгрывать Ральфу. Считает, что она не перестает вздыхать по прелестям родной страны, – ради Бога! Она будет американкой до мозга костей, коли ему так угодно, а вздумает насмехаться – получит на орехи.

Изабелла вставала при Ральфе на защиту Англии от злых нападок тетушки, однако, когда тот начинал петь приемной родине дифирамбы – видимо, чтобы подзадорить кузину, – спорила с ним по многим и многим вопросам. На самом деле привкус, который оставляла в ее душе маленькая, но изобильная островная страна, сравним был со сладостью спелой октябрьской груши. Англия приводила Изабеллу в отменное настроение, и она невозмутимо принимала насмешки кузена, расплачиваясь с ним той же монетой.

Однако ж случалось, что наша юная леди находилась не в духе – не потому, что Ральф злословил на ее счет; ей иной раз становилось его жалко. Похоже, кузен и сам не верил в то, что говорил, а к миру был и слеп, и глух.

– Никак не могу в вас разобраться, – как-то вздохнула она. – Сдается мне, что вы большой обманщик.

– Ну, воля ваша, – не стал спорить Ральф, не привыкший к подобным нелестным оценкам.

– Не понимаю, что вас интересует в жизни. Вряд ли уж совсем ничего? Однако Англию вы хвалите без души. Америку вроде бы ругаете, однако и до нее вам дела нет…

– Меня интересуете только вы, дорогая кузина.

– И тут не верю; впрочем, была бы счастлива, ежели вы искренни.

– Да уж надеюсь! – воскликнул молодой человек.

Не поверила она Ральфу напрасно: кузен много о ней думал. Изабелла никак не шла у него из головы. В ту пору он был отягощен мрачными мыслями, и приезд молодой родственницы, ничего особенного не суливший, на поверку оказался щедрым подарком судьбы, освежил его и оживил. У Ральфа словно выросли крылья и даже появилась некая цель в жизни.

До знакомства с кузиной бедняга долго пребывал в настроении меланхолическом; и без того печальные размышления усугубила нависшая над ним грозовая туча. Он все более тревожился за отца: подагра, которой страдал старик, вдруг начала перекидываться с ног на иные жизненно важные органы. Весной мистер Тушетт серьезно занедужил, и доктора намекнули сыну, что с новым приступом будет справиться непросто. Пока болезнь на время отступила, однако Ральф не мог избавиться от подозрения: враг применил уловку, намереваясь застать свою жертву врасплох. Ежели маневр удастся, надежды на успешное сопротивление останется немного.

Ранее Ральф полагал, что отца не переживет и его собственное имя первым выбьют на могильном камне. Они со стариком были чрезвычайно близки, и угроза влачить остаток безрадостной жизни в одиночестве молодого человека отнюдь не прельщала. Он всегда – само собой – рассчитывал на помощь отца, который лишь и был способен придать смысл существованию сына. И вдруг источник жизненных сил уйдет… Скончаться в одно и то же время – вот это прекрасный выход! Однако, случись Ральфу лишиться поддержки своего самого большого друга, ему останется лишь с нетерпением ожидать своей очереди. Разумеется, он не рассчитывал поддержать себя мыслью, что станет незаменимой опорой маменьке. Увы, не станет. Для нее незаменимых нет. Разумеется, сознавал собственный эгоизм, желая, чтобы боль утраты досталась наиболее деятельному из них, то есть отцу. Старик всегда относился к предсказанию Ральфа о более скорой его кончине с усмешкой, а теперь будет рад удостовериться в ошибке сына. У отца имелось два прекрасных выхода: во-первых, опровергнуть своею смертью софистические рассуждения Ральфа, а во-вторых, протянуть хоть еще немного – ведь жизнью он, как ни крути, наслаждался. Ральф не видел греха в том, чтобы поддержать второй.

Вот такие приятные рассуждения занимали ум молодого человека, когда приезд Изабеллы поставил в них если не точку, то запятую. Ральф даже осмелился предположить, что пребывание кузины в Гарденкорте станет в некотором роде возмещением за безмерную тоску, которую он испытает, пережив своего доброго отца.

Ральф задавался вопросом – уж не зародилась ли в нем влюбленность в непосредственную юную женщину из Олбани, и в конце концов решил – пожалуй, нет. Он знал Изабеллу уже неделю, и с каждым днем эта уверенность в нем крепла. Лорд Уорбертон был прав насчет кузины: интересная юная особа! И как приятелю удалось столь быстро в ней разобраться? Что ж, видимо, это всего лишь подтверждение его высоких мыслительных способностей. Умом Уорбертона Ральф не переставал восхищаться.

Стало быть, кузина для него – не любовь, а развлечение. Но развлечение наивысшего разбора! «Наблюдать воочию за подобным характером, за его страстными порывами – лучшее занятие в мире, – говорил себе Ральф. – Ему уступит даже созерцание прекраснейших произведений искусства – греческих барельефов, картин великого Тициана и готических соборов. Нет ничего приятнее, чем завоевать расположение судьбы, когда уж не ждешь от жизни ничего хорошего. Никогда я еще не был в столь плохом настроении и тоске, как за неделю до появления Изабеллы. Никогда не надеялся на приятные события меньше, чем в ту пору. И вдруг получаю по почте шедевр Тициана, который так и просится на стену, или греческий барельеф, который украсит мой камин. Мне в руку вложили ключ от прекрасного храма, а потом предложили войти и полюбоваться его красотами. Бедный, бедный мальчик! Ты был так прискорбно неблагодарен судьбе! Так теперь помалкивай и не вздумай снова ворчать».

Смысл его рассуждений был верен, однако на самом деле никто ключа ему в руку не вкладывал. Изабелла предстала перед ним девушкой незаурядных способностей, и познание ее глубин стало бы делом непростым, но необходимым. Ральф старался оценивать кузину вдумчиво и критически, а все же относиться к ней беспристрастно не мог. Изучил храм снаружи – и пришел в восторг. Заглянув в окна, убедился в равном совершенстве внутренних пропорций. И все же то был взгляд мимолетный, а внутрь Ральф еще не прошел. Двери оказались на запоре, и хоть ключи лежали в кармане, у него возникло подозрение, что ни один из них не подойдет.

Изабелла была умна, великодушна и внутренне свободна; интересно, как она собирается применить себя в жизни? Вопрос не самый верный, ибо многие женщины его и вовсе не вызывают. Ничего не предпринимая, терпеливо ждут, пока на их пути не возникнет мужчина, который предопределен им судьбою. Оригинальность же Изабеллы состояла в том, что у нее имелись твердые намерения; во всяком случае, так представлялось Ральфу. «Когда дойдет очередь до их исполнения, хочу при этом присутствовать», – сказал он себе.

Разумеется, именно на него легла обязанность сделать все, чтобы Гарденкорт не ударил перед Изабеллой в грязь лицом. Мистер Тушетт был прикован к своему креслу, супруга его более занимала позицию далеко не всем довольной гостьи дома; таким образом, в выпавшем Ральфу жребии счастливо сошлись долг и душевная склонность. Особенной страсти к пешим прогулкам он не питал, однако нередко бродил с кузиной по поместью, тем более что погода, как ни странно, благоприятствовала, хотя наша героиня, к примеру, ожидала гораздо худшего. Послеобеденное время, длившееся ровно столько, насколько девушке хватало пыла, они занимали катанием на лодке по милой маленькой речушке, как Изабелла называла Темзу; противоположный берег казался ей передним планом живописного пейзажа.

Случалось, они выезжали в низком и весьма вместительном экипаже с толстыми колесами, которым ранее пользовался мистер Тушетт. Увы, теперь старик уж не получал от таких прогулок былого удовольствия, Изабелла же ими наслаждалась от души и порой сама брала в руки поводья. Кучер называл ее манеру весьма умелой; а ей не надоедало понукать осанистых лошадей дядюшки, направляя карету в узкие улочки и переулки, где кипела сельская жизнь, которую она и ждала увидеть в Англии. Они проезжали мимо бревенчатых, крытых соломою домиков, пивных с зарешеченными окошками и песчаными площадками у входа; по обе стороны дороги мелькали общинные пастбища, безлюдные рощи и живые изгороди, к середине лета изрядно разросшиеся.

Возвращаясь, находили сервированный на лужайке чайный столик; миссис Тушет, пересиливая себя, наполняла и подавала мужу его чашку. За чаепитием супруги больше помалкивали: старик сидел, откинув голову и прикрыв глаза, а миссис Тушетт обыкновенно занималась вязанием с видом чрезвычайно глубокомысленным, свойственным дамам, наблюдающим за движением своих спиц.

Однажды к ним пожаловал гость. Молодые люди, проведя час на реке, вернулись к дому, где обнаружили под деревьями лорда Уорбертона, увлеченного непринужденной беседой с миссис Тушетт, и некоторые обрывки разговора ветерок донес до Ральфа и Изабеллы еще издалека. Приехал лорд с саквояжем, рассчитывая на ужин и ночлег – как не раз гостеприимно предлагали ему Ральф с отцом.

Изабелле лорд понравился еще в день приезда, хоть и видела она его от силы полчаса. Уорбертон запал ей в душу, и иной раз наша героиня о нем вспоминала и надеялась повидать снова, да не одного, а желательно еще с парой-тройкой гостей. Гарденкорт отнюдь не казался местом скучным: поместье было великолепно, а дядюшка все более напоминал мудрого сказочного эльфа. Ральф превзошел ее ожидания, отнюдь не походя на кузена, какими Изабелла себе их обычно представляла. Впечатления следовали одно за другим, и пребывание в Англии вовсе не успело ей наскучить.

И все же Изабелла порой говорила себе, что по-прежнему интересуется свойствами человеческой натуры, а главным ее устремлением при поездке за океан было желание увидеть как можно больше новых людей. Ральф как-то обронил:

– Странно, что вы вполне удовлетворены уединенным Гарденкортом… Вам следовало бы свести знакомство с соседями и некоторыми из наших друзей; да-да, у нас есть друзья, хотя вы, вероятно, думаете иначе.

Он предложил созвать довольно большую компанию и ввести Изабеллу в английское общество. Она с удовольствием поддержала Ральфа в этом порыве гостеприимства и заранее поклялась окунуться в самую гущу событий. Впрочем, пока кузен был весьма далек от исполнения своего обещания, и тому была причина: развлечение Изабеллы давалось ему без всякого труда и ничьего участия не требовало. В рассуждениях гостьи частенько проскальзывало слово «образец», которое, похоже, занимало в ее лексиконе весьма важное место. Она то и дело давала Ральфу понять, что желала бы постигнуть английское общество на выдающихся его примерах.

– Ну вот вам и достойный образец, – пробормотал молодой человек, завидев на лужайке лорда Уорбертона.

– Образец? Чего же именно?

– Настоящего английского джентльмена.

– Намекаете, что все остальные на него похожи?

– О нет, вовсе нет.

– Стало быть, ваш лорд – экземпляр выдающийся? На мой взгляд, он очень мил.

– Верно; а еще он большой баловень судьбы.

Баловень судьбы осторожно пожал ручку Изабеллы и справился, как она поживает.

– Впрочем, вряд ли есть смысл в подобном вопросе, – тут же поправился он. – Насколько понимаю, вы только что бросили весла.

– Да, пришлось немного погрести. Однако откуда вы?..

– Хм. Я точно знаю, что Ральф за весла не возьмется – он слишком ленив, – улыбнулся его светлость, бросив взгляд на друга.

– У него есть весьма уважительные резоны для подобной лени, – на всякий случай понизив голос, возразила Изабелла.

– О, у него имеются резоны на все что угодно! – все так же громко воскликнул лорд.

– Да, я не брался за весла, но лишь потому, что моя кузина прекрасно с ними управляется, – пробурчал Ральф. – Собственно, как и со многим другим. И украшает собою все, за что ни возьмется.

– О, не возьметесь ли вы и за меня, мисс Арчер? – улыбнулся лорд.

– Любой из нас лишь выиграет, коли взяться за него в верном смысле, – ответила Изабелла.

О ее успехах отзывались лестно – стало быть, все это не просто глупое самомнение? В чем-то она и вправду талантлива? Изабелле нравилось думать о себе хорошо, и все же она скромничала: ей требовались доказательства со стороны.

Лорда Уорбертона убедили остаться в Гарденкорте и назавтра, а когда завтрашний день подошел к концу, он и сам решил отложить свой отъезд до утра. Лорд не раз заговаривал с Изабеллой, и та принимала его внимание благосклонно. Он нравился ей все сильнее – произвел большое впечатление и с самого начала, а уж к концу первого дня визита наша героиня едва удерживалась, чтобы не признать в нем романтического героя, пусть ему и недоставало трагической бледности. В первый вечер она удалилась в свою спальню с ощущением невероятного везения. Счастье было близко… Как же приятно состоять в знакомстве с двумя столь очаровательными людьми, говорила себе Изабелла, имея в виду кузена и его друга.

Следует отметить, что во время визита лорда Уорбертона произошел случай, едва не омрачивший прекрасное расположение духа мисс Арчер.

Мистер Тушетт удалился к себе в половине десятого, однако его супруга осталась в гостиной, раз уж там собралось общество. Посидев немногим менее часа, она поднялась из кресла и сообщила племяннице, что пора пожелать джентльменам спокойной ночи. Наша героиня к тому часу желания спать еще не испытывала, а вечер, по ее мнению, складывался весело. Как можно прерывать веселье в самом разгаре? Разумеется, Изабелла без задней мысли ответила:

– Мне точно следует удалиться, тетушка? Я бы посидела еще с полчасика.

– То есть я должна ожидать вас полчаса? Это невозможно, Изабелла.

– Да нет, зачем вам ждать? Ральф зажжет мне свечу на ночь, – беззаботно откликнулась девушка.

– Я готов зажечь вашу свечу, мисс Арчер, причем с огромным удовольствием, – воскликнул лорд Уорбертон. – Единственная просьба: давайте забудем о ней до полуночи.

Миссис Тушетт вперила в него взгляд своих пронзительных глаз, а затем обожгла их холодным отблеском племянницу:

– Вы не можете оставаться одна в обществе джентльменов. Вы… вы не в Олбани, дорогая.

– И очень жаль, – зардевшись, поднялась из своего кресла Изабелла.

– Маменька… – укоризненно пробормотал Ральф.

– О, миссис Тушетт! – одновременно с ним воскликнул Уорбертон.

– Не я была зачинателем устоев вашей страны, милорд! – веско произнесла миссис Тушетт. – Мне лишь следует им подчиняться.

– Разве я не могу остаться в гостиной с собственным кузеном? – осведомилась Изабелла.

– Не хотите ли вы сказать, что лорд Уорбертон – ваш кузен?

– М-м-м… вероятно, это мне следует первому отправится в постель, – заявил гость. – Наверное, на том наш спор и закончится.

– Что ж, раз иного выхода нет, я вполне могу бодрствовать и до полуночи, – вздохнула миссис Тушетт, вновь усаживаясь в кресло.

Ральф, пожав плечами, вручил Изабелле свечу. Он не спускал с кузины глаз. Противостояние оказалось в высшей степени интересным. Возможно, он ожидал вспышки страстей, однако ничего подобного не случилось. Девушка усмехнулась, кивком попрощалась с присутствующими и двинулась к лестнице в сопровождении тетушки. Ральф был зол на мать, хоть и признавал, что та всего лишь соблюдает общепринятые обычаи.

Дойдя до верхней площадки лестницы в полной тишине, две дамы на секунду остановились у спальни миссис Тушетт.

– Полагаю, вы раздосадованы моим вмешательством? – осведомилась тетушка.

Изабелла на миг задумалась.

– Вовсе нет. Правда, удивлена и даже озадачена. Неужто мне нельзя было остаться в гостиной?

– Ни в коем случае! Девушки из приличных домов Англии никогда подобного не допустят.

– О, прекрасно, что вы меня предупредили! Ведь и мысли на сей счет не закралось; не знай вы местных обычаев…

– Я всегда подам знак, – откликнулась тетушка, – ежели увижу, что вы невольно выходите за рамки приличий.

– Буду вам благодарна! Впрочем, не обещаю, что каждое ваше замечание сочту дельным.

– Ах, – вздохнула тетушка, – уж слишком у вас независимые взгляды…

– Да, пожалуй. И все же я должна знать, что в обществе считается приличным, а что – нет.

– Лишь для того, чтобы следовать своим путем?

– Для того, чтобы понимать, есть ли у меня выбор.

Глава VIII

Прослышав, что Изабелла не чужда романтики, лорд Уорбертон осмелился поделиться с ней надеждой: настанет день, когда юная леди захочет посетить его дом – старинный и весьма любопытный. Он даже заручился словом миссис Тушетт, пообещавшей привезти племянницу в Локли, а Ральф выразил желание сопровождать дам, ежели отец отпустит. Лорд заверил Изабеллу, что его сестры также нанесут визит в Гарденкорт. О сих особах наша героиня успела кое-что узнать, расспросив Уорбертона о семье, пока тот гостил в доме ее дяди. Коли уж в Изабелле пробудился интерес – вопросы сыпались из нее, словно из рога изобилия. Лорд, будучи любителем светских бесед, рассказал немало – о почивших родителях, о четырех сестрах и двух братьях, которые были людьми приятными и достойными, хоть и «не особенно умными». Мисс Арчер с ними еще познакомится, говорил он.

Один из братьев, лицо духовного сана, также жил в их семейной вотчине в Локли – весьма крупном приходе, и Уорбертон отозвался о нем как о замечательном человеке, хоть во мнениях с ним не мог сойтись ни по одному вопросу. Лорд поведал собеседнице о некоторых его воззрениях. Юная леди была с ними знакома, тем более их разделяла приличная часть человечества – а многие поддерживала и сама. Однако же Уорбертон убедил ее, что она тем самым совершает большую ошибку. Разделять подобные взгляды невозможно, настаивал он. Стоит Изабелле хорошенько поразмыслить – и она наверняка поймет: ничего разумного в них нет. Думала, и весьма крепко, отвечала наша героиня, однако лорд заявил: мисс Арчер – яркое подтверждение факта, частенько его поражавшего. По его определению, американцы, как ни странно, самые суеверные люди в мире, все до единого закоренелые тори и религиозные фанатики, консерваторы из консерваторов. Лишним доказательством тому являлись дядя и кузен мисс Арчер – философию они исповедовали совершенно средневековую. В подобных воззрениях англичанину и признаться неудобно. Мало того, посмеиваясь, продолжал его светлость, оба они еще и имеют дерзость прикидываться, что знают о насущных нуждах и опасностях, поджидающих бедную старую Англию, более него, родившегося в Соединенном Королевстве и даже владеющего, как ни стыдно это признавать, значительной его частью.

Выслушав рассуждения достойного джентльмена, Изабелла решила: пожалуй, Уорбертон особа хоть и благородная, но все же новой формации – реформатор и радикал, презирающий старинные порядки.

Второй брат лорда, человек военный, служил в Индии. Уор-бертон называл его необузданным и упрямым, ни на что не годным, кроме как делать долги, за которые расплачивался собеседник Изабеллы – такова уж привилегия старших братьев.

– Пожалуй, еще немного, и платить я откажусь, – вздохнул лорд. – Братец живет куда лучше меня, купается в неслыханной роскоши и полагает себя, в отличие от вашего покорного слуги, утонченным джентльменом. Я ведь, между прочим, последовательный радикал, а потому выступаю за равенство. Никакого преимущества младшим братьям!

Две его сестры – вторая и четвертая – были замужем. Одна из них устроилась вполне благополучно, вторая же – не бог весть. Супруг старшей, лорд Хэйкок, человек весьма достойный, увы, примкнул к самым убежденным тори. Сестра же, как и полагается приличным английским женам, даже превосходила его в закоснелом консерватизме. Младшая не так давно вышла за мелкого эсквайра из Норфолка, а уж нажила пятерых детей.

Эти и многие другие сведения лорд Уорбертон поведал своей юной американской слушательнице, стараясь как можно точнее раскрыть перед ней особенности английского уклада. Изабеллу забавляли его подробнейшие объяснения – вероятно, лорд делал скидку на ее невеликий жизненный опыт и даже недостаток воображения.

«Лорд полагает, что я недалеко ушла от варваров, – сказала она себе. – Думает, я в жизни не видела ложек с вилками». Наша героиня нарочно задавала вопросы бесхитростные и с удовольствием выслушивала серьезные ответы Уорбертона, а потом, заманив его в ловушку, заметила:

– Увы, вам не удалось увидеть меня в перьях и военной раскраске. Знай я, сколь добры вы к дикарям, непременно взяла бы с собой туземное одеяние!

Лорд Уорбертон немало путешествовал по Америке, знал о ней гораздо больше, нежели Изабелла, и со всей любезностью отвечал: Америка, дескать, самая очаровательная страна в мире, однако же, судя по его воспоминаниям, прибывающим в Англию американцам следует объяснять многое и многое.

– А я же дорого дал бы за такого проводника по Америке, как вы! Я там был немало озадачен и, можно сказать, обескуражен: любые объяснения лишь еще более сбивали с толку. Даже решил, что меня нарочно вводят в заблуждение – американцы в подобных фокусах сильны. Моим же объяснениям вы можете доверять вполне – уж я никаких ошибок не допущу.

Лорд и вправду отличался острым умом, хорошим образованием и знал обо всем на свете. Речи его были весьма занимательны, однако Изабелла видела: собеседник вовсе не стремится показать свою ученость. Располагая самыми широкими возможностями, он, как думала про себя наша героиня, мог претендовать на многое, однако не пытался воспользоваться своими преимуществами. Уорбертон пожинал лучшие плоды жизни, но богатство не повлияло на его чувство меры. В нем сочетались богатый (вероятно, без особых усилий доставшийся) опыт и скромность, более свойственная юноше. Смесь указанных качеств, подобная изысканному на вкус коктейлю, ничего, разумеется, не теряла от разбавлявших ее ноток внушающей доверие доброты.

– Мне ваш образец английского джентльмена понравился чрезвычайно, – сказала Изабелла Ральфу после отъезда лорда Уорбертона.

– Мне он тоже нравится, – ответил молодой человек. – Пожалуй, я его даже люблю, но в то же время жалею еще больше.

Изабелла взглянула на него с недоверием.

– Жалеете? По-моему, у лорда единственный недостаток – никаких поводов для жалости он не дает. У него есть все на свете, он знает все на свете, может на все на свете рассчитывать.

– Не совсем так. Обстоятельства Уорбертона оставляют желать лучшего, – настаивал Ральф.

– Вы не о здоровье, надеюсь?

– О нет. Лорд до отвращения крепок. Он достиг самого высокого положения, однако то и дело испытывает его на прочность. Совершенно не воспринимает себя серьезно.

– То есть он насмешничает над собой?

– Все много хуже. Уорбертон считает себя едва ли не обузой для общества, паразитирующей на его теле.

– Возможно, так оно и есть?

– Возможно… Хотя на самом деле я не думаю. А ежели вы правы – может ли в таком случае быть нечто более достойное жалости, чем разумная пиявка, подсаженная на питательную среду и причиняющая самой себе боль ощущением несправедливости собственного существования? Я на месте Уорбертона был бы спокоен и вальяжен, словно Будда. Он занимает положение в обществе, которому остается лишь завидовать. На нем лежит огромная ответственность, но и возможности его велики. Уважение, богатство, власть, само собой – участие в делах великой страны! А он запутался в себе, в значении своей власти и своего положения, да и во всем на свете. Уорбертон – жертва нашего века: перестал верить в себя, а других идеалов не придумал. Я порой пытаюсь ему объяснить очевидное (ведь на его месте знал бы точно, во что верить), он же в ответ обзывает меня религиозным фанатиком. По-моему, мой друг вполне серьезно почитает меня узколобым обывателем. Твердит, что я не понимаю времени, в котором живу. Между тем я разбираюсь в нем куда лучше Уорбертона, который не способен ни избавить себя от него, как досадную помеху, ни утвердиться в нем в качестве непременного элемента.

– Несчастным он все же не выглядит, – заметила Изабелла.

– Пожалуй, нет. Впрочем, натура у нашего лорда чрезвычайно тонкая, а потому, вероятно, у него нередко случаются приступы хандры. Ежели о человеке его возможностей часто повторяют, что несчастным он не выглядит, это о чем-то говорит.

– А по-моему – нет.

– Возможно, – пожал плечами кузен, – и все же при подобных обстоятельствах Уорбертон просто обязан быть несчастным.

После обеда Изабелла провела часок с дядюшкой на лужайке. Старик сидел с непременной шалью на коленях, прихлебывая слабый чай из большой чашки. Во время беседы он невзначай поинтересовался мнением племянницы об их госте.

– Очаровательный джентльмен! – не задержалась с ответом та.

– О да, человек он превосходный, и тем не менее не советую вам в него влюбляться.

– Не стану. Ежели в кого и влюблюсь – то лишь по вашему совету. Кстати, кузен сообщил мне о нем довольно печальные подробности.

– Неужели? Не знаю, что сказать по этому поводу, однако Ральф – тот еще пустослов.

– Ему кажется, что лорд то ли слишком настроен на ниспровержение основ, то ли наоборот – недостаточно. Честно говоря, я его не совсем поняла.

Старик медленно покачал головой, улыбнулся и поставил чашку.

– Вот и я не разберусь. Уорбертон заходит слишком далеко, а с другой стороны – возможно, останавливается на полпути. По-моему, он намерен изменить многое, только не себя. Неудивительно, хотя и непоследовательно.

– О, надеюсь, он сам не переменится, ежели не хочет, чтобы друзья тосковали о том, кем он когда-то был.

– Ну, – вздохнул мистер Тушетт, – я все же полагаю, наш лорд себя сохранит и по-прежнему будет нас занимать, иначе мы здесь, в Гарденкорте, и вправду заскучаем. Он всегда заставляет меня улыбнуться, да, пожалуй, и сам развлекается. В обществе сейчас подобных людей немало; модное течение! Уж не знаю, чего они хотят добиться. Возможно, революции? Ежели так, надеюсь, что они отложат свой замысел до той поры, когда меня не станет. Они и в самом деле желают ниспровержения устоявшихся порядков, а ведь я – довольно крупный землевладелец и не хочу быть ниспровергнутым. Жаль, не подозревал, что здесь будут царить этакие настроения, иначе ни за что в Британию не переехал бы, – усмехнулся старик. – Я ведь почему сюда подался? Считал Англию страной безопасной. Однако замыслы радикалов в части коренных изменений – всего лишь обман. Ежели вдруг удастся подобные перемены протолкнуть – очень многие будут разочарованы.

– А я рассчитываю на революцию! – воскликнула Изабелла. – Вот будет здорово!

– Так-так-так… – улыбнулся старик. – Уж подзабыл: вы стоите за старые порядки или все же за перемены? Высказываетесь вы то за одно, то за второе.

– Я поддерживаю и ту и другую стороны. Наверное – всех понемножку. Ежели начнется революция, я, верно, стеной встану за роялистов. Они вызывают больше симпатии; такие изысканные, такие живописные!

– Не совсем понимаю, что вы имеете в виду под живописностью, однако вам она, похоже, как раз и свойственна.

– Ах, милый дядюшка! Вашими бы устами… – перебила его Изабелла.

– Боюсь, у вас в ближайшее время не будет возможности гордо отправиться на гильотину, – продолжил мистер Тушетт, – разве только останетесь здесь надолго. Видите ли, когда дойдет до дела, наши революционеры скажут, что их неверно поняли.

– О ком вы говорите?

– Например, о лорде Уорбертоне и его друзьях – радикалах из высших слоев общества. Впрочем, это лишь мое мнение. Они кричат на всех углах о переменах, однако не вполне осознают смысл своих воззваний. Мы с вами знаем, что значит жить в демократическом обществе. Я всегда считал жизнь при подобной формации благополучной – а с другой стороны, просто-напросто к ней привык. Я ведь не лорд, а вот вы – настоящая леди, моя милая. Боюсь, до наших революционеров не доходит суть. Демократические институции присутствуют с тобою ежедневно и ежечасно, и вряд ли наши господа посчитают подобный уклад более удобным, чем нынешний. Ежели желают попытаться – что ж, дело их, но полагаю, сильно стараться они не станут.

– Но… вдруг их устремления искренни?

– Они убеждают себя в собственной искренности, однако все это лишь в теории. Радикальные взгляды для поборников перемен – своего рода развлечение. Им надобно чем-то себя занять, и они вполне могут придумать нечто еще более серьезное. Видите ли, наши господа купаются в роскоши, а прогрессивные их идеи – роскошь нравственная. Можно чувствовать себя человеком высокой морали и в то же время не наносить ущерба своему положению. А уж о положении они никогда не забывают, и не верьте, когда вас убеждают в обратном. Ежели кто-то и в самом деле поставит его под угрозу – такого человека быстро остановят.

Изабелла внимательно прислушивалась к четким и точным рассуждениям дядюшки. Будучи не слишком знакомой с духом британского аристократического общества, она все же находила доводы старика соответствующими ее собственным представлениям и тем не менее сочла необходимым вступиться за Уорбертона:

– Не думаю, что лорд Уорбертон – обманщик. Как другие – не могу сказать. Было бы интересно подвергнуть его испытанию.

– Избавь меня бог от друзей! – ответил мистер Тушетт. – Лорд – прекрасный молодой человек, очень хороший человек. Он имеет сто тысяч дохода в год, владеет пятьюдесятью тысячами акров земли маленького островного государства и прочим имуществом, например – шестью домами. Имеет насиженное место в парламенте, как я – за своим обеденным столом. У него изысканный вкус в литературе, в искусстве, в науке, в очаровательных молодых женщинах. Пожалуй, самое элегантное увлечение – новые взгляды, и оно доставляет нашему лорду самое большое удовольствие, кроме, пожалуй, юных леди. Его старинный дом – Локли – весьма интересен, хотя, на мой взгляд, ему не сравниться с нашим. Впрочем, что с того? У него есть еще пять. Насколько могу судить, воззрения Уорбертона никому вреда не причиняют, а уж ему самому – тем паче. Не дай бог начнется революция – его она вряд ли серьезно затронет. Уорбертона здесь слишком любят.

– О, мучеником он не станет, как бы ни желал, – вздохнула Изабелла. – Положение у него и вправду непростое.

– Не станет, ежели вы не приложите к этому руку.

Изабелла покачала головой с легким оттенком грусти, что могло бы насмешить стороннего наблюдателя.

– Никогда в жизни никого не превращу в мученика.

– Надеюсь, и сами мученицей не станете, – добавил мистер Тушетт.

– Надеюсь… Выходит, вы не жалеете лорда Уорбертона по примеру Ральфа?

Старик бросил на нее проницательный взгляд.

– На самом деле – жалею.

Глава IX

Две сестры лорда, мисс Молинье старшая и младшая, вскоре прибыли с визитом в Гарденкорт. Найдя внешности обеих дам весьма своеобразными, Изабелла сразу прониклась к ним симпатией. Поделившись своим наблюдением с кузеном, получила ответ, что ни о каком своеобразии говорить невозможно, ибо в стране найдется не менее пятидесяти тысяч женщин, в точности напоминающих дам Молинье. Сочтя их наружность вполне типической, и о той и о другой мы сказали бы: нежны, застенчивы, с глазами, подобными декоративным прудикам, какие устраивают в цветниках.

Изабелла решила, что гостьи, возможно, и не слишком впечатляют, но, во всяком случае, не болезненны, как нередко бывает в аристократических кругах. Она сочла это большим преимуществом, ибо имелись примеры для сравнения: вспомнилась пара-тройка подруг детства, довольно-таки слабых здоровьем, что не добавляло им очарования, да и сама Изабелла порой подозревала за собой многочисленные недуги. Обе мисс, хоть и не первой молодости, обладали хорошим цветом лица и несколько детскими улыбками. Напомним, что их спокойными прозрачными глазами круглой формы наша героиня восхитилась сразу, а также отметила приятной округлости женские стати. Для визита сестры выбрали одинаковые наряды – жакеты из ангорского плюша.

Обеих дам переполняла доброжелательность, которую они, пожалуй, немного стеснялись выказывать, и, очевидно, слегка побаивались нашу юную леди, прибывшую с другого конца света; обе более улыбались, чем вступали в беседу. Впрочем, и одна и другая мисс Молинье выразили надежду на ответный визит Изабеллы в их дом в Локли, где они и жили втроем с братом. «Теперь будем видеться часто», – говорили они и спрашивали, не останется ли мисс Арчер у них как-нибудь на ночь. Двадцать девятого числа в Локли ждали гостей – возможно, Изабелла также приедет?

– Боюсь, ничего особенного не будет, – застенчиво сказала старшая из сестер, – однако, надеюсь, вы примете нас такими, какие мы есть.

– Ничего особенного и не нужно – я нахожу вас совершенно очаровательными, – ответила Изабелла, никогда не скупившаяся на комплименты.

Дамы смущенно зарделись.

После их отбытия Ральф заметил: ежели кузина будет осыпать бедных девушек подобными похвалами, они, чего доброго, решат, что над ними насмехаются, ведь очаровательными их вряд ли когда называли.

– Ничего не могу с собой поделать, – пожала плечами Изабелла. – По-моему, в их спокойствии, рассудительности и удовлетворенности жизнью присутствует подлинное очарование. Я хотела бы быть такой же.

– Боже упаси! – воскликнул Ральф.

– Я не то имела в виду: просто хотела бы перенять их манеру. Интересно, каковы они у себя дома?

Через несколько дней она имела удовольствие получить ответ на свой вопрос, когда посетила Локли с Ральфом и тетушкой. Обе мисс Молинье, одетые по случаю в черный полубархат, сидели в просторной гостиной (вероятно, одной из нескольких), обитой неярким ситцем. В домашней обстановке сестры понравились Изабелле даже больше, чем первый раз, в Гарденкорте. Она вновь отметила, насколько женщины пышут здоровьем. При первой встрече несколько медлительный их ум показался ей единственным недостатком; теперь же наша героиня решила, что обе способны на глубокие чувства. До ленча она на некоторое время осталась с сестрами наедине, пока лорд Уорбертон беседовал с миссис Тушетт в другой части гостиной.

– Верно ли, что ваш брат – неисправимый радикал? – спросила Изабелла.

Ответ ей и без того был уже известен, однако наша юная леди живо интересовалась свойствами человеческой натуры, а потому решила разговорить сестер.

– Боже, как вы правы! Совершенно неисправимый, – ответила Милдред, младшая из двух.

– И в то же время – чрезвычайно разумный человек, – добавила старшая.

Изабелла задержала взгляд на лорде; тот явно старался расположить к себе супругу старого банкира. Ральф тем временем ласкал простодушно заигрывающую с ним собаку, устроившись у пылающего камина – по августовским погодам источник тепла в огромных залах старинного дома был явно не лишним.

– Полагаете, лорд Уорбертон искренен в своих взглядах? – улыбнулась Изабелла.

– О, разумеется! – живо отозвалась Милдред, старшая же из сестер промолчала.

– Значит, он выдержит испытание?

– Испытание?

– Ну, например, ему предложат расстаться с этим прекрасным домом…

– Расстаться с Локли? – наконец подала голос старшая сестра.

– О да – и с другими домами тоже. Кстати, как они называются?

Сестры обменялись едва ли не испуганными взглядами.

– Вы хотите сказать… хотите сказать – из-за лишних расходов? – пробормотала Милдред.

– Возможно, он сдал бы один или два дома арендаторам, – предположила старшая.

– Без всякой оплаты, – уточнила Изабелла.

– Не могу себе такого представить.

– Так, значит, он – притворщик! – немедленно откликнулась наша героиня. – Не кажется ли вам, что его положение крайне двусмысленно?

Сестры совсем растерялись.

– Его положение? – пролепетала старшая.

– Положение нашего брата очень почетное, – пришла на выручку младшая. – В этой части графства – самое что ни на есть высокое.

– Не сочтите меня упрямой, – вставила Изабелла, – однако вы наверняка питаете уважение к лорду Уорбертону и даже его немного побаиваетесь?

– Как можно не уважать родного брата? – бесхитростно ответила старшая сестра.

– Судя по вам, его ближайшим родственницам, он – человек весьма достойный.

– Достойный и добрый. О многих его хороших поступках никто и не подозревает.

– Его доброта всем известна, – добавила Милдред, – и даже считается едва ли не чрезмерной.

– О, понимаю… – сказала Изабелла. – И все же на его месте я стояла бы насмерть за свои права – ведь они дарованы ему заслугами предков.

– Наша семья издавна придерживалась либеральных взглядов, – мягко возразила Милдред.

– Да-да, – кивнула Изабелла, – насколько знаю, вы в этом преуспели и вам подобные воззрения по душе. Кстати, вы увлекаетесь вышивкой?

После ленча лорд Уорбертон провел ее по дому. Изабелла и не сомневалась, что увидит картину славного прошлого. Внутри жилище Уорбертонов со временем подверглось изменениям, а потому некоторые свидетельства истории были утрачены. Другое дело – вид из сада: здесь перед взором нашей героини предстало крепкое сооружение мягкого и глубокого серого цвета, над которым вдоволь поработали английские ветра. Дом окружал широкий ров со стоячей водой – словом, жилище производило впечатление средневекового замка. День выдался прохладный и пасмурный; уже давали о себе знать первые признаки осени. Неуверенные лучи солнца ложились на стены тусклыми размытыми пятнами, словно намеренно подсвечивая самые старинные и наиболее пострадавшие от времени части кладки.

К ленчу появился и викарий, брат лорда. Изабелле он уделил пять минут – вполне достаточно, чтобы наша героиня попыталась обнаружить в нем славный дух английской церкви – и не преуспела. Викарий отличался крепкой мускулистой фигурой, простодушным честным лицом, недюжинным аппетитом и склонностью к едва ли не беспричинным взрывам смеха. Позднее Ральф сообщил Изабелле, что, до того как принять сан, викарий был могучим борцом – и до сих пор, от случая к случаю, в основном в семейном кругу, мог положить на лопатки кого-нибудь из прислуги. Нашей юной леди он понравился; собственно, в этот день ей нравилось все без исключения, однако же хотелось думать о викарии как об источнике духовной благодати.

После ленча все направились в сад, и лорд Уорбертон словно невзначай задержал гостью.

– Хотелось, чтобы вы посмотрели мое владение как следует, а светская болтовня вам этого сделать не позволит.

Впрочем, лорд не столь вдавался в древнюю историю Локли (хоть и рассказал немало любопытного), сколько обращался к темам более личным – как для юной леди, так и для самого себя. И все же, взяв небольшую паузу, снова вернулся к своему дому:

– Очень рад, что вам приглянулась моя старая хижина. Жаль, вы не останетесь подольше, иначе мы обошли бы ее всю. Кстати, сестрам вы пришлись по душе – возможно, вас это побудит заглянуть к нам снова.

– Приехала бы и без того, – вздохнула Изабелла, – однако, боюсь, все в руках тетушки.

– Уж позвольте, пардон, вам не поверить. Мне сдается, что вы вольны поступать так, как вам угодно.

– Сожалею, ежели у вас создалось подобное впечатление. На мой взгляд, оно говорит обо мне не лучшим образом.

– И тем не менее дает надежду.

– Надежду? На что же?

– На то, что в будущем буду видеть вас чаще.

– А! Для этого мне ведь большой свободы и не требуется.

– Разумеется, нет; однако ваш дядюшка меня, пожалуй, недолюбливает.

– Вы ошибаетесь, милорд. Дядюшка говорит о вас в самых превосходных тонах.

– Счастлив, что вы обо мне беседуете, и все же не уверен в желании мистера Тушетта часто принимать меня в Гарденкорте.

– Ну, за вкусы дядюшки я отвечать не могу, – возразила наша героиня, – однако его предпочтения уважаю. Впрочем, лично мне будет приятно вас видеть.

– Подобные слова я и хотел услышать и совершенно ими очарован.

– Выходит, вас несложно очаровать, милорд?

– Не сказал бы. – Уорбертон на миг остановился. – Тем не менее вы меня очаровали, мисс Арчер.

Его тон Изабеллу напугал – такой она слышала в жизни не раз. Уж не прелюдия ли к серьезному разговору? Продолжения она пока не желала, а потому ответила как могла беспечно и быстро, затратив лишь миг, чтобы перебороть волнение:

– Боюсь, все же к вам я вряд ли еще приеду.

– Никогда?

– Ну, «никогда» – это слишком отдает патетикой.

– Могу ли я нанести вам визит на следующей неделе?

– Разумеется! Что же вам может помешать?

– Серьезных препятствий нет, однако с вами никогда нельзя быть уверенным. Честно говоря, у меня складывается впечатление, что вам свойственно взвешивать своих знакомых на весах.

– Ну, вам это нисколько не повредит.

– Вы очень добры; однако, ежели и так, отношусь с опаской, когда меня подвергают строгому суду. Стало быть, миссис Тушетт собирается увезти вас за границу?

– О да, надеюсь.

– Так Англия для вас недостаточно хороша?

– Каверзные вы задаете вопросы, милорд! Стоит ли на них отвечать? Впрочем, нет: я просто хочу увидеть столько стран, сколько получится.

– Значит, бедную Англию будут сравнивать с иными землями?

– Разумеется. Я рассчитываю получить от подобного сравнения удовольствие.

– Не сомневаюсь, что эта привычка доставляет вам наслаждение. И все же ваши намерения остаются для меня тайной, – вздохнул лорд. – Планы у вас, как видно, большие, а вот цели мне неясны.

– Польщена, что вы придумали насчет меня целую теорию, однако совершенно напрасно. Каждый год не менее пятидесяти тысяч моих соотечественников пускаются в путешествия. Что же загадочного в их целях? Каждый желает развить свой ум новыми впечатлениями – вот и все.

– Так ли уж вам это необходимо, мисс Арчер? Ваш ум и без того остер до чрезвычайности. Вы столь умны, что смотрите на нас свысока; возможно, даже и с презрением.

– С презрением? Да вы смеетесь, – серьезно возразила Изабелла.

– Вы ведь почитаете нас забавными – а это то же самое. Во-первых, мне не хочется выглядеть в чужих глазах забавным, во-вторых, ничего подобного нет и в помине. Так что протестую.

– Ваш протест сам по себе забавен, – улыбнулась Изабелла.

Лорд ненадолго замолчал, а затем продолжил:

– Вы судите со стороны, вам нет дела до того, что здесь происходит. Вам требуется лишь развлечься.

Изабелла вновь расслышала в его тоне странные нотки, только теперь к ним примешивалась горечь – настолько острая и неожиданная, что наша героиня испугалась: не обидела ли она собеседника? Ей частенько приходилось слышать об англичанах как о людях весьма эксцентричных, а один остроумный писатель даже говорил, что, в сущности, британцы в глубине души – чистейшей воды романтики. Неужто в Уорбертоне сейчас проснулся романтизм? Не устроит ли он театральную сцену прямо в собственном доме, при третьей всего лишь их встрече? Впрочем, Изабелла быстро себя успокоила: манеры у него самые утонченные, хоть он ненароком и перешел некоторые пределы, выражая восхищение юной леди, доверившейся его гостеприимству. В прекрасном воспитании лорда наша героиня была убеждена не без оснований – он засмеялся и вновь заговорил уже без всякого следа смутившего Изабеллу душевного порыва:

– Разумеется, я не имею в виду, что вы развлекаетесь пустяками. О нет, вы находите удовольствие, подмечая людские слабости, причуды и печали, исследуете особенные черты иностранных народов.

– Ну, – пожала плечами Изабелла, – американцы меня тоже не перестают занимать. Но нам предстоит неблизкий путь до Гарденкорта, и, боюсь, тетушка вскоре распорядится об отъезде.

С этими словами она направилась к прочим гостям. Лорд Уорбертон сопровождал ее молча и все ж наконец нарушил тишину:

– Я нанесу вам визит на следующей неделе.

Изабелла вздрогнула, однако, когда удивление прошло, решила, что не стоит притворяться: слова лорда были ей приятны. Ответила тем не менее довольно прохладно:

– Как вам будет угодно.

Холодность нашей героини не говорила о тонкой игре, в которой заподозрит ее читатель. Кокетство ей было несвойственно – на самом деле Изабелла испытала некоторый страх.

Глава X

На следующий день после поездки в Локли Изабелла получила письмо от мисс Стэкпол, и конверт с почтовым штемпелем Ливерпуля, надписанный аккуратным каллиграфическим почерком Генриетты, немало ее ободрил.

«Вот вы меня и дождались, милая моя подруга, – писала мисс Стэкпол. – Наконец удалось освободиться. Все решилось за день до того, как я выехала из Нью-Йорка, – ко мне обратился “Интервьюер”. Я быстро покидала вещи в сумку, как бывалый репортер, прыгнула в конку и добралась до порта. Где вы сейчас? Как мы можем встретиться? Вероятно, пребываете в каком-нибудь средневековом замке и уж обзавелись английским акцентом? Возможно, вышли замуж за лорда? Очень на это надеюсь, ибо мне необходимо свести знакомство с самыми выдающимися фигурами, а потому я рассчитываю на вашу помощь. “Интервьюер” намерен сделать серию материалов об аристократических кругах. Мои первые впечатления (о британцах вообще) не самые радужные, однако мне нужно обсудить их с вами. Вы ведь знаете: обо мне говорят разное, но человек я, во всяком случае, не поверхностный. Кстати, мне тоже есть что рассказать. Давайте назначим встречу на самое ближайшее время; приезжайте в Лондон (ужасно хотелось бы осмотреть его достопримечательности вместе). Или позвольте приехать к вам – уж не знаю, где вы сейчас находитесь. Я бы с удовольствием! Меня все здесь интересует, и я горю желанием ознакомиться как можно подробнее с местными нравами и обычаями».

Изабелла сочла за лучшее не показывать письмо дядюшке, однако коротко передала его содержание. Как и ожидалось, мистер Тушетт попросил заверить мисс Стэкпол, что будет рад принять ее в Гарденкорте.

– Хоть ваша подруга и пишет в газету, все же она – американка, а потому надеюсь, что не будет выставлять меня в невыгодном свете, как сделала та леди, о которой я рассказывал. Мисс Стэкпол наверняка видела немало подобных мне людей.

– Может, и немало, но столь милых – никогда! – ответила Изабелла.

Впрочем, она все же тревожилась по поводу репортерской хватки Генриетты – одной из сторон личности подруги, что не внушали ей спокойствия. Тем не менее Изабелла написала ответ: мистер Тушетт с удовольствием примет мисс Стэкпол в своем доме. Энергичная молодая женщина не заставила себя ждать. Прибыла в Лондон, села на поезд и сошла на ближайшей к Гарденкорту станции, где ее встречали Ральф с Изабеллой.

– Проникнусь ли я к ней симпатией? Или возненавижу? – осведомился Ральф, пока они с кузиной прогуливались по перрону.

– Хоть так, хоть этак – ей все равно. Генриетте безразлично, что о ней думают мужчины.

– Значит, будучи мужчиной, я обязан ее невзлюбить. Ваша подруга, кажется, просто чудовище. Наверное, она дурнушка?

– Напротив – очень даже хороша собой.

– Хм, женщина-репортер, журналист в юбке… Любопытно будет ее увидеть, – сбавил тон Ральф.

– Посмеяться над ней за глаза легко, а вот попробуйте стать таким же смелым, как она!

– Пожалуй, вы правы. Мисс Стэкпол ведь беззастенчиво нападает на своих жертв, не дает им прохода? Тут и вправду требуется недюжинная отвага. Возьмет ли она у меня интервью?

– Ни за что на свете! Вряд ли она сочтет, что вы представляете интерес.

– Вот увидите, – пробурчал молодой человек, – она отправит в свою газету рассказ обо всех обитателях дома, включая Банчи.

– Я попрошу, чтобы она этого не делала.

– А! Стало быть, от нее можно ожидать подобных поступков?

– Вполне.

– И все же вы сочли возможным сделать ее ближайшей подругой?

– Не могу сказать, что ближайшей; и все же она мне нравится, несмотря на все недостатки.

– Ну что ж, – промолвил Ральф, – а я, видимо, возненавижу мисс Стэкпол, невзирая на ее достоинства.

– Вы влюбитесь в Генриетту уже на третий день.

– И мои любовные письма появятся на страницах «Интервьюера»? Нет уж, увольте!

Поезд наконец прибыл, и быстро выскочившая из вагона мисс Стэкпол оказалась, как и обещала Изабелла, особой очень милой, хоть и с несколько провинциальным налетом: среднего роста, аккуратной, пухленькой и круглолицей, с маленьким ротиком и нежными чертами лица, с копной отброшенных назад светло-каштановых волос и открытым, слегка удивленным взглядом. Глаза были самой примечательной ее особенностью – смотрели они твердо, но не дерзко, и на каждом интересовавшем их обладательницу предмете останавливались без всякого стеснения, добросовестно пользуясь дарованным им от природы правом.

Подобным образом изучила мисс Стэкпол и Ральфа, слегка смущенного вполне любезным и располагающим видом гостьи, который словно бы давал понять: отнестись к ней с предубеждением будет не так-то легко.

Серовато-голубое платье Генриетты отражало лучи осеннего солнца и тихонько шуршало складками, невольно заставив Ральфа сразу сравнить ее со свежим, еще ни разу не свернутым номером газеты. В этой даме не было ни единой опечатки. Голос ее оказался чистым, высоким и звучным, хоть и не слишком глубоким. Уже заняв место в экипаже мистера Тушетта, она не произвела на Ральфа впечатления набранной крупным шрифтом газетной страницы с кричащими заголовками, чего он подспудно ожидал. Отвечала на расспросы Изабеллы четко и ясно, и Ральф даже осмелился присоединиться к беседе. Позднее, уже в библиотеке Гарденкорта, познакомившись со старым банкиром, Генриетта дала всем понять, что вполне в себе уверена. Миссис Тушетт к гостье выйти не соблаговолила.

– Хочу понять: считаете ли вы себя американцами или англичанами, – сразу заявила мисс Стэкпол. – Мне это необходимо, чтобы верно строить беседу.

– Можете разговаривать с нами так, как угодно вам, – пожал плечами Ральф, – будем только благодарны.

Она вперила в него свой странный взгляд, и теперь глаза ее напомнили молодому человеку большие гладкие пуговицы, крепко сидящие в натянутых петлях. Ральфу даже казалось, что он видит в зрачках мисс Стэкпол свое отражение. Сравнение глаз с пуговицами обыкновенно к людям не применяют, однако было нечто во взоре гостьи, заставившее Ральфа, человека довольно скромного, впасть в затруднение: он почувствовал себя беззащитным и, пожалуй, несколько приниженным. Через день-два, однако, чувство это значительно уменьшилось, хоть и не пропало вовсе.

– Уж не намерены вы убедить меня в вашей принадлежности к американцам?

– Могу быть англичанином или вовсе турком – лишь бы доставить вам удовольствие.

– Хм, ежели вам удается менять свою сущность подобным образом – будьте добры, – ответила мисс Стэкпол.

– Уверен, что различия между нациями вам нисколько не помешают, – гнул свое Ральф.

Гостья долго его изучала и наконец произнесла:

– Вы говорите о языках?

– Языки – ничто. Я о национальном духе.

– Боюсь, я вас не совсем понимаю, – призналась она, – однако до отъезда наверняка разберусь.

– Ральф – настоящий космополит, – вставила Изабелла.

– Стало быть, у него в голове всего понемногу, однако в количествах явно недостаточных. Должна сообщить, что я воспринимаю патриотизм как любовь к Богу и к ближнему – он в любом случае начинается с родного дома.

– Да, но где же начинается дом, мисс Стэкпол? – осведомился Ральф.

– Не могу объяснить, где начинается, зато готова сказать, где заканчивается: мой дом закончился задолго до того, как я сошла на землю в Ливерпуле.

– Так Англия пришлась вам не по душе? – по-старчески добродушно уточнил мистер Тушетт.

– Знаете ли, сэр, я еще не решила. Пока ощущаю себя несколько сбитой с толку – а по дороге из Ливерпуля в Лондон стало уж совсем затруднительно.

– Вероятно, в вагоне было тесновато? – попытался пошутить Ральф.

– О да, народу набилось немало, однако со мной ехали друзья – компания американцев, познакомились еще на пароходе. Прекрасные люди из Литтл-Рока – это в Арканзасе. И все равно мне было не по себе – словно что-то давит; даже не могла сообразить, в чем дело. Никак не удавалось приспособиться. Но это ничего; ежели чужая атмосфера не слишком привычна – призываешь на помощь свою. Тогда и дышится свободнее. Впрочем, у вас мне очень нравится.

– Мы тоже хорошая компания, – усмехнулся Ральф. – Подождите немного – и вы почувствуете.

Мисс Стэкпол подождать нисколько не возражала и даже более того – явно приготовилась погостить подольше. По утрам она занималась литературными трудами и все же выкраивала время для Изабеллы. Закончив ежедневную свою работу, ни на минуту не желала оставаться в одиночестве. Изабелла быстро нашла повод попросить ее не давать в печать свои замечательные впечатления от визита в Гарденкорт. Уже на второй день пребывания подруги в доме Тушеттов выяснилось, что та принялась писать для «Интервьюер» статью под названием «Американцы и Тюдоры: из истории Гарденкорта». Заголовок был выведен аккуратным разборчивым почерком (точно как учили в школе – Изабелла еще помнила). Мисс Стэкпол с чистой совестью предложила подруге ознакомиться с заметкой, и та немедля заявила протест:

– По-моему, вам не следует этого делать. Не нужно давать в газету рассказ о доме Тушеттов.

– Да ведь подобные истории – как раз то, чего хотят читатели, – как ни в чем ни бывало глянула на Изабеллу журналистка. – Чудо что за место!

– Вот именно что чудо, и на страницы газет ему попадать совсем ни к чему. Дядюшка точно не желает такой славы.

– И вы ему верите! – вскричала Генриетта. – Все так говорят, а потом восторгаются.

– Дядюшка вряд ли будет в восторге, да и кузен тоже. Пожалуй, сочтут неблагодарностью за гостеприимство.

Мисс Стэкпол не выказала ни малейших признаков смущения. Аккуратно протерла перо ручки об изящную маленькую перочистку, которую держала специально для таких целей, и отложила свои записи в сторону.

– Разумеется, ежели вы не одобряете, я ничего предпринимать не буду. А жаль, тема прекрасная…

– Есть множество других тем – только посмотрите вокруг! Мы с вами будем выезжать, я покажу вам потрясающие виды.

– Пейзажи – не по моей части. Вы ведь знаете, Изабелла, меня более всего привлекает человек, личность – так было всегда, – покачала головой Генриетта. – Собиралась вывести в очерке вашего кузена, променявшего Америку на другую страну. Сейчас на подобных персонажей большой спрос, и Ральф – отличный пример. Уж я его расписала бы в красках…

– Да он наложит на себя руки! – воскликнула Изабелла. – И не от вашей суровости, а от огласки.

– Немного потрепать его не помешало бы. И с удовольствием занялась бы вашим дядюшкой – вот уж человек поистине благородный, причем не вытравивший из себя Америку. Такой респектабельный пожилой джентльмен! Неужели он будет против? Ведь это большая честь…

Наша героиня с удивлением воззрилась на подругу. Как странно… Человек со множеством добродетелей – и столько бесцеремонности!

– Бедная моя Генриетта, – вздохнула она, – вы совершенно не понимаете, что о частной жизни писать нескромно.

Подруга густо покраснела, в глазах заблестели слезы, и наша героиня поразилась ее непоследовательности.

– Вы несправедливы, – с достоинством промолвила мисс Стэкпол. – Ведь я пишу не о себе, а о других!

– Я и не сомневаюсь, однако в отношении других людей также необходимо проявлять деликатность.

– Что ж, хорошо! – вскричала Генриетта, снова схватив ручку. – Давайте-ка я запишу эту мысль. При случае опубликую.

В целом, будучи особой весьма добродушной, она уже через полчаса вновь излучала бодрость и энергию, чего и следовало ожидать от репортера в поисках материала.

– Я вызвалась подготовить репортаж об образе жизни англичан, однако как это сделать, когда нет примеров? Ежели нельзя описать Гарденкорт, посоветуйте другое место, где я получу на то дозволение.

Изабелла пообещала что-нибудь придумать и уже на следующий день в беседе с подругой упомянула о визите в старинное поместье лорда Уорбертона.

– О, вы непременно должны свозить меня в Локли! Наверняка там можно получить прекрасное представление об аристократах! – приободрилась Генриетта.

– Свозить я вас не смогу, – покачала головой Изабелла, – однако лорд Уорбертон сам появится здесь с визитом – так что сможете его хорошенько изучить. Однако, ежели захотите передать беседу с ним в газету, я вынуждена буду лорда предупредить.

– Прошу, не надо! – взмолилась подруга. – Мне нужно, чтобы он вел себя естественно.

– Для англичанина нет ничего более естественного, чем держать язык за зубами, – заявила Изабелла.

По истечении третьего дня пребывания мисс Стэкпол в Гарденкорте Изабелла не могла сказать, что ее предсказание сбылось: Ральф в подругу не влюбился, хоть и проводил в ее обществе немало времени. Они прогуливались по парку, сидели в тени деревьев, а после обеда, когда так восхитительно было совершать прогулки по Темзе, мисс Стэкпол занимала место в лодке, в которой до той поры Ральфу составляла компанию лишь одна пассажирка.

Ее присутствие, против ожиданий молодого человека, не слишком испортило расслабляющую атмосферу, сложившуюся при беседах с более мягкой кузиной. Корреспондентка «Интервьюера» его веселила, а Ральф давно уже решил, что только безмерное веселье и способно скрасить его клонящиеся к закату дни. Генриетта, со своей стороны, не оправдала теории Изабеллы о своем безразличии к мужскому полу; бедный Ральф, по всей видимости, представлялся ей явлением раздражающим, и не вскрыть подобный нарыв было бы безнравственно.

– Чем он зарабатывает? – поинтересовалась она в первый же вечер после прибытия. – Неужто так и гуляет целыми днями с руками в карманах?

– Ничем, – улыбнулась Изабелла. – Ральф целиком посвятил себя отдыху.

– Я назвала бы подобное поведение позором. Мне вот приходится трудиться не хуже, чем кучеру на конке. Очень хотелось бы описать этот персонаж для американской публики.

– Мой кузен крайне слабого здоровья. Для работы он непригоден совершенно, – возразила Изабелла.

– Фу! Не верю! Когда мне случается занедужить – я все равно работаю, – вскричала Генриетта.

Позднее, присоединившись к водной прогулке, она заявила Ральфу, что тот, похоже, невзлюбил ее настолько, что не прочь был бы утопить в реке.

– О нет, – пожал плечами Ральф. – Я своих жертв подвергаю медленной пытке. Любопытно понаблюдать за вашими мучениями.

– Что ж, по-моему, вы меня уже начали мучить – зато я опровергаю все ваши ложные убеждения и тем горда.

– Ложные убеждения? Боюсь, у меня нет вовсе никаких убеждений. Я совершенно нищ духом.

– Тем более вам должно быть стыдно! Вот у меня убеждения имеются, причем самые прекрасные. Вероятно, я создаю вам препятствия для флирта с моей подругой – или как вы для себя называете эти отношения? Неважно! Зато я окажу ей услугу – выведу вас на чистую воду. Изабелла еще увидит, насколько скуден внутренний мир ее кузена.

– Ах, будьте добры, выведите! – воскликнул Ральф. – Это тяжелый труд, и не каждый решит им заняться.

Мисс Стэкпол не гнушалась ничем в достижении своей цели; едва появлялась возможность, старалась открыть истинное лицо Ральфа, буквально подвергая его допросам.

На следующий день погода выдалась неприятная, и молодой человек, имея в виду скоротать время в доме, предложил Генриетте полюбоваться картинами. Та прошлась по галерее в его обществе; Ральф указывал на самые примечательные полотна, рассказывая о художниках и о вдохновивших их сюжетах. Корреспондентка рассматривала холсты в полном молчании. Мнения своего не выражала, и Ральф был удовлетворен, не получая в ответ на свои рассказы заранее заготовленные восторженные восклицания, на которые не скупились другие гости Гарденкорта. Генриетта, надо отдать ей должное, обыкновенно воздерживалась от общепринятых клише; когда говорила, тон ее высказываний всегда был серьезен и глубок, а временами напряженно подбирала слова, словно особа, не чуждая высокой культуры, однако пытающаяся изъясниться на иностранном языке.

Впоследствии Ральфу стало известно, что мисс Стэкпол когда-то работала критиком в области изящных искусств – в одном журнале далеко за океаном; тем не менее готовых фраз, чтобы выразить восхищение, не использовала. Ральф обратил ее внимание на потрясающего Констебля, и гостья вдруг, резко обернувшись, впилась взглядом в его лицо.

– И что же, вы всегда проводите время вот так? – требовательным тоном спросила она.

– Так приятно? Довольно редко.

– Вы ведь знаете, о чем я. У вас не имеется никакого занятия?

– Хм, – пожал плечами Ральф, – я самый ленивый из ныне живущих.

Мисс Стэкпол вновь повернулась к картине, и Ральф указал ей на маленького Ланкре справа. Художник изобразил джентльмена в розовом камзоле с жабо и в чулках, прислонившегося с гитарою в руках к пьедесталу, на котором стояла мраморная нимфа. Две леди, устроившиеся на траве, внимали его музыкальным экзерсисам.

– Вот мой идеал времяпрепровождения.

Мисс Стэкпол снова обернулась к своему спутнику, продолжая в то же время поглядывать на картину. Впрочем, Ральф заметил, что сюжет ее не привлекает – гостья задумалась о чем-то более серьезном.

– Не могу понять, как вам удается заглушить голос совести.

– Моя милая леди, у меня нет совести!

– Стало быть, надобно ею обзавестись. Пригодится, когда следующий раз отправитесь в Америку.

– Может, больше и не отправлюсь.

– Вероятно, вам просто стыдно?

Ральф задумался, а затем с легкой улыбкой ответил:

– Ежели нет совести, откуда взяться стыду?

– Самомнения у вас – хоть отбавляй! – возмутилась мисс Стэкпол. – Полагаете достойным отказываться от родной страны?

– Отказаться от страны – примерно то же самое, что отказаться от своей старенькой бабушки. Ни ту ни другую мы не можем выбрать – они просто есть, и все.

– А! То есть вы пытались и не преуспели… И какого же мнения о вас здешнее общество?

– Оно от меня в восторге.

– Потому что вы старательно притворяетесь?

– Почему у вас даже не возникает мысли, что причиной тому – мое природное обаяние? – вздохнул Ральф.

– Ну, об этом я судить пока не могу. Возможно, оно у вас имеется, но отнюдь не природного свойства. Вы его старательно в себе развивали – или пытались развить, переехав в Англию. Заметьте, я не говорю, что вам это удалось. В любом случае к такого рода искусственному обаянию я не могу относиться уважительно. Примените себя в полезной деятельности, а уж потом мы поговорим на эту тему снова.

– Скажите же, что именно мне следует делать? – хмыкнул Ральф.

– Перво-наперво отправляйтесь домой.

– Ясно. А дальше?

– Возьмитесь там за что-нибудь.

– Да за что же?

– За что угодно, лишь бы зацепиться. Новый прожект, важная служба…

– Трудно ли вот так зацепиться? – поинтересовался Ральф.

– Вовсе нет, если прислушаться к велению сердца.

– Ах, сердца… – вздохнул молодой человек. – Ежели все зависит от сердца, то…

– Ради бога, не говорите, что у вас его нет.

– Еще недавно было, однако я где-то его потерял.

– Вы все шутите, – отмахнулась от него мисс Стэкпол, – в том-то и есть ваша беда.

Однако же через день-другой Ральф снова завладел ее вниманием, и она объяснила свое загадочное недовольство молодым человеком уже иной причиной.

– Догадываюсь, отчего с вами все неладно, мистер Тушетт, – заявила мисс Стэкпол. – Полагаете, вы слишком хороши, чтобы связать себя узами брака?

– Именно так я и думал, пока не познакомился с вами, мисс Стэкпол, а после того мнение свое изменил.

– Бог ты мой… – простонала гостья.

– Теперь мне сдается, что я слишком для этого плох.

– Брак вас исправит. Кроме того, жениться – ваш долг.

– О! – вскричал Ральф. – У человека и без того довольно обязанностей! Так женитьба – одна из них?

– Разумеется! Разве вы раньше не знали? Подобный долг есть у каждого.

Ральф задумался, и на его лице появилась разочарованная мина. Впрочем, мисс Стэкпол отчего-то начала ему нравиться. Возможно, она и не была очаровательной женщиной, однако достойной – наверняка; ей недоставало оригинальности, зато, как говорила Изабелла, хватало решительности. С нее сталось бы войти в клетку со львом и бесстрашно взмахнуть хлыстом, как заправская укротительница. Ральф не мог заподозрить мисс Стэкпол в заурядной хитрости, и в то же время последняя фраза показалась ему фальшивой. Ежели молодая женщина, до сих пор не вступившая в брак, настаивает, что холостой джентльмен должен жениться, – вряд ли дело в чистом альтруизме.

– Хм, тут вопрос непростой, – пожал плечами Ральф.

– О да, однако это – самое главное. Лелеять свое одиночество, полагая, что ни одна женщина вам не подходит, – высшая степень снобизма. Неужто всерьез полагаете, будто вам нет равных? В Америке брак – дело самое обыкновенное.

– Ежели женитьба – мой долг, – заметил Ральф, – почему бы тоже самое не сказать и о вас?

Мисс Стэкпол подняла глаза к небу, и даже проблеск солнца не заставил ее моргнуть.

– Тщитесь найти слабое место в моих рассуждениях? У меня точно такое же право выйти замуж, как и у любой другой.

– Так-так… – пробормотал молодой человек. – Не буду утверждать, что мне неприятно видеть вас незамужней. Совсем напротив.

– Вы снова насмешничаете. Видимо, серьезность просто не для вас.

– Посмотрим, как вы заговорите, когда я заявлю вам о решении наконец расстаться с холостяцкой жизнью.

Мисс Стэкпол воззрилась на Ральфа, и на миг ему показалось, что наконец-то он удостоился поощрения, однако, к его удивлению, во взгляде гостьи тут же промелькнули тревога и даже негодование.

– Даже тогда я не скажу ничего нового, – сухо ответила она и удалилась.

– Увы, ваша подруга не внушила мне сильных чувств, – заметил Ральф вечером в разговоре с Изабеллой, – хотя мы с ней сегодня утром обстоятельно побеседовали.

– Кстати, некоторые ваши слова не пришлись ей по душе, – вздохнула девушка.

– Она на меня жаловалась? – в недоумении спросил Ральф.

– Говорила, что европейцы к женщинам относятся пренебрежительно.

– Так она называет меня европейцем?

– Причем самого худшего пошиба. Якобы в вашем тоне проскальзывали нотки, которых американцы себе не позволяют. Правда, Генриетта не сообщила, какие именно.

– Мисс Стэкпол – странная особа, – позволил себе рассмеяться Ральф. – Неужто вашей подруге примерещилась попытка закрутить с нею роман?

– Вовсе нет – подобное не чуждо и американцам. Очевидно, она решила, что вы неверно истолковали ее слова и, воспользовавшись ими, выстроили совершенно неприемлемую теорию.

– Мне показалось – она предлагает вашему покорному слуге жениться, и я не стал уходить в сторону. Что же здесь такого неприемлемого?

– Это неприемлемо для меня, – улыбнулась Изабелла. – Не хочу, чтобы вы связали себя узами брака.

– Милая кузина, как вас обеих понимать? – заявил Ральф. – Мисс Стэкпол говорит: женитьба – мой прямой долг, а ее обязанность – следить, чтобы я его выполнил!

– У моей подруги чувство долга развито чрезвычайно, – серьезно сказала Изабелла, – и оно стоит за каждым ее словом. Потому она мне и нравится. Касаемо вас Генриетта полагает безнравственным хранить свои достоинства лишь для собственного пользования, вот и все. Ежели вы решили, что она пытается вас… хм… окрутить, то сильно ошиблись.

– Согласен, мои выводы могут показаться притянутыми за уши, однако мне и в самом деле представилось, будто со мной флиртуют. Уж простите мою испорченность.

– Вы слишком тщеславны, друг мой. Генриетта вами в этом смысле не интересуется и далека от мысли, что вы так решите.

– Пожалуй, в беседах с подобными женщинами следует соблюдать осторожность, – смиренно вздохнул Ральф. – И все же повторю: мисс Стэкпол – весьма странная дама. Довольно бесцеремонная, хотя от других ожидает деликатности. Сама же способна войти без стука.

– Ваша правда, – не стала спорить Изабелла, – дверных молоточков она попросту не замечает. Возможно, считает их всего лишь претенциозным украшением. Закрытых дверей не признает, и тем не менее я ее люблю.

– Я же продолжаю полагать ее слишком фамильярной, – настаивал несколько сконфуженный Ральф – как ни крути, а в мисс Стэкпол он обманулся дважды.

– Ну да, Генриетта довольно бестактна, – улыбнулась Изабелла, – наверное, еще и поэтому я испытываю к ней симпатию.

– Она будет польщена, узнав причину вашего отношения.

– В личной беседе я так не выражусь. Пожалуй, скажу, что в ней есть много от простого народа.

– Что вам известно о простом народе? И что известно о нем мисс Стэкпол, если уж на то пошло?

– Поверьте, она знает народ глубоко, а я – достаточно, чтобы видеть в ней отражение духа великой демократии нашего континента, страны, американской нации. Не буду утверждать, что Генриетта ее олицетворяет – это уж слишком. Однако она – выразитель сути демократии, которую несет с собой.

– Стало быть, она нравится вам по причинам патриотическим. Боюсь, что я по тем же самым резонам симпатии к ней питать не могу.

– Ах, – с улыбкой вздохнула Изабелла, – вы и представления не имеете, сколь многое мне нравится! Когда меня какое-то явление поражает, я его принимаю. Не стану хвалиться, однако я существо довольно гибкое. Допустим, мне может прийтись по душе человек, разительно отличающийся от Генриетты. Возьмите хоть сестер лорда Уорбертона. Чем более я на них смотрю, тем более почитаю их за идеал женщины. Потом, к примеру, появляется Генриетта и тоже вызывает у меня уважение – даже не личность ее, а то, что за нею кроется.

– Хм, вы имеете в виду вид сзади?

– Боже, все-таки моя подруга права. С вами невозможно говорить серьезно. Я люблю свою огромную страну – цветущую и доброжелательную, раскинувшуюся среди рек и прерий, простирающуюся до изумрудных вод Тихого океана! Обожаю ее сладкий свежий аромат свободы, и Генриетта – уж простите мне такую метафору – его источает всем своим существом.

Завершив свою маленькую речь, Изабелла зарделась; густой румянец и страсть, что его вызвала, были ей так к лицу, что Ральф не сдержал улыбки.

– Не уверен, что воды Тихого океана так уж изумрудны, – сказал он, – однако вы – девушка с богатым воображением. Как по мне, ваша Генриетта источает запах будущего – настолько сильный, что он буквально сшибает с ног.

Глава XI

После разговора с кузиной Ральф решил приложить все силы, дабы не истолковывать слова мисс Стэкпол превратно, хотя те его порой не на шутку задевали. Люди в ее понимании, напомнил он себе, существа простые и однородные, а он же – слишком сложный представитель рода человеческого и потому не вправе в спорах уподобляться подруге кузины. Решения своего молодой человек придерживался неуклонно, однако с большим тактом. Со следующего дня гостья в беседе с ним не встречала противодействия и могла уверенно вести напористое свое исследование.

С той поры пребывание мисс Стэкпол в Гарденкорте стало бы совсем уж приятным: Изабелла была рада ее присутствию, сама Генриетта ценила представившуюся возможность для свободной игры ума, в которой, как ей мнилось, на равных правах участвовала и подруга, а достопочтенный мистер Тушетт, чье добродушие пришлось нашей американке по вкусу, не казался фигурой недосягаемой. Имелось и небольшое но: Генриетта ощущала непреодолимое недоверие со стороны всевластной, на первый взгляд, хозяйки дома, с отношением которой, казалось, следовало лишь смириться. Впрочем, вскоре Генриетта убедилась, что миссис Тушетт ее персона не слишком интересует, а потому и обязанность ни в коем случае не перечить хрупкой пожилой леди перестала довлеть, как в первые дни.

В беседах с Изабеллой миссис Тушетт отзывалась о Генриетте как об авантюристке и притом особе весьма занудной. Авантюристки, говорила она, обычно не столь скучны, и выражала недоумение: как угораздило племянницу выбрать подобную подругу? Впрочем, сразу добавляла, что друзья Изабеллы – ее личное дело, а потому тетушке не обязательно любить их всех без разбора или, напротив, навязывать свои воззрения.

– Ежели тебе придется поддерживать знакомство лишь с теми, кто нравится мне, большим обществом ты окружить себя не сможешь, – откровенно призналась миссис Тушетт. – Я, собственно, и не люблю никого настолько, чтобы рекомендовать тебе в друзья. Рекомендации сами по себе – дело ответственное. Например, я не нахожу совершенно ничего хорошего в мисс Стэкпол: говорит она слишком громко, смотрит на тебя в полной уверенности, будто тебе тоже приятно на нее смотреть – и сильно ошибается. Наверняка провела всю жизнь в дешевых пансионах, а мне подобные рассадники вольных нравов и дурных манер внушают отвращение. Ты спросишь, насколько совершенны мои манеры, ведь, скорее всего, считаешь их дурными, а я отвечу: я их предпочту любым другим. Мисс Стэкпол понимает, что я презираю лучший, по ее мнению, мир – мир пансионов, и отвергает меня из-за такого отношения. В Гарденкорте ей понравилось бы скорее, будь он подобен дешевым меблированным комнатам. Нет, это чересчур! Мы с ней никогда не сойдемся во взглядах – нечего и пытаться.

Миссис Тушетт была совершенно права, предполагая, что Генриетта относится к ней неодобрительно, однако причину определила неверно. Через пару дней после приезда мисс Стэкпол она высказала несколько нелестных замечаний об американских отелях, чем вызвала поток возражений со стороны корреспондентки. Та в силу профессии ознакомилась с самыми разными видами гостиниц западного мира и настаивала: американским равных не найти. Миссис Тушетт, воспоминания которой о сражениях с портье и коридорными надолго задержались в памяти, утверждала обратное. Ральф, придерживаясь своей новой примиренческой тактики, предложил разрешить спор, сказав, что истина лежит посередине и, вероятно, отели, из-за которых разгорелся спор, следует считать не ужасными, но, на худой конец, терпимыми. Увы, его мирную инициативу мисс Стэкпол с презрением отвергла. Терпимые! Нет уж! Или лучшие в мире, или худшие, а называть американские отели терпимыми никак невозможно.

– Очевидно, мы смотрим каждый со своей колокольни, – пожала плечами миссис Тушетт. – Я привыкла, когда меня встречают как дорогую гостью, ну а вы не возражаете, когда вас не выделяют из толпы.

– Не понимаю, о чем вы, – ответила Генриетта. – Я настаиваю, чтобы меня принимали как американскую леди.

– Бедные американские леди! – со смешком вскричала миссис Тушетт. – Они стали рабынями бывших рабов.

– Друзьями свободных граждан, – возразила Генриетта.

– Друзьями своих слуг – горничной-ирландки и чернокожего слуги. Еще и работу за них выполняют.

– Вы называете прислугу в американских домах рабами? – холодно осведомилась Генриетта. – Должно быть, вы и обращаться с ними пытаетесь соответственно, тогда ничего удивительного, что вам не нравится Америка.

– Ежели у вас нет хороших слуг – вы человек несчастный, – невозмутимо заявила миссис Тушетт. – А слуги в Америке крайне плохи. У меня вот во Флоренции пятеро, и все как на подбор.

– Не понимаю, куда вам столько, – не удержалась Генриетта. – Вряд ли я была бы счастлива держать пять человек для черной работы.

– Мне они куда больше нравятся, когда выполняют черную работу, чем любую иную, – многозначительно бросила миссис Тушетт.

– Должно быть, я в ливрее дворецкого тоже понравился бы вам больше, дорогая? – подал голос ее супруг.

– Не думаю; претендовать на подобную службу вам не позволит осанка.

– Друзья свободных граждан? Хорошо сказано, мисс Стэкпол, – вставил Ральф. – Прекрасное выражение.

– Под свободным гражданином я имела в виду отнюдь не вас, сэр.

Презрительная отповедь стала единственной наградой Ральфу за комплимент. Обескураженная мисс Стэкпол сочла кощунственными рассуждения миссис Тушетт по поводу класса, само понятие которого, по ее личному мнению, было пережитком феодальной эпохи. Вероятно, она погрузилась в переживания и лишь через несколько дней подступилась к Изабелле с давно задуманным разговором:

– Моя дорогая подруга, я начинаю подозревать вас в вероломстве.

– В вероломстве? По отношению к вам?

– Нет, это было бы уж слишком; не ко мне.

– Полагаете, я предаю свою страну?

– О, надеюсь, подобного никогда не случится. Знаете, когда я писала вам из Ливерпуля, то оговорилась, что хочу сказать нечто важное, а вы меня так ни о чем и не спросили. Видимо, сразу кое-что заподозрили?

– Заподозрила? Но что именно? Подозрительность не в моем характере. Да, признаюсь: совсем из головы вон – только сейчас вспомнила ваш намек в письме. Так что вы собирались сообщить?

В глазах Генриетты мелькнуло разочарование.

– Не нравится мне, как вы спрашиваете… Вам никак безразлично? Вы изменились – непонятно, о чем думаете…

– Рассказывайте, а я решу – важные у вас новости или нет.

– Правда не отмахнетесь? Я хочу, чтобы вы серьезно задумались.

– Я мыслям приказывать не умею, но попробую.

Генриетта долго изучала нашу героиню, явно испытывая ее терпение, и наконец та попыталась угадать:

– Уж не собрались ли вы замуж?

– Пока не посмотрю хорошенько Европу – точно нет! Да что вы смеетесь? На самом деле я собиралась сообщить, что со мной на пароходе плыл мистер Гудвуд.

Изабелла ахнула и слегка побледнела.

– Вот-вот! Мы с ним много беседовали; он приехал вслед за вами.

– Так и сказал?

– Нет, конечно; я знаю – и все тут, – заявила проницательная Генриетта. – Он-то о вас вообще почти не упоминал, куда больше рассказывала я.

Изабелла молча ожидала продолжения и, не дождавшись, вздохнула:

– Очень жаль, что вы меня обсуждали.

– Я только рада побеседовать о близкой подруге, и мне понравилось, как мистер Гудвуд слушал – напряженно и внимательно. Когда так слушают – можно говорить бесконечно. По-моему, он впитывал каждое мое слово.

– Что же вы обо мне рассказали?

– Ну, что лучше вас никого в мире не знаю.

– Очень жаль, – повторила Изабелла. – Мистер Гудвуд и без того обо мне чересчур высокого мнения. Не следует вдохновлять его еще более.

– Он в этом чрезвычайно нуждается. Все вспоминаю его серьезный сосредоточенный взгляд, с которым он мне внимал. Красотой он не блещет, однако я поразилась, как он вдруг преобразился.

– Мистер Гудвуд – человек очень простодушный и вовсе не так уж дурен собой.

– Простодушными нас делает великая страсть.

– Великая страсть тут ни при чем. Вряд ли это столь далеко зашло.

– Не чувствую в ваших словах уверенности.

– Надеюсь, в разговоре с мистером Гудвудом я буду более уверена.

– Вскоре вам представится возможность с ним свидеться, – твердо пообещала Генриетта, однако Изабелла ничего не ответила. – Боюсь, он сразу заметит перемены, – продолжила она. – По-моему, на вас очень повлияла новая обстановка.

– Вполне вероятно. Я чрезвычайно восприимчива.

– Восприимчивы ко всему, кроме мистера Гудвуда! – с несколько фальшивой улыбкой воскликнула Генриетта.

Изабелла осталась серьезна и, подумав, ответила:

– Так он просил вас замолвить за него словечко?

– Не прямо, однако я видела эту просьбу в его глазах и в прощальном рукопожатии.

– Что ж, считайте – замолвили.

Изабелла отвернулась.

– Да, вы и вправду переменились. Набрались здесь новых идей… – пробормотала подруга.

– Надеюсь. Ежели есть возможность впитать в себя нечто новое, пренебрегать ею не следует.

– О да! Только новое не должно мешать старому, особенно когда прежние воззрения были верны.

Изабелла вновь посмотрела на подругу.

– Иными словами, вы решили, что у меня имелись правильные мысли относительно мистера Гудвуда…

Взгляд Генриетты ее остановил.

– Мое дорогое дитя, вы, без сомнения, его поощряли.

Изабелла запнулась, словно пытаясь опровергнуть доводы Генриетты, однако лишь вздохнула:

– Так и было. Да, я его поощряла.

Далее, уступив естественному любопытству, она принялась выспрашивать подругу о намерениях мистера Гудвуда, хоть к вопросу об отношениях с молодым джентльменом ей возвращаться не хотелось – Генриетта была не самой деликатной особой на свете.

– Я задавала ему этот вопрос, и он ответил, что никаких особенных планов не имеет. Впрочем, я не поверила – не такой у него нрав, чтобы бесцельно прохлаждаться. Мистер Гудвуд – человек решительный и прямой. Что бы ни случилось – бездействовать он не станет и всегда поступит как должно.

– Да, это правда…

Возможно, подруге и недоставало тактичности, однако ее маленькая речь затронула струны души нашей героини.

– Так он вам небезразличен! – воскликнула Генриетта.

– Бездействовать не станет и поступит как должно… – повторила Изабелла. – Вряд ли мужчина подобного склада придает значение чувствам других.

– Он, может, и не придает, но вы его чувства должны принять во внимание.

– Мало ли что я должна… Мы ведь сейчас вовсе не об этом, – холодно улыбнулась Изабелла.

Генриетта сделалась серьезной.

– И правда, какое мне, собственно, дело? Нет, все же вы стали совсем другой – уже не та девушка, какой были всего месяц назад. Мистер Гудвуд наверняка заметит разницу. Кстати, я ожидаю, что он появится здесь со дня на день.

– Надеюсь, он меня возненавидит, – пробормотала Изабелла.

– А я надеюсь, что ваше желание столь же ложно, как и его способность проникнуться к вам ненавистью.

Наша героиня промолчала. Предположение Генриетты о скором приезде Каспара Гудвуда заставило ее впасть в беспокойство. Изабелла попыталась убедить себя, что его появление в Гарденкорте невозможно, о чем и сказала подруге.

Тем не менее следующие два дня она была настороже – вдруг лакей объявит о прибытии Каспара? Ожидание предстоящего визита преследовало ее неотступно; ей даже казалось, что воздух сгустился, предвещая перемену погоды, которая за время пребывания Изабеллы в Гарденкорте была столь благоприятна как на улице, так и в доме, что поменяться могла лишь к худшему.

К третьему дню напряжение стало слегка спадать. Юная леди, все еще не находя себе места, побродила по парку в компании дружелюбного Банчи и уселась на садовую скамейку под раскидистым буком; игра теней и белое, отделанное черными лентами платье добавили ее образу изящества и гармонии. Некоторое время Изабелла пыталась занять себя беседой с маленьким терьером, предложение стать хозяйкой которого совместно с Ральфом она приняла и старалась делить время справедливо – насколько позволяли непостоянные симпатии Банчи. Поговорив с собакой, пришла к выводу, что способности ее к пониманию человека ограничены, хотя прежде ими и восхищалась.

Взять разве книгу – может, чтение успокоит? Раньше, когда на сердце вдруг становилось тяжело, удачно выбранный томик позволял разуму Изабеллы возобладать над душевным волнением. Впрочем, последнее время литература занимала ее все меньше – отрицать тут нечего. Наша героиня напомнила себе, что дядюшкина библиотека содержит прекрасное собрание сочинений авторов, без которых нельзя себе представить дом настоящего джентльмена, – и все же не смогла себя пересилить: так и сидела, разглядывая зеленую травку лужайки и не находя подходящего занятия.

Размышления Изабеллы прервал подошедший с письмом слуга. Штемпель на конверте стоял лондонский, а адрес был написан знакомой рукою – не менее знакомой, чем лицо и голос, которые и без того не выходили у юной леди из головы последние пару дней. Послание оказалось коротким, а потому мы можем привести его здесь полностью:

Дорогая мисс Арчер!

Не знаю, наслышаны ли Вы о моем прибытии в Англию. Коли нет, вряд ли Вы удивитесь, поскольку наверняка вспомните, как отвергли меня в Олбани три месяца назад – а я отказ Ваш принять не смог и даже ему воспротивился. Ежели не ошибаюсь, Вы признали мое право на протест. Итак, в Олбани я приехал в надежде добиться понимания моих побуждений. Основания верить в лучший исход были весьма вескими, но Вы меня разочаровали: я нашел Вас переменившейся, а отчего – неизвестно. Вы согласились лишь, что решение Ваше не слишком благоразумно, но и только. Однако безрассудность не в Вашем характере, и слова эти я счел ничего не стоящими. Вы никогда не поступали и не поступите вопреки здравому смыслу из каприза или упрямства. Вот почему Вы, скорее всего, не станете возражать против нашей встречи. Вы говорили, будто не испытываете ко мне неприязни, и я поверил – ведь и правда, с чего бы? Я буду всегда о Вас думать – только о Вас и ни о ком другом. Вы теперь в Англии, лишь потому я сюда и направился. Не мог оставаться дома после того, как Вы уехали. Возненавидел Америку, ведь Вас там больше нет… Я бывал в Англии и раньше, однако так к ней и не проникся. Понравиться этот остров мне может по единственной причине: он чем-то удерживает Вас на своих берегах. Сможете ли Вы уделить мне полчаса? Увидеться с Вами – самая заветная мечта

Навеки Вашего

Каспара Гудвуда

Изабелла читала письмо со столь глубоким вниманием, что не расслышала приближающихся по мягкой траве шагов, однако, дойдя до конца и машинально сложив лист бумаги, подняла голову и обнаружила перед собою лорда Уорбертона.

Глава XII

Убрав конверт в кармашек, она приветливо улыбнулась, не выказав ни единого признака охватившего ее смущения и сама поражаясь собственному хладнокровию.

– Мне сказали, что вы здесь, – заговорил лорд, – и, поскольку в гостиной никого не было, а увидеть я желал только вас, без лишних церемоний вышел в сад.

Изабелла поднялась со скамейки – ей отчего-то не захотелось, чтобы лорд присел рядом.

– Я как раз собиралась в дом.

– О, прошу вас, останьтесь! Здесь куда приятнее. Я при-ехал верхами из Локли, а сегодня такой чудесный день!

Лорд улыбался дружелюбно и любезно; от него так и веяло приязнью и благожелательностью, которые подкупили нашу героиню при первой же встрече. Аура сердечности была ему присуща, как хорошая погода месяцу июню.

– Раз так, давайте немного пройдемся, – согласилась Изабелла.

Ей не удавалось отделаться от чувства, что Уорбертон явился с определенным замыслом. Она желала не дать его осуществить и в то же время изнывала от любопытства. Однажды намек на неясное намерение уже промелькнул в поведении лорда, что внушило нашей героине определенную тревогу. Впрочем, ее беспокойство было ощущением противоречивым и не сказать чтобы очень уж неприятным: Изабелла провела несколько дней, разбирая его на мелкие составляющие, и в итоге выделила часть приятную и часть тревожную.

Юная леди может показаться читателю склонной к быстрым решениям и одновременно излишне прихотливой, однако же последнее свойство, ежели оно и вправду присутствовало в ее характере, вероятно, оберегало Изабеллу от нежелательных последствий свойства первого. Она отнюдь не стремилась убедить себя в том, что местный сюзерен, как называли лорда Уорбертона, пал жертвой ее чар; вопросов при подобном раскладе возникало больше, чем находилось ответов. Лорда Изабелла воспринимала как личность выдающуюся и тщательно исследовала сложившийся в голове образ.

Рискуя добавить новый штрих к уже упомянутой самонадеянности нашей героини, скажем, что случались минуты, когда восхищение со стороны поклонника представлялось ей едва ли не оскорбительным и причиняло душевное не-удобство. Людей калибра Уорбертона она еще не встречала; да им и взяться в ее прошлой жизни было неоткуда – возможно, родная страна и вовсе таковыми не могла похвастаться. Размышляя о превосходстве одного человека над другим, Изабелла обыкновенно брала в расчет характер и острый ум – словом, признаки, создающие наиболее благоприятное впечатление. Она сама была личностью и не могла этого не осознавать; до сих пор ее представления о безупречных духовных качествах касалась более всего нравственной стороны, и Изабелла задавала себе один-единственный вопрос: придутся ли упомянутые качества по душе столь возвышенному созданию, как она?

Лорд Уорбертон предстал перед ней ярким образцом, сочетающим в себе добродетели и силу характера, которые не измеришь простым инструментом. Тут оценка требовалась иная, а на нее юной девушке, привыкшей судить быстро и рубить сплеча, недоставало терпения. Блистательный вельможа, казалось, требовал от Изабеллы решений, о каких ее никто еще думать не заставлял, стремился втянуть в орбиту интересов, которыми свободно жил сам, будучи крупным землевладельцем, серьезной общественной и политической фигурой.

Внутренний голос предлагал, пусть и не настойчиво, противиться влиянию Уорбертона, нашептывал, что у нее имеется своя личная орбита. Иной раз голос противоречил сам себе: дескать, довериться подобному мужчине – далеко не самый худший поступок для девушки, опять же небезынтересно взглянуть одним глазком на его мироустройство. С другой стороны, продолжал невидимый собеседник, представления Уорбертона, наверняка таящие в своих глубинах много странного и даже вовсе неприемлемого, осложнят каждый час жизни Изабеллы, взвалят ей на плечи непосильную ношу. К тому же в кармане у нее лежало письмо от молодого человека, совсем недавно прибывшего из Америки, – у того вовсе никакой особенной орбиты не было, зато имелся характер, не позволявший Изабелле убедить себя запросто от него отмахнуться: письмо говорило об обратном…

Еще раз повторим: не стоит иронически улыбаться, слыша, как простая девушка из Олбани спорит сама с собою, следует ли ей принимать предложение английского пэра, хоть то, собственно, еще не прозвучало, – и уверенно заявляет себе, что можно сделать в жизни куда лучший выбор. Изабелла была молодой особой с крепкой верой в себя и ежели приходила к неразумным идеям, то строгий судья с удовлетворением убедится: впоследствии, ценой вопиющих, граничащих с безрассудством ошибок, к ней придет настоящая мудрость.

Лорд Уорбертон, казалось, готов был и погулять, и посидеть на скамеечке, словом, не возражал против любого предложения Изабеллы, в чем заверил ее с обычным своим видом человека, наслаждающегося возможностью развлечь даму светской беседой. И все же чувства над ним явно возобладали: некоторое время он не произносил ни слова, лишь незаметно поглядывал на Изабеллу, и во взгляде его читалось смущение. Порою лорд непонятно чему усмехался.

Вернемся к теме, которую уже затрагивали: говорят, англичане – самые неисправимые романтики в мире. Лорд Уорбертон, по всей видимости, как раз был во власти романтического порыва – и наверняка находился на грани поступка, способного удивить всех его друзей, а многих даже разочаровать, тем более, на первый взгляд, ничто к нему не располагало. Рядом с ним по газону лужайки шла юная девушка из странной далекой страны, о которой лорд знал немало. О семье и предках мисс Арчер он имел представление крайне смутное. Впрочем, вне всяких сомнений, все они были типичными американцами, племенем чуждым, а потому не заслуживающим внимания. Мисс Арчер не располагала состоянием, не обладала красотой, что оправдала бы его интерес в глазах приятелей. В ее обществе, по подсчетам Уорбертона, он провел в общей сложности двадцать шесть часов. Лорд подвел итог этим обрывочным сведениям: итак, налицо не поддающийся усмирению душевный порыв, не утихающий, несмотря на веские поводы его умерить. С другой стороны – вероятное осуждение тех судей, что скоры на вынесение приговора. Лорд рассмотрел обе части вопроса и небрежно от них отмахнулся. Осуждение беспокоило его не больше, чем нечаянно расстегнувшаяся пуговка. Человеку, который без малейших усилий мил друзьям и знакомым, дозволяется порой повести себя наперекор общему мнению, не вызывая ненужного раздражения.

– Надеюсь, ваша поездка была приятна, – прервала молчание Изабелла, внимательно наблюдавшая за колебаниями спутника.

– Приятна уж тем, что конь доставил меня сюда.

– Вам настолько нравится Гарденкорт?

Изабелла все более убеждалась: лорд собирается сообщить ей нечто важное. Нарочно подталкивать колебавшегося спутника к объяснению не хотелось; однако ежели тот соберется с духом – поддаваться волнению не следовало. Ей вдруг пришло в голову, что еще пару месяцев назад подобную историю она сочла бы чрезвычайно романтической: парк при старинном английском доме, в самом сердце которого выдающийся (как она предполагала) представитель аристократии готов объясниться в любви к некой юной леди (неужели к ней, Изабелле?). Тем не менее, даже став героиней романтического эпизода, она без труда нашла в себе силы бесстрастно взирать на красивую сцену со стороны.

– Мне нет дела до Гарденкорта, – промолвил Уорбертон. – Меня интересуете только вы.

– Вероятно, вы шутите – мы ведь знакомы совсем недолго.

Говорила Изабелла не вполне искренне, поскольку в намерениях спутника нимало не сомневалась, однако подобная реплика стала данью приличиям: слова лорда наверняка вызвали бы удивление в его кругу. Наша героиня уже составила мнение об Уорбертоне как о джентльмене, не подверженном пустым мечтаниям, и тон его служил лишним тому свидетельством.

– Чувства не измеряются временем, мисс Арчер; для них не имеет значения, сколько мы знакомы. Даже и через три месяца я не буду более уверен в своем к вам отношении, чем сегодня. Разумеется, мы встречались лишь несколько раз, однако впечатление, что вы на меня произвели при первой же встрече, нисколько не изменилось. Я полюбил вас сразу же, и время тут ни при чем. Любовь с первого взгляда, как пишут в романах… Теперь я понимаю – это не пустые слова, и о романах отныне буду лучшего мнения, чем до того. Два дня моего последнего визита в Гарденкорт решили все. Не знаю, догадывались ли вы, однако я уделял вам – пусть зачастую лишь мысленно – все свое внимание. От меня не ускользали ни ваши слова, ни ваши поступки. Потом, когда вы посетили Локли… нет, скорее, когда вы от нас уехали – я был уже полностью уверен и все же взял несколько дней на раздумья; задавал себе весьма пристрастные вопросы – более ничем не занимался. Поверьте, я существо рациональное и в таких материях не ошибаюсь. Заставить меня вспыхнуть нелегко, но коли так случилось – искра уж не погаснет. Это на всю жизнь, мисс Арчер. На всю жизнь…

Последние слова лорд Уорбертон повторил дважды – настолько тихо и нежно, что Изабелла призналась себе: так с нею еще не говорили никогда. В его глазах горел ровным неугасимым огнем свет беспримесной любви, свободной от более низменных чувств – плотской страсти, неистовых порывов и безрассудства.

Словно бы договорившись, за разговором они все более замедляли шаг, а затем вовсе остановились, и лорд взял свою спутницу за руку.

– Ах, милорд, как же мало вы меня знаете… – вздохнула Изабелла и мягко высвободилась.

– О, не мучайте меня, мисс Арчер! Вы правы – и оттого я несчастен. Это моя беда… Однако я страстно желаю узнать вас лучше и вижу лишь один способ – предложить вам руку и сердце. Лишь тогда я постигну вашу суть, лишь тогда смогу сказать слова, которые вы не сочтете произнесенными от недостаточного знания.

– Вы знаете меня совсем мало, – повторила Изабелла, – а я вас – еще того меньше.

– Вы намекаете, что при ближайшем рассмотрении я в ваших глазах ничего не выиграю? Увы, этого отрицать нельзя, однако подумайте: насколько велико должно быть мое желание принести вам счастье, ежели я делаю подобное предложение? Ведь я вам по душе, не правда ли?

– Даже очень, милорд, – отозвалась наша героиня, и в ту же секунду ее симпатия к Уорбертону возросла стократ.

– Не могу передать, как я рад это слышать! Стало быть, я в ваших глазах не просто случайный знакомый. В моей жизни почти нет пустот – все они заполнены должным смыслом. Осталась единственная – и я предлагаю себя вам, чтобы заполнить и ее; меня это волнует чрезвычайно. Спросите любого: ни одна душа не скажет обо мне плохо.

– Я вовсе не нуждаюсь в рекомендациях ваших друзей, – ответила Изабелла.

– Весьма польщен; стало быть, вы сами составили обо мне благоприятное мнение.

– Оно целиком и полностью в вашу пользу, – подтвердила Изабелла, и ее душа согрелась от собственного признания.

На лице лорда, озаренном теплым внутренним светом, заиграла улыбка, и он облегченно воскликнул:

– Ежели я дам повод во мне усомниться – пусть все мои владения провалятся в тартарары!

Юная леди задумалась: о чем он? Не намекает ли на свое богатство? Нет, вовсе нет. Это и без того известно, всякий помнит, а уж тем более девушка, которой лорд предлагает руку и сердце. Изабелла напомнила себе: следует сохранять душевное равновесие. До сей поры ей это удавалось вполне, хотя, слушая лорда, она то и дело задавалась вопросом – как отозваться? Не пустить ли критическую стрелку? Нет, ежели отвечать – то исключительно с теплотой и любезностью, с какой обращался к ней собеседник. Уорбертон излагал свои мысли с огромной убежденностью; невероятно, однако Изабелла, похоже, значила для него очень много.

– Милорд, я бесконечно благодарна вам за предложение, – наконец подала голос она. – Вы делаете мне большую честь.

– Прошу, не говорите так! – взмолился лорд. – Опасался получить ни к чему не обязывающий ответ. Боже, вы ведь не из той породы, что отделывается пустыми фразами! Не вы меня должны благодарить, а я вас. Вы мне терпеливо внимали, мне – человеку почти вам незнакомому и все же осмелившемуся обрушить на вашу голову неожиданные признания. Сознаюсь: подобные вопросы я предпочел бы задавать, а не отвечать на них. Однако ж вы, по крайней мере, меня выслушали и тем самым подарили некоторую надежду.

– Не стоит слишком уж обнадеживаться, – покачала головой Изабелла.

– О, мисс Арчер… – слегка упавшим голосом произнес Уор-бертон и все же улыбнулся, словно воспринимая слова юной леди как игру – сдержанность, под которой таилась радость.

– Удивитесь ли вы, ежели я попрошу вас не надеяться вовсе? – пробормотала Изабелла.

– Удивлюсь? Боюсь, это не то слово: вероятно, я испытаю чувство стократ горше.

Наша героиня снова двинулась вперед и после долгого молчания ответила:

– Я самого высокого о вас мнения; когда мы узнаем друг друга лучше, оно наверняка обретет новые краски – тут никаких сомнений нет. И все же я далека от уверенности, что вы не будете мною разочарованы. Дело вовсе не в моей скромности: я не желаю вводить вас в заблуждение.

– Я готов рискнуть, мисс Арчер.

– Вопрос вы мне задали важный и, как сами обмолвились, трудный.

– Я и не ожидаю, что вы немедля дадите ответ. Обдумайте мое предложение, не торопитесь. Я готов терпеть сколь угодно долго, только бы ожидание сыграло в мою пользу. Однако не забывайте, что в конечном счете мое счастье зависит от вашего решения.

– Мне неловко держать вас в неизвестности.

– О, не беспокойтесь. Для меня куда лучше получить согласие через полгода, нежели отказ сегодня.

– А вдруг через шесть месяцев я все же отвечу «нет»?

– Нет? Но почему? Ведь вы признались, что я вам по душе!

– Вот тут вы как раз не должны испытывать ни малейших сомнений, – улыбнулась Изабелла.

– Тогда что же еще от меня требуется?

– Мне решительно ничего от вас не требуется; вопрос в том, что способна вам дать я. Подхожу ли я вам? Не знаю, не могу утверждать.

– Об этом не беспокойтесь; тут дело за мной. Вы, так сказать, не можете быть бо´льшим роялистом, чем сам король.

– Это не единственный мой резон. Я не уверена, что мне вообще стоит выходить замуж.

– Понимаю ваши сомнения – они возникают у многих молодых леди, – взволнованно возразил Уорбертон, хотя (между нами) и сам в свой довод не верил совершенно, – однако чаще всего со временем рассеиваются.

– О да, но лишь по одной причине: девушки подспудно желают, чтобы их рассеяли, – засмеялась Изабелла.

Уорбертон погрузился в печальное молчание и ответил не сразу:

– Вероятно, вы колеблетесь, потому что я – англичанин. Знаю мнение вашего дядюшки: супруга вы должны искать на родине.

Изабелла выслушала замечание лорда с немалым интересом. Ей и в голову не приходило, что мистер Тушетт обсуждал ее будущее с Уорбертоном.

– Так вы с ним об этом говорили?

– Слышал одно из его замечаний; возможно, он имел в виду не вас, а американок вообще.

– Насколько мне известно, сам он находит жизнь в Англии чрезвычайно приятной, – осторожно заметила Изабелла.

В ответе ее звучало сразу два смысла: во-первых, внешнего благополучия дядюшки отрицать было нельзя; во-вторых, наша героиня склонна была отдавать должное разным точкам зрения.

Так или иначе, ее собеседник вновь ощутил прилив надежды и с необычайным пылом воскликнул:

– Ах, мисс Арчер! Старая Англия – чудеснейшая страна! Она станет еще лучше, когда мы слегка ее обновим.

– Не стоит, лорд Уорбертон. Оставьте ваш остров в покое – он нравится мне таким, как сегодня.

– Что ж, ежели вам настолько по душе Англия – не вижу, по какой причине вас не устроило бы мое предложение.

– Боюсь, вы меня не до конца понимаете.

– Возможно, однако почему бы вам не объясниться? В отсутствии сообразительности меня не упрекнешь. Вы чего-то боитесь… Нашей погоды? Мы можем жить где угодно. Выбирайте место на свой вкус – перед вами весь мир.

Он был столь добр, говорил столь искренне, что Изабелла на миг будто бы очутилась в неведомом саду, в нежных и крепких объятиях своего спутника, вдыхая божественный аромат его чистого дыхания. Она отдала бы многое за возможность самого простого ответа: «Лорд Уорбертон, у меня нет иной возможности в этом мире, кроме как с благодарностью вверить свою судьбу в ваши надежные руки». И все же, едва не задохнувшись от восторга перед невероятным будущим, она, подобно дикому зверьку, забилась в самый темный угол своей воображаемой клетки. Увы, предложенная лордом великолепная безмятежная жизнь все же не соответствовала ее идеалу. Наша героиня произнесла совсем не те слова, что невольно пришли в голову, и дала себе отсрочку, не желая делать немедленный выбор:

– Знаю, вы можете подумать обо мне плохо, и все же умоляю сегодня более об этом не заговаривать.

– Разумеется! – воскликнул лорд. – Я ни в коем случае не намерен вас утомлять.

– Мне следует все обдумать; обещаю решение принять самое справедливое.

– Более я от вас ничего и не прошу, лишь помните: мое счастье в ваших руках.

Изабелла с величайшим уважением его выслушала и тем не менее, помолчав, ответила:

– Заранее ставлю вас в известность: размышлять стану над тем, как объяснить, что предложение ваше для меня невозможно, и в то же время не сделать вас несчастным.

– Вряд ли вы в этом преуспеете, мисс Арчер. Не хочу преувеличивать: ваш отказ меня не убьет. Я не умру, однако меня в таком случае ожидает куда более горькая участь – жизнь без смысла и цели.

– У вас будет цель – найти женщину лучше Изабеллы Арчер.

– О, нет… – мрачно пробормотал лорд. – Вы несправедливы и к себе, и ко мне.

– Тогда найдите девушку хуже меня.

– Ежели на свете есть женщины лучше вас, то я предпочту худших, а более ничего сказать вам не могу, – с подкупающей искренностью заявил он. – О вкусах, знаете ли, не спорят.

Его серьезность заставила Изабеллу также бросить шутливый тон, и она вновь попросила лорда оставить сложную тему.

– Вскоре я сообщу вам о моем решении; возможно, напишу в письме.

– Разумеется, мисс Арчер. Вы можете думать сколь угодно долго, хотя мне и час покажется вечностью. Что ж, я готов потерпеть.

– Я не намерена держать вас в напряжении, милорд. Мне лишь нужно собраться с мыслями.

Уорбертон печально вздохнул и некоторое время стоял, не сводя глаз с Изабеллы, заложив руки за спину и нервически помахивая стеком.

– Известно ли вам, что я опасаюсь… опасаюсь вашего блестящего ума?

Вопрос заставил нашу героиню вздрогнуть и зардеться, однако даже близкий ее знакомый затруднился бы объяснить – почему. Она бросила на лорда ответный взгляд, а затем смущенно, словно взывая к его состраданию, призналась:

– Я тоже, милорд.

Впрочем, сочувствия Изабелла не дождалась – вероятно, сейчас Уорбертону было совсем не до того.

– Будьте милосердны… – едва слышно пробормотал он.

– Полагаю, вам сейчас лучше меня оставить, – вздохнула Изабелла. – Обещаю, я напишу.

– Хорошо, – повиновался Уорбертон. – Однако, что бы вы ни сказали в письме, я все же приеду вас повидать.

Он остановился, задумавшись и разглядывая любопытную мордочку Банчи; тот словно подслушивал их беседу и теперь делал вид, якобы заинтересовался толстым корнем старого дерева.

– Да, вот еще что, – продолжил лорд – Ежели вам не понравится Локли – допустим, вы найдете его сырым или в ином смысле неудобным для жизни – я настаивать на своем родовом гнезде ни в коем случае не стану. Кстати, там вовсе не сыро: я тщательно изучил каждый угол и пришел к выводу – все в совершенном порядке, разве только имеется ров, который не всем по душе. Так или иначе, Локли не единственный вариант – владений у меня немало.

– Обожаю рвы, – улыбнулась Изабелла. – Прощайте, милорд.

Уорбертон протянул руку, и юная леди задержала в ней ладошку на миг дольше, чем следовало, дав тем самым спутнику возможность склонить красивую непокрытую голову и запечатлеть поцелуй на запястье. Явно взволновавшись и продолжая помахивать стеком, лорд быстро зашагал прочь. Сомневаться не приходилось – речи Изабеллы его расстроили.

У нашей героини и у самой залегла тяжесть на сердце, однако ей, против ожиданий, в целом удалось сохранить душевное спокойствие. Не ощущая обязательств перед Уорбертоном, она не истязала себя необходимостью трудного выбора. Никакого выбора и не было. Изабелла не могла выйти за лорда Уорбертона, поскольку подобный шаг не соответствовал ее стремлению свободно исследовать современную жизнь, которому она и ранее охотно предавалась. Теперь же перед ней открывались новые возможности. Она напишет лорду убедительное письмо, ничего сложного.

Одно лишь беспокоило и даже приводило в изумление: как легко ей дался отказ от великолепных перспектив… Лорд предложил Изабелле потрясающие виды на будущее, обеспечить которые был способен вне всяких сомнений. Разумеется, без некоторых трудностей и трений не обошлось бы; наверняка мнение общества заставило бы нашу героиню в некоторой степени поступиться независимостью и – не приведи Господь – впасть в отупляющую спячку. Изабелла не могла не сознавать особенность своего пола: девятнадцать из двадцати женщин не задумались бы ни на минуту. Отчего же тогда она противится судьбе? Кто она есть, что из себя представляет, раз почитает себя выше подобных соблазнов? Какими должны быть взгляды на жизнь, на устройство судьбы и на представление о женском счастье у юной особы, убеждающей себя в идеалах более возвышенных, чем сказочное существование в качестве супруги английского лорда?

Коль скоро Изабелла отвергает блестящую партию – вероятно, ее ждут великие свершения? Она нередко напоминала себе, что не должна поддаваться гордыне, и от души молилась об избавлении от этой опасности: гордыня вела к одиночеству, и Изабелла с ужасом воображала себе существование в безлюдном ските. Ежели принять предложение лорда Уорбертона ей воспрепятствовал один из смертных грехов – подобная глупость достойна осуждения. Впрочем, Уорбертон запал нашей юной леди в душу настолько, что она попыталась уверить себя: причиной отказа стали именно глубокая симпатия и сочувствие. Изабелла слишком хорошо к нему относилась, чтобы принять его руку, – тут ведь не поспоришь? Вероятно, лорду предложение представлялось ясным и логичным, однако в самой его сути коренилась ошибка, на которую Изабелла не имела права указывать; вступить в союз с мужчиной, предлагающим столь многое будущей супруге, настроенной подвергать сомнению каждое его слово, – поступок неблаговидный.

Пообещав лорду все обдумать, Изабелла после его ухода вновь опустилась на ту самую скамейку, где сидела, читая письмо. Погрузилась в размышления, словно собираясь немедленно исполнить обещание. На самом же деле наша героиня пыталась разобраться в своих побуждениях: неужто она и впрямь столь хладнокровна, практична и расчетлива? Испугавшись самой себя – как и говорила прежде подруге, – вскочила на ноги и побежала в дом.

Глава XIII

Обуреваемая чувствами, о которых мы упомянули выше, Изабелла на следующий день обратилась к дядюшке. Не за советом – ей надобно было с кем-то поделиться, доказать себе, что решение и впрямь принято разумное и вполне гуманное. Дядя для подобных целей подходил куда больше, нежели тетушка или Генриетта. Разумеется, кузена тоже не следовало сбрасывать со счетов, однако раскрыться перед Ральфом означало совершить над собой некоторое насилие.

Время для беседы она выбрала сразу же после завтрака. Мистер Тушетт до полудня обыкновенно не выходил, однако самых, как он выражался, приближенных лиц принимал в своей гостиной. Изабелла, пожалуй, в определенный им разряд уже попадала; еще в него входили Ральф, лечащий врач дядюшки, личный слуга и даже мисс Стэкпол. Миссис Тушетт в список допущена не была, стало быть – одним препятствием для разговора со стариком меньше.

Мистер Тушетт сидел в механическом кресле замысловатой конструкции, посматривая в окно, выходящее на сад и на реку. Подле него на столике лежала стопка газет и писем; туалет его был безупречен, а гладко выбритое задумчивое лицо имело выражение самое доброжелательное.

Изабелла не колеблясь подошла к нему.

– Полагаю, должна вам сообщить, что лорд Уорбертон сделал мне предложение. Вероятно, следовало бы также рассказать и тетушке, однако я предпочла начать с вас.

Старик ничуть не удивился, лишь поблагодарил племянницу за доверие.

– Осмелюсь спросить: принято ли предложение?

– Пока я не сказала ничего определенного. Обещала все обдумать; скоропалительный ответ выглядел бы неуважительно, тем более что я безусловно склоняюсь к отказу.

Старик долго молчал, по всей видимости погрузившись в размышления: с точки зрения светских отношений вопрос наверняка не оставил его равнодушным, однако своего мнения он навязывать явно не желал.

– Что ж… я ведь говорил, что вы добьетесь здесь успеха. Американок в Англии очень ценят.

– Вы совершенно правы, – вздохнула Изабелла, – однако замуж за лорда Уорбертона я не выйду, пусть даже меня сочтут особой бестактной и неблагодарной.

– Хм, – пробормотал мистер Тушетт, – разумеется, старику не следует судить о решениях юной леди. Более того, рад, что вы не желаете со мной советоваться. Не стану скрывать, – медленно и на первый взгляд бесстрастно добавил он, – я знал о предстоящем объяснении уже три дня назад.

– То есть чувства лорда Уорбертона не были для вас тайной?

– Чувства? Здесь обычно говорят – намерения. Он написал мне весьма уважительное письмо и подробно рассказал о своих планах. Не угодно ли взглянуть?

– О, благодарю, однако, боюсь, письмо мне не слишком интересно. Впрочем, хорошо, что лорд вам написал – это поступок достойный, а недостойных он и не совершает.

– Догадывался, что он вам пришелся по душе, – заявил старик. – И не делайте вид, будто это не так.

– Лорд Уорбертон произвел на меня огромное впечатление – тут скрывать нечего. Однако замуж я сейчас не хочу ни за него, ни за кого другого.

– Надеетесь со временем встретить более подходящего претендента? Разумеется, почему нет?

Видимо, добрый дядюшка пытался облегчить племяннице последствия принятого решения, а то и показать – мол, ничего серьезного не произошло.

– Может, и не встречу – не страшно. Лорд мне очень нравится… – вдруг сменила тон Изабелла, чем обычно вводила собеседников в замешательство.

На дядюшку, однако, подобный поворот большого впечатления не произвел.

– Да, Уорбертон – прекрасный человек, – одобрительно, как показалось бы читателю, заметил он. – Столь приятных писем, как от него, я не получал давно. Вероятно, более всего мне пришлось по душе, что оно целиком посвящено вам, хотя есть и часть, в которой он говорит о себе. Да он наверняка вам все это рассказывал.

– Рассказал бы, стоило лишь спросить.

– Неужели вам не было любопытно?

– Есть ли смысл в подобном любопытстве? Ведь я в любом случае решила ему отказать.

– То есть вы сочли его предложение недостаточно привлекательным?

Изабелла задумалась, а затем признала:

– Наверное, хоть и не могу объяснить, почему именно.

– Слава богу, леди не обязаны объяснять свои резоны, – улыбнулся дядюшка. – В принципе, намерения лорда Уорбертона представляют немалый интерес; однако я не слишком понимаю, зачем англичанам переманивать американцев с их родины. Мы как раз пытаемся их завлечь – оттого, что населения у нас не хватает, а здесь плотность чрезвычайно высока. Впрочем, очаровательным юным леди место найдется везде.

– По-моему, и вам здесь места хватило вполне, – возразила Изабелла, бросив взгляд на большой сад за окном.

Мистер Тушетт тонко усмехнулся:

– Место есть где угодно, дорогая, – ежели ты способен платить. На мой взгляд, я заплатил слишком много. Возможно, то же самое ждет и вас.

– Возможно, – эхом повторила девушка.

Слова дядюшки дали ей больше пищи для раздумий, нежели она находила в собственных ощущениях; судя по всему, он без труда постиг суть вставшей перед нашей героиней дилеммы – стало быть, та представляла собою вполне естественное и понятное жизненное затруднение. Вероятно, дело было вовсе не в том, что Изабелла попала в плен собственного незаурядного ума и неясных амбиций, простирающихся далеко за пределы прекрасного будущего, предложенного лордом Уорбертоном, не в стремлении к неопределенным и, возможно, не заслуживающим одобрения идеалам. Не-определенность на данном этапе оказывала воздействие на поступки нашей героини, однако не имела никакого отношения к возможному союзу с Каспаром Гудвудом. Хоть Изабелла противилась зависимости от достойного англичанина, притягивавшего ее словно огромным магнитом, точно так же в ее намерения не входил и молодой человек из Бостона.

Прочтя письмо Каспара, Изабелла испытала возмущение: как посмел он снова встать на ее пути? В этой мысли она искала прибежище, видя в молодом бостонце угрозу собственной свободе. Он снова возник рядом, и в его появлении наша юная леди видела грубое постороннее вторжение прошлого в новую реальность. Временами ее преследовал образ Каспара; она вспоминала о нем с опаской, страшась неодобрения своих действий, и думала: что скажет он о нынешних планах своей избранницы? Ничье мнение доселе настолько Изабеллу не заботило.

Трудность заключалась в энергии, которую, как никто, олицетворял для нее Каспар Гудвуд, в чем не мог с ним сравниться бедный (теперь Изабелла постоянно применяла к нему этот эпитет) лорд Уорбертон. Энергия была силой, заложенной в натуре Каспара, – не сказать, что очевидным преимуществом перед другими, просто она зажигала в его ярких глазах упорный огонек неутомимой живой души. Приходилось признать: перед напором мистера Гудвуда даже в самой обычной беседе не уступить сложно. Изабелла и мысли не допускала о попытке ограничения ее независимости, тем паче она только-только твердо на ней настояла, отказавшись от предложенных взамен лордом Уорбертоном жизненных благ. Порою нашей героине казалось: от Каспара Гудвуда ей никуда не деться, их судьбы связаны неразрывно. В подобные минуты она говорила себе, что, как его ни избегай, рано или поздно следует договориться; вот только договариваться молодой человек захочет непременно на своих условиях. Изабелла искала и не могла найти внутренние силы, которые позволили бы не принимать на себя нежелательные обязательства, и потому с радостью воспользовалась приглашением тетушки съездить в Англию, поступившим в тот самый день, когда ожидался визит мистера Гудвуда; она точно знала, зачем тот хочет ее видеть, и достойный повод вырваться из хватки нежелательного поклонника появился весьма кстати.

В Олбани, сразу после разговора с тетушкой Лидией, Изабелла сообщила Каспару: сложные вопросы она обсуждать не готова, поскольку все ее мысли ныне заняты неожиданным предложением посетить Европу. Молодой человек заявил – это не ответ, и теперь последовал за своей избранницей за океан в надежде на более вразумительное объяснение. Изабелла отдавала ему должное и в то же время сравнивала с нависшим над головой дамокловым мечом. Недостаточно сказать, что подобного мнения от столь своенравной девушки ожидать естественно, ибо читатель наш захочет разобраться, в чем тут дело.

Отец Каспара Гудвуда владел известной текстильной фабрикой в Массачусетсе и сколотил на ней значительное состояние. Каспар перенял у него управление семейным делом; обладая рассудительностью и твердым характером, не допустил упадка, несмотря на тяжелые времена и острую конкуренцию. Образование он по большей части получил в одном из колледжей Гарварда, хотя более всего прославился там успехами в гимнастике и гребле, а не в освоении наук. Впрочем, вскоре молодой человек осознал, что глубокие знания ничем не хуже спортивных достижений – устанавливать рекорды и добиваться больших свершений можно и в этой области. Со временем он открыл в себе способности к постижению тайн механики и даже придумал усовершенствованный способ прядения хлопка, который в дальнейшем стали связывать с его именем. Сообщения о столь нужном изобретении появились в газетах, и Каспар не без удовольствия показывал Изабелле передовицу «Нью-Йорк интервьюер», подробно рассказывающую о сути патента. На всякий случай отметим, что статью писала не мисс Стэкпол, весьма доброжелательно относившаяся к его сердечному увлечению.

Каспар получал удовольствие от процессов сложных и мало кому поддающихся: любил организовывать, руководить и добиваться успеха в борьбе. Был способен заставить людей подчиняться своей воле, верить в него, ходить перед ним навытяжку и в то же время петь ему дифирамбы. Таково искусство управления, которое в молодом бостонце оказалось замешано еще на сильном, хоть и вполне практическом, честолюбии. Те, кто его знал, не сомневались, что Каспару по плечу нечто большее, чем занятие текстильным бизнесом. Человек по природе решительный, он наверняка когда-нибудь впишет имя Гудвудов в историю большими буквами, говорили о нем друзья. Душа звала Каспара к свершениям грандиозным, достижимым в столкновении с темными и зловещими силами, поскольку его никогда не прельщали ни сытый покой, ни жажда обогащения – образ жизни, что навязывала вездесущая реклама. Изабелла порой представляла мистера Гудвуда несущимся на стремительном скакуне сквозь вихрь великой битвы, подобной Гражданской войне, под мрачным знаком которой прошли их детство и отрочество.

Ей нравились далеко не все свойства натуры молодого бостонца, однако в способности быть вечным двигателем, толкающим вперед других, Изабелла ему отказать не могла. Текстильная фабрика и изобретения поклонника оставляли ее равнодушной. Заложенная в его характере мужественность сказывалась на внешности, и временами наша героиня, не имея в виду слегка приглушить эту составляющую, все же невольно желала, чтобы Каспар выглядел… чуточку иначе. Черты лица бостонца были твердыми и резкими, фигура – прямой и подтянутой; по всему чувствовалось, что их обладатель совершенно не готов приспосабливаться к жизненным изменениям.

Не вызывала у Изабеллы восторга и манера Каспара одеваться: нельзя сказать, чтобы он постоянно носил одну и ту же одежду – вовсе нет. Менял он ее часто, однако ж новые сюртуки и шляпы ничем от старых не отличались. Выглядело это весьма уныло и до ужаса скучно. Изабелле даже приходилось себе напоминать: подобные придирки в адрес человека калибра мистера Гудвуда до крайности глупы и мелочны. С другой стороны, несерьезными они показались бы лишь в том случае, будь Изабелла в него влюблена. Ни о какой влюбленности речи не шло, а потому наша героиня имела полное право подвергать критике как крупные, так и мелкие недостатки достойного джентльмена. Из крупных Изабелла выделяла чрезмерную серьезность и основательность, хотя могла и ошибаться – ведь нельзя быть столь противоестественно серьезным? – однако такое уж Каспар производил впечатление: свои желания и замыслы выражал прямо и бесхитростно, наедине с ней мог без конца мусолить одну и ту же тему, в компании же больше помалкивал. Тем не менее Гудвуд был существом ясного и прочного кроя, настолько монолитного, что приходилось разбирать его по частям – будто разглядываешь в музее или на портрете фигуру рыцаря, с головы до ног закованного в латы, отмечая то одну инкрустированную золотом стальную пластину, то другую. Странно, однако отношение Изабеллы к поклоннику вовсе не определяло ее поступки. Каспар совершенно не соответствовал ее идеалу человека, которым следует восхищаться; видимо, потому и побуждал нашу героиню искать в нем изъяны. Непонятно было другое: лорд Уорбертон, отвечающий лучшим канонам и даже их превосходящий, тем не менее не вызвал в Изабелле чувство полного удовлетворения.

Ощутив собственную непоследовательность, Изабелла не нашла в себе мужества ответить на письмо Каспара сразу, а потому решила не спешить. Раз уж бостонец решил гнаться за ней по пятам – пусть будет готов к трудностям. Пусть, во всяком случае, осознает, как неприятен Изабелле его визит в Гарденкорт. Мало ей одного поклонника! О, разумеется, лестно, когда к тебе неравнодушны люди столь разных кругов, однако два кавалера сразу? Не слишком подобающая история, хотя обоим и будет дан от ворот поворот. Поколебавшись, мистеру Гудвуду Изабелла все же ничего не написала, зато по прошествии трех дней составила письмо лорду Уорбертону, каковое мы и приводим здесь без купюр.

Дорогой лорд Уорбертон!

Долгие и серьезные раздумья не смогли убедить меня принять предложение, что Вы были так добры сделать третьего дня. Увы, как ни силюсь, никоим образом не способна представить Вас в качестве спутника жизни; не могу вообразить Ваш родовой дом или все прочие Ваши дома местом, в котором осяду навечно. Мне сложно привести ясные доводы, однако умоляю Вас более не возвращаться к этому разговору – ведь мы обсудили все как нельзя более подробно. Каждый из нас имеет право на собственную жизнь – даже самые слабые и незначительные; увы, я не в состоянии начать жить Вашей жизнью. Смею надеяться, что мое объяснение Вас удовлетворит, и прошу поверить: к Вашему предложению я отнеслась с глубочайшим вниманием, которого Вы заслуживаете.

С огромным уважением

Остаюсь искренне Ваша

Изабелла Арчер

Пока наша героиня размышляла, отправлять ли письмо, Генриетта Стэкпол приняла для себя твердое решение. Пригласив Ральфа прогуляться в саду, на что тот согласился с готовностью, вероятно, говорившей о больших ожиданиях от подобной встречи, Генриетта не стала скрывать – речь пойдет об одолжении. Следует признать: услышав просьбу, молодой человек невольно вздрогнул, поскольку мисс Стэкпол, по его мнению, склонна была настаивать на своем без зазрения совести. Недооценивая степень бестактности своей собеседницы, Ральф любезно заявил о желании оказать ей услугу, хоть и добавил – дескать, откровенно ее побаивается.

– Когда вы бросаете подобные взгляды, у вашего покорного слуги начинают трястись колени, все тело ослабевает, а душа переполняется трепетом. Прошу у Господа сил, чтобы выполнить ваши приказы. В вас есть стержень, какого я у женщин никогда не встречал.

– Ну-ну, – благодушно ответила Генриетта, – не догадайся я заранее, что вам нравится вводить меня в смущение, наверняка поняла бы сейчас. Смутить меня несложно – ведь я воспитана в совершенно иных традициях и к вашим коварным повадкам непривычна. В Америке никто со мною не говорил так, как свойственно вам. Обратись ко мне на родине джентльмен в подобной манере – не знала бы, чего и ждать. Мы там более естественны и, честно сказать, более простодушны. Признаюсь без стеснения: я – человек простой. Хотите посмеяться над моими откровениями – ради бога, а только я предпочту оставаться самой собою, нежели уподоблюсь вам; меняться не собираюсь. В Америке множество людей ценят меня такой, какая я есть. О, милые, неиспорченные, свободные американцы!

С некоторого времени Генриетта взяла на вооружение тон беспомощной невинной особы, готовой на всяческие уступки.

– Одолжение мне требуется совсем небольшое, – продолжила она. – Возможно, над моей просьбой вы будете потешаться – не страшно. Напротив, я рассчитываю, что развлечение станет вашей наградой за услугу. А помощи я прошу по поводу Изабеллы.

– Неужто она вам чем-то насолила?

– Это сколько угодно. По таким пустякам я к вам не обращалась бы. Боюсь, моя подруга способна нанести вред самой себе.

– Вполне допускаю.

Собеседница Ральфа вдруг остановилась и впилась в него взглядом, всякий раз заставлявшим поежиться.

– Судя по вашему тону, вас это только забавляет. Никогда не встречала более равнодушного человека!

– По отношению к моей кузине? Ну что вы!

– Надеюсь, вы в нее не влюблены?

– Да как же? Предмет моей страсти – вовсе не она.

– Предмет вашей страсти – вы сами! – заявила мисс Стэкпол. – Только никакой пользы самовлюбленность вам не принесет. Ежели вы хоть раз в жизни вознамеритесь проявить серьезность, сейчас тот самый случай. Вам есть дело до кузины? Докажите! Я не жду, что вы ее поймете, – не буду просить от вас слишком многого. Для услуги, о которой мы говорим, ни во что вникать не требуется. Самое необходимое я вам сообщу.

– О, я с радостью! – воскликнул Ральф. – Сыграю роль Калибана, а вы будете Ариэлем.

– Ну, роль Калибана вам не подойдет – уж слишком вы утонченный джентльмен, в отличие от дикаря. Да и дело тут не в воображаемых персонажах; я все же пытаюсь рассказать вам об Изабелле, а она вполне реальна. Так вот, моя подруга пугающим образом переменилась.

– Имеете в виду – после вашего приезда?

– И даже до него. Она уже не та чудесная девушка, какой была.

– В Америке?

– Именно в Америке. Полагаю, вам известно, что ваша кузина оттуда родом? Это прошлое, его не изменишь, хоть Изабелла и пытается.

– Так вы хотите, чтобы она стала прежней, как раньше?

– Разумеется! И прошу вас в этом деле помочь.

– А! Но я ведь всего лишь Калибан, а не Просперо.

– Изменить мою подругу вам удалось – тут вы были самым что ни на есть Просперо! Вы оказывали на Изабеллу тлетворное влияние с самого первого ее дня в Гарденкорте, мистер Тушетт.

– Я? Да ни в коем случае! Это кузина на меня воздействовала, дорогая мисс Стэкпол, и не только на меня одного. Я, видите ли, в данном вопросе сторона пассивная.

– Слишком пассивная, мистер Тушетт! Вам как раз и следовало бы проявить некоторую активность, не пренебрегая осторожностью. Изабелла меняется каждый день – ее, можно сказать, уносит отливом. Я за ней наблюдаю и все вижу. Она уж не та чудесная американка, какой была. Новые взгляды, другие мысли, словом, прощай, старые идеалы! Мне надобно, чтобы вы сохранили в ней прежние идеи, мистер Тушетт, – вот в чем будет заключаться ваша помощь.

– Надеюсь, мне не придется олицетворять идеал?

– Надеюсь, нет, – быстро отозвалась Генриетта. – Очень боюсь, что подруга выйдет замуж за одного из этих падших европейцев, и хочу этому помешать.

– А, вот в чем дело… – пробормотал Ральф. – Стало быть, по вашим расчетам, я должен занять место одного из падших и жениться на кузине?

– Не совсем так; в подобном случае лекарство будет не менее опасно, чем сам недуг. Вы как раз и есть тот самый падший европеец, от которых я хочу спасти Изабеллу. Нет, я рассчитываю, что вы примете участие в одном молодом человеке, которому моя подруга раньше оказывала знаки внимания, а теперь он для нее, видите ли, недостаточно хорош. Он и в самом деле достойный джентльмен и мой хороший друг. Я составила план: вы должны пригласить его в Гарденкорт.

Ральф был немало озадачен призывом, и, вероятно, неспособность сразу увидеть в словах Генриетты их истинное значение могла бы не лучшим образом охарактеризовать чистоту его помыслов. Предприятие выглядело неправдоподобным, но лишь потому, что подобная просьба, на взгляд Ральфа, не могла оказаться искренней. Да и как иначе? Молодая женщина требует предоставить своему хорошему приятелю возможность привлечь внимание другой – куда более очаровательной – юной особы, которая слегка запуталась в своих предпочтениях! Столь противоречащий здравому смыслу план не мог не вызвать извращенного истолкования, и Ральф решил: читать, разумеется, следует между строк – наверняка Генриетта преследует собственный интерес. К чести молодого человека отметим, что подобная догадка родилась не от испорченности, а вследствие крайнего замешательства, и не ударить в грязь лицом ему помогло лишь внезапно снизошедшее озарение.

Знал Ральф о замысле Генриетты немного, дополнительных источников у него не было никаких, и тем не менее в итоге он пришел к мысли: несправедливо приписывать поступкам корреспондентки «Интервьюер» недостойные мотивы. Вывод он сделал очень быстро – вероятно, тому способствовал чистый, незамутненный задней мыслью взгляд собеседницы, на который Ральф ответил, постаравшись не заслонить глаза рукою, как обыкновенно защищаешься от яркого света.

– Кто же этот джентльмен?

– Мистер Каспар Гудвуд из Бостона. Он чрезвычайно увлечен Изабеллой – можно сказать, предан ей до безумия. Последовал за вашей кузиной в Англию и сейчас остановился в Лондоне. Адресом я не располагаю, однако попробую его добыть.

– Никогда о нем не слышал, – пробормотал Ральф.

– Вы много о ком не слышали; вряд ли и Каспар знает о вашем существовании. В любом случае это не причина, препятствующая ему жениться на Изабелле.

Ральф тихонько усмехнулся:

– Однако же у вас навязчивая идея насчет женитьбы! Помните, как на днях хотели женить меня?

– Ну, с порывом я быстро совладала. Вы ко мне вряд ли прислушаетесь, в отличие от мистера Гудвуда, за что он мне и нравится. Каспар – потрясающий человек, идеальный джентльмен, и Изабелла прекрасно осведомлена о его душевных качествах.

– Она питает чувства к вашему мистеру Гудвуду?

– Ежели и нет, то ее нужно убедить. Каспар влюблен в Изабеллу безумно.

– Значит, вы настаиваете, чтобы я его пригласил… – задумчиво сказал Ральф.

– Тем самым вы совершите акт истинного гостеприимства.

– Каспар Гудвуд… Ничего себе имя!

– Имя как имя. Пусть будет хоть Иезекииль Дженкинс, это ничего не изменит. Из всех известных мне возможных претендентов на руку Изабеллы Каспар – самый достойный.

– Однако вы – преданный друг.

– Еще какой преданный! Ежели вы насмехаетесь – мне все равно.

– Вовсе не насмехаюсь. Просто поражен, и только.

– Нет, вы сегодня еще более язвительны, чем обычно. Тем не менее не советую вам язвить насчет мистера Гудвуда.

– Уверяю вас, я серьезен как никогда – разве вы не видите?

Присмотревшись к нему, Генриетта согласилась:

– Похоже, и правда. Я бы даже сказала – чрезмерно.

– На вас не угодишь.

– Нет, вы и впрямь слишком серьезны; делаю вывод, что мистера Гудвуда вы не пригласите.

– Пока не знаю, – вздохнул Ральф. – Знаете, я способен на странные поступки. Расскажите о нем хоть немного. Каков он?

– Полная вам противоположность. Каспар управляет весьма успешной текстильной фабрикой.

– Приятные ли у него манеры?

– Великолепные – в американском стиле.

– Не станет ли он инородным телом в нашем маленьком кругу?

– Ему нет дела до вашего круга. Его будет интересовать только Изабелла.

– Понравится ли подобный натиск моей кузине?

– Скорее всего – совсем не понравится, однако для нее это будет полезно. Наша задумка ее вернет.

– Вернет? Откуда же?

– Из чуждых и неестественных для нее сфер. Три месяца назад она недвусмысленно давала понять Каспару, что он ей приятен. Отказаться от настоящего друга лишь из-за смены Америки на Англию будет поступком, недостойным Изабеллы. Я ведь тоже переплыла океан, но оттого только еще более трепетно стала относиться к старым связям. Верю всей душой – чем скорее Изабелла обретет себя прежнюю, тем лучше. Прекрасно ее знаю и потому не испытываю сомнений: здесь ей счастья не найти. Изабелле следует накрепко привязать себя к Америке брачными узами; родина предохранит ее от пагубных веяний.

– Не слишком ли вы торопитесь? – осведомился Ральф. – Разве не стоит дать ей шанс в старой доброй Англии?

– Шанс разрушить свою чудесную молодую жизнь? Уместно ли говорить о спешке, когда пытаешься спасти утопающего?

– Насколько я вас понял, – подытожил Ральф, – Изабелла тонет, и вы желаете, чтобы я столкнул к ней за борт мистера Гудвуда. Кстати, я ни разу не слышал его имени из уст кузины.

– А, прекрасно, – удовлетворенно улыбнулась Генриетта. – Вот вам и доказательство: Изабелла не перестает о нем думать.

Судя по всему, ей удалось убедить Ральфа в основательности подобной теории, и тот под вопросительным взглядом собеседницы погрузился в размышления.

– Ежели я приглашу мистера Гудвуда, – наконец изрек он, – то лишь ради хорошей ссоры.

– Даже и не пытайтесь: Каспар наверняка одержит верх.

– Похоже, вы всеми силами пробуждаете во мне ненависть к вашему другу! Нет, вряд ли я его приглашу – не хочу доводить дело до грубой стычки.

– Ну, как угодно. Стало быть, вы сами влюблены в Изабеллу?

– Разве похоже? – вскинул брови молодой человек.

– Наконец-то вы неравнодушны! Разумеется, похоже, – хмыкнула Генриетта.

– Что ж, – заключил Ральф, – я напишу мистеру Гудвуду, но исключительно из желания доказать вашу ошибку. Естественно, приглашение адресую ему как другу мисс Стэкпол.

– Во-первых, он приедет не в качестве моего друга. Во-вторых, не мне вы хотите доказать, что я ошибаюсь, а самому себе.

На том они расстались. В последних словах Генриетты прозвучала немалая доля истины, и не признать сей факт Ральф не мог. В любом случае раздумья над ее утверждением слегка ослабили противоречие иного рода, ведь до сих пор не исполнить обещание представлялось ему более разумным, нежели сдержать слово.

Он набросал короткое приглашение, выразив уверенность, что мистеру Тушетту будет приятно, ежели мистер Гуд-вуд соблаговолит присоединиться к маленькому обществу в Гарденкорте, в котором мисс Стэкпол играет не последнюю роль. Отослав письмо в контору лондонского банкира, которого присоветовала Генриетта, молодой человек погрузился в напряженное ожидание.

Имя вызывающего некоторые опасения гостя он и впрямь услышал впервые. Сразу после приезда миссис Тушетт обмолвилась об американском поклоннике кузины, однако ее слова показались Ральфу не заслуживающими внимания. Он не потрудился приступить к маменьке с расспросами, решив, что более подробный рассказ не добавит ясности и к тому же будет не слишком приятен. Теперь же фигура джентльмена, предметом поклонения которого была Изабелла, обрела ощутимые очертания: стало быть, молодой человек, последовавший за своей избранницей в Лондон, владеет текстильной фабрикой и воспитан в лучших американских традициях…

У Ральфа имелось две теории. Первая: любовная страсть Гудвуда – не более чем сентиментальная байка мисс Стэкпол. Женщины есть женщины – им свойственно выдумывать или выискивать для подруги подходящих кавалеров. В таком случае опасаться гостя нечего; скорее всего, он и вовсе не примет приглашение. Вторая: он все же приедет, однако тем самым лишь выкажет свою глупость, и рассуждать о его намерениях далее не придется. Возможно, последний из аргументов Ральфа выглядел не слишком логично, однако нам следует понять ход его рассуждений. Допустим, мистер Гудвуд и в самом деле проявляет, как рассказывала мисс Стэкпол, серьезнейший интерес к Изабелле. Коли так – вряд ли он появится в Гарденкорте, повинуясь призыву репортерши, ведь она для него – шип на стебле прекрасной розы. Наверняка Гудвуд решит, что ее предложение бестактно.

Через два дня пришел короткий ответ Каспара с благодарностью за приглашение и ссылкой на неотложные дела, не позволяющие ему нанести визит в Гарденкорт. Письмо содержало наилучшие пожелания в адрес Генриетты, и Ральф передал его по назначению. Перечитав несколько написанных Гудвудом строк, Генриетта воскликнула:

– Господи, в жизни не встречала столь упрямого осла!

– Боюсь, он не так уж и увлечен моей кузиной, как следовало из вашего рассказа, – заметил Ральф.

– Не в этом дело; тут более тонкие соображения. Каспар – человек слишком глубокий. Я намерена выяснить, что он имеет в виду, и обязательно ему напишу.

Отказ от приглашения привел Ральфа в замешательство; стало быть, думать о кавалере Изабеллы со снисхождением не приходится. Он попытался разобраться в себе: есть ли лично для него разница, каков именно рыцарь, вознамерившийся бросить венок к ногам королевы? Соперничать с ним Ральф не собирался, пусть делает что хочет. Тем не менее ему стало любопытно, как ответит Гудвуд на воззвание мисс Стэкпол. Спросив через три дня Генриетту о судьбе ее письма в Лондон, он получил признание – писала она напрасно, мистер Гудвуд не откликнулся. Таким образом, любопытство Ральфу удовлетворить не удалось.

– Вероятно, по своему обыкновению, обдумывает, – предположила она. – Он не склонен к скоропалительным решениям. Правда, я привыкла, когда на мои письма отвечают немедля.

Вскоре она предложила Изабелле совершить поездку в Лондон.

– Честно говоря, здесь мне немного скучновато, да и вам, вероятно, тоже. Даже аристократа вашего ни разу не видела… Как его, лорд Уорбертон? Похоже, он вас совсем забросил.

– Лорд приедет завтра – случайно узнала, – ответила Изабелла, на самом деле получившая от владельца Локли ответ на свое письмо, – так что у вас будет возможность его как следует разговорить.

– Ну что я с него получу? Один очерк? Мне хотелось бы набросать не меньше пятидесяти. Описала уж пейзажи вокруг Гарденкорта, заодно расхвалила местных старушек и осликов. Как ни говори, а зарисовки о природе – не лучшая тема для важного материала. Я должна вернуться в Лондон за впечатлениями о жизни английского общества. Побыла там три дня, но что такое три дня?

Изабелла по пути из Нью-Йорка в Гарденкорт видела столицу еще меньше, а потому идея приятной поездки показалась ей весьма удачной. И впрямь, прекрасная мысль! Ей давно хотелось окунуться в колорит огромного богатого города. Они с Генриеттой вместе занимались составлением плана и предавались красивым мечтам. Остановятся они в живописной старинной гостиничке, какие описывал сэр Диккенс, а потом начнут колесить по Лондону в восхитительных экипажах. Генриетте, как человеку пишущему, доступ открыт будет куда угодно. Пообедают в кофейне, затем пойдут в театр; посетят Вестминстерское аббатство и Британский музей, найдут дома, где жили доктор Джонсон, Голдсмит и Аддисон. Изабелла не находила себе места от нетерпения и в конце концов поделилась с Ральфом, но тот совершенно неожиданно для кузины разразился приступом неуместного смеха.

– Потрясающий план, – съязвил он. – Советую заодно сходить в «Голову герцога» в Ковент-Гардене. Местечко приятное, не чопорное и весьма старомодное. Еще попрошу принять вас в моем клубе.

– Вы намекаете, что мы совершаем неподобающий поступок? – осведомилась Изабелла. – Боже, что здесь вообще считается подобающим? В компании с подругой я могу попасть хоть куда – она правилами приличия не скована. Генриетта объехала всю Америку и уж на крошечном острове как-нибудь разберется.

– Что ж, – пожал плечами Ральф, – почему бы и мне тогда не воспользоваться ее покровительством? Пожалуй, тоже посещу с вами Лондон. Когда еще выдастся возможность попутешествовать без всяких забот?

Глава XIV

Мисс Стэкпол готова была ехать немедля, однако Изабелла, зная, что лорда Уорбертона вновь ожидают в Гарденкорте, считала своей обязанностью задержаться и его повидать. Четыре или пять дней после отправки послания Изабеллы из Локли не было весточки, а затем Уорбертон написал короткое письмо – мол, прибуду к ленчу послезавтра. Пауза тронула нашу героиню: лорд по-прежнему терпелив и обходителен, не желает на нее наседать. Соображение выглядело тем более обоснованным, поскольку Уорбертону молодая гостья Гарденкорта нравилась чрезвычайно – во всяком случае, в том она была совершенно уверена. Изабелла поведала о переписке дядюшке, не забыв упомянуть о предстоящем визите.

Старик в этот день вышел из своих апартаментов раньше обычного и к двум часам появился в столовой. О желании надзирать за племянницей его поведение отнюдь не говорило; скорее дядюшка намеревался своим присутствием прикрыть временное отсутствие за столом Изабеллы с благородным поклонником, буде племянница соизволит вновь его выслушать.

Лорд прибыл из Локли со старшей из сестер, вероятно руководствуясь теми же соображениями, что и мистер Тушетт. Гостей представили мисс Стэкпол, занявшей место по правую руку от Уорбертона. Изабелла нервничала, не испытывая ни малейшего удовольствия от возможного возобновления темы, которую лорд столь преждевременно затронул, однако не могла не восхититься его благожелательностью и самообладанием – ни за что не догадаешься, насколько взволновало его появление избранницы. Взгляд Уорбертон на Изабелле не задерживал и в беседу с ней не вступал; избегал смотреть в глаза – только так и выдавал обуревавшие его чувства. С остальными он, впрочем, разговаривал с видимым интересом и трапезе предавался с большим аппетитом.

Его сестра, мисс Молинье, чистым, без единой морщинки лбом и свисавшим с шеи крупным серебряным крестиком напоминавшая монахиню, была совершенно поглощена Генриеттой Стэкпол – то и дело бросала на корреспондентку взгляды, в которых читатель увидел бы смесь глубокого неприятия и томительного любопытства. Из двух проживавших в Локли сестер старшая нравилась Изабелле больше: в ее мире царило полное спокойствие, видимо передававшееся через поколения. Наша героиня решила, что и гладкое чело, и серебряный крест наверняка таят за собой неведомую загадку английских обычаев: вдруг гостья – на самом деле канонисса втайне возрожденного римско-католического монастыря? Что сказала бы она, узнав об отказе мисс Арчер от предложения ее брата? Впрочем, мисс Молинье вряд ли когда-нибудь услышит эту историю: лорд Уорбертон ей не доверится. Сестру он любил и уважал, однако в жизнь свою посвящать не имел привычки – во всяком случае, такая теория родилась у Изабеллы. Не участвуя в общей беседе, она строила разные догадки о своих соседях по столу. Ежели мисс Молинье все же станет известно о несостоявшемся союзе, скорее всего, она будет потрясена – как может девушка не согласиться на подобное возвышение? Хотя нет: наверняка она успокоит себя мыслью, что молодая американка сознает опасность мезальянса.

В то время как Изабелла пренебрегала открывающимися перед нею возможностями, мисс Стэкпол свой шанс стремилась использовать без остатка.

– А знаете, я никогда в жизни не видела лордов. Вы – первый! – едва успев усесться, обратилась она к Уорбертону. – Наверное, вы решите, что я страшно невежественна?

– Стало быть, вы успешно избегали встречи с людьми весьма скверными, – слегка рассеянно ответил Уорбертон.

– Скверными? У нас в Америке бытует поверье, что все лорды – особы величественные, прекрасные душой, что они не покидают дома без мантии и короны.

– Ах, мантии и короны давно вышли из моды, – усмехнулся ее собеседник, – точно так же, как ваши томагавки и револьверы.

– Прискорбно слышать. Все же аристократия обязана производить впечатление, – заявила Генриетта. – Чем же тогда лорды отличаются от простых смертных?

– Увы, очень немногим. Не желаете ли попробовать картофель?

– Я не большой любитель европейского картофеля. Кстати, пожалуй, запросто приняла бы вас за американского джентльмена.

– Представьте, что я американец и есть, – предложил лорд. – Не возьму в толк, как вы обходитесь без картофеля; чем же вы тогда вообще здесь питаетесь?

Генриетта на некоторое время замолчала, гадая, насколько искренен собеседник.

– С тех пор, как сошла с корабля, излишним аппетитом не страдаю, – наконец пробормотала она. – Поэтому бог с ней, с картошкой. Я вас все же не одобряю и не могу вам об этом не сказать.

– Не одобряете, вот как?

– Да-да. Полагаю, подобных слов вам еще никто не говорил? Не одобряю лордство как общественный институт. Мне кажется, мир давно ушел далеко вперед.

– Поддерживаю вас. Сам себя совершенно не одобряю. Порой приходит в голову: какие аргументы я выдвинул бы против собственной персоны, доведись мне с собою поспорить? Кстати, неплохой способ бороться с тщеславием.

– Почему же вы тогда все это не бросите?

– Не брошу… э-э-э… что именно? – мягко, в отличие от решительного тона Генриетты, переспросил Уорбертон.

– Почему не откажетесь от титула?

– Что во мне есть от лорда, кроме титула? Это вы, занудные американцы, постоянно напоминаете, кто мы есть, а сами-то англичане не всегда и вспомнят. Тем не менее я склоняюсь к вашему предложению, хотя в наши дни положение аристократа и без того немногое значит.

– Хотела бы я посмотреть, как это будет выглядеть! – зловещим тоном воскликнула Генриетта.

– Что ж, приглашу вас на церемонию. Без торжественного ужина и танцев не обойдется, обещаю.

– Хм, – пробормотала мисс Стэкпол, – я все же объективна; существование привилегированных классов мне не нравится, однако неплохо бы услышать, что вельможи скажут в свое оправдание.

– Вряд ли много – сами видите.

– Хотелось бы составить о вас более подробное представление, – продолжила корреспондентка, – однако вы все время отводите взгляд. Боитесь посмотреть мне в глаза?

– О нет, всего лишь ищу на столе презираемый вами картофель.

– Тогда расскажите мне о молодой даме, вашей сестре. Не пойму насчет нее. Она – леди?

– Мисс Молинье – в высшей степени славная женщина.

– Мне не нравится ваш ответ: по-моему, вы намерены сменить тему. Ее положение ниже вашего?

– Не вижу смысла в нашем случае говорить о каком-либо положении. Если угодно – сестре живется лучше, поскольку у нее нет моих забот.

– Соглашусь, именно такое впечатление она и производит. Мне бы так! Уж не знаю, что еще сказать в вашу защиту, но в безмятежности вам не откажешь.

– Видите ли, тут дело в умении воспринимать жизнь легко, ежели говорить кратко. Наверное, вы еще скажете, что мы чрезвычайно скучны. И это верно – когда требуется, людей скучнее нас не сыщешь.

– Советую сменить скуку на что-нибудь другое. Кстати, не знаю, какую тему выбрать для беседы с вашей сестрой – она так от нас отличается! Серебряный крест – это символ?

– Символ?

– Ну, атрибут сана?

Лорд, до того рассеянно блуждавший взглядом по столовой, внимательно посмотрел в глаза собеседнице.

– Вы правы, – помолчав, ответил он. – У женщин есть такая забава: старшая дочь виконта всегда носит серебряный крест.

Тут надобно пояснить: Уорбертон не устоял перед искушением безобидной мести американцам в лице Генриетты, ибо сам, бывая в Америке, не раз попадал впросак. После ленча он предложил Изабелле полюбоваться картинами в галерее. Та знала, что полотна он видел множество раз, и все же согласилась, не съязвив по поводу надуманного предлога. С тех пор как она написала лорду, в душе у нее воцарился покой. Уорбертон неторопливо прошел в конец галереи, поглядывая на холсты и не говоря ни слова, а затем вдруг обернулся:

– Не такого рода письма я от вас ждал…

– Это был единственно возможный ответ, милорд, – вздохнула наша героиня. – Постарайтесь мне поверить.

– Увы, не поверил, иначе оставил бы вас в покое. Мы не можем заставить себя поверить в то, чего не принимает сердце. Будь я вам не по нраву – смирился бы без сопротивления. Однако вы признались, что…

– В чем я призналась? – побледнев, перебила его Изабелла.

– Что почитаете меня хорошим человеком. Разве нет? – Она не ответила, и лорд продолжил: – Не вижу причины для отказа, а потому полагаю ваше решение несправедливым.

– У меня имеется причина, лорд Уорбертон.

Тон Изабеллы заставил его сердце сжаться.

– Мне хотелось бы о ней услышать.

– Я расскажу, когда будет подходящий случай.

– Прошу меня извинить, однако до тех пор я не смогу поверить, что причина существует.

– Вы хотите сделать меня несчастной…

– И не испытываю сожаления; надеюсь, тогда вы поймете мои чувства. Не соблаговолите ли ответить мне на один вопрос? – Изабелла промолчала, однако лорд, увидев в ее глазах ожидание, набрался мужества: – Вы предпочитаете мне другого?

– Мне не хотелось бы говорить на эту тему.

– Значит, правда… – пробормотал Уорбертон.

Прозвучавшая в его голосе горечь заставила Изабеллу воскликнуть:

– Вы ошибаетесь! Ничего подобного!

Тяжело сев на скамью, лорд безнадежно уперся локтями в колени и опустил глаза в пол.

– Меня ваши слова нисколько не радуют, – помолчав, сказал он и откинулся к стене. – Во всяком случае, с такого рода оправданием я смирился бы.

– Оправдание? – удивленно вскинула брови Изабелла. – Неужели я нуждаюсь в оправданиях?

Лорд не удостоил ее ответом – видимо, ему в голову пришла другая мысль.

– Вероятно, дело в моих политических воззрениях? Вы полагаете, что я захожу слишком далеко?

– Ваши политические взгляды совершенно ни при чем; я их даже не понимаю.

– Так вам безразлично, что я думаю! – поднимаясь со скамьи, воскликнул Уорбертон. – Вам все равно…

Изабелла перешла на другую сторону галереи и встала перед маленькой картиной, словно внимательно ее изучая, повернувшись к лорду спиной и склонив голову. Ее тонкая фигура, лебединая белая шея и густые темные волосы приковали взор Уорбертона. В движениях нашей героини присутствовали легкость и свобода, давшие лорду лишний повод для грусти. Смотря на холст, Изабелла его не видела – ее глаза вдруг наполнились влагой. Лорд подошел и встал рядом, однако она успела смахнуть слезы, обернулась, и ее лицо показалось Уорбертону бледным, а взор – загадочным.

– Не хотела рассказывать вам о своих резонах, и все же слушайте: дело в том, что мне невозможно уйти от своей судьбы.

– От судьбы?

– Выйти за вас замуж означало бы ее изменить.

– Не понимаю… Почему судьба не может привести вас ко мне?

– Потому что не может, – не слишком последовательно, как настоящая женщина, ответила Изабелла. – Я знаю: мне нельзя свернуть с выбранной стези.

Бедный лорд Уорбертон не сводил с нее вопросительного взгляда.

– Отдать мне свою руку – значит свернуть со стези?

– Не в буквальном смысле. Ваше предложение для меня – огромная честь, однако оно лишает меня иных возможностей.

– Каких же?

– Я не о возможности выйти замуж за кого-то другого, – объяснила Изабелла, к которой быстро возвращался естественный цвет лица.

Она остановилась, потупившись и сдвинув брови, будто отчаялась дать ясное понимание своих намерений.

– Полагаю, не слишком самонадеянно будет предположить, что со мной вы больше обретете, чем потеряете, – заметил лорд.

– От несчастливой судьбы не уйдешь, – вздохнула Изабелла. – Союз с вами как раз и будет попыткой ее избежать.

– Уж не знаю, захотите ли вы сделать подобную попытку, однако ежели сделаете – обязательно преуспеете, – взволнованно воскликнул лорд.

– Я не могу, не должна!

– Что ж, раз вы сами настроены быть несчастной, стоит ли делать несчастным и меня тоже? Вероятно, для вас жизнь в страдании таит в себе прелесть, но для меня – нет.

– Я вовсе не стремлюсь к вечному страданию, – ответила Изабелла. – Напротив, всегда желала обрести счастье; верила, что его добьюсь. Многим так и говорила – вам всякий скажет. И все же раз за разом меня охватывает ощущение: я не смогу стать счастливой, отступив от начертанного мне пути или отгородившись.

– Отгородившись от чего?

– От жизни, от ее случайностей и опасностей, от познания и мук, что испытывает большинство людей.

В улыбке лорда засветился проблеск надежды.

– О чем вы, дорогая мисс Арчер? – живо, но рассудительно заговорил он. – Я вовсе не предлагаю вам укрыться от жизни и ее проявлений. Да это и не в моих силах, увы. Господи, за кого вы меня принимаете? За китайского импера. Я всего лишь готов дать вам шанс ступить на тот путь, которым идет большинство, – разве что намерен сделать его как можно более приятным. Разумеется, я противник обособления от реальности. Отдайте мне свое сердце, и я обещаю: жизнь будет окружать вас со всех сторон. Я не заставлю вас замкнуться в раковине и дружбе вашей с мисс Стэкпол препятствовать ни в коем случае не намерен.

– Она подобное поведение никогда не одобрила бы, – слабо улыбнулась Изабелла, обрадовавшись, что можно уйти от неприятного разговора, и в то же время презирая себя за уловку.

– Вы о вашей подруге? – слегка раздраженно спросил лорд. – Никогда еще не видел человека, который судил бы о жизни столь умозрительно.

– По-моему, вы говорите обо мне, а вовсе не о мисс Стэкпол, – вздохнула Изабелла и быстро отвернулась от собеседника, заметив, что в галерею входит сестра лорда в обществе Ральфа и Генриетты.

Мисс Молинье робко напомнила брату, что ее уже ждут домой, к традиционному чаю. Лорд не ответил, да, скорее всего, занятый важными размышлениями, обращения и не слышал. Достойная дама смиренно замерла в сторонке, словно придворная фрейлина перед королем.

– Ну что же вы, мисс Молинье? – удивилась Генриетта. – Коли вам нужно уйти, брат обязан вас сопроводить. Будь у меня брат – он выполнил бы любую мою просьбу.

– О, Уорбертон так и делает, – застенчиво улыбнулась та. – Как много у вас картин! – сменила тему она, обратившись к Ральфу.

– Так лишь кажется, потому что все они собраны в одном месте, – пожал плечами молодой человек. – На самом деле знатоки нас за это осудили бы.

– А по-моему, чудесно. Ах, почему у нас в Локли нет галереи! Обожаю картины.

Мисс Молинье настойчиво обращалась к Тушетту-младшему, словно опасалась новых замечаний от Генриетты – та ее зачаровывала и одновременно пугала.

– Да, хорошие полотна умиротворяют, – кивнул Ральф, наверняка понимающий, что ни к чему не обязывающая беседа поддержит душевное равновесие гостьи.

– Приятно на них смотреть, когда за окном непогода, – продолжала молодая женщина. – Дожди последнее время идут чуть не каждый день.

– Как жаль, что вам пора, лорд Уорбертон, – подала голос Генриетта, – ведь мне хотелось поговорить с вами более подробно.

– Я еще не ухожу, – откликнулся тот.

– Ваша сестра собралась домой. У нас в Америке желание дамы – закон для джентльмена.

– У нас будут гости к чаю, – промолвила мисс Молинье, поглядывая на брата.

– А, хорошо, дорогая. Раз так – будем прощаться.

– Ах, надеялась, вы настоите на своем! – воскликнула Генриетта. – Интересно было посмотреть, что тогда предпримет мисс Молинье.

– Я обычно спокойно жду, – покачала головой та.

– Полагаю, весь смысл вашего существования заключается в бездействии? Любопытно увидеть вас в домашней обстановке.

– Приезжайте к нам в Локли, – с доброй улыбкой предложила Изабелле мисс Молинье, подчеркнуто игнорируя замечание корреспондентки.

Наша героиня глянула в ее ясные серые глаза и на миг увидела в их безмятежных глубинах отражение жизни, от которой отказалась, не приняв предложение лорда: покой, доброту, богатство, почет и безопасность. Поцеловав на прощание мисс Молинье, она вздохнула:

– Боюсь, больше я заглянуть к вам не смогу.

– Никогда?

– Мне придется уехать.

– Ах, как жаль, – опечалилась сестра лорда. – По-моему, вы поступаете неправильно.

Лорд, наблюдавший за маленькой сценкой, отвернулся и устремил взор на картину. Ральф, прислонившись к ограждающим ее перильцам и засунув руки в карманы, бросил на друга быстрый взгляд.

– И вас мне тоже хотелось бы увидеть в родовом доме, – сказала Генриетта, встав за спиной лорда, – побеседовать часок-другой. Не представляете, сколько у меня вопросов.

– Буду только рад принять вас в Локли, – кивнул тот, – только, боюсь, на все вопросы ответить не смогу. Когда рассчитываете к нам приехать?

– Как только мисс Арчер попросит составить ей компанию. Мы с ней подумываем о поездке в Лондон, однако сперва я наведалась бы к вам. Рассчитываю выудить из вас сколько получится.

– Ежели ваш визит зависит от желания мисс Арчер, боюсь, ничего не выйдет. Она не появится в Локли; ей там не слишком нравится.

– Мне она рассказывала, что там чудесно, – удивилась Генриетта.

Лорд заколебался.

– Тем не менее я ее визита, увы, не жду. Приезжайте одна.

Генриетта во все глаза уставилась на лорда и с легким вызовом осведомилась:

– Интересно, сделали бы вы подобное предложение английской леди?

– Разумеется, ежели она мне по душе, – твердо ответил на ее взгляд Уорбертон.

– Полагаю, вы все же остереглись бы. Наверное, мисс Арчер просто не желает брать меня с собой, потому и не собирается ехать к вам с визитом. Знаю, что она думает, и, предполагаю, вы того же мнения – мне не следует описывать конкретных персонажей.

Лорд на секунду впал в затруднение; знаком он был с мисс Стэкпол недостаточно, а потому не имел представления о ее профессии.

– Значит, мисс Арчер вас предупредила! – не унималась Генриетта.

– Предупредила?

– Разве не для того она уединилась с вами в галерее, чтобы попросить вас быть настороже?

– О господи, нет, – резко сказал лорд. – Наша беседа подобных тем не касалась вовсе.

– А все же вы начеку – да еще как! Хотя, наверное, осторожность вам и без того присуща, как и мисс Молинье – та тоже не желает связывать себя обещаниями. Вот это мне особенно любопытно. Нет, вас явно предупредили, – продолжила Генриетта и обратилась к сестре лорда: – Впрочем, вам совершенно ничего не грозит.

– О, надеюсь, – уклончиво отозвалась та.

– Мисс Стэкпол пишет очерки, – развеял недоразумение Ральф. – Она великий сатирик, исследует людей и видит их насквозь.

– Должна признать, никогда еще не сталкивалась со столь плохим материалом, – заявила Генриетта, оглядев по очереди всех присутствующих. – Что-то с вами явно не так: вы мрачны, будто получили телеграмму с горестной вестью.

– Вы и впрямь прозреваете человеческие души, мисс Стэкпол, – негромко заметил Ральф. – Все не слишком ладно, вы совершенно правы.

С этими словами, кивнув Генриетте, он вывел гостей из галереи. Изабелла двинулась вслед за лордом и его сестрой. Сделав шаг по натертому до блеска полу, мисс Молинье взяла ее под локоток. Лорд, опустив глаза и сцепив руки за спиной, молча шел с другой стороны, однако через некоторое время нарушил тишину:

– Так вы и в самом деле едете в Лондон?

– Да, вроде бы мы все спланировали.

– Когда вернетесь?

– Через несколько дней, однако совсем ненадолго: дальше нас с тетушкой ждет Париж.

– Когда же мы снова свидимся?

– Боюсь, теперь уж нескоро, – покачала головой Изабелла. – Впрочем, надеюсь, еще встретимся.

– Надеетесь? Это не фигура речи?

– Надеюсь – и даже очень.

Лорд вновь замолчал. Сделав еще несколько шагов, остановился и протянул руку:

– До свидания…

– До свидания, – эхом повторила Изабелла.

Мисс Молинье снова ее поцеловала, и оба гостя сели в экипаж. Проводив их, Изабелла не захотела присоединяться к Ральфу с Генриеттой и поднялась в свою комнату. Там ее перед ужином и застала направляющаяся в столовую тетушка.

– Должна вам сообщить, что мистер Тушетт рассказал мне о ваших отношениях с лордом Уорбертоном, – с порога заявила она.

– Отношениях? – задумчиво произнесла Изабелла. – Странно: откуда бы им взяться? Ведь он видел меня всего-то три или четыре раза.

– Почему вы говорили на эту тему с дядюшкой, а не со мной? – невозмутимо спросила тетушка.

Изабелла вновь заколебалась.

– Он лучше знает лорда Уорбертона.

– А я лучше знаю вас.

– Позвольте усомниться, – улыбнулась наша героиня.

– Я и сама сомневаюсь; а уж при виде вашей довольной улыбки – тем паче. Похоже, вы чрезвычайно собой довольны, будто одержали важную победу. Остается предположить, что вы отвергли лорда Уорбертона в надежде на лучшую партию.

– Дядюшка подобных предположений не высказывал, – снова улыбнулась Изабелла.

Глава XV

Договорились, что в Лондон молодые женщины отправятся в сопровождении Ральфа, хотя миссис Тушетт их план не слишком одобряла. По ее мнению, подобный замысел мог прийти в голову исключительно мисс Стэкпол. Между прочим тетушка поинтересовалась, уж не собирается ли корреспондентка предложить компании остановиться в своих любимых меблированных комнатах.

– Мне все равно, где мы будем жить – лишь бы там был местный колорит, – сказала Изабелла. – Ведь за ним мы и едем в Лондон.

– Полагаю, девушка, отвергнувшая английского лорда, может позволить себе что угодно, – проворчала миссис Тушетт. – После подобного поступка по пустякам она переживать явно не станет.

– Вам хотелось, чтобы я вышла замуж за лорда Уорбертона? – осведомилась Изабелла.

– Разумеется.

– Мне казалось, что вы недолюбливаете англичан.

– Так и есть, однако тем больше причин использовать их себе во благо.

– Вот, значит, каково ваше представление о браке?

Изабелла отважилась добавить, что сама тетушка, похоже, не слишком много пользы извлекает из брака с мистером Тушеттом.

– Ваш дядя – не английский аристократ, – возразила тетушка, – впрочем, будь он представителем местной знати, я все равно поселилась бы во Флоренции.

– Неужели вы полагаете, что лорд Уорбертон сумел бы повлиять на меня в лучшую сторону? – оживилась Изабелла. – То есть я не считаю себя идеалом, но не люблю его до такой степени, чтобы отважиться на замужество.

– Коли так – отказали вы ему правильно, – тяжко вздохнула миссис Тушетт. – Надеюсь лишь, что следующее предложение будет удовлетворять вашим высоким требованиям.

– Подождем, когда его сделают, – тогда и поговорим. Дай бог, в ближайшее время ничего такого не случится – уж очень меня эти предложения расстраивают.

– Ежели вы намерены вести богемный образ жизни, тогда они, скорее всего, и вовсе не поступят. Ах, пардон… я ведь обещала Ральфу воздержаться от замечаний…

– Я намерена прислушиваться к советам кузена, – парировала Изабелла, – и безгранично ему доверяю.

– Что ж, я, как мать Ральфа, весьма вам признательна, – издала сухой смешок тетушка.

– Как же иначе? – в свою очередь, усмехнулась Изабелла.

Ральф заверил их, что не усматривает никакого нарушения приличий в посещении столицы – тем более они едут втроем, однако миссис Тушетт придерживалась иного мнения. Как и многие американки, прожившие долгое время в Европе, она поневоле полностью переменила прежние убеждения. Новые ее взгляды, сами по себе отнюдь не предосудительные, направлены были против свобод, коими молодые люди пользуются в Новом Свете, и в своих воззрениях тетушка стала преувеличенно и беспричинно щепетильна.

Ральф сопроводил своих спутниц в город и устроил в тихой гостинице на улочке, пролегавшей под прямым углом к Пикадилли. Сперва он решил отвезти их в дом мистера Тушетта на Винчестер-сквер – большой и весьма унылый в это время года особняк, где в мертвой тишине пылилась под полотняными чехлами тяжелая мебель, но вовремя спохватился: кухарка съехала в Гарденкорт, и кормить женщин было бы некому. В итоге он остановился на гостинице Прэтта. Сам Ральф все же расположился в любимом и с детства знакомом отцовском доме, устроив там себе «берлогу». Простывшая кухня? Бывали испытания и пострашнее. Позавтракать можно в гостинице – и он начинал день с визита к своим спутницам, перед которыми снимал крышки с исходящих паром тарелок сам мистер Прэтт, нарядившийся в просторную белую куртку. После завтрака наша троица приступила к составлению плана на день. Лондон в сентябре совершенно безлик – в нем остаются лишь отголоски прежнего оживления, а потому молодой человек с виноватым видом вынужден был напомнить путешественницам, что в столице сейчас нет ни души, чем заслужил презрительный взгляд мисс Стэкпол.

– Полагаю, вы имеете в виду исключительно аристократов? – осведомилась она. – Но город жив, и это лучшее доказательство: нет их – и не надо. По-моему, жизнь тут кипит. Ни души, говорите? Вы забываете о других трех или четырех миллионах его обитателей. Как вы их называете, низшим слоем среднего класса? Да какая разница – для вас они ничего не значат!

Ральф тут же заявил, что отсутствие аристократии не оставило в столице никаких пустот – ведь их заполнила собою мисс Стэкпол, а в целом сам он доволен как нельзя более. Тут Ральф нимало не покривил душой: на полупустой Лондон опустился пресный сентябрь, и город обрел своеобразное очарование – словно яркий драгоценный камень, завернутый в пыльную тряпку.

Вечером, проведя несколько часов с восторженными дамами на улицах столицы, он возвращался в безжизненный дом на Винчестер-сквер и забредал в просторную темную столовую, предусмотрительно прихватив с собой подсвечник из передней. На площади царила тишина, в доме не раздавалось ни звука; Ральф поднимал раму окна, дабы впустить воздух, и слышал в ночи скрип сапог одинокого констебля. Его собственные шаги гулко отдавались в пустых комнатах – почти все ковры убрали, и по дому металось печальное эхо.

Он садился в кресло. В столешнице большого обеденного стола отражался огонек свечи; потемневшие картины на стенах выглядели туманными и невнятными. В столовой витали призраки давно завершившихся трапез и отголоски утративших значение застольных бесед. Должно быть, у него разыгрывалось воображение, и он подолгу засиживался в кресле, несмотря на позднее время, и все глазел в пустоту, даже не притрагиваясь к вечерней газете. Проводил время бесцельно, на чем мы настаиваем: размышлял об Изабелле, хоть возвращаться к ней мыслями и не было никакого смысла – ни к чему они не вели, никакой пользы не приносили.

Никогда еще кузина не казалась ему столь очаровательной, как в дни их поездки, проходящей в исследовании омутов и отмелей огромного города. Изабеллу переполняли чувства, идеи и замыслы; приехав в Лондон за местным колоритом, она обнаруживала его везде. Задавала множество вопросов, на которые Ральф не всегда умел ответить, выдвигала смелые теории насчет исторических причин, способствующих общественным явлениям, и молодой человек часто затруднялся подтвердить их или опровергнуть. Они несколько раз были в Британском музее и еще в одном, в унылом пригороде, содержащем в своих просторных залах огромное количество образцов старинных шедевров. Утро одного дня посвятили Вестминстерскому аббатству, а потом совершили прогулку на непритязательном пароходике до Тауэра. Разглядывали картины национальной и частных коллекций и посиживали под огромными деревьями в Кенсингтонских садах.

В Генриетте Ральф нашел неутомимого эстета и куда более снисходительную судью, чем рассчитывал. Она испытала немало разочарований, сравнивая лондонскую действительность с американской, однако изо всех сил старалась извлечь из предложенного лучшее и лишь изредка вздыхала или неодобрительно бормотала себе под нос, однако вслух не высказывалась. По правде говоря, как заявила Генриетта, здесь она оказалась не в своей стихии.

– Меня не слишком вдохновляют неодушевленные объекты, – заметила она в беседе с Изабеллой в Национальной галерее.

Корреспондентка страдала от недостатка впечатлений, способных пролить свет на жизнь английского общества; пейзажи Тернера и ассирийские крылатые шеду стали для нее слабой заменой литературных салонов, где она планировала встретиться со знаменитостями Британии.

– Где ваши общественные деятели, где блестящие мудрецы? – бросила она Ральфу, пока они стояли в центре Трафальгарской площади, словно предполагая, что уж здесь-то наверняка встретит парочку. – Вижу одного на самом верху колонны – вы говорите, лорд Нельсон? Так он тоже был лордом? Наверное, не самого высокого роста, коли пришлось вознести его на сотню футов в небо? Все это прошлое, а до прошлого мне дела нет. Мне хочется увидеть выдающихся мыслителей настоящего. Будущее меня тоже не волнует – я в него не слишком верю.

Круг друзей и знакомых бедняги Ральфа выдающимися мыслителями не изобиловал; ему нечасто приходилось встречаться со знаменитостями, и мисс Стэкпол сочла подобное положение вещей прискорбным недостатком предприимчивости.

– По ту сторону океана я запросто сказала бы любому, независимо от титула, – мол, много о вас слышала, а потому желала бы воочию убедиться в ваших достоинствах. Однако, судя по вашим рассказам, здесь подобное не принято. Обычаев у вас множество, и все бессмысленные – ни один из них практической пользы не имеет. Америка ушла далеко вперед, тут и говорить нечего. Пожалуй, придется мне отказаться от попыток исследовать жизнь местного общества.

Генриетта не расставалась с путеводителем и карандашом; между делом набросала заметку о Тауэре для «Интервьюер», описав заодно казнь леди Джейн Грей, однако все более проникалась ощущением, что миссия ее потерпела крах.

Происшествие, случившееся перед отъездом Изабеллы из Гарденкорта, оставило в ее душе болезненную рану. Она снова и снова слышала накатывающий на нее волною горький вздох поклонника и прикрывала голову, пока волна не схлынет. Наша героиня сделала то, что должна была сделать, тут сомневаться не приходилось, а все же сознавала: к цели она идет напролом, не обращая внимания на ропот жертв, и оправдывать свое поведение не могла. К достойной осуждения гордости примешивалось сладкое чувство свободы, которое неожиданно себя проявляло во время прогулок в разношерстной компании. К примеру, проходя по Кенсингтонским садам, Изабелла останавливалась у играющих на травке детишек (явно из нищих семей), с каждым знакомилась и вручала шестипенсовик. Тех, кто казался более пригожим, даже целовала. Ральф отметил для себя странную ее благотворительность; он обращал пристальное внимание на любой поступок кузины.

Однажды для разнообразия он пригласил своих спутниц в дом на Винчестер-сквер на чай. Предварительно нанял людей – привести, насколько возможно, дом в порядок, и позвал еще одного гостя, дружелюбного холостяка, старого приятеля, который как раз случайно оказался в городе. Тот сразу нашел взаимопонимание с мисс Стэкпол. Мистер Бантлинг – дородный, холеный, улыбчивый джентльмен лет сорока – одевался со вкусом, шутил по поводу и без и знал обо всем на свете. На их маленьком светском рауте он безудержно хохотал над каждым словом Генриетты, постоянно подносил ей чай и разглядывал в ее компании разные старинные безделушки, коих в коллекции Ральфа было немало. Затем, когда хозяин дома предложил прогуляться по Винчестер-сквер и изобразить там нечто вроде пикника на открытом воздухе, несколько раз обошел с корреспонденткой вокруг площади и в ходе долгой беседы с энтузиазмом откликался на ее замечания об особенностях местной жизни.

– О, понимаю: в Гарденкорте скучновато. С событиями там и вправду негусто – что делать, хозяева здоровьем похвалиться не могут. Молодой Тушетт, между нами, довольно плох. Доктора запретили ему жить в Англии, и приезжает он сюда только ради отца. У старика же дела еще того хуже. Говорят, у него подагра, однако по моему мнению – она уж в последней стадии, так что можете быть уверены: ему осталось недолго. Откуда ж там взяться веселью? Удивительно, как они еще принимают гостей – при их-то возможностях… Мало того, мистер Тушетт совершенно не находит общего языка с супругой – та живет отдельно по вашему странному американскому обычаю. Могу вам посоветовать дом, где далеко не так скучно: поживите немного у моей сестры, леди Пенсл, – это в Бедфордшире. Завтра же ей напишу. Уверен, она будет вам рада. Я ведь вижу, что вам требуется: театральные представления, пикники и тому подобное. Моя сестра как раз вашей породы – вечно что-то затевает, и ей ко двору придется человек, способный поддержать любую затею. Выдающиеся люди и писатели привлекают ее чрезвычайно, и наверняка она немедля пришлет вам приглашение. Леди Пенсл и сама немного пишет, правда, я мало что читал. В основном стихи, а я поэзию недолюбливаю, разве только Байрона. Слышал, вы в Америке о Байроне самого высокого мнения.

Мистер Бантлинг, польщенный вниманием Генриетты, продолжал говорить, изящно и легко переходя с одной темы на другую, однако ни на минуту не забывал о своем предложении, глубоко заинтересовавшем собеседницу.

– Да-да, я понимаю ваши желания. Наверняка вы захотите понаблюдать за чисто английскими развлечениями. Знаете, Тушетты ведь вовсе не англичане: у них свои привычки, свой язык, даже пища особенная, уж не говоря о религии. Говорят, старик почитает охоту злодейством. Приезжайте к леди Пенсл до ее домашнего спектакля – уверен, она даст вам роль, и вы сыграете превосходно. Вижу, вы дама чрезвычайно талантливая. Сестре моей сорок лет, у нее семеро детей, однако она будет в своем представлении главной героиней. Не обманывайтесь ее наружностью – Пенсл способна предстать настоящей красавицей. Разумеется, ежели не хотите играть, никто вас заставлять и не будет.

Примерно в такой манере трещал без умолку мистер Бантлинг, пока они прогуливались по лужайкам Винчестер-сквер, слегка припорошенным лондонской сажей и тем не менее манящим. Генриетта сочла своего собеседника мужчиной весьма приятным – цветущий, разговорчивый холостяк, обладающий прекрасным даром внушения и ценящий женское общество. Предложение сразу пришлось ей по душе.

– Наверное, я нанесу визит вашей сестре, ежели от нее последует приглашение. Более того, полагаю, что обязана это сделать. Как, вы говорите, ее зовут?

– Пенсл. Имя довольно странное, но неплохое.

– Имя как имя. У нее есть титул?

– Она – жена барона. Самое удобное положение в обществе. Вроде бы и титулованная особа, а вроде и не слишком.

– Уж не знаю; впрочем, меня титулы не пугают. Как вы назвали это место – Бедфордшир?

– Да, Пенсл живет в его северной части. Кому-то графство покажется удручающе однообразным, однако осмелюсь предположить, что вам оно придется в самый раз. Постараюсь выбраться к сестре, пока вы будете у нее гостить.

Время они проводили весьма приятно, и Генриетте было жаль расставаться с любезным джентльменом, однако за день до того она случайно встретила на Пикадилли подруг – двух сестер Клаймер, которых не видела уже год. Приехали они в Британию из Уилмингтона, что в Делавэре, и, совершив путешествие по континенту, уже собирались обратно. Генриетта долго с ними беседовала, и, хотя все говорили взахлеб, запас новостей далеко не исчерпали. Условились, что Генриетта придет отобедать с сестрами назавтра к шести вечера, и теперь она вспомнила, что ее ждут на Джермин-стрит. Она попрощалась с Ральфом и Изабеллой, сидевшими на садовой скамейке в другой части огороженного скверика и занятыми, в отличие от нее самой и мистера Бантлинга, пустым обменом любезностями. С Изабеллой они решили встретиться позже в гостинице Прэтта, и Генриетта пообещала вернуться не слишком поздно. Ральф заметил, что мисс Стэкпол лучше взять кеб – стоит ли идти пешком?

– Похоже, вы намекаете, что прогулка в одиночестве нарушит приличия! – воскликнула Генриетта. – Силы небесные, куда же я попала?

– Совершенно нет необходимости идти в одиночестве, – весело заявил мистер Бантлинг. – Мне будет приятно составить вам компанию.

– Я всего лишь имел в виду – как бы вам не опоздать к ужину, – пожал плечами Ральф, – иначе ваши бедные американские леди решат, что мы вас просто-напросто не отпустили.

– Все же тебе лучше нанять экипаж, Генриетта, – посоветовала Изабелла.

– Я готов его раздобыть – надеюсь, мне здесь доверяют? – не успокаивался Бантлинг. – Давайте немного пройдемся и остановим первый встретившийся кеб.

– Не знаю, как вы, а я не вижу оснований не доверять мистеру Бантлингу, – обратилась к подруге Генриетта.

– И я не вижу, чем он может быть для вас опасен, – безмятежно откликнулась та. – Впрочем, одно ваше слово – и мы проводим вас, пока не попадется свободный кеб.

– Не стоит; мы, пожалуй, пойдем вдвоем. Вперед, мистер Бантлинг! Вы обещали найти мне приличный экипаж.

Тот поклялся свое обещание исполнить, и они оставили Изабеллу с кузеном на площади, на которую уж начали опускаться ранние сентябрьские сумерки. Тишина царила полнейшая; свет ни в одном из домов вокруг Винчестер-сквер не горел, шторы были задернуты, ставни закрыты. Безлюдные тротуары уходили вдаль, и, ежели не считать парочку любопытных детей из бедных кварталов, поглядывающих на компанию сквозь ржавую ограду скверика, пожалуй, вымерший город оживляло лишь красное пятно почтового ящика на углу.

– Скорее всего, Генриетта попросит Бантлинга сесть в кеб и проводить ее до самой Джермин-стрит, – заметил Ральф, теперь называющий мисс Стэкпол не иначе как по имени.

– Вполне возможно, – откликнулась кузина.

– Хотя нет; однако Бантлинг сам предложит ее проводить до места.

– И это вероятно. В любом случае я рада, что между ними установились дружеские отношения.

– По-моему, Генриетта его покорила. Бантлинг явно рассмотрел в вашей подруге незаурядную личность. Полагаю, они могут зайти довольно далеко, – кивнул Ральф.

Изабелла на миг задумалась, а затем возразила:

– Я тоже считаю Генриетту выдающейся личностью, однако сомневаюсь, что у их знакомства будет серьезное продолжение. Вряд ли им удастся понять друг друга. Мистер Бантлинг представления не имеет, какой Генриетта на самом деле человек, да и она его видит впервые.

– Ложные представления – самая обычная основа для прочного союза. А впрочем, постигнуть суть Боба Бантлинга совсем несложно, – рассуждал Ральф. – Мой приятель – существо простое и понятное.

– Так ведь Генриетта еще проще! Кстати, чем мы с вами займемся? – поинтересовалась Изабелла, разглядывая площадь, скромный облик которой в полутьме казался куда более впечатляющим, нежели при свете дня. – Вряд ли вы предложите мне для развлечения прокатиться по Лондону в открытом экипаже?

– Ежели Винчестер-сквер вам по вкусу, отчего бы не остаться здесь? Сейчас довольно тепло, и до темноты еще добрых полчаса; позволите мне выкурить сигарету?

– Делайте все что угодно, только займите меня чем-нибудь до семи часов. К этому времени я намерена вернуться в гостиницу и в одиночестве перекусить двумя яйцами пашот со сладким десертом.

– Не возражаете отужинать в моей компании?

– Нет уж; вас ждет вечерняя трапеза в клубе.

Пройдясь, они вновь вернулись к скамейке в центре сквера, и Ральф закурил. Ему доставило бы огромное удовольствие разделить описанный кузиной скромный ужин, однако и отказ его нисколько не опечалил. Молодому человеку нравилось находиться наедине с Изабеллой в сгущающихся сумерках в самом сердце густонаселенного города: у него создавалось впечатление, будто девушка полностью в его власти. Впрочем, как ею воспользоваться? Разве только сделать вид, что он без малейших возражений принимает решения кузины, ведь и показная покорность доставляла Ральфу немалое наслаждение.

– Почему же вы не хотите пригласить меня на ужин? – после долгой паузы осведомился он.

– Потому что мне это неинтересно.

– Вероятно, вы от меня устали.

– Пока нет, однако через час устану. Считайте, у меня дар предвидения.

– Тогда постараюсь, чтобы вы до семи не заскучали, – заявил Ральф.

Продолжать он не стал, а Изабелла не ответила, и они погрузились в молчание, хоть до того обсуждали способы развлечения. Ральф сделал вывод: кузина чем-то озабочена – а вот чем? Возможных поводов насчитывалось три.

– Видимо, причина отказа от совместного ужина – предстоящий визит неизвестного мне джентльмена? – наконец прервал тишину он.

– Неизвестного джентльмена? О чем это вы? – с непритворным удивлением посмотрела на него Изабелла.

Конкретных предположений у Ральфа не имелось; похоже, его вопрос прозвучал грубо и не слишком умно.

– У вас ведь достаточно друзей, о которых я не имею представления. В вашем прошлом мне участвовать не довелось.

– Ну, вас я приберегала для будущего. Не забывайте, мое прошлое за океаном, сюда я его не привезла.

– Прекрасно! Стало быть, перед вами сидит ваше будущее. Иметь его под рукой – что может быть лучше?

Ральф снова закурил и задумался: вероятно, Изабелла подразумевала отъезд Каспара Гудвуда на континент? Некоторое время он молча пускал в небо колечки дыма, а затем возобновил беседу:

– Я обещал вас развлекать, однако, как видите, пока не преуспел; очевидно, тут нужен человек со смелой фантазией. Что вам мои тщетные попытки? У вас грандиозные идеи и высочайшие требования. Возможно, мне следовало пригласить оркестр или артель скоморохов…

– Одного скомороха достаточно – вы вполне справляетесь. Продолжайте в том же духе, кузен, и минут через десять вы добьетесь моей улыбки.

– Уверяю вас, я предельно серьезен, – возразил молодой человек. – На вас трудно угодить.

– Не понимаю, о чем вы толкуете. Я ничего такого не прошу.

– Вам все не по нраву, – вздохнул Ральф.

Изабеллу после слов кузена бросило в краску: она вроде бы догадалась, что имелось в виду. Только с чего вдруг он начал намекать на подобные материи?

После недолгих колебаний Ральф снова заговорил:

– Очень хочу вам кое-что сказать. Даже не сказать – спросить. Ведь я имею право? Очень заинтересован в вашем ответе.

– Так не смущайтесь, – мягко ответила Изабелла, – я постараюсь удовлетворить ваше любопытство.

– Благодарю. Надеюсь, вы не слишком разгневаетесь, однако лорд Уорбертон рассказал о том, что между вами случилось.

Наша героиня, едва не вздрогнув, устремила взор на раскрытый веер.

– Полагаю это вполне естественным с его стороны.

– Лорд разрешил мне сообщить о нашем разговоре. Он все еще надеется, – продолжил Ральф.

– До сих пор?

– Во всяком случае, несколько дней назад надежда была жива.

– Боюсь, теперь уж нет, – вздохнула Изабелла.

– Жаль, коли так. Уорбертон – партия великолепная.

– Господи, неужто он просил вас со мной поговорить?

– Отнюдь; просто не находил себе места от разочарования, вот и не выдержал. Мы – старые друзья. Уорбертон прислал мне весточку с просьбой приехать, и я отправился в Локли за день до того, как они с сестрой прибыли с визитом в Гарденкорт. Он только что получил ваш отказ и был страшно расстроен.

– Он показал вам письмо? – вскинула голову Изабелла.

– Ни в коем случае! Лишь сообщил, что вежливо отвергнут. Мне его очень жаль, – повторил Ральф.

Помолчав, Изабелла спросила:

– Знаете, сколько раз мы виделись? Пять или шесть, не более.

– Лишний довод в вашу пользу…

– Я не об этом!

– О чем же тогда? Уж не намекаете ли вы, что бедный Уор-бертон – человек поверхностный? Наверняка вы так не думаете.

Подобная мысль в голову Изабелле не приходила ни на минуту.

– Коль скоро лорд Уорбертон не просил вас меня изводить, значит, вы затеяли подобный разговор либо по доброте душевной, либо из желания поспорить.

– Я вовсе не намерен вызывать вас на спор; желаю одного – чтобы вы обрели душевный покой. Еще меня интересуют ваши соображения.

– Что ж, весьма признательна за участие, – грустно усмехнулась Изабелла.

– Полагаете, я вмешиваюсь не в свое дело? Отчего я не могу поговорить с вами как брат с сестрою, не раздражая вас и не ставя в неловкое положение себя? Какой же я кузен, ежели не обладаю подобным правом? Что толку обожать вас бескорыстно, если я не смею надеяться на подобную привилегию? Я – человек нездоровый, лишенный телесных возможностей, обреченный лишь созерцать настоящую жизнь из зрительного зала, и вы мне в этом отказываете, а ведь я уплатил за билет…

Изабелла напряженно прислушивалась к словам кузена, и тот завершил свою речь:

– О чем вы думали, когда решили отвергнуть предложение лорда Уорбертона?

– О чем думала?

– Да, меня интересует логика ваших рассуждений. Что заставило вас совершить столь необычный поступок?

– Я всего лишь не желала выходить за него – вот и вся логика.

– Нет тут никакой логики – я так и знал. Разве это причина? Что вы говорили наедине с собою? Наверняка не только «не хочу замуж».

Изабелла задумалась, а затем ответила вопросом на вопрос:

– Отчего вы назвали мое решение необычным поступком? Примерно так же полагает и ваша матушка.

– Уорбертон – завидная партия. В нем вряд ли отыщется изъян. Опять же, как здесь говорят, он – человек выдающийся. У него внушительное состояние, и его супруга стояла бы в буквальном смысле на пьедестале. В Уорбертоне удачно сочетаются прекрасные душевные качества и высокое положение в обществе.

Изабелла внимательно наблюдала за кузеном. Интересно, насколько далеко тот зайдет?

– Стало быть, я отказала лорду, поскольку он слишком хорош. Я не идеальна, поэтому не смогу составить ему достойную пару. Кроме того, совершенство лорда Уорбертона меня раздражало бы.

– Сказано остроумно, хоть и неискренне, – заметил Ральф. – На самом деле вы полагаете, что в мире нет идеала, который вас удовлетворил бы.

– По вашему мнению, я настолько совершенна?

– О нет. Однако вы чрезвычайно взыскательны независимо от того, как сами себя оцениваете. Между прочим, девятнадцать женщин из двадцати, даже самых что ни на есть требовательных, вполне устроил бы союз с Уорбертоном. Вероятно, вам невдомек, насколько он желанен для многих.

– Об этом я не знаю и знать не хочу. Все же припоминаю одну из наших бесед: вы как-то упомянули, что в натуре лорда имеются некоторые странные черты.

Ральф задумчиво выпустил изо рта струйку дыма.

– Надеюсь, мое тогдашнее замечание на вас не повлияло. Я не имел в виду недостатки: всего лишь говорил об особенностях его воззрений. Жаль, не подозревал о намерениях Уорбертона в отношении вас – обязательно придержал бы язык за зубами. Вроде бы я сказал о присущем лорду скептическом взгляде на собственную личность, однако вполне в ваших силах заставить его поверить в себя.

– Вряд ли… Что я в этом понимаю? Да и не склонна к подобным миссиям. Вижу, вы откровенно разочарованы? – добавила Изабелла, с сочувствием поглядывая на кузена. – Вы наверняка с удовольствием восприняли бы наш с лордом брак.

– Вовсе нет. Никаких желаний подобного рода у меня не имелось. И на роль советчика я не претендую; мне чрезвычайно интересно за вами наблюдать, и этого вполне достаточно.

Изабелла сокрушенно вздохнула:

– Ах, как жаль, что я не испытываю к себе такого же интереса…

– И снова вы неискренни. Вы себе донельзя интересны. А знаете… Раз ваш ответ Уорбертону и впрямь окончателен, я, пожалуй, скажу, что даже рад. Не за вас и уж тем паче не за него. Я рад за себя.

– Так вы намереваетесь сделать мне предложение?

– Ни в коем случае. Ежели взять во внимание мои соображения, подобный шаг станет фатальным: я убью курочку, несущую золотые яйца для моего омлета. Омлет в данном случае – символ моего извращенного замысла. Я испытываю душевный трепет, наблюдая за будущим леди, не желающей выходить за лорда Уорбертона.

– Сдается мне, тетушка с вами заодно, – пробормотала наша героиня.

– Ах, зрителей в этом театре хоть отбавляй! Мы намерены следить за развитием действия до самого финала. Я до конца драмы не дотяну, однако захвачу наиболее интересные акты. Разумеется, вы все ж таки можете выйти за моего друга – и в этом случае вас ждет блистательное будущее, хотя с моей колокольни оно выглядит тривиальным. Тут ведь сюжет предначертан заранее, никаких неожиданностей. Я, знаете ли, обожаю сюрпризы, и сейчас все в ваших руках; жду, что вы дадите представление.

– Не слишком хорошо вас понимаю и все же возражу: ежели вы ожидаете от меня яркого спектакля, вас постигнет разочарование.

– В таком случае в первую очередь оно постигнет вас!

В заявлении Ральфа Изабелла увидела большую долю истины, что заставило ее задуматься. После долгого молчания она резко заявила:

– Я не желаю себя связывать по рукам и ногам – какой тут вред? Не хочу начинать жизнь с брачного союза. Женщине и без того есть чем заняться.

– Замужество обычно дается дамам лучше всего. Хотя вы – особа разносторонняя.

– У меня две стороны, и этого вполне достаточно, – возразила Изабелла.

– Нет, вы определенно самый очаровательный из многогранников, – усмехнулся Ральф, однако, смутившись под взглядом кузины, добавил: – Вы желаете отведать жизнь, и, как говорят молодые люди, черт вас побери, ежели вы отступитесь от своего плана.

– Думаю, у меня это выражается иначе, чем у молодых людей, но вы правы: я намерена постигнуть наш мир.

– Хотите испить полную чашу жизненного опыта?

– Отнюдь, ведь в нее подмешан яд. Просто стремлюсь повидать как можно больше.

– Повидать, но не испытать на себе, – заметил Ральф.

– Вряд ли человек разумный отделяет одно от другого. Я во многом похожа на Генриетту. На днях спросила ее – не собирается ли она замуж. «Пока не посмотрю хорошенько Европу – точно нет!» – ответила она. И у меня точно такие же намерения.

– Уж не планируете ли вы сразить своими чарами какую-нибудь особу королевских кровей?

– О нет, это много хуже, чем брак с лордом Уорбертоном. Однако становится темно, – завершила разговор Изабелла, – пожалуй, мне пора в гостиницу.

Она поднялась со скамьи, однако Ральф, не отводя от нее глаз, продолжал сидеть. Изабелла, сделав шаг, остановилась, и они с кузеном обменялись красноречивыми взглядами, причем в лице молодого человека понимания было больше, чем могли бы выразить слова.

– Пожалуй, вы ответили на мой вопрос, – наконец произнес он. – Я услышал, что хотел, и весьма вам признателен.

– Не думаю, что сказала много.

– Не много, зато самое важное: вас интересует мир, и вы намерены броситься в самую его пучину.

Глаза Изабеллы серебристо сверкнули в темноте.

– Не припоминаю, чтобы такое говорила.

– Не говорили, зато имели в виду, и не спорьте! Ваш план прекрасен.

– Не соображу, что вы пытаетесь мне приписать. К авантюрам я вовсе не склонна – тут женщины от мужчин отличаются.

Ральф неторопливо поднялся, и они прошли к выходу из сквера.

– Женщины нечасто бахвалятся своей отвагой, мужчинам это свойственно куда больше.

– Так ведь им есть чем похвастать.

– Дамам смелость тоже свойственна. Например – вам.

– Разве только доехать в одиночку до гостиницы Прэтта, ни на что иное моей отваги не хватит.

Ральф откинул щеколду калитки и, дождавшись, когда Изабелла выйдет, задвинул ее на место.

– Сейчас найдем вам подходящий кеб.

Они свернули на соседнюю улицу, где поиски экипажа могли увенчаться бо´льшим успехом, и Ральф снова спросил, не позволит ли кузина проводить ее до гостиницы.

– Ни к чему, – ответила та. – Вы слишком устали. Вам пора домой, спать.

Наконец им встретился свободный кеб, и Ральф, подсобив спутнице забраться на сиденье, задержался у дверцы.

– Знаете, когда собеседник забывает о моей немощи, я чувствую себя неловко, – сказал он напоследок. – Однако куда хуже, ежели о ней помнят.

Глава XVI

Провожать себя до гостиницы Изабелла кузену запретила, однако в ее отказе не крылось ничего тайного. Ей всего лишь пришло в голову, что она и без того злоупотребляла терпением Ральфа, и независимый дух настоящей американки, полагающей чрезмерную опеку ограничением свободы, заставил нашу героиню посвятить следующие несколько часов самой себе. Кроме того, Изабелла считала необходимым время от времени уединяться, а со дня прибытия в Англию подобные возможности выдавались нечасто. Такую роскошь она всегда могла позволить себе в Америке, а теперь ей недоставало этих маленьких пауз.

Однако вечером случился инцидент, который вынудил бы любого критика усомниться в невинных причинах отказа Изабеллы от общества кузена. Около девяти часов она сидела в номере гостиницы, пытаясь при тусклом свете двух высоких свечей погрузиться в захваченный из библиотеки Гарденкорта томик. Увы, вместо печатных слов в ее голове крутились совершенно иные – те, что днем сказал Ральф.

Размышления Изабеллы прервал негромкий стук в дверь, вслед за которым на пороге возник коридорный, держащий в руке, словно драгоценный трофей, визитную карточку нежданного гостя. Разобрав на ней имя Каспара Гудвуда, наша героиня замерла, совершенно забыв о стоящем перед ней лакее.

– Следует ли мне пригласить джентльмена, мэм? – напомнил тот о себе с легким поклоном.

Изабелла продолжала колебаться. Наконец, бросив взгляд в зеркало, вздохнула:

– Просите…

В ожидании Каспара она все смотрела на свое отражение, не столько уделяя внимание прическе, сколько пытаясь собраться с духом.

Мистер Гудвуд не заставил себя ждать и уже через секунду пожимал Изабелле ручку, а после исчезновения слуги немедленно – и весьма решительно, тоном, характерным для настойчивого человека, привыкшего получать ответы на свои вопросы, – спросил:

– Почему вы не отозвались на мое письмо?

Ответ у Изабеллы был наготове:

– Откуда вы узнали, что я здесь?

– Мне сообщила мисс Стэкпол, – объяснил Гудвуд. – Сказала, что вы, скорее всего, вечером будете в номере и наверняка меня примете.

– Где вы ее встретили?

– Мы не виделись; я получил от нее письмо.

Изабелла на миг лишилась дара речи. Оба стояли в середине комнаты, словно противники, изготовившиеся к бою или, во всяком случае, к спору.

– Генриетта ни словом не упоминала о переписке с вами, – наконец произнесла Изабелла. – С ее стороны это не слишком порядочно.

– Неужто вам настолько неприятен мой визит?

– Ваше появление неожиданно; я не люблю подобных сюрпризов.

– Вам ведь было известно о моем прибытии в столицу. Разумеется, мы могли встретиться и ненароком – не сегодня, так завтра.

– Надеюсь, вы не настаиваете, будто наша встреча случайна? Я рассчитывала ее избежать. Лондон – огромный город. Столкнуться на его улицах вряд ли возможно.

– У меня сложилось мнение, что даже мысль отправить мне письмо была вам противна.

Изабелла не ответила, настолько ее потрясло предательство Генриетты – иначе подобный поступок и воспринять нельзя.

– Мисс Стэкпол образцом тактичности вряд ли назовешь, – с горечью пробормотала она. – Она слишком многое себе позволяет.

– Я и сам не образец тактичности или иных светских маневров. Вините уж и меня заодно.

Изабелла глянула на Гудвуда. К ее раздражению, и без того твердое лицо поклонника, казалось, обрело еще более резкие грани.

– Разумеется, я виню не столько вас, сколько Генриетту. Полагаю, вам наша встреча и впрямь представлялась неизбежной.

– Именно! – охотно подтвердил Гудвуд. – Так или иначе, я здесь. Позволите ненадолго задержаться?

– Да, конечно; прошу, присаживайтесь.

Изабелла отошла к своему креслу, а гость расположился на первом попавшемся стуле в манере человека, не привыкшего задумываться о мелочах.

– День за днем надеялся получить от вас письмо. Могли бы написать хоть несколько строк!

– Дело не в том, что мне не хотелось много писать. Хоть три страницы, хоть четыре! Я молчала намеренно, – объяснила Изабелла. – Решила, так будет лучше.

Гудвуд не сводил с нее глаз, а когда наша героиня договорила, уткнулся взглядом в ковер, вероятно – дабы не сказать лишнего. В своей неправоте он упорствовал, однако острый ум подсказывал ему: резкие слова лишь подчеркнут ложность его положения. Изабелла всегда ощущала свое превосходство над людьми подобного склада, однако прямо выказывать его не желала, а потому с удовольствием и даже некоторым торжеством ограничилась коротким замечанием:

– Вы ведь прекрасно понимали, что и вам не следовало мне писать!

Каспар поднял взгляд, и Изабелле представилось, будто он смотрит сквозь забрало шлема. Будучи наделен обостренным чувством справедливости, он в любое время дня и ночи готов был отстаивать свою правду.

– Вы сказали, что более никогда не желаете получать от меня весточки; однако со мною все наоборот. Я предупреждал: напомню о себе, и очень скоро.

– Никогда? Я выразилась вовсе не так, – возразила Изабелла.

– Значит, пять лет, десять, двадцать, наконец. Это одно и то же.

– Вы полагаете? Тут огромная разница. Я вполне могу представить, что через десять лет мы вступим с вами в милую переписку. К тому времени мои эпистолярные умения лишь улучшатся.

Она отвела взгляд, сознавая, что в глазах ее не было ни капли той серьезности, что исходила от Гудвуда, однако вновь посмотрела ему в лицо, когда тот произнес:

– Приятно ли проходит ваш визит к дядюшке?

– О, весьма. – Изабелла на секунду примолкла и тут же вновь вернулась к тревожащей ее теме: – Чего вы намерены добиться своей настойчивостью?

– Не желаю вас потерять.

– Как можно потерять то, чего не обрел? Следует чувствовать, когда надобно оставить человека в покое, – вам же будет лучше.

– Вероятно, я внушаю вам отвращение, – уныло пробормотал Каспар.

Вряд ли он желал вызвать у Изабеллы сочувствие; скорее всего, пытался осознать для себя непреложный факт, чтобы встретить его лицом к лицу.

– Вы отнюдь не приводите меня в восторг; ваше появление сейчас для меня совершенно нежелательно, и вы лишний раз это доказываете своим поведением.

Наша героиня сознавала, что мелкие уколы не пробьют броню Гудвуда. Едва с ним познакомившись, сразу пришлось защищаться от его манеры – сей джентльмен вечно давал понять: он, мол, знает лучше самой Изабеллы, что для нее хорошо, а что – нет. В подобных обстоятельствах оружием могла стать лишь полная откровенность. Нечего щадить поклонника, незачем маневрировать, как разумно было бы поступить с человеком менее упорным. Гудвуд обладал способностью обратить в свою пользу любую незначительную уступку, и маневры означали лишь напрасную трату времени. В восприимчивости тем не менее отказать ему наша героиня не могла, однако твердая броня защищала Каспара не только снаружи, но и изнутри, и душевные свои раны он при необходимости врачевал сам. Сейчас Изабелла вновь вернулась мыслями к прежнему своему ощущению: сколько ударов ни наноси, стальные латы бостонца выдержат любой.

– С этим я согласиться никак не могу, – прямо сказал он.

Изабелла почувствовала опасность: в конце концов, Гудвуд сознавал, что отвращение к нему она испытывала далеко не всегда.

– Я тоже – ведь невыносимо поддерживать подобного рода отношения. Забудь вы обо мне хоть на несколько месяцев, между нами вновь возникла бы взаимная приязнь.

– Понимаю. Однако стоит мне последовать вашему совету, и выяснится, что несколько месяцев превращаются в вечность.

– Я вовсе не настаиваю на вечности. Вечность – куда более длительный срок, чем хотелось бы мне самой.

– Вы просите невозможного, – уверенно заявил молодой человек, и наша героиня нашла его уверенность раздражающей.

– Неужто вы не способны на точно отмеренное усилие над собой? Ведь во всем остальном вы сильны.

– Отмеренное усилие? Для чего? – Изабелла замялась, и Каспар продолжил: – По отношению к вам я способен лишь на невероятную страсть. Сильный человек и любит стократ сильнее.

– Не могу не согласиться, – кивнула Изабелла, и впрямь ощутив снедавший Гудвуда жар, манящий отринуть действительность и возбуждающий воображение. Впрочем, она тотчас стряхнула морок. – Вы можете продолжать обо мне думать или, напротив, забыть – все что угодно, только оставьте меня в покое.

– До каких пор?

– На год или два.

– То есть? Между одним годом и двумя огромная разница.

– Пусть будет два, – с подчеркнутым нетерпением произнесла Изабелла.

– Что же мне дадут эти два года? – невозмутимо осведомился молодой человек.

– Я буду весьма вам признательна.

– Какова будет награда?

– Неужто вам необходима награда за великодушный поступок?

– Разве вы не требуете от меня жертвы?

– Великодушия без жертв не бывает. Впрочем, мужчинам подобные мысли чужды. Принеся жертву, вы добьетесь от меня искреннего восхищения.

– Восхищение ровным счетом ничего не стоит. Какой с него прок? Меня заботит лишь одно – когда вы выйдете за меня замуж?

– Никогда – ежели вы намерены пробуждать во мне те чувства, что сегодня.

– Что я выиграю, бросив попытки пробудить в вас чувства противоположные?

– То же самое, что и попытками надоесть мне до смерти!

Гудвуд снова опустил глаза, на сей раз занявшись разглядыванием своей шляпы. Его лицо залил густой румянец, и наша героиня обнадежилась: наконец ее прямота достигла цели, однако молчание поклонника возбудило в ней чувства романтические. Не стоит ли лишний раз к нему присмотреться? История классическая – сильный мужчина, испытывающий душевную боль, внушает симпатию, хотя Гудвуд вряд ли мог рассчитывать на подобные движения души Изабеллы.

– Зачем, зачем вы заставляете меня говорить вам такие слова? – вскричала дрожащим голосом она. – Я желаю быть с вами любезной. Неужто вы полагаете, что я получаю удовольствие, разуверяя неравнодушного ко мне человека? Неужто я не вправе ощущать чуткости по отношению к себе? Всякий из нас должен взвешивать свои поступки. О, я знаю – вы рассудительны и всегда имеете резоны действовать так, а не иначе, но замуж я не хочу и совершенно не намерена сейчас думать о браке. Возможно, не захочу никогда. Никогда, слышите? У меня есть право на подобные воззрения. Разве милосердно столь настойчиво принуждать женщину действовать против ее воли? Ежели я причинила вам боль – простите меня. Это не моя вина: я не желаю связывать себя узами брака лишь для того, чтобы вас ублаготворить. Не готова сказать, что навек останусь вашим другом, такого рода обещание при наших обстоятельствах – не более чем насмешка над правдой. Давайте отложим этот разговор до лучших времен.

Слушая ее речь, Каспар продолжал изучать бирку своего шляпника и поднял глаза далеко не сразу после того, как Изабелла замолчала. Выражение нетерпения и надежды, светившееся во взгляде нашей героини, на миг привело его в замешательство.

– Я уеду домой. Уеду завтра же, – наконец тяжело обронил он, – однако не могу смириться с мыслью, что потеряю вас из вида.

– Вас это пугать не должно. Со мною ничего не случится.

– Готов дать голову на отсечение: за два года вы выйдете замуж за другого.

– Вот и все ваше великодушие!

– Отчего нет? Держу пари, от предложений у вас отбоя не будет.

– Я только что сказала: замуж не собираюсь и почти уверена, что никогда не выйду.

– Да, говорили; особенно мне нравится «почти». Нет, я не верю вашим словам.

– Что ж, спасибо и на том. Полагаете, я лгу, лишь бы от вас избавиться? Очень любезно с вашей стороны…

– Кто запретит мне так думать? Гарантий вы мне не даете никаких.

– Только этого не хватало!

– Вам наверняка представляется, что ваше слово нерушимо, потому что вы сами сейчас в него верите. Однако я в больших сомнениях, – продолжал гнуть свою линию молодой человек, словно готовясь к худшему.

– Что ж, прекрасно. Предположим, гарантий и вправду не существует. Думайте как угодно.

– Более того, я вовсе не уверен, что, не спуская с вас глаз, смогу хоть как-то повлиять на события.

– Не уверены? Знаете, вы внушаете мне страх. Полагаете, меня легко соблазнить? – неожиданно выпалила Изабелла.

– Нет, вовсе нет. Только в этой мысли и нахожу утешение. Однако в мире немало блестящих мужчин; да хоть бы и один-единственный – уже достаточно! Как раз он вас и очарует! Обычные мужчины вас, разумеется, не привлекают…

– Вероятно, под блестящими вы имеете в виду умных, – покачала головой Изабелла, – а иначе и не соображу, что вы подразумеваете. Однако мне совершенно не требуется умный ментор, который учил бы меня жизни. Благодарю – разберусь сама.

– В чем разберетесь? Как жить в одиночестве? Когда постигнете эту науку, обучите ей и вашего покорного слугу.

Изабелла долго смотрела на молодого человека, затем слабо улыбнулась.

– Вам надобно жениться, Каспар.

Читатель простит мистера Гудвуда, ежели высказывание юной леди показалось ему бесчеловечным – ведь повод для подобного выпада вряд ли был для него очевиден. Бостонец ясно понял одно: Изабелла не хочет, чтобы он блуждал, словно одинокий волк.

– Да простит вас бог… – хмуро пробормотал он и отвернулся.

Наша героиня на миг впала в замешательство и даже ощутила желание оправдаться. Проще всего было предложить Каспару встать на ее место.

– Вы ко мне несправедливы. Не знаете, что сказать, – так лучше помолчите! – возбужденно заговорила она. – Я отнюдь не легкая добыча и уже доказала обратное.

– Мне доказали, без сомнения.

– Не только вам. – Изабелла помолчала. – На прошлой неделе я отвергла предложение руки и сердца от – как вы сказали – блестящего мужчины.

– Рад слышать, – угрюмо промолвил молодой человек.

– Подобное предложение приняло бы большинство девушек. Лучшего и пожелать нельзя… – Она не собиралась рассказывать грустную историю и все же ощутила огромное удовлетворение, сбросив с плеч тяжелый груз и оправдавшись перед самой собою. – Джентльмен, к которому я прекрасно отношусь, готов был бросить к моим ногам внушительное состояние и высокое положение в обществе.

Каспар воззрился на нее с внезапно пробудившимся интересом.

– Англичанин?

– Английский аристократ, – ответила Изабелла.

Помолчав, Каспар объявил:

– Счастлив, коли вы его разочаровали.

– Стало быть, у вас имеются товарищи по несчастью, так что примиритесь.

– Я не назвал бы его товарищем, – мрачно пробормотал молодой человек.

– Отчего же? Ведь я отказала ему решительно и бесповоротно.

– От этого он товарищем мне не стал. Кроме того, он англичанин.

– Разве англичане не такие же люди?

– Люди, только совсем другого сорта. Мне до них дела нет.

– Вы рассержены, – заметила Изабелла. – Пожалуй, мы обсудили все, что могли.

– О да, рассержен – еще как, уж простите.

Изабелла отвернулась, подошла к раскрытому окну и остановилась, глядя в темную пустоту улицы, лишь едва освещенную газовым фонарем. Некоторое время они молчали. Каспар, которому наша героиня, по сути, предложила уйти, намек понял, однако задержался, облокотившись о каминную доску, – упорствовал, не боясь показаться навязчивым. Изабелла была ему слишком дорога; переплыв океан, чтобы вырвать у нее хоть подобие обещания, он не находил в себе сил так легко отказаться от своей избранницы.

Она отошла от окна и встала перед молодым человеком.

– Вы совсем ко мне несправедливы, тем более после моих откровений. Не стоило мне ничего рассказывать, раз вам это совершенно не важно.

– Ах, – вскричал, Каспар, – ежели бы вы, отказывая англичанину, думали обо мне!

Он замер, опасаясь, что Изабелла развеет его мечту.

– В какой-то миг я о вас вспомнила.

– В какой-то миг? Не понимаю… Коли мои чувства хоть что-то для вас значат, то «в какой-то миг» – вовсе не те слова, что мне хотелось бы услышать.

Изабелла покачала головой, словно осознав свой промах.

– Я отказала благородному доброму джентльмену. Надеюсь, вы удовлетворены?

– Ах, спасибо! – мрачно сказал Каспар. – Разумеется, премного благодарен.

– А теперь вам лучше уехать домой.

– Могу ли я увидеться с вами еще раз?

– Не стоит. Вы снова заведете тот же разговор, хотя сами видите – ваши попытки ни к чему не приведут.

– Обещаю, при следующей встрече не скажу ни слова, которое пришлось бы вам не по душе.

На секунду задумавшись, Изабелла ответила:

– Через день-другой я возвращаюсь в Гарденкорт и не могу предложить вам туда нагрянуть. Ваш визит будет выглядеть… неподобающе.

На сей раз в раздумья погрузился Каспар.

– Все же вам следует отдать мне должное – неделю назад я получил предложение посетить поместье вашего дядюшки, однако его отклонил.

– От кого же? – не сумела скрыть удивление Изабелла.

– От мистера Ральфа Тушетта – вашего, насколько понимаю, кузена. Пришлось отказаться, ибо разрешением лично от вас я не располагал. Вероятно, совет пригласить меня исходил от мисс Стэкпол.

– Естественно, от кого же еще! Однако Генриетта слишком много себе позволяет…

– Не гневайтесь на нее – ведь она так поступила из расположения ко мне.

– При чем тут вы? Отказались – и правильно сделали, я вам признательна.

Она содрогнулась, представив, как лорд Уорбертон и мистер Гудвуд встречаются в Гарденкорте: ситуация для лорда была бы крайне неловкой.

– Куда вы собираетесь после того, как распрощаетесь с дядей? – поинтересовался Каспар.

– Поеду за границу с тетушкой – в Италию и прочие страны.

Говорила Изабелла совершенно невозмутимо, и у молодого человека на сердце залегла тяжесть. Ему мерещилось, как избранницу затягивает в те круги, куда ему, Каспару, нет доступа.

– Когда вернетесь в Америку?

– Наверное, нескоро. Я счастлива в Европе.

– Вы намерены отказаться от своей страны?

– Не говорите глупости, мистер Гудвуд.

– Я понятия не буду иметь, где вы…

– Что вы говорите… – довольно снисходительно ответила Изабелла. – Теперь ведь из одной страны в другую добраться совсем несложно, и невольно думаешь: мир тесен.

– Для вас тесен, а для меня велик! – воскликнул Каспар столь непосредственно, что юная леди вполне могла бы растрогаться.

Однако она дала себе зарок: никаких уступок! Подобное отношение стало частью недавно разработанной ею системы, оставалось лишь твердо придерживаться ее и сейчас.

– Не сочтите за неучтивость, однако именно того я и добиваюсь: намерена скрыться с ваших глаз. Будь вы неподалеку, каждый миг чувствовала бы, что вы за мною следите, а мне это вовсе не по душе – я слишком ценю свободу. Ничего дороже независимости для меня в этом мире нет, – несколько высокопарно продолжила Изабелла.

Каким бы внутренним превосходством ни отдавала речь нашей героини, Каспара Гудвуда она нисколько не уязвила. Более того, он пришел в восхищение, с самого начала предполагая, что Изабелла – вольная птица, испытывающая потребность в прекрасном свободном полете. Силы своей избранницы он ничуть не опасался, ибо и сам был силен. Ежели та намеревалась его поразить, то ничего не добилась – Каспар лишь улыбнулся, поскольку усмотрел в них нечто общее.

– Меньше всего я желал бы ограничить вашу свободу. Что может доставить мне наслаждение большее, чем видеть, как вы действуете, повинуясь лишь собственной воле? Как раз для того я и намерен на вас жениться: моя цель – дать вам полную независимость.

– Прекрасный софизм, – с очаровательной усмешкой заметила Изабелла.

– Незамужняя женщина ваших лет, увы, всегда зависит от обстоятельств; ей дозволено далеко не все – преграды встречаются на каждом шагу.

– Тут как посмотреть, – с воодушевлением ответила Изабелла. – Я ведь не подросток и могу делать, что пожелаю. В конце концов, я принадлежу к самому независимому классу; родителей у меня нет, я небогата и не считаюсь признанной красавицей, а складом мышления обладаю самым серьезным. Таким образом, робости и подчинению условностям во мне взяться неоткуда – подобной роскоши я себе позволить не могу. Кроме того, стараюсь жить своим умом – лучше ошибусь, чем не буду иметь мнения вовсе. Не хочу быть безликой овцой в отаре! Намерена сама выбирать судьбу и познать мир глубже, чем мне готовы дозволить.

Она помолчала и тут же продолжила, не дав Каспару, уж открывшему рот, вставить ни слова.

– Вот о чем я хотела сказать, мистер Гудвуд. Вы боитесь, как бы я не вышла замуж. Ежели вдруг услышите, что к тому якобы идет – ведь о девушках нередко распространяют подобные слухи, – вспомните мои слова о любви к свободе и не смейте в них сомневаться.

Изабелла говорила с такой страстной убежденностью, что Каспар, очарованный честным взглядом сияющих глаз, ей поверил и, заметно успокоившись, нетерпеливо спросил:

– Стало быть, вы всего лишь желаете посвятить пару лет путешествиям? Я вполне готов подождать два года, а вы тем временем езжайте, куда велит душа. Не томите: ведь таковы ваши намерения? Я вовсе не хочу, чтоб вы сковали себя условностями – да и сам их не люблю. Собираетесь развивать свой ум? Как по мне, он и без того блестящ, однако коль скоро вы стремитесь странствовать и посещать разные страны – я буду счастлив помогать вам в меру моих сил.

– Вы очень добры; впрочем, я всегда это знала. Более всего вы мне поможете, ежели нас на время разделит океан.

– Вы заставляете меня предполагать, что намерены совершить нечто ужасное… – вздохнул Каспар.

– Очень может быть. Кто знает, что мне придет в голову? Однако и для ужасных поступков требуется свобода.

– Что ж… – пробормотал молодой человек, – я уеду.

Он протянул Изабелле руку с показной уверенностью, которой вовсе не испытывал.

Между тем наша героиня доверяла ему вполне. Вряд ли Каспар всерьез считал Изабеллу способной на злодеяние, хотя, как ни крути, выбор свой она отстаивала с горячностью, ничего хорошего не предвещающей.

Обменявшись с молодым человеком дружеским рукопожатием, наша героиня ощутила к нему огромное уважение. Так или иначе, он не был безразличен, а великодушие его Изабелла под сомнение не ставила. Несколько времени они стояли, глядя друг на друга, затем она тепло, почти нежно произнесла:

– Вы поступаете правильно и, проявив рассудительность, совершенно ничего не теряете.

– Я отыщу вас через два года, где бы вы ни были, – твердо, в своей манере, заявил Каспар.

Нам уже приходилось наблюдать непоследовательность юной леди, вот и на сей раз она вдруг сделала крутой поворот:

– Помните – я ничего не обещаю. Решительно ничего! А еще не забудьте: я вовсе не легкая добыча, – продолжила Изабелла уже гораздо более мягким тоном.

– Боюсь, независимость вам надоест до смерти.

– Наверное, и даже вполне возможно. Как только этот день наступит, буду рада видеть вас снова.

Она положила ладонь на ручку двери, ведущей в ее комнату, и на миг остановилась, ожидая ухода гостя. Тот застыл, будто лишившись способности шевелиться. Во всей его позе ощущалось нежелание расставаться со своей избранницей, а в глазах застыл горький упрек.

– Сейчас я должна вас покинуть, – вздохнула Изабелла, отворила дверь и скрылась в темноте.

В окно едва пробивался неясный свет со двора гостиницы, позволяя нашей героине различать очертания мебели, тусклые блики на зеркале и большую кровать с четырьмя столбиками на каждом углу. Изабелла встала посреди комнаты и прислушалась: Каспар Гудвуд, помедлив, вышел из гостиной. Изабелла еще некоторое время не двигалась с места, а затем, подчинившись неодолимому порыву, упала на колени перед кроватью и спрятала лицо в ладонях.

Глава XVII

Изабелла не молилась; все ее тело охватила судорожная дрожь. Подобное случалось с нею нередко, однако сейчас она вибрировала, словно звенящая струна арфы. Надеть бы на арфу чехол да застегнуть его наглухо… Но нет: ей хотелось перебороть волнение. Простояв некоторое время на коленях, она сумела немного успокоиться. Уход Каспара Гудвуда доставил Изабелле огромное удовольствие: будто наконец оплатила долг, что висел над головой, как дамоклов меч. Ощутив облегчение, она склонила голову еще ниже. Радость заставляла сердце биться чаще, и в этом было нечто постыдное, кощунственное и неуместное. Через десять минут Изабелла поднялась и вышла в гостиную. Дрожь еще не до конца улеглась, и состояние нашей героини объяснялось двумя причинами: во-первых, трудной беседой с Каспаром, а во-вторых, вероятно, ее возбудило ощущение собственной власти над поклонником.

Усевшись в кресло, Изабелла взяла книгу, но даже и не подумала ее открыть. Откинувшись на спинку, она негромко замурлыкала себе под нос, как порой делала после не самых очевидных поступков, и предалась удовлетворенным размышлениям об отказе двум пылким поклонникам за какие-то две недели. Стремление к свободе, о котором она столь решительно поведала Каспару, пока в практические действия не перешло: возможностей предаваться своей мечте у Изабеллы было совсем немного. Сегодня же она сделала весьма серьезный шаг, вкусив радость победы – пусть большой битвы и не состоялось; планы начали исполняться. Придя в радостное состояние духа, Изабелла тем не менее ощутила угрызения совести, представив мистера Гудвуда, печально бредущего по темным улицам. Открылась дверь, и наша героиня с опаской приподнялась в кресле, решив, что поклонник вернулся, однако в номер вошла Генриетта.

Едва глянув на подругу, корреспондентка догадалась: той недавно выпало нелегкое испытание, а какое – сообразить несложно. Она тут же подошла к Изабелле, однако та встретила ее холодным молчанием. С одной стороны, наша героиня находилась в приподнятом настроении, отправив мистера Гудвуда обратно в Америку – стало быть, его визит пришелся кстати. С другой – она не забыла, как Генриетта заманила ее в ловушку.

– Он приходил, дорогая? – воскликнула корреспондентка.

Изабелла отвернулась и некоторое время не удостаивала подругу ответом, а затем покачала головой:

– Вы поступили дурно.

– Из самых лучших побуждений! Надеюсь, и вы тоже?

– Не вам судить. Вы лишились моего доверия.

Говорила Изабелла крайне неодобрительно, однако бескорыстная Генриетта на тон ответа никакого внимания не обратила – волновали ее лишь чувства подруги.

– Изабелла Арчер, – твердо и серьезно заявила она, – ежели вы отдадите свою руку одному из местных джентльменов, считайте, что мы больше не подруги.

– Прежде чем бросаться подобными угрозами, дождитесь, пока мне сделают предложение, – ответила Изабелла.

О попытках лорда Уорбертона она Генриетте не сказала ни слова и возвращаться к этой истории не собиралась. Оправдываться? Вот еще!

– Не сомневайтесь: как только окажетесь на континенте – предложений долго ждать не придется. Энни Клаймер трижды предлагали руку и сердце в Италии. Маленькой простушке Энни, представьте!

– Ну, раз она устояла, чем я хуже?

– Полагаю, поклонники Энни не слишком настаивали. С вами дело другое.

– Вы мне льстите, – невозмутимо ответила Изабелла.

– Вовсе нет – я говорю чистую правду! Вы ведь не станете отрицать, что дали мистеру Гудвуду надежду?

– Не понимаю, с чего я должна перед вами отчитываться. Еще раз повторяю: доверять вам я больше не могу. Однако, коли уж вы принимаете такое участие в мистере Гудвуде, не буду скрывать – он сей же час возвращается в Америку.

– Хотите сказать, что вы его отвергли? – ахнула Генриетта.

– Всего лишь попросила оставить меня в покое. И от вас прошу того же.

Растерянно моргнув, Генриетта отошла к зеркалу над каминной полкой и сняла шляпку.

– Надеюсь, ужин с сестрами Клаймер доставил вам удовольствие, – продолжила Изабелла, однако подруга не дала себя отвлечь пустыми разговорами:

– Куда вас влечет, Изабелла Арчер?

– Прямо сейчас? В кровать, – все тем же легкомысленным тоном ответила наша героиня.

– Я имею в виду – сознаете ли вы, что делаете? – настаивала Генриетта, осторожно взмахнув шляпкой.

– Понятия не имею и в том нахожу удовлетворение. Несущаяся вдаль карета, темная ночь, четверка резвых лошадей на невидимой дороге – вот мое представление о счастье.

– Явно не мистер Гудвуд научил вас, как говорить подобные вещи, – вы выражаетесь словно героиня неприличного романа, – хмыкнула Генриетта. – Боюсь, впереди вас ждут ужасные ошибки.

Изабеллу бесцеремонность подруги возмутила, и все же она на миг задумалась: нет ли доли истины в ее заявлении? В итоге лишь сказала:

– Наверное, вы и впрямь меня очень любите, раз позволяете себе быть столь бестактной.

– Люблю всей душой, Изабелла, – с чувством откликнулась Генриетта.

– Ежели я вам настолько дорога, оставьте меня в покое – прошу еще раз.

– Смотрите, этак в покое останетесь надолго.

– То же самое говорил и мистер Гудвуд. Я ответила, что готова рискнуть.

– Да уж, бесстрашия вам не занимать. Вы меня пугаете, Изабелла! – вскричала Генриетта. – Когда мистер Гудвуд возвращается в Америку?

– Не знаю, он не сообщил.

– Вероятно, вы даже не сочли нужным поинтересоваться, – иронически заметила подруга.

– Я слишком мало доставила ему радости, чтобы иметь право на расспросы.

Генриетта едва сдержала язвительное замечание и лишь воскликнула:

– Хорошо, что мы близко знакомы, иначе я назвала бы вас бессердечной!

– Перестаньте, – ответила Изабелла, – иначе вы меня совсем расстроите.

– Боюсь, уже расстроила. Ладно… во всяком случае, надеюсь, что бедный мистер Гудвуд встретится на пароходе с Энни Клаймер.

На следующее утро Генриетта сообщила, что возвращаться сейчас в Гарденкорт не планирует, хотя мистер Тушетт оказал бы ей радушный прием. Ее ждала поездка к леди Пенсл, и мистер Бантлинг обещал доставить приглашение. Генриетта во всех подробностях пересказала свой разговор с компанейским приятелем Ральфа и заявила: наконец нащупала ниточку, которая наверняка приведет к интересным впечатлениям, тем более мистер Бантлинг в получении приглашения от сестры полностью уверен. Как только оно поступит, Генриетта немедля отправится в Бедфордшир. Коли Изабелле будут любопытны ее исследования – милости просим заглянуть в ближайшие выпуски «Интервьюер». Генриетта явно не сомневалась, что скоро ознакомится с жизнью английского общества изнутри.

– Куда вас влечет, Генриетта Стэкпол? – повторила Изабелла вчерашний вопрос подруги.

– К самому высокому положению. Стану королевой американской журналистики. Ежели мой следующий очерк не разойдется по всему Западу, клянусь: я проглочу свою перочистку!

Генриетта уже договорилась с Энни Клаймер пройтись по магазинам и закупить все необходимое в дорогу – мисс Клаймер прощалась с полушарием, в котором ее оценили по достоинству. Вскоре она отправилась на Джермин-стрит. После ее ухода коридорный доложил о Ральфе Тушетте. Как только тот открыл дверь, Изабелла заметила: кузен чем-то озабочен. Новости он выложил едва ли не с порога – пришла телеграмма от его матушки с сообщением о тяжелом приступе старой болезни отца. Миссис Тушетт была крайне встревожена и умоляла сына немедля вернуться в Гарденкорт. Против обыкновения, на сей раз текст телеграммы поводов для критики не давал.

– Я решил, что лучше всего сперва побеседовать с доктором – сэром Мэттью Хоупом, – рассказал Ральф. – По счастью, он как раз в городе. Мы сговорились встретиться в половине первого, и я попрошу его приехать в Гарденкорт. Мистер Хоуп охотно согласится, тем паче что и раньше наблюдал папеньку – и дома, и в Лондоне. В два сорок пять отходит скорый поезд, на нем и поеду. Вы можете присоединиться ко мне или прибыть через несколько дней – как вам будет удобно.

– Разумеется, я поеду с вами! – воскликнула Изабелла. – Вряд ли я чем-то помогу дядюшке, однако он болен, и я хочу быть рядом.

– По-моему, вы его любите, – с застенчивой улыбкой предположил Ральф, – и цените по достоинству, в отличие от многих – ведь папенька слишком сложен.

– Я его обожаю, – подтвердила Изабелла.

– Что ж, очень рад. Кстати, он тоже вами восхищен – почти так же, как я.

Изабелла удовлетворенно кивнула, хотя на минуту в голову закралась мысль: как хорошо, что мистер Тушетт из тех поклонников, что не собираются делать ей предложения… Вслух же она сказала совсем о другом – мол, имеются и другие веские причины не задерживаться в Лондоне. Столица ее утомила, хотелось поскорее уехать, к тому же Генриетта собралась в Бедфордшир.

– В Бедфордшир?

– Да, к леди Пенсл, сестре мистера Бантлинга, – та должна прислать Генриетте приглашение.

Несмотря на тревогу, Ральф расхохотался, однако быстро вновь помрачнел.

– Бантлинг – человек решительный. Но вдруг приглашение затеряется по дороге?

– Всегда полагала, что английская почта безупречна.

– Ну, и на старуху бывает проруха, – пожал плечами молодой человек. – Впрочем, старина Бантлинг – рыцарь без страха и упрека. Что бы ни случилось, о Генриетте он позаботится.

Ральф отправился на встречу с доктором Хоупом, а Изабелла занялась приготовлениями к отъезду из гостиницы. Опасность, в которой очутился дядюшка, взволновала нашу героиню чрезвычайно, и, стоя у раскрытого чемодана, она со слезами на глазах растерянно оглядывала комнату. Вероятно, по этой причине к двум часам, когда вернулся кузен, вещи были еще не сложены. В гостиной молодой человек застал мисс Стэкпол, только что поднявшуюся в номер после ленча, и та выразила Ральфу соболезнования по поводу болезни старика.

– Мистер Тушетт – великий человек, – вздохнула Генриетта, – и останется таковым до последнего. Ежели и в самом деле наступают последние его дни – уж простите за подобные слова, однако вы наверняка держали в уме печальный исход, – мне жаль, что не получится появиться в Гарденкорте.

– Надеюсь, в Бедфордшире вас ждут более интересные развлечения.

– Неловко развлекаться, когда происходят столь грустные события, – приличествующим случаю тоном ответила Генриетта. – Мне хотелось бы присутствовать при прощании.

– Отец может прожить еще долго, – возразил Ральф и тут же, перейдя к более жизнерадостным темам, принялся расспрашивать корреспондентку о предстоящей поездке.

Сознавая, что молодому человеку приходится нелегко, та на сей раз обращалась к нему мягко и между прочим поблагодарила за знакомство с мистером Бантлингом.

– Ваш друг поведал мне много интересного, – сообщила она. – Рассказал о светских новостях, о королевской семье… Ежели по правде, пока не могу сообразить, насколько услышанное мною делает честь правящей династии. Впрочем, мистер Бантлинг настаивает, что у меня просто своеобразный подход. Ничего; пусть только даст мне факты, а я уж быстро сложу их в цельную картину.

Далее Генриетта упомянула о любезном обещании Бантлинга подъехать после обеда и вывести ее в город.

– В город? Куда же именно? – отважился уточнить Ральф.

– Собирается показать мне Букингемский дворец, чтобы я получила представление, как живет королева.

– А! Стало быть, мы оставляем вас в хороших руках. Наверняка вскорости услышим, что вас пригласили еще и в Виндзорский замок.

– Ежели предложит – я готова. Тут стоит лишь приступить к делу, дальше уж идет само собою. И все же, – добавила Генриетта, – я не нахожу себе места. Меня беспокоит Изабелла.

– Чем снова отличилась моя кузина?

– Я вам уж многое рассказала, так что вреда не будет. Раз начала – всегда дохожу до конца. Мистер Гудвуд был здесь вчера вечером.

Ральф изумленно распахнул глаза и побагровел, вспомнив, как Изабелла, прощаясь с ним на Винчестер-сквер, опровергла его предположение о свидании с поклонником. Двуличность кузины сильнейшим образом уязвила молодого человека. С другой стороны, напомнил он себе, ему-то что? Свидание и свидание – ради бога. Во все времена юные леди хранили сердечные дела в тайне. Поэтому ответ Ральф дал самый дипломатичный:

– Что ж, насколько я понял ход ваших рассуждений, вас подобное развитие событий вполне устраивает.

– Вы о визите мистера Гудвуда? Само по себе это неплохо. Да, я сплела небольшой заговор – дала ему знать: мол, Изабелла в Лондоне, а когда меня удачно пригласили на ужин, послала ему весточку с тонким намеком. Надеялась, он застанет подругу в одиночестве. Не буду притворяться: рассчитывала, что вы не станете мешать их встрече. Мистер Гудвуд появился в гостинице, однако лучше бы не появлялся…

– Так кузина была с ним жестока?

Лицо Ральфа засветилось при мысли, что Изабелла все же не лицемерила.

– Точно не знаю, как именно сложилась их беседа. Однако Изабелла явно не оправдала ожиданий мистера Гудвуда. Отправила его обратно в Америку…

– Бедный мистер Гудвуд! – вздохнул Ральф.

– Похоже, моя подруга спала и видела, как бы от него избавиться.

– Бедняга… – повторил молодой человек.

Надобно сказать, что реплики он подавал машинально, а думал вовсе о другом.

– Мне не нравится, как вы говорите. По-моему, вам безразлично.

– Ах, – вздохнул Ральф, – вы совсем забыли: я ведь не знаком с этим достойным джентльменом и никогда его не видел.

– Ну, я с ним еще встречусь. Скажу – пусть не отчаивается. Полагаю, Изабелла все же одумается, иначе и сама махну рукой. Я имею в виду – на свою подругу.

Глава XVIII

Ральфу пришло в голову, что в данных обстоятельствах прощание кузины с Генриеттой может оказаться довольно напряженным, а потому к выходу из гостиницы он спустился первым. Через некоторое время Изабелла к нему присоединилась, и в ее глазах молодой человек приметил, как ему показалось, следы едва завершившегося бесплодного спора. Путь до Гарденкорта они проделали почти в полном молчании, и слуга, встретивший их на станции, обнадеживающих вестей о состоянии мистера Тушетта не принес. Ральф поздравил себя за предусмотрительность: хорошо, что сэр Мэттью Хоуп обещал приехать пятичасовым поездом и остаться на ночь.

Миссис Тушетт, как выяснилось по прибытии, неотлучно дежурила у постели супруга. Стало быть, сказал себе Ральф, маменьке требовался лишь повод, чтобы проявить себя. Сложные натуры выказывают лучшие свои качества в непростых обстоятельствах.

Изабелла прошла к себе в комнату, ощущая повисшую в доме тяжелую тишину – предвестницу несчастья. Через час она, однако, спустилась по лестнице в поисках тетушки, желая расспросить ее о здоровье больного. Заглянула в библиотеку, однако никого там не обнаружила. В сырую и прохладную погоду, еще более испортившуюся в последние дни, миссис Тушетт вряд ли предприняла бы обычную свою прогулку на воздухе, и наша героиня совсем уж было решилась отправить горничную на разведку на половину тетушки, когда услышала неожиданные звуки – в гостиной кто-то негромко музицировал. Тетушка к фортепиано никогда и близко не подходила – стало быть, развлекается Ральф? Коли так – значит, его тревога по поводу отца улеглась?

Приободрившись, наша героиня направилась на звуки музыки. Гостиная в Гарденкорте представляла собой весьма обширное помещение; фортепьяно располагалось в самом дальнем от дверей углу, так что сидящая у инструмента спиною к входу совершенно незнакомая дама появления Изабеллы сперва не заметила. На эту великолепную, затянутую в роскошное платье спину наша юная леди и воззрилась с немалым удивлением.

Очевидно, дама приехала с визитом, пока Изабелла отсутствовала; странно, что никто из прислуги не упомянул о гостье… Впрочем, известно, насколько сдержанны могут быть слуги, выполняя распоряжения хозяев. К тому же горничная миссис Тушетт держала себя с Изабеллой весьма сухо, и та тоже ей не слишком доверяла, всякий раз норовя выскользнуть из ее ловких рук, кстати сказать, наводивших должный блеск на перышки нашей героини.

Само по себе появление гостьи в доме нашу героиню нисколько не смутило; каждое новое знакомство, как считала она с детства, способно оказать важное влияние на дальнейшую жизнь. Некоторое время Изабелла предавалась подобным рассуждениям, а затем отметила: играет незнакомка великолепно – точно что-то из Шуберта, хотя и не слишком знакомое. Пальцы ее касались клавиш мягко и свободно, с большим умением и чувством. Наша героиня тихонько присела и, дождавшись финала, испытала желание поблагодарить гостью. Поднялась со стула, и незнакомка тотчас обернулась, словно только что заподозрив присутствие постороннего.

– Прекрасная пьеса, а ваше мастерство придало ей еще больше очарования! – с присущей ей неподдельной искренностью восторженно воскликнула Изабелла.

– Надеюсь, я не побеспокоила мистера Тушетта? – мило приняла комплимент дама. – Дом ведь большой, а гостиная так далеко от его половины, что я решила рискнуть, тем более играла du bout des doigts [4].

Хм, француженка? Кто ж еще может разговаривать столь изысканно… Изабелла заинтересовалась гостьей вдвойне.

– Надеюсь, у дядюшки все более или менее благополучно. Наверняка столь прекрасная музыка сразу заставила его приободриться.

Гостья улыбнулась и мягко возразила:

– Боюсь, бывают времена, когда даже Шуберт не способен помочь. Впрочем, это должны быть совсем уж плохие дни.

– Ну, последнее не про меня, – ответила Изабелла. – Напротив, была бы счастлива еще немного послушать вашу игру.

– Ежели вам нравится – с удовольствием.

Любезная незнакомка вновь заняла место у инструмента и взяла несколько аккордов. Изабелла пристроилась поближе, но гостья вдруг замерла, подняв руки над клавишами, и обернулась. Было ей около сорока, на вид не сказать чтобы красавица, однако очень милая.

– Прошу меня простить, – произнесла она. – Вы ведь племянница, та самая юная американка?

– Родная племянница миссис Тушетт, – кивнула Изабелла.

Дама у фортепьяно продолжала сидеть вполоборота, с большим интересом поглядывая на нашу героиню.

– Вот и прекрасно! Значит, мы с вами соотечественницы, – заметила она и продолжила играть.

Выходит, не француженка… Первое предположение было весьма романтичным, так что Изабелла едва не испытала разочарование. С другой стороны, встретить в Англии столь не-обычную американку куда интереснее, нежели француженку…

Дама играла в той же манере, что и раньше, – мягко и с большим чувством, а за окном гостиной тем временем начало смеркаться. Короткий осенний день подходил к концу, и припустил нешуточный дождь, омывающий своими струями серую траву лужайки; поднявшийся ветер закачал верхушки старых деревьев. Наконец музыка стихла, и незнакомка, поднявшись со стула, с улыбкой приблизилась к Изабелле. Не успела та вновь ее поблагодарить, как соотечественница заявила:

– Очень рада вашему возвращению. Я много о вас слышала.

Изабелла нашла даму весьма приятной особой, однако ответила не слишком приветливо:

– Интересно, от кого?

Слегка поколебавшись, незнакомка объяснила:

– От вашего дядюшки. Я здесь уже три дня, и в день приезда он принял меня в своей комнате. Говорил о вас не переставая.

– Вероятно, вам было скучно – ведь вы меня никогда не видели.

– Напротив, захотела с вами познакомиться, тем более ваша тетушка неотлучно находится у постели больного, и я успела сама себе наскучить. Увы, время для визита выбрала неудачное.

В комнату вошел слуга с подсвечником, за ним второй – с чаем на подносе. Вероятно, чай подали по распоряжению миссис Тушетт, ибо вскоре она и сама появилась в гостиной. С племянницей тетушка поздоровалась весьма сдержанно – во всяком случае, на чайник смотрела с неменьшим интересом. Обе леди спросили ее о состоянии супруга; покамест радоваться нечему, рассказала та; сейчас с ним местный доктор, но куда больше надежд семья возлагает на предстоящий консилиум с участием сэра Мэттью Хоупа.

– Полагаю, вы успели познакомиться? – продолжила миссис Тушетт. – Ежели нет, то теперь самое время. Мы с Ральфом будем заняты нашим больным, а иного общества для вас не предвидится.

– Я о вас пока ничего не знаю, убедилась лишь в ваших потрясающих способностях к музицированию, – обратилась к гостье Изабелла.

– О, тогда вам предстоит узнать многое, – своим обычным суховатым тоном заявила миссис Тушетт.

– Пожалуй, стоит ограничиться коротким рассказом – все остальное мисс Арчер вряд ли заинтересует, – с легким смешком проговорила незнакомка. – Я старая подруга вашей тетушки, долго жила во Флоренции. Зовут меня мадам Мерль.

Последнюю фразу она произнесла так, словно имя говорило само за себя. Изабелле, однако, оно не сказало ничего. Впрочем, манеры новой гостьи ее покорили – пожалуй, подобных она еще не встречала.

– Не смотрите на имя – мадам Мерль не иностранка, – пояснила тетушка. – Родилась она… э-э-э… все время забываю, откуда вы родом.

– Вряд ли это заслуживает особого внимания.

– Отчего же? – продолжила тетушка, никогда не упускавшая возможности закончить свою мысль. – Ежели я забыла – почему бы не напомнить?

Мадам Мерль бросила взгляд на Изабеллу и широко улыбнулась, сразу устранив обычную неловкость, возникающую между незнакомыми людьми.

– Я родилась под сенью национального знамени.

– Моя подруга обожает изъясняться загадками, – проворчала миссис Тушетт, – и это главный ее недостаток.

– Ах, – воскликнула мадам Мерль, – недостатки у меня имеются, однако таинственность к ним не относится. Во всяком случае, это не главный порок. Так вот, я появилась на свет на бруклинской военно-морской верфи. Отец был высокопоставленным флотским офицером и занимал весьма ответственную должность. Вероятно, мне следовало бы любить море, а я его ненавижу – потому и не возвращаюсь в Америку. Обожаю сушу. Знаете, когда что-то любишь, это много значит.

Изабелла, примерив на себя роль беспристрастной наблюдательницы, слова тетушки о таинственности подруги серьезно не восприняла: лицо у той было открытое, выразительное и отзывчивое – подобное вряд ли свидетельствуют о скрытной натуре. В нем читались широта взглядов и склонность к решительным поступкам. Не красавица в обычном смысле, однако притягательна, сразу располагает к себе. Высока, белокура, далеко не худа, но и не дородна – вся ее фигура изобилует приятными округлостями. Черты тяжеловаты, но вполне пропорциональны и гармоничны, а цвет кожи самый что ни на есть здоровый. Глаза серые и небольшие, наполненные внутренним светом – в таких глупого взгляда не увидишь, впрочем, как говорят, и слез тоже. Рот большой, с прекрасно вылепленными полными губами, левый уголок при улыбке слегка приподнимается вверх – в манере, которая многим показалась бы странной, другим – жеманной, а третьим – изящной. Изабелла отнесла себя в третью категорию. Волосы мадам Мерль имела густые, уложенные в строгую прическу, какую увидишь у скульптур Юноны или Ниобеи, а руки – крупные, белые, прекрасной формы, настолько совершенной, что никакой необходимости украшать их драгоценными кольцами не было.

Сперва, как мы помним, Изабелла приняла подругу миссис Тушетт за француженку. Приглядевшись внимательнее, скорее сочла бы ее происхождение германским. Возможно, даже Австрия? Баронесса, графиня, принцесса? И уж насчет Бруклина никогда не догадаешься, хотя обратного утверждать тоже нельзя. Кто сказал, что в Америке не рождаются люди со столь благородными чертами? Ежели над колыбелью гостьи Тушеттов развевалось звездно-полосатое знамя, вполне возможно, что оно непосредственным образом сказалось на ее воззрениях. И все же в мадам Мерль не усматривалось непостоянства, свойственного трепещущему на ветру куску шелка; вся ее манера выражала спокойствие и уверенность, приходящие с большим жизненным опытом. Впрочем, обретя опыт, она вряд ли утратила энергию молодости, зато приобрела благожелательность и мягкость. Наверняка в подруге миссис Тушетт крылись неукротимые, хотя и умело сдерживаемые, душевные порывы… Сочетание самое идеальное, решила наша героиня.

Подобные мысли занимали Изабеллу, пока они втроем сидели за чаем, но вскоре церемонию прервал приезд медицинского светила из Лондона. Сэра Мэттью немедля проводили в гостиную, и миссис Тушетт увела его в библиотеку, намереваясь побеседовать в частном порядке. Изабелла и мадам Мерль расстались, условившись встретиться за ужином. Возможность проводить время в беседах с чрезвычайно интересной женщиной помогла нашей героине преодолеть печаль, охватившую ее в Гарденкорте.

Спустившись на первый этаж перед ужином, она нашла гостиную пустой, однако почти сразу появился Ральф. Тревога его по поводу отца значительно улеглась: сэр Мэттью сообщил об улучшении состояния старого банкира и сказал, что следующие несколько часов он может провести с обычной сиделкой. Таким образом, Ральф, его матушка и столичный доктор решили отужинать вместе. Вскорости все спустились в гостиную, немного припоздала лишь мадам Мерль.

До ее прихода Изабелла улучила минутку для разговора с устроившимся у камина Ральфом.

– Скажите на милость, кто все же такая мадам Мерль?

– Умнейшая женщина из всех, кого я знаю, не исключая вас.

– Мне она показалась весьма приятной.

– Даже и не сомневался.

– Поэтому вы ее и пригласили?

– Я никого не приглашал. Знать не знал, что она здесь, когда мы вернулись в Гарденкорт. Да никто ее и не звал. Мадам Мерль – старая подруга маменьки. Сразу после нашего с вами отъезда в город от нее пришло письмо: мол, приехала в Англию, нельзя ли у вас остановиться на несколько дней. Обычно она живет за границей, хотя в Англию наезжает нередко и времени проводит здесь немало. Проситься в гости в любой дом она может с полной уверенностью – ей везде рады, не только в Гарденкорте. Естественно, маменька не колебалась: мадам Мерль – единственный человек в мире, которым она восхищается. Разумеется, маменька весьма довольна сама собою, но ежели захотела бы на кого-то походить – так только на мадам Мерль. Вот было бы любопытно!

– Очаровательная дама, – подтвердила Изабелла. – И на фортепьяно играет прекрасно.

– Она все делает прекрасно. Женщина без изъянов.

Изабелла задержала взгляд на лице кузена:

– Мадам Мерль вам не нравится.

– Напротив: я когда-то был в нее влюблен.

– А она вас отвергла – потому вы ее и недолюбливаете.

– Вряд ли есть смысл это обсуждать, ведь месье Мерль тогда был еще жив.

– То есть он умер?

– С ее слов – да.

– Вы ей не верите?

– Почему же? Весьма вероятно; полагаю, месье Мерль и в самом деле скончался.

– Не совсем вас понимаю, – снова заглянула кузену в глаза Изабелла. – Вы на что-то намекаете, а на что именно – не соображу. Кем был месье Мерль?

– Супругом мадам.

– Вы положительно невыносимы! У нее есть дети?

– К счастью – нет.

– К счастью?

– Я имею в виду, что ее ребенку не повезло бы – мадам способна избаловать дитя до неприличия.

Изабелла уже приготовилась очередной раз упрекнуть Ральфа в совершенной несносности, однако беседу пре-рвало появление обсуждаемой ими леди. Вошла она в гостиную стремительно, шелестя шелками, и, на ходу застегивая браслет, сразу извинилась за опоздание. Одета мадам была в темно-синее атласное платье, открывающее верхнюю часть груди, прикрыть которую безуспешно пыталось необычное серебряное ожерелье. Ральф предложил ей руку с преувеличенной вежливостью бывшего любовника.

Впрочем, ежели дело и вправду обстояло таким образом, мысли Ральфа занимала не только мадам Мерль. Столичное светило провело ночь в Гарденкорте и наутро отбыло в Лондон, однако после консультации с личным доктором мистера Тушетта пообещало его сыну на следующий день вновь навестить пациента. Обещание свое сэр Мэттью исполнил и, вновь появившись в доме, уже не столь оптимистически оценил состояние больного. За сутки тому стало хуже: слабость значительно усилилась, и Ральфу, проводившему немало времени у постели отца, порою казалось, что конец близок. Местный доктор, человек весьма знающий, которому Ральф втайне доверял больше, нежели прославленному врачу, не отходил от мистера Тушетта, да и сэр Мэттью навещал его несколько раз. Большую часть времени старик пребывал в забытьи, много спал и почти не разговаривал.

Изабелле страшно хотелось хоть чем-то быть полезной, и ей дозволили дежурить в спальне больного в те часы, когда прочим его сиделкам (в числе коих едва ли не главную роль играла миссис Тушетт) требовалась передышка. Старик племянницу, видимо, не узнавал, заставляя опасаться, что скончается в ее присутствии. Мысль эта Изабеллу чрезвычайно тревожила, не давая возможности расслабиться. Однажды дядюшка очнулся и бросил в ее сторону вполне разумный взгляд; Изабелла тут же к нему подбежала, однако больной снова смежил веки и впал в бессознательное состояние. На следующий день он был в ясном уме уже дольше – правда, на сей раз при нем находился Ральф. К большому облегчению, отец заговорил, и сын его заверил, что, пожалуй, вскоре они уже попробуют сидеть в постели.

– Нет, мой мальчик, – вздохнул мистер Тушетт, – подобное мне не под силу, разве что вы похороните меня сидя, как делали наши предки, коли не ошибаюсь.

– Ах, папенька, не говорите так, – проворчал Ральф. – Вам становится лучше, не отрицайте.

– Воздержитесь от ложных надежд, тогда и отрицать будет нечего, – ответил старик. – Зачем тешить себя иллюзиями перед смертью, ежели до того мы не обманывались? Рано или поздно я уйду из жизни – а лучше умереть, когда ты болен, нежели пребывая в добром здравии. Я очень болен, сын мой, серьезнее, чем когда-либо. Надеюсь, вы не станете доказывать, что мне может стать еще хуже? Это было бы невыносимо. Не станете? Вот и хорошо.

Сделав данное глубокомысленное замечание, старик замолчал, однако следующий раз, когда сын дежурил у его постели, обратился к нему вновь. Сиделка ушла на ужин, и Ральф, сменив мать, присматривавшую за больным с обеда, остался в комнате один. Спальня освещалась лишь пылающим в камине огнем – последнее время мистер Тушетт сильно мерз, – и длинная гротескная тень молодого человека падала на потолок и на стену.

– Кто здесь? Вы, сын мой? – пробормотал старик.

– Да, это я, папенька.

– Вы один?

– Один, больше никого нет.

Мистер Тушетт погрузился в долгое молчание, а затем снова подал голос:

– Я хотел бы с вами поговорить.

– Не утомитесь ли вы?

– Ничего страшного. Мне предстоит долгий отдых. Побеседовать я собрался о вас.

Придвинувшись к постели, Ральф положил ладонь на руку отца.

– Почему бы вам не выбрать более занимательную тему?

– Я считаю вас человеком занимательным и незаурядным. Всегда надеялся, что вы сделаете в жизни нечто значительное.

– Ежели вы нас покинете, я буду тосковать – тут уж не до свершений.

– Как раз этого я и боюсь, потому и вызвал вас на разговор. Вам следует обрести новые интересы.

– Зачем, папенька? Мне и прежних довольно, куда больше?

Старик долго смотрел на сына, вероятно обдумывая последнее заявление; на лицо его уже легла печать смерти, однако глаза все еще были ясными и живыми.

– Разумеется, у вас остается мать, – наконец промолвил он. – Вам предстоит о ней заботиться.

– Маменька предпочитает заботиться о себе сама, – возразил молодой человек.

– Она тоже постареет; рано или поздно ей понадобится от вас некоторая помощь.

– Боюсь, я до ее старости не доживу.

– Вполне возможно; тем не менее это еще не значит, что…

Мистер Тушетт оборвал фразу на полуслове, издав тяжелый, но отнюдь не жалобный вздох.

– Не волнуйтесь о нас, – попытался успокоить его Ральф. – Мы с маменькой прекрасно ладим.

– Ладите, живя по разные стороны океана; не слишком естественные отношения.

– Ежели вы нас покинете, наверняка мы с ней будем видеться чаще.

– Хм, – покачал головой старик, словно заглянув в будущее, – вряд ли жизнь вашей матери сильно переменится после моей кончины.

– Полагаю, более, чем вы ожидаете.

– У нее появятся дополнительные средства. По завещанию я оставлю ей немало – ровно столько, сколько должна была бы получить хорошая жена.

– Она всегда была вам примерной супругой – во всяком случае, таково ее убеждение. Не доставляла вам никаких хлопот.

– О, хлопоты… Порою хлопоты даже приятны, – проворчал старик. – Взять хотя бы вас. А ваша маменька – что ж, с того дня, как я занедужил, она стала… э-э-э… стала ко мне ближе и, полагаю, знает, что я обратил внимание на перемену.

– Непременно передам ей ваши слова. Рад, что вы заметили.

– Не стоит. Ей это безразлично. Она вовсе не пыталась тем самым меня порадовать, а… – Умирающий вновь замолчал, подбирая слова. – Так подсказывает ей чувство долга – вот и все. Впрочем, поговорить я хотел о другом. О вас, сын мой. Вы будете прекрасно обеспечены.

– Да, – вздохнул Ральф, – я знаю. Надеюсь, вы не забыли беседу, что мы имели год назад? Я тогда сказал, сколько денег мне потребуется, и умолял вас остаток состояния использовать с толком.

– Помню. Через несколько дней после того разговора я переделал завещание. Сдается мне, что подобное случается совсем нечасто – молодой человек просит отписать себе как можно меньше…

– Я не ущемлял своих интересов, – возразил Ральф. – Напротив, большая сумма стала бы для меня тяжелым бременем. Человеку в моем положении столько все равно не потратить. Лучшее – враг хорошего.

– Что ж, вы в любом случае получите достаточно – и даже несколько более того. Вашей доли вполне хватит на двоих.

– Это слишком много, – запротестовал Ральф.

– Не зарекайтесь. Лучшее, что вы можете сделать после моей смерти, – жениться.

Молодой человек предполагал, к чему клонит отец, и предложение для него неожиданностью не стало. Старик давно вынашивал мысль о хорошей партии для сына, внушая себе тем самым ложную уверенность, что век его будет долог. Ральф по большей части воспринимал планы отца иронически, однако теперь обстоятельства заставили его откинуться на спинку стула и внимательно взглянуть на больного.

– Я прожил счастливую жизнь, – продолжил плести интригу старик, – даже будучи женатым на женщине, которую не слишком интересую. Представьте, какие прекрасные годы ждут вас, ежели вы возьмете замуж даму, выгодно отличающуюся от миссис Тушетт. Уверяю вас, таковых на самом деле – большинство.

Ральф молчал, и отец, не дождавшись от него ответа, мягко закончил свою мысль:

– Как смотрите вы на свою кузину?

Вздрогнув, молодой человек натянуто улыбнулся.

– Верно ли я понимаю ваше предложение? Мне следует жениться на Изабелле?

– Именно к тому я и веду. Она вам нравится?

– Да, чрезвычайно. – Ральф поднялся со стула, подошел к камину и, немного постояв у огня, машинально поворошил дрова. – Очень нравится.

– Что ж, – кивнул старик, – знаю, Изабелла к вам тоже неравнодушна и не раз мне об этом говорила.

– Упоминала ли кузина, что хотела бы выйти за меня замуж?

– Нет, однако что она может иметь против? Настолько очаровательную юную леди встретишь нечасто. Прекрасная партия для вас, сын мой. Я много размышлял о вашем союзе.

– Не буду кривить душой – я тоже, папенька, – ответил Ральф, возвращаясь к постели.

– Стало быть, вы в нее влюблены? Полагаю, иначе и быть не может. Ее визит в Гарденкорт – знак судьбы.

– Нет, папенька, я не влюблен. Мог бы и влюбиться, но при иных обстоятельствах.

– Ах, обстоятельства вечно против нас, – вздохнул старик. – Будете ждать их перемены – ничего не дождетесь. Боюсь, вы еще не знаете, однако не вижу ничего плохого, коли узнаете сейчас: Изабелле на днях сделали предложение, и она его не приняла.

– Я слышал, что кузина отвергла лорда Уорбертона; он сам мне все рассказал.

– Ее отказ означает лишь одно: появилась возможность у иных претендентов.

– На днях второй претендент как раз объявился – пока Изабелла была в Лондоне – и также не имел успеха.

– Вы имеете в виду себя? – забеспокоился мистер Тушетт.

– Нет, ее старого знакомца – бедного джентльмена, нарочно приехавшего из Америки.

– Что ж, кем бы он ни был, мне его жаль. Однако вот вам еще доказательство – путь открыт.

– Возможно, и так, папенька, только я этим путем следовать, увы, не могу. Убеждений у меня немного, но некоторых я придерживаюсь твердо. Во-первых, за редким исключением, не следует жениться на кузинах. Во-вторых, людям с запущенным легочным недугом лучше не вступать в брак вовсе.

Старик слабо махнул рукой.

– О чем вы говорите? При подобных взглядах как ни поступи – все будет неверно. Уместно ли называть кузиной девушку, с которой ни разу в жизни не виделся? Мы все друг другу родственники; ежели этот факт учитывать при женитьбе, человеческая раса вымрет. То же самое касается и ваших больных легких. Сейчас вам гораздо лучше, чем раньше, – всего лишь требуется вести естественный образ жизни. Что может быть естественнее, чем жениться на хорошенькой молодой леди, в которую влюблен? Неужто вы предпочтете остаться холостяком, придерживаясь ложных принципов?

– Я не влюблен, – повторил Ральф.

– Вы ведь сказали: не влюбляетесь лишь оттого, что считаете подобный шаг неверным. Я желаю доказать вам обратное.

– Вы переутомитесь, милый папенька, – покачал головой молодой человек, поразившись упорству и настойчивости изнемогающего от болезни отца. – Знаете, что тогда будет?

– Что будет, ежели я не обеспечу ваше будущее? Вы не намерены заниматься банком и не желаете, чтобы о вас позаботились. Вы говорите, у вас много интересов, а я не могу взять в толк – каких именно?

Скрестив руки на груди, Ральф откинулся на спинку стула; его взгляд сделался задумчивым. Наконец, собравшись с духом, он промолвил:

– Кузина меня интересует, но вовсе не так, как хотелось бы вам. Вряд ли мне отпущено много, и все же я надеюсь прожить достаточно долго, чтобы увидеть, как Изабелла распорядится своей жизнью. Она ведь независима, и влияния у меня на нее нет почти никакого, однако я хочу кое-что сделать для нашей юной американки.

– Что именно?

– Наполнить ветром ее паруса.

– О чем вы говорите?

– У нее имеются мечты, и я намерен дать ей средства для их исполнения. Например, кузина желает повидать мир, а с пустым кошельком его не посмотришь.

– А! Рад, что вы об этом задумались, – кивнул старик. – Но ведь и я о племяннице не забыл. Намерен оставить ей в наследство пять тысяч фунтов.

– Пять тысяч – прекрасно; вы очень добры. Однако я хотел бы сделать для нее несколько больше.

В глазах Дэниэла Тушетта, привыкшего за долгую жизнь выслушивать самые разнообразные финансовые предложения, появился вопрос – все же телесная немощь не смогла убить в нем навыки человека делового.

– Готов поразмыслить, сын мой, – мягко сказал он.

– Изабелла совсем небогата: маменька упоминала всего лишь о нескольких сотнях фунтов годового дохода. Я мечтаю сделать ее состоятельной дамой.

– Что вы имеете в виду под «состоятельной»?

– Для меня состоятельный человек – тот, кто способен, не испытывая стеснения в средствах, удовлетворить порывы своего воображения. У Изабеллы воображение не чета моему.

– Насчет себя вы ошибаетесь, сын мой, – в некотором замешательстве заметил внимательно прислушивающийся к нему мистер Тушетт.

– Вы говорили, что суммы, которой я получу, вполне достаточно для двоих. Так вот, хотел попросить избавить меня от излишка и отписать его Изабелле. Поделите мое наследство на две равные части и одну из них отдайте кузине.

– Чтобы она могла удовлетворить любые желания?

– Именно так.

– Как насчет дивидендов?

– Какие же здесь могут быть дивиденды?

– Ну, я о них уже говорил.

– Вы о замужестве? Напротив, я готов выделить ей круглую сумму, чтобы речь не шла о замужестве ради получения состояния. У меня хитроумный план: как раз подобный исход я и намерен предотвратить. Изабелла стремится быть вольной птицей, и ваше завещание даст ей желаемую свободу.

– Хм, похоже, вы все обдумали, – пробормотал мистер Тушетт. – Однако зачем вам моя помощь? Наследство ваше – вы вправе распорядиться им как угодно.

Ральф удивленно воззрился на отца.

– Папенька, да как же я могу предлагать ей деньги?

– И он рассказывает мне, что не влюблен… – простонал старик. – Так вы намерены прикрыться мною?

– Верно. Измените завещание, а я тут буду как бы ни при чем.

– Стало быть, мне следует сделать новое?

– Всего лишь добавить несколько слов; вернетесь к этому вопросу, как только вам полегчает.

– Вам следует протелеграфировать мистеру Хилари. Без стряпчего я ничего предпринимать не стану.

– Я могу свидеться с ним завтра же.

– Боже, он решит, что у нас случилась размолвка, – хмыкнул мистер Тушетт.

– Вполне возможно; пусть так и думает, – улыбнулся Ральф. – А я для пущей убедительности буду при нем с вами резок.

Видимо, шутливый тон сына растрогал старика, и он некоторое время лежал тихо, обдумывая план.

– Хорошо, я сделаю все, что вы пожелаете, – ответил он наконец, – однако по-прежнему не уверен в правильности вашего плана. Вы собираетесь наполнить ветром паруса моей племянницы; не боитесь ли их переполнить ей во вред?

– Мне хотелось бы видеть, как она понесется с ветром наперегонки! – воскликнул молодой человек.

– То есть для вас это своего рода развлечение?

– О да, в значительной степени.

– Ну, вряд ли я вас пойму, – вздохнул больной. – Молодые люди теперь другие, чем полвека назад. Ежели меня интересовала девушка, я желал бы большего, чем просто за нею наблюдать. У вас совершенно иные моральные принципы и представления. Вы утверждаете, что Изабелла желает свободы, а состояние избавит ее от необходимости выходить замуж ради денег. Полагаете, она способна на подобный шаг?

– Вовсе нет. Однако сейчас она располагает средствами куда меньшими, чем несколько лет назад. Отец ее обеспечивал, но тратил свой капитал налево и направо, и теперь от него остались лишь крохи; Изабелла даже не подозревает, насколько они ничтожны, но маменька мне рассказывала. Как только кузина окунется в большой мир – она все поймет, а мне будет прискорбно сознавать, что многое ей окажется просто не по карману.

– Имея пять тысяч, она может удовлетворить множество желаний.

– Вы правы, однако этих денег хватит года на два, на три.

– То есть она будет вести расточительный образ жизни?

– Скорее да, чем нет, – безмятежно улыбнулся Ральф.

Банкирская хватка бедного мистера Тушетта уступила место смущению.

– Стало быть, спустить сумму в несколько раз больше для нее тоже лишь вопрос времени?

– Не думаю; впрочем, сперва она и впрямь будет несдержанна в тратах. Возможно, часть денег раздаст сестрам, однако затем здравый смысл возобладает. Помните – перед нею вся жизнь, и рано или поздно жить придется по средствам.

– Вижу, вы во всем досконально разобрались, – беспомощно пробормотал старик. – Похоже, Изабелла вас и впрямь чрезвычайно интересует.

– Вы не можете сказать, что я зашел слишком далеко. Вы сами поощряли меня к еще более серьезным шагам.

– Ну, не знаю, не знаю. Не совсем вас понимаю, однако в вашем замысле есть нечто безнравственное.

– Безнравственное?

– Я в сомнении: разумно ли настолько облегчать человеку жизнь?

– Смотря какому человеку. Ежели хорошему, то подобная помощь – несомненный признак добродетели дающего. Способствовать свершению добрых дел – разве это не благородный поступок?

Слова Ральфа ввели мистера Тушетта в некоторое затруднение; он долго размышлял.

– Изабелла – милая девушка. Однако настолько ли она достойна?

– Исходя из ее возможностей – вполне.

– Что ж, надо обладать немалыми возможностями, коли они оцениваются в шестьдесят тысяч фунтов.

– Именно так, папенька.

– Разумеется, я выполню вашу просьбу, – ответил старик, – однако хочу постигнуть ход ваших рассуждений.

– Разве вы уже меня не поняли? – мягко спросил Ральф. – Ежели нет – то и не стоит более обсуждать. Оставим этот разговор.

Мистер Тушетт надолго погрузился в молчание, и Ральф предположил, что его сознание ускользает. Однако через некоторое время старик заговорил вполне разумно:

– Скажите мне сперва вот что. Не приходило ли вам в голову, что наша юная леди, располагая шестьюдесятью тысячами, падет жертвой охотников за приданым?

– Вряд ли она падет жертвой более одного раза.

– Одного раза достаточно…

– Согласен. Опасность имеется, и я учел ее в своих расчетах. Полагаю, вероятность неудачи невелика, и я готов рискнуть.

Ранее деловой подход старого банкира сменился замешательством, а теперь замешательство перешло в восхищение.

– Что ж, я вижу, вы глубоко вникли в свой прожект, однако не понимаю, какую пользу намерены из него извлечь.

Склонившись над кроватью, Ральф осторожно расправил подушки; беседа, по его мнению, излишне затянулась.

– Я получу наслаждение, предоставив Изабелле возможность удовлетворить полет моего воображения. Признаю, что просить у вас помощи возмутительно, однако…

Глава XIX

Как и предсказывала миссис Тушетт, Изабелла и мадам Мерль во время болезни хозяина Гарденкорта много времени проводили вместе; не сойтись накоротке в подобных обстоятельствах означало бы попрать правила хорошего тона. Обе они принятых в обществе манер придерживались, а кроме того, еще и понравились друг другу. Не станем преувеличивать: разумеется, в вечной дружбе наши дамы не клялись, однако по молчаливому согласию заложили основу взаимной приязни на будущее. Во всяком случае, так полагала Изабелла, хоть и сомневалась, что стала близка с новой знакомой в высшем смысле, который обыкновенно вкладывала в это понятие. Она всю жизнь сомневалась, способна ли с кем-либо по-настоящему сблизиться. У нашей героини имелись некоторые идеалы – идеал дружбы в том числе, и в данных обстоятельствах, а также в прошлом, по ее мнению, до них было все же далеко. Тем не менее она нередко себе напоминала о существовании независящих от нее причин, препятствующих достижению совершенства. Более всего здесь играла роль вера, а не жизненный опыт. Впрочем, опыт порой дает нам весьма правдоподобные имитации идеала, а мудрость позволяет воспринять его наилучшим образом.

Так или иначе, Изабелле еще не приходилось встречать столь приятного и любопытного человека, почти лишенного серьезного недостатка, делающего затруднительными дружеские отношения – она не видела в мадам Мерль отражения успевших надоесть до смерти черт собственного характера. На сей раз сердце нашей героини открылось навстречу новой знакомице куда шире, чем бывало обычно. Она рассказывала своей любезной собеседнице такое, о чем никогда и ни с кем не говорила. Порой Изабеллу даже беспокоила собственная откровенность: будто бы доверяешь малознакомой особе ключик от шкатулки с драгоценностями. Драгоценности нашей героини хранились в ее душе, поскольку иных не имелось, а стало быть – их надобно беречь пуще всего. Тем не менее она всегда вспоминала истину: не следует сожалеть о собственном великодушии, пусть и опрометчивом. Ежели мадам Мерль не обладала добродетелями, кои приписывала ей Изабелла, – что ж, тем хуже для нее. Впрочем, достоинства новой гостьи Гарденкорта не оставляли места для сомнений – она была особой очаровательной, отзывчивой, умной и просвещенной. Хоть нашей героине и посчастливилось встречать на своем пути дам, немногим уступающих новой подруге, она видела в мадам Мерль личность на редкость выдающуюся, превосходящую других. В мире немало приятных людей, однако добродушие и живой, острый ум – качества довольно обычные; другое дело мадам Мерль – та отличалась исключительно логическим, почти не свойственным женщине мышлением. Умела рассуждать, в чем Изабелла убедилась, не проведя в ее обществе и недели. Вероятно, то был главный дар и величайший талант новой подруги. Тут, безусловно, сказывался большой жизненный опыт: она во многом разбиралась, и наша героиня ощущала огромное удовлетворение, делясь серьезными, по ее мнению, вопросами и находя полное понимание. Сильные чувства остались для мадам Мерль в прошлом – она не скрывала, что когда-то бурно бивший в ней источник страстей поутих, и сознательно отказывалась его возобновлять, ибо ранее, по ее признанию, вела себя не всегда разумно, зато теперь всячески приветствовала здравомыслие.

– Со временем взяла привычку иметь о многом собственное мнение, – рассказала мадам Мерль, – впрочем, полагаю, прожитые годы дают такое право. До сорока лет подобных способностей в себе не обнаружишь: в молодости мы слишком нетерпеливы, упрямы и даже жестоки, к тому же еще невежественны. Вам сорок стукнет еще не скоро, и оттого мне вас немного жаль. Мы что-то приобретаем, однако за все приходится платить: нередко прихожу к мысли, что с определенного возраста острота чувств притупляется, уходят свежесть и живость. Вы сохраните эти дары природы дольше, нежели большинство людей; я с удовольствием взгляну на вас через десяток лет. Интересно увидеть, какую окончательную форму придаст вам жизнь. Уже сейчас понимаю – она вас не испортит. Потреплет, но не сломает.

Изабелла восприняла ее слова словно отличившийся в недавней схватке молодой солдат, которого похлопал по плечу командующий – будто заслуги новобранца признал многоопытный воин. Собственно, иначе и невозможно было бы отнестись к замечаниям человека, готового ответить на каждый твой рассказ: «О, и мне приходилось испытывать подобное, дорогая; все проходит, и это тоже пройдет».

Вероятно, многих собеседников мадам Мерль раздражала, ведь удивить ее было до неприличия трудно. Изабелла же, хоть и жаждала производить впечатление, недовольства не ощущала вовсе – настолько искренне ее интересовала рассудительная компаньонка. Кроме того, мадам Мерль никогда не бахвалилась и не стремилась принизить свою юную знакомую; всякое ее замечание звучало бесстрастным отголоском прожитых лет.

Погода тем временем испортилась совершенно. Дни стали короче, и чаепития на лужайке пришлось прекратить. Впрочем, наша юная леди подолгу беседовала в гостиной с новой подругой, а порой, невзирая на дождливый день, они выходили на прогулку, принимая меры, чтобы не промокнуть, – подобные способы британский климат и гений английских умельцев довели до совершенства. Мадам Мерль все устраивало – даже ливень.

– Дожди тут вполне умеренные, не особо сильные – и не промокнешь, и запах они с собою несут славный.

Она заявила, что ароматы Англии доставляют ей огромное удовольствие. Здесь, дескать, царит потрясающая смесь запахов тумана, пива и дыма из печных труб – национальный и, как ни странно, приятный дух неподражаемого маленького острова. Порою, прикрывая замерзшее лицо рукавом традиционного британского пальто, мадам Мерль с наслаждением впитывала чистый и тонкий аромат влажной шерсти.

Бедняга Ральф с первыми признаками осени стал своего рода узником – в плохую погоду и носа не смел высунуть из дома. Стоя у окна, заложив руки в карманы, он с выражением не то сожаления, не то легкой иронии наблюдал за Изабеллой и мадам Мерль, когда те прогуливались по аллее с зонтами над головой. Дорожки вокруг Гарденкорта были столь плотно утоптаны, что в самую плохую погоду не раскисали. Обе дамы всегда возвращались в дом со здоровым румянцем и, разглядывая на всякий случай подошвы своих крепких, изящных ботиночек, всякий раз заявляли: прогулка, вне всяких сомнений, пошла им на пользу.

До ленча мадам Мерль обыкновенно занималась своими делами, а Изабелле оставалось лишь восхищаться ее приверженностью к строгому распорядку и невольно завидовать. Наша героиня почиталась особой в разных отношениях одаренной и тем в некотором роде гордилась. Другое дело, что теперь она будто бы неустанно блуждала вдоль ограды чужого сада, по ту сторону которой находились недоступные ей таланты, совершенства и вкусы мадам Мерль. Изабелла ловила себя на желании подражать новой знакомице – ведь в большинстве случаев та казалась ей идеальным образцом. «Ужасно хочу быть такой же», – втайне признавалась она самой себе, обращая внимание то на одну, то на другую примечательную черту натуры мадам Мерль.

Прошло совсем немного времени с их знакомства, а Изабелла уже сообразила, что усваивает некоторые уроки от мудрой подруги. Попала под влияние, ничего не поделаешь… «И ничего страшного, – рассуждала она, – ведь передо мной прекрасный пример». Чем дольше ты касаешься идеала – тем лучше, не так ли? Тут самое главное – смотреть, куда идешь, понимать, куда тебя ведут. Вне всякого сомнения, Изабелла способна об этом судить… Опасаться вряд ли следует: Изабелла всегда самостоятельна в своих решениях, даже слишком. Говорят, подражание – высшая форма лести. Возможно, Изабелла порою жадно ловит каждое слово новой подруги – так ведь не потому, что желает перенять ее блеск. Нет, ей всего лишь хочется скромно отражать исходящий от мадам Мерль свет. Она пришлась Изабелле по душе как нельзя более, однако тут играло роль даже не движение души, а скорее ослепительное сияние идеала.

Что, интересно, скажет Генриетта на ее одержимость изысканным плодом, что дала плодородная американская почва? Наверняка сурово осудит дружбу с мадам Мерль; почему – Изабелла не знала, однако была уверена. С другой стороны, не сомневалась, что новая подруга, ежели представится случай, вполне может отнестись к подруге давней вполне доброжелательно. Мадам Мерль – дама наблюдательная и с прекрасным чувством юмора, а потому, познакомившись с Генриеттой, проявит присущий ей такт, которого корреспондентке «Интервьюера», увы, недостает. Жизненный опыт нынешней компаньонки Изабеллы, казалось, давал ей опору в любой коллизии, и она вполне могла найти в бездонных закромах своей памяти подходящий ключик к Генриетте. Счастлив тот, размышляла Изабелла, кто способен давать справедливую оценку окружающим, невзирая на то, как оценивают тебя. Пожалуй, в том и суть принадлежности к аристократии. Вот к чему следует стремиться!

Не станем перечислять более мелкие открытия, приведшие Изабеллу к мысли об аристократической сущности мадам Мерль, лишь упомянем, что последняя нисколько не выставляла ее напоказ. Достойная леди имела представление о великих событиях и водила дружбу с великими людьми, однако сама решающей роли никогда не играла. Почитая себя далеко не самой важной персоной на свете, не рожденной для славы, мадам Мерль слишком хорошо знала мир, чтобы тешить себя глупыми иллюзиями относительно своего в нем места. Она сталкивалась на жизненном пути с избранными счастливцами и понимала, на каких именно поворотах судьбы те ее обошли. Не претендуя на партию первой скрипки, в глазах Изабеллы мадам Мерль все же представала фигурой весьма значительной. Быть благородной и просвещенной, мудрой и в то же время простой, держаться согласно своему положению и при том нисколько не возгордиться… Так вот что такое настоящая леди! У нашей героини складывалось впечатление, будто мадам Мерль повелевает обществом, которое без ее одобрения и шагу не шагнет. Или же общество само наделяет ее милыми обязанностями и требует маленьких услуг, которым расстояние – не помеха?

После завтрака мадам Мерль обыкновенно писала письма, отвечая на бесчисленную корреспонденцию. Изабелла поражалась кипам конвертов, которые они вместе относили на почту. Знакомых у новой подруги имелось немало – больше, чем нужно, как она признавалась Изабелле; потому ни дня без писем и не обходилось. Ее чрезвычайно интересовала живопись, и для создания небольшого этюда требовалось времени примерно столько же, сколько Изабелла тратила, стягивая перчатки. Мадам Мерль использовала каждый час, когда тучки над Гарденкортом расходились, выбираясь на лужайку со складным стулом и коробкой акварельных красок. Музыкантом, как мы уже упоминали, она была непревзойденным и по вечерам садилась за фортепьяно; маленькому обществу Гарденкорта оставалось лишь смириться с временной потерей прекрасного собеседника. Услышав ее игру впервые, Изабелла начала стыдиться собственных способностей – куда ей до мадам Мерль… Дома ее почитали едва ли не музыкальным гением; впрочем, садясь спиной к публике и поднимая глаза на ноты, она, пожалуй, наносила обществу больше ущерба, чем доставляла удовольствия.

Ежели мадам Мерль не занималась перепиской, не рисовала или не предавалась музыкальным экзерсисам, то обыкновенно занимала свой досуг вышивкой: в ход шло все – подушечки, портьеры, коврики для каминных полок… Ее изобретательность заслуживала внимания не меньше, чем искусная работа иглой. Она никогда не оставалась без дела. Когда не бралась ни за одно из перечисленных нами занятий – читала (причем Изабелле всякий раз казалось, что книги чрезвычайно значительные), гуляла, раскладывала пасьянс или беседовала с обитателями и гостями Гарденкорта. При всем при том не пренебрегала приличиями: не отсутствовала без важной причины, но и не засиживалась слишком долго. От своих развлечений она отрывалась так же легко, как и принималась за них; умела работать и одновременно разговаривать, словно не придавая своим делам большого значения. Этюды и вышивки раздавала желающим, поднималась из-за фортепьяно, когда собравшимся наскучит музыка, или, напротив, продолжала играть, без ошибки угадав настроение слушателей. Одним словом, находиться в обществе всегда доброжелательной мадам Мерль было и удобно, и полезно.

По мнению Изабеллы, единственным ее недостатком следовало признать некоторое отсутствие естественности. Речь не шла о наигранности или претенциозности – боже упаси; банальными пороками, которыми наделены многие женщины, мадам Мерль не страдала. Скорее ее подлинная суть была скрыта под наносным слоем обычаев, а острые углы личности намеренно сглажены. В глаза сразу бросались покладистость и неизменное желание быть полезной, зрелость и целостность натуры. Избавившись от остатков непредсказуемости, свойственных всякому, даже самому обходительному человеку в те времена, когда жизнь в загородных имениях еще не вошла в моду, она представляла собою идеально приспособленное к общественной жизни существо, каким его и задумал Господь.

Изабелле оказалось сложно вообразить, какова мадам Мерль вне общества, ибо образ ее – как прямо, так и косвенно – был неотделим от общественных отношений. Стоило бы, правда, задаться вопросом: ведет ли она сама с собою внутренние беседы? Однако, поразмыслив, придешь к выводу, что подобные впечатления – вовсе не признак поверхностной натуры: этой иллюзии наш неиспорченный в юности ум еще не успевает поддаться. Мадам Мерль отнюдь не была пустышкой, напротив: глубина ее натуры порой проявлялась в манере поведения, пусть и связанной условностями. С другой стороны, размышляла Изабелла, ведь и язык человеческий – не более чем условность. Мадам Мерль, по ее мнению, обладала слишком хорошим вкусом, чтобы тщиться в претензиях на оригинальность, как делали многие знакомые нашей героини.

– Не могу избавиться от ощущения, что вам пришлось многое пережить, – как-то сказала Изабелла, решив, что уловила исходящий от новой подруги намек на прошлое.

– Что заставило вас так подумать? – с готовностью улыбнулась мадам Мерль, словно ей предложили сыграть в вопросы-ответы. – Надеюсь, я не даю это понять своим видом?

– О нет; просто иной раз вы говорите о материях, которые и в голову не придут счастливому человеку.

– Я не всегда была счастлива, – продолжая спокойно улыбаться, подтвердила мадам с притворной серьезностью, словно рассказывала секрет ребенку. – Забавно, не правда ли?

– Многие люди производят впечатление, будто в их жизни все шло ровно и гладко, – продолжила Изабелла, уловив нотку иронии.

– Вы правы. Медные горшки встречаются куда чаще, чем фарфоровые блюда, однако не стоит сомневаться – на них время тоже оставило отметины. Самый прочный горшок имеет где-то сбоку маленькую вмятину или трещинку. Льщу себе надеждой, что я прочна, но, говоря по правде, и у меня немало сколов. Нет, блюдо под именем мадам Мерль все еще можно поставить на стол – его искусно склеили. Однако ж оно предпочитает как можно чаще оставаться в темном буфете, где пахнет несвежими специями, ибо стоит вытащить его на свет – и картина будет ужасной.

Нам доподлинно неизвестно, в этой ли беседе, в другой ли разговор принял такой поворот, что мадам Мерль выразила намерение как-нибудь рассказать Изабелле свою историю. Наша героиня заявила о горячем желании ее выслушать и не раз напоминала подруге о данном обещании, однако та всякий раз просила отсрочку, а в конце концов сказала без обиняков: сперва им следует узнать друг друга лучше. Изабелла знала, что подобный день наступит, имея в виду признаки зарождающейся крепкой дружбы, и согласилась, хоть и не преминула спросить: возможно, она не заслуживает доверия? Возможно, мадам Мерль опасается ее несдержанности?

– Я вовсе не боюсь, что вы кому-то перескажете мои откровения, – возразила та. – Меня тревожит другое – вдруг вы примете их слишком близко к сердцу? Не осудите ли меня строго? Юному возрасту свойственна безжалостность…

После того беседовали они все больше о жизни Изабеллы. Мадам Мерль выказывала неподдельный интерес к ее истории, чувствам, суждениям и планам на будущее. Заставляла нашу героиню болтать без умолку, а сама благожелательно вслушивалась. Внимание новой подруги льстило и воодушевляло Изабеллу: ведь та, по словам миссис Тушетт, лично знала выдающихся людей и вращалась в самых блестящих обществах Старого Света. Приятно было пользоваться благосклонностью дамы, имеющей множество примеров для сравнения. Вдруг иные из них будут в ее, Изабеллы, пользу? Отчасти рассчитывая на подобную возможность, она ловила каждое слово воспоминаний подруги. Мадам Мерль пожила в разных странах, где завела изрядное количество связей, и говорила:

– Я не претендую на блестящую образованность, однако Европу, пожалуй, знаю неплохо.

Она говорила то о будущей поездке в Швецию, где собирается погостить у давней приятельницы, то о Мальте, куда ее приглашает новая знакомая. В Англии мадам Мерль бывала часто и представление о ней имела самое обширное. Изабелла жадно слушала ее рассказы об обычаях островитян и об их складе. В конце концов, англичане – лучшее общество из всех возможных, говорила подруга.

– Возможно, ее пребывание в Гарденкорте в столь тяжелое для нас время покажется вам странным, – как-то заметила миссис Тушетт. – Однако мадам Мерль никогда не допустит промаха; она самая деликатная дама на свете. Ее визит для меня – большое одолжение; подруге пришлось пожертвовать приглашениями в весьма известные дома.

Откровенничая с Изабеллой, тетушка ни на минуту не забывала, что сама столь серьезным весом для англичан и близко похвастать не могла.

– У мадам Мерль всегда есть выбор – пристанища ей искать не приходится. И все же я нарочно попросила ее погостить: вам это знакомство будет полезно. Серена Мерль – дама без малейшего изъяна.

– Хорошо, что я уже с ней знакома, иначе подобное описание меня встревожило бы, – ответила Изабелла.

– Ее душа всегда открыта. Я привезла вас сюда с намерением помочь. Ваша сестра Лили надеется, что я открою перед вами новые возможности. Именно это я и имела в виду, пригласив мадам Мерль, одну из самых блестящих женщин Европы.

– И все же сама она нравится мне много больше, чем описанный вами портрет, – настаивала Изабелла.

– Уж не льстите ли вы себе надеждой, что сможете найти в ней порок? Надеюсь, сообщите, коли вам удастся.

– Боюсь, это будет жестоко, в первую очередь по отношению к вам, – усмехнулась наша героиня.

– Я тут ни при чем. Да вы и не сыщете в мадам Мерль ни единого недостатка.

– Вполне возможно; тем лучше.

– Она знает все на свете, – гнула свою линию миссис Тушетт.

После этого разговора Изабелла упомянула новой подруге – дескать, тетушка уверена, что совершенство мадам Мерль не омрачено ни единым пятнышком.

– Что ж, весьма признательна, – ответила та, – только боюсь, что Лидия считает меня точными часами, ничего не понимая об их механизме.

– То есть она не ведает о ваших скрытых сторонах?

– Ах нет, моя темная ипостась ведет себя вполне смирно. Я о другом: что именно ваша тетушка имеет в виду под совершенством? Например, я никогда не опаздываю на ужин – в особенности в ее доме. Кстати, и прошлый раз, когда вы вернулись из Лондона, я вовсе не задержалась: вошла в столовую с боем часов, ровно в восемь. Все остальные появились в столовой раньше – вот в чем дело. Что еще? Я всегда отвечаю на письма в день их поступления; приезжаю к миссис Тушетт без внушительного багажа; стараюсь не занедужить во время визита. В глазах Лидии подобные привычки приближают меня к идеалу. Однако благословен тот, кто умеет разобраться, из чего состоит весь механизм.

Следует отметить, что в речах мадам Мерль нередко проскальзывали замечания довольно резкие, однако недоброжелательности в Изабелле они никогда не вызывали. К примеру, она вовсе не считала их оскорбительными для миссис Тушетт, и на то имелись весьма веские причины. Во-первых, наша героиня с жадностью ловила все оттенки смыслов высказываний подруги. Во-вторых, мадам Мерль словно намекала: когда-нибудь последует подробное продолжение. Кроме того, ежели с тобой без всяких обиняков говорят о близких тебе людях – разве это не признак дружеского отношения? Подобные знаки множились день ото дня; особенно Изабелле нравилось, что к ней проявляют искренний интерес. Разве что о себе мадам Мерль не проронила ни слова – все о мисс Арчер. Порой она упоминала о некоторых этапах своей жизни, однако никогда на них не задерживалась надолго. Себялюбия в ней Изабелла не видела ни крупицы, да и в склонности к сплетням обвинить не могла.

– Я немолода; листва моя уж опадает, – нередко повторяла мадам Мерль. – Я представляю интереса не больше, чем позавчерашний выпуск газеты. Вы же юны и современны. Вы – новость сегодняшнего дня. Когда-то и я была такой; у всякого из нас есть пора расцвета. У вас она продлится дольше, чем у прочих. Так давайте же говорить о вас. Мне любопытно все, что вы скажете. Разумеется, желание обсуждать молодых – признак старения, своего рода прекрасная замена отсутствию собственных возможностей. Коль скоро мы не находим молодости в себе – ищем ее вовне. Так она лучше ощущается и видится. К молодости нужно относиться с симпатией; этому принципу я готова следовать неуклонно. Не знаю, стану ли я когда-либо недоброжелательна к старикам – надеюсь, нет, ведь среди них есть весьма уважаемые мною люди. И тем не менее душа моя всегда будет лежать к молодым: они внушают мне приятный трепет. Даю вам карт-бланш. Вы можете вести себя дерзко – я не замечу; я намерена вас баловать. Вы, пожалуй, скажете, что мне сто лет? О да – ежели вам угодно, ведь я рождена еще до французской революции. Ах, моя дорогая, je viens de loin [5]. Я принадлежу старому-старому миру, однако сейчас не о том. Хочу поговорить о мире новом.

Поведайте об Америке; сколько б вы ни рассказывали, все будет мало. В Европу меня привезли еще малым ребенком, и не смейтесь, не порицайте: об этой прекрасной, ужасной, забавной – несомненно, самой великой и чудной – стране мне почти ничего не известно. В Англии таких, как я, много, и все мы – люди несчастные. Вы должны жить на родине; какой бы она ни была, там ваше место. Наверное, мы плохие американцы, но и европейцев из нас не вышло. Здесь чужая земля. Мы паразитируем, ползая по ее поверхности, а закрепиться на ней неспособны. Что ж, во всяком случае, я от себя этого не скрываю и ничуть не заблуждаюсь.

Возможно, женщине на чужбине преуспеть легче – потому что ей вообще сложно найти для себя естественную среду. Где бы ни очутилась, двигаться все равно будет ползком, корней не пустит. Желаете возразить, милая? Я вас напугала? Заявляете, что не рождены ползать? О да, я и впрямь вижу: вы стоите на ногах куда тверже, нежели многие и многие бедные создания. Вот и хорошо; надеюсь, так будет и дальше.

А вот мужчины, американцы… Чего они здесь добиваются, je vous demande un peu? [6] Я не завидую их попыткам устроиться. Посмотрите на бедного Ральфа Тушетта: что он из себя представляет? К счастью, у него чахотка. Я говорю «к счастью», потому как она дает вашему кузену возможность хоть чем-то заняться. Своего рода положение… Вы скажете: «Ах, бедняжка мистер Тушетт, ему приходится лечить больные легкие, он поневоле многое знает о климате разных стран». А будь он здоров, кем он стал бы? Просто мистером Ральфом Тушеттом, проживающим в Европе? Это ведь пустой звук, да что там: настоящий ноль. «Он чрезвычайно развитый молодой человек, у него чудесная коллекция старинных табакерок», – заявите вы. Оттого мне жаль его еще больше. Сколько можно об этом твердить? Смешно! С его бедным старым отцом все иначе: он – личность серьезного калибра. Мистер Тушетт представляет здесь большой финансовый дом – прекрасно! Для американца уж точно. И все же я настаиваю, что вашему кузену повезло заполучить хронический недуг. Во всяком случае, болезнь для Ральфа – благо до тех пор, пока позволяет ему жить. Чахотка куда интереснее старинных табакерок. Вы снова возразите: «Не будь он болен, наверняка чем-нибудь занялся бы. Например, принял бы место своего отца». Бедное мое дитя, тут у меня большие сомнения. Я вовсе не уверена, что Ральф склонен к банковскому делу. Впрочем, вы знаете его много лучше, хотя и я знакома с ним давно, а потому пусть сомнения так и останутся сомнениями.

Самый худший пример – один наш соотечественник, переехавший в Италию, то есть его туда перевезли в не самом сознательном возрасте. Этот джентльмен – человек поистине замечательный, когда-нибудь вы с ним познакомитесь. Я вас сведу в свое время, и вы увидите, о чем речь. Зовут его Гилберт Осмонд, а более не знаю, что добавить и к чему его применить. Умен чрезвычайно – такому на роду написано стать фигурой выдающейся. Однако сегодня мы только и можем сказать: он живет tout betement [7] в Италии. Ни положения, ни состояния, ни успеха в делах, ни будущего, ни прошлого – ровным счетом ничего. Ах да, он пишет акварелью, даже лучше, чем я. И все равно мастер назовет его работы мазней; я этому даже рада. К счастью, мистер Осмонд крайне ленив – настолько, что безделье и следует считать его занятием. Может заявить: «Ну да, я ничем не занимаюсь – слишком ленив. В пять утра не встаю, потому ничего и не смогу успеть». Таким образом он хоть чем-то да выделяется. Сразу думаешь: а ведь и правда, он мог бы расправить крылья, стоит лишь подняться пораньше. Он никогда особо не распространяется в обществе о своих картинах – слишком умен. У Осмонда есть маленькая дочь – вот о ней-то он рассказывать не стесняется. Любит ее всей душой; увы, роль любящего отца не признается для мужчины успехом в жизни, иначе Осмонд был бы фигурой выдающейся. Впрочем, любовь к дочери ничем не лучше коллекционирования табакерок; пожалуй, что и похуже. Расскажите, чем занимаются мужчины в Америке?

Между прочим отметим, что все вышеприведенные соображения мадам Мерль высказала вовсе не за один раз, мы лишь объединили их для удобства читателя. Она многое поведала Изабелле о Флоренции, где жил мистер Осмонд и где занимала старинный дворец ее тетушка, о Риме, где сама имела небольшой дом с мебелью, обтянутой благородным старым дамастом. Рассказывала о местах, людях и волнующих ее вопросах; время от времени обращалась к судьбе бедного владельца Гарденкорта, рассуждая о возможности его выздоровления. С самого своего приезда мадам Мерль сочла, что мистер Тушетт уж вряд ли поправится, и наша героиня была поражена, как невозмутимо, толково и деловито подруга строила предположения об отмеренному старику времени. Однажды вечером она определенно заявила – дескать, старик наверняка обречен:

– Сэр Мэттью Хоуп перед ужином недвусмысленно дал мне понять, что дни нашего гостеприимного хозяина сочтены. Мы стояли вот здесь, у камина. Великий доктор, приятный джентльмен! Нет, я не об этой встрече, но все равно: сэр Мэттью был предельно тактичен. Я пожаловалась – мол, чувствую себя неподобающе, находясь в Гарденкорте в такое тяжелое время. Вряд ли мое пребывание здесь уместно, сказала я, – другое дело, если б нарочно приехала ухаживать за больным… «Вам следует остаться, – ответил доктор, – вы сыграете свою роль позже». Как тонко! Разумеется, он имел в виду скорую кончину нашего больного, а мне, стало быть, предстоит утешать скорбящих. Увы, боюсь, пользы от меня не будет ни малейшей. Ваша тетушка прекрасно справится. Лишь она сама знает, в какой мере ей требуется сочувствие – вряд ли сторонний человек возьмет на себя деликатную миссию ее определить. С вашим кузеном все иначе: он будет безмерно тосковать по отцу, однако я никогда не осмелюсь на попытки его утешить. Мы с ним не на короткой ноге.

Говоря о Ральфе, мадам Мерль не раз намекала на некую недоброжелательность с его стороны, и наша героиня воспользовалась возможностью поинтересоваться, не пробежала ли между ними кошка.

– Вовсе нет, однако он меня недолюбливает.

– Вы когда-то поступили с ним дурно?

– Ничего подобного. Да тут явной причины не требуется.

– Причины для того, чтобы вас невзлюбить? Мне сдается, что повод должен быть основательным.

– Вы очень добры. Кстати, не забудьте обзавестись подобными резонами, когда начнете чувствовать ко мне неприязнь.

– Неприязнь к вам? Такого никогда не случится.

– Хотелось бы верить, ибо стоит только начать, потом остановиться будет затруднительно. Вот и молодой мистер Тушетт не сумел через себя перешагнуть. Естественное неприятие, если так можно выразиться, причем не обоюдное. Я против вашего кузена ничего не имею и не держу на него обиды за незаслуженное отношение. Желаю справедливости, только и всего. Впрочем, Ральф – настоящий джентльмен и никогда не скажет обо мне за глаза дурного слова. – Помолчав, мадам Мерль добавила: – Cartes sur table! [8] Я его не боюсь.

– Надеюсь, – пробормотала Изабелла.

Добавив, что Ральф – добрейшей души человек, она невольно вспомнила, как тот ответил на ее вопрос о мадам Мерль. Пожалуй, не стоит рассказывать – подруга, чего доброго, сочтет его слова за оскорбление, хотя Ральф был вполне сдержан. Что же между ними произошло? Так или иначе, Изабелла сочла за лучшее более ничего не говорить. Ежели история важная, следует относиться к молчанию мадам Мерль с уважением, а неважная и не заслуживает внимания. Несмотря на природную любознательность, наша героиня ни за что не стала бы подглядывать в чужие окна. Есть вещи, которые знать необходимо, а есть и другие – в них нос совать не следует.

Тем не менее порой слова мадам Мерль заставляли Изабеллу вздрагивать либо в удивлении приподнимать брови; обдумывала она их уже после.

– Я отдам многое, чтобы вновь оказаться в вашем возрасте, – сказала однажды подруга со скрытой горечью, которую все же не сумела подавить до конца. – Начать бы все сначала, когда перед тобою еще вся жизнь!

– Она до сих пор перед вами, – мягко возразила Изабелла, испытав непонятный трепет.

– О нет, лучшая ее часть позади, причем потрачена впустую.

– Позвольте усомниться, – покачала головой наша героиня.

– Сомневаться не в чем; чего я достигла? Ни мужа, ни детей, ни состояния, ни положения в обществе, ни следа былой красоты, которой, впрочем, и не было.

– У вас множество друзей, дорогая моя леди.

– Вот это уж едва ли, – вздохнула мадам Мерль.

– Уверяю вас, вы ошибаетесь. Как же ваши таланты, воспоминания, славные дела…

– Чего добилась я своими талантами? – перебила ее подруга. – Ничего, кроме необходимости прибегать к ним снова и снова, лишь бы скоротать время – часы, дни и годы, внушить себе иллюзию движения, забыться. Что до славных дел и воспоминаний… Чем меньше я о них скажу, тем лучше. Боюсь, вы будете мне другом, пока не найдете для своей дружбы лучшего применения.

– Ничего подобного не случится!

– Возможно; я приложу все усилия, чтобы вас не лишиться. – Мадам Мерль бросила на Изабеллу серьезный взгляд. – Ежели я мечтаю вернуться в ваш возраст, то исключительно с присущими вам душевными качествами – честностью, искренностью и великодушием. Только тогда мне удалось бы использовать жизнь лучше.

– Что из упущенного вам хотелось бы сделать?

Сняв с пюпитра ноты, мадам Мерль совершила резкий оборот на музыкальном стуле и ответила, машинально листая страницы:

– Видите ли, у меня чрезвычайно развито честолюбие, – ответила она.

– Вы хотите сказать – неудовлетворенное? Вероятно, оно и в самом деле запредельное.

– Было запредельное… Обсуждать эти амбиции сейчас – значит выставить себя на посмешище.

Изабелле стало любопытно – о чем она? Судя по всему, мадам Мерль не хватало лишь королевской короны.

– Не слишком понимаю ваше представление об успехе, однако, как по мне, вы – настоящий его образец.

Мадам Мерль с улыбкой отложила ноты в сторону.

– Какое же представление об успехе у вас?

– Наверное, вы заявите, что весьма приземленное: мне хочется увидеть, как сбудутся мечты юности.

– А! – воскликнула собеседница. – У меня-то этого как раз и не вышло. Правда, мои мечты были столь великими и столь нелепыми… Да простит меня Господь, но я мечтаю до сих пор.

С этими словами мадам Мерль отвернулась к фортепьяно и начала играть в своем потрясающем стиле.

Назавтра она сообщила Изабелле, что ее определение успеха – чрезвычайно милое, хоть и донельзя грустное. Как пре-успеть, ежели мерить подобной меркой? Мечты юности, очаровательные, восхитительные химеры… У кого они сбываются?

– Например, у меня, – осмелилась вставить слово Изабелла, – хотя и далеко не все.

– Так быстро? Да ведь они родились у вас не далее чем вчера.

– Я начала мечтать еще совсем маленькой, – улыбнулась наша героиня.

– А, должно быть, вы имеете в виду детские фантазии: розовые банты и куклу, умеющую закрывать глазки.

– Нет, вовсе нет.

– Тогда прекрасного поклонника с великолепными усами, падающего перед вами на колени.

– Снова неверно, – твердо заявила Изабелла, и мадам Мерль тут же обратила внимание на ее горячность.

– Подозреваю, что на самом деле я попала в точку. Все мы в юности мечтали о молодом усатом красавце; это неизбежно, и все же не в счет.

Несколько времени помолчав, Изабелла заговорила со свойственной ей непоследовательностью:

– Отчего же не в счет? Молодой человек молодому человеку рознь.

– Стало быть, ваш – образец совершенства? – засмеялась мадам Мерль. – Коли вам удалось встретить кавалера из детских фантазий, вы достигли успеха, с чем вас от души поздравляю. Однако… почему вы до сих пор не в его замке на Апеннинах?

– У него нет замка на Апеннинах.

– Тогда чем же он владеет? Убогим кирпичным домиком на Сороковой улице? О нет, молчите! Я отказываюсь признать подобного поклонника за идеал.

– Мне все равно, какой у него дом, – упорствовала Изабелла.

– Ах, как вы еще молоды! Поживите с мое – и увидите: у каждого человека имеется своя оболочка, на которую и следует обращать внимание. Под оболочкой я имею в виду все множество его жизненных обстоятельств. Ни один из нас не высечен из цельного куска: все мы состоим из некоторого набора элементов. Что такое «я», где оно начинается и чем заканчивается? Наше «я» наполняет все, что нам принадлежит, и наоборот. Точно знаю: немалая часть моей личности содержится, к примеру, в нарядах. О, вещи я обожаю! Наше внутреннее «я» отражается в доме, обстановке, одежде, любимых книгах, занятиях. Всякий из этих элементов многое говорит о своем хозяине.

Изабелле заявление мадам Мерль показалось чистой метафизикой – впрочем, не более чем некоторые другие ее мысли. Наша героиня и сама увлекалась данной наукой, однако была не готова поддержать столь смелое определение человеческой сущности.

– Не могу с вами согласиться и думаю совершенно иначе. Не знаю, удается ли мне себя выразить, но уверена: ни одежда, ни мебель не способны выразить меня. В моем гардеробе висят разные вещи, только по ним мерить мою личность невозможно. Совсем напротив: они служат неким – причем произвольным – ограничителем, барьером. Платья не отражают моего внутреннего «я». Да боже упаси!

– Вы прекрасно одеваетесь, – вставила слово мадам Мерль.

– Возможно; однако я не желаю, чтобы меня судили по одежде. Она способна передать дух портнихи, но не мой! Кроме того, я наряды не выбираю – их навязывает мне общество.

– Уж не предпочитаете ли вы обходиться вовсе без них? – вздохнула мадам Мерль, дав понять, что более продолжать разговор не желает.

Тут, рискуя подпортить описанную нами историю юношеской привязанности нашей героини к достигшей пределов совершенства даме, мы вынуждены признаться: Изабелла ни словом не обмолвилась о лорде Уорбертоне и Каспаре Гудвуде. Впрочем, она не стала скрывать, что уже имела возможности выйти замуж, и даже сообщила, насколько заманчивыми были предложения.

Лорд Уорбертон покинул Локли и уехал с сестрами в Шотландию. Оттуда он не раз писал Ральфу, осведомляясь о здоровье его отца, однако нашей героине письма эти никаких неудобств не доставляли: письма – это не визиты. Будучи образцом порядочности, историю их взаимоотношений лорд в обычных обстоятельствах огласке не предал бы, однако, случись ему лично явиться в Гарденкорт и встретиться с новой подругой Изабеллы – как знать… Так совпало, что во время предыдущих – и весьма коротких – визитов мадам Мерль лорд либо отсутствовал в Локли, либо не наезжал в гости. Таким образом, зная его по имени как одного из выдающихся людей графства, мадам Мерль не подозревала в нем поклонника лишь недавно прибывшей из-за океана племянницы миссис Тушетт.

– Времени у вас в избытке, – ответила она на полупризнания Изабеллы, тревожащейся, что сказала слишком много. – Вы пока ничего не предприняли – вот и прекрасно, однако принять решение вам еще предстоит. Девушке чрезвычайно полезно отвергнуть несколько хороших предложений, разумеется, имея в виду будущие, более достойные. Прошу меня простить, ежели мои взгляды покажутся вам порочными, но порой следует смотреть на вещи широко. Не стоит отказывать ради отказа, хоть подобное поведение – замечательное проявление вашей власти; власть заключается и в принятии предложения. В частых отказах есть своя опасность. Я, к примеру, подобной ошибки не совершила. Вы – изысканное создание, и мне хотелось бы увидеть, как вы отдаете свою руку премьер-министру. Впрочем, строго говоря, вас нельзя назвать parti [9]. Вы хорошенькая, чрезвычайно умная и в целом незаурядная юная особа. Вы имеете довольно смутные представления о своих материальных достояниях, однако, насколько я понимаю, о хорошем доходе речи нет. Неплохо бы вам располагать кое-какими средствами.

– Неплохо бы! – бесхитростно согласилась Изабелла, на миг забыв, что бедность не умалила ее достоинств в глазах двух поклонников.

Вопреки совету сэра Мэттью, мадам Мерль решила не присутствовать при печальном исходе, который становился все более очевидным. Ее давно уж приглашали в другие дома, и, поскольку данные ею обещания следовало выполнить, она покинула Гарденкорт, держа в уме, что до отъезда из Англии еще раз повидается с миссис Тушетт либо здесь, либо в Лондоне. При расставании с Изабеллой признаки зарождающейся дружбы проявили себя куда сильнее, чем при первой встрече.

– Собираюсь побывать в шести местах, однако не увижу там никого, кто понравился бы мне более вас. Впрочем, все это старые друзья, а новых в моем возрасте уже и не заводят. Не забывайте – для вас я сделала редкое исключение. Постарайтесь вспоминать меня добрым словом. Ваше доверие – лучшая для меня награда.

Изабелла поцеловала ее на прощание, и, в отличие от большинства женщин, раздающих поцелуи с легкостью, в ее жесте не было безразличия, чем мадам Мерль осталась чрезвычайно удовлетворена. После отъезда старшей подруги наша героиня оказалась в совершенном одиночестве; тетушку и кузена видела лишь за обеденным столом, хотя, как выяснилось, времени умирающему супругу миссис Тушетт посвящала совсем немного. В основном она пребывала на своей половине, куда вход воспрещался даже племяннице, предаваясь неким таинственным и никому не ведомым занятиям. За столом она была мрачна и молчалива, однако Изабелла не считала ее печаль напускной. Раскаивалась ли тетушка за свой независимый образ жизни? Свидетельств тому наша героиня не примечала: ни слез, ни вздохов, ни показных стараний облегчить участь больного. Скорее тетушка испытывала потребность обдумать создавшееся положение и подвести некоторые итоги, словно вела своего рода душеспасительный гроссбух с тщательно разлинованными для записей страницами и стальной застежкой, который заполняла с исключительной аккуратностью. Но то для себя, а вслух она высказывала мысли весьма практические.

– Жаль, что я не предвидела подобных событий, иначе не пригласила бы вас в эту пору, а перенесла ваш визит на следующий год, – сказала она Изабелле после отъезда мадам Мерль.

– И я никогда не узнала бы своего дядюшку? Наоборот, мне выпало великое счастье появиться в Гарденкорте именно теперь.

– О да, однако я вывезла вас в Старый Свет вовсе не для того, чтобы познакомить с моим супругом.

Замечание вполне разумное, хоть и совершенно неуместное, решила Изабелла. У нее теперь хватало времени поразмыслить о многом. Каждый день она предпринимала прогулки в одиночестве и проводила долгие часы, листая книги в библиотеке; интересовалась приключениями Генриетты, с которой состояла в постоянной переписке. Стиль писем подруги нравился ей куда больше, нежели очерки в газете: те многое выиграли бы, не попав в печать, а оставшись в частной корреспонденции.

Успехи Генриетты, однако, оставляли желать лучшего – из своей поездки она пока ничего не извлекла ни как корреспондент, ни как частное лицо. Ей хотелось изучить жизнь британского общества, а то ускользало от ее взора, словно блуждающий огонек. Приглашение от леди Пенсл загадочным образом затерялось; бедный мистер Бантлинг, испытывая самые дружеские чувства к Генриетте, затруднялся объяснить столь серьезное упущение со стороны британской почты – ведь письмо, без сомнений, было отправлено. Принимая неудачи мисс Стэкпол близко к сердцу, приятель Ральфа полагал себя обязанным возместить ей несостоявшийся визит в Бедфордшир. «Он говорит, что мне необходимо посетить континент, – писала Генриетта, – да и сам подумывает туда отправиться. Стало быть, не пытается от меня отделаться. Спрашивает, почему бы мне не взглянуть на Францию; и то верно – мне страсть как хочется познакомиться с Новой республикой. Мистеру Бантлингу до нее особого дела нет, однако он в любом случае намерен наведаться в Париж. Ко мне он крайне внимателен – лучшего и желать нельзя, так что хотя бы одного приличного англичанина я в этой поездке увидела. Уж несколько раз говорила: ему следовало бы родиться американцем, и знаешь – он польщен. Всегда отвечает: “Ах, ну что вы…”».

Через несколько дней от Генриетты пришло новое письмо: она-таки решилась ехать в Париж ближе к концу недели, и мистер Бантлинг обещал ее проводить, возможно, до самого Дувра. Генриетта подождет Изабеллу во французской столице – ведь та вскоре приедет? Подруга словно бы запамятовала, что Изабелла собирается путешествовать не в одиночку, а в компании миссис Тушетт.

Наша героиня не забыла, какой интерес выказывал Ральф к мисс Стэкпол, и пересказала ему некоторые выдержки из ее писем. Тот с огромным вниманием следил за успехами корреспондентки «Интервьюер».

– Пожалуй, у нее все складывается не так плохо? – заметил он. – Отправиться в Париж, да еще и в компании с бывшим уланом! Ежели Генриетта желает описать нечто примечательное, то одного этого уже довольно.

– Разумеется, история не слишком обычная, – пожала плечами Изабелла, – но коли вы имеете в виду, что она не вполне невинна – стало быть, плохо знаете Генриетту.

– О, я понимаю ее прекрасно. Сперва она была для меня загадкой, а теперь я ее разгадал. Однако боюсь, Бантлинг в этом не преуспел и его ждут некоторые сюрпризы. Я же знаю Генриетту так, словно сам ее создал!

Изабелла совершенно не испытывала в том уверенности, однако вслух свои сомнения выражать не стала – в эти печальные дни кузен нуждался в сочувствии.

Через несколько дней после прощания с мадам Мерль она сидела в библиотеке с книгой, в которую никак не могла вчитаться. Устроившись в глубоком эркере, из которого открывался вид на сырой унылый сад, поглядывала в окно, выходившее на парадный подъезд, где уже пару часов стояла карета доктора. Слишком долго… Изабелла впала в тревожное ожидание. Наконец доктор появился меж колонн портика, остановился, неторопливо натягивая перчатки и разглядывая колени своей лошади. Затем открыл дверцу, сел, и вскоре карета исчезла за поворотом. Наша героиня оставалась в библиотеке еще полчаса. В доме воцарилась гробовая тишина, настолько глубокая, что тихие, скрадываемые толстым ворсом ковра, медленные шаги отдались в ее ушах громом. Она быстро отвернулась от окна и увидела стоящего на пороге Ральфа. Руки тот по привычке держал в карманах, однако его обычной иронической улыбки не было и в помине. Изабелла поднялась из кресла с немым вопросом в глазах.

– Все кончено, – пробормотал молодой человек.

– Вы хотите сказать, что дядюшка…

– Мой любимый отец скончался час назад.

– Ах, бедный мой Ральф… – судорожно вздохнула она, протягивая к кузену руки.

Глава XX

Через пару недель после трагического события мадам Мерль подъехала в наемном кебе к дому на Винчестер-сквер. Расплатившись с кебменом, она тотчас заметила пристроенную между окон столовой большую деревянную табличку с белой надписью на черном фоне: «Продажа от владельца». Под объявлением было выведено имя агента.

«Однако они не теряют времени, – сказала себе мадам Мерль, постучав в дверь большим медным молотком, – практичная страна…» Оказавшись внутри, она поднялась в гостиную, где заметила все признаки опустошения: снятые со стен и составленные в угол картины, окна без штор и голые полы. Вскоре появилась миссис Тушетт и в нескольких словах дала понять, что в соболезнованиях не нуждается.

– Знаю, о чем вы думаете: он был замечательным человеком. В любом случае мне это известно лучше, чем кому-либо, ибо я и дала ему возможность проявить свои прекрасные качества. Полагаю, хотя бы потому меня следует считать хорошей супругой.

Миссис Тушетт не преминула добавить, что покойный в конце концов ее заслуги полностью признал.

– Меня он не обделил, – заметила она. – Не скажу, что оправдал мои ожидания, поскольку никаких ожиданий и не было. Тебе ведь известно: я ни от кого ничего не жду. В любом случае мистер Тушетт тем самым подтвердил, что я, хоть и жила большей частью за границей, где никто меня не ограничивал, ни разу не отдала предпочтения кому-либо другому…

«Кроме себя самой», – мысленно пробормотала мадам Мерль.

– …и никогда ради других не приносила в жертву отношения с любимым супругом, – завершила свою краткую речь миссис Тушетт.

«О, разумеется, нет. Ради других ты никогда и ничем не жертвовала», – сказала про себя мадам Мерль.

В ее безмолвных замечаниях имелся определенный цинизм, вероятно нуждающийся в пояснении, тем более он не слишком согласуется с поверхностным представлением, которое мы получили о сей достойной даме, да и с историей миссис Тушетт. Добавим к тому же, что мадам Мерль была совершенно уверена: последнее заявление подруги ни в коей мере не следует воспринимать как критику в свой адрес. Причина крылась в ином. Переступив порог дома, мадам Мерль немедленно поняла, что кончина мистера Тушетта уже возымела некоторые последствия, и последствия эти выгодны довольно узкому кругу лиц, среди которых она сама не значилась. О, разумеется, подобное событие и не могло пройти бесследно, что не раз возбуждало воображение мадам Мерль во время визита в Гарденкорт. Увы, одно дело – строить мысленные предположения, и совсем другое – столкнуться с фактами лицом к лицу. Сама мысль о разделе имущества – добычи, как едва не выразилась мадам Мерль, – тревожила ее чувства и даже раздражала, ведь она из списка претендентов была исключена.

Мы далеки от намерения представить ее существом алчущим или завистливым и все же помним об честолюбивых помыслах, которые так и не были удовлетворены. На любой вопрос подобного рода мадам, несомненно, ответила бы со своей прекрасной гордой улыбкой – никаких претензий на законное имущество мистера Тушетта у нее нет и быть не может. «Между нами никогда ничего не было, – сказала бы она и добавила, чиркнув ноготком по кончику пальца: – Ни вот настолечко. Ах, бедняга, бедняга…» Более того, поспешим добавить: даже будучи не в силах совладать с душевными терзаниями, мадам Мерль не выдала себя ни словом. В конце концов, горю миссис Тушетт она сострадала ничуть не менее, чем кусала губы при мысли о перепавшем подруге куше.

– Он оставил мне лондонский особняк, – рассказала новоиспеченная вдова, – однако жить здесь я, разумеется, не намерена – с моим домом во Флоренции его не сравнить. Завещание огласили лишь три дня назад, но я уже выставила это здание на продажу. Еще мне завещан вклад в банке; пока не понимаю, должна ли я оставить деньги на счете. Ежели нет – я их заберу. Ральфу, само собой, отошел Гарденкорт, однако не уверена, сумеет ли он достойно содержать дом. В целом покойный супруг обеспечил сына совсем неплохо, хотя и отказал баснословные средства совсем уж дальним родственникам – например, троюродным братьям из Вермонта. Впрочем, Ральф любит наш загородный дом всей душой и вполне мог бы там жить летом; одной усердной служанки и мальчишки-садовника ему вполне хватит. А еще в завещании был один крайне примечательный пункт… – добавила миссис Тушетт. – Моей племяннице выделено целое состояние.

– Целое состояние… – негромко повторила мадам Мерль.

– Изабелла получила что-то около семидесяти тысяч фунтов.

Руки мадам Мерль, до того сложенные на коленях, взметнулись и остановились у груди в молитвенном жесте; глаза ее широко распахнулись.

– Ах, умное создание!

– Что вы хотите сказать? – бросила на нее быстрый взгляд миссис Тушетт.

Мадам Мерль залилась краской и опустила глаза.

– Поистине надобно быть умной особой, чтобы добиться такого успеха – причем без всяких усилий!

– Естественно, никаких усилий она не прилагала. И что значит «успех»?

Мадам Мерль нечасто попадала в неловкие положения, когда приходилось бы брать собственные слова назад, ибо природная мудрость куда чаще позволяла ей представить их в более выгодном свете.

– Дорогая, Изабелла ни за что не получила бы семьдесят тысяч, не будь она самой очаровательной девушкой на свете. А ум – одна из главных составляющих ее очарования.

– Уверена – племянница и не мечтала, что мой супруг включит ее в завещание; да я и сама не рассчитывала, ведь он никогда не упоминал о подобном намерении, – продолжила миссис Тушетт. – Ни на какую долю она не претендовала – все же родственница моя, а не его. Все случилось для нее неожиданно.

– Ах! – воскликнула мадам Мерль. – Именно так и приходят величайшие удачи!

– Девочке повезло, отрицать не стану, – гнула свою линию миссис Тушетт, – однако пока она просто ошеломлена.

– То есть она не понимает, что делать со свалившимся с неба состоянием?

– Вряд ли она размышляла о подобных материях. Не до того; Изабелла не знает, что и подумать. У нее словно выпалили за спиной из ружья, и теперь она прислушивается к себе – точно ли жива? Прошло всего-то три дня, как к ней весьма галантно явился душеприказчик и лично ее уведомил. Потом рассказывал мне: когда зачитал волю дядюшки, племянница разразилась слезами. Капитал останется в банке – так следует из завещания, а Изабелла будет получать с него проценты.

Мадам Мерль покачала головой с мудрой и на сей раз вполне благожелательной улыбкой:

– Отлично придумано! Ничего, пару-тройку раз воспользуется банковским счетом, а потом уж привыкнет. – Помолчав, она вдруг спросила: – Какого мнения о произошедшем ваш сын?

– Он уехал из Англии еще до того, как огласили завещание, – совсем изнемог от тревоги и усталости. Отправился на юг: теперь он на пути к Ривьере. Известий от него пока нет, однако Ральф никогда не будет оспаривать действия отца, какими бы они ни были.

– Стало быть, его долю мистер Тушетт урезал?

– Наверняка по собственному желанию Ральфа. Я слышала, он просил отца помочь родственникам в Америке. Сын никогда не претендовал на роль единственного любимчика.

– Интересно, кого он считает любимчиком, если не себя? – пробормотала мадам Мерль и задумалась, опустив глаза в пол. – Увижу ли я еще твою счастливую племянницу? – спросила она после долгого молчания.

– Увидишь, только вряд ли Изабелла покажется тебе счастливой. Все эти три дня она ходит пасмурная, словно мадонна с холста Чимабуэ.

Миссис Тушетт дернула шнур звонка, вызывая лакея, которого и отправила за Изабеллой.

Та вскоре появилась в гостиной, и мадам Мерль отметила меткость сравнения. Юная леди была бледна и печальна, что лишний раз подчеркивал глубокий траур, однако, увидев мадам Мерль, тут же расцвела своей прекрасной улыбкой. Гостья мягко положила руку девушке на плечо и, пристально посмотрев ей в глаза, поцеловала, словно возвращая прощальный поцелуй при расставании в Гарденкорте. Следует отдать должное ее манерам: ничем более она радость от удачи молодой своей подруги не выразила.

Миссис Тушетт была не расположена дожидаться продажи дома в Лондоне. Отобрав предметы обстановки, которые хотелось сохранить, с остальным она наказала распорядиться аукционисту и отбыла на континент. Разумеется, в путешествии ее сопровождала и племянница.

У Изабеллы теперь появилось достаточно времени, чтобы оценить и взвесить значение подарка судьбы, с которым ее столь неявно поздравила мадам Мерль. Она нередко размышляла о смысле свалившегося ей на голову дара, рассматривала его под самыми разными углами, однако мы не станем задерживаться на долгих ее рассуждениях и объяснять, отчего наша героиня сперва была страшно подавлена.

Так или иначе, смутное настроение продлилось недолго; вскоре Изабелла решила, что быть богатой – несомненное достоинство. Состояние означает способность действовать, и действовать самым приятным для себя образом. Возможность действия Изабелла противопоставляла слабости в самых жалких ее проявлениях, наиболее выраженных у женщин. Возможно, слабость для беззащитной юной особы – черта довольно элегантная, однако в конце концов наша героиня себя убедила: ее ждет иной удел.

В первые дни больших планов у Изабеллы не образовалось: она отправила чеки Лили и бедняжке Эдит, тем пока и ограничилась. Траур и новое для тетушки ощущение собственного вдовства позволили им провести в обществе друг друга несколько спокойных месяцев. Обретение дарованной богатством власти добавило нашей героине серьезности; она возбужденно и в то же время осторожно изучала открывшиеся перед нею невиданные просторы, однако вторгаться в них пока не спешила.

Изабелла приступила к своим исследованиям в Париже, где прожила несколько недель с миссис Тушетт, применяя способы, которые покажутся читателю довольно тривиальными. Впрочем, в городе с магазинами, манящими к себе людей со всего мира, ничего иного придумать было и нельзя. Тут Изабелле приходилось следовать советам тетушки, придерживающейся чрезвычайно практичного взгляда на преображение племянницы из бедной девушки в состоятельную даму.

– Теперь вы – молодая леди с нешуточным состоянием, а посему должны играть новую роль, причем играть хорошо, – твердо заявила она Изабелле и добавила, что первый ее долг – обзавестись красивыми вещами. – Пока для вас это внове; ничего не поделаешь, будем учиться.

Учеба стала второй обязанностью нашей героини. Она подчинилась, хоть тетушке и не удалось разжечь ее воображение: Изабелла жаждала новых возможностей, а предлагали ей все не то.

Планы свои миссис Тушетт меняла нечасто и, вознамерившись еще до смерти супруга провести зиму в Париже, не увидела резона лишать себя, а тем паче племянницу подобного удовольствия. Жить она собиралась уединенно, и все же Изабеллу по всем правилам следовало представить узкому кругу знакомых соотечественников, обосновавшихся по периметру Елисейских Полей. Со многими из дружелюбных переселенцев тетушка была довольно близка, сочувствуя их убеждениям и выбору покинуть родину, а также имея сходные взгляды на их чаяния и тревоги.

Наблюдая в отеле за чередой этих гостей, Изабелла высказывалась о них с резкостью, без сомнения вызванной идеей о том, как следует жить человеку просвещенному. Жизнь же маленькой американской колонии, пусть и роскошная, совершенно бессмысленна, решила она и, выразившись несколько раз в подобном духе на воскресных встречах эмигрантов, навлекла на себя недовольство. Хотя те, кто ее слышал, почитались у своих поварих и портных за людей чрезвычайно радушных, некоторые из них решили, что философия Изабеллы серьезно уступает монологам из новых театральных постановок.

«Куда приведет вас подобная жизнь? – вопрошала она. – По моему мнению – никуда, и рано или поздно вы ею пресытитесь».

Миссис Тушетт решила, что такого рода вопросы более уместны были бы в устах Генриетты Стэкпол, которую они не преминули разыскать в Париже. Наша героиня теперь часто виделась с подругой, и тетушка не раз говаривала: обязательно решила бы, что Изабелла перенимает некоторые мысли у корреспондентки, не обладай первая собственным острым умом.

Впервые Изабелла выразила вслух свои взгляды после визита, который они нанесли миссис Льюс – старинной приятельнице миссис Тушетт, единственному человеку в Париже, которого тетушка порой навещала. Миссис Льюс жила во французской столице еще со времен Луи Филиппа и не раз шутила, что принадлежит к поколению тридцатых годов; смысл шутки был понятен далеко не всем. Видя, что собеседник в недоумении, достойная дама обыкновенно снисходила до пояснений: «Видите ли, я – одна из последних романтиков». Между прочим заметим, что ее французский оставался далек от совершенства.

Воскресенья миссис Льюс обыкновенно проводила у себя, в окружении близких по духу соотечественников; состав кружка, как правило, не менялся. По правде говоря, она и в прочие дни почти не выходила из дому, где с удивительной достоверностью воспроизвела посреди блестящей европейской столицы уют родного Балтимора. Привычки миссис Льюс заставляли ее супруга ограничиваться исключительно умозрительными восхвалениями парижских развлечений.

Мистер Льюс, высокий худощавый джентльмен с безупречно уложенными седыми волосами, носил монокль в золотой оправе и шляпу, которую постоянно сбивал на затылок. Никто толком не понимал, когда и от каких именно забот он сбегает в богемные, по его выражению, места. Точно было известно, что он ежедневно посещает филиал американского банка, при котором находилось его любимое почтовое отделение – место, где можно было поболтать и обменяться новостями, как в любом провинциальном американском городке. В хорошую погоду он любил часок посидеть в ресторанчике на Елисейских Полях; затем плотно трапезничал дома, любуясь полами, натертыми мастикой до идеального блеска, а миссис Льюс нередко и с удовольствием повторяла, что лучше полов во французской столице не сыщешь. Порой мистер Льюс обедал с парой друзей в «Кафе Англе», и те вместе с метрдотелем дружно восхищались его талантом заказывать изысканные блюда.

Об иных его занятиях никто не знал; распорядка, о котором мы упомянули выше, он придерживался более полувека и, несомненно, имел веские основания утверждать, что нет города на свете лучше Парижа. Нигде более при прочих равных мистер Льюс, вероятно, не смог бы столь полно наслаждаться жизнью. Впрочем, следует признать: ранее сей достойный джентльмен был куда более высокого мнения о месте, где когда-то обрел душевный покой.

Значительную часть его досуга занимали размышления на политические темы, которыми он вдохновлялся в праздные на первый взгляд часы. Подобно многим эмигрантам, мистер Льюс исповедовал глубоко консервативные взгляды и совершенно не одобрял учрежденное во Франции правительство. Не веря в его устойчивость, из года в год уверял приятелей, что оно вот-вот падет. «Им нужна дисциплина, сэр. Дисциплина! Тут поможет лишь твердая рука или, ежели угодно, железная пята», – говаривал он о французах. Идеалом прекрасного разумного правления ему представлялась свергнутая монархия. «Париж сегодня далеко не столь привлекателен, как во времена императора. Вот кто умел сделать столицу приятной для жизни!» – внушал мистер Льюс тетушке Изабеллы. Та его поддерживала, всякий раз заявляя: стоило пересекать эту ужасную Атлантику лишь для того, чтобы вновь столкнуться с республикой…

«Знаете ли, мадам, раньше, сиживая на Елисейских Полях, напротив нынешнего Дворца индустрии, я наблюдал, как придворные кареты из Тюильри проезжают мимо – по семь раз за день, а однажды насчитал даже девять! А теперь? Э, да что говорить – тот стиль канул в Лету. Наполеон знал, чего хотят его подданные… Пожалуй, над нашим Парижем так и будет висеть грозная туча, пока французы не возродят империю!»

Среди воскресных гостей миссис Льюс был один обладающий весьма ценными знаниями молодой человек, и с ним Изабелла беседовала подолгу. Звали его Эдвард Розье – или Нед, как обычно к нему обращались. Родился он в Нью-Йорке, а в Париже очутился еще в детстве, где и жил под опекой отца – как выяснилось, старинного и близкого друга покойного мистера Арчера.

Эдвард помнил Изабеллу еще маленьким ребенком: именно его отец спас сестер Арчер в невшательской гостинице, когда их бонна сбежала с русским князем, а мистер Арчер на несколько дней пропал неизвестно куда. Розье-старший путешествовал с сыном и по чистой случайности остановился в их отеле.

Наша героиня и сама отчетливо вспомнила аккуратного мальчика с пахнущими душистым маслом волосами. У того тоже имелась бонна, которая своего подопечного не потеряла бы из виду ни при каких обстоятельствах. Изабелла тогда прогулялась с ними к озеру; еще подумала, что малыш похож на ангелочка. Сравнение, как ей казалось, было оригинальным, ибо у маленькой Изабеллы давно сложился в уме подобный образ, которому новый знакомый соответствовал идеально. Розовое личико под синей бархатной шляпкой, с щечками, подпираемыми жестким вышитым воротничком, стало воплощением ее детских грез. После их встречи она некоторое время всей душой верила: небесные обитатели, выражая самые возвышенные чувства, беседуют между собою на забавной смеси английского и французского. Именно на таком наречии обратился к ней Эдвард, рассказывая, как бонна «защищает» его от падения в воду с кромки берега; бонну, лепетал он, нужно слушаться.

Теперь английский Неда стал куда лучше – во всяком случае, французский вмешивался в него уже не столь явно. Отец его умер, бонну рассчитали, однако молодой человек все еще придерживался ее наставлений и к линии воды старался не приближаться. Пахло от него по-прежнему приятно, и в целом наружность его радовала глаз. Юношей он был деликатным и весьма любезным, с вполне развитым вкусом: знал толк в китайском фарфоре и хорошем вине, слышал названия многих книг (к примеру, выказывал знакомство с «Готским альманахом»), разбирался в приличных магазинах и отелях, а также в расписании движения поездов. Нед умел заказать ужин не хуже, чем сам мистер Льюс; со временем, пожалуй, мог стать достойным преемником традиций сего пожилого джентльмена, чьи суровые политические заявления поддерживал тоном мягким и невинным. В Париже он имел прелестные апартаменты, где, между прочим, бережно хранил кружевное алтарное покрывало старинной испанской работы, составлявшее предмет зависти его молодых подружек. Те заявляли, что покрытый упомянутым покрывалом камин Неда выглядит куда богаче, чем наряды, ниспадающие с изящных плеч многих родовитых дам. Часть зимы Нед обыкновенно проводил в По, а однажды даже вы-ехал в Соединенные Штаты.

К Изабелле он проявлял большой интерес и тоже хорошо помнил их прогулку в Невшателе, когда спасенная папенькой девочка упорно стремилась к самому берегу озера. Услышав ее резкий вопрос, о котором мы говорили выше, он тут же сделал вывод, что Изабелла ничуть не изменилась, и решил ответить – возможно, куда более учтиво, чем требовалось.

– Куда приведет нас жизнь, мисс Арчер? Что ж, из Парижа вы попадете куда угодно. Прежде чем направить свой взор в какую-либо сторону, сперва следует наведаться во французскую столицу. Приезжая в Европу, этот город миновать невозможно. Но вы ведь не совсем то имели в виду? Хотели сказать – что даст нам парижская жизнь? Однако как можем мы прозреть будущее? Мы не знаем, что за дорога перед нами откроется. Ежели приятная – какая разница, куда она ведет? Дороги я люблю, мисс Арчер, обожаю старую добрую брусчатку. От нее нельзя устать, даже и не пытайтесь. Вы опасаетесь на ней утомиться; нет, не получится – ведь за каждым поворотом вас ждет нечто новое. Возьмите хоть аукционный дом «Друо»: порой у них проходит три-четыре распродажи в неделю. Где еще вы найдете подобные вещи? Пусть говорят что угодно, однако цены там дешевле. В любом случае следует знать места. Я, к примеру, знаю, но берегу их для себя. Ежели желаете – вам расскажу в виде особого одолжения. Только чур – никому! Обещайте никуда не ходить, не посоветовавшись со мной. Во-первых, избегайте парижских бульваров, на них вам ничего не светит. Sans blague [10] – вряд ли кто-то знает Париж лучше меня. Вам с миссис Тушетт следует как-нибудь составить мне компанию за завтраком – я покажу вам свои вещички. Je ne vous dis que ca! [11] Последнее время много говорят о Лондоне; британская столица вошла в моду. Да только там совершенно нечем заняться – пустой городишко! Где стиль Людовика XV, где стиль Первой империи, где, я вас спрашиваю? Одна вечная британская королева Анна! Ну что королева Анна? Что она даст модному салону?

Вы спрашиваете – уж не провожу ли я всю свою жизнь в аукционных домах? – продолжил Нед. – Увы, у меня нет столько средств, а жаль… Вероятно, вы считаете меня пустым бездельником. Вижу, все вижу по вашему лицу – а оно у вас предательски выразительное! Надеюсь, не обиделись? Я всего лишь предупреждаю. По вашему мнению, я непременно должен чем-то заняться, только вы не говорите – чем именно. Согласен! Однако попробуйте разобраться, и вы зайдете в тупик. Может, мне вернуться в Америку и стать владельцем лавки? Полагаете, я подхожу для подобной роли? Ах, мисс Арчер, вы меня переоцениваете! Я прекрасно умею покупать, но продавать не способен. Видели бы вы мои попытки избавиться от ненужных вещей… Заставить человека купить куда сложнее, чем покупать самому. Часто думаю – насколько умны те, кто вынуждает меня раскошелиться! Нет, лавочника из меня не получится, доктора тоже: медицина – дело грязное. Священнослужителем мне не быть, нет у меня веры, да и библейские имена произносить правильно я не умею – слишком они сложны, особенно в Ветхом Завете. Стать стряпчим? Так ведь я ничего не понимаю в американском судопроизводстве. Что же остается? По всему выходит: такому, как я, в Америке делать нечего. Мечтаю о дипломатической стезе, однако американская дипломатия – не для джентльменов. Ежели вы видели последнего посл…

Генриетта Стэкпол, которая теперь часто проводила время в компании подруги, бывала у нее и по вечерам, когда мистер Розье приходил выразить свое почтение и попытаться ответить на вопросы Изабеллы. Прерывала она молодого человека обычно на полуслове, после чего непременно читала ему лекции, посвященные долгу американского гражданина. Генриетта считала, что Нед ведет образ жизни совершенно противоестественный, в чем превосходит даже бедного Ральфа Тушетта. Впрочем, в ту пору корреспондентка была как никогда склонна к язвительной критике, ибо более обычного тревожилась за Изабеллу. Не поздравив подругу со свалившимся на нее подарком небес, она лишь буркнула, что радоваться тут нечему.

– Жаль, мистер Тушетт не посоветовался со мной перед тем, как вас облагодетельствовать! – прямо заявила она. – Непременно его удержала бы.

– Понимаю, – кивнула Изабелла. – Вы полагаете, что я получила троянского коня. Возможно, так оно и есть.

– Отдайте деньги человеку, судьба которого вас не заботит, – вот что я ему сказала бы.

– Например, вам? – пошутила наша героиня и, помолчав, уже серьезно добавила: – Так вы и впрямь считаете, что состояние меня погубит?

– Надеюсь, нет, хотя оно наверняка усилит ваши опасные влечения.

– Вы имеете в виду стремление к излишествам, к расточительности?

– Нет-нет, – возразила Генриетта. – Меня более беспокоит ваша нравственность. Желание вести роскошный образ жизни вовсе не предосудительно. Вспомните, с каким блеском живут наши города на Западе; здесь я ничего подобного не вижу. Конечно, не хочу, чтобы гедонизм охватил вас сверх меры, хотя этим меня не испугаешь. Гибельно другое: не пропадете ли вы в мире собственных фантазий? Вы и без того нечасто окунаетесь в реальную жизнь с ее тяжким трудом, страстями и страданиями; я сказала бы даже – с грехами. Слишком уж вы прихотливы, слишком погружены в прекрасные иллюзии. Как бы вам, получив многие тысячи, не застрять в обществе бессердечных себялюбцев, желающих лишь роста собственных капиталов…

Изабелла широко распахнула глаза, представив себе описанную подругой мрачную перспективу.

– Какие же у меня иллюзии? Я всеми силами гоню их от себя.

– Хм, – пожала плечами Генриетта, – вы тешите себя надеждами на жизнь романтическую, в которой будете доставлять удовольствие себе и другим, однако вскоре осознаете свою ошибку. Какую бы жизнь вы ни вели, в нее следует вкладывать душу, иначе успеха не достичь. Вот только тогда романтике конец; вы окажетесь в суровой реальности. Ублажать себя до бесконечности невозможно, иногда требуется и других уважить. С этим вы, без сомнения, справитесь. Тут вот что важно: где-то другим надобно потрафить, а где-то, наоборот, укоротить, к чему вам и придется привыкать – никуда не денешься. По моему разумению, подобная манера вам не подходит совершенно, ведь вы любите, когда вами восхищаются, стремитесь всем понравиться. Полагаете, что мы способны избежать сей неприятной необходимости, придерживаясь романтических взглядов? Вот это иллюзия и есть: не получится, дорогая. В жизни сколь угодно случаев, когда никому мил не будешь, даже самому себе.

Изабелла печально покачала головой с видом встревоженным и даже напуганным.

– Наверное, сейчас у вас именно подобный случай, дорогая Генриетта…

Разумеется, мисс Стэкпол, чье пребывание в Париже оказалось куда более плодотворным, чем в Англии, ни в коем случае не жила в мире грез. Мистер Бантлинг, уже уехавший с континента, сопровождал ее целый месяц со дня прибытия во Францию и был существом вполне земным и реальным. Генриетта поведала подруге, что за время вояжа они очень сблизились и ей подобные отношения принесли немало пользы, ибо Бантлинг прекрасно знал Париж. Он многое объяснял своей спутнице, все ей показал, служил при ней и гидом, и переводчиком. Они вместе завтракали, обедали, ходили по театрам, затем отправлялись на ужин – словом, едва ли не вели совместную жизнь. Сей достойный джентльмен оказался верным другом, в чем Генриетта настойчиво убеждала Изабеллу. Никогда бы, мол, не подумала, что кто-то из англичан способен ей настолько понравиться.

Наша героиня сама не могла объяснить причину, по которой временный союз корреспондентки «Интервьюер» и приятеля Ральфа Тушетта настолько ее позабавил. Это ощущение еще усилилось от мысли, что парочка оказалась вполне достойной друг друга. Пожалуй, оба играли, преследуя противоположные намерения, но то и дело попадались в ловушку собственной простоты. И все же видимая бесхитростность делала им честь. Генриетта с удовольствием позволяла себе верить в неподдельный интерес Бантлинга к развитию свободной журналистики и к утверждению в ней женщин; тот же, не имея точного понимания политики «Интервьюер», ничтоже сумняшеся счел сотрудничество с ним Генриетты не более чем средством выражения бурных чувств. Не будучи связаны узами брака, оба тем не менее подсознательно ощущали в себе изъян, который общество спутника помогало восполнить.

Мистеру Бантлингу, отличавшемуся неторопливостью и рассудительностью, пришлась по душе живая, сильная и уверенная в себе женщина; Генриетта, очаровав спутника смелыми взглядами и ощущением свежести, пробудила в нем огонь, растопивший лед пресыщенности жизнью. Сама же корреспондентка, с другой стороны, наслаждалась обществом джентльмена, который казался ей будто нарочно для нее созданным неведомым, причудливым и совершенно недоступным для смертных способом; его не имеющая оправдания праздность вдруг стала несомненным благом для Генриетты, которой и вздохнуть было некогда. Бантлинг всегда умел дать простой и здравый, пусть и не самый исчерпывающий, ответ на любой вопрос касательно бытовых тем или общественной жизни. Она нередко находила его разъяснения весьма полезными и опиралась на них в предназначенных для широкого круга читателей материалах, что раз за разом отправляла в прессу.

Вероятно, не лишены были смысла предчувствия скольжения Генриетты в бездну, о которой в дружеских спорах предостерегала ее Изабелла, хотя ей и самой грозила схожая опасность. Впрочем, едва ли стоило заподозрить в корреспондентке способность раз и навсегда принять для себя взгляды класса, издавна привыкшего к злоупотреблению своим правом. Изабелла тем не менее не уставала доброжелательно увещевать подругу, выбрав услужливого мистера Бантлинга предметом шутливых, а порой довольно откровенных намеков, однако ничто не могло поколебать дружескую привязанность Генриетты к своему компаньону. Улыбаясь в ответ на иронические замечания, она все же с восторгом отзывалась о часах, проведенных в обществе этого светского человека; надобно отметить, что подобное определение более не вызывало у нее прежней неприязни. Однако уже через минуту она забывала, что беседа идет вполне шутливая, и принималась горячо доказывать, какое удовольствие получила, совершив очередную вылазку со своим спутником. К примеру, заявляла: «О Версале я теперь знаю все! Ездила туда с мистером Бантлингом. Сразу его предупредила: намерена изучить каждый уголок. Мы провели три дня в тамошней гостинице и обошли все, ничего не упустив. Погода стояла чудная – почти бабье лето, и мы просто поселились в парке. Отныне Версаль для меня – прочитанная книга». Судя по некоторым намекам, Генриетта договорилась вновь встретиться со своим галантным кавалером весной в Италии.

Глава XXI

День отъезда из Парижа миссис Тушетт назначила еще до прибытия во Францию, и, двинувшись в середине февраля на юг, они по пути заглянули к Ральфу, гревшемуся в Сан-Ремо, на берегу Средиземного моря. Зима там выдалась солнечная, хоть и тоскливая, и молодой человек в основном проводил время на берегу, сидя под хлопающим от ветра белым зонтом.

Разумеется, Изабелла продолжала сопровождать тетушку в путешествии, хотя та со свойственной ей простой и привычной логикой предложила племяннице пару иных вариантов.

– Вы теперь свободны, как перелетная птичка; сами себе хозяйка. Не хочу сказать, что вы не были самостоятельны раньше, однако отныне у вас имеется почва под ногами: состояние, знаете ли, освобождает от оков. Обеспеченный человек беспрепятственно совершает многие поступки, за которые бедного сурово осудили бы. Вы располагаете собой: можете путешествовать и без меня, сами строить планы. Естественно, я имею в виду – при наличии компаньонки, какой-нибудь обнищавшей благородной дамы – из тех, что носят штопанный кашемир, красят волосы и увлекаются рисунками на бархате. Вам не по душе подобный план? Разумеется, никто неволить вас не станет; я лишь хочу внушить вам, что свобода имеет некие пределы. Желаете взять в компаньонки мисс Стэкпол? Дело ваше. Полагаю, она способна отвадить от вас охотников за приданым. Впрочем, лучше вам пока оставаться при мне, хотя мое предложение ни к чему вас не обязывает. Почему лучше? На то есть несколько резонов, нравятся вам они или нет. На самом деле мне сдается, что скорее нет, чем да, однако советую пойти на подобную жертву. Боюсь, мое общество, которое прежде вам было внове, теперь уж наскучило; наверняка вы сегодня видите истинное лицо своей тетушки: скучная, упрямая, бестолковая старуха…

– Я вовсе не считаю вас скучной, – тихо ответила Изабелла.

– Не скучна и все же упряма и бестолкова? Вот-вот! – воскликнула миссис Тушетт, радуясь своей догадке.

Изабелла все же не стала пренебрегать компанией тетушки; душевные порывы одно, а приличия – совсем другое. Юная леди, не имеющая возможности опереться на родственников, – все равно что цветок на голом стебле. Речи миссис Тушетт уж не впечатляли ее так, как при первой их встрече в Олбани, когда та, усевшись в кресло в сыром от дождя плаще, живописала будущее юной особы в Старом Свете. Впрочем, в том вины миссис Тушетт не было: едва лишь познакомившись с тетушкой, Изабелла научилась предугадывать ее мысли и чувства. Впрочем, миссис Тушетт, не обладая подобной способностью, отличалась простотой и точностью циркуля, что в глазах племянницы составляло несомненное достоинство. Каждый раз точно знаешь, что она скажет или сделает, – никаких случайностей и экспромтов. Свои владения тетушка стерегла, словно цепной пес, однако на соседские не покушалась никогда.

В конце концов Изабелла начала испытывать к ней тайную жалость. Ведь, право, ужасно, когда человек столь прямолинеен; как же тяжело ему найти себя в обществе, как сложно расположить к себе собратьев… Откуда в его сердце взяться нежности и сочувствию? Все распланировано загодя… У подобной личности нет граней, имеется лишь острие. Изабелла полагала, что миссис Тушетт, продвигаясь по дороге жизни, порой делает робкие попытки не думать лишь о себе – причем чаще, нежели втайне себе признавалась. Тетушка невольно училась жертвовать логикой ради иных соображений, ежели в их пользу имелись веские доводы.

К примеру, нелогичным для нее стало решение сделать на пути во Флоренцию нешуточный крюк ради пары-тройки недель, которые она собралась провести с болезненным своим сыном. Еще несколько лет назад все было иначе: ежели Ральф желал увидеть маменьку, ему дозволялось беспрепятственно посещать Палаццо Крешентини, где молодого сеньора всегда ожидали просторные апартаменты.

– У меня есть вопрос, – обратилась Изабелла к Ральфу в первый же вечер после прибытия в Сан-Ремо. – Не раз и не два думала задать его в письме и все никак не решалась. Теперь же, встретившись с вами лицом к лицу, спросить куда легче: вы ведь знали, что ваш папенька намерен был оставить мне немалую сумму?

Ральф растянулся на лежаке под зонтом и с необычайным интересом вперил взгляд в волны Средиземного моря.

– Знал или не знал – какая вам разница, дорогая моя Изабелла? Мой папенька был человеком весьма упрямым.

– Стало быть, знали…

– Да, он мне сказал, и мы даже немного на этот счет поспорили.

– Зачем мистер Тушетт так поступил? – резко спросила Изабелла.

– Хм. Вероятно, хотел сделать вам своего рода комплимент.

– Комплимент? Какой же я дала повод?

– Никакого. Папенька всего лишь был благодарен, что вы есть на свете.

– Он слишком хорошо ко мне относился, – признала наша героиня.

– Как и все мы.

– Хорошо, что я вам не верю, иначе впала бы в совершенное расстройство. Мне нужно одно – чтобы меня воспринимали только по справедливости.

– Ах да… Однако же вам не следует забывать: справедливое отношение к прекрасному существу, как правило, выражается в цветистых комплиментах.

– Я не просто прекрасное существо. Как вы можете нести подобную чушь, когда вам задают серьезные вопросы? Вероятно, я произвожу на вас впечатление хрупкой сказочной феи?

– Вы кажетесь мне чрезвычайно встревоженной, – пожал плечами Ральф.

– Так и есть.

– Что же вас беспокоит?

Изабелла помолчала, а затем вдруг спросила:

– Вы полагаете, что для меня нежданное богатство – благо? Генриетта придерживается иного мнения.

– Бог с ней, с Генриеттой! – невежливо перебил ее Ральф. – Лично я восхищен вашим нынешним положением.

– Стало быть, для того ваш папенька и поправил завещание? Желал доставить вам удовольствие?

– Я с мисс Стэкпол не согласен, – серьезно ответил Ральф. – Полагаю, для вас нет ничего лучше, чем иметь приличный капитал за душой.

Изабелла изучила кузена внимательным взглядом.

– То есть вы точно знаете, что для меня лучше? Вам не безразлично?

– Возможно, знаю – именно потому, что не безразлично. Рассказать подробнее? Вам следует перестать мучить себя.

– Себя? Может, вас?

– Меня вы измучить не сможете при всем желании – уж слишком я толстокожий. Относитесь ко всему проще. Не стоит вам сбивать себя с толку вопросами – что, мол, для меня хорошо, что плохо… Не терзайтесь столь часто, иначе вам не избежать внутреннего разлада – знаете, как звучит расстроенное фортепьяно? Приберегите призывы к своей совести для особых случаев. Не пытайтесь так усердно лепить собственный характер – это все равно что насильно открывать бутон еще не созревшей розы. Живите как живется, и ваша нравственная составляющая сама о себе позаботится. В основном все для вас складывается благоприятно; разумеется, досадные исключения бывают, однако приличный доход к их числу не относится.

Ральф замолчал и улыбнулся, видя, как напряженно прислушивается к нему Изабелла.

– У вас невероятно развитое мышление и чрезвычайно громкий голос совести. Невозможно ко всему на свете относиться критически – это просто неразумно. Замедлите ход своих часов, притушите душевный жар, расправьте крылья и поднимитесь над землей – в подобном решении нет ничего дурного.

Изабелла не упустила ни слова из рассуждений Ральфа; ум ее, по обыкновению, работал быстро.

– Надеюсь, вы сами верите в свою теорию. Ежели верите – стало быть, берете на себя огромную ответственность.

– Вы меня немного пугаете, и все же от своего мнения я не откажусь, – по-прежнему улыбаясь, ответил Ральф.

– Все вами сказанное – правда, – продолжила Изабелла. – Более и добавить нечего. Я и вправду поглощена собою: смотрю на жизнь словно на рецепт доктора. И в самом деле – зачем постоянно рассуждать, в ладу ли мы со своим внутренним миром? Будто больной, что постоянно к себе прислушивается, ей-богу… Почему я постоянно должна остерегаться поступить неверно? Имеют ли для мира значение мои хорошие и дурные поступки?

– Вы прекрасно воспринимаете советы, – кивнул Ральф. – Не успел оглянуться, а вы уж подставили паруса под ветер.

Изабелла смотрела на него и словно не видела, предавшись размышлениям, к которым подтолкнул ее кузен.

– Видите ли, меня более заботит внешний мир, нежели собственная моя персона, а в итоге я все равно раз за разом возвращаюсь к себе. – Она помолчала, а когда заговорила вновь, голос ее дрожал: – Передать не могу, как мне страшно. Состояние означает свободу, вот чего я и боюсь. Ведь ею еще надобно правильно воспользоваться… Не сможешь – потом всю жизнь будешь стыдиться. И нельзя ни на минуту переставать думать. Возможно, более счастлив тот, кто не обладает дарованной деньгами властью.

– Теория ваша верна лишь для людей слабых. Им не дано совершить над собою усилие, которое вознесет к вершине достоинства.

– Откуда вам знать, что я сильна? – пробормотала Изабелла.

– Ежели вы слабы, – слегка покраснев, ответил Ральф, – стало быть, я ужасно в вас ошибся!

Впервые оказавшись на средиземноморском побережье, наша героиня была им совершенно очарована: преддверие Италии, врата в восхитительный мир! Увидела она лишь малую часть страны, а далее простиралась земля обетованная, где любовь к красоте получала подпитку из источника знаний. Прогуливаясь по берегу в компании кузена, Изабелла жадным взором вглядывалась в море, за которым лежала Генуя, и все же ей хотелось взять паузу перед большим приключением, ибо само ожидание уже вызывало сладкий душевный трепет. Пребывание в Сан-Ремо стало для нее чем-то вроде интерлюдии, когда посреди увертюры жизни вдруг на миг стихают барабаны и флейты. Продолжится ли она мощным крещендо? Изабелла не знала, хотя постоянно представляла себя кружащейся в вихре надежд, страхов, фантазий, желаний и пристрастий, сплетающем случайные события самым захватывающим образом.

Мадам Мерль в беседе с миссис Тушетт предсказывала: юная племянница, хоть несколько раз воспользовавшись своим банковским счетом, перестанет переживать, что наполнен сей щедрый источник не ею, а великодушным дядюшкой. Жизнь оправдала ее предвидение, как оправдывала уже не раз. Ральф Тушетт не напрасно хвалил кузину за восприимчивость: намеки она ловила на лету, особенно когда те содержали добрый совет. Вероятно, их беседа изрядно помогла: к дню отъезда из Сан-Ремо его кузина уже начала привыкать к ощущению собственного богатства, и то заняло подобающее ему место в некоем небольшом наборе представлений, которыми Изабелла описывала свою личность, и место далеко не последнее. Тысячи благих намерений и тысячи фунтов для их осуществления! Наша героиня утонула в дымке прекрасных видений; сколько возвышенных поступков способна совершить богатая, независимая и щедрая юная особа, обладающая поистине человечным отношением ко всему на свете… Состояние становилось частью ее замечательной натуры, придавая ей значимости и даже, в воображении Изабеллы, идеальной внутренней красоты. Какие формы и связи приобретало оно в воображении других – вопрос второй, и мы непременно далее его коснемся.

Видения, о которых мы упомянули, перемешивались с противоречивыми внутренними рассуждениями. Изабелла куда более обожала думать о будущем, нежели о прошлом, и все же временами, прислушиваясь к ласковому шепоту морских волн, обращала мысленный взор назад. Останавливался он на двух фигурах, пусть уже и далеких, но вполне различимых; читатель без труда признает в них Каспара Гудвуда и лорда Уорбертона. Странно, как быстро подобной силы образы отошли на второй план… Наша юная героиня имела обыкновение терять веру в реальность ныне отсутствующих в ее жизни людей и явлений; впрочем, при необходимости она умела вызвать их из небытия – следовало лишь приложить усилие, и усилие нередко болезненное, хоть полузабытые призраки некогда и вызывали у нее приязнь. Прошлое было мертво, и его оживление сопровождалось тусклым светом судного дня. Изабелла не тешила себя надеждой, что сама живет в памяти призраков; разумеется, она неспособна оставить столь неизгладимый след, и все же подобное соображение изрядно ее задевало. Так или иначе, из всех доступных ей разновидностей свободы наша героиня самой отрадной признавала свободу забвения.

Изабелла отнюдь не пожертвовала последним шиллингом, как пишут в романах, ради Каспара Гудвуда и лорда Уорбертона и все же считала: оба перед нею в неоплатном долгу.

Разумеется, слова Каспара не стерлись из ее памяти: тот наверняка даст о себе знать, однако еще полтора года на его счет беспокоиться не стоит, а за подобный срок многое может случиться. Изабелла не в силах была себя убедить, что молодой бостонец найдет себе другую, более отзывчивую девушку. Таковых немало, и все же их достоинства не имели для Каспара ни малейшей притягательности. Наша героиня не отрицала: в ней самой может произойти унизительная перемена – она отринет мир, где нет места Каспару и ему подобным, и найдет утешение в преданности и настойчивости своего американского поклонника, хоть сейчас всеми силами противится подобной мысли. Вполне возможно, настанет день, когда препятствия станут скрытым благословением, и Изабелла обретет покой в тихой чистой гавани, окруженной могучим гранитным молом. Нет, она не станет ждать этого дня сложа руки!

А вот второй поклонник… Заставят ли лорда скромность и усмиренная гордыня хранить в памяти образ Изабеллы? Вряд ли! Изабелла столь решительно вычеркнула из дневников своей памяти произошедшее между ними, что казалось вполне справедливым, ежели Уорбертон, в свою очередь, предаст ее забвению. Сарказма в рассуждениях нашей героини не было ни капли, пусть первое впечатление и говорит нам об обратном. Изабелла свято верила: благородный лорд непременно преодолеет свое разочарование. О да, его рана свежа – тут и думать нечего, и самая эта мысль доставляла Изабелле удовольствие. И все же нелепо полагать, что у человека мудрого, отвергнутого в самой уважительной форме, рана не затянется никогда. Англичане ценят душевный покой; лорд не станет долго скорбеть из-за независимой юной американки – всего лишь случайной знакомой. Наша героиня тешила себя надеждой: когда-нибудь она услышит о женитьбе лорда на достойной молодой англичанке, которая куда более Изабеллы заслуживает его внимания, и весть эту воспримет без малейшего удивления. Стало быть, в непреклонности Изабеллы он не усомнился ни на секунду; подобное впечатление она и стремилась создать. Гордость ее тем самым будет вполне удовлетворена.

Глава XXII

В начале мая, через шесть месяцев после кончины мистера Тушетта, в одной из многочисленных комнат старинного дома собралась группа людей, которую художник с удовольствием взял бы за сюжет для композиции картины. Вилла расположилась на вершине заросшего оливковыми деревьями холма за Римскими воротами города Флоренция и представляла собою длинное и довольно невзрачное на вид строение с сильно выступающей над стенами крышей. Подобные крыши любят в Тоскане; их много на холмах вокруг Флоренции. Ежели смотреть издали, образуется идеальный прямоугольник, обрамленный темными стройными кипарисами, обыкновенно растущими вокруг купами по три-четыре дерева. Фасад дома выходил на маленькую травянистую и совершенно пустую деревенскую площадь, занимавшую часть верхушки холма, и смотрел на нее несколькими неравномерно пробитыми в стене окнами; к нему прилепилась длинная каменная скамья, дающая возможность присесть местным жителям, вечно напускающим на себя вид непризнанных гениев, по непонятным причинам свойственный отдыхающему итальянцу. Главное строение виллы производило впечатление здания древнего, с кое-где выкрошившимся от времени кирпичом – и все же вполне еще прочного, даже внушительного, но не слишком приветливого. Впрочем, отметим, что внешний облик являлся не более чем маской: прохожий не увидел бы глаз под тяжелыми каменными веками. Подлинное же лицо виллы смотрело в обратную сторону, на живописные просторы, освещаемые полуденным солнцем. Дом нависал над склоном холма и длинной долиной Арно, мягко светящейся в дымке традиционными итальянскими цветами. Во дворе имелся небольшой узкий, спускающийся уступами сад, заросший дикими розами, между которыми стояли каменные, покрытые теплым, прогретым на солнце мхом, скамеечки. Невысокий парапет над обрывом позволял удобно на него облокотиться, а под ним холм резко шел вниз, к оливковым плантациям и виноградникам.

Однако нас более интересует не внешний вид виллы; этим ясным весенним утром его обитатели и гости, предпочтя прохладу, решили собраться внутри. Окна первого этажа, ежели посмотреть на них от площади, являли собою благородный образчик архитектурного творчества, хоть основным их предназначением являлась не столько связь с внешним миром, сколько попытка не дать ему заглянуть внутрь. Переплеты их были забраны массивными решетками, а сами окна находились столь высоко, что любопытный прохожий, даже поднявшись на цыпочки, не достал бы до них и макушкой.

Помещение, где расположилась упомянутая нами группа, освещались тремя такими неприступными бойницами. Весь дом делился на несколько апартаментов, кои обыкновенно занимали надолго приехавшие во Флоренцию иностранцы. Один из них сейчас находился в гостиной в компании с юной девушкой и двумя сестрами из столичной обители. Комнаты нашему сумрачному описанию дома нисколько не соответствовали. Высокие двери широкого дверного проема открывались в запущенный сад, а тяжелые железные решетки на окнах совершенно не препятствовали солнечному свету. Взгляду стороннего наблюдателя предстало бы прекрасное – и даже роскошное – место для отдыха. Все здесь тщательно продумали: и саму композицию, и выставленные напоказ украшения, и выцветшие гобелены, и драпировки из дамастной ткани. Вдоль стен стояли комоды и резные шкафчики из потемневшего от времени дуба, а на стенах в нарочито простых рамах висели покрытые благородной патиной картины. Глаз радовали причудливые антикварные вещицы из настоящей средневековой меди и керамики, извлеченные из поистине неисчерпаемых источников итальянского культурного наследия. Вся эта древность удачно сочеталась с современной мебелью, рассчитанной на склонность обитателя дома к приятному отдыху: здесь стояли глубокие, с добротной обивкой кресла, а также огромный письменный стол, изготовленный в Лондоне в начале века. Полки шкафов ломились от книг, журналов и газет, перемежавшихся с несколькими маленькими, изящными и довольно странными картинами, в основном выполненными акварелью. Одна из них была закреплена на мольберте в гостиной, перед которым, молча разглядывая рисунок, застыла молоденькая девушка.

Мы не можем сказать, что в комнате царила неловкая тишина, и все же в беседе то и дело возникали неприятные паузы. Две монахини, довольно невзрачные полные женщины с мягкими чертами лица, скромные, но притом деловитые, сидели на самом краешке предложенных им стульев. Обе проявляли крайнюю сдержанность, бросая по сторонам осторожные взгляды. Официальный их вид еще более подчеркивали стоящие колом накрахмаленные одеяния из саржи. Одна из них, женщина в годах, носила очки и отличалась свежим цветом лица и пухлыми щечками. Производила она, в отличие от напарницы, впечатление особы весьма уверенной и осознающей ответственность порученного ей дела, явно касающегося девочки у мольберта. Та стояла в простенькой шляпке, вполне сочетающейся со столь же непритязательным муслиновым платьицем, слишком коротким для ее лет, хотя подол, должно быть, надставили чьи-то умелые руки.

Сидящий в кресле джентльмен лет сорока занимал монахинь беседою, дающейся ему с некоторым трудом, ибо всегда сложно найти верный тон при разговоре как с особами сильной натуры, так и с кроткими, наподобие двух сестер. Кроме того, внимание его отвлекала на себя девочка; он то и дело останавливал серьезный взгляд на ее тонкой хрупкой фигурке. Голову джентльмен имел необычно удлиненную, хоть и красивой формы, покрытую густыми, но прежде времени поседевшими, коротко постриженными волосами. Внешностью он отличался привлекательной – узким, прекрасно вылепленным лицом, единственным недостатком которого можно было бы счесть некоторую театральность, еще более усугубляющуюся бородкой, отпущенной на манер, нередко встречающийся на портретах шестнадцатого века. Завершали образ холеные усы, кончики которых весьма романтическим образом закручивались вверх, придавая их обладателю вид необычный и несколько старомодный, наводя на мысль, что элегантности своего облика он придает немалое значение. Его живой любопытный взгляд сочетал в себе легкую туманную поволоку с проницательностью, умом и твердостью и мог принадлежать как человеку наблюдательному, так и мечтателю; джентльмен явно знал меру в поисках стиля и умел добиваться в них успеха. Наружность его не говорила прямо о принадлежности к конкретной части света или стране; мы вряд ли обнаружили бы в ней типические признаки, а потому затруднились бы точно ответить на подобный вопрос. Возможно, в его жилах текла кровь английских предков, однако ж к ней, скорее всего, примешалась толика французской либо итальянской. Одним словом, перед нами предстала монета благородного металла, не содержащая ни герба, ни легенды на знакомом языке, – изделие штучное, отчеканенное по особому случаю. Завершая описание, отметим стройную худощавую – на грани тщедушности – фигуру и вполне обычный средний рост. К одежде джентльмен относился не слишком трепетно, однако и дурного вкуса в ней не допустил бы ни под каким видом.

– По вкусу ли тебе картина, дорогая? – спросил он девочку.

Говорил джентльмен по-итальянски с замечательной легкостью, однако был ли язык для него родным? Позволим себе усомниться.

Маленькая леди серьезно склонила головку к плечу.

– Очень красиво, папенька. Вы писали сами?

– Разумеется; есть ли у меня талант?

– О да, еще какой! Я тоже выучилась рисовать.

Она обернулась, и ее маленькое светлое личико озарила милая улыбка.

– Отчего же ты не привезла мне образец своих трудов?

– Привезла – и даже очень много! Рисунки в чемодане.

– Рисует она очень… э-э-э… тщательно, – по-французски заметила старшая из монахинь.

– Рад слышать. Не вы ли ее обучали?

– О, к счастью, нет, – слегка покраснев, ответила монахиня. – Ce n’est pas ma partie [12]. Я не преподаю, для того у нас есть мудрые наставники. Учитель рисования в обители просто замечательный – господин… господин… э-э-э…

– У него немецкое имя, – потупившись, произнесла по-итальянски вторая монахиня, словно попыталась и не смогла перевести имя учителя с немецкого.

– Да-да, – оживилась ее старшая спутница. – Он немец, однако дает у нас уроки уже много лет.

Девочка, не следившая за беседой старших, отошла к открытой двери и остановилась, рассматривая сад.

– Вы, стало быть, француженка, добрая сестра? – осведомился джентльмен.

– Да, сэр. И к подопечным обращаюсь на родном языке – другими, увы, не владею. Впрочем, в обители много сестер из Англии, Германии и Ирландии. Каждая говорит на своем наречии.

– Уж не попала ли моя дочь к наставнице-ирландке? – позволил себе улыбнуться джентльмен, однако, заметив, что сестры, почувствовав в его тоне шутку, ее не поняли, тут же добавил: – Образование у вас, похоже, всестороннее.

– Вы правы, сэр. У нас имеется все, что нужно, и только самое лучшее.

– К примеру, мы даем уроки гимнастики, – поддержала старшую сестру итальянка, – однако опасных упражнений избегаем.

– Надеюсь всей душой. Вы и есть преподаватель гимнастики?

Вопрос заставил сестер от души рассмеяться. Дожидаясь, пока у них пройдет приступ смеха, джентльмен вновь окинул взглядом свою дочь, а затем заявил, что она сильно вытянулась.

– Да, однако, на мой взгляд, время бурного роста завершилось. Ваша дочь будет девушкой невысокой, – пояснила француженка.

– Что ж, не страшно; женщина должна быть подобна книге, а лучшая из них – не обязательно самая длинная. Впрочем, – хмыкнул джентльмен, – не знаю, с чего бы вдруг моей девочке остаться низкорослой.

Сестра лишь пожала плечами, словно давая понять: нам не дано прозреть божий промысел.

– Здоровья она отменного, вот что самое главное.

– И верно – выглядит она прекрасно. – Джентльмен вновь задержал на дочери долгий взгляд и спросил по-французски: – Что тебя заинтересовало в саду?

– Там столько цветов… – нежным голоском отозвалась девочка с тем же прекрасным выговором, что у отца.

– Верно, однако не все из них заслуживают внимания. Ничего; уж какие есть. Ступай, нарви букетов для ces dames [13].

Девочка обернулась к нему с радостной улыбкой.

– Правда можно?

– Я ведь разрешил, – улыбнулся в ответ отец, однако дочь бросила вопросительный взгляд на старшую из сестер.

– Ma mere [14], можно?

– Слушайтесь отца, дитя мое, – отозвалась та, снова зардевшись.

Удовлетворенная девочка спустилась по ступеням и пропала из вида.

– Похоже, вы своих воспитанниц не слишком балуете, – усмехнулся джентльмен.

– Мы ничего не запрещаем и все же настаиваем, чтобы они каждый раз просили дозволения – такие у нас порядки.

– Разумеется, я не спорю с вашей методой – не сомневаюсь, она превосходна. Верю в нее всем сердцем, оттого и отправил дочь в вашу обитель. Любопытно, что из нее можно вылепить.

– Без веры никак нельзя, – мягко подтвердила сестра, глянув на собеседника сквозь стекла очков.

– Что ж, моя вера вознаграждена. Расскажите, что вам удалось сделать?

– Добрую христианку, месье, – на миг опустив глаза, ответствовала монахиня.

Джентльмен также уперся взглядом в пол, хотя наверняка по иной причине.

– Понимаю. Но это ведь не все?

Теперь он неотрывно наблюдал за сестрою, вероятно полагая, что та отделается банальной фразой – ничего, мол, более и не требуется. Вопреки ожиданиям, при всей своей видимой простоте монахиня столь расхожим ответом не ограничилась.

– Ваша дочь – очаровательная юная леди, настоящая маленькая женщина. Она непременно будет вас радовать.

– На мой взгляд, Пэнси – девочка славная. Славная и хорошенькая.

– Она идеальна. Мы не нашли в ней пороков.

– У нее никогда их и не было, даже в детстве. Рад, что и в обители она недостатков не приобрела.

– Мы ее очень любим, – с достоинством сказала француженка. – Что до недостатков – как обитель может дать подопечной то, чего у нас нет? Le couvent n’est pas comme le monde, monsieur [15]. Можно сказать, что Пэнси – и наша дочь тоже. Она ведь воспитывается в монастыре с младых ногтей.

– Из тех, кто от нас уйдет в этом году, мы более всего будем сожалеть о вашей дочери, – почтительно пробормотала младшая из сестер.

– О да, мы еще долго будем ее вспоминать, – подтвердила другая, – и приводить в пример новым воспитанницам.

Добрая сестра сделала вид, что следует протереть вдруг запотевшие стекла очков, а ее спутница, покопавшись в складках одеяния, извлекла платочек из суровой ткани.

– Насчет ухода Пэнси я еще никакого решения не принял, – быстро возразил джентльмен.

Вряд ли на него произвели впечатление слезы монахини; скорее ему хотелось сказать нечто приличествующее моменту.

– Мы были бы только рады… Пятнадцать лет – слишком юный возраст, чтобы покидать обитель.

– О, – живо воскликнул джентльмен, – будь на то моя воля, Пэнси осталась бы у вас как можно дольше.

– Ах, месье, – с улыбкой поднялась со стула старшая сестра, – ваша дочь – прекрасная девочка, и все же она создана для мирской жизни. Le monde y gagnera [16].

– Ежели дать всем добрым людям прибежище в монастырях, как продолжит существовать мир? – мягко поддержала свою спутницу вторая монахиня, также поднявшись.

Вероятно, высказывание молодой итальянки показалось старшей сестре слишком смелым, и она быстро сгладила наметившуюся неловкость:

– К счастью, добрые люди есть везде.

– Боюсь, ежели вы уйдете, в нашем доме двумя хорошими людьми станет меньше, – галантно отозвался джентльмен.

Сестры не нашли должного ответа на остроумную реплику и лишь переглянулись между собою с легким неодобрением во взорах. Впрочем, положение спасла девочка, вернувшаяся с двумя большими букетами роз – красных и белых.

– Выбор за вами, mamman Катрин, – предложила она. – Все розы хорошие, только цвет разный, mamman Жюстин. В красном букете их ровно столько же, сколько и в белом.

Монахини снова переглянулись – на сей раз с улыбкой – и заколебались.

– Который возьмете?

– Нет, уступаю выбор вам.

– Тогда мне красные, – промолвила Катрин – та, что в очках. – Они подойдут к моим красным щечкам. Спасибо, дитя мое. Розы будут утешать нас в дороге.

– Ах, до Рима они не доживут! – воскликнула девочка. – Жаль, не могу придумать ничего другого на долгую память…

– Это прекрасный подарок, дитя. Он останется в наших сердцах.

– Почему монахиням нельзя носить красивые вещи? С удовольствием подарила бы вам свои синие бусики…

– Возвращаетесь в Рим сегодня же? – поинтересовался хозяин дома.

– Сегодня, снова поездом. Нас ждут дела.

– Не утомились ли вы?

– Мы никогда не устаем.

– Почти никогда, сестра, – поправила старшую спутницу Жюстин.

– Во всяком случае – не сегодня. Мы прекрасно здесь отдохнули. Que Dieu vows garde, ma fine [17].

Пока сестры обменивались с Пэнси поцелуями, хозяин дома пошел открыть дверь, но, распахнув ее, издал тихое восклицание и замер на месте. Гостиная выходила в переднюю со сводчатым, высоким, словно в часовне, потолком и полами, выложенными красной каменной плиткой, куда с улицы как раз впустили некую леди. Слуга в поношенной ливрее уже вел ее к гостиной, где монахини прощались со своей воспитанницей. Приближающаяся леди не произнесла ни слова, а достойный джентльмен, произведя упомянутый невнятный звук, также замолчал – не поздоровавшись и не предложив ей руку, лишь посторонился, пропуская внутрь. На пороге гостья заколебалась.

– У вас кто-то есть?

– Никого, с кем вам не подобало бы встречаться.

Леди прошла в гостиную, где столкнулась лицом к лицу с двумя монахинями и девочкой; та вела их к дверям, взяв обеих сестер за руки. При виде вошедшей дамы все три встали как вкопанные, и гостья, также остановившись, изучила их внимательным взглядом.

– Ах, мадам Мерль! – после секундного замешательства тихонько воскликнула Пэнси.

Едва заметно вздрогнув, леди тут же пришла в себя и любезно откликнулась:

– Да-да, она самая! Приехала поприветствовать тебя дома.

Мадам Мерль протянула к девочке обе руки, и та прильнула к ней, подставив лоб для поцелуя, который тут же и получила. По-прежнему стоя на месте, мадам улыбнулась сестрам. Те скромно поклонились, однако не позволили себе ни одного любопытного взгляда в сторону величественной блестящей леди, словно принесшей с собою частицу сияния внешнего мира.

– Эти дамы привезли мою дочь, а теперь возвращаются в обитель, – пояснил джентльмен.

– Ах, вы направляетесь в столицу? Я только недавно оттуда. Рим в эту пору чудесен, – заговорила мадам Мерль.

Монахини, не двинувшись с места, спрятали руки в широкие рукава одеяний и заявление восприняли с легкой улыбкой, а хозяин дома осведомился, давно ли достойная леди покинула Рим.

– Она приезжала повидать меня в обитель, – опередила гостью девочка.

– И не единожды, Пэнси, – заметила мадам Мерль. – Разве я не самый большой твой друг в Риме?

– Мне запомнился последний ваш визит, – ушла от ответа Пэнси, – потому что вы посоветовали мне уехать.

– Это правда? – спросил джентльмен.

– Уж и не вспомню. Я говорила Пэнси только то, что ей приятно было бы услышать. А во Флоренции я уже неделю; рассчитывала на ваш визит.

– Непременно появился бы у вас, однако не знал, что вы в городе. Как тут догадаться? Хотя, вероятно, догадаться следовало. Не угодно ли присесть?

Беседовали они меж собой вполголоса, будто стараясь, чтобы никто не подслушал, – скорее по давней привычке, чем из необходимости. Мадам Мерль осмотрелась, выбирая подходящее кресло.

– Вы провожаете сестер? Что ж, не стану вам мешать. Je vous salue, mesdames [18], – добавила она по-французски, словно милостиво отпуская сестер.

– Эта леди – большой друг нашей семьи, вы наверняка не раз видели ее в обители, – пояснил монахиням хозяин дома. – Мы всегда прислушиваемся к ее мнению; мадам Мерль поможет мне решить, следует ли дочери возвратиться к вам по окончании каникул.

– Надеемся, решение будет в нашу пользу, мадам, – отважилась вставить слово старшая из сестер.

– Мистер Осмонд изволит шутить – от меня ничего не зависит, – возразила мадам Мерль, хотя и слегка ироническим тоном. – Не сомневаюсь, что в обители прекрасные наставники, однако друзья маленькой мисс Осмонд ни на минуту не забывают: она предназначена для мирской жизни.

– Именно об этом мы и говорили с месье, – подтвердила сестра Катрин. – К миру мы Пэнси и готовим, – пробормотала она, поглядывая на девочку, которая стояла поодаль, внимательно изучая элегантный наряд мадам Мерль.

– Слышишь, дочь? Ты самой судьбой предназначена для светской жизни, – обратился к Пэнси отец.

– Разве не для вас, папенька? – задержала на нем девочка взгляд прозрачных честных глаз.

– Одно другому не мешает, – тихо усмехнулся Осмонд. – Ведь и я принадлежу миру, Пэнси.

– Итак, просим дозволения вас покинуть, – напомнила о себе сестра Катрин. – Как бы ни случилось, будь доброй, умненькой и счастливой, дочь моя.

– Мы еще увидимся – я непременно вернусь, – снова обняла монахинь Пэнси, однако мадам Мерль отвлекла ее внимание:

– Побудь со мной, милая девочка, пока папенька провожает сестер.

Пэнси бросила на нее разочарованный взгляд, однако протестовать не стала. Повиновение было в ней уже заложено прочно, и всякой высказанной повелительным тоном просьбе она непременно подчинялась; плыла по течению судьбы, не пытаясь свернуть.

– Нельзя ли мне проводить mamman Катрин до кареты? – все же не утерпев, робко спросила девочка.

– Я предложила бы тебе остаться здесь, – возразила мадам Мерль.

Сестры, снова низко поклонившись гостье, вышли из гостиной в сопровождении мистера Осмонда.

– О да, конечно, – пробормотала Пэнси, встав подле мадам Мерль, и сквозь слезы посмотрела в окно.

Та взяла ее за безвольную руку.

– Рада, что тебя научили послушанию. Именно это и требуется от девочек.

– Слушаться я умею превосходно, – воскликнула Пэнси едва ли не с гордостью, будто хвасталась умением играть на фортепьяно, и тут же тихо, едва слышно вздохнула.

Мадам Мерль, продолжая удерживать девочку за руку, перевернула ее тыльной стороной ладошки вверх и изучила придирчивым взором. Изъянов не обнаружилось: обычная детская ручка, хрупкая и белая.

– Полагаю, тебя заставляют надевать перчатки? Девочки обычно перчаток не любят.

– Раньше не любила, а теперь мне нравится их носить.

– Очень хорошо; я подарю тебе целый десяток.

– О, благодарю. Каких цветов, мадам Мерль? – заинтересовалась Пэнси.

– Самых практичных, – поразмыслив, ответила та.

– Вы ведь выберете красивые?

– Обожаешь красивые вещи?

– Ну, не то чтобы обожаю, а так… – с безразличием равнодушного к роскоши человека пожала плечами Пэнси.

– Тогда очень уж красивых обещать не стану, – засмеялась мадам Мерль.

Взяв девочку за другую руку, она притянула ее к себе, а затем заглянула в глаза:

– Будешь скучать по матушке Катрин?

– Когда стану о ней вспоминать – конечно.

– Коли так, постарайся не вспоминать вовсе. Возможно, когда-то у тебя появится другая матушка.

– Какая в том нужда? – с новым легким вздохом возразила Пэнси. – В обители их больше тридцати.

За порогом раздались шаги, и мадам Мерль, отпустив девочку, поднялась из кресла. Войдя в гостиную, мистер Осмонд прикрыл дверь. Не взглянув на гостью, он передвинул стулья на положенные им места. Гостья молча наблюдала, как хозяин дома ходит по комнате, затем заговорила:

– Надеялась все же, что вы приедете в Рим. Полагала, захотите забрать дочь сами.

– Вполне естественно с вашей стороны. Однако я не впервые обманываю ваши ожидания.

– Верно; своенравный вы человек!

Мистер Осмонд еще несколько времени бродил по просторной гостиной, будто непроизвольно искал повод оттянуть неприятное объяснение. Исчерпав все предлоги – оставалось разве только взяться за книгу – он остановился, заложив руки за спину, и посмотрел на дочь.

– Отчего ты не вышла попрощаться напоследок с матушкой Катрин? – резко осведомился он по-французски.

Пэнси заколебалась, поглядывая на мадам Мерль.

– Я попросила девочку остаться со мной, – ответила за нее та, снова усевшись.

– Хм, да, пожалуй, так было лучше, – сдался Осмонд и, опустившись в кресло, вперил взгляд в гостью.

Переменил позу, слегка наклонившись вперед, уперся локтями в края подлокотников и скрестил пальцы рук.

– Она обещала подарить мне перчатки, – подала голос Пэнси.

– Стоит ли об этом рассказывать на каждом углу, дорогая? – подняла брови мадам Мерль.

– Вы очень добры к моей дочери, – сказал Осмонд, – однако все, что требуется, у нее есть и без вас.

– Полагаю, монахинь с нее уже хватит.

– Ежели вы предполагаете перейти на подобную тему, Пэнси лучше нас оставить.

– Пусть посидит с нами, – покачала головой мадам Мерль. – Поговорим о чем-нибудь другом.

– Беседуйте, я не буду прислушиваться, – с честным, не вызывающим сомнения видом предложила Пэнси.

– Слушай сколько угодно, милое дитя. Все равно тебе не понять наших разговоров, – усмехнулся отец.

Девочка послушно уселась у открытой двери и устремила невинный задумчивый взор в цветущий сад, а мистер Осмонд продолжил, сменив тему:

– Вы сегодня особенно хорошо выглядите.

– По-моему, я всегда выгляжу одинаково, – пожала плечами мадам Мерль.

– И то верно; вы всегда одинаковы. Одинаково хороши. Вы – потрясающая женщина.

– Пожалуй, соглашусь.

– Однако лишь снаружи. В душе вы человек непостоянный. По возвращении из Англии ведь заявили, что теперь нескоро уедете из Рима.

– Польщена, что вы запомнили мои слова. Именно такие намерения у меня и были, а затем пришлось выехать во Флоренцию – встретиться с недавно прибывшими друзьями. При встрече с вами я еще не подозревала об их планах.

– Что ж, вполне типическая для вас причина. Для друзей вы готовы на все.

Мадам Мерль одарила хозяина дома открытой улыбкой:

– Не более типическая, чем ваша ремарка – совершенно, кстати, неискренняя. Впрочем, не стану вас винить: ежели не верите в то, что говорите, – это ваше личное дело. Я никогда не жертвую собой ради друзей, более всего забочусь о себе, а потому подобной похвалы не заслуживаю.

– И это верно; однако в вас уживается столько разных ипостасей… Еще не видывал человека, жизнь которого оказывала бы так много влияния на других.

– Что вы подразумеваете под «жизнью»? Внешность, поступки, занятия, общество, в котором я вращаюсь?

– Ваша жизнь суть честолюбивые помыслы.

Мадам Мерль задержала взгляд на Пэнси.

– Способна ли ваша дочь понять, о чем мы говорим? – пробормотала она.

– Вот видите, ей и впрямь следовало удалиться, – вздохнул мистер Осмонд. – Поди в сад, mignonne [19], нарви цветов для мадам Мерль, – вновь перешел он на французский.

– Как раз хотела попросить дозволения! – радостно воскликнула Пэнси, быстро вскочила со стула и бесшумно исчезла.

Отец подошел к дверям, постоял, наблюдая за дочерью, и вернулся к мадам Мерль. Садиться не стал – вновь зашагал по гостиной, будто утверждаясь в ощущении свободы, которого, видимо, не испытывал сидя.

– Мое честолюбие по большей части имеет отношение к вам, – твердо взглянула на него мадам Мерль.

– Вот что я и пытался объяснить: я – часть вашей жизни, не говоря о тысяче других людей. Вы эгоистичны? Никак не могу согласиться. Ежели вы эгоистичны, что тогда сказать обо мне? Ну, подберите же для меня подходящий эпитет.

– Вы ленивы. Стремление к праздности – худшее ваше качество.

– А на мой взгляд – лучшее.

– Вас это нисколько не волнует, – мрачно отметила мадам Мерль.

– Нет, не слишком. Тоже порок? Да, я не поехал в Рим, и тому причиной лень. Но не только…

– Не поехали – и ладно. Для меня это неважно, хотя я была бы не против вас повидать. Однако хорошо, что теперь вы не в Риме – ведь подавшись в столицу, могли бы задержаться там и на месяц. Мне кое-что от вас надобно именно здесь, во Флоренции.

– Не забывайте о моей лени, – напомнил Осмонд.

– Я-то помню, а вот вас умоляю о ней на время забыть. Проявите достоинство – и получите награду. Дело несложное, однако может оказаться весьма интересным. Когда вы последний раз завязывали новые знакомства?

– Пожалуй, еще до того, как впервые встретил вас.

– Тогда сейчас самое время. Хочу представить вас одной подруге.

Мистер Осмонд вновь приблизился к двери в сад и остановился, посматривая на дочь, бродящую под яркими солнечными лучами.

– Какая мне с того польза? – грубовато, но добродушно осведомился он.

– Вы неплохо развлечетесь, – обдумав ответ, после долгой паузы произнесла мадам Мерль.

– Что ж, придется поверить на слово, – хмыкнул Осмонд, встав напротив нее. – Кое в чем я вам доверяю целиком и полностью. К примеру, убежден, что вы всегда отличите достойное общество от неподходящего.

– Достойного общества не существует.

– Ах, пардон! Знания, которыми вы, на мой взгляд, обладаете, – вовсе не расхожие клише. Вы получили их так, как и должно, – методом проб и ошибок, сравнив между собою невероятное количество в разной мере невыносимых людей.

– Что ж, предлагаю вам извлечь для себя пользу из этого знания.

– Пользу? Полагаете, я смогу?

– Во всяком случае – надеюсь. Однако все зависит от вашего желания. Боюсь, не в моей власти заставить вас совершить усилие…

– Все ждал, когда последует нечто утомительное, и вот вам пожалуйста… Господи, что в этом мире вообще стоит усилий?

Мадам Мерль вспыхнула, словно ей нанесли обиду.

– Не будьте глупцом, Осмонд. Ежели вы не знаете, что стоит усилий, кто тогда знает? Помню, каким вы были в прежние времена…

– Признаю, порой в нашей убогой жизни случается всякое – хоть и крайне редко.

– Стоит лишь постараться – и все случится, – возразила мадам Мерль.

– Хм. Пожалуй, вы в чем-то правы. Кто же ваша подруга?

– Помните миссис Тушетт? Так это ее племянница – я нарочно приехала во Флоренцию, чтобы с ней повидаться.

– Племянница? Как слышу это слово, сразу представляю совсем юную, ни в чем толком не сведущую девушку.

– Она и вправду молоденькая – всего двадцать три, и все же мы с ней большие подруги. Я с ней познакомилась несколько месяцев назад в Англии, и мы сразу сошлись накоротке. Изабелла мне очень по душе, более того – я ею восхищаюсь, а со мной это случается далеко не каждый день. Вы тоже будете в восторге.

– Не обязательно. Возможно, я устою.

– Вам не устоять, Осмонд.

– Стало быть, она прекрасна, богата, блистательна, сведуща во многих областях и чрезвычайно добродетельна? Тогда готов свести с ней знакомство, а иначе и пальцем не шевельну. Вы ведь помните – я некоторое время назад просил даже не заговаривать со мною об особах, не соответствующих подобному описанию. Людишек сомнительного свойства я знаю немало, с меня хватит.

– Мисс Арчер отнюдь не сомнительная особа. Она светла, как ясное утро, и под описание ваше вполне подходит – вот почему мне непременно хотелось бы вас с нею познакомить. Всем вашим условиям она отвечает.

– Вряд ли точь-в-точь.

– Вот именно точь-в-точь. Красива, образованна, великодушна и хорошего – разумеется, для американки – происхождения. Изабелла – девушка умная и приятная, причем располагающая приличным состоянием.

Мистер Осмонд внимал гостье в полном молчании, лишь бросал на нее внимательные взгляды – видимо, осмысливая услышанное.

– Какие у вас планы на эту племянницу? – наконец осведомился он.

– Собственно, я уже сказала: устроить ей знакомство с вами.

– Разве такая девушка не достойна лучшей участи?

– Не стану изображать, будто умею прозревать судьбы, – пожала плечами мадам Мерль. – Зато знаю, как использовать людей.

– В таком случае мне страшно за мисс Арчер, – заявил Осмонд.

– Ежели ваши слова означают искру интереса к моей протеже, приму их к сведению, – поднимаясь, промолвила мадам Мерль.

Они встали лицом к лицу. Достойная леди опустила глаза, поправляя свою накидку.

– Прекрасно выглядите, – невпопад пробормотал Осмонд. – Значит, у вас родился прожект? Вы становитесь особенно хороши, когда в голову вам приходит новая идея; вдохновение вас красит.

Манеры парочки при любой встрече, а особенно в присутствии посторонних, становились несколько настороженными, а речи – уклончивыми, словно встретились они случайно и заговорили без всякой на то охоты. Влияние их было взаимным – каждый заставлял второго вести себя до крайности неестественно. Мадам Мерль, разумеется, пре-одолевала это затруднение лучше своего приятеля, однако на этот раз ей не удалось выказать перед хозяином дома идеального самообладания. Все же следует отметить: в определенный миг возникавшее между ними напряжение снижалось, и они начинали воспринимать соображения друг друга с полуслова, куда лучше, чем с любым иным собеседником. Именно так и произошло теперь: оба испытывали удовлетворение, прозревая друг друга насквозь, ибо подобное знание заставляло каждого забыть, что и его читают словно открытую книгу.

– Жаль, что вы столь бессердечны… – тихо промолвила мадам Мерль. – Ваша черствость всегда играла против вас, может сыграть и теперь.

– С чего вы взяли? Душа у меня вполне чувствительная; к примеру, сейчас я не на шутку взволновался. Стало быть, ваше честолюбие имеет отношение ко мне? Не могу взять в толк: каким образом, почему? Так или иначе – я неспокоен.

– Вероятно, чем дальше, тем меньше вы будете меня понимать. Кое-что не поймете никогда; впрочем, в том нет никакой необходимости.

– Нет, все же вы – женщина выдающаяся, – вздохнул Осмонд. – Ваши глубины постигнуть невозможно. Не соображу, с чего бы племянница миссис Тушетт имела для меня серьезное значение, когда… э-э-э…

– Когда даже я для вас значу очень мало?

– Разумеется, все совершенно наоборот. Когда мне выпала честь знать такую женщину, как вы.

– Изабелла Арчер меня превосходит во всем, – заявила мадам Мерль.

– Как, должно быть, вы ее ненавидите, коль снисходите до подобной похвалы! – рассмеялся Осмонд.

– Полагаете, я способна на ревность? Отвечайте!

– По отношению к вашему покорному слуге? Да нет.

– Раз так, приезжайте ко мне через два дня. Я остановилась у миссис Тушетт – в Палаццо Крешентини. Девушка непременно будет.

– Не пойму, почему вы просто не пригласили меня в гости, не упоминая о мисс Арчер? – поднял бровь Осмонд. – Ведь она в любом случае живет у тетушки.

Мадам Мерль воззрилась на него взглядом искушенной женщины, которую невозможно застать врасплох самым неожиданным вопросом.

– Вам нужна причина? Дело в том, что я ей о вас рассказала.

Нахмурившись, Осмонд отвернулся.

– Я предпочел бы об этом не знать. – Покачав головой, он указал на маленькую акварель. – Видели мою последнюю работу?

Гостья приблизилась к мольберту и задумалась.

– Венецианские Альпы? Прошлогодний набросок?

– Именно! Невероятно, насколько вы наблюдательны!

Мадам Мерль еще на миг задержала глаза на рисунке, затем перевела взор на собеседника.

– Вы ведь помните, что я равнодушна к вашей живописи?

– Помню и тем не менее в очередной раз удивлен. Мои работы много лучше, чем у большинства.

– Вполне возможно. Однако для главного интереса в жизни – слишком мелко. Мне хотелось бы видеть, как вы добиваетесь настоящего успеха – считайте это моим честолюбивым помыслом.

– Да-да, вы осуждаете меня не первый раз, но ваши пожелания невыполнимы.

– Невыполнимы… – эхом повторила мадам Мерль и тут же сменила тон: – Сам по себе рисунок весьма неплох. Да и дом ваш нельзя не назвать идеальным, – добавила она, окинув взглядом старинные шкафы, картины, гобелены и драпировки из неяркого шелка. – Каждый раз восторгаюсь: никогда ничего более впечатляющего не видела. Вы понимаете красоту как никто другой – в этом вам нет равных. Вкус у вас невероятный.

– Я от своего невероятного вкуса уже не знаю куда деваться, – вздохнул Осмонд.

– И все же вам следует пригласить мисс Арчер – пусть насладится. Кстати, я рассказывала ей о вашем доме.

– Показать-то я не против – лишь бы человек не был совсем уж олухом.

– Вы демонстрируете свои сокровища самым восхитительным образом и в роли гида по домашнему музею смотритесь особенно выгодно.

На комплимент мистер Осмонд отреагировал довольно холодно, хотя к плану собеседницы проявил интерес:

– Говорите, она богата?

– Мисс Арчер стоит семьдесят тысяч фунтов.

– En ecus bien comptes? [20]

– По поводу ее состояния сомневаться не приходится. Я его, можно сказать, видела своими глазами.

– Хм, достойная дама! Э-э-э… разумеется, я о вас. Ежели я сподоблюсь на визит – ее матушка тоже будет?

– Матушка? У нее нет ни матери, ни отца.

– Стало быть, тетушка… Миссис Тушетт, говорите вы?

– Эту помеху я легко устраню.

– Да нет, я ничего против миссис Тушетт не имею. Она мне даже нравится, – заявил Осмонд. – Яркая личность с традиционными убеждениями – теперь таких мало. Меня беспокоит этот долговязый болван – ее сын. Он тоже во Флоренции?

– Да, однако он вам нисколько не помешает.

– Вот уж осел так осел…

– Вы ошибаетесь. Ральф – очень неглупый человек. Другое дело, что он меня недолюбливает и обычно старается избегать моего общества.

– Бог ты мой, да он и вправду осел. Так мисс Арчер привлекательна?

– О да, однако не стану ее описывать, чтобы вы не разочаровались при встрече. Приезжайте и положите начало – более я от вас ничего не требую.

– Начало чему?

– Само собой, мне надобно, чтобы вы на ней женились, – помолчав, промолвила мадам Мерль.

– Начало конца… Что ж, позвольте мне самому принять решение. Вы поделились с ней своим замыслом?

– За кого вы меня принимаете? Изабелла никому слепо не подчинится. Впрочем, и я тоже.

– И в самом деле не соображу, к чему именно ведет вас честолюбие, – поразмыслив, признался Осмонд.

– Все поймете, как только увидите мисс Арчер. Воздержитесь от преждевременных суждений. – Мадам Мерль подошла к выходу в сад и выглянула наружу. – Пэнси стала хорошенькой.

– И я того же мнения.

– А вот обители с нее хватит.

– Не знаю, – покачал головой Осмонд. – Мне нравится, в какую очаровательную и воспитанную девушку она там превращается.

– Дело не в обители, а в самой Пэнси.

– По-моему, тут и то и другое. Моя дочь чиста, словно жемчужина.

– Почему же она до сих пор не принесла мне цветы? – хмыкнула мадам Мерль. – Ваша дочь явно не торопится.

– Давайте пройдем в сад и сами нарвем букет.

– Пэнси меня не любит, – пробормотала гостья, раскрыв зонт, и они перешагнули порог.

Глава XXIII

Мадам Мерль приехала во Флоренцию по приглашению миссис Тушетт, гостеприимно предложившей ей остановиться в Палаццо Крешентини на целый месяц. После визита к мистеру Осмонду она переговорила с Изабеллой, ненароком упомянув о своем старинном приятеле. Между прочим заметим: о возможном брачном союзе не было сказано ни слова, в отличие от встречи в доме Осмонда. Вероятно, в том необходимости и не возникло, поскольку Изабелла ничуть не возражала против визита старого знакомца подруги.

Мадам Мерль имела множество друзей не только в Англии, но и в Италии – как среди уроженцев страны, так и среди приезжих. Разумеется, говорила она, Изабелле никто не препятствует заводить знакомства с кем угодно – перед ней весь мир. Поведав юной подруге о тех, с кем ей полезно было бы встретиться, поставила мистера Осмонда почти в самое начало своего списка. Упомянула о нем особо: мол, дружат они уж не менее десятка лет… один из самых приятных и умных людей – во всяком случае, в Европе… над привычным средним уровнем респектабельной публики мистер Осмонд явно возвышается – человек он особого сорта… Обаянием своим он нисколько не злоупотребляет, продолжала мадам Мерль, – порой может и не впечатлить, поскольку тут все определяют обстоятельства; находясь не в духе, ничем не запомнится, кроме необыкновенной наружности. Посмотришь – и скажешь: вот печальный принц в изгнании. С другой стороны, когда предмет беседы ему любопытен или небезразличен либо непременно требуется доказать свою правоту – тут уж он в полной мере явит ум и своеобразие. Собственно, проявление качеств его натуры вовсе не зависит от необходимости выставить их напоказ или, напротив, скрыть, как делает большинство. Есть в мистере Осмонде и некоторые странности – хотя у кого из действительно стоящих людей их нет? Далеко не для каждого он будет очарователен. Впрочем, мадам Мерль полагала, что в обществе Изабеллы ее знакомый наверняка окажется на присущей ему высоте. Мистер Осмонд легко – порою слишком легко – впадает в скуку, особенно в присутствии собеседника малоинтересного, вздыхала она, однако столь живая и прекрасно развитая девушка, как Изабелла, непременно послужит для него источником вдохновения, коих в жизни так мало. В любом случае мистер Осмонд – человек, шанса подружиться с которым упускать нельзя, да, собственно, и невозможно, ежели сам живешь в Италии. О прошлом и настоящем страны он осведомлен больше кого бы то ни было, за исключением пары-тройки ученых мужей из Германии. Возможно, их знания глубже, зато у мистера Осмонда восприятие и вкус куда ярче – таково свойство натуры поистине артистической.

Изабелла припомнила, что мадам Мерль рассказывала о своем друге еще в пору их задушевных разговоров в Гарденкорте, и задумалась: какого рода узы связывают эти две возвышенные души? Знакомых у мадам Мерль было немало, и за всяким знакомством, похоже, лежала определенная история; возбудить к ним невольный интерес способна лишь женщина действительно незаурядная. О свойстве отношений с мистером Осмондом достойная дама не проронила ни единого намека: долгая, ничем не омраченная дружба – и точка.

Изабелла заявила, что будет рада встретиться с человеком, многие годы пользующимся доверием мадам Мерль.

– Вам следует свести как можно больше знакомств, – заметила та, – чтобы привыкнуть к разным людям.

– Привыкнуть? – переспросила наша героиня с серьезным видом, который порой истолковывали как недостаток чувства юмора. – О чем вы? Я людей нисколько не боюсь – уж давно к ним приладилась, как повариха к помощникам по кухне.

– Я не то имела в виду: не столько привыкнуть, сколько научиться их слегка презирать. С опытом поймете, что большинство достойно подобного отношения, и начнете выбирать в друзья тех, кто презрения не заслуживает.

В ответе мадам Мерль прозвучала явственная нотка цинизма, которого она обыкновенно себе не позволяла. Как бы там ни было, Изабелла ничуть не встревожилась: она никогда и не предполагала, что, познав мир, проникнешься одним лишь уважением к его обитателям.

Прекрасная Флоренция, в полной мере оправдавшая обещания мадам Мерль, вызывала в нашей героине восхищение. Возможно, самой Изабелле и не под силу было оценить все прелести древнего города, однако у нее имелись достойные проводники в мир его тайн. Она не испытывала недостатка в эстетических впечатлениях, поскольку Ральф находил удовольствие в просвещении нетерпеливой до знаний юной кузины – та возобновила в нем желание служить ей гидом.

Мадам Мерль чаще оставалась дома; сокровища Флоренции она давно изучила, а дел ей хватало и без прогулок по городу. Тем не менее в беседах она с необыкновенной ясностью вспоминала любые подробности – от правого угла огромного полотна Перуджино до расположения рук Святой Елизаветы на соседнем холсте. По поводу особенностей всякого произведения искусства мадам Мерль имела собственное мнение, нередко прямо противоположное взглядам Ральфа, и находчиво, благожелательно отстаивала свои оценки. Изабелла прислушивалась к их полемике, сознавая, что извлечет из нее немало нового; подобных возможностей в Олбани ей не представлялось.

До завтрака, подававшегося по обычаю миссис Тушетт в двенадцать часов, они с Ральфом с удовольствием пользовались ясными утренними часами – подарком майских дней – для прогулок по узким мрачноватым улочкам Флоренции, задерживаясь в прохладной полутьме древних храмов или в кельях под сводчатыми потолками покинутых монастырей. Изабелла посещала художественные галереи и дворцы, разглядывала великие картины и скульптуры, кои знала лишь по картинкам в книгах; предчувствия прекрасного не шли ни в какое сравнение с осязаемым, пусть и не всегда полным знанием. Она с энтузиазмом предавалась свойственным первому визиту в Италию актам духовного преклонения перед древней культурой; ее сердце начинало стучать чаще перед произведениями бессмертных гениев; она разглядывала сквозь слезы сладкого восторга выцветшие фрески и потемневший от времени мрамор.

Возвращаясь в просторный двор при внушительном старом доме, испытывала не меньше радости, чем от самого похода: миссис Тушетт много лет назад поселилась в историческом здании с прохладными залами, высокими потолками, резными балками и роскошными фресками шестнадцатого века, смотревшими сверху вниз на современную обстановку – продукт эпохи рекламы. Палаццо, само название которого напоминало о средневековых междоусобицах, выходило фасадом на узенькую улицу, отчего в доме всегда царила полутьма, зато арендную плату миссис Тушетт платила невысокую. К тому же во дворе играл яркими красками сад, казавшийся таким же нетронутым на протяжении столетий, как и сама архитектура дворца, и зелень его очищала воздух в доме, наполняя его благоуханием. Жить в подобном месте, по мнению Изабеллы, было все равно что постоянно прижимать к уху морскую раковину и слушать тихий, будоражащий воображение рокот вечности.

Гилберт Осмонд прибыл с визитом к мадам Мерль, и та не замедлила представить его расположившейся в другом конце залы юной леди. Изабелла почти не принимала участия в завязавшемся разговоре и лишь слабо улыбалась, когда маленькое общество доброжелательными взглядами приглашало ее присоединиться. Так и сидела в своем кресле, словно зритель в театре, уплативший немалые деньги за билет в партере. Миссис Тушетт в тот день отсутствовала, и парочка свободно разыгрывала свою партию, предаваясь призванной полностью покорить слушателя светской беседе. Говорили о флорентийцах, о римлянах, затем начали переходить с одной страны на другую – словно прекрасные актеры, выступающие на благотворительном представлении, плавно разворачивающемся во всей красе, словно труппа репетировала свои роли многократно.

Мадам Мерль то и дело адресовала реплики «в зал», однако Изабелла ее почти не поддерживала. Блестящая актриса не смущалась, хотя подруга и бросала на нее некоторую тень – ведь мистеру Осмонду обещали, что юная леди не подведет. А ту потуги мадам Мерль вдохновить не могли: будь сегодня на чаше весов ее судьба, она и тогда не сделала бы попытки предстать в выгодном свете. В госте было нечто непонятное, заставляющее Изабеллу придержать язык и замереть в напряжении: ей представлялось более важным составить о нем мнение, нежели самой его очаровать. К тому же она и не умела производить впечатление, которого от нее ожидали заранее. Нет ничего приятнее, чем ослепительно выглядеть в глазах других, однако Изабелла испытывала странное нежелание блистать на заказ.

Следовало отдать должное мистеру Осмонду: он благовоспитанно делал вид, что ничего особенного от визита не ждал, был остроумен, но спокоен и ненавязчив. Подобной манерою он даже более завоевал расположение Изабеллы, чем примечательной своей наружностью: выразительное лицо, прекрасно вылепленная голова – не красавец, однако притягивает взгляд, подобно картине в галерее Уффици. Даже голос его был, как ни странно, волнующим – чистым, без капли слащавости, отчего Изабелла в том числе воздерживалась от вступления в беседу. Когда мистер Осмонд говорил, слова его звучали словно звон хрусталя: коснись бокала пальцем – и нарушишь гармонию. И все же до ухода гостя нашей героине пришлось нарушить молчание.

– Мадам Мерль, – обратился к Изабелле Осмонд, – согласилась на следующей неделе взобраться на вершину моего холма – попить чаю в саду у дома. Мне доставит несравненное наслаждение принять вместе с нею и вас. Говорят, у меня довольно красиво – знаете, прекрасный вид на окрестности. Дочь также придет в восторг, хотя… она еще слишком мала, чтобы испытывать столь сильные чувства; в любом случае я буду рад… – Он смущенно замолчал и, подумав, продолжил: – Буду рад, ежели вы с ней познакомитесь.

Изабелла ответила, что с удовольствием встретится с мисс Осмонд и будет весьма признательна мадам Мерль, коли та покажет ей дорогу на вершину холма. Получив согласие, гость откланялся, и наша героиня приготовилась выслушать от старшей подруги упреки за глупый свой провал. К ее удивлению, та который уж раз повела себя не самым очевидным образом:

– Вы держались очаровательно, дорогая, – именно так, как и следовало от вас ожидать. Вы не умеете разочаровывать.

Возможно, укоры пробудили бы в Изабелле раздражение; однако еще более вероятно, что она восприняла бы их с полным признанием своей вины. Похвала же, которой удостоила ее мадам Мерль, впервые за все время их знакомства вызвала недовольство.

– Боюсь, я никого очаровывать не планировала, – холодно ответила юная леди. – Подобных обязательств перед мистером Осмондом я не имею.

Мадам Мерль вспыхнула, однако, как мы уже выяснили, отступать было не в ее манере.

– Мое дорогое дитя… Разумеется, я сейчас не говорю за этого бедного джентльмена, лишь делюсь собственными впечатлениями. Конечно же, дело не в том, понравились вы ему или нет. Никакой особой роли его ощущения не играют. Я всего лишь подумала, что вам он пришелся по душе.

– Так и есть, – честно сказала Изабелла. – А впрочем, и это никакого значения не имеет.

– Все, что с вами происходит, имеет для меня огромное значение, – великодушно, хоть и устало, возразила мадам Мерль, – особенно когда дело касается еще одного старого друга.

Хоть Изабелла и считала себя ничем не обязанной мистеру Осмонду, ее грызли сомнения, а потому пришлось задать Ральфу массу вопросов о недавнем госте. Безусловно, на суждения кузена накладывали отпечаток пережитые им беды, однако наша героиня воображала, что научилась делать поправку на его особенности.

– Знаю ли я Осмонда? – переспросил кузен. – О да, знаю. Не слишком хорошо, но вполне достаточно. Никогда не искал его общества, и, скорее всего, подобное отношение у нас взаимно. Кто он, что он, спрашиваете вы? Осмонд – довольно темная лошадка, американец, проживший в Италии без малого тридцать лет. Почему я называю его темной лошадкой? Вероятно, лишь в оправдание собственного неведения. Я никогда не слышал ни о его предках, ни о семье, ни о происхождении. Ежели суммировать все мне известное – возможно, он принц инкогнито. Кстати, Осмонд вполне на подобный образ и выглядит – принцем, отрекшимся от престола в приступе брезгливости, да так из этого состояния и не вышедшим. Раньше он жил в Риме, однако несколько лет назад поселился здесь. Помню его слова: Рим, мол, стал слишком вульгарным. О, вульгарности он боится до смерти: такова его характерная особенность, а о других я не слышал. У него есть определенный доход; подозреваю, что не слишком большой – ведь это тоже вульгарно. Одним словом – небогатый, но честный джентльмен, как он сам о себе отзывается. Рано женился, вскоре потерял супругу, и, по-моему, у него осталась дочь. Еще есть сестра – та вышла за мелкопоместного дворянина, живет где-то в этих краях. Давно ее не встречал. Пожалуй, она поприятнее, чем сам Осмонд, и все же довольно несносна. Ходили о ней какие-то нехорошие истории… Не готов вам советовать завязать с нею знакомство. Однако почему вы не расспросите мадам Мерль? Она знает Осмондов куда лучше моего.

– Ваше мнение мне интересно не меньше, – пожала плечами Изабелла.

– Да на что вам мое мнение? Оно ничего не изменит, ежели вы влюбитесь в этого джентльмена.

– Не то чтобы совсем ничего, но немногое, и все же определенный резон есть. Чем более известно о грозящей тебе опасности, тем лучше.

– Не могу с вами согласиться. Чем больше знаешь, тем большей опасности себя подвергаешь. Мы ведь знаем о самых разных людях немало – слухами земля полнится. Все на них работает – наши уши, мозги, языки… Не воспринимайте серьезно всякие сплетни – хоть о ком. Составляйте свое суждение сами.

– Именно это я и пытаюсь сделать, – вздохнула Изабелла, – однако когда поступаешь подобным образом, тебя отчего-то называют самонадеянным.

– Не обращайте внимания – вот мой вам совет. Ни на то, что говорят о вас, ни на чужие мнения о ваших приятелях и врагах.

Изабелла задумалась.

– Наверное, вы правы. И все же есть вещи, которым нельзя не придавать значения: к примеру, когда о моем друге распускают несправедливые слухи, а еще – когда хвалят меня.

– Разумеется, у вас есть полное право судить того, кто берется осуждать. Но тогда судить придется всех подряд, и вы каждому вынесете приговор!

– Я вскоре встречусь с мистером Осмондом, – сменила тему Изабелла. – Обещала прибыть к нему с визитом.

– С визитом?

– Полюбуюсь видами с его холма, посмотрю картины, познакомлюсь с дочерью – не знаю, что еще предполагается. Поеду с мадам Мерль – она говорит, что леди к мистеру Осмонду приезжают часто.

– Ах, с мадам Мерль вы можете ехать куда угодно, de confiance [21], – кивнул Ральф. – Со всякой шушерой она знакомство не водит.

Изабелла более не стала возвращаться к мистеру Осмонду, однако тон высказываний кузена о мадам Мерль ей не понравился – пришлось даже сделать замечание:

– Мне кажется, вы подвергаете сомнению ее добропорядочность. Не совсем понимаю, что вы хотите сказать, но ежели имеете основания – говорите прямо. Коли нет – уж лучше молчите.

Ральф на сей раз отверг обвинение с несвойственной ему прямотой:

– Я не говорю о мадам Мерль за глаза ничего такого, что не сказал бы ей лично, и даже отношусь к ней с преувеличенным почтением.

– Вот именно – с преувеличенным! Это я и имею в виду.

– Единственно оттого, что достоинства ее преувеличены.

– Кем, скажите на милость? Мною? Стало быть, я оказываю ей дурную услугу.

– Нет-нет. Она сама их приукрашивает.

– О, я с вами не согласна! – горячо воскликнула Изабелла. – Попробуйте отыскать женщину со столь малыми притязаниями!

– То-то и оно, – перебил ее Ральф. – Ее скромность преувеличена. В мелком честолюбии мадам Мерль и вправду не замечена, хотя могла бы претендовать на многое.

– Вот и получается, что ее достоинства велики; вы сами себе противоречите.

– О да, велики, – подтвердил молодой человек. – Она на удивление безупречна. Добродетели мадам Мерль не скомпрометированы ни единым пятнышком. Она – единственная дама, которая никому не даст шанса.

– Не даст шанса? На что же?

– К примеру, уличить ее в глупости. Мадам Мерль – единственная из знакомых мне дам, не страдающих этим маленьким недостатком.

– Не понимаю вас, – с негодованием отвернулась от кузена Изабелла. – Ваши речи слишком парадоксальны для моего скромного ума.

– Позвольте вам объяснить. О преувеличении я говорю вовсе не в банальном смысле. Она не бахвалится, не превозносит себя. Меня следует понять буквально. В вашей подруге всего через край: ее добродетели безмерны. Мадам Мерль слишком хороша, слишком добра, слишком умна и образованна, слишком воспитанна. Одним словом – все несколько чересчур. Признаюсь, тем самым она действует мне на нервы, и я испытываю к ней во многом те же чувства, что питал некий добрый афинянин к Аристиду Справедливому.

Изабелла бросила на кузена суровый взгляд, однако обычной насмешливости – ежели та и сквозила в его словах – в лице не увидела.

– Уж не желаете ли вы изгнания мадам Мерль?

– Ни в коем разе. Она – слишком хорошая компания. Я ею восхищаюсь, – без всякой иронии ответил Ральф.

– Вы просто невыносимы, сэр! – воскликнула наша героиня и все же, не удержавшись, осведомилась, уж не известны ли Ральфу факты, бросающие тень на доброе имя мадам Мерль.

– Не слышал ни об одном – об этом я и говорю! Возьмите чью угодно репутацию: вы непременно найдете на ней пятнышко. Дайте мне полчасика на раздумья – я и в вас обнаружу изъян. Обо мне речи нет – я пятнист, словно леопард. Но мадам Мерль чиста, как стеклышко. Ни скола, ни трещинки!

– Вот именно! – энергично кивнула Изабелла. – Потому она мне и нравится.

– Знакомство с этой прекрасной леди для вас крайне полезно. Человеку, желающему посмотреть мир, лучшего провожатого не найти.

– Вы хотите сказать, что мадам Мерль – космополит?

– Не совсем. Она сама заключает в себе целый мир.

На какой-то миг Изабелле пришло в голову, что кузен, говоря о преклонении перед ее подругой, тонко иронизирует, однако мысль эту пришлось отвергнуть. Он искал источники пищи для ума где только мог и ни за что не пренебрег бы обществом искушенной мастерицы светских бесед. Впрочем, человеку свойственны симпатии и антипатии, и, несмотря на признание Ральфом достоинств мадам Мерль, отсутствие подобной личности в доме вряд ли обеднило бы его жизнь. Тем не менее он постиг искусство изучать людей, а действо, сопровождающее всякое появление мадам Мерль, как раз и давало ему подобную возможность. Ральф пробовал ее на вкус маленькими глотками, как вино, дав ему настояться, – пожалуй, и сама подруга Изабеллы не могла бы проявить большей виртуозности.

Случалось, он испытывал к мадам Мерль жалость, но, как ни странно, именно в подобные минуты его любезность проявлялась менее обычного. Ральф чувствовал в этой даме непомерное честолюбие и видел: тайные желания свои она далеко еще не удовлетворила. Словно неудачливый атлет, мадам Мерль, несмотря на прекрасные задатки, никак не могла достигнуть пьедестала. Так и оставалась вдовой швейцарского негоцианта с невеликим доходом и обширным кругом знакомств, которая постоянно вращалась в обществе и везде пользовалась успехом, подобно модному романчику. В контрасте между ее настоящим положением и тем, чего она надеялась добиться, предполагал Ральф, заключалась трагедия незаурядной женщины.

Миссис Тушетт всегда считала, что сын прекрасно ладит с радушной ее подругой; два человека, столь непреклонно придерживающиеся собственного неповторимого кодекса, непременно должны иметь немало общего.

Размышляя о близости Изабеллы с этой выдающейся личностью, Ральф сразу решил, что не сумеет без борьбы сохранить единоличное право на общество кузины. Придя к подобному выводу, он попытался обратить его себе на пользу, как поступал не раз и при гораздо худших обстоятельствах. Жизнь все расставит по своим местам, сказал он; ничто в нашем мире не вечно. Ни одна из двух прекрасных женщин толком не знает другую, хоть обе полагают иначе; стоит им сделать неожиданное и важное открытие, и произойдет разрыв – или уж по меньшей мере охлаждение отношений. Между тем Ральф признавал: подобная дружба станет Изабелле большим подспорьем, ведь у старшей подруги есть чему поучиться. Лучше получать уроки жизни у мадам Мерль, чем у кого бы то ни было, – вряд ли та способна причинить кузине вред.

Глава XXIV

И в самом деле: трудно было бы представить, что визит в дом на вершине холма окажет Изабелле медвежью услугу. Обстановка способствовала поездке как нельзя более: прекрасный мягкий день, самый расцвет тосканской весны. Подруги выбрались из города через Римские ворота, проехали под изящной легкой аркой с монументальной надстройкой, придающей воротам особую внушительность, и запетляли по обнесенным высокими стенами переулкам, неспособным сдержать за каменной преградой роскошную зелень и ароматы благоухающих садов. Наконец они достигли маленькой деревенской площади неправильной формы. С одной стороны вздымалось, пожалуй, главное ее украшение – длинная коричневатая стена, скрывающая виллу, часть которой занимал мистер Осмонд.

Изабелла с подругой прошли по широкому внутреннему двору. Солнце падало на стройные, увитые цветами колонны двух легких сводчатых галерей, обращенных лицом друг к другу, а внизу лежали прозрачные тени. Само место производило впечатление суровости и силы; отчего-то казалось, что, очутившись внутри, выбраться обратно будет непросто. Впрочем, Изабелла об уходе пока и не помышляла.

Мистер Осмонд встретил их в небольшом прохладном холле, где тепло не бывало даже в мае, и проводил в гостиную, с которой мы уже отчасти знакомы. Изабелла немного отстала, беседуя с хозяином дома, мадам Мерль же уверенно прошла в комнаты, где поцеловала юную Пэнси и приветствовала даму, которую мистер Осмонд вскоре представил Изабелле как свою сестру, графиню Джемини.

– А вот и моя маленькая девочка, – указал он на дочь. – Только вернулась из обители.

Пэнси для гостей одели в короткое платьице; ее светлые волосы были аккуратно забраны прозрачной сеточкой, а шнурки маленьких туфелек аккуратно завязаны вокруг лодыжек, на манер сандалий. Сделав легкий церемонный книксен, она подошла за поцелуем.

Графиня Джемини, не поднимаясь из кресла, ограничилась кивком. Изабелла сразу отметила, что перед нею светская женщина. Сестра Осмонда оказалась дамой тощей, смуглой и непривлекательной; черты ее напоминали тропическую птицу – длинный клювообразный нос, маленькие живые глазки и почти полностью отсутствующий подбородок. Выражение лица, однако, на котором мелькали то удивление, то интерес, а порой страх, сменявшийся радостью, было вполне человеческим; графиня, очевидно, знала, какое впечатление производит, и пыталась подавать себя соответственно. Ее элегантное, пышное, нежных тонов платье походило на мерцающее оперение, да и позы, которые она меняла легко и внезапно, казались скорее свойственными взобравшемуся на ветку экзотическому попугаю. Столь манерных дам Изабелла не видывала, пожалуй, никогда и сочла графиню особой весьма жеманной. Ральф не рекомендовал сводить с нею знакомство, вспомнила она, однако ни единого признака гнетущих сестру Осмонда мрачных тайн не приметила. С самого начала та словно выбросила флаг перемирия и не переставала яростно им размахивать.

– Очень хотела вас увидеть; наверное, вы поверите в мою искренность, ежели я скажу, что поднялась сюда только из-за вас. Вовсе не собиралась навещать брата – это он ко мне приезжает, а не я к нему. Гора у него невозможная – и что на него нашло? Поселиться в подобном месте! Осмонд, вы когда-нибудь погубите моих лошадей! Купите мне тогда новых. Сегодня они страшно храпели на подъеме, уверяю вас. Ужасно слышать подобные звуки из кареты! Сразу понимаешь: с упряжкой неладно, а ведь она у меня всегда прекрасная. Возможно, мне чего-то и недостает, но уж выезд всегда был отменным. Мой супруг – человек не из самых сообразительных, но в лошадях толк знает. У итальянцев с этим плохо, однако граф, пусть и недалекого ума, настоящий англоман. Лошади у нас английские – тем более грустно будет их потерять. Кстати, – обратилась она к Изабелле, – Осмонд нечасто меня приглашает. Боюсь, не слишком любит видеть сестру в своем доме. Сегодняшний визит – целиком моя идея. Обожаю знакомиться с новыми людьми, а вы ведь здесь и впрямь новенькая. Прошу, не садитесь в это кресло: оно не столь надежно, как кажется. Тут есть вполне приличные, но некоторые – просто ужас что такое.

Маленькую речь графиня произнесла, сопровождая ее беспрестанными ужимками и игривыми вскриками; от ее когда-то пристойного английского осталось лишь жалкое воспоминание.

– Я не люблю принимать вас в моем доме? – повторил Осмонд. – Нет-нет, вы для меня – самый дорогой гость.

– Ничего ужасного здесь не вижу, – наконец сумела вставить слово наша героиня, осматриваясь в гостиной. – Прекрасная, изысканная обстановка…

– У меня есть несколько ценных вещей, – признал Осмонд, – да и откровенного хлама не имеется. Впрочем, мне хотелось бы большего.

Он стоял посреди гостиной с несколько неловким видом, улыбаясь и бросая взгляды в разные стороны. В нем любопытным образом сочетались некоторая рассеянность и интерес к гостям. Казалось, хозяин дома намекал, что занимают его исключительно истинные ценности. Изабелла уже через несколько минут сделала вывод: простота – не самая типическая черта семьи Осмонд. Даже покорное маленькое личико девочки в белом платьице, едва прибывшей из монастыря, – та стояла, сцепив руки, словно готовилась принять причастие, – отнюдь не производило впечатления наивной простоты.

– Вам наверняка пришлись бы по вкусу вещи из галереи Уффици или Палаццо Питти, – заметила мадам Мерль.

– Бедняжка Осмонд с его древними портьерами и распятиями! – воскликнула графиня.

Брата она, похоже, называла исключительно по фамилии, а ее внезапное восклицание, видимо, не преследовало никакой особенной цели. Высказавшись, она улыбнулась Изабелле и смерила ее с ног до головы пристальным взглядом.

Осмонд ее словно не слышал – видимо, размышлял, на какую тему побеседовать с молодой гостьей.

– Не угодно ли чаю? Вы, вероятно, устали, – наконец спохватился он.

– Вовсе не устала. Да я ничего такого и не делала.

Изабелла ощущала потребность говорить без обиняков и не лицемерить. В самом воздухе витало нечто неуловимое, некое общее впечатление, которое она не могла бы выразить словами, отчего желание вызвать к себе интерес исчезло без следа. Вероятно, дело было в самом доме или в поводе для визита, а может – в собравшихся в гостиной людях. Словом, не все тут лежало на поверхности. Изабелла решила попробовать вникнуть в суть, не ограничиваясь изящными трюизмами. Бедняжка не подозревала, что многие женщины умело скрывают за банальными замечаниями желание понаблюдать и разобраться. Следует признать: гордость ее была несколько задета. Все ранее услышанное об Осмонде возбуждало несомненный интерес; он явно обладал способностью обращать на себя особенное внимание. Этот необычный человек пригласил юную леди, отнюдь не расточавшую ему комплиментов, в свой дом… Что же, она приняла приглашение – и теперь Осмонду следовало выказать свои незаурядные качества, чтобы ее занять, а между тем Изабелле пришлось без всякого снисхождения отметить, что он, похоже, выполняет эту обязанность без усердия, которого можно было бы ожидать. Наша героиня будто читала в его глазах: «Боже, какую глупость я сделал, ввязавшись…»

– Ручаюсь, до отъезда вы утомитесь, ежели Осмонд покажет вам все свои безделушки да каждую подробнейшим образом опишет, – усмехнулась графиня.

– Ну, подобная усталость меня не пугает – ведь наверняка мне поведают много любопытного.

– Увы, не так уж и много. А вот моя сестра ничему новому учиться не желает.

– О да, не стану скрывать. И без того знаю достаточно – куда ж еще? Многие знания – многие печали.

– Не стоит принижать достоинство знания при Пэнси – она ведь еще не завершила свое образование, – с улыбкой вмешалась мадам Мерль.

– Пэнси испортить сложно; она у нас цветочек, взращенный в обители, – заявил любящий отец.

– Ах, обители, обители! – вскричала графиня, взмахнув оборками платья. – Не рассказывайте мне об обителях; там можно научиться чему угодно. Я и сама – монастырский цветок, только не притворяюсь розой, в отличие от монахинь. Понимаете, о чем я? – обратилась она к Изабелле.

Та не слишком уловила смысл, а потому созналась, что спорщик из нее никудышный. Графиня немедленно заявила – мол, и сама спорить не любит, зато брат до пикировок большой охотник.

– Как по мне, – продолжила она, – всегда ведь одно любишь, а другое на дух не переносишь. Любить все на свете невозможно. Начнешь рассуждать о резонах – забредешь неизвестно в какие дебри. Бывают прекрасные чувства, вызванные дурными причинами – и наоборот. Понимаете? Одним словом, лично я знаю, что мне нравится, а до причин мне и дела нет.

– Как интересно, – улыбнулась Изабелла, смутно подозревающая, что легкомысленная дама вряд ли даст ей возможность расслабиться в содержательной беседе.

Ей было только на руку, что графиня представила себя противницей споров. Наша героиня протянула руку Пэнси. Уж такой-то жест явно ни к чему не обяжет и никаких разногласий не вызовет. Гилберт Осмонд, выслушав сестру, лишь вздохнул и сменил тему. Вскоре он сел рядом с дочерью, застенчиво коснувшейся пальчиками руки Изабеллы, поднял ее со стула и поставил между своих коленей. Девочка прильнула к отцу, и тот обнял ее за тонкую талию. Пэнси не сводила с гостьи спокойного взгляда, в котором, однако, не мелькнуло даже искры интереса.

Мистер Осмонд между тем заливался соловьем; мадам Мерль упоминала его способность производить приятное впечатление в зависимости от обстоятельств, и сегодня, спустя короткое время после прихода гостей, он, вероятно, счел обстоятельства подходящими. Мадам Мерль с графиней сидели несколько поодаль, непринужденно беседуя, как люди, давным-давно знакомые друг с другом. Впрочем, графиня то и дело атаковала вопросами собеседницу, порой теряя смысл рассуждений, – подобно пуделю, срывающемуся с места за брошенной вдаль палкой. Мадам Мерль же словно наблюдала, насколько быстро ее принесут.

Мистер Осмонд рассказывал о Флоренции, об Италии, описывал прелести проживания в этой теплой стране, упоминал и о недостатках, коим было несть числа. Приезжие обыкновенно воспринимали Италию как мир романтический. Многие, не сумевшие толком выразить себя на родине, ввиду особенной, как они говорили, душевной конституции, почитали ее убежищем от собственной несостоятельности. Здесь они могли эту «конституцию» сохранять, словно семейную реликвию или неудобный и ненужный, отошедший по наследству дом. Здесь их нищета не вызывала насмешек. Для многих жизнь в Италии, средоточии красоты, стала несомненным благом, поскольку некоторых впечатлений нигде более не получишь. Достоинств же, способствующих безбедному существованию, зачастую не находилось. Впрочем, случаются и удачи, говорил хозяин дома, которые с лихвой перекрывают недостатки. Так или иначе, Италия, по словам Осмонда, испортила великое множество людей, и временами ему приходила в голову глупая мысль: возможно, проводя здесь меньше времени, он стал бы гораздо лучше… Местная жизнь делает человека праздным, поверхностным и посредственным, расслабляет и не развивает в нем типическую для Парижа и Лондона дерзость – в хорошем смысле слова, – а также качества, потребные для успеха в обществе.

– Мы всего лишь милые провинциалы, – заявил мистер Осмонд, – и я сам чувствую: ржавею, словно ключ, к которому нет подходящего замка. Беседуя с вами, ощущаю, будто ржавчина потихоньку сходит, хотя не стану заявлять, что теперь смогу-де открыть тот сложный замок, который представляет ваш ум. Скорее всего, не успеем мы повидаться и трех раз, как вы уедете; вряд ли я еще когда-нибудь с вами встречусь. Вот вам и жизнь в стране, где множество приезжих! Среди них встречаются люди неприятные – и это плохо; бывают и достойные – еще того хуже. Только человек тебе понравился, глядишь – и нет его. Слишком часто я обманывался подобным образом, а потому дал себе зарок не заводить знакомств, не испытывать ни к кому душевного влечения. Вы намерены здесь остаться? Я имею в виду – осесть? Это было бы прекрасно! Тетушка станет вашей опорой; думаю, на нее можно положиться. Она старая флорентийка, причем в буквальном смысле – не какой-нибудь заезжий варяг. Миссис Тушетт – современница Медичи. Вероятно, ей довелось присутствовать при сожжении Савонаролы; боюсь, она даже подбросила в костер свою горстку щепок. Ее лицо напоминает мне старинные портреты: видели такие маленькие, сухие, твердые лица? Удивительно, сколь многое они выражают, не меняя выражения… Знаете, я как-нибудь покажу вам ее образ на фреске Гирландайо. Надеюсь, вы не возражаете, что я вольно говорю о вашей тетушке? Вижу – не возражаете. Или? Уверяю, речь не идет о недостатке почтения ни к вам, ни к ней. Я – большой поклонник миссис Тушетт.

Пока хозяин дома старался развлечь Изабеллу беседой, та украдкой бросала взгляды на мадам Мерль. Подруга отвечала слегка рассеянной улыбкой, на сей раз не пытаясь намекнуть ни на успех, ни на провал. Посидев еще немного в гостиной, она предложила графине Джемини прогуляться по саду. Смуглая дама, встряхнувшись и шелестя оперением, направилась к дверям.

– Бедная мисс Арчер! – воскликнула она, с сочувствием посмотрев на Изабеллу и Осмонда. – Попала она в ту еще семейку…

– Мисс Арчер не может не сострадать семье, к которой принадлежите вы, – хмыкнул Осмонд, и в насмешливом его тоне, однако, прозвучал отголосок нескончаемого терпения.

– Не понимаю, о чем речь! Вряд ли она обнаружит во мне опасные изъяны – кроме тех, о которых напоете ей вы. Я куда лучше, чем брат меня представляет, мисс Арчер, – возмутилась графиня. – Глупа, скучна; более Осмонд ничего не добавил? Ну прекрасно – стало быть, вы привели его в хорошее настроение. Он уже оседлал любимого конька? Скажу вам по секрету: их у него два или даже три. Ежели уже приступил, советую вам снять шляпку.

– Боюсь, мне еще неизвестны любимые темы мистера Осмонда, – парировала Изабелла, также поднявшись из кресла.

Графиня на миг приняла позу глубокой задумчивости, коснувшись пальчиком лба.

– Я расскажу, это недолго. Во-первых, Макиавелли. Потом – Виттория Колонна [22], а третья – Метастазио [23].

– О… – промолвила мадам Мерль, взяв графиню под руку, словно та без нее не добралась бы до сада, – в беседах со мною мистер Осмонд подобные экскурсы в историю никогда не совершал.

– Потому что вы, – переступив порог, отозвалась графиня, – вы и есть Макиавелли, да еще и Виттория Колонна в придачу!

– Подождите, сейчас она назовет бедную мадам Мерль Метастазио! – покорно вздохнул мистер Осмонд.

Изабелла также сделала шаг к дверям, предполагая, что они присоединятся к дамам, однако хозяин дома стоял посреди гостиной, не изъявляя намерения уходить и заложив руки в карманы. Дочь прильнула к нему, стиснув его локоть и поглядывая то на отца, то на гостью. Изабелла с нетерпением ждала, какой ей подадут знак. Разговор с мистером Осмондом понравился ей чрезвычайно, как и его общество. Ее охватил тот особый трепет, что всегда сопровождал завязывание новых знакомств. Некоторое время она наблюдала сквозь открытую дверь за мадам Мерль и графиней, неторопливо прогуливающимися по шелковистой травке, а затем обернулась и огляделась в гостиной. Вероятно, теперь мистер Осмонд продемонстрирует ей свои сокровища? Покажет бесценные картины и старинные сундуки? Повременив, Изабелла подошла к одному из холстов, решив к нему присмотреться, когда мистер Осмонд неожиданно спросил:

– Мисс Арчер, какого вы мнения о моей сестре?

Она удивленно обернулась.

– Почему вы меня спрашиваете? Я ведь видела ее всего лишь несколько минут…

– Да, это немного; с другой стороны, вы наверняка поняли, что изучать тут почти и нечего. Как вам в целом показалось наше семейство? – продолжил он с натянутой улыбкой. – Хотелось бы знать, что за впечатление создается о нас у человека непредвзятого. Предугадываю ваш ответ: вы снова скажете – слишком мало времени. Да, вы бросили на нас лишь поверхностный взгляд, однако, надеюсь, у вас еще будет возможность. Порой думаю – мы совершили неверный выбор, обосновавшись здесь, в чужой стране, среди чужих людей. Ни ответственности, ни душевных привязанностей; словом, нас ничего не объединяет и не поддерживает. Вступаем в брак с иностранцами, перенимаем несвойственные склонности, играем с предначертанной нам судьбой. Впрочем, я более говорю о себе, нежели о сестре. Она весьма почтенная леди, хотя так сразу и не скажешь. Не самая счастливая, однако трагедии из этого не делает, напротив, превращает все в шутку – такова натура. У нее ужасный супруг, и, боюсь, сестре не слишком удается обернуть его недостатки себе на пользу. Неподходящий муж – нелегкое бремя. Мадам Мерль нередко дает ей прекрасные советы, однако, на мой взгляд, с таким же успехом можно подсунуть ребенку словарь для изучения языка. Слова он выучит, а составить их в предложение не сумеет. Сестре нужно освоить грамматику, к которой способностей ей бог не дал. Простите, что досаждаю подробностями; наша графиня верно сказала – вы попали в ту еще семейку, давайте знакомиться. Кстати, хорошо бы снять картину со стены – ее лучше рассматривать на свету.

Он поднес холст к окну, попутно рассказывая о нем любопытные факты. Изабелла залюбовалась другими полотнами, и Осмонд кратко поведал о каждом – не больше и не меньше, чем нужно молодой леди, приехавшей с недолгим визитом в летний полдень. Картины, медальоны и гобелены на некоторое время заняли нашу героиню, однако вскоре она поняла, что сам хозяин дома интересует ее ничуть не меньше, а произведения искусства лишь отвлекают от него внимание.

Мужчин, подобных мистеру Осмонду, она еще не видывала, хотя всех, кого знала, делила на несколько наиболее типических групп. Разумеется, имелись исключения: к примеру, тетушка в ее систему не вписывалась. Встречались и другие личности, коих Изабелла из учтивости относила к особому классу оригиналов: мистер Гудвуд, Ральф, Генриетта Стэкпол, лорд Уорбертон и мадам Мерль. Впрочем, при ближайшем рассмотрении каждый из них попал бы в один из придуманных ею классов, а вот для мистера Осмонда подходящего не находилось – он стоял особняком.

Разумеется, за пару часов Изабелла подобных выводов еще не сделала: картина в ее уме складывалась постепенно. Во время визита она лишь задумалась – не окажется ли новое знакомство самым запоминающимся? Мадам Мерль также представляла собою редкий экземпляр, но мужчина подобного калибра производил куда более сильное впечатление. Дело было не столько в его словах или поступках, сколько во внутреннем содержании, таившем не меньше смысла, чем латунные таблички на дне старинных тарелок или подписи художников в уголке картины шестнадцатого века. Мистер Осмонд не пытался заявить о своей исключительности: да, оригинален, но без эксцентричности.

Никогда еще Изабелла не сталкивалась с натурой столь тонкой огранки. В первую очередь любопытство вызывала его наружность, а уж потом интерес распространялся и на иные, недоступные глазу особенности. Густые мягкие волосы, отчетливые, словно подведенные умелой рукою, черты – твердые, но негрубые, ровно подстриженная бородка, плавность и гибкость, заставляющие воспринять почти незаметное движение как выразительный жест, – каждый из этих внешних признаков означал для нашей восприимчивой молодой леди свидетельство высокого качества представшего перед нею образца, таящего в себе некое обещание большего. Осмонд был явно прихотлив и склонен к критическому восприятию жизни; возможно, болезненно раздражителен. Его существом управляла душевная уязвимость, и, вероятно, управляла безраздельно; оттуда и брали начало нетерпимость к вульгарным заботам и стремление жить в уединении – в своем собственном, идеально упорядоченном мире, предаваясь размышлениям об искусстве и красоте. Осмонд решительно во всем сверялся со своим изысканным вкусом, как неизлечимо больной человек на смертном одре всецело доверяет знакомому стряпчему, и тем разительно отличался от других.

Подобными качествами обладал и Ральф, полагавший, что смысл жизни заключается в стремлении разбираться в красоте. Однако принципы Ральфа ощущались скорее как отклонение от нормальности или своего рода искусственная надстройка, тогда как для мистера Осмонда они стали основной движущей силой, и все остальное им гармонично подчинялось.

Разумеется, Изабелла не могла враз постигнуть глубины нового знакомца, тем более их проявления не всегда оказывались очевидными. Как, к примеру, понять его выражение о собственной провинциальности? Изабелла, напротив, сочла бы, что Осмонд ее полностью лишен. Возможно, безобидный парадокс, призванный озадачить гостью? Или скромность, присущая человеку просвещенному? Вероятно, со временем все выяснится, решила наша героиня. В любом случае загадку разгадать будет интересно. Но… ежели подобная гармония – черта провинциальная, каковы же тогда столичные жители? Вопрос готов был сорваться с языка, хоть Изабелла и видела: Осмонд до крайности застенчив. С другой стороны, подобная скромность – свойство натуры деликатной и чувствительной, принадлежащей человеку, воспитанному в лучших традициях, свидетельство заложенного с рождения морального кодекса, отторжения вульгарности. Из любой схватки с пошлостью хозяин дома непременно должен был выйти со щитом. Изабелла не замечала в нем признаков самонадеянности; Осмонд никогда не опустился бы до поверхностных категорических суждений, обычной для многих. Он относился критически ко всем – и к себе в том числе. Для того чтобы составить хорошее мнение о собеседнике, ему требовалось многое, хотя и на себя он смотрел с неприкрытой иронией, доказывая полное отсутствие тщеславия. Не будь Осмонд по-своему робок, никогда бы ему не добиться мягкого, исподволь развивающегося воздействия на Изабеллу, одновременно доставляющего удовольствие и изрядно интригующего. Спросил ее мнения по поводу графини Джемини? Стало быть, мнение гостьи его немало интересует, хотя вряд ли она сказала бы нечто новое. Значит, у хозяина дома на холме пытливый ум; с другой стороны, странно, что брат считает возможным обсуждать сестру с незнакомым человеком. Что ж, во всяком случае, ничего более эксцентрического Осмонд пока не сделал и не сказал.

В доме имелось еще две комнаты, где Изабелла тоже провела четверть часа; в обеих содержалось немало романтических вещичек, в высшей степени любопытных и весьма ценных. Мистер Осмонд любезно исполнял роль экскурсовода, сопровождая нашу героиню от одного экспоната к другому, по-прежнему держа за руку дочь. Его любезность даже несколько смутила Изабеллу: с чего бы радушному хозяину уделять ей столько времени?

Так или иначе, в конце концов она ощутила некоторый переизбыток обрушившихся на нее новых знаний. Пожалуй, для первого раза достаточно – восприятие притупилось. Изабелла смотрела во все глаза, однако смысл речей спутника уже понимала с трудом. Вероятно, он считал гостью особой умной, сообразительной и вполне подготовленной к подобной экскурсии, но в последнем несколько ошибся. Увы, должно быть, мадам Мерль, рассказывая о юной подруге, многое преувеличила. Увы – ибо рано или поздно мистер Осмонд заметит, что слова ее не совсем соответствуют действительности, и даже природный ум Изабеллы не примирит его с осознанием своего заблуждения. В какой-то степени наша героиня утомилась, стремясь произвести на хозяина дома самое выгодное впечатление, – ведь мадам Мерль, вероятно, не пожалела красок. Сыграл свою роль и страх (не самое обычное для Изабеллы чувство) выказать не то чтобы определенное невежество – вовсе нет, – а отсутствие тонкого вкуса. Ужасно было бы восхититься тем, что, по глубокому убеждению Осмонда, понравиться никак не должно; еще хуже пропустить экспонат, на котором человек просвещенный непременно задержал бы взгляд. Она не желала попасть в постыдное положение – а с некоторыми ее знакомыми женщинами (полезный урок!) подобное происходило нередко – и потому проявляла осмотрительность: сперва хорошенько думала, затем говорила и всякий раз принимала решение, обратить ли внимание на диковину или же пройти мимо. Одним словом, была осторожна, как никогда.

Они снова вышли в гостиную, где уже подали чай. Мадам Мерль с графиней все еще прогуливались в саду. Изабелла с данной достопримечательностью еще не ознакомилась, а потому мистер Осмонд вывел ее наружу. Дамы велели вынести им из дома стулья и, поскольку день выдался чудесный, графиня предложила устроить чаепитие в саду. Пэнси отправили распорядиться слугами. Солнце стояло уже низко над горизонтом, и его золотистый свет приобрел более глубокие тона; далекие горы и расстилавшаяся перед ними равнина местами окрасились густым предвечерним багрянцем, соседствовавшим с еще залитыми солнцем склонами. Словом, пейзаж перед гостями и хозяевами предстал восхитительный. В воздухе установилась почти торжественная тишина. Просторный, изумительных очертаний ландшафт, изобилующий зеленью садов, долинами, ровно нарезанными ломтями холмов и поднимавшимися то там, то здесь домиками, лежал перед ними во всем своем гармоническом великолепии.

– Вижу, вы получаете такое удовольствие, что наверняка захотите вернуться сюда еще не раз, – заметил Осмонд, проводив спутницу в один из углов террасы.

– Непременно вернусь, – воскликнула Изабелла, – хотя вы и убеждали меня, как плохо жить в Италии. Что вы говорили по поводу предначертанной нам судьбы? Интересно, откажусь ли я от нее, решив осесть во Флоренции?

– Судьба женщины – быть там, где ее больше ценят.

– Осталось лишь найти – где именно.

– Верно сказано: женщина нередко впустую тратит время на подобные поиски, а потому – ежели ценишь женщину, не скрывай от нее свое отношение.

– Да уж, в мой адрес следует заявлять об этом прямо и недвусмысленно, – улыбнулась Изабелла.

– Рад, что вы заговорили о переезде во Флоренцию. Мадам Мерль описывала вас как большую охотницу до путешествий и даже говорила о планах объехать весь мир.

– Планы у меня, стыдно сказать, меняются каждый день.

– Чего же тут стыдиться? Составлять планы – великое наслаждение.

– По-моему, менять их – так легкомысленно… – вздохнула Изабелла. – Все же выбор следует делать обдуманно, а затем его строго придерживаться.

– Тогда меня легкомысленным никак не сочтешь.

– Неужто вы никогда ничего не планировали?

– Лишь однажды, много лет назад, да так и иду по намеченной дороге.

– Должно быть, весьма приятный план, – позволила себе заметить наша героиня.

– Он прост до неприличия – вести тихую и спокойную жизнь.

– Тихую и спокойную… – эхом повторила Изабелла.

– Ни о чем не тревожиться, ни к чему не стремиться и избегать борьбы. Покориться обстоятельствам. Довольствоваться малым.

Говорил он медленно, делая между фразами короткие паузы и устремив на гостью неотрывный взгляд – словно решился сделать признание.

– И вы считаете подобный путь простым? – слегка иронически спросила Изабелла.

– О да, ибо это путь отрицания.

– То есть ваша жизнь – отрицание?

– Можете назвать ее способом утверждения, ежели вам так больше нравится. Я утверждаюсь в безучастии. Заметьте – не в естественном безучастии, коего у меня от рождения не было. Это обдуманное, сознательное отречение.

Изабелла с трудом понимала своего спутника. Шутит он или говорит серьезно? С чего бы Осмонду, произведшему на нее впечатление человека весьма сдержанного, вдруг делать подобные признания? Впрочем, дело его… Ей стало интересно.

– Не вижу для вас резона от всего отказываться, – помедлив, заявила она.

– Я не имел выбора. Ни видов на будущее, ни состояния, ни гениального ума, ни особых талантов. Свое место в мире я осознал очень рано. Зато был самым разборчивым джентльменом на свете. Завидовал всего лишь двум или трем людям – русскому царю, к примеру, и турецкому султану. Иной раз – даже папе римскому, за всеобщее уважение, которым тот пользуется. Мне бы так, думал я… Впрочем, мечты оказались несбыточными; меньшего я не желал, а потому принял решение не гнаться за мирскими почестями вовсе. Самый бедный джентльмен все равно себя уважает, а я, к счастью, как раз и родился джентльменом. Здесь мне, по сути, делать нечего – я даже не мог стать патриотом Италии, ведь для этого надо уехать за границу. Но я слишком любил эту солнечную страну, чтобы ее покинуть, уж не говоря о том, что в целом здешняя жизнь меня полностью устраивала. Зачем что-то менять? Вот я и провел в Италии много лет, следуя своему прекрасному плану. Несчастлив не был, отнюдь. Не хочу сказать, что меня ничего не интересовало; определенные интересы имелись, хотя и весьма узкие. В моей жизни происходили события, которых никто, кроме меня, не замечал: к примеру, приобретение по сходной цене старинного серебряного распятия (а за внушительные деньги я ничего и не покупал) или, допустим, неожиданная находка – рисунок Корреджо на доске, поверх которого какой-то вдохновенный болван намалевал пошлую мазню.

Рассказывал Осмонд о своем пути чрезвычайно сухо, однако воображение Изабеллы обогащало повествование отзвуками его личных переживаний, которых, по ее мнению, не могло не быть. Наверняка жизнь ее собеседника переплеталась с жизнями других людей куда больше, чем он желал признать; впрочем, наша героиня от него этого и не ждала. Покамест она решила более не подталкивать хозяина дома к дальнейшим откровениям: намекнуть, что он о многом умалчивает, значило проявить вульгарную фамильярность и возмутительное отсутствие такта. Поведал он на первый раз вполне достаточно, и от Изабеллы требовалось лишь выразить сдержанное восхищение способами, которыми Осмонд сохранял свою независимость.

– Не могу не назвать приятной жизнь, когда отказываешься от многого ради Корреджо, – заметила она.

– О, я искал и находил в своей системе немало хорошего. Не подумайте, что я жалуюсь, вовсе нет. Ежели человек несчастлив – то в основном по собственной вине.

Тему Осмонд затронул весьма философскую, а нашей героине углубляться в ученые рассуждения пока не хотелось.

– Вы с самого начала осели во Флоренции?

– Нет-нет. Долго жил в Неаполе, затем много лет провел в Риме. Впрочем, здесь я уже довольно давно. Возможно, рано или поздно придется переменить обстановку, заняться чем-то еще. Я теперь себе не хозяин: дочь растет, и ее не обязательно будет интересовать живопись Корреджо или старинные распятия. Как будет лучше для Пэнси – так и поступлю.

– О, разумеется, – поддержала его Изабелла. – Она – очень милая девочка.

– Ах! – восторженно воскликнул Осмонд. – Пэнси словно сошла с небес. Все мое счастье заключается в дочери!

Глава XXV

Доверительная их беседа продолжалась еще несколько времени, однако мы пока оставим нашу героиню и обратимся к мадам Мерль и ее подруге. Те долго сидели, погрузившись в молчание, словно чего-то подспудно опасались или на что-то рассчитывали, и наконец начали обмениваться репликами. Особенно заметно напряжение выражалось у графини – обладая более нервическим складом, чем мадам Мерль, она не проявляла большого искусства в сокрытии сильных чувств. События, приближение которых они предполагали, были не слишком очевидны, и дамы, пожалуй, сами не смогли бы определенно описать свои предчувствия.

Мадам Мерль ждала, когда Осмонд освободит Изабеллу, и графиня проникалась ее нетерпением. Наконец, не выдержав, она нарушила тишину одной из своих выходок, к которой, вероятно, готовилась уж несколько минут, пока ее брат гулял с юной гостьей в дальней стороне сада.

– Дорогая, – начала она, не отрывая взгляда от беседовавшей тет-а-тет пары, – надеюсь, вы меня простите, ежели я не стану вас поздравлять?

– Охотно, однако не возьму в толк – с чем именно?

– Разве вы не лелеете некий замысел? – кивнула графиня в сторону Осмонда и Изабеллы.

Мадам Мерль проследила за ее взором, а затем спокойно посмотрела на собеседницу и улыбнулась.

– Знаете, я никогда не понимала вас до конца.

– Никто не умеет понять меня лучше, чем вы – когда, конечно, хотите. Однако сейчас у вас, похоже, такого желания нет.

– Пожалуй, лишь вы умеете вывести меня на неприятный разговор, – серьезно, но без всякого раздражения сказала мадам Мерль.

– Вы имеете в виду – на темы, которые вам не по душе? Но ведь Осмонд этим тоже отличается.

– В его высказываниях всегда есть глубокий смысл.

– И порой они пропитаны ядом. Полагаете, я глупее брата? Ради бога, я страдать от того не буду, не думайте, а все же лучше бы вам меня сейчас понять.

– Почему же? – пожала плечами мадам Мерль. – И куда нас это приведет?

– Вам следует знать – я ваш план не одобряю; задумайтесь, что будет, ежели я вмешаюсь.

Мадам Мерль бросила на подругу задумчивый взгляд, словно признавая – опасность и вправду существует, однако ответила невозмутимо:

– Вы ошибаетесь, считая меня чересчур расчетливой.

– Дело не в расчетливости. Мне не по душе другое: расчет ваш на сей раз неверен.

– Вероятно, вы и сами все хорошенько обмозговали, коли нашли у меня ошибку.

– Когда бы я успела? Девушку я вижу первый раз в жизни, – возразила графиня. – Так, осенило вдруг. Кстати, она мне нравится.

– И мне, – кивнула мадам Мерль.

– Странный способ выказать расположение!

– Ну, я ведь дала ей хороший козырь, познакомив с вами.

– Это правда, – хихикнула подруга. – Знакомство со мной – лучшее, что могло с нею случиться!

Наступило долгое молчание. Манерами графиня отличалась не самыми приятными, и перед низостью, по мнению ее собеседницы, не остановилась бы; впрочем, ничего нового тут не было. Разглядывая покрытый фиолетовыми тенями склон Монте Морелло, мадам Мерль размышляла.

– Дорогая моя, – наконец заговорила она, – не стоит так переживать. Замысел, на который вы намекаете, касается трех человек, куда более упорных в достижении цели, чем вы.

– Трех? Вас с Осмондом – понятно. Стало быть, мисс Арчер тоже человек целеустремленный?

– Ничуть не меньше нас с твоим братом.

– Предположим, мне удастся убедить девушку, что ваш план не в ее интересах, – лучезарно улыбнулась графиня. – Увидите, она даст вам решительный отпор.

– Отпор? Фи, дорогая. Никто ее не обманывает и ни к чему не принуждает.

– Увы, не уверена. Вы с Осмондом способны на все. То есть не порознь, а именно вместе. Вместе вы опасны, словно ядовитая химическая смесь.

– Тогда держитесь от нас в стороне, – в свою очередь улыбнулась мадам Мерль.

– Вам я вредить не собираюсь, а вот с девушкой поговорю.

– Бедная моя Эми, – пробормотала мадам Мерль, – не пойму, что взбрело вам в голову?

– Я намерена принять в ней участие, вот что. Мисс Арчер мне по душе.

Поколебавшись, мадам Мерль бросила:

– А вот вы ей, похоже, не слишком.

Графиня широко распахнула блестящие маленькие глазки и состроила гримасу:

– Да, вы опасны – даже в одиночку, без Осмонда.

– Желаете понравиться мисс Арчер – не оскорбляйте при ней своего брата.

– Только не говорите, что она влюбилась в него после двух встреч.

Мадам Мерль перевела взор на Изабеллу и ее спутника. Тот оперся о парапет, встав лицом к гостье и сложив руки на груди. Изабелла любовалась пейзажем, однако мысли ее явно занимал хозяин дома: она, опершись на ушедший кончиком в землю зонт, то и дело опускала глаза, прислушиваясь к его речам и, вероятно, пребывая в некотором смущении.

– Именно так я и думаю, – заявила мадам Мерль, поднимаясь со стула.

В сад вышел вызванный Пэнси колоритный мальчишка-лакей, словно сошедший в своей потрепанной ливрее с картины Лонги или Гойя, и вынес небольшой стол. Установив его на траву, скрылся в доме и вернулся с подносом. Опять исчез и появился снова – на сей раз с парой стульев. Пэнси, стоя со сложенными на подоле скромного платьица руками, наблюдала за его действиями с живым интересом, хотя помощь предложить не решалась. Как только чайный столик накрыли, она робко приблизилась к тетушке.

– Не рассердится ли папенька, ежели я сама сделаю чай?

Не ответив на вопрос, графиня окинула девочку критическим взглядом.

– Бедная моя племянница, – вздохнула она, – это твое лучшее платье?

– О нет, – откликнулась Пэнси, – это наряд не для торжественных случаев.

– То есть визит тетушки – случай не торжественный? Я уж не говорю о мадам Мерль и вон той красивой леди.

Пэнси ненадолго задумалась, по очереди переводя серьезный взгляд с одной дамы на другую, а затем расцвела улыбкой:

– У меня есть красивое платьице, только оно тоже простенькое и все равно не будет смотреться – ведь вы все в таких прекрасных туалетах…

– И все же оно у тебя парадное. Хочу, чтобы при мне ты всегда носила самое лучшее. Будь добра надеть его в следующий раз. Могли бы купить тебе более подобающие наряды…

Девочка медленно разгладила подол старомодного платья.

– Зато оно годится, чтобы сделать чай, – ведь правда, тетушка? Так папенька не рассердится?

– Даже не представляю, дитя мое, – снова вздохнула та. – Мне твоего папеньку понять сложно – у мадам Мерль это получается куда лучше. Вот ее и спроси.

Мадам Мерль одарила девочку обычной своей доброжелательной улыбкой.

– Вопрос непростой – дай-ка подумать. Да, пожалуй, ему будет приятно видеть, как заботливая дочь готовит для него чай. Так и заведено в приличных домах, когда дочери подрастают.

– И мне так кажется, мадам Мерль! – воскликнула Пэнси. – Вот увидите, я сделаю все отменно! По ложечке для каждого, – пробормотала она и принялась хлопотать.

– Мне две ложки, – попросила графиня, наблюдая за племянницей. – Послушай, Пэнси, – добавила она, – что скажешь о твоей молодой гостье?

– Она ведь не моя гостья, а папочкина, – покачала головой девочка.

– Мисс Арчер приехала повидаться не только с ним, но и с тобой, – поправила ее мадам Мерль.

– О, я так рада… Эта леди со мной очень любезна.

– Так она тебе понравилась? – настаивала графиня.

– Она… очаровательна. Да, очаровательна, – охотно ответила Пэнси. – Очень понравилась.

– А папеньке? Как по-твоему?

– Ах, не мучьте ребенка, графиня, – перевела разговор мадам Мерль. – Пригласи их к чаю, Пэнси.

– Они будут от него в восторге, вот увидите! – заявила девочка и направилась в дальний конец террасы.

– Ежели мисс Арчер станет мачехой Пэнси, мы еще поглядим, насколько она ей понравится, – процедила графиня.

– Коли ваш брат снова женится – то, боюсь, не ради дочери, – покачала головой мадам Мерль. – Пэнси скоро шестнадцать, и ей уже потребуется не мачеха, а супруг.

– Мужа ей тоже вы подыщете?

– Разумеется, я заинтересована, чтобы дочь Гилберта была счастлива в замужестве. Наверняка вы желаете того же?

– Конечно, нет! – воскликнула графиня. – Я знаю, какую цену приходится платить за неудачный брак!

– Да, вам выпала не лучшая партия. Именно об этом я и говорю: Пэнси нужен хороший супруг.

– Хороших не бывает! И Осмонд не исключение.

Мадам Мерль на секунду прикрыла глаза.

– Вы раздражены, а отчего – не могу взять в толк, – наконец промолвила она. – Вряд ли вы на самом деле будете противиться браку брата или племянницы, когда придет время; касательно Пэнси же надеюсь, что когда-нибудь мы с вами с удовольствием займемся поиском для нее подходящей партии. Кстати, ваш обширный круг знакомств нам изрядно поможет.

– Да, раздражена, – ответила графиня. – Вы меня частенько выводите из себя своим поразительным хладнокровием. Странная вы женщина!

– Лучше вам всегда действовать со мною сообща, – продолжила мадам Мерль.

– Это что же, угроза? – поднимаясь, осведомилась графиня.

– Все же вам явно недостает моего хладнокровия, – с усмешкой покачала головой подруга.

Мистер Осмонд с Изабеллой, взявшей Пэнси за руку, медленно направились к чайному столику.

– Неужто вы и впрямь полагаете, что Осмонд способен сделать ее счастливой? – настойчиво спросила графиня.

– Ежели он женится на мисс Арчер, то наверняка поведет себя как настоящий джентльмен.

Графиня заерзала на стуле.

– Вы имеете в виду – как большинство джентльменов? Вот уж счастье так счастье! Да, мой брат – джентльмен, и я знаю это лучше многих. Но… надеюсь, он не думает, что может жениться совершенно на любой девушке по своему выбору. Да, джентльмен, однако я заявляю: никогда в жизни не понимала, на что опираются его притязания. А ведь я – его родная сестра, у меня должно быть хоть какое-то представление. Кто он есть, скажите на милость? Что он совершил? Может, у него невероятно благородные корни? Может, он слеплен из особенного теста? Может, наши предки пользовались невероятным почетом и уважением? Я первая ухватилась бы за подобную возможность, это вполне в моем духе. Только ничего такого и в помине нет. Допустим, наши родители были людьми прекрасными, так ведь и ваши, без сомнения, тоже. Прекрасных людей пруд пруди, я и сама вполне очаровательна. Не смейтесь, недавно мне так и сказали. Мой же братец, похоже, полагает, что ведет свой род от богов.

– Как хотите, – пожала плечами мадам Мерль, выслушавшая пылкую речь графини с большим вниманием, опустив глаза и машинально поправляя бант на платье. – Как хотите, но в вас с Осмондом чувствуется порода: наверняка в ваших жилах течет кровь из благородных источников. Ваш брат – человек весьма разумный и не без оснований убежден в своем славном происхождении, пусть доказательствами и не располагает. Вы ведь тоже особа аристократическая, хоть и скромничаете. А ваша племянница? Самая настоящая маленькая принцесса. Так или иначе, – добавила она, – Осмонду будет не так-то легко добиться мисс Арчер, но отчего не попытаться?

– Надеюсь, она даст ему от ворот поворот. Отказ немного приведет его в чувство.

– Не забывайте, ваш брат – человек блестящего ума.

– Вы об этом сто раз говорили, однако я так и не выяснила, чем он отличился.

– Чем отличился? Осмонд не сделал ничего такого, что следовало бы потом исправлять. А еще он умеет ждать.

– Чего ждать? Денег мисс Арчер? Кстати, каково ее состояние?

– Ну, я не это имела в виду, но ежели угодно – семьдесят тысяч фунтов.

– Как жаль, что она столь прелестна! – заявила графиня. – В жертву-то годится любая, даже самая невзрачная.

– Не будь она на голову выше других – ваш брат на нее и не взглянул бы. Ему требуется самое лучшее.

– Верно, – согласилась графиня, и они не спеша двинулись навстречу Изабелле и Осмонду. – Ему угодить непросто. Потому-то я и переживаю: будет ли мисс Арчер с ним счастлива?

Глава XXVI

Гилберт Осмонд нанес очередной визит Изабелле – а вернее, всем обитателям Палаццо Крешентини, каждого из которых прекрасно знал. Мадам Мерль и миссис Тушетт он и раньше непременно оказывал знаки внимания, однако последняя не могла не отметить, что в течение последних двух недель сей джентльмен появлялся у них не менее пяти раз. Сравнение напрашивалось: ранее Осмонд отдавал ей дань уважения, ограничиваясь парой визитов в год, и никогда не совпадал с мадам Мерль, хоть та гостила у подруги частенько. Стало быть, интерес его заключался не в подруге миссис Тушетт – они с Осмондом были старыми друзьями и виделись в любом случае нередко. Ральфа он недолюбливал – во всяком случае, так говорил сын – и вряд ли внезапно воспылал к нему дружескими чувствами. Ральф воспринимал отношение Осмонда вполне флегматично; в кокон светской учтивости он кутался, словно в дурно пошитое, порой жмущее в плечах пальто, однако сбрасывать его не желал. Молодой человек считал общество Осмонда весьма достойным и отказывать ему в гостеприимстве не собирался. Впрочем, он не льстил себе надеждой, что соотечественник вдруг вознамерился исправить ранее допущенную несправедливость. Цель участившихся визитов сомнению не подлежала: центром притяжения и, вероятно, единственным поводом явно стала Изабелла. Осмонд был любителем и знатоком изысканного, поэтому появление во Флоренции подобной редкости, естественно, вызвало его любопытство.

Как-то миссис Тушетт заметила, что о мыслях мистера Осмонда догадаться несложно, и Ральф полностью с ее мнением согласился. Она давно внесла этого джентльмена в свой короткий список персон респектабельных, хотя и задавалась вопросом: уж не с помощью ли темных искусств заставлял он считать себя желанным гостем едва ли не в каждом доме? Назойливости он, впрочем, никогда не проявлял, а потому и не давал повода воспринять себя как человека бесцеремонного; по-видимому, вполне способен был обойтись без миссис Тушетт, равно как и она без него, а таких людей тетушка Изабеллы, как ни странно, привечала.

Тем не менее мысль о возможном намерении Осмонда жениться на племяннице не доставляла миссис Тушетт никакого удовольствия. Подобный союз выглядел для нее совершенно противоестественным. Ей вспоминалось, как Изабелла отвергла предложение английского пэра; неужто девушка, которой не пришелся ко двору лорд Уорбертон, снизойдет до безвестного, ничего собою не представляющего американского эмигранта, вдовца средних лет со странноватой дочерью и неясными источниками к существованию? Подобный альянс представлениям миссис Тушетт о жизненном успехе ни в коей мере не соответствовал. Следует отметить, что она придерживалась не сентиментальных, но вполне практических взглядов на брак, ведь в пользу такого подхода говорило многое.

– Надеюсь, у вашей кузины хватит ума не заглядывать ему в рот, – сказала она сыну.

– Заглядывать-то она заглядывает, а вот как ответит? – возразил тот. – Изабелла уж выслушала несколько заинтересованных сторон, как выразился бы папенька, однако затем заставила их выслушать себя.

Ральф немало развлекался, наблюдая за попытками поклонников кузины, обивавших ее пороги, – вот вам, пожалуйста, и еще один, всего-то за несколько месяцев! Изабелла желала познать жизнь, и судьба позволяла ей удовлетворить мечты наилучшим образом. Череда падающих перед ней на колено достойных джентльменов также служила подобной цели – отчего бы и нет? За третьим кавалером последует четвертый, за ним – пятый, шестой, десятый; навряд ли Изабелла остановится уже на третьем. Нет-нет, наглухо кузина запираться не станет: в переговоры через приоткрытую дверь вступит, однако пройти внутрь номеру третьему не дозволит. В подобном духе Ральф ответил матери, и та посмотрела на него так, словно сын только что сплясал джигу. Используя подобную причудливую манеру выражать собственные мысли, он с тем же успехом мог бы обращаться к миссис Тушетт на языке глухонемых.

– Боюсь, ваши рассуждения не вполне до меня доходят, – призналась она. – Уж слишком цветистые обороты вы используете, а я аллегорий никогда не понимала. Из всего нашего богатого языка я уважаю два слова – «да» и «нет». Ежели Изабелла желает выйти за мистера Осмонда – она так и поступит независимо от ваших красочных метафор. Пусть уж скажет за себя сама, чего бы ни надумала. Я мало знаю о том молодом человеке из Америки; боюсь, ваша кузина почти выбросила его из головы, а он, вероятно, устал ждать от нее ответа. Что может ей помешать заключить союз с мистером Осмондом, особенно ежели она питает к нему симпатию? Делай то, что тебе по душе, – никто больше меня не поддерживает подобную теорию. Другое дело, что мне движения ее души представляются странными. Выйти за мистера Осмонда только лишь из-за его прекрасных речей или автографа Микеланджело? Ей претит стяжательство? Можно подумать, подобный грех грозит лишь ей одной… Будет ли бескорыстен мистер Осмонд, когда доберется до ее денег? Подобные идеи обуревали Изабеллу еще до кончины вашего отца, а теперь они возымели над ней новую силу. Коли так, ей следует выходить за джентльмена не менее бескорыстного, чем она сама, – то есть за человека, располагающего собственным состоянием.

– Дорогая моя маменька, в этом смысле я за Изабеллу не опасаюсь, – ответил Ральф. – Она еще преподаст нам урок. Будет делать то, что ей по душе, – изучая человеческую натуру, рассматривая ее образчики вблизи и в то же время оставаясь свободной. Она пустилась в исследовательский поход и курса своего не изменит – а тем более с самого начала, по велению Гилберта Осмонда. Может задержаться в пути, однако не успеем мы заметить подобной задержки, как она снова устремится вперед. Уж простите меня за очередные метафоры.

Увы, успокоить мать Ральфу не удалось, и она не утаила своих опасений от мадам Мерль.

– Вы ведь знаете все на свете – наверное, и на мой вопрос ответите. Так вот: действительно ли этот занятный господин ухаживает за моей племянницей?

– Гилберт Осмонд? – подняла брови мадам Мерль и, словно прозрев, воскликнула: – Ухаживает? Боже правый! Да с чего вы взяли?

– Разве вам так не показалось?

– Вы заставляете меня сомневаться в себе. Признаюсь – ничего такого не заметила. Интересно, – добавила она, – приходила ли подобная мысль в голову Изабелле?

– И правда, надо бы ее спросить, – пробормотала миссис Тушетт.

Мадам Мерль погрузилась в размышления.

– Полагаю, не стоит ей на это даже намекать. Лучше узнать у самого мистера Осмонда.

– Вряд ли я могу… Он, пожалуй, заявит – какое, мол, ваше дело? Гонору в нем хоть отбавляй, опять же, Изабелла мне не дочь…

– Тогда я сама, – храбро предложила мадам Мерль.

– Вероятно, и вы получите тот же ответ.

– Ну да, я ведь никакого касательства к их отношениям не имею; именно потому и могу позволить себе задавать подобные вопросы. Вполне возможно, Гилберт укажет мне мое место, однако я сумею прочесть его истинные мысли между слов.

– Умоляю, сообщите мне, чем закончится ваше расследование. На худой конец, ежели я не могу поговорить с ним, то с Изабеллой – вполне.

– Не спешите, иначе лишь пробудите ее воображение, – предостерегла подругу мадам Мерль.

– Боюсь, я в жизни еще ничьего воображения не пробудила. Изабелла и без того способна на поступок, о котором я, к примеру, даже не задумалась бы.

– То есть вам подобный оборот не понравится…

– Господи помилуй, да как он может мне понравиться? Что может предложить моей племяннице мистер Осмонд?

Мадам Мерль вновь замолчала, и задумчивая улыбка приподняла левый уголок ее рта даже более обычного.

– Давайте попробуем разобраться. Гилберт Осмонд, как ни крути, – не первый встречный. При должных обстоятельствах он может произвести прекрасное впечатление; ежели не ошибаюсь, так происходило не раз.

– Не вздумайте рассказывать о его ни к чему не обязывающих любовных похождениях – мне до них никакого дела нет! – воскликнула миссис Тушетт. – Однако именно потому я и желаю положить конец его визитам. Насколько мне известно, у него за душой ничего не имеется, кроме десятка-другого полотен старых мастеров и довольно нелепой дочурки.

– Старые мастера теперь в большой цене, – заметила мадам Мерль, – а дочь еще мала и невинна. Какой от нее вред?

– Другими словами, ни вреда, ни пользы. Верно я вас понимаю? Доходом она не располагает, а потому рассчитывать на приличную партию во Флоренции не сможет; стало быть, Изабелле придется ее либо содержать, либо раскошелиться на приданое.

– Вероятно, Изабелла будет к ней добра – по-моему, ей нравится бедное дитя.

– Вот вам еще одна причина, почему мистеру Осмонду следует дать от ворот поворот! Иначе через неделю моя племянница придет к убеждению: ее роль в жизни – доказать, что мачеха может пожертвовать собой. А как докажешь? Надобно самой стать мачехой.

– Мачеха из нее получилась бы прекрасная, – улыбнулась мадам Мерль, – однако я согласна: Изабелле не следует спешить с определением своей миссии. Потом изменить ее будет столь же сложно, как и форму носа. Без носа нет лица, без миссии нет души. Уж слишком далеко назад придется возвращаться, чтобы переменить то или другое. Я проведу маленькое расследование и все вам расскажу.

Изабелла и не подозревала, что ее столь бурно обсуждают. Мадам Мерль молчала, не желая насторожить подругу; делала намеки на Осмонда не более, чем на иных флорентийских джентльменов – как местных, так и приезжих, один за другим прибывающих засвидетельствовать свое почтение миссис Тушетт. Изабелла почитала Осмонда человеком весьма занятным. Она то и дело возвращалась к нему мыслями; ей нравилось о нем думать. Из своего визита в дом на вершине холма наша героиня вынесла о его хозяине впечатление, которое с последующими встречами не стерлось; напротив, оно вступало в гармонию с предположениями и догадками об истории Осмонда, составляя рассказ внутри другого рассказа.

Перед нею представал образ человека значительного, спокойного, умного и чувствительного, прогуливающегося по заросшей мхом террасе сада над прекрасной долиной Арно за руку с юной девочкой, чей чистый и ясный голос звенел колокольчиком, заявляя о чудесной поре детства. Картина была написана в сдержанных тонах, чем нравилась нашей героине еще более, и пропитана ощущением подступающих летних сумерек. Сюжет рассказывал о некоем весьма интересном жизненном пути: о выборе между разными сущностями и формами, между связями очевидными и скрытыми, об одинокой жизни, посвященной изучению культуры сказочной страны, о давно пережитом горе, отзвуки которого нет-нет и дают о себе знать; о чрезмерной, но оттого не менее благородной гордости; о восхищении красотой и совершенством, заложенном с детства и развитом в зрелом возрасте. Самая жизнь главного персонажа будто отражалась в раскинувшемся под холмом живописном пейзаже, уступах террас и фонтанах типического для Италии сада. Картина повествовала об отцовстве – чувстве естественном, порой пронизанном тревогой и беспомощностью.

При визитах в Палаццо Крешентини мистер Осмонд ничуть не изменял своей обычной манере – видимой застенчивости, которую он сознавал и с усилием (заметным лишь внимательному глазу) преодолевал. Преодолев же, в полной мере являл свои способности к непринужденным, живым и увлекательным рассказам, всякий раз заставляющим собеседника погружаться в размышления. Изабелла всем своим существом ощущала его искренность и убежденность. Подобному человеку веришь безоговорочно: как открыто и благодарно он улыбался, когда собеседники – особенно мисс Арчер – принимали его слова благосклонно! Тем более ей нравилось, что, ведя обычную светскую беседу, мистер Осмонд вовсе не стремился произвести впечатление на публику. Идеи свои, порой довольно необычные, он излагал свободно, словно давно с ними сжился и относился к ним как к лежащим на полке набалдашникам и рукояткам из драгоценного материала, кои вполне можно приспособить на новую трость. Именно на благородную трость – не на срубленную с дерева ветку, которой помахивают с претензией на элегантность.

Однажды он приехал с дочерью, и наша героиня с радостью возобновила с нею знакомство. Та, подставив для поцелуя лобик каждому по очереди, живо напомнила Изабелле инженю из одной французской пьесы. Подобного ребенка ей видеть еще не доводилось: маленькие американки, да и англичанки, были совсем другими. Воспитание позволяло Пэнси уверенно занимать выделенное ей в мире крошечное место, несмотря на очевидную неискушенность и даже инфантильность. Она присела на диван рядом с Изабеллой, не снимая гренадинового оттенка накидки и подаренных мадам Мерль сереньких перчаток с маленькой пуговкой. Не девочка, а чистый лист, идеальная jeune fille [24] из иностранного романа. Изабелла надеялась, что его поверхность рано или поздно заполнится текстом полезным и нравоучительным.

Как-то раз появилась и графиня Джемини, однако она была человеком совсем другого сорта. О чистом листе тут говорить не приходилось; записи на нем пестрели разнообразием, и миссис Тушетт, ни в коей мере не польщенная ее визитами, заявила бы: кроме записей, там имеются еще и кляксы. Словом, графиня вызвала спор между хозяйкой дома и мадам Мерль. Последняя, сознавая, что, вечно соглашаясь с собеседником, лишь приведешь его в раздражение, воспользовалась привилегией без обиняков высказать свои соображения. Миссис Тушетт ничуть не возражала, ибо и сама придерживалась подобных взглядов, и возмущалась дерзостью, с которой столь одиозная личность беззастенчиво появлялась в доме, где ее – и это отнюдь не секрет – так мало уважают. Изабелла знала о дурной славе, которой графиня пользовалась у Тушеттов: по общему мнению, она совершенно не пыталась завуалировать свои пороки – так, что те проявлялись все разом, что в приличном обществе неприемлемо. Репутация ее давно превратилась в жалкое воспоминание.

Замуж Эми Осмонд выдала мать – особа практичная, питающая большое уважение к иностранным титулам, которое дочь теперь, должно быть, не разделяла вовсе. Супругом ее стал итальянский аристократ, вероятно давший ей множество поводов для возмущения, которое она утоляла столь разнообразными способами, что причины тонули в шлейфе невероятных эскапад. Миссис Тушетт скрепя сердце приняла ее в своем доме, хотя графиня в свое время пыталась завоевать расположение достойной дамы. Нравы во Флоренции царили не самые строгие, однако, как говорила миссис Тушетт, порой следует проводить черту.

Мадам Мерль защищала несчастную графиню усердно и изобретательно. Зачем, спрашивала она, вешать всех собак на бедняжку? Ведь та совершенно безобидна, каждому желает добра, однако безнадежно запуталась. Что до черты – разумеется, она нужна; однако проводить ее следует прямо, не делая изгибов, из-за которых графине Джемини и отказано от дома. Уж лучше тогда закрыться ото всех; пожалуй, подобная тактика стала бы наилучшим выходом, коли живешь во Флоренции. Справедливость важна, однако не менее важна последовательность. Безусловно, графиня вела себя опрометчиво, не столь умно, как удается другим. В любом случае она создание беззлобное, пусть и бестолковое. Однако с каких пор за подобные недостатки человека отлучают от общества? Ведь уж давно ничего не слышно о ее похождениях… Скорее всего, графиня образумилась, и лучшее тому доказательство – ее попытки войти в круг персон, приближенных к миссис Тушетт.

Изабелла мало что могла добавить к сей увлекательной полемике, к тому же у нее не хватало терпения прислушиваться к спорам. Она сделала лучше: проявила к бедной графине дружеское отношение – все же та, невзирая на многочисленные грехи, была сестрой мистера Осмонда. Брат нашей героине нравился; отчего бы не попробовать проникнуться и к сестре? Флорентийская история запутывалась все больше, однако Изабелла по-прежнему проявляла способность к простым умозаключениям. Во время визита на виллу Осмонда она составила себе не слишком приятное впечатление о графине и теперь желала его исправить. Разве мистер Осмонд не упоминал, что графиня Джемини – особа респектабельная? Разумеется, брат всегда встанет на защиту сестры, однако мадам Мерль придала его словам вполне убедительный смысл. Она рассказала Изабелле о графине куда больше, чем сам Осмонд, подробно остановившись на истории и последствиях ее замужества.

Граф принадлежал к старинному тосканскому роду, однако доходы семьи были столь ничтожны, что он с радостью согласился на брак с Эми Осмонд, хоть будущая супруга красотой отнюдь не отличалась (впрочем, наружность не помешала ей добиться успеха), да и приданое за ней давали весьма скромное – уж никак не больше отцовского наследства, отошедшего брату. Вскоре после женитьбы граф Джемини сам унаследовал определенную сумму, и состояние их выросло до вполне приличного по итальянским меркам. Правда, жена оказалась особой страшно расточительной, а муж – отъявленным мерзавцем. Таким образом, оправданий поведению Эми имелось немало. Детьми они не обзавелись, потеряв троих еще в младенчестве.

Ее мать претендовала на звание особы хорошо образованной и публиковала описательные стихи, а также посылала очерки на итальянские темы в английские еженедельные журналы. Скончалась она спустя три года после замужества дочери. Отец, слывший человеком необузданным, но некогда богатым, затерялся сумерках американской действительности и ушел из жизни еще раньше.

Приглядевшись к Гилберту Осмонду, продолжала мадам Мерль, нетрудно заметить, что его воспитывала женщина; впрочем – вовсе не американская Коринна [25], как порой, к вящему ее удовольствию, называли миссис Осмонд, а дама куда более разумная. Детей перевезли в Италию уже после смерти отца, и миссис Тушетт припоминала их мать. Она считала миссис Осмонд ужасным снобом, хотя особых оснований к тому не имела, поскольку и сама относилась к браку как к мероприятию прагматическому.

Итак, графиня была дамой компанейской и вовсе не такой уж бестолковой, как казалось на первый взгляд. Знакомым всего лишь требовалось соблюдать простое правило: не верить ни единому ее слову. Мадам Мерль всегда старалась ради Гилберта относиться к графине доброжелательно – тот полагал, что сестра губит репутацию семьи, и радовался, когда о ней хоть кто-то отзывался хорошо. Ему не нравились манеры графини – ее крикливость, эгоизм, вульгарность и, более всего прочего, лживость. Собственно, Эми он считал бельмом на глазу, ибо подобные женщины оскорбляли его вкус. По душе ему могла бы прийтись лишь дама, для которой истина – понятие святое, то есть полная противоположность графини.

Разумеется, Изабелла не знала, сколько раз за получасовой визит графиня Джемини извратила истину, а потому сочла ее особой недалекой, но вполне искренней. Говорила сестра Осмонда почти исключительно о себе, а еще – как рада познакомиться с мисс Арчер, как счастлива была бы заполучить в ее лице настоящего друга; поведала о свойственной флорентийцам низости. Заявила, что жутко устала от Флоренции – вот бы пожить в другом месте: в Париже, в Лондоне или в Вашингтоне… В Италии ведь даже из одежды ничего сносного купить невозможно – разве только кружева, которые здесь производят исстари. Все ужасно подорожало, вздыхала графиня, вот и приходится вести жизнь, полную страданий и лишений.

Мадам Мерль внимательно выслушала рассказ Изабеллы о ее разговорах с графиней, а впрочем – она и без того не слишком беспокоилась. Сестры Осмонда ей опасаться не приходилось, а потому она могла делать все, что считала необходимым, не особенно перед той притворяясь.

Между тем к Изабелле прибыла еще одна гостья, к которой свысока отнестись было невозможно – даже за ее спиной. Генриетта Стэкпол покинула Париж вскоре после отъезда миссис Тушетт в Сан-Ремо и, совершив путешествие по Северной Италии, к середине мая добралась до берегов Арно. Мадам Мерль окинула ее взглядом, оценила и, тяжело вздохнув, приняла решение терпеть. Пожалуй, даже восхищалась, хоть Генриетта и не походила на розу – скорее уж на крапиву: понюхать не понюхаешь, а выдернуть при случае можно. Словом, достойная леди беззлобно отодвинула для себя мисс Стэкпол на задний план, лишний раз подтвердив, по мнению Изабеллы, свой незаурядный ум.

О приезде Генриетты возвестил прибывший из Ниццы мистер Бантлинг. Генриетта в то время еще находилась в Северной Италии, и приятель Ральфа, рассчитывая встретить ее во Флоренции, зашел в Палаццо Крешентини, где ему оставалось лишь выразить свое разочарование. Появившись двумя днями позднее, корреспондентка вызвала у мистера Бантлинга взрыв вполне понятного восторга: ведь после посещения Версаля они не виделись ни разу. В целом все к его переживаниям отнеслись с доброй улыбкой, и лишь Ральф, приняв друга в своих апартаментах, долго острил на тему всезнающей американки и ее британского соратника. Тот, покуривая сигару, воспринял шутки добродушно и откровенно признался: отношения с мисс Стэкпол он расценивает как своего рода положительный интеллектуальный опыт. Генриетта нравилась Бантлингу чрезвычайно. Последний наслаждался обществом женщины незаурядных мыслительных способностей, не ломающей голову в размышлениях: что скажут и как воспримут их поступки – а поступки они совершали, да еще какие! Ежели мисс Стэкпол никогда не волновало чужое мнение, так с чего переживать по столь незначительному поводу Бантлингу? И все же его терзало любопытство: настанет ли случай, когда мисс Стэкпол будет не все равно? Он готов был зайти в своем эксперименте далеко и первым сдаваться не намеревался.

Генриетта никаких признаков отступления от своей линии не выказывала. Репортерские ее дела пошли на лад со времени отъезда из Англии, и теперь она получила возможность в полной мере показать свои профессиональные умения. Увы, надеждами на освещение внутренней жизни общества пришлось пожертвовать: изучение подобных вопросов на континенте представляло еще больше сложностей, чем в Британии. Однако за Ла-Маншем имелась и внешняя жизнь, бурлившая за стенами дворцов, вполне видимая и осязаемая, которую переложить на язык газетных статей оказалось куда легче, чем традиции замкнутых от всего мира островитян. Выйдя на улицу на континенте, как остроумно заметила Генриетта, сразу видишь вышитую сторону гобелена; в Англии же – лишь его изнанку, а что изображено – не поймешь. Неудачи способны не на шутку уязвить самолюбие исследователя, однако корреспондентка, отчаявшись разыскать подводную часть айсберга, теперь уделяла внимание внешней. Два месяца провела она в Венеции; пройдя ее вдоль и поперек, добросовестно отправляла в «Интервьюер» зарисовки, посвященные гондолам, площади Святого Марка, Мосту вздохов, голубям и молодым лодочникам, напевающим строки из Тассо. Вероятно, редакция была несколько разочарована, однако Генриетта, во всяком случае, посмотрела Европу.

Теперь она вынашивала идею добраться до Рима, пока не началась малярия – корреспондентка честно полагала, что та вспыхивает в определенный день, а потому на пребывание во Флоренции времени пришлось отвести совсем немного. Предполагалось, что мистер Бантлинг составит ей в поездке компанию, сказала подруге Генриетта. Во-первых, Бантлинг в Риме уже бывал; во-вторых, бывший военный, да еще с классическим образованием – обучаясь в Итоне, он не проходил почти ничего сверх латыни и Уайт-Мелвилла [26], – станет незаменимым гидом по городу цезарей.

Ральфу тут же пришла в голову удачная мысль: отчего бы Изабелле также не совершить вояж в итальянскую столицу? Он-де готов ее сопровождать. В Риме она планировала провести часть следующей зимы, однако ничего плохого в поездке на несколько дней не увидела: вполне можно будет там немного осмотреться. До конца мая – лучшего месяца для истинных любителей вечного города – оставалось еще десять дней. О, разумеется, Изабелла тоже станет ценительницей Рима, это предрешено! Все складывалось прекрасно – имелась надежная компаньонка, чье общество, принимая во внимание профессиональные ее дела, не будет особенно довлеть над Изабеллой. Мадам Мерль останется с миссис Тушетт: на лето она обыкновенно уезжала из Рима и, наслаждаясь покоем во Флоренции, возвращаться домой лишний раз не собиралась. Все равно апартаменты заперты, а кухарка отправлена на родину, в Палестрину. Изабеллу же мадам Мерль убедила принять предложение Ральфа: мол, возможностью прикоснуться к Риму ни в коем случае пренебрегать не стоит. Наша героиня в долгих уговорах и не нуждалась.

Компания начала сборы к путешествию. Миссис Тушетт решила на время смириться с отсутствием компаньонки, тем более давно склонялась к тому, что племяннице уж пора проявлять самостоятельность. Частью приготовлений к поездке для Изабеллы стал визит к Гилберту Осмонду – следовало рассказать о вдруг родившемся плане.

– С удовольствием составил бы вам компанию, – вздохнул тот. – Интересно посмотреть на вас в этом прекрасном городе.

– Так что же вас смущает? – не замедлила с ответом наша героиня.

– С вами и без того много спутников.

– Ах да, – признала Изабелла. – Разумеется, я буду не одна.

Помолчав, Осмонд вновь заговорил:

– Вам наверняка там понравится. Рим теперь испортился, но все равно – вы будете в восторге.

– Отчего же я должна его невзлюбить? Из-за того что древнее лицо Ниобы Наций испорчено века назад? – пожала плечами она.

– Разумеется, нет. Рим портят постоянно, – улыбнулся Осмонд. – Однако… ежели я решусь, что мне делать с дочкой?

– Не можете ли вы оставить ее на вилле?

– Мне не слишком по душе это предложение, хотя тут есть одна старушка, которая может присмотреть за Пэнси. Гувернантку я себе позволить не могу.

– Не взять ли вам дочь с собой?

Осмонд бросил на Изабеллу серьезный взгляд.

– Она пробыла в столице всю зиму, в обители. А потом… Пэнси слишком мала, чтобы совершать развлекательные поездки.

– То есть вы просто не желаете брать ее в путешествие?

– Я придерживаюсь мнения, что юных девушек следует держать подальше от мира.

– Я воспитывалась по совершенно иной методе.

– Ну, для вас она оказалась успешной, ибо вы – исключение.

– Исключение? – пробормотала Изабелла, хотя и не могла не признать: в словах Осмонда есть истина.

В объяснения тот вдаваться не стал, лишь продолжил свою мысль:

– Будь я уверен, что вращение в приятном обществе сделает ее похожей на вас, не задумался бы ни на минуту.

– И вовсе ей не нужно быть на меня похожей. Пусть остается такой, какая есть.

– Можно отправить ее к сестре, – размышлял Осмонд.

Говорил он, будто испрашивая у Изабеллы совета, словно испытывал удовольствие, посвящая ее в свои домашние дела.

– И то верно, – кивнула она. – В обществе графини Пэнси точно не превратится в мое подобие.

После отъезда Изабеллы из Флоренции Осмонд встретился с мадам Мерль у графини Джемини. В доме было много гостей; салон графини редко пустовал. Посвятив несколько времени общей беседе, он отошел в сторонку, присел на оттоманку наискосок от стула мадам Мерль и негромко сообщил:

– Она хочет, чтобы я поехал с ней в Рим.

– Вот как?

– Предлагает провести время в ее обществе.

– Вероятно, предложили вы, а она лишь согласилась?

– Не совсем. Я дал ей шанс сделать такое предложение. Она вселяет в меня надежду.

– Рада слышать, однако не празднуйте победу до времени. Да, разумеется, вы поедете в Рим.

– Ах, – вздохнул Осмонд, – ваши идеи заставляют меня трудиться без устали.

– Не делайте вид, что не получаете удовольствия, неблагодарный! Сколько лет вы отдыхали?

– О, ежели так, – протянул Осмонд, – полагаю, я должен быть вам признателен.

– Не благодарите заранее, – улыбнулась мадам Мерль, откинувшись на спинку стула и обведя взглядом зал. – Вы произвели очень хорошее впечатление, однако и сами не остались равнодушны. Вряд ли вы семь раз подряд появлялись у миссис Тушетт только из чувства долга.

– Не буду утверждать, что девушка мне неприятна, – пожал плечами Осмонд.

Мадам Мерль покосилась в его сторону и поджала губы.

– Неужто вам более нечего сказать об этом прекрасном создании?

– Нечего? Разве я сказал недостаточно? О многих ли я говорил подобное?

Мадам Мерль погрузилась в тяжелое молчание, хотя у тех, кто за ними наблюдал, наверняка сложилось впечатление: леди и джентльмен заняты легкой светской беседой.

– Вы непостижимы, – наконец пробормотала она. – Страшно подумать, в какую бездну я ее толкаю.

– На попятный идти поздно – вы слишком далеко зашли, – беззаботно ответил Осмонд.

– Что ж, хорошо. Однако остальную часть работы вы должны выполнить сами.

– Я все сделаю.

Мадам Мерль вновь замолчала, и Осмонд отошел в сторону, но, когда она поднялась, прощаясь с прочими гостями, собрался вслед за нею. Экипаж миссис Тушетт ожидал у входа, и Осмонд, подсобив сообщнице забраться внутрь, придержал дверцу.

– Вы крайне неосторожны, – устало вздохнула она. – Вам не следовало выходить сразу за мной.

Осмонд снял шляпу и хлопнул рукой по лбу.

– Вечно забываюсь – отвык.

– Нет, вы и впрямь непостижимы, – повторила она, поглядывая на окна дома – современного строения в новой части города.

Ее собеседник, не обратив внимания на реплику, заговорил о своем:

– Она в самом деле очаровательна. Вряд ли мне попадались подобные женщины.

– Приятно слышать. Чем более она вам понравится, тем лучше для меня.

– Она мне по душе, и даже очень. Полностью соответствует вашему описанию, а кроме того, на мой взгляд, способна на беззаветную любовь. Есть лишь один изъян…

– А именно?

– Слишком много думает.

– Я предупреждала: девушка она умная.

– К счастью, ее идеи в основном никуда не годятся.

– Что ж здесь хорошего?

– Бог мой, ведь ими все равно придется пожертвовать.

Мадам Мерль откинулась на подушки сиденья и, глянув на кучера, приказала трогаться, однако Осмонд вновь ее задержал.

– Куда я дену Пэнси, ежели соберусь в Рим?

– Я за ней присмотрю, – пообещала достойная леди.

Глава XXVII

Не станем подробно рассказывать о глубоком впечатлении, что Рим произвел на нашу юную леди. Пожалуй, излишне размышлять о чувствах, с которыми она ступала по древним камням Форума, или о трепете, охватившем ее у порога собора Святого Петра. Скажем лишь, что город вызвал в душе нашей героини ровно такой отклик, как и в любом восторженном и пылком человеке. Изабеллу всегда привлекала история – а здесь было самое ее средоточие, пропитывающее даже залитый солнечным светом булыжник мостовой. Напоминания о великих событиях давних времен будили воображение: куда ни брось взор – везде увековеченные в камне следы минувших дней. Седая древность потрясала Изабеллу. Внешне, однако, ее чувства выражались мало, и спутникам казалось, что разговаривает она меньше обычного; Ральф, бросающий в сторону кузины вроде бы рассеянные и случайные взгляды, на самом деле внимательно ее изучал. Сама же она ощущала себя счастливой – возможно, более, чем когда-либо. Впитывать отголоски трагического прошлого было нелегко, но смешивающееся с ним прекрасное настоящее давало иллюзию полета над вечностью. В основном Изабелла пребывала в смутном состоянии, порой не понимая, какой стих овладеет ею в следующую секунду. Она ходила по улицам в тихом экстазе и зачастую прозревала в памятниках истории больше, чем те могли показать, хотя многие достопримечательности, указанные в путеводителе Мюррея, отчего-то не замечала вовсе. Рим, как говаривал Ральф, открывает свою суть тем, кто чувствует его душою.

Постепенно многоголосая толпа туристов рассеялась, и в центре города воцарилась торжественная тишина. Небо сияло яркой синевой, и фонтаны в ложах из замшелого камня уж не давали утренней прохлады, зато музыка их струй теперь слышна была прекрасно. На перекрестках прогретых солнцем улиц пышно распустились цветы.

На третий день поездки наша маленькая компания отправилась посмотреть на раскопки вокруг Форума – с недавнего времени работы там развернулись весьма серьезные. Друзья спустились по современной улице до Священной дороги, по которой и двинулись с огромным благоговением; одна пара ушла вперед, другая то и дело задерживалась. Генриетта поражалась мостовым старого Рима – надо же, тысячелетняя кладка, а точь-в-точь как в Нью-Йорке! Она даже пришла к выводу, что сохранившиеся от древних колесниц глубокие колеи напоминают переплетение трамвайных линий на кипящих жизнью американских улицах. Солнце уже начало клониться к западу, и в воздухе повисла золотистая дымка; длинные тени полуразрушенных колонн, опирающихся на едва различимые основания, легли на место раскопок.

Генриетта, с удовольствием внимавшая рассказам о Юлии Цезаре, которого мистер Бантлинг называл не иначе как «нахальным стариканом», совсем отстала со своим спутником, а Ральф, покопавшись в памяти, также принялся просвещать кузину, ловившую каждое его слово. Один из слоняющихся поблизости работников экспедиции, предложив им свои услуги, скороговоркою оттарабанил наизусть основные сведения об этих местах. В дальнем углу Форума виднелась археологическая площадка, и провожатый заметил: ежели сеньор и сеньорита найдут в себе силы, можно подойти ближе – виды там небезынтересные. Ральфа предложение соблазнило, а Изабелла, утомившаяся долгим походом, посоветовала кузену удовлетворить любопытство – она подождет здесь. Вечерний час и приятное место внушили ей желание некоторое время побыть наедине с собою.

Ральф двинулся за проводником, а наша героиня устроилась на лежащей у Капитолия колонне. Забегая вперед, скажем, что оставаться в благословенном одиночестве ей пришлось недолго. Каким бы живым ни был интерес Изабеллы к разбросанным повсюду свидетельствам прошлого, сохранившим, несмотря на дыхание времен, множество отчетливых признаков жизни предков, вскоре мысли ее окольными тропинками, которые нам проследить непросто, перешли в области более насущные. От истории Древнего Рима до будущего Изабеллы Арчер путь пролегал далекий, однако воображение нашей героини преодолело его без всякого труда и теперь сосредоточилось на темах куда более близких и весьма занимательных. Она настолько погрузилась в размышления, устремив взор на потрескавшиеся и все же еще прочные старинные плиты под ногами, что не слышала звука приближающихся шагов, пока перед нею не легла чья-то тень. Подняв глаза, Изабелла обнаружила перед собой человека – но вовсе не Ральфа, вернувшегося с раскопок, дабы сообщить о представшем ему скучнейшем зрелище. Оба вздрогнули от неожиданности; джентльмен медленно снял шляпу, а наша героиня вскочила, вдруг побледнев, и тихо воскликнула:

– Лорд Уорбертон!

– Клянусь, наткнулся на вас случайно. Повернул за угол и…

Изабелла бросила взгляд по сторонам и объяснила:

– Решила посидеть в одиночестве, но мои спутники где-то поблизости. Кузен только что отошел к археологической площадке.

– А, вот как…

Лорд Уорбертон рассеянно посмотрел в указанном ею направлении. Похоже, он быстро восстановил самообладание и, вероятно желая продемонстрировать Изабелле свое спокойствие, мягко сказал:

– Простите, ежели побеспокоил. Вы, должно быть, устали.

– О да, действительно, – пробормотала она и, подчиняясь взгляду лорда, вновь уселась на колонну. – Но… наверное, я вас задерживаю?

– Нет, дорогая мисс Арчер, я совершенно один, и планов особых у меня нет. Понятия не имел, что вы в Риме. Я только вернулся с Востока и здесь проездом.

– Значит, вы совершили долгое путешествие? – осведомилась Изабелла, знавшая со слов Ральфа об отъезде лорда из Англии.

– Уехал за границу на полгода вскоре после нашего прощания. Посетил Турцию и Малую Азию, а в Рим прибыл из Афин. – Лорд старался вести себя свободно, хотя ему, очевидно, было несколько не по себе. Взяв паузу, он долго смотрел на Изабеллу, после чего наконец заговорил менее натянуто: – Мне уйти? Или я могу немного побыть в вашем обществе?

– Не нужно уходить, лорд Уорбертон; я рада вас видеть, – тепло ответила наша героиня.

– О, благодарю. Разрешите присесть?

Колонна, на которой устроилась Изабелла, вполне позволяла отдохнуть на ней целой компании, а уж одному, пусть и высокого происхождения, англичанину – тем более. Прекрасный представитель аристократии сел рядом с юной леди и в течение нескольких следующих минут засыпал ее самыми разными вопросами. Некоторые он повторял дважды, видимо задумавшись и пропустив ответ. Рассказал также о себе, и Изабелла внимала ему с присущей женской натуре чуткостью. Несколько раз вставил, что вовсе не ожидал с нею здесь увидеться. Из его слов со всей очевидностью явствовало: волнующая встреча для него и вправду величайшая неожиданность. Говорил он то о непредсказуемости событий и их глубоком смысле, то о невозможных, но оттого еще более восхитительных совпадениях. В путешествии лорд приобрел замечательный загар; даже густая борода его выгорела на жарком азиатском солнце. Облачен он был в свободного кроя одежду, какую обыкновенно для удобства носят англичане в чужих краях и которая помогает безошибочно определить их национальность. Спокойный взгляд, бронзовое, обветренное, но вполне здорового цвета лицо, мужественный силуэт, сдержанные манеры и общее впечатление истинного джентльмена, занимающегося исследованиями вдали от родины, – каждый из этих признаков делал лорда образцом британца, которому не откажешь в достоинстве нигде, куда ни завела бы его путеводная звезда. Изабелла примечала всякую мелочь и радовалась, что судьба свела ее со столь замечательным человеком. Невзирая на испытания, лорд сохранил свои качества, присущие представителям самых респектабельных домов; подобные свойства не растеряешь и не утратишь в любых жизненных обстоятельствах – разве что сам мир распадется на части.

Они обсудили все волнующие их темы: кончину мистера Тушетта и состояние здоровья Ральфа, визит Изабеллы в Рим и отель, в котором она остановилась, ее зимний период во Франции, предстоящее возвращение в Палаццо Крешентини и планы на лето; поговорили о путешествиях, намерениях и впечатлениях лорда. Изабелла спросила, какую гостиницу он выбрал в Риме, а затем воцарилось неловкое молчание, сделавшее следующую реплику Уорбертона сколь предсказуемой, столь же и ненужной.

– Я вам несколько раз писал.

– Писали? Я не получила ни единого письма.

– Я их не отправил. Сжег все до последнего.

– Ах, – усмехнулась Изабелла, – хорошо, что это сделали вы, а не я.

– Вряд ли они были бы вам интересны, – без всякой театральности вздохнул лорд, чем немало тронул нашу героиню. – Мне пришло в голову, что я не вправе вас лишний раз беспокоить.

– Отчего же? Я с удовольствием узнала бы ваши новости. Видите ли, я надеялась…

Она вдруг замолчала, решив, что любые слова в подобных обстоятельствах станут слишком банальными.

– Понимаю, о чем вы хотели сказать. Вы надеялись, что мы останемся добрыми друзьями.

В устах лорда Уорбертона ее невысказанная мысль и в самом деле прозвучала лишенным оригинальности клише. С другой стороны, он и не пытался ее приукрасить.

Изабелла смогла лишь ответить:

– Давайте не будем об этом больше говорить.

Спасти положение ей не удалось, и лорд с чувством воскликнул:

– Неужели я недостоин даже такого слабого утешения?

– Боюсь, утешать вас я не готова, – промолвила она и гордо выпрямилась, с удовольствием сознавая, что твердо следует раз принятой для себя линии.

Лорд был человеком во всех отношениях приятным, обходительным и сильным; лучше людей Изабелла в своей жизни не видывала, однако стояла на своем. Погрузившись в странную эйфорию, она как сквозь туман расслышала ответ:

– И прекрасно, что вы меня не утешаете – скорее всего, вы не преуспели бы.

– Я надеялась на новую нашу встречу, поскольку была уверена: вы не предпримете попытки доказать мне, что с вами поступили дурно. Удовольствия от этого не будет – одна лишь боль.

Изабелла с достоинством поднялась, высматривая своих спутников.

– Разумеется, я не желаю внушать вам угрызения совести, однако, справедливости ради, хочу, чтобы вы кое-что поняли. К разговору полугодовой давности я вернусь сегодня последний раз. Я вложил тогда в свое предложение всю душу, больше ни о чем думать не мог. Пытался забыть, прилагал к тому все силы, тщился пробудить в себе интерес к другой женщине. Отнимаю у вас время, поскольку вы должны знать: свой долг я выполнял как мог, хотя и потерпел неудачу. Для того и решил уехать за границу – чем дальше от вас, тем лучше. Говорят, путешествие отвлекает, но со мной подобного не случилось. Вспоминал вас постоянно с тех пор, как мы объяснились. Чувства мои никуда не делись: я люблю по-прежнему и не изменил бы ни слова из тех, что произнес тогда. Увы, как показала сегодняшняя встреча, вы все так же имеете надо мною власть. Ни на чем не настаиваю, и простите мне минутную слабость. Клянусь честью, внезапно столкнувшись с вами на Священной дороге, я как раз думал: как вы, где вы?

Лорд взял себя в руки и длинную тираду произнес спокойно – говорил ясно и четко, подчеркивая важность своего заявления, словно стоял на трибуне. Так выступают в парламенте, поглядывая на спрятанные в шляпе заметки; кстати, шляпу он и вправду не надел. Парламентский комитет, несомненно, счел бы подобную речь убедительной.

– Я тоже часто о вас думала, лорд Уорбертон, – ответила Изабелла. – Не сомневайтесь, я никогда не выброшу вас из памяти. Будем вспоминать друг друга – ни вам, ни мне это не навредит, – мягко добавила она, стараясь умерить его боль.

Они двинулись вперед по дороге; наша героиня поинтересовалась, как поживают сестры лорда, и попросила передать им наилучшие пожелания. Уорбертон крепился, стараясь вновь не ступить на опасную почву. Уточнил, когда Изабелла возвращается во Флоренцию и, услышав, что она еще побудет в Риме, обрадовался.

– Что вам с того, ведь вы здесь проездом? – с некоторой тревогой взглянула на него наша героиня.

– Видите ли, Рим – это не провинциальный Клэпхем. Здесь даже проездом невозможно не задержаться на неделю-другую.

– Скажите уж откровенно: вы намерены оставаться в городе до моего отъезда!

Лорд слабо улыбнулся и нерешительно спросил, словно пытаясь выведать отношение Изабеллы:

– Вам не нравится мое присутствие… Боитесь, что я буду вас преследовать?

– Нравится или нет – неважно, ведь я не могу требовать от вас покинуть великолепный Рим лишь из-за меня. Однако вы правы – я вас опасаюсь.

– Опасаетесь, что снова примусь за свое? Клянусь, я буду сдержан.

Они все замедляли шаг и наконец остановились лицом к лицу.

– Бедный лорд Уорбертон… – с сожалением вздохнула Изабелла, сочувствуя и ему, и себе.

– И впрямь бедный! И все же я не стану вам докучать.

– Сами вы можете быть несчастливы, однако сделать несчастной меня вам не удастся – я не могу этого позволить.

– Я и не верю, что у меня получится, иначе непременно попытался бы. – Изабелла вновь двинулась вперед, и лорд добавил: – Но я ни одним словом не вызову вашего неудовольствия.

– Вот и прекрасно. Ежели нарушите обещание – нашей дружбе конец!

– Возможно, пройдет время, и когда-нибудь… вы дадите мне дозволение.

– Дозволение меня расстраивать?

Лорд заколебался.

– Сказать вам снова… – Он прикусил язык. – Нет, я держусь. И всегда буду держаться.

К Ральфу, застрявшему на раскопках, присоединилась Генриетта со своим спутником, и из-за куч земли с камнем, наваленных вокруг площадки, они выбрались все втроем. Ральф помахал старому другу с радостью, граничащей с удивлением, а Генриетта воскликнула:

– Боже милостивый, тот самый лорд!

Троица добралась до Изабеллы с Уорбертоном, и Ральф с лордом сдержанно поздоровались – англичанам после долгой разлуки несвойственно выказывать бурные чувства. Генриетта окинула загорелого путешественника любознательным взглядом и вставила свое слово:

– Боюсь, вы не помните меня, сэр…

– Разумеется, помню, – ответил лорд. – Я предлагал вам посетить Локли, однако вы так и не приехали.

– Я откликаюсь далеко не на все предложения, – холодно заявила Генриетта.

– Что ж, настаивать не буду, – усмехнулся Уорбертон.

– А вы попробуйте – и я все же приеду, даже не сомневайтесь!

По всей видимости, лорд в ее намерениях не усомнился.

Мистер Бантлинг скромно стоял рядом и, дождавшись окончания легкой перепалки, кивнул его светлости. Тот дружелюбно воскликнул:

– А, и вы здесь, Бантлинг!

Они обменялись рукопожатием.

– Хм, – удивилась Генриетта, – не подозревала, что вы знакомы.

– Ну, откуда вам знать, с кем я знаком, а с кем нет, – пошутил Бантлинг.

– Полагала, каждый англичанин не преминет похвастаться знакомством с лордом.

– Ах, боюсь, Бантлинг просто стыдится, – засмеялся лорд Уорбертон.

Изабелла улыбнулась и с облегчением выдохнула, когда они наконец направились к гостинице.

На следующий день, в воскресенье, она все утро писала два длинных письма: одно – сестре Лили, второе – мадам Мерль; ни в одном, однако, не упомянула об отвергнутом поклоннике, грозившем ей новым приступом. По воскресеньям добропорядочные римляне (среди которых большинство составляют северные варвары) придерживались обычая посещать вечернюю службу в соборе Святого Петра, и наши друзья договорились последовать их примеру.

После ленча, за час до прибытия экипажа, в «Отель де Пари» явился лорд Уорбертон и нанес визит Изабелле с Генриеттой, поскольку Ральф с Бантлингом вышли прогуляться. Судя по всему, лорд намеревался доказать нашей героине, что данное вчера слово будет держать твердо; был сдержан, но вел себя довольно непринужденно и не давал оснований упрекнуть его в излишней назойливости или натужности – вероятно, давал Изабелле возможность оценить себя не как поклонника, но как друга. Рассказывал о своих путешествиях по Персии и Турции, а когда мисс Стэкпол поинтересовалась, полезно ли ей будет посетить Малую Азию, заверил ее: безусловно, подобная поездка окажется для предприимчивой дамы плодотворной. Изабелла отдала должное лорду, хотя и задумалась – какие цели он на самом деле преследует? Чего ожидает добиться, доказывая свою сугубую искренность и прекрасные душевные качества? Ежели смягчить ее сердце, то время он тратил напрасно. Изабелла и без того знала лорда как превосходного человека – большего и не требовалось.

Кроме того, его присутствие в Риме представляло для нашей героини лишнее и не слишком приятное осложнение. Сложности она любила, однако лишь те, преодолев которые получаешь удовлетворение. Тем не менее, когда лорд заявил, что также собирается в собор Святого Петра, где непременно разыщет четверых друзей, Изабелла вынуждена была лишь пожать плечами – мол, поступайте по своему усмотрению.

Прогуливаясь по выложенным мозаичной плиткой полам храма, она почти сразу встретила Уорбертона. Изабелла не была искушенной путешественницей, способной «разочароваться» собором и счесть его не оправдывающим свою славу. Первый раз пройдя под тяжелым кожаным занавесом, хлопающим у входа, очутившись под высокими сводами и втянув напитанный благовониями воздух, продернутый струями света, увидев блеск мрамора и позолоты, мозаики и бронзы, она испытала усиливающийся с каждым шагом трепет; ее дух словно воспарил в пространстве. Изабелла осматривалась с восхищением, словно ребенок или крестьянка из далекой деревни, и молча преклонялась перед величием собора. Лорд шел рядом, рассказывая о Святой Софии Константинопольской, а наша героиня все опасалась, что он намерен сразить ее своим безупречным поведением.

Служба еще не началась, однако в соборе и без того было чем насладиться. Казалось, что у сего обширного пространства не только религиозное, но и мирское предназначение: хочешь – любуйся, хочешь – молись. Одиночки и целые группы, верующие и зеваки удовлетворяли каждый свой интерес, ничуть не стесняя друг друга, – в подобном необъятном святилище любая оплошность оставалась незамеченной.

Впрочем, Изабелла и ее спутники ни малейшей неосмотрительности не проявляли; разве только Генриетта сочла своим долгом заметить – мол, расписанный Микеланджело купол уступает вашингтонскому Капитолию, о чем и прошептала на ухо Бантлингу. Более яркое описание она приберегла для материала в «Интервьюер». Изабелла обошла собор по кругу в сопровождении его светлости. Приблизившись к хорам слева от входа, они остановились: над головами собравшихся поплыли голоса певчих. Римский простой люд перемешался в толпе с любопытствующими чужестранцами. Ральф с Генриеттой и Бантлингом затерялись где-то в толпе. Бросив взгляд поверх голов, Изабелла обратила внимание на посеребренный мельчайшими частицами благовоний дневной свет, проникающий сквозь украшенные резьбой ниши высоких окон. Великолепное это освещение словно бы напиталось прекрасными псалмами. Через некоторое время певчие замолчали, и лорд Уорбертон двинулся дальше. Нашей героине оставалось лишь следовать за ним. По пути ее взор вдруг упал на Гилберта Осмонда, стоящего, как выяснилось, совсем недалеко от них. Тот немедленно поклонился со всею церемонностью, которая, казалось, еще более в нем усилилась по случаю посещения столь возвышенного места.

– Так вы все же решились? – улыбнулась Изабелла, протягивая ему руку.

– Да, приехал вчера вечером, а сегодня зашел в вашу гостиницу. Там сообщили, что вы отправились в собор, и я занялся поисками.

– Все остальные тоже здесь, – на всякий случай сказала наша героиня.

– Я приехал не ради них, – быстро возразил Осмонд.

Изабелла оглянулась; лорд Уорбертон стоял, наблюдая за ними, и, вероятно, реплику Осмонда слышал. Она вдруг припомнила: примерно то же самое сказал и сам лорд в то утро в Гарденкорте, когда сделал ей предложение. Слова собеседника заставили ее вспыхнуть, а воспоминание смутило еще более. Пытаясь скрыть смятение, Изабелла представила джентльменов друг другу, и тут, по счастью, со стороны хоров появился мистер Бантлинг, рассекавший толпу с чисто британским упорством; за ним пробирались кузен и Генриетта. Мы говорим «по счастью», хотя на самом деле Ральфу встреча со знакомцем из Флоренции, по всей видимости, особой радости не доставила. Впрочем, с присущей ему учтивостью он нисколько не замялся, а, напротив, благожелательно поздоровавшись, заметил: вероятно, вскоре здесь соберутся все до одного друзья Изабеллы. Мисс Стэкпол уже познакомилась с Осмондом во Флоренции и успела сообщить Изабелле, что сей джентльмен нравится ей ничуть не больше, чем остальные поклонники – мистер Тушетт, лорд Уорбертон и даже совершенно незначительный мистер Розье из Парижа. «Уж не знаю, чем вы их привлекаете, – съязвила она. – Отчего вокруг вас вьются совершенно неподходящие мужчины? Единственный, кто пользуется моим уважением, – мистер Гудвуд, а как раз его-то ты и не ценишь».

– Как вам показался собор? – затеял беседу мистер Осмонд.

– Невероятно огромный и потрясающе красивый, – ограничилась общими словами Изабелла.

– Слишком огромный. Здесь чувствуешь себя мошкой.

– Но… ведь в величайшем храме подобное ощущение естественно? – спросила она и решила: ответ хорош.

– Естественно – что здесь, что в любом ином месте, когда ничего из себя не представляешь. Мне не нравится чувствовать собственную ничтожность даже в храме.

– Вам и в самом деле следовало стать папой римским! – воскликнула наша героиня, не забывшая их первый разговор во Флоренции.

– О да, я бы с удовольствием, – улыбнулся Осмонд.

Лорд Уорбертон тем временем взял под руку Ральфа, и они медленно зашагали по собору.

– Кто этот джентльмен? – осведомился лорд.

– Его зовут Гилберт Осмонд, он живет во Флоренции, – объяснил Ральф.

– Что он из себя представляет?

– По сути – ничего. Ах да, он – американец, хотя сразу и не скажешь, так мало в нем осталось от жителя Нового Света.

– Давно ли он знает мисс Арчер?

– Немногим меньше месяца.

– Он ей нравится?

– Она пытается в этом разобраться.

– И?

– Что «и»?

– Придется ли он ей по душе?

– Вы имеете в виду – примет ли Изабелла его ухаживания?

– Да, – после паузы ответил Уорбертон. – Боюсь, именно это я и хотел спросить.

– Вероятно, нет, ежели никто ее не переубедит, – пожал плечами Ральф.

Его светлость на мгновение задержал на нем взгляд, после чего кивнул:

– Стало быть, нам не следует вмешиваться?

– Ни в коей мере. А там – куда кривая вывезет.

– Вдруг вывезет к нему?

– А вдруг нет?

Лорд надолго замолчал.

– Похоже, он чрезвычайно умен?

– Чрезвычайно.

– Что еще в нем есть, кроме ума? – подумав, спросил лорд.

– Чего вы от меня еще хотите? – простонал Ральф.

– Вопрос в другом: чего хочет она?

Ральф взял его под руку и развернул на месте; пора было возвращаться к остальным.

– От нас – ничего. Вернее, нам нечего ей предложить.

– Ну, ежели даже вам нечего… – сочувственно вздохнул лорд, и они двинулись сквозь толпу.

Том 2

Глава XXVIII

На следующий вечер лорд Уорбертон вновь решил навестить друзей, однако на месте, в гостинице, узнал, что они отправились в оперу. Он поехал туда с намерением присоединиться к ним в ложе после незамысловатой итальянской постановки. Театр был не из крупных, и, попав наконец внутрь, лорд Уорбертон обозрел просторный тускло освещенный зал. К тому моменту действо завершилось, и поискам друзей ничто не мешало. Обойдя два или три ряда зрительских мест, в одной из самых крупных лож Уорбертон приметил знакомое женское лицо. Мисс Арчер сидела лицом к сцене, частично скрытая занавесью, а рядом с ней, откинувшись на спинку стула, устроился мистер Гилберт Осмонд. Кроме них, в ложе Уорбертон больше никого не увидел и рассудил, что компаньоны наверняка воспользовались антрактом, вышли отдохнуть и подышать в относительной прохладе фойе. Некоторое время он еще стоял в раздумьях, приглядываясь к заметной паре и спрашивая себя, стоит ли нарушить гармонию их уединения. В какой-то момент ему показалось, что Изабелла его увидела, и тогда же всякая нерешительность отпала: ни к чему больше ждать!

Поднимаясь по лестнице, лорд Уорбертон встретил Ральфа Тушетта. Знакомец отмерял ступени медленно, уныло сдвинув шляпу на глаза и как обычно спрятав руки в карманы.

– Приметил вас внизу и решил спуститься. Мне одиноко, хочется какого-нибудь общества, – вместо приветствия посетовал Тушетт.

– Так ведь у вас довольно милая компания. Что же вы ее покинули?

– Вы о моей кузине? У нее гость, ей не до меня. Еще и мисс Стэкпол с Бантлингом отправились съесть по мороженому. Мисс Стэкпол без ума от мороженого. Им тоже вряд ли есть дело до меня. Опера совсем дурна, певицы – что твои прачки и дерут горло, как павлины. Тоска смертная.

– Вам бы лучше вернуться домой, – без тени жеманства посоветовал Уорбертон.

– И бросить юную леди в этой обители грусти? Ну уж нет, я должен за ней приглядывать.

– Друзей у нее как будто хватает.

– Потому-то я и должен за ней приглядывать, – не меняя сильно наигранного меланхоличного тона, ответил Ральф.

– Ежели она не хочет видеть вас, то, вероятно, не пожелает встречи и со мной.

– Нет, вы – дело иное. Ступайте в ложу и побудьте с ней до моего возвращения.

Лорд Уорбертон проследовал в ложу, где Изабелла приветствовала его словно друга, до того старого и дорогого, что его светлость мимоходом успел подивиться, к чему такая неестественная светская учтивость. Он также обменялся любезностями с мистером Осмондом, которому его представили днем ранее и который теперь, когда Уорбертон вошел, любезно подвинулся и замолчал, сочтя, видимо, что уместно отступить. Второй же гость мисс Арчер с удивлением отметил про себя, что здесь, в полумраке оперы, она словно окружена сиянием и пребывает в приподнятом настроении. Впрочем, она и по жизни всегда имела живой взгляд, была подвижной и энергичной молодой особой, посему он мог и ошибаться. А еще Изабелла ничем не выдала смятения: остроумие и осмотрительность вкупе с благожелательностью по-прежнему были при ней. Этим она ввергла бедного лорда Уорбертона в недоумение. Она же отвадила его, как только умеет женщина, к чему же все эти приемы и уловки? Голос ее звучал нежно и утешительно; ради чего теперь подобное обласкивание?

Тем временем вернулись остальные, и опера, безыскусная и заурядная, продолжилась. В просторной ложе определили место и лорду Уорбертону; довольствоваться ему пришлось дальней, затемненной частью, тогда как мистер Осмонд оставался в передней: он сидел, подавшись вперед и наблюдая за сценой как бы из-за плеча у Изабеллы. Лорд Уорбертон не слышал ничего и, погруженный во мрак, не видел тоже ничего, лишь ясный и четкий, на фоне тусклого освещения, профиль юной леди. Во время очередного антракта все остались на местах. Мистер Осмонд беседовал с Изабеллой, а лорд Уорбертон сидел у себя в углу. Задержался он, впрочем, ненадолго: в конце концов пожелал приятного вечера дамам. Изабелла никак не стала удерживать гостя, чем вновь его озадачила. Зачем было отмечать в нем нечто не самое выдающееся, оставив без вниманья другое, куда как более важное? Собственное недоумение вызвало у лорда Уорбертона гнев, приведший за собой озлобленность. Музыка Верди никак не утешала, и он, покинув оперный театр, направился домой: шел, не зная пути, улицами Рима, на которых в свете звезд жили трагедии и горе, печаль и скорбь много тяжелее его собственных.

– Какой натуры этот джентльмен? – спросил Осмонд у Изабеллы после ухода лорда.

– Не видите? Безукоризненной.

– Он владеет половиной Англии, вот какова его натура, – прибавила Генриетта. – А еще говорят «свободная страна»!

– Так он большой собственник? Счастливец! – высказался Гилберт Осмонд.

– По-вашему, владеть пропащими душами – счастье? – возмутилась мисс Стэкпол. – Он владеет своими постояльцами, а таковых у него тысячи. Само по себе собственничество не грех, но, как по мне, неодушевленных предметов достаточно. Зачем претендовать на плоть, кровь, умы и души?!

– А мне кажется, что вы все же властвуете над человеческим существом, а то и над двумя, – шутливо заметил мистер Бантлинг. – Любопытно, помыкает ли Уорбертон своими жильцами так же, как и вы мной?

– Лорд Уорбертон – человек передовых мнений, – вставила Изабелла. – Непрошибаемый радикал.

– Это стены у него непрошибаемые. Имение лорда окружено исполинским железным забором протяженностью миль в тридцать, – сообщила, к сведению мистера Осмонда, Генриетта. – Вот бы ему пообщаться с нашими, бостонскими радикалами [27].

– Им что, железные изгороди не по нутру? – осведомился мистер Бантлинг.

– Разве что как средство ограждения от проклятых консерваторов. Когда я говорю с вами, у меня чувство, будто нас разделяет стена, щедро присыпанная сверху стеклянным крошевом.

– И что, вы хорошо знаете этого несгибаемого попирателя устоев? – продолжил интересоваться у Изабеллы Ос-монд.

– Достаточно для манеры нашего с ним общения.

– Насколько же близко вы с ним общаетесь?

– Мне нравится то, что он мне нравится.

– Вам нравится, что человек вам нравится… Помилуйте, так это страсть! – воскликнул Осмонд.

– Нет, – подумав, возразила Изабелла. – Страсть – это когда нравится, что тебе кто-то не нравится.

– Да вы никак пытаетесь меня поддеть? – рассмеялся Осмонд. – Будто бы я питаю страсть к нему?

Какое-то время Изабелла молчала, но потом все же ответила на этот несерьезный вопрос с непропорционально большой долей серьезности:

– Нет, мистер Осмонд, я бы никогда не осмелилась вас задирать. Лорд Уорбертон, как ни крути, – уже проще добавила она, – человек весьма приятный.

– Больших дарований? – поинтересовался ее друг.

– Отличных дарований, и нрав его под стать хорошей внешности.

– Хотите сказать, он мил в душе и внешне? Он ведь правда хорош собой. Просто омерзительное везение! Влиятельный британский магнат, да в придачу умен, красив и пользуется вашим расположением! Могу лишь позавидовать.

Изабелла подумала над его ответом.

– Вы, похоже, все время кому-то завидуете. Вчера это был Папа Римский, сегодня – бедный лорд Уорбертон.

– Моя зависть безобидна, от нее и мышь не пострадает. Я не спешу уничтожать людей, я лишь хочу стать ими. Ежели это кого и сгубит, то одного меня.

– Вы бы хотели стать Папой? – спросила Изабелла.

– Это пришлось бы мне по нраву, но следовало подсуетиться раньше. Однако почему, – парировал Осмонд, – вы называете этого своего друга бедным?

– Женщины, те, что наделены очень, очень добрым сердцем, жалеют обиженных ими же мужчин и тем проявляют доброту, – подсказал Ральф, вступая в разговор; при том цинизм его был настолько остроумен, что в неприкрытости своей казался невинным.

– Скажите на милость, когда это я обидела лорда Уорбертона? – поинтересовалась Изабелла, вскинув брови так, будто ей самой подобная мысль нипочем не пришла бы в голову.

– Ежели и обидела, то поделом ему, – вклинилась Генриетта, и в это время открылся занавес, предваряя начало балетной партии.

Еще сутки Изабелла не виделась со своей предполагаемой жертвой, а на второй день после встречи в оперном театре наткнулась на нее в Капитолийском музее [28], у жемчужины коллекции, «Умирающего галла». Изабелла прибыла с компаньонами, в число которых и на сей раз затесался Гилберт Осмонд. Все вместе они поднялись по лестнице и вошли в первый и самый лучший зал. Лорд Уорбертон поздоровался с Изабеллой довольно живо, однако почти сразу же добавил, что покидает галерею.

– Рим я тоже оставляю, – сообщил он. – Должен с вами попрощаться.

Отчего-то слышать это Изабелле было очень жаль. Видимо, более не следовало опасаться, что лорд возобновит ухаживания. Теперь она думала об иных вещах. Она чуть было не выразила свои сожаления, но осеклась и просто пожелала лорду Уорбертону счастливого пути, после чего его взгляд заметно потускнел.

– Боюсь, вы посчитаете меня излишне непостоянным. На днях я выразил большое желание осесть.

– О нет, вы запросто могли и передумать.

– Собственно, так и произошло.

– Что ж, доброго пути.

– Уж больно вы торопитесь избавиться от меня, – без радости сказал его светлость.

– Нисколечко. Просто ненавижу прощания.

– Вам нет дела до того, чем я занят, – продолжал он сетовать.

Изабелла присмотрелась к нему и наконец сказала:

– Ах, вы не держите обещаний!

Он зарделся, что твой пятнадцатилетний мальчишка.

– Ежели так, то лишь потому, что не в силах. Вот и уезжаю.

– Что же, прощайте.

– Прощайте. – Уходить он, впрочем, не спешил. – Когда я снова вас увижу?

Изабелла помедлила с ответом, затем ее посетила светлая мысль:

– Когда-нибудь, после того, как женитесь.

– Этому не бывать. Только после вас.

– Так тоже можно, – улыбнулась она.

– Ну вот и уговорились. Прощайте.

Они обменялись рукопожатием, и он оставил ее в том славном зале среди сверкающего мрамора. А она села в самом центре, окруженная древними изваяниями, обводя беглым взглядом их прекрасные пустые лица и вслушиваясь в их вечное молчание. Как оказалось, невозможно, а в Риме так уж точно, присматриваться к крупному собранию греческих скульптур и не проникнуться их благородным умиротворением; высокая дверь зала захлопнулась, и словно бы свершилась церемония, на душу медленно опустился широкий, белый покров спокойствия. Я намеренно упоминаю Рим, ведь местный дух – изысканное средство, способное вызвать это ощущение. Золотистый солнечный свет изливается на античные лица, а застывшая глубина прошлого, столь ярко отраженная в них, – пусть она лишь бездна, водоворот имен, – как будто сковывает их чарами торжественного покоя. В приоткрытые ставни сочилась ясная, теплая тень, и овеянные ею фигуры казались мягче, человечнее. Изабелла еще долго сидела в их окружении, размышляя, на что смотрели при жизни ныне невидящие очи, и как чужеродно прозвучала бы их речь для нашего уха. Отраженный от темно-красных стен, свет придавал скульптурам объем, а начищенные мраморные полы отражали их красоту. Она уже видела все это прежде, но наслажденье не ослабевало, даже напротив, усилилось, потому как она снова была рада остаться в уединении. Но вот ее внимание ослабло, оттянутое на себя глубокой приливной волной жизни. В зал забрел случайный турист, остановился у галла, посмотрел на него какое-то время и, скрипя подошвами по гладкому покрытию, вышел в противоположную дверь. Спустя полчаса вернулся Гилберт Осмонд, предваряя, по всей видимости, возвращение остальных. Он медленно, заложив руки за спину и изобразив обычную любопытную, хоть и не совсем привлекательную улыбку, приблизился.

– Не ожидал застать вас тут в одиночестве. Думал, у вас компания.

– Так и есть, самая лучшая. – Изабелла взглянула на изваяния Антиноя [29] и Фавна [30].

– Предпочитаете их обществу британского аристократа?

– Ах, так ведь он покинул меня, – намеренно сухо проговорила Изабелла, поднимаясь.

Ее сдержанность не укрылась от мистера Осмонда, что только подогрело его интерес, заставив вспомнить давешний вопрос.

– Боюсь, то, что я слышал позапрошлым вечером, правда: вы слишком жестоки с этим джентльменом.

Изабелла посмотрела на обессилевшего гладиатора.

– Это не так. Я с ним подчеркнуто добра.

– Так ведь и я о том же! – обрадовался Гилберт Осмонд.

Тут следует объяснить, отчего поднялось его настроение. Как нам известно, он питал слабость ко всему оригинальному, редкому, изысканному – к предметам наивысшего качества. И вот, повстречав лорда Уорбертона, которого считал отличным примером своей расы и порядка, вновь загорелся идеей добиться юной леди, достойной места в коллекции избранных экспонатов – раз уж она отвергла предложение столь благородного человека. Лордство Гилберт Осмонд ценил высоко: не столько за выдающиеся качества его представителей, кои, на его взгляд, легко было превзойти, сколько за соответствие духу времени. Он ведь так и не простил судьбу за проплывшее мимо герцогство и как никто понимал, насколько неожиданным выглядит поведение Изабеллы. Чего-то сродни подобному он и ждал от будущей супруги.

Глава XXIX

В разговоре с прекрасным другом Ральф Тушетт, как мы знаем, довольно подчеркнуто обозначил свое восхищение достоинствами Гилберта Осмонда, однако, пребывая в Риме, в свете поведения сего джентльмена, он, видимо, осознал скудность той похвалы. Осмонд ежедневно какую-то часть времени проводил в компании Изабеллы и ее друзей, производя впечатление человека, невероятно легкого в общении. Кто бы не заметил, что ему в равной степени дается владение собой и непосредственность! На фоне этого, возможно, Ральф и ставил ему в укор прежнюю слабую общительность. Даже презренный родич Изабеллы вынужден был признать: общение с Осмондом приносит истинное удовольствие. Храня невозмутимость, тот умел складно пошутить, блеснуть эрудицией, ввернуть уместное словцо, будто, угадав с моментом, поднести вам зажженную спичку к сигарете.

Его самого это забавляло, как только может забавлять того, кто редко чему-то удивляется, а потому он представлялся человеком мало не блистательным. Не то чтобы его приподнятое настроение бросалось в глаза – творя симфонию собственного удовольствия, он бы и пальцем не щелкнул по басовому барабану. Осмонд питал смертельную неприязнь к громким, резким нотам, к тому, что сам именовал вспышками несуразности. Мисс Арчер порой казалась ему чересчур ретивой и пылкой. Прискорбно, что она обладала сим недостатком, ведь когда бы не он, таковых у нее не сыскалось бы вовсе; тогда, с гладким, точно полированная слоновая кость, характером, она стала бы такой, какой Осмонд ее, в сущности, и хотел видеть. Однако его характер пусть и не был ярким, зато обладал глубиной; и в эти заключительные дни римского мая он познавал довольство под стать медленным и спонтанным прогулкам под соснами Вилла Боргезе [31], среди ароматных луговых цветов и замшелого мрамора. Ему нравилось решительно все, а ведь ему никогда еще не нравилось так много всего и сразу. Переживали ренессанс старые впечатления, старые радости; как-то вечером, вернувшись в комнату в таверне, Осмонд сочинил небольшой сонет, предваренный заголовком «Рим, посещенный заново». День или два спустя он показал стройное и остроумное произведение Изабелле, сопроводив его объяснением, мол, это в итальянской традиции – отмечать жизненные события данью музе.

Радость ему всегда выпадала неяркая и слишком часто сопровождала его по жизни лишь смутным ощущением. Он не мог не признать, как некая несправедливость мешает живительной росе заметного блаженства окропить его душу. Но сейчас, сейчас он был счастлив, пожалуй, как никогда, и чувство сие имело под собой твердый фундамент: сознание успеха, приятнейшее переживание для человеческого сердца. Как же не хватало его Осмонду; до того сильно, что он пресытился его отсутствием. Частенько он сам себе напоминал: «Ах нет, я не испорчен, совсем не избалован. Ежели я и преуспею в жизни, то полностью заслуженно». Он был чересчур склонен полагать, будто «заслужить» блага, прежде всего, значило страстно желать их. Не то чтобы он совсем ни разу не покорял вершин; время от времени он мог признаться, хоть и не вдаваясь в детали, какому-нибудь слушателю, будто бы почивает на лаврах. Хотя некоторые из его побед порядком устарели, другие же дались слишком просто. Нынешняя, против ожиданий, стоила не таких уж крупных трудов, но и легкость ее, скорость свершения была достигнута лишь благодаря исключительному усилию, такому, на которое он и сам себя не полагал способным. Желание заполучить тот или иной трофей и с гордостью выставить его на обозрение не покидало Осмонда с юности; однако с течением времени условия, почитавшиеся весомым доказательством неповторимости, стали вызывать у него все больше отвращения, как та же демонстрация лихости путем вливания в себя множества пинт пива. Наверное, какая-нибудь безымянная картина на стене музея, будь она сознательна и бдительна, испытала бы то же особенное удовольствие, когда в тебе, наконец, – и совершенно внезапно, – опознают творение великого мастера, по столь тонкой и неприметной черте, как стиль. «Стилем» Осмонда было то, что эта девушка, с небольшой сторонней помощью, и разглядела в нем; и вот теперь, без ума от счастья, она раструбит об открытии миру, тогда как Осмонд не приложит к тому никаких усилий. Она сама все сделает за него, и ожидания не пропадут втуне.

Незадолго до назначенного времени отбытия эта юная особа получила от миссис Тушетт телеграмму, в которой сообщалось следующее:

Четвертого июня уезжаю из Флоренции в Белладжо и прихвачу тебя, ежели не имеешь иных видов. Однако не стану ждать, пока прохлаждаешься в Риме.

Хотя прохлаждаться в Риме было очень приятно, виды у Изабеллы имелись, и она сразу же дала знать тетке о своем согласии к ней присоединиться. О том она рассказала Гилберту Осмонду, и он ответил, дескать, проведя много лет и зим в Италии, сам предпочел бы задержаться в прохладной тени собора Святого Петра. Во Флоренцию он возвращался еще только дней через десять; она в это время как раз отбывала в Белладжо. Впереди замаячила разлука в несколько месяцев. Разговор состоялся в просторной украшенной гостиной, в присутствии наших друзей; был поздний вечер, Ральф Тушетт должен был забрать кузину во Флоренцию на следующий день. Осмонд застал юную леди в одиночестве; мисс Стэкпол, завязавшая дружбу с четой восхитительных американцев с четвертого этажа, отправилась навестить их по нескончаемой лестнице. В странствиях Генриетта невероятно свободно заводила друзей, и самых тесных связей у нее набралось бы несколько вагонов железнодорожного состава. Пока Ральф распоряжался насчет отъезда, Изабелла сидела одна посреди необъятных просторов обитой желтым комнаты. Обшивка кресел и диванов была оранжевого цвета; стены и окна были затянуты в пурпур и позолоту, зеркала и картины – заключены в крупные, пышные рамы; глубоко вогнутый сводчатый потолок похвалялся обнаженными музами и херувимами. Осмонд такой декор считал уродливым и чувствовал упадок духа; фальшивые цвета и притворная роскошь наводили на мысли о вульгарной, хвастливой и неискренней речи. Изабелла держала в руке томик Ампера [32], подаренный ей по приезде в Рим Ральфом; но хотя она и положила книгу на колени, отметив пальцем неопределенное место на странице, она не больно-то спешила углубляться в чтение. Рядом с ней на столе стояла лампа, накрытая абажуром из розовой креповой бумаги и разливавшая кругом чудно´е розоватое свечение.

– Вы обещаете вернуться, но кто знает, что нас ждет? – сказал Гилберт Осмонд. – Думаю, вы куда скорее отправитесь в кругосветное странствие. Возвращаться не обязаны и вольны делать, что заблагорассудится. Скажем, бороздить просторы.

– Так ведь Италия – часть этих просторов, – ответила Изабелла. – Могу и заглянуть по дороге.

– По дороге вокруг света? Нет, не стоит. К чему нам становиться героями интермедии, отведите нам целую главу. Не хочу видеть вас во время странствий. Куда охотнее я повидал бы вас, когда они закончатся, утомленной и пресыщенной, – почти сразу прибавил Осмонд. – Предпочел бы вас такой.

Изабелла опустила взгляд и потеребила страницы Ампера.

– Вы насмехаетесь, как бы не делая этого. Вернее, без намерения так сделать. Вам мои странствия кажутся глупостью, вы их не уважаете.

– Что заставляет вас так думать?

Не меняя тона и деля страницы канцелярским ножом, Изабелла ответила:

– Вы видите мое невежество, мои ошибки и то, как я расхаживаю с таким видом, будто бы весь мир у моих ног, просто потому что… потому что это мне дано. Вы полагаете, что женщине так делать не пристало. По-вашему, это нагло и грубо.

– По-моему, это прекрасно, – возразил Осмонд. – Мое мнение вы знаете, я часто его высказывал. Разве не помните, я говорил, что из своей жизни положено сотворить произведение искусства? Сперва мои слова вас поразили, однако после я признался, что этим-то, на мой взгляд, вы и заняты.

Она оторвала взгляд от книги.

– Так ведь дурное и посредственное искусство вам отвратнее всего.

– Возможно. Ваше мне кажется понятным и отличным.

– Захоти я отправиться следующей зимой в Японию, вы бы надо мной посмеялись, – продолжила Изабелла.

Осмонд улыбнулся, резковато, но не посмеялся, ведь тон их беседы не был шутливым. Изабелла пребывала в мрачном настроении, которое он замечал за ней прежде.

– Я поражен!

– О чем и речь. Вам подобная мысль кажется нелепой.

– Я бы за поездку в Японию отдал мизинец. Она – из тех стран, которые мне непременно хочется посетить. Вы не верите, даже зная о моем пристрастии к ее старинной глазури?

– Мне-то нет дела до старинной глазури, и посему оправдания я не имею, – сказала Изабелла.

– У вас причина даже лучше – средства к путешествиям. Ваша догадка о том, будто бы я смеюсь над вами, неверна. Ума не приложу, откуда такие мысли.

– Сочти вы глупым то, что у меня средства к путешествиям есть, а у вас нет, то, что вам ведомо все, а мне ничего, и в этом не было бы ничего удивительного.

– Тем больше причин вам отправиться в путь и просвещаться, – улыбнулся Осмонд. – К тому же, – со значением добавил он, – я не знаю совсем уж всего.

Угрюмое и странное, сие заявление, однако, не поразило Изабеллу. Думы ее занимало то, что подходит к концу приятное, пусть и прискорбно недолгое пребывание в Риме. При этом в голове у нее рисовался образ миниатюрной принцессы былых веков, в объемном платье и коронной мантии, шлейф которой умеючи могли нести разве что пажи да историки. Мысли же о том, что столь интересным это время стало благодаря почти одному только мистеру Осмонду, Изабелла изо всех сил старалась не допускать. Она уже воздала ей по справедливости, с лихвой. Себе же сказала, что ежели им с Осмондом грозит более никогда не свидеться, то, может, оно и к лучшему. Счастливые события не повторяются, а ее приключение уже сменило облик и виделось побережьем романтического острова, откуда она, насытившись гроздьями черного винограда и подгоняемая попутным ветром, выходит в море. Возможно, потом она вернется в Италию и увидит перемены в Осмонде, в этом странном мужчине, который нравился ей таким, какой он есть. И было бы лучше тогда не возвращаться вовсе, чем так рисковать. А ежели она не вернется, то тем печальней от того, что сия глава закроется. Изабелла ощутила короткий укол в самое сердце и едва не заплакала. Боль не давала ей раскрыть рта; молчал и Гилберт Осмонд: не говоря ни слова, он смотрел на Изабеллу.

– Езжайте, посмотрите мир, – произнес он наконец низким, теплым голосом. – Перепробуйте все, познайте жизнь. Будьте счастливы и празднуйте победу.

– Какую победу вы предлагаете мне праздновать?

– Как же, победу свободы делать что угодно.

– Как по мне, такой триумф сродни поражению! Пустые занятия ради собственной радости порой утомительны.

– Вот именно, – быстро, но спокойно сказал Осмонд. – Как я намекнул буквально только что, однажды вы утомитесь. – Он немного помолчал. – Даже не знаю, может, мне стоит дождаться этого момента, дабы сообщить то, чего я хочу.

– Ах, не знаю, что вы хотите мне сказать, и посему ничего советовать не стану. Но, утомленная, я ужасна, – по-женски не к месту прибавила Изабелла.

– Не верю. Допускаю, что иногда вы поддаетесь гневу, хоть и не видел этого собственными глазами. Однако уверен, что сердитой вы быть не можете.

– Даже когда теряю терпение?

– Вы его не теряете, а находите. – Осмонд говорил с благородной искренностью. – Отличные, должно быть, выдаются мгновения.

– Вот бы мне найти его сейчас! – нервно воскликнула Изабелла.

– Я не боюсь. Опущу руки и буду вами восхищаться. Говорю совершенно серьезно. – Он подался вперед, положив ладони на колени, и на какое-то время опустил взгляд на пол. – Я хотел вам сказать, – продолжил он наконец, снова посмотрев на Изабеллу, – что, похоже, люблю вас.

Она вскочила.

– Ах, оставьте это до тех пор, пока я не устану!

– Устанете? Выслушивать то же от других? – Он следил за ней, не вставая. – Нет, либо сейчас, либо никогда. Но сказать я это должен, в конце концов, именно сейчас. – Она отвернулась было, но остановилась и посмотрела на него. Так эти двое провели некоторое время, глядя друг на друга, ясно и полностью сознавая важность момента. Затем Осмонд встал и подошел к Изабелле с большим трепетом, словно опасаясь позволить себе фамильярность. – Я безумно в вас влюблен.

Он повторил признание, будто в пустоту, ни к кому не обращаясь, не ожидая услышать ничего в ответ и только лишь стремясь выговориться. Слезы все же выступили на глазах у Изабеллы: на сей раз она не сумела пересилить острую боль; внутри нее словно бы щелкнул некий тонкий механизм, но затянулась ли его пружина или, напротив, высвободилась, Изабелла сказать не могла. Завершивший свою речь Осмонд казался ей прекрасным и искренним, словно бы овеянный золотым сиянием ранней осени, однако в душе она отступила перед ним – не отвернувшись, – как отступала в других похожих ситуациях.

– О, прошу, не говорите так, – натужно ответила она, выдавая страх, что ей опять придется выбирать. Истинным могуществом этот ужас наделяла та же сила, что, по идее, должна была начисто изгнать его: чувство таящейся в глубине ее сердца возвышенной и чистой страсти. Она, страсть, томилась там, точно гора денег в сейфе, и прикоснуться к ней не позволял все тот же самый ужас. Казалось, тронь – и все пропало.

– Вот уж не думал, что вы так серьезно это воспримите, – признался Осмонд. – Мне почти нечего вам предложить. Я сам доволен малым, но хватит ли этого вам? Ни состояния, ни славы, ни связей в мире. Я ничего не предлагаю и признаюсь лишь потому, что, как мне кажется, этим вас не задену. Как-нибудь однажды вы и вовсе посмеетесь. Мне, заверяю вас, и так отрадно, – продолжил он, чутко подавшись к ней и неуверенно, под стать случаю, наминая шляпу в руках, глядя на Изабеллу твердым, ясным и чуть страдальческим взглядом. – Мне не больно, ведь это совершенно просто. Для меня вы навсегда останетесь важнейшей женщиной на всем белом свете.

Изабелла мысленно представила себя именно такой, присмотрелась и подумала, что определенно вписывается в образ. И все же в ее ответе не было и намека на благодушие:

– Вы меня не задели. Вам следует помнить, что даже не оскорбленный человек способен испытать тревогу и неудобство. – Услышав, как с ее собственных уст срывается слово «неудобство», она подумала: что за нелепость! Однако сказанного было не воротить.

– Я помню твердо. Само собой, вы удивлены и напуганы. Ежели дело ограничится только этим, то вскоре все пройдет. Останется, возможно, то, чего мне придется стыдиться.

– Не представляю, что может остаться. Как ни крути, вы видите, что чувства меня не переполняют, – с едва заметной улыбкой проговорила Изабелла. – Я не взволнована и мыслю ясно. И думаю вот о чем: славно, что завтра покидаю Рим.

– Тут я с вами разойдусь во мнениях.

– Я ведь вас совсем не знаю! – отчаянно произнесла Изабелла. Залилась краской, услышав из собственных уст те же слова, что сказала почти год назад лорду Уорбертону.

– Узнаете, ежели не уедете.

– Как-нибудь в другой раз.

– Надеюсь. Узнать меня довольно просто.

– Нет, нет, – с нажимом возразила Изабелла. – Тут вы кривите душой. Узнать вас совсем не просто. Куда сложней, чем иного человека.

– Ну что ж, – посмеялся Осмонд, – я так сказал, потому что сам знаю себя. Может быть, хвастливо, но все именно так.

– Скорей всего. Однако вы очень мудры.

– Как и вы, мисс Арчер! – воскликнул Осмонд.

– Прямо сейчас я за собой этого не замечаю. И все же мудрость, какая есть, подсказывает мне, что вам пора. Доброй ночи.

– Храни вас Господь! – пожелал Гилберт Осмонд, беря ее за руку, которую она не соизволяла ему протянуть. После чего прибавил: – При следующей нашей встрече я буду тем же самым. Ежели мы больше не свидимся, я все равно не изменюсь.

– Премного благодарна. Доброй ночи.

В визитере Изабелла ощущала некую спокойную твердость. Он ушел бы сам, а вот прогнать его не удалось бы.

– Один момент. Я ни о чем у вас не поинтересовался, ни о едином виде на будущее, – тут вы обязаны отдать мне должное. Однако я бы хотел просить о незначительно услуге. Еще несколько дней меня не будет дома. Рим – восхитительно место, здесь хорошо человеку моих умонастроений. О, я знаю, вам жаль покидать город, но вы верно поступаете, исполнив пожелание тетушки.

– Она вовсе этого не желает! – невольно вскрикнула Изабелла.

Осмонд как будто собирался ответить на эти слова, однако передумал и сказал просто:

– Ну что ж, поехать с ней – верное решение, даже очень. Всегда поступайте верно, лично мне это по душе. Простите мне мой покровительственный тон. Вы говорите, что не знаете меня, но когда ситуация изменится, то поймете, что я большой поклонник приличий.

– Вы не следуете условностям? – угрюмо поинтересовалась Изабелла.

– Мне нравится, как вы произносите это слово! Нет, условностям я не следую, я сам – условность. Вы этого не поняли? – Он немного помолчал, улыбнувшись. – Я хотел бы пояснить. – И тут же, с неожиданной и пылкой простотой взмолился: – Очень вас прошу, возвращайтесь. Нам с вами о многом надо поговорить.

Она потупила взгляд.

– О какой услуге вы хотели просить?

– Перед отъездом из Флоренции навестите мою дочь. Она одна на вилле. Я решил не отправлять ее к сестре, которая совсем не разделяет моих взглядов. Скажите девочке, что она должна крепко любить своего бедного папеньку, – кротко промолвил Гилберт Осмонд.

– Мне это будет только в радость, – ответила Изабелла. – Я передам ей ваши слова. И снова прощайте.

Засим, более не смея задерживать ее, он удалился. Изабелла еще некоторое время постояла, озираясь по сторонам, а после села. Так, сцепив руки, разглядывая уродливый ковер, она и просидела вплоть до возвращенья компаньонов. Возбуждение не остыло, однако огонь его горел глубоко в груди Изабеллы, незаметно для окружающих. Случившееся отнюдь не застало ее врасплох, – оно, как думалось ей, зрело неделю, но в самый ответственный момент, когда уже все происходило, она замешкалась и, по неведомой для нее самой причине, отступила от собственных возвышенных принципов. Дух нашей юной леди вел себя престранно, и описать его работу я могу лишь так, как вижу сам: перед Изабеллой протянулась неясная и смутная дорога, вселявшая опаску и неуверенность своим коварным видом, как тот же торфяник в зимних сумерках. Однако сей путь был неизбежен.

Глава XXX

Назавтра она вернулась во Флоренцию в сопровождении кузена. Ральф Тушетт, обычно неспокойный в поездах, где приходится подолгу высиживать на месте, очень хорошо отозвался об этих самых нескольких часах в вагоне состава, умчавшего их компанию из города, столь дорогого сердцу Гилберта Осмонда, – о часах, что положили начало большому путешествию. Мисс Стэкпол задержалась; она планировала совершить короткую поездку в Неаполь при пособничестве мистера Бантлинга. До отбытия миссис Тушетт, намеченного на четвертое июня, у Изабеллы оставалось еще три дня, в которые она решила исполнить обещание и навестить Пэнси Осмонд. Однако первоначальному плану некоторое время грозили кое-какие изменения – в свете предложения мадам Мерль. Эта особа по-прежнему пребывала в Каза Тушетт, однако так же намеревалась покинуть Флоренцию с целью посетить древний замок в горах Тасканы, резиденцию местной благородной семьи, узы знакомства с которой (а знала она их «уже целую вечность») казались Изабелле, – видевшей у подруги фотографии гигантского особняка за зубчатыми стенами, – огромной привилегией. Она упомянула этой счастливой женщине, что мистер Осмонд попросил навестить его дочь, умолчав при том о признании в любви.

– Ах, comme cela se trouve ![33] – воскликнула мадам Мерль. – Я и сама подумывала навестить это дитя перед отбытием.

– Так давайте вместе, – логично рассудила Изабелла; именно так: «логично рассудила», а не «предложила с энтузиазмом». Все-таки свое небольшое паломничество она рассчитывала совершить в одиночестве. И тем не менее была готова принести свое мистическое чувство в жертву уважению к старшей подруге.

– Если так подумать, то зачем ехать нам обеим? Времени осталось мало, а успеть надо многое.

– Что ж, хорошо, я могу съездить и одна.

– Не уверена насчет вашей одиночной поездки в дом привлекательного холостяка. Он был женат, но уж очень давно!

Изабелла уставилась на мадам Мерль.

– Так ведь мистера Осмонда нет, какая разница?

– Видите ли, никто этого не знает.

– Никто? О ком вы?

– Обо всех.

– Раз уж вы туда собирались, то почему бы не съездить мне?

– Потому что я – старое чучело, а вы – прекрасная молодая женщина.

– Но вы-то никому ничего не обещали.

– Много же вы думаете о данном вами слове! – чуть насмешливо заметила старуха.

– Своим обещаниям я придаю огромное значение. Вас это удивляет?

– Вы правы, – вслух поразмыслила мадам Мерль. – Вы лишь желаете сделать приятное ребенку.

– Я очень желаю сделать девочке приятное.

– Ну так поезжайте и навестите ее, никто ни о чем не догадается. И передайте, что ежели бы не приехали вы, то я – точно приехала бы. А вообще, – поправилась мадам Мерль, – не говорите этого. Ей будет все равно.

По пути к вилле мистера Осмонда, в открытом экипаже да по извилистой дороге, Изабелла размышляла, что же имела в виду ее подруга, сказав, будто бы никто ничего не узнает. Время от времени эта дама, которая, как правило, своей прямотой напоминала моряка, предпочитающего открытое море порожистым каналам, выдавала ремарки двусмысленного толка, позволяла себе неискренность. Какое дело Изабелле Арчер до пошлого мнения неизвестных людей? Не предположила ли мадам Мерль, будто она способна на поступок, который требовал бы скрытности? Разумеется, нет! Наверное, она имела в виду нечто иное, просто время до отъезда поджимало, вот и не успела разъяснить. Когда-нибудь Изабелла вернется к этому вопросу; в некоторых вещах она предпочитала предельную ясность.

Когда ее проводили в гостиную мистера Осмонда, она услышала, как в другой комнате играет на фортепьяно Пэнси. Девочка «музицировала», и Изабелла с теплом отметила про себя, что обязанность ребенок исполняет с тщанием. Пэнси вошла, оправила платье и, пуча глаза от стараний и любезности, принялась исполнять обязанности хозяйки в отцовском доме. Изабелла провела у нее полчаса, а Пэнси порхала, точно маленькая фея в пантомиме, взлетающая на невидимых тросиках, – не щебеча, но ведя беседу, демонстрируя такой же вежливый интерес к делам Изабеллы, с которым сама Изабелла интересовалась ее жизнью. Изабелла только диву давалась: еще никогда не подносили ей столь белоснежного, благоуханного цветка, взращенного рукою человека. Как славно обучили ребенка, какой милой ее воспитали и при том какой невинной и простой сохранили! Изабеллу всегда интересовал вопрос такого характера, такого качества души, когда в человеке ощущается этакая глубокая тайна, и вплоть до сего момента ей было радостно подозревать, что этот нежный цветочек все знает и все понимает. Происходила ли идеальная искренность Пэнси из одного чувства неловкости? Возможно, она просто надела маску, дабы угодить отцовской гостье, или все-таки то было прямым выражением непорочной натуры?

За час в прекрасном и сумрачном жилище мистера Осмонда – окна притенили, чтобы не впускать жар, и лишь местами сквозь узкую щелку пробивался свет роскошного лета, выхватывая из плотной тени поблекшие цвета и потускневшую позолоту, – беседа с дочерью главы дома удачно решила сей вопрос. Пэнси и впрямь оказалась белым листом, которому успешно помогли сберечь чистоту. Ей были чуждо притворство, лукавство, раздражительность, одаренность, разве что два или три тонких инстинктивных навыка: видеть, кто есть друг, избегать ошибок, заботиться о старой игрушке и новом платье. В придачу к такой нежности шла трогательность: девочка легко могла пасть жертвой судьбы. Сопротивляться року ей не хватило бы ни воли, ни силы, ни гордости. Ее ничего не стоило бы ввести в заблуждение, сокрушить, и единственной ее защитой было бы знание о том, когда и за что цепляться.

Пэнси провела по дому гостью, попросившую разрешения снова пройтись по комнатам, и поделилась мнением о нескольких произведениях искусства. Рассказала о планах, занятиях, видах отца; она вовсе не красовалась, просто сочла должным поделиться именно тем, что столь приметная гостья наверняка захотела бы услышать.

– Прошу, скажите, – попросила девочка, – папенька в Риме виделся с мадам Катрин? Он говорил, что ежели будет время, навестит ее. Видимо, времени не нашлось. Папенька любит, когда времени много. Он желал поговорить о моем образовании. Оно, видите ли, не окончено. Уж и не знаю, на что еще меня можно направить, но, по-видимому, конец не скоро. Папенька как-то обещал завершить мое обучение лично. Последние года два услуги менторов для знатных девушек очень дороги. Папенька не богат, и было бы жаль, когда бы ему пришлось тратиться на меня. Я того не стою. Учусь не очень быстро, и память не цепкая. Вот когда мне нравится, что говорят, то уж тогда да, она работает, а из книг я ничего не приобретаю. У меня была подруга, и ее забрали из обители в четырнадцать, чтобы… как же это говорится по-английски… приданое сообразить. Так верно? Надеюсь, вы поняли. Семья хотела сэкономить денег ей на свадьбу. Не знаю, вдруг и папенька для того желает сберегать деньги. Для моей свадьбы. Выдать дочку замуж так дорого стоит! – продолжала со вздохом Пэнси. – Думаю, папенька ради этого экономит. Как бы там ни было, мне пока еще рано думать о замужестве, и мне пока ни один джентльмен не мил. То есть ни один, кроме него. Не будь он моим отцом, я бы, наверное, хотела стать ему женой. Я бы лучше осталась ему дочерью, чем стала женой… кому-нибудь постороннему. Я по нему сильно скучаю. Правда, не так сильно, как вы могли бы подумать, ведь мы и так с ним редко виделись. Главным образом по праздникам. Я, пожалуй, даже больше тоскую по мадам Катрин, только вы ему об этом не говорите. Вы больше с ним не увидитесь? Какая жалость, и ему тоже будет очень жаль. Из всех, кто сюда заглядывает, мне вы нравитесь больше прочих. Комплимент не важный, ведь к нам мало кто заезжает. С вашей стороны было очень мило наведаться, – так далеко от дома забрались! – да и я пока еще совсем ребенок. О да, у меня тут детские занятия. А когда вы оставили их, эти детские занятия? Хотелось бы знать, сколько вам лет, но верно ли о таком спрашивать? В обители нас учили, что возрастом интересоваться нельзя. Не люблю заставать врасплох, это выдает дурное воспитание. Лично мне не хотелось бы, чтобы меня застали врасплох. Папенька для всего оставил указания. Я ложусь спать очень рано. Когда солнце уходит, перебираюсь в сад. Папенька строго-настрого запретил обгорать. Пейзаж мне неизменно нравится, горы здесь очень изящные. В Риме, из окон обители, мы не видели ничего, кроме крыши да колокольни. Я музицирую по три часа. Играю не очень ладно. А вы играете? Хотелось бы послушать ваше исполнение. Папенька считает, что я должна слушать хорошую музыку. Мадам Мерль несколько раз играла для меня. Это мне и нравится в ней больше всего, у нее огромный талант. Мне таких способностей никогда не развить. Голоса у меня тоже нет, я не пою, лишь тихонечко поскрипываю, точно грифельный стержень.

Ее пожелание Изабелла удовлетворила. Сняла перчатки и села за фортепьяно, а Пэнси встала рядом и принялась ловить взглядом, как белые руки порхают над клавиатурой. Закончив, Изабелла поцеловала дитя на прощание, обняла и долго смотрела на нее.

– Будь покладистой, – велела молодая женщина. – Радуй папеньку.

– Мне кажется, ради этого я и живу, – ответила Пэнси. – Радости у него в жизни мало. Он очень грустный человек.

Изабелла прислушалась к оценке с интересом, скрывать который было мучительно, хоть и необходимо. К тому принуждали гордость и определенное чувство достоинства; в душе возник сильный порыв – тем не менее она его сдержала – поведать кое-что Пэнси об отце. Интересно было бы радостно услышать, что скажет ребенок. Но едва Изабелла поймала себя на этих мыслях, как воображение парализовало ужасом. Воспользоваться наивностью девочки – за это она себя не простила бы, как и за то, что, поступив так, оставила бы здесь свой неуловимый, как дыханье, след, который, впрочем, Осмонд уловил бы своим тонким чутьем, поймал бы флюиды ее очарованного настроения: она приезжала, она была здесь, пусть недолго, всего час. Изабелла порывисто встала с табурета, не спеша, однако, отпускать маленькую спутницу, и привлекла к себе ее милую стройную фигурку, посмотрела сверху вниз почти что с завистью. Изабелла была вынуждена признаться самой себе: она с жаром, с удовольствием поговорила бы о Гилберте Осмонде с этим невинным, хрупким созданием, столь к нему приближенным. Но не сказала больше ни слова; только снова поцеловала Пэнси. Вместе они прошли в переднюю, к двери во двор. У порога юная хозяйка остановилась, глядя наружу чуть ли не с грустью.

– Дальше мне нельзя. Я обещала папеньке не выходить за порог.

– Ты права, что слушаешься его. Он не стал бы просить о чрезмерном.

– Я всегда буду послушна ему. Но когда вы снова вернетесь?

– Боюсь, не скоро.

– Надеюсь, задерживаться не станете. Я же всего лишь ребенок, – сказала Пэнси, – и всегда буду ждать вас.

Маленькая, она осталась стоять в высоком и темном проеме, глядя, как Изабелла пересекает чистый серый двор и скрывается в сиянии, ударившем в глаза, когда открылись ворота.

Глава XXXI

Изабелла вернулась во Флоренцию, но лишь спустя несколько месяцев, насыщенных событиями. Однако нам интересен совсем не этот период ее жизни; обратим внимание на конец очередной весны, на определенный день, наступивший вскоре после ее возвращения в Палаццо Крешентини и спустя год после изложенных выше событий. На сей раз Изабелла сидела одна в небольшой комнате – одной из тех, которые миссис Тушетт отвела под светские нужды, – явно ожидая посетителя. В открытое высокое окно, через широкую щель между створками зеленых ставен проникали тепло солнечного дня и благоухание сада. Наша юная женщина некоторое время стояла у окна, сцепив руки за спиной и устремив беспокойный и рассредоточенный взгляд куда-то вдаль. Излишне взволнованная, она более не могла оставаться на месте и принялась ходить кругами. При всем желании она не приметила бы гостя прежде, чем он оказался бы в пределах дома, ибо вход во дворец располагался не со стороны сада, этой вотчины тишины и уединения. В ожидании визита Изабелла углубилась в думы, и, судя по выражению ее лица, размышлений нашлось немало. Самой себе она казалась хмурой, обремененной опытом длиною в год, проведенный в странствиях по миру. Куда ее только ни заносило, и кого она только ни видела, а потому сейчас она уже нипочем не назвала бы себя той легкомысленной юной особой из Олбани, которая взялась знакомиться с Европой пару лет назад с лужайки Гарденкорта. Изабелла тешила себя мыслью, что то фривольное создание и не осмелилось бы вообразить, какой мудрости и знаний вскоре наберется. Когда бы прямо сейчас ее мысли мотыльком спорхнули на прошлое, а не трепетали бы тревожно крыльями над настоящим, то пробудили бы в памяти множество занимательных картин, пейзажей и портретов. Последние, к слову, возобладали бы числом, и с некоторыми мы даже знакомы. Например, Лили, сестра нашей героини и супруга Эдмунда Ладлоу. Она приехала из Нью-Йорка, дабы провести пять месяцев с родственницей и примириться с ней. Мужа оставила дома и прихватила детей, для которых Изабелла теперь, с равными теплом и щедростью, играла роль незамужней тетушки. Ближе к концу означенных пяти месяцев мистер Ладлоу выкроил несколько недель в своей успешной практике, с невероятной быстротой пересек океан, вместе с дамами провел месяц в Париже, после чего забрал жену домой. Юное потомство Ладлоу, даже по американским меркам, еще не вошло в пору разъезжей зрелости, а потому, будучи с сестрой, Изабелла сузила круг своих перемещений. Лили с детьми присоединились к ней в Швейцарии в июле, и вместе они провели чудесное погожее лето в альпийской долине, где густо покрытые цветами луга и тень от раскидистых каштанов создавали идеальные места для отдыха в тех горных прогулках, какие только могли себе позволить теплым днем две дамы с детьми. Затем они отправились в Париж, место поклонения и обязательных ритуальных подношений для Лили, и шумную обитель праздности для Изабеллы, которая в те дни прибегала к воспоминаниям о Риме, как прибегала бы к надушенному некой ароматической субстанцией платочку в душной людной комнате.

Миссис Ладлоу, как я уже сказал, принесла Парижу жертву, но все же у нее оставались сомнения и неразрешенные у этого алтаря вопросы. После того как к ней присоединился муж, досада лишь усугубилась тем, что он не поспешил разделить мысли супруги. Предметом обсуждения для всех была Изабелла, однако Эдмунд Ладлоу, как и прежде, отказался удивляться, расстраиваться, озадачиваться или восхищаться чем-либо, что совершила или не сумела совершить свояченица. Ум миссис Ладлоу не знал покоя. В один момент она думала, что этой юной женщине впору вернуться домой и обосноваться в Нью-Йорке – хотя бы «купить дом Росситеров, с хорошенькой оранжереей и прямо за углом от нас». В другой момент она не могла скрыть удивления тем, что сестра никак не выйдет за представителя какого-нибудь крупного аристократического рода. В целом же, как я сказал, миссис Ладлоу умаялась гадать и удивляться. Ей куда милее было то, что состояние досталось Изабелле; в ее глазах тщедушная и обездоленная сестрица приобрела недостающий вес, хоть и не такой значительный, как хотелось бы Лили. У нее-то в голове, непонятно каким образом, подобное возвышение было неразрывно связано с бесконечными утренними визитами и вечерними гуляниями. Без сомнений, Изабелла сильно обогатилась духовно и умственно, да только проигрывала в светском смысле: на этом поле брани трофеев она не завоевала, как ни ждала тех миссис Ладлоу. И хотя Лили имела чрезвычайно расплывчатые представления о подобных достижениях, именно от Изабеллы она ждала, что они приобретут вещественность и четкий контур. Изабелла, по ее мнению, не добилась ничего, чего не получила бы в Нью-Йорке, и вот миссис Ладлоу взывала к мужу, негодуя, любопытствуя, не наслаждается ли сестра в Европе некими благами, каких не могло бы предложить общество их города. Но мы-то с вами знаем, что Изабелла свои завоевания свершила, а были они важнее тех, которые могла бы осуществить в родных землях, или нет, – уже вопрос намного более тонкий, и я, не без сожаления, вновь упоминаю, что эти свои призы она на обозрение публики не выставляла. Она не поведала сестре историю лорда Уорбертона, ни намеком не упомянула о настроениях мистера Осмонда, пусть даже для молчания не было более веской причины, чем тривиальное нежелание говорить. Куда романтичнее было помалкивать и втайне ото всех упиваться собственной любовной историей, а просить совета у бедной Лили хотелось еще меньше, чем закрыть и убрать на полку сей драгоценный том. Однако Лили было невдомек, в чем обделила ее сестрица, и потому ее малопонятная судьба заранее казалась обреченной. Впечатление сие подтверждалось тем фактом, что, к примеру, умалчивала о мистере Осмонде Изабелла столь же постоянно, сколь вспоминала его, вот миссис Ладлоу и чудилось, будто сестрица растеряла всякое мужество. Столь непостижимый результат такого головокружительного события, как состояние в наследство, само собой, сбивал жизнерадостную Лили с толку, лишний раз утверждая ее во мнении, будто Изабелла не от мира сего.

Впрочем, можно было бы подумать, что с отъездом родственников наша юная леди, напротив, достигла пика мужества. Она могла бы найти занятие отчаянней, чем зимовка в Париже: в некоторых отношениях, столица Франции напоминала Нью-Йорк, она была как вылизанная заумная проза. Еще никогда Изабелла не чувствовала свободу столь остро, не казалась себе столь взбалмошной и ничем не скованной, как на перроне станции Юстон в один из последних дней ноября, – когда сходила с поезда, увозившего бедняжку Лили, ее мужа и детей в порт Ливерпуля. Ей пошло на пользу побаловать себя, и она эта знала; а как мы помним, она была весьма наблюдательна и искала, что для нее будет лучше всего. Сопровождая незавидных попутчиков из Парижа в Лондон, Изабелла стремилась извлечь как можно больше удовольствия из положения. Поехала бы и до Ливерпуля, когда бы Эдмунд Ладлоу не попросил об одолжении: не делать этого. Лили, сказал он, утратила покой и сыплет неудобными вопросами.

Изабелла взглядом проводила поезд, послала воздушный поцелуй старшему из племянников – сорванцу, опасно свесившемуся из окна вагона (для него расставание стало поводом к безумному веселью), – а после скрылась в тумане лондонских улиц.

Перед ней был открыт весь мир, и она могла поступать, как заблагорассудится. Это приводило в трепет, тем не менее решение она приняла в меру разумное: пройтись пешком от вокзала до гостиницы. На землю опустились ранние ноябрьские сумерки; свет фонарей в густом буром воздухе казался слабым и красноватым. Наша героиня отправилась в долгий путь от Юстон до Пикадилли, однако опасности не пугали Изабеллу, и она заблудилась едва ли не намеренно, в поисках впечатлений, а потому была слегка разочарована, когда полисмен услужливо подсказал верный путь. Ей был показан спектакль под названием жизнь человека, и она получала удовольствие даже от таких деталей, как сгущающиеся сумерки на лондонских улицах – гудящие толпы, мчащие туда-сюда экипажи, подсвеченные огнями лавки, кричащие лоточники и вездесущая влажность, придающая всему особенный блеск.

Тем вечером Изабелла написала мадам Мерль, что через день-другой отправляется в Рим. В столицу Италии она поехала в объезд Флоренции, заглянув сперва в Венецию, а после проследовала на юг в Анкону [34]. Это путешествие она совершила почти самостоятельно, с помощью только одной служанки, ибо ее обыкновенные покровители покинули пределы страны. Ральф Тушетт зимовал на острове Керкира, а мисс Стэкпол еще предыдущим сентябрем телеграммой из «Интервьюера» призвали назад в Америку. Журнал предложил блестящему корреспонденту нечто посвежее замшелых европейских городов, и Генриетта отправилась в путь, ободренная обещанием мистера Бантлинга вскоре навестить ее. Изабелла написала миссис Тушетт письмо с извинениями за то, что не заехала к ним, и тетка ответила в своем духе: мол, извинения несут не большее смысла, чем пузыри, а ей подобные вещи неинтересны; ты либо делаешь что-то, либо не делаешь, а всякие там «бы» – из области пустого, вроде представлений о будущем или происхождении сущего. Письмо вышло откровенным, но (что редко случалось с миссис Тушетт) не настолько прямым, каким его пытались представить. Тетка с легкостью простила племянницу за нежелание заглянуть во Флоренцию, посчитав, что и Гилберт Осмонд уже не столь интересен Изабелле, как прежде. Само собой, Изабелла ждала, не станет ли тот искать предлога съездить в Рим, и с некоторым успокоением обнаружила, что в отсутствии изобретательности его не обвинить.

Впрочем, Изабелла не успела пробыть в Риме и двух недель, как предложила мадам Мерль совершить небольшое паломничество на восток. Мадам Мерль заметила подруге, что сие отдает непоседливостью, не преминув, однако, прибавить, как ее саму давненько одолевает желание посетить Афины и Константинополь.

И вот две дамы пустились в экспедицию и провели три месяца в Греции, Турции и Египте. В этих странах Изабелла нашла для себя много интересного. Мадам же Мерль продолжала настаивать, что даже среди самых что ни на есть классических видов, способствующих отдыху и размышлениям, Изабеллой продолжает владеть некоторая непоследовательность. Молодая женщина металась средь городов наобум, напоминая одолеваемого жаждой человека, что хлещет чашку за чашкой.

Сама мадам Мерль, точно фрейлина принцессы, странствующей инкогнито, едва за ней поспевала. Она явилась по приглашению Изабеллы и оказывала всяческую моральную поддержку, придавая вояжу приличествующее достоинство: исполняла свою роль с тактичностью, которой от нее и ожидали, держась в тени и приняв положение попутчицы, чьи издержки щедро оплачиваются. Ситуация, однако, была более чем терпимая, и те, кто встречал эту замкнутую и в то же время поразительную пару, затруднились бы определить, кто из них патронесса, а кто клиент. Сказать, что при ближайшем знакомстве мадам Мерль оказалась лучше, значит почти ничего не сказать о том, какое впечатление она произвела на подругу, находившую ее поначалу очень общительной и непринужденной. Под конец трехмесячного знакомства Изабелла узнала ее лучше; а еще восхитительная женщина наконец исполнила обещание рассказать свою историю с собственной точки зрения – событие тем более желанное для Изабеллы, поскольку сию повесть она слышала только в изложении других людей. Звучала она очень грустно, и речь в ней шла о покойном месье Мерле, заядлом, можно сказать, авантюристе, который, впрочем, поначалу выглядел вполне приличным человеком и много лет назад воспользовался молодостью и неопытностью будущей супруги, в каковые качества те, кто знал ее ныне, без сомнений, поверить бы решились с большим трудом. История полнилась поразительными и печальными событиями, и компаньонке мадам Мерль оставалось только удивляться, как человек такого богатого жизненного опыта сумел сохранить свежесть, интерес к жизни. Впрочем, ей удалось очень хорошо и близко узнать, что же эта свежесть мадам Мерль собой представляет: она походила на некий ремесленный навык, применяемый несколько машинально и убираемый в футляр, как скрипка виртуоза, накрываемый попоной и взнузданный, как фаворит на скачках. Изабелла не стала любить мадам Мерль меньше, но один уголок покрова так и оставался спущенным: старшая подруга как будто оставалась этакой актрисой, обреченной показываться в костюмированной роли. Однажды она сказала, что прибыла издалека, что принадлежит «старому-старому» миру, и Изабеллу с тех пор не покидало впечатление, будто она – продукт совершенно иного морального и общественного строя и выросла под иными звездами.

У принципов мадам Мерль было иное основание. Само собой, цивилизованные люди нравственны примерно одинаково, однако наша юная леди чувствовала, что ценности подруги устарели или, как говорят торговцы, упали в цене. По молодости она сама считала, будто мораль, отличная от ее собственной, ниже сортом. Сие убеждение помогало от случая к случаю распознавать проблески жестокости, кривинку в беседе с тем, кто утонченную доброту возвел в ранг искусства и кому не с руки было спускаться с вершины нравственности на исхоженные улочки лукавства. Представления о том, чем руководствуются люди, мадам Мерль в определенном смысле могла почерпнуть при дворе какого-нибудь увядающего королевства, и о некоторых из них наша героиня слыхом не слыхивала. Вообще, не знала она многого; впрочем, есть на свете то, о чем лучше и не знать. Раз или два она по-настоящему пугалась и, не сдержав чувств, восклицала: «Господи, помилуй ее, она меня не понимает!» Казалось бы, абсурдное, это открытие потрясало и утягивало в омут негодования, вызывая дурное предчувствие. Негодование, однако, помогла смягчить сама же мадам Мерль – проявив недюжинный ум, и тогда приливная волна доверия Изабеллы поднялась до наивысшей точки. Однажды мадам Мерль заявила, что если дружба более не крепнет, она немедленно идет на спад, и нет никакой точки равновесия между тем, когда тебе кто-то нравится больше или меньше. Иными словами, симпатии не стоят на месте, они либо растут, либо уменьшаются.

Так или иначе, в те дни романтические чувства нашей девушки разгулялись не на шутку, и выходов для них нашлось бы с тысячу. Я намекаю не на душевные порывы, разбуженные созерцаньем пирамид по ходу экскурсии в окрестности Каира, или разрушенных колонн Акрополя, стоя среди которых Изабелла устремляла взор в сторону Саламинского пролива. Нет, эти эмоции, глубокие и непроходящие, Изабелла увезла с собой. Из Египта и Греции она вернулась в конце марта и опять остановилась в Риме. Спустя несколько дней из Флоренции приехал Гилберт Осмонд и загостился на три недели, в течение которых тот факт, что Изабелла остановилась в доме мадам Мерль, его старинной подруги, сделал практически неизбежными их ежедневные встречи. Когда приблизился конец апреля, Изабелла написала миссис Тушетт, сообщая, что с радостью примет сделанное ей ранее приглашение и отправится с визитом в Палаццо Крешентини. Оставив мадам Мерль в Риме, Изабелла застала тетушку одну. Ральф так и не вернулся с Керкиры, однако же его со дня на день ожидали во Флоренции, а Изабелла, которая не видела кузена вот уже больше года, приготовилась оказать ему самый горячий прием.

Глава XXXII

Изабелла, стоя у окна, у которого мы застали ее некоторое время назад, думала не о кузене и не о тех событиях, которые я вам вкратце описал. Разум ее был обращен не к прошлому, а к настоящему, к надвигающемуся часу. Она небезосновательно ожидала неприятной сцены, одной из немилых ее сердцу. Она не спрашивала себя о том, что скажет гостю; решение уже было найдено. Важнее был предстоящий ответ, вряд ли приятный. В остальном же ее мысли оставались легки и прозрачны; оставив траур, Изабелла являла собой сиятельную красоту. Единственное, она чувствовала себя старше, заметно старше, и эти мнимые годы как будто придавали ей веса и ценности, словно экспонату в коллекции антиквара. Впрочем, от бесконечных мук дурных предчувствий ее избавил слуга: войдя, он подал на подносе визитную карточку.

– Пусть джентльмен войдет, – молвила Изабелла и, когда слуга удалился, вновь стала смотреть в окно. И обернулась лишь тогда, когда за вошедшим затворилась дверь.

Перед ней стоял Каспар Гудвуд, которого она бегло окинула с головы до ног ясным, равнодушным взглядом. Так она не то чтобы приветствовала посетителя, а скорее, это самое приветствие сдерживала. Возможно, сейчас мы убедимся, не отставал ли он от Изабеллы в зрелости; между тем, позвольте заметить, что, на ее взгляд, время было добрым к Гудвуду: ничего в его крепкой, суровой и решительной внешности не выдавало перегибов как в сторону возмужалости, так и в сторону неспелой молодости: ни изнеженности с невинностью, ни следов обретенной мудрости. Подбородок все так же был гордо вздернут, однако потрясения вроде недавних, конечно, не могли не сказаться и добавляли некой угрюмости чертам лица. Держался Каспар Гудвуд как странник после суровых переходов и поначалу даже не говорил ничего, словно примчал сюда, сбив дыхание. Изабелла воспользовалась заминкой и произвела в уме кое-какие размышления: «Бедный малый, способен на великие дела; к сожалению, растрачивает попусту огромный потенциал! Жаль, но всем он угодить не сможет!» Заминка дала время подобрать слова, и в конце концов наша юная леди сказала:

– Словами не выразить надежд, которые я питала на то, что вы не явитесь!

– Нисколько в том не сомневаюсь. – Каспар взглядом поискал, куда присесть. Не просто явился незваным, так еще и вознамерился задержаться.

– Должно быть, вы сильно утомились, – заметила Изабелла, присаживаясь. Этим, как ей думалось, она совершала щедрый жест: дозволила и гостю сделать то же.

– Нет, я нисколько не устал. Вы когда-нибудь видели меня без сил?

– Ах если бы, ни разу! Когда вы прибыли?

– Сегодня глубокой ночью. На тихоходном поезде, который изволят величать экспрессом. Итальянские железные дороги работают со скоростью американских похорон.

– К слову, наверное, вы ехали как будто хоронить меня! – Изабелла улыбнулась, дабы приободрить его и чуть согреть обстановку. Она все хорошо обдумала, придя к отчетливому пониманию, что не совершает греха или предательства; однако, при все при том, гостя своего боялась. Сей страх вызывал в ней стыд; больше ничего не сумело бы вогнать ее в краску. Гудвуд глядел на Изабеллу сдержанно и пристально, как бы молча требуя соблюдения такта; Изабелла чуть ли не физически ощущала на себе тяжесть этого безжизненного хмурого взгляда.

– Нет, такого чувства не возникло. Мертвой я вас вообразить не мог. А жаль! – прямо заявил Каспар Гудвуд.

– Безмерно благодарна.

– Я предпочел бы думать о вас как об ушедшей, нежели вышедшей за другого.

– Как эгоистично! – пылко, с искренней убежденностью парировала юная леди. – Ежели сами не счастливы, так не отказывайте хотя бы в этом праве другим.

– Вполне может быть, что я эгоистичен, и нет, я ни в чем не собирался вас ограничивать. Я бы не стал отрицать ничего, сказанного вами сейчас. Меня это не задевает. Жесточайшие ваши реплики мне – что слону дробина. После того, как вы поступили, я более ничего не чувствую. Ничего, кроме того, о чем уже сказал. Это чувство останется со мной до конца моих дней.

Мистер Гудвуд высказывался сухо и размеренно, по-американски жестко и спокойно, без каких-либо оттенков в тоне, способных смягчить грубость. Изабеллу сие никак не задевало, а только злило; впрочем, злость пошла на пользу, ибо дала лишний повод к сдержанности. Именно под гнетом этой сдержанности молодая женщина спустя какое-то время стала безразлична.

– Когда вы покинули Нью-Йорк?

Гудвуд запрокинул голову, производя в уме подсчеты.

– Семнадцать дней назад.

– Быстро же вы добрались, и это при столь медлительных поездах.

– Я сорвался незамедлительно. Будь на то моя воля, я бы уже пять дней назад был здесь.

– Это не сыграло бы никакой роли, мистер Гудвуд, – холодно улыбнулась Изабелла.

– Для вас-то нет, верно, а для меня – еще как.

– Не представляю, что бы вы выгадали.

– Предоставьте судить мне!

– Как угодно. Но вы же истязаете себя. – Далее, желая сменить тему, Изабелла спросила, не видел ли Каспар Генриетту Стэкпол.

В ответ он взглядом едва не прокричал, мол, я из Бостона во Флоренцию ехал не затем, чтобы с Генриеттой Стэкпол разговаривать. Однако вслух очень даже прямолинейно заявил, что встретился с упомянутой юной особой в аккурат перед отплытием.

– Она сама вас навестила? – сразу же поинтересовалась Изабелла.

– Да, она была в Бостоне и зашла ко мне в контору. В тот же день, когда я получил письмо от вас.

– Вы ей сказали? – с некоторым волнением спросила она.

– О нет, – простодушно ответил Каспар Гудвуд. – Не захотел. Мисс Стэкпол сама вскоре все узнает, у нее повсюду уши.

– Я напишу, а после она ответит мне письмом с упреками, – попыталась снова улыбнуться Изабелла.

Каспар оставался строг и угрюм.

– Полагаю, она сразу примчится.

– Чтобы отчитать меня?

– Вряд ли. Мне показалось, она еще не пресытилась Европой.

– Рада, что вы сообщили, – отозвалась Изабелла. – Нужно подготовиться к ее приезду.

Мистер Гудвуд ненадолго потупился, а посмотрев на нее снова, спросил:

– Она знает мистера Осмонда?

– Немного. Он ей не нравится, но я, само собой, иду под венец не ради ее восторгов, – прибавила Изабелла. Коли ублажать чаяния мисс Стэкпол, то выйти следовало бы за беднягу Каспара. Впрочем, так он не сказал; он лишь спросил, где состоится свадьба. Изабелла же на это отвечала, мол, пока еще ничего не решено. – Впрочем, церемония пройдет скоро. Я рассказала о предстоящем венчании только вам и еще одному человеку, старому другу мистера Осмонда.

– Ваши друзья не одобрили бы этого брака? – допытывался Каспар.

– Честно, не имею понятия. Говорю ведь, я не ради друзей выхожу замуж.

Гудвуд продолжил допрашивать Изабеллу – спокойно, без выкриков и упреков, но и не особо утонченно.

– Так кто такой этот мистер Гилберт Осмонд? Что он собой представляет?

– Кто он и чем занимается? Ничем значительным. Он неприметный, очень порядочный и благородный человек. Дел не ведет, – промолвила Изабелла. – Не богат, славы не стяжал.

Расспросы мистера Гудвуда ей не нравились, однако она сказала себе, что по мере возможности обязана удовлетворить его любопытство. Впрочем, удовлетворение бедный Каспар демонстрировал невеликое: сидел, словно кол проглотил.

– Откуда же он такой? Какого рода?

Никогда она еще не испытывала такого отвращения, как к интонации, с которой сие прозвучало.

– Никакого. Почти всю жизнь провел в Италии.

– В письме вы упоминали, будто бы он американец. Значит, родина у него есть!

– Да, но он ее забыл. Покинул еще в раннем возрасте.

– И никогда не возвращался?

– С какой бы стати? – настороженно спросила в ответ Изабелла. – В Америке у него никаких дел.

– Можно было бы вернуться и ради удовольствия. Ему не нравятся Соединенные Штаты?

– Они ему незнакомы. И потом, он очень тих и скромен, ему и в Италии неплохо живется.

– В Италии и с вами, – подсказал мистер Гудвуд с неприкрытой унылостью, даже не пытаясь обернуть все шуткой. – Чего он добился в жизни?

– Дабы покорить меня? Совсем ничего, – ответила Изабелла, подкрепляя истончившееся терпение толикой твердости. – А соверши он нечто значимое, вы бы меня простили? Откажитесь уже от притязаний, мистер Гудвуд. Я выхожу за идеальное ничтожество, не думайте интересоваться им. Не получится.

– Вы имеете в виду, что мне он не понравится? И вовсе он никакое не ничтожество, вы о нем так не думаете. Для вас он великолепен и прекрасен, пусть этого мнения больше никто не разделяет.

Изабелла покраснела сильнее. Гость демонстрировал изрядную проницательность. По-видимому, страсть сильно обострила его чувства.

– Чуть что, и вы напоминаете о мнении окружающих. Почему? Я не желаю обсуждать с вами мистера Осмонда.

– Разумеется, – спокойно произнес Каспар, скованный и беспомощный, словно не только жениха, но и ничего иного она не стала бы с ним обсуждать.

– Вот видите, вы остались ни с чем, – сорвалась Изабелла. – Ни успокоенья, ни утешенья вам от меня не получить.

– Многого я и не ждал.

– Не понимаю, зачем тогда пришли?

– Хотел еще раз повидать вас, несмотря ни на что.

– Если бы вы немного подождали, то рано или поздно мы все равно свиделись бы. Причем встреча прошла бы куда приятнее для нас обоих.

– Подождал? Пока вы обвенчаетесь? Так ведь этого я и не хочу. Потом вы станете другой.

– Не во всем. Я по-прежнему останусь вам хорошим другом. Вот увидите.

– Так даже хуже, – мрачно проговорил мистер Гудвуд.

– Ах, вам не угодишь! Своей ненависти и, следовательно, спокойствия вашей гордости вам не обещаю.

– Ежели бы и обещали, меня бы это не отвратило!

С видом сдерживаемого нетерпения Изабелла отошла к окну, постояла у него некоторое время. Когда же обернулась, гость так и сидел на месте, не шелохнувшись. Она подошла и встала перед ним, положив руку на спинку своего кресла.

– Хотите сказать, что приехали полюбоваться мной? Приятнее от этого, скорее, вам, не мне.

– Хотелось услышать звук вашего голоса, – кивнул Гудвуд.

– Вот, услышали, но ничего хорошего он вам не сулит.

– И все равно мне отрадно его слышать. – С этими словами он встал.

Еще утром Изабелла испытала боль и неудовольствие, получив известие о том, что Каспар Гудвуд приехал и, с ее позволения, в течение часа нанесет визит. Раздраженная и расстроенная, она, тем не менее, отправила ему с посыльным ответ, мол, приходите, когда удобно. При виде гостя настроение нисколько не улучшилось: само его пребывание в доме грозило целым ворохом неприятных вещей. Вещей неприятных и, в добавление к тому, таких, которых она терпеть не собиралась: претензии, упреки, увещеванья, отповеди, ожидание, что она переменит решение. Не дождавшись всего этого, наша юная особа, против воли и неожиданно для самой себя, возненавидела гостя за примерную выдержку. Каспар до обидного являл собой жалкое зрелище, но от того, как мужественно он крепился, ее сердце ускорило бег. Волнение росло, и Изабелла поняла, что злость ее – злость женщины, осознавшей промах. Вот только она не ошибалась, ей, по счастью, не пришлось испить той горечи. И все же, все же она предпочла бы хотя бы легкое осуждение.

Сейчас, когда мистер Гудвуд засобирался уходить, Изабелла испытала ужас: он скроется, не проронив ни одного такого слова, которое дало бы ей возможность вылить на его голову еще больше оправданий – больше, чем в письме, написанном за месяц до сего дня, когда в нескольких тщательно подобранных словах она сообщила о помолвке. Однако, ежели она не совершила ошибки, откуда такое желание оправдываться? Со стороны Изабеллы было излишне ожидать злости от мистера Гудвуда. Тем не менее он проявил всю силу своей выдержки, когда услышал, в каком тоне она внезапно ответила на мнимый выпад:

– Я вас не обманывала! Я была совершенно свободна!

– Да, я знаю, – подтвердил Каспар.

– И я вас совершенно честно предупреждала, что поступлю, как сочту нужным.

– Вы сказали, что вряд ли когда-либо выйдете замуж, и я вам почти поверил.

Мгновение она размышляла над услышанным.

– Никто не удивлен моим решением больше меня самой.

– Вы говорили, что ежели до меня дойдет слух о вашей помолвке, то мне не стоит ему верить, – продолжал Каспар. – Двадцать дней назад я узнал о помолвке от вас самой и вспомнил о предупреждении. Решил, что тут какая-то ошибка. Отчасти потому и приехал.

– Хотите, я сама повторю известие, мне нетрудно. Нет никакой ошибки.

– Я понял это, едва лишь вошел в комнату.

– Вам-то какой прок в том, чтобы мне не выходить замуж? – чуть не вспыхнув, спросила Изабелла.

– Так мне нравилось бы больше.

– Вы и верно большой эгоист.

– Знаю. Мой эгоизм крепче стали.

– Сталь тоже плавится! Проявите благоразумие, и мы еще увидимся.

– Сейчас я, по-вашему, не благоразумен?

– Не знаю, что и сказать, – неожиданно смиренно произнесла Изабелла.

– Я вас долго не побеспокою, – продолжил юноша. Шагнул было к двери и в последний миг остановился. – Еще одна причина, побудившая меня приехать, это желание услышать объяснение: что же заставило вас передумать?

Смирение покинуло ее столь же внезапно, как и настигло.

– Объяснение? По-вашему, я стану что-то объяснять?

Он, как обычно, долго и слепо смотрел на нее.

– Вы были так решительно настроены. Я вам поверил.

– Я и сама себе верила. Думаете, я бы при всем желании, будь у меня таковое, смогла бы что-то объяснить?

– Нет, вряд ли. Ну что ж, – прибавил Каспар, – я добился того, зачем приехал. Повидал вас.

– Малая же награда за вашу одиссею. – Собственный ответ показался Изабелле убогим.

– Ежели опасаетесь, что я изможден, хоть как-нибудь, хоть сколько-то, на сей счет можете быть покойны. – И он развернулся, не пожав ей руки, никак не попрощавшись.

У двери, взявшись за щеколду, Каспар остановился.

– Завтра я покидаю Флоренцию, – недрогнувшим голосом сообщил он.

– Восхитительная новость! – горячо воскликнула Изабелла, а пять минут спустя после его ухода разрыдалась.

Глава XXXIII

Впрочем, слезы ее высохли, она успокоилась, и уже нельзя было сказать, что она плакала, когда спустя час огорошила известьем о помолвке тетку. Я намеренно использую именно такой оборот, поскольку Изабелла была твердо уверена в том, что миссис Тушетт рада не будет. Она лишь тянула с этим до ухода мистера Гудвуда, убежденная: негоже оглашать подобную новость до тех пор, пока хотя бы не услышит мнения мистера Гудвуда. Правда, высказал он куда меньше, чем она ожидала, и теперь ее охватила небольшая злость за впустую потраченное время. Однако Изабелла взяла себя в руки; дождалась, пока миссис Тушетт войдет в гостиную ко времени второго завтрака, и начала:

– Тетушка Лидия, мне надо вам кое-что сообщить.

Миссис Тушетт слегка вздрогнула и обратила на нее чуть не свирепый взгляд.

– Не утруждайся. Я сама все знаю.

– Не пойму, откуда бы?..

– Оттуда же, откуда всегда знаю, что окно открыто. По сквозняку. Ты собралась выйти за того мужчину.

– За того – это за какого? – с большим достоинством поинтересовалась Изабелла.

– За приятеля мадам Мерль, мистера Осмонда.

– Не понимаю, отчего вы все называете его приятелем мадам Мерль? Будто бы это отличительная черта какая.

– Даже не будь он ей приятелем, то должен им быть, после того, что она для него сделала! – выкрикнула миссис Тушетт. – Вот уж не ждала от нее такого. Какое разочарование.

– Думаете, мадам Мерль как-то причастна к нашей помолвке? Вы глубоко заблуждаетесь, – пылко и в то же время холодно заявила Изабелла.

– Полагаешь, все дело в твоем очаровании? И этого джентльмена не пришлось гнать под венец? Верно, ты очень привлекательна, но ежели бы мадам Мерль не направляла мысли Осмонда, он бы и шагу не сделал – слишком горд и суеты не любит. За него подсуетилась мадам Мерль.

– Он еще как суетился! – воскликнула Изабелла и рассмеялась.

Миссис Тушетт язвительно кивнула.

– Смотрю, он таки влюбил тебя в себя.

– Так он ведь вам нравился!

– Когда-то – да, потому я и зла на него.

– Злитесь на меня, не на него, – сказала девушка.

– Как великодушно! Однако я всегда зла на тебя. Выходит, ты ради Осмонда отвергла лорда Уорбертона?

– Прошу, не надо снова. Мистер Осмонд всем нравился, так чем я хуже?

– Эти «все» даже в минуты отчаянной слабости не желали выйти за него. Он ничто, – подчеркнула миссис Тушетт.

– Значит, не причинит мне зла, – сделала вывод Изабелла.

– Думаешь, тебя ждет счастье? Ну так знай, подобные фокусы никому счастья не приносят.

– Значит, стану первопроходцем. Зачем еще жениться?

– Одному Богу известно, ради чего ты выходишь замуж, но люди сочетаются браком по расчету, дабы основать род. Тебе в браке рассчитывать придется только на себя.

– Вы намекаете на то, что мистер Осмонд не богат? Вы это имеете в виду? – уточнила Изабелла.

– У него ни денег, ни имени, ни связей. Ценю подобные вещи и смею заявлять: они очень дороги. Так многие считают и каждым своим действием это показывают.

Изабелла немного помедлила в нерешительности.

– Я ценю все, что считаю ценным. Мне дороги деньги, и потому жаль, что у мистера Осмонда их нет совсем.

– Ну так дай их ему, а замуж иди за кого иного.

– Его имени мне хватит, – продолжала девушка. – Оно красивое. Разве мое столь же прекрасно?

– Вот тебе еще повод взять другое. В Америке хороших имен наберется с десяток. Ты что же, выходишь за Осмонда из милосердия?

– Я должна была все вам рассказать, тетушка Лидия, но вот уж объяснять ничего не обязана. Да и не сумела бы объяснить. Прошу, не надо увещеваний, мне неприятно их слышать.

– Никто тебя не увещевает, лишь дают совет. Должна же я как-то проявить ум. А то видела, к чему все идет, но не сказала ничего. Не вмешалась.

– Да, ни во что, и я за это глубоко признательна. Вы очень учтивы.

– Дело не в учтивости, просто так меньше хлопот, – поправила миссис Тушетт. – Зато с мадам Мерль у нас будет разговор.

– Все не возьму в толк, зачем во всем винить ее? Она была мне доброй приятельницей.

– Может, и так, зато мне оказала медвежью услугу.

– Чем же? Что она такого сделала?

– Предала. Хотя обещала ни много ни мало помешать твоей помолвке.

– У нее ничего бы не вышло.

– Ей что угодно удается, за это она мне всегда и нравилась. Любую роль сыграет!.. Но кто сыграет зараз все партии? Вот уж не ждала, что она исполнит одновременно две.

– Не знаю, кем она там ради вас прикидывалась, – сказала Изабелла, – это уже между вами. Мне она была честным, добрым и преданным другом.

– Преданным, ну разумеется. Свела тебя со своим человечком. Она мне признавалась, что присматривается к тебе с намерением поучаствовать.

– Она сказала так, только чтобы вам угодить, – ответила девушка, однако нелепость объяснения показалась подозрительной даже ей самой.

– Угодить путем обмана? Она меня знает. Как по-твоему, я сейчас довольна?

– Вы вечно чем-то недовольны, – не смогла не заметить Изабелла. – Знай мадам Мерль, что вы выведаете правду, что бы она тогда выгадала?

– Сама видишь: время. Пока я ждала ее вмешательства, ты уже шагала прочь, под бой ее барабана, кстати.

– Хорошо, допустим. Однако, по вашему же собственному признанию, вы видели, как я ухожу. Подай она сигнал тревоги, вы все равно не попытались бы меня остановить.

– Да, но попытался бы кто-то иной.

– О ком вы? – спросила Изабелла, очень пристально посмотрев на тетку.

Миссис Тушетт не спрятала ясных и живых глаз, пусть и не ответила тем же пристальным взглядом.

– Ты бы стала слушать Ральфа?

– Нет, когда бы он оскорбил мистера Осмонда.

– Ральф никого не оскорбляет, ты прекрасно знаешь. Он очень о тебе печется.

– Факт, – согласилась Изабелла, – и я это ценю.

– Он не верил, что ты на такое пойдешь. Я его предупреждала, мол, с тебя станется, а он все нет да нет.

– Ему лишь бы с вами поспорить, – улыбнулась девушка. – Его-то вы не вините в предательстве, так с чего винить мадам Мерль?

– Он не прикидывался, будто воспрепятствует тебе.

– И я этому рада! – весело воскликнула Изабелла. – Пожалуйста, – тут же прибавила она, – первым делом, как он придет, сообщите ему о помолвке.

– Уж я сообщу, – пригрозила миссис Тушетт. – Больше я с тобой по этому поводу говорить не стану, однако знай: поговорю с другими.

– На ваше усмотрение. Я лишь хотела сказать, что лучше будет, ежели новость Ральфу сообщите вы, не я.

– Тут я с тобой согласна, так намного правильней!

После тетка с племянницей отправились завтракать, и за едой миссис Тушетт, верная своему слову, больше не заговаривала о Гилберте Осмонде. Впрочем, она прервала молчание вопросом о том, кто же это навещал ее компаньонку час назад.

– Старый друг, джентльмен из Америки, – слегка покраснев, ответила Изабелла.

– Ну разумеется, джентльмен из Америки. В десять утра только американцы в гости и хаживают.

– Вообще-то на часах была половина одиннадцатого, и он сильно торопился. Вечером уезжает.

– Вчера он наведаться не мог? В обычное время.

– Он прибыл этой ночью.

– И провел во Флоренции всего лишь сутки? – возмутилась миссис Тушетт. – Вот уж воистину американец!

– От и до, – подтвердила Изабелла, с болезненным восхищением вспоминая, на что ради нее пошел Каспар Гудвуд.

Ральф приехал через два дня. Изабелла была уверена, что миссис Тушетт не стала терять времени и сообщила ему «радостную» новость, однако поначалу он ничем не выдавал своей осведомленности. Хотя Изабелле хотелось подробней расспросить кузена о Керкире, сперва она вынуждена была поинтересоваться его здоровьем. Когда он вошел в комнату, она поразилась его виду, – успела забыть, как болезненно выглядит родич. Даже зимовка на греческом острове не пошла ему на пользу, и Изабелла гадала: то ли ему стало хуже, то ли она просто отвыкла видеть немощного кузена. С возрастом он так и не приблизился к общепринятым канонам красоты, а теперь, совсем лишившись здравия, тем паче отдалился от них. Болезненное и изможденное, но по-прежнему приветливое и ироничное, его лицо напоминало зажженный фонарь, плафон которого кое-как держится за счет пергаментных заплат: бакенбарды на впалых щеках обвисли; горбинка носа, и без того выдающаяся, стала выделяться еще заметнее. Долговязый и нескладный, будто составленный в случайном порядке из плохо подогнанных углов, он носил, не снимая, все тот же сюртук коричневого бархата, в карманы которого почти все время прятал руки; еле ходил, спотыкаясь и шаркая, и его походка выдавала глубокую физическую немощь. Возможно, именно эта причудливая неуклюжесть помогала поддерживать образ комичного инвалида – того, для которого собственная увечность служит элементом шуточного антуража. Изабелла прониклась любовью к его уродству; его неуклюжесть стала ей дорога. В самом недуге Ральфа скрывалось утешение: он был не препятствием, а формой интеллектуального превосходства, освобождал от обязанности проявлять какие-либо чувства в свете или в делах и даровал роскошь быть исключительно замкнутым. В результате родилась восхитительная личность. Ральф оставался живым аргументом против застойности болезни: он принял свою прискорбную хворь, притом умудряясь на людях ей не поддаваться. Как жаль, что таким он был лишь в воображении Изабеллы, но так как волю воображению она давала часто, то и сострадала кузену тоже прилично. Вот только всегда боялась растратить этот дух – драгоценную эссенцию, куда более значимую для самого дающего, нежели кого еще. Впрочем, сейчас и зачерствелым сердцем можно было ощутить, что собственною жизнью Ральф владеет уже не так вольно, как должен бы. Он был ярким, свободным, щедрым духом, в нем воплощался свет мудрости, лишенный педантизма, и все же, как ни печально, он умирал.

Вновь Изабелла отметила про себя, что для некоторых существование – определенно в тягость, и ощутила кроткий проблеск стыда при мысли о том, какой легкой обещала стать жизнь для нее. Она приготовилась выслушивать упреки Ральфа, однако, из любви к кузену, не хотела портить отношений. Не хотела – заранее уж точно – возмущаться и отсутствию понимания, ведь то была его привилегия, естественное право видеть недостаток во всем, что бы она ни предприняла ради замужества. Кузены вечно делают вид, будто ненавидят зятьев, такова традиция; кузенам положено восторгаться кузинами. Ральф не хвалить привык, а придираться [35]; и хотя при прочих равных обстоятельствах она была бы так же рада выйти замуж на радость ему, как и на радость другим, было бы нелепо всерьез ожидать угодить кому-то. Да и в чем заключалось, в конце концов, мнение Ральфа? Он делал вид, будто кузине лучше бы выйти за лорда Уорбертона, и то лишь потому, что она отвергла сего великолепного мужчину. Вот ежели бы она приняла его, Ральф запел бы по-иному; ему лишь бы спорить. Должно быть, кузен все понял, и тем более странным выглядело его молчание. За три дня он не произнес ни слова, и Изабелла утомилась ждать. А ведь он мог бы, презрев отвращение к подобной пустой необходимости, сказать хоть что-то.

Мы же, однако, знаем о бедняге Ральфе больше, чем кузина, а потому с легкостью поверим в то, что за несколько часов, которые последовали за его прибытием в Палаццо Крешентини, он успел много чего подумать и почувствовать. Маменька, в буквальном смысле, приветствовала его чудесной новостью, пронзившей холодом куда сильнее даже поцелуя миссис Тушетт. Ральф был поражен и раздавлен: его расчеты не оправдались, и человек, к которому он питал наибольший интерес, оказался потерян. Теперь его мотало по дому, точно лодку без прави́ла по каменистому руслу реки, или он сидел в саду, растянувшись в большом плетеном кресле и надвинув на лицо шляпу. Его сердце сковало льдом, ведь произошло событие, ужаснее которого он вообразить не мог. Что оставалось делать, что говорить? Не изображать ведь радость! А биться за девушку имело смысл лишь в том случае, ежели был шанс на успех. Убеждать ее в том, что человек, искусству которого она поддалась, имеет гнусные и низкие мотивы, разумно было только в том случае, ежели она даст себя убедить. Ральфу одинаково тяжело было и раскрыть свои чувства, и прятать их. При том он знал – или же предполагал, – что помолвленная пара ежедневно заново произносит обеты друг другу. Осмонд редко заглядывал в Палаццо Крешентини, зато Изабелла встречалась с ним в других местах, более не тая своей помолвки – теперь, когда о ней узнали все. Она ангажировала экипаж на целый месяц, дабы не оставаться в долгу перед теткой за средства достижения цели, которой сама миссис Тушетт не одобряла, и по утрам ездила в парк Кашине. В ранние часы за городом никто не стал бы мешать влюбленным. Юная леди в компании избранника, присоединявшегося к ней в самой глухой части парка, гуляла в серых итальянских сумерках под соловьиные трели.

Глава XXXIV

Как-то утром, вернувшись с прогулки, примерно за полчаса до ланча, она оставила свой транспорт во дворе и, вместо того чтобы подняться по ступеням огромной лестницы, пересекла двор, прошла под аркой и оказалась в саду. Милее места в тот час был просто не вообразить. Все тут застыло в ожидании полудня; тенистая беседка уподобилась теплой и просторной пещере. Ральф, окутанный прозрачным сумраком, сидел у цоколя статуи Терпсихоры [36] – танцующей нимфы с длинными, тонкими пальцами, в раздутых, как у Бернини [37], складках туники. При виде развалившегося в кресле кузена Изабелла даже приняла его за спящего. Своей легкой поступью по траве она его не разбудила, но прежде чем развернуться и уйти, остановилась и посмотрела на него. В этот момент он открыл глаза. Изабелла присела в плетеное кресло, точно такое же, в каком сомлел Ральф, и пусть, охваченная раздражением, она винила его в холодности, от нее не укрылось, что он над чем-то размышляет. Отстраненное его поведение она списала на слабость от болезни и, отчасти, на волнения из-за доставшейся в наследство собственности, – плоды эксцентричных распоряжений, которых не одобряла миссис Тушетт, и которые, как поведала Изабелле тетка, встретили сопротивление других партнеров по банку. «Ему стоило бы съездить в Англию, – говорила миссис Тушетт, – а не во Флоренцию возвращаться. Дома его не было вот уже несколько месяцев, и банком он интересуется не более, чем обстановкой в Патагонии».

– Простите, что разбудила, – сказала Изабелла. – Вы так устало выглядите.

– И я правда очень утомился, но не спал. Думал о вас.

– Так вы от этого устали?

– Изрядно. Эти мысли ни к чему не ведут. Дорога дальняя, и конца ей не видно.

– А где он, этот конец? Чего желаете достичь? – спросила она, складывая зонтик.

– Ясного определения тому, что я думаю о вашей помолвке.

– Не думайте об этом слишком много, – легко ответила она.

– Хотите сказать, не мое дело?

– Да, определенные границы есть.

– Хотелось бы их установить. Полагаю, вы считаете мои манеры дурными. Я ведь вас так и не поздравил.

– Представьте, я заметила. И думала, отчего же вы молчите.

– Тому есть множество веских причин. Сейчас все расскажу, – произнес Ральф. Он снял шляпу и, опустив ее на землю, посмотрел на Изабеллу. Затем откинулся назад, под защиту Бернини, устроив голову на мраморном пьедестале и свободно положив руки на подлокотники широкого кресла. Вид у него был смущенный, и он долго тянул. Изабелла молчала. Обычно ей было жаль тех, кто испытывает смущение, но раз уж Ральф не собирался воздавать хвалу ее благородному решению, подсказывать она ему ничего не собиралась. – Кажется, я еще не оправился от удивления, – наконец продолжил кузен. – Вас пойманной я ожидал увидеть в последнюю очередь.

– С какой это стати меня кто-то поймал?

– Так ведь вас в клетку посадят.

– Ежели мне моя клетка по сердцу, вас это волновать не должно, – ответила Изабелла.

– Вот чему я удивляюсь. Вот о чем я раздумывал.

– Раз уж думали, то должны представлять и мои мысли! У меня все хорошо, я всем довольна.

– Должно быть, вы неимоверно изменились. Еще год назад вы превыше всего ценили свободу. Вам только и хотелось, что повидать жизнь.

– Насмотрелась, – сказала Изабелла. – Должна признаться, больше ее просторы меня не манят.

– Обратного и не утверждаю. Я лишь говорю, что вы увидели ее в общих чертах и решили рассмотреть в подробностях.

– Такое в общих чертах не посмотришь, в этом я убедилась. Надо выбрать себе уголок и обжить его.

– И я так считаю. Правда, уголок лучше выбирать потщательней. Всю зиму, читая ваши восхитительные письма, я и не догадывался о ваших муках выбора. Вы ничего не говорили, и молчание ослабило мою бдительность.

– По такому вопросу я бы вам писать и не стала. К тому же будущее мне самой было неведомо. Все решилось позднее. Однако, будь вы настороже, – спросила Изабелла, – что бы тогда предприняли?

– Посоветовал бы обождать.

– Чего?

– Когда все прояснится, – сказал Ральф, изобразив довольно нелепую улыбку и спрятав руки в карманы.

– И откуда бы забрезжил свет? От вас?

– Я бы высек для вас искру-другую.

Изабелла стянула перчатки и разгладила их на коленях. Движение получилось обманчиво плавное, ибо на ее лице не было и следа спокойствия.

– Ральф, вы ходите вокруг да около. Хотите сказать, что вам не нравится мистер Осмонд, но боитесь.

– Украдкою язвит, но явно не обидит?.. [38] Да, его обидеть я хочу, но не вас. И боюсь вас, а не его. Ежели вы поженитесь, то выйдет, что я неудачно высказался.

– Ежели! Вы надеялись разубедить меня?

– Само собой, вам эта затея кажется чересчур нелепой.

– Нет, – немного погодя ответила Изабелла. – Мне она кажется чересчур трогательной.

– Одно другому не мешает. Я смешон, потому вы и жалеете меня.

Она снова разгладила длинные перчатки.

– Я знаю, вы меня сильно любите, и от этого мне никуда не деться.

– Бога ради, и не надо. Убедитесь, как сильно я желаю вам добра.

– И как мало мне доверяете!

Ненадолго повисла тишина; казалось, теплый полдень и тот прислушался.

– Вам я доверяю, ему – нет, – произнес наконец Ральф.

Изабелла смотрела на него во все глаза.

– Наконец вы это сказали, и я рада, что мы все прояснили. Однако ждите расплаты.

– Нет, коли проявите справедливость.

– Я очень даже справедлива, – ответила Изабелла. – Я на вас не злюсь, разве может быть доказательство вернее? Не знаю даже, что со мной такое. Злилась сперва, когда вы начали, потом прошло. Возможно, стоило бы злиться дальше, однако мистер Осмонд так не сказал бы. Он хочет, чтобы я знала все, и за это он мне нравится. Вы ничего не добьетесь, не думайте. К чему желать мне оставаться девушкой, ведь девушкой я была не очень-то мила с вами? Нет, я спокойна. Всегда верила в вашу мудрость, – продолжила Изабелла; похваляясь же своим спокойствием, она еле сдерживала восторг. Ей страстно хотелось оказаться правой; это до глубины души задевало Ральфа, будто доброта раненного им же создания. Он хотел остановить ее, переубедить; охваченный на миг нелепой непоследовательностью, пожелал забрать сказанные слова. Кузина не оставила ему и шанса; она продолжала говорить, взяв героическую ноту и не желая сворачивать или отступать. – Смотрю, у вас какая-то особенная мысль. Очень хотелось бы выслушать; уверена, она нелицеприятна. Мне, конечно же, стоило бы решительно велеть вам бросить всякие намерения меня переубедить. И на дюйм не сдвинусь, слишком поздно. Боль вам причинят лишь ваши мысли. Я вас упрекать не стану.

– Само собой, – ответил Ральф. – От вас я ожидал какого угодно брака, только не этого.

– Скажите на милость, какого же тогда?

– Что ж, так сразу и не отвечу. Однако ваш выбор точно не вижу в радужном свете. Не ждал, что вы решитесь… выбрать такого человека.

– И какой же человек мистер Осмонд, коли речь о нем? Он независим, индивидуален, – заявила девушка. – Что в нем дурного? Вы же едва его знаете.

– Да, – согласился Ральф. – Я очень плохо его знаю, и мне действительно нечем подкрепить обвинения в злодействе. И все же меня не отпускает страх, что вы ужасно рискуете.

– Брак – всегда ужасный риск. Мистер Осмонд рискует не менее ужасно.

– Так он сам все затеял! Ежели боится, пусть откажется. Молю Бога, чтобы он так и поступил.

Изабелла откинулась на спинку кресла, скрестила руки на груди и некоторое время смотрела на кузена.

– Что-то я вас не понимаю, – наконец холодно произнесла она. – О чем вы толкуете?

– Я ждал, что вы выйдете за более важного человека.

Я говорил, что голос Изабеллы звучал холодно, однако после этих слов ее щеки залил огненный румянец.

– Важного для кого? Как по мне, хватит и того, что муж важен для жены!

Ральф покраснел; он смутился собственной позы и попытался изменить ее: выпрямился и, подавшись вперед, положил руки на колени. Затем потупил взгляд с видом глубокой и почтительной серьезности.

– Сейчас я вам объясню. – Он сам начал эту дискуссию, и теперь его распирало от нетерпения, хотелось высказать все, что на уме, – оставаясь притом в наивысшей степени обходительным.

Изабелла немного подождала, а после продолжила очень веско:

– Во всем, что заставляет человека заботиться о людях, мистеру Осмонду нет равных. Может, и есть где-то более благородные натуры, но я не имела удовольствия встретить таковых. Мистер Осмонд лучший из всех, кого я знаю. Для меня он вполне хорош, интересен и умен. Меня гораздо сильнее поражает то, что у него есть и что он собой представляет, чем то, чего у него, возможно, не сыщется.

– Я представлял себе ваше чарующее будущее, – будто не слыша ее тираду, заметил Ральф. – Утешался тем, что в мыслях устраивал ваш славный путь. На нем вас не ждало ничего подобного. Вы не должны были пасть так запросто и скоро.

– Пасть, говорите?

– Так мне видится то, что вас постигло. Для меня вы прежде парили в высоком синем небе, на волнах сиятельного света, недосягаемая для мужчин. Но тут кто-то метнул вверх увядший розовый бутон, снаряд, что нипочем не должен был вас достать, и вот вы пикируете на землю. Мне больно, – дерзновенно сказал Ральф, – так больно, будто это я сам сверзился с небес!

Выражение мучительного непонимания и удивления на лице его собеседницы углубилось.

– Решительно не возьму в толк, – повторила она. – Говорите, что утешались, выстраивая мой путь по жизни… Этого мне не уразуметь. Смотрите, не увлекайтесь, не то решу, что вы ищете потехи за мой счет.

Ральф покачал головой.

– Я не боюсь того, что вы не верите в мои великие планы.

– Что вы имеете в виду, говоря, будто я парила в небе в волнах света? – продолжала допытываться Изабелла. – Я никогда не поднималась выше, чем я сейчас. Для девушки нет неба выше, чем выйти за… за любимого, – сказала бедняжка Изабелла, уносимая в дебри менторства.

– Так я критикую вашу любовь к тому, о ком речь, дорогая кузина. Стоило сказать, что подходящий для вас мужчина должен быть куда активнее, крупнее и свободней по натуре. – Ральф немного поколебался и прибавил: – Никак не отделаюсь от чувства, что Осмонд, говоря кратко, несколько… мелковат. – Эпитет он произнес без ударения; боялся, что Изабелла снова раскраснеется.

Как ни странно, она хранила задумчивое молчание.

– Мелковат? – переспросила она потом с большим чувством.

– По-моему, его взгляды узки, эгоистичны. Он воспринимает себя слишком серьезно!

– Он очень себя уважает, и я его за это не виню, – сказала Изабелла. – Уважаешь себя – куда вернее будешь уважать окружающих.

На мгновение Ральф позволил себе обмануться ее рассудительным тоном.

– Да, но все относительно. Надо же понимать свое место среди людей, в событиях. Вряд ли мистеру Осмонду это под силу.

– Главное, меня устраивает его место рядом со мной. Он ему соответствует.

– Признаю, он воплощенье вкуса, – продолжал Ральф, усердно пытаясь придумать, как бы так описать низменные наклонности Гилберта Осмонда и не быть понятым превратно. Поэтому обрисовал характер жениха отстраненно, сухо: – Он судит и оценивает, одобряет и осуждает, и все – руководствуясь собственным вкусом.

– Большое счастье, что вкус у него отменный.

– Вкус у него и впрямь отменный, раз в невесты он выбрал вас. Однако вы видели когда-нибудь, чтобы такой поистине отменный вкус расстраивался?

– Надеюсь, меня минует участь не угодить вкусу мужа.

Услышав это, Ральф испытал неожиданный прилив вдохновения и страсти.

– Ах, как своенравно, как недостойно вас! Вы не созданы для подобной мерки, вы созданы для чего-то большего, нежели стоять на страже чувств убогого дилетанта!

Изабелла взвилась, встав, и Ральф поднялся следом. Некоторое время они глядели друг на друга так, будто Ральф бросил в адрес кузины вызов или оскорбление.

– Вот вы и перешли границу, – тихо произнесла Изабелла.

– Я высказал, что было на уме, и все из любви к вам!

Изабелла побледнела. Неужто и кузен решил затесаться в список докучающих ей мужчин? Немедленно захотелось вычеркнуть его.

– Ах, так значит, вы не беспристрастны!

– Я вас люблю, но люблю безнадежно, – поспешил сказать Ральф, выдавив улыбку и чувствуя, что этим своим последним заявлением высказал куда больше, чем намеревался.

Изабелла отошла и оглядела залитый солнцем замерший сад. Через непродолжительное время она снова обернулась к Ральфу.

– Боюсь, в вас говорит дикое отчаяние! Я этого не понимаю, но и не надо. Я спорю с вами, хотя как так вышло – не пойму. Я же просто хотела вас выслушать, и я вам премного обязана за все попытки объясниться. – Гнев, заставивший ее вскочить, бесследно рассеялся. – Вы очень любезны, раз предостерегаете меня, выражая искреннюю озабоченность. Однако я не обещаю, что ваши слова возымеют действие; я постараюсь забыть их как можно скорее. Вот и вы постарайтесь выкинуть из головы все, что наговорили. Свой долг вы исполнили, никто из мужчин не сделал бы больше. Я не в силах объяснить, что чувствую и во что верю, даже и когда бы могла, не взялась бы. – Она немного помолчала, а после продолжила невпопад, что не укрылось и от Ральфа, который отчаянно пытался высмотреть хоть какие-то признаки уступки с ее стороны: – Мне не проникнуться вашими представлениями о мистере Осмонде, не оценить их по достоинству, ведь я вижу его совершенно в ином свете. Он человек не важный, да, он никому не важен. Важность для него в высшей степени неважна. И если, называя его мелким, вы имеете в виду это, то пусть он будет мелким. Для меня это большое дело, большего я и не знаю. Не стану и начинать споров о мужчине, за которого иду замуж, – повторила Изабелла. – Не собираюсь оправдывать мистера Осмонда. Не так уж он и слаб, в моей защите не нуждается. Вам, наверное, должно показаться странным, что бесстрастно и холодно я говорю о нем, словно бы о случайном человеке. Так я ни с кем, кроме вас, не стала бы говорить о нем вовсе, да и вам, после всего, что вы наплели, отвечаю первый и последний раз. Прошу, скажите, вы бы желали мне брака, что называется, по расчету? У меня один расчет – быть вольной следовать за добрым чувством. Вы сетуете на мистера Осмонда из-за его бедности? За это он мне и нравится. К счастью, у меня самой денег в достатке, я никогда еще не была так благодарна за состояние, как сегодня. Бывали моменты, мне хотелось преклонить колени у могилы вашего папеньки: возможно, он и сам не ведал, какое благое дело совершает, отдав мне право выйти замуж за бедняка, за того, кто свою бедность воспринимает с огромным достоинством и безразличием. Мистер Осмонд не боролся, не лез наверх, не искал мирских наград. Если, по-вашему, это узколобо и эгоистично, то быть по сему. Меня подобными речами не спугнуть и не смутить; мне жаль лишь, что вы совершаете ошибку. От других я иного не ждала, но в вас разочарована. Вы ведь джентльмена распознаете с первого взгляда и блестящий ум тоже. Мистер Осмонд не ошибается! Он знает все, все понимает, и сердце у него добрейшее, его дух самый кроткий и возвышенный. Вы вбили себе в голову неверные идеи. Увы, я ничего поделать не могу. Страдайте сами, без меня.

Изабелла взяла короткую передышку, а в ее взоре, который она обратила на кузена, горел огонь такого чувства, что никак не вязалось с ее осторожным и спокойным поведением, чувства, смешавшего в себе злость на его речи и уязвленную гордость от того, что пришлось оправдывать собственный выбор, каковой она почитала в равной степени искренним и благородным. Однако Ральф этой паузой не воспользовался. Молчал, видя, что Изабелла еще не договорила. Она олицетворяла собой величие и вместе с тем заботливость, безразличие и вместе с тем страсть.

– За кого мне, по-вашему, следовало выйти? – внезапно задала она вопрос. – Вот вы рассуждали о полетах в небе и на волнах света, но ежели вступаешь в брак, то волей-неволей приземляешься. У нас есть чувства и потребности, в груди у нас трепещет горячее сердце, и брак мы заключаем с живым человеком. Ваша маменька так и не простила мне того, что я отвергла лорда Уорбертона; теперь она в ужасе от того, что я удовлетворилась кем-то, кто обделен его огромными добродетелями: ни собственности, ни титула, ни регалий, ни домов, ни земель, ни положения, ни репутации, ни значимых приобретений. Мне нравится их полное отсутствие. Мистер Осмонд просто очень одинокий, очень воспитанный и честный мужчина, не собственник несусветного размаха.

Ральф выслушал кузину с превеликим вниманием, так, словно все ее слова заслуживали глубокого осмысления; однако же, по правде, он обдумывал их лишь вполовину силы, вторую же пустил на то, чтобы приспособиться к бремени того впечатления, которое они на него произвели – впечатления пылкой преданности и веры. Ошибаясь, Изабелла верила и в заблуждении своем, как ни прискорбно, была последовательна. Водилась за кузиной такая вот чудесная привычка, и сейчас она придумала красивую сказку о Гилберте Осмонде, полюбила его не за то, чем он обладал, а за его бедность и ущербность, облеченные достоинством. Ральф помнил, как говорил папеньке, мол, желает дать ей возможность полностью исполнить мечту. Так он и поступил, а девушка вошла во вкус и воспользовалась подаренною роскошью. Теперь бедняга Ральф не знал, куда деваться со стыда, ему было дурно. Последние слова Изабелла произносила глухо, тяжелым и убежденным тоном, чем практически оборвала беседу, подведя под ней черту, когда развернулась и направилась к дому. Ральф шел подле нее; вместе они пересекли двор, и он остановился у крыльца. Изабелла обратила на кузена ликующий взгляд, в котором больно было видеть чистейшую благодарность. Собственным противостоянием он лишь помог ей утвердиться в своей линии.

– Не присоединитесь за завтраком? – спросила Изабелла.

– Нет, я не хочу завтракать. Не голоден.

– Вам нужно поесть, – сказала девушка, – а то живете на одном воздухе.

– Верно, все именно так. Вот вернусь в сад – полакомлюсь еще глоточком. Я проводил вас, желая лишь сказать вот о чем: в прошлом году я говорил, что ежели вам случится угодить в неприятности, я буду чувствовать себя ужасно обманутым. Так вот, сегодня меня постигло именно такое чувство.

– По-вашему, у меня неприятности?

– Ошибиться – уже угодить в неприятности.

– Что ж, ладно, – сказала Изабелла. – Вам я о своих невзгодах жаловаться не стану! – С этими словами она пошла вверх по ступеням.

Ральф провожал ее взглядом, не вынимая рук из карманов. И, вздрогнув от прохлады обнесенного высокой стеной дворца, поспешил вернуться в сад – насыщаться дальше флорентийским солнцем.

Глава XXXV

Прогуливаясь по Кашине с возлюбленным, Изабелла даже и не подумала сообщать, насколько нежеланен он в Палаццо Крешентини. Скромное противоборство ее замужеству со стороны тетки и кузена не произвело на нее большого впечатления; вся суть его сводилась к тому, что Гилберт Осмонд им просто не нравится. Неприязнь эта у Изабеллы тревог не вызывала и не печалила, служа лишним доказательством тому несомненному и чудесному факту, что замуж она выходит ради себя самой. Ради окружающих совершают поступки иного рода, зато такие – ради собственной радости, а радость Изабеллы подкреплялась восхитительным поведением ее возлюбленного.

Гилберт Осмонд был влюблен и не заслуживал меньшего в эти спокойные и ясные деньки, которые отделяли влюбленных от исполнения надежд в то время, пока Ральф Тушетт тщетно осыпал жениха пошлой критикой. Главный вывод из нее Изабелла делала такой: огонь любви отделяет свою жертву наглухо ото всех, кроме предмета обожания. Изабелла чувствовала себя отмежеванной ото всех: от обеих сестер, которые в письмах, во исполнение родственного долга, желали ей счастья, признаваясь, однако, в некотором удивлении, отчего это она не выбрала в спутники персонажа колоритнее; от Генриетты, которая, как не сомневалась Изабелла, объявится позднее и станет ее поучать; от лорда Уорбертона, который наверняка станет искать утешения; от Каспара Гудвуда, который наверняка искать его не станет; от тетки, имевшей неприятные и неглубокие представления о браке, к коему, не стесняясь, демонстрировала свое презрение; и от Ральфа, чьи соображения о больших видах на кузину определенно служили причудливым прикрытием личному разочарованию. Очевидно, Ральф вообще не хотел, чтобы она выходила замуж, ибо ему доставляло радость смотреть спектакль о ее приключениях в качестве одинокой женщины. Разочарованный, он наговорил ужасных вещей о том, кого она предпочла даже ему. Изабелла утешалась мыслью, что Ральф всего лишь злится. В это ей верилось тем более проще, ибо, как я уже сказал, у нее не осталось места в сердце и нерастраченных чувств для второстепенных нужд; мысль о том, что, предпочтя Гилберта Осмонда, она поневоле оборвала остальные узы, она принимала как аспект, и довольно приятный, собственного жребия. Ей сладок был свой выбор, благодаря ему она острее, почти с благоговением ощутила яростную волну очарования, если не сказать одержимости, пусть традиция и предписывала любви быть возвышенной и чистой. Такова трагическая сторона счастья: там, где одному хорошо, кому-то неизменно будет худо.

В то же время огонь восторга Осмонда хоть и сиял ослепительным светом, едва ли чадил. Его удовлетворение не принимало пошлой формы: экстаз скромных равен триумфу самообладания. Подобное положение дел делало Осмонда восхитительным партнером, выражение влюбленности и преданности не покидали его лица. Он всегда был любезен и нежен, демонстрируя одновременно – что вообще-то не доставляло трудностей – пылкость чувств и глубину намерений. Своей молодой избранницей он был невероятно доволен: мадам Мерль преподнесла ему бесценный подарок. Разве может что-то скрасить жизнь лучше, чем высокий дух, настроенный на мягкое звучание? Ведь нежность и надлежит сберечь для себя, тогда как обществу, исповедующему соревнование и превосходство, – оставить целеустремленность? Какой еще дар в спутнице осчастливит больше, как не резвый, мечтательный ум, не повторяющий за мужем мысли, но отражающий их сверкающим, начищенным зеркалом? Осмонду отвратно было дословное повторение его идей – они тогда казались затасканными, глупыми; милее было, когда они обретали свежее звучание, как те же «слова», положенные на мелодию. Эгоизм Осмонда не пустил глубоких корней и не заставил желать скучной жены, и разум избранницы он представлял не глиняным, а серебряным блюдом, предлагающим гору спелых, восхитительных плодов. Беседы с супругой он воображал как лакомство, десерт и в Изабелле обрел то самое серебро, поющее чистейшим звоном от легкого прикосновенья. Даже оставаясь в неведении, Осмонд знал, что их союз не снискал благосклонности ее родни, однако относился к ней, как к совершенно независимому человеку, и посему не удостоил и капли сожаленья неприятие семьей. Тем не менее одним утром он осторожно упомянул о том.

– Им не нравится разница в нашем состоянии, – произнес Осмонд. – Они полагают, будто я влюблен в ваши деньги.

– Вы о моей тетке… или о кузене? – спросила Изабелла. – Откуда знаете, о чем они думают?

– Вы не сказали, что они довольны. На днях я написал миссис Тушетт, но она мне так и не ответила. Будь они рады, я бы как-то это понял, и то, что я беден, а вы богаты, – лучшее объяснение отсутствию каких-либо на то указаний. Разумеется, когда бедный мужчина женится на богатой девушке, он должен быть готов к осуждению. Впрочем, оно не заботит. Заботит другое: лишь бы у вас не было тени сомнения. Мне все равно, что думают те, у кого я мнения не спрашивал, да и желания знать его у меня, пожалуй, не возникает. Я никогда таким не интересовался, прости Господи, так с какой стати сегодня начинать, ведь мне досталась компенсация за все страданья! Не стану лукавить, я не жалею, что вы богаты, я этим восхищен. Меня восторгает все ваше, будь то достаток или добродетель. Деньги ужасны, лишь когда ты ими ведом. Случайно подвернувшись на пути, они очаровательны. Однако же, полагаю, я успел доказать, сколь ограничен в стремлении владеть ими: в жизни не пытался заработать и пенни, и потому меня бы стоило подозревать в жажде наживы куда меньше, чем тех, кто рвет жилы или ворует. Коль скоро речь о ваших родичах, они, конечно, вправе мне не верить. В конечном итоге, иного не стоило и ждать. Придет день, и я им понравлюсь, как и вам, ежели на то пошло. А до тех пор моя задача не испортить себе репутацию да быть благодарным за жизнь и любовь.

– Любовь к вам меня облагородила, – сказал он в другой раз. – Прибавила мне мудрости и простоты, а еще, не покривлю душой, сделала меня ярче, приятнее и даже сильнее. Прежде я многого хотел и злился, ничего не получив. Утешал себя, мол, и так хорошо, как говорил вам когда-то. И все-таки я был подвержен раздражению, болезненным, бесплодным приступам голода и желания. Теперь я поистине удовлетворен, ведь о лучшем нельзя и помыслить. Я словно бы тщился прочесть книгу в сумраке, и вдруг мне затеплили лампу. Я гробил глаза над фолиантом жизни, не находя награды за свои страданья, зато теперь, когда я могу прочесть его как следует, вижу, что история просто восхитительна. Дорогая моя девочка, что за долгий летний день у нас впереди! Вторая половина итальянского дня, овеянного золотистой дымкой, когда тени еще только берутся расти, и кругом такая возвышенная легкость, – в свете, воздухе, пейзаже, любимых мне с младых ногтей, и к которым вы сами уже прониклись любовью. У нас есть то, что наше по праву, не говоря уже о нас самих. У нас есть способность к восхищению и несколько крупных замыслов. Мы не глупы, не подлы, не скованны узами невежества или безотрадности. Вы замечательно свежи, а я замечательно выдержан. Мое бедное дитя станет нам отрадой, постараемся устроить ей какую-никакую жизнь. Все уже налилось, приобрело по-итальянски спелый цвет.

Они составили много-много планов, стараясь не сковывать себя какими-то рамками; само собой, им пришлось пока жить в Италии. В Италии они познакомились, ей они были обязаны первым впечатлением друг о друге, и без нее же не сложилось бы их счастье. Осмонд был привязан к старым местным знакомым, а Изабелла стремилась завести новых, что подняло бы ее чувство прекрасного на высший уровень. Стремленье к безграничному расширению горизонтов в ее душе успешно сменилось чувством того, что жизнь пуста без некоего личного долга, на котором можно было бы сосредоточить силы. Она сказала Ральфу, что за год-другой «посмотрела жизнь» и что пресытилась, но не процессом жизни, а наблюдениями. Куда подевались ее страсти, теории, зацепки за собственную независимость и нарождающаяся убежденность, будто ей не стоит вообще выходить замуж? Все сгинуло в пучине примитивной потребности – той, ответ на которую отмел бесчисленные вопросы и вместе с тем удовлетворил бесконечные желания. Одним махом Изабелла упростила все, сошла с небес, точно свет звезд, и не нуждалась более в объяснениях. Все объясняло уже то, что Осмонд – ее возлюбленный, и ничей более, и что она ему нужна. Со смирением она отдавалась ему, с достоинством шла под венец. Не только брала, но и давала.

Раз или два он привозил с собой в Кашине Пэнси – Пэнси, которая за год не сильно подросла и не особо повзрослела. Отец девочки признался, что убежден, будто бы ей суждено навсегда оставаться ребенком. Сказал он это, держа ее, шестнадцатилетнюю, за руку, а после веля идти поиграть, пока он немного посидит тут с милой леди. На Пэнси было короткое платье, длинное пальто и шляпа, неизменно казавшаяся ей великоватой. Любимые пешие прогулки она совершала быстрыми короткими шагами, до конца аллеи и обратно – и возвращалась с улыбкой, которой словно бы выпрашивала похвалы. Изабелла на похвалы не скупилась, и в них была душевная теплота, которой так жаждала привязчивая детская натура. Изабелла ловила все знаки девочки, – Пэнси уже стала для нее одним из тех долгов, что она могла исполнить, ответственностью, которую предстояло взять на себя. Отец же по-прежнему смотрел на девочку как на ребенка, а потому до сих пор не раскрыл ей, в каких новых отношениях состоит отныне с доброй мисс Арчер.

– Она не знает, – сказал он Изабелле. – Даже не догадывается. Она считает естественным, что мы с вами здесь так гуляем, словно добрые друзья. Есть в этом нечто очаровательно невинное, и мне она такой нравится. Нет, я не неудачник, как мне казалось прежде. Я преуспел в двух вещах: женюсь на женщине, которой восхищаюсь, и вырастил ребенка так, как хотел, в старых традициях.

Старые традиции Осмонд во всех смыслах обожал, что внезапно открылось для Изабеллы как одна из прекрасных, скромных и искренних его граней.

– Полагаю, вы не поймете, преуспели ли, пока не сообщите Пэнси новость, – заметила она. – Посмотрите, как дочь ее воспримет, а то, не ровен час, ужаснется, будет ревновать.

– Этого я не боюсь. По ее же собственным словам, она вас обожает. Хотелось бы еще немного подержать ее в неведении, посмотреть, не придет ли ей в голову мысль, что нам давно пора бы помолвиться.

Изабеллу впечатлил артистичный и гибкий взгляд Осмонда на невинность Пэнси, тогда как сама она тряслась над ней из обыкновенной нравственности. Ей было очень приятно, когда несколькими днями позже Осмонд признался, что сообщил новость дочери, и что та встретила известие небольшой трогательной речью: «О, значит, у меня будет прекрасная сестра!» Против его ожиданий, она не удивилась и не встревожилась, не стала плакать.

– Возможно, она давно догадывалась, – заметила Изабелла.

– Не говорите так. Мне отвратительно в такое верить. Я ожидал, что ее это немного потрясет, но то, как она все восприняла, показывает, что свое взяли манеры. И этого я тоже желал. Вот увидите, завтра Пэнси лично вас поздравит.

Назавтра встреча состоялась у графини Джемини, куда Пэнси привел отец, ожидая приезда Изабеллы во второй половине дня – с ответным визитом после того, как ее саму навестила графиня, узнав радостные новости о скором родстве. Объявившись в Каза Тушетт, гостья, правда, не застала там Изабеллы, однако вслед за тем, как нашу юную особу провели в гостиную графини, вышла Пэнси и доложила, что тетушка вот-вот к ним присоединится. В тот день Пэнси проводила время с этой дамой, решившей, будто девочке пора учиться выходить в свет. Изабелла же видела все иначе: по ее мнению, девочка сама могла бы преподать урок манер родственнице, и ничто не подтверждало этого лучше, чем то, как безупречно она держалась в ожидании графини. За год до того отец решил снова отправить ее в обитель, и мадам Катрин, похоже, осуществила свой замысел по подготовке Пэнси к выходу в большой мир.

– Папенька рассказал, что вы любезно согласились выйти за него замуж, – призналась ученица образцовой дамы. – Это восхитительно. Мне кажется, вы идеально подходите друг другу.

– А тебе я подойду, как думаешь?

– Мне вы подойдете просто идеально, однако я о том, что вы с папенькой составите чудесную пару. Оба вы такие тихие и серьезные. Правда, вы сами не настолько тихи, как он или мадам Мерль, но куда тише многих других. Ему ни в коем случае нельзя было бы жениться на женщине вроде моей тетушки. Она постоянно в движении, ни минуты покоя, особенно сегодня. Когда она придет, вы лично в том убедитесь. В обители учили, что неверно судить старшее поколение, и все же я полагаю, что давать положительную оценку не грех. Вы станете восхитительной спутницей для папеньки.

– Надеюсь, и для тебя, – добавила Изабелла.

– Я не случайно заговорила в первую голову о папеньке. В своем отношении к вам я уже призналась: вы мне сразу полюбились. Мне повезло, что я всегда буду видеть вас перед собой. Возьму за образец, буду во всем подражать, хоть и опасаюсь слабости своих попыток. За папеньку я очень рада, ему нужен был кто-то еще, помимо меня. Когда бы не вы, не знаю, как он обрел бы пару. Вы станете мне мачехой, но, думаю, мы это слово можем забыть. Поговаривают, мачехи жестоки, а вы вряд ли возьметесь попрекать меня и не поднимете руки.

– Милая моя маленькая Пэнси, – нежно произнесла Изабелла, – я буду к тебе очень добра.

Ее пробрал озноб при смутной и неуместной мысли, что ей по какой-то пока еще неведомой причине придется проявить жестокость.

– Вот и славно, мне нечего бояться, – быстро проговорила девочка, словно держала ответ наготове.

В своем описании тетушки она оказалась полностью права: графиня Джемини вела себя как никогда оживленно. Впорхнула в комнату и расцеловала Изабеллу: сперва в лоб, потом в обе щеки, как к тому обязывал старинный обычай. Затем усадила гостью на диван и, присмотревшись к ней под разными углами, заговорила, точно художник с кистью в руке да у мольберта, чутко оживляющий красками набросок с натуры.

– Должна извиниться, ежели вы ждали от меня поздравлений. Вряд ли вам есть до них дело, да и откуда бы, ведь вы такая умная! Что вам до столь обыденных вещей! Сама не люблю пустых слов и никогда не вру, не углядев в том выгоды. Не знаю, что взять с вас, тем паче, что вы бы и не поверили мне. Я не исповедуюсь, так же как не складываю бумажных цветочков или абажуров с оборками, – просто не умею. Абажуры у меня горели бы, а розы и ложь выглядели бы куда пышнее жизни. Хотя я очень рада вашему с Осмондом союзу, не могу делать вид, будто рада за вас. Вы просто замечательная, именно так о вас отзываются, вы знали? Богатая наследница, красотка и оригиналка, не банальная особа. Славно заполучить вас в круг родни. Наша семья, знаете ли, хороша, Осмонд наверняка вам так и скажет, а моя матушка была женщиной выдающейся, ее называли американской Коринной. К несчастью, мы ужасно опустились, но вы, возможно, вознесете нас. Я еще ни одну девушку с замужеством не поздравила, для нас ведь брак ужасен чуть менее стального капкана. Полагаю, Пэнси не следует слышать всего этого; впрочем, она ведь за тем и прибыла ко мне – изведать, каково быть в свете. Не грех заранее увидеть, какие ужасы ей могут быть уготованы. Когда я только узнала о планах братца на вас, то первой мыслью было написать вам и строго-настрого запретить его слушать. Затем я прикинула, что так нарушила бы узы верности, а ничего такого я стерпеть не могу. К тому же, говорю вам, я и сама была очарована, хотя я, в конце концов, еще та эгоистка. Вы, кстати, не проникнетесь ко мне ни каплей уважения, и близки мы с вами никогда не будем. Как ни жаль. Вам предстоит знакомство с моим мужем, а он Осмонда знать не желает. Он очень любит знакомиться с хорошенькими женщинами, тем не менее вас я не боюсь. Во-первых, меня не заботят его дела, а во-вторых, вам самой до него не будет никакого дела, никогда и нипочем у вас не возникнет интрижки. Как бы ни был он глуп, он и сам это увидит. Однажды, коли выдержите, я все вам про него поведаю. Как думаете, не стоит ли моей племяннице покинуть комнату? Пэнси, ступай и позанимайся немного у меня в спальной.

– Прошу, позвольте ей остаться, – возразила Изабелла. – Не хотелось бы выслушивать того, чего не стоит слушать Пэнси!

Глава XXXVI

Как-то осенью 1876 года, ближе к закату, в дверь небольшой квартиры на третьем этаже одного римского дома заглянул молодой человек приятной наружности. Когда ему открыли, он попросил встречи с мадам Мерль, в ответ на что служанка, невзрачная опрятная женщина с лицом француженки и манерами камеристки, провела его в тесную гостиную и попросила представиться.

– Мистер Эдвард Розье, – ответил юноша и присел в ожидании, когда придет хозяйка.

Возможно, читатель не забыл, что мистер Розье был украшением американской диаспоры в Париже, но помнит он, возможно, и о том, как сей юноша порой пропадал с горизонта. Несколько зим кряду мистер Розье провел в По [39]; он был человеком устоявшихся привычек и мог бы еще годами наведываться в этот очаровательный курорт, однако летом 1876 года его постигло одно событие, нарушившее не только ход мыслей, но и расписанный порядок мероприятий. Мистер Розье провел месяц в Верхнем Энгадине [40] и там, в Санкт-Морице [41], повстречал очаровательную девушку. Он тут же стал уделять юной особе пристальное внимание: она показалась ему тем самым ангелом домашнего уюта, которого он так долго искал. Мистер Розье никогда не славился поспешностью и вообще был очень рассудителен, а потому отложил до настоящего момента решение признаться в пылких чувствах. При расставании же – юная леди собиралась в Италию, а ее поклонник следовал дальше, в Женеву, где ранее условился встретиться с друзьями, – ему показалось, что ежели они больше не свидятся, то в романтическом смысле он будет уничтожен. Простейшим способом обеспечить свиданье с ней было отправиться в Рим, где и поселилась с семьей мисс Осмонд.

Свое паломничество мистер Розье начал с итальянской столицы, в которую прибыл первого числа ноября месяца. Поездка выдалась приятной; молодой человек мнил себя этаким героем, ведь ему, такому малоопытному, предстояло вдохнуть снискавший дурную славу миазменный воздух Рима, известный своей застойностью в конце осени. Впрочем, удача смелым улыбается: месяц был у истечения, а наш авантюрист, принимая по три крупинки хинина в день, еще не возымел поводов сожалеть о собственном безрассудстве. И время это он, в определенной мере, провел с пользой: посвятил его тщетным поискам изъянов в Пэнси Осмонд. Она была как завершенная работа, восхитительная, не избежавшая последнего штриха. Воистину непревзойденный образец искусства. Он предавался романтическим размышлениям о ней, как предавался бы мыслям о дрезденской фарфоровой пастушке. Мисс Осмонд в расцвете юности и правда напоминала фигурку в стиле рококо, чего Розье, питающий к нему особое пристрастие, не оценить не мог. А то, что он ценил творения искусства того сравнительно фривольного периода, можно было заметить по тому, с каким вниманием оглядывает он гостиную мадам Мерль: комната хоть и была меблирована предметами различных стилей, особенно изобиловала реликвиями последних двух столетий. Розье немедленно нацепил монокль и, оглядевшись, завистливо пробормотал: «Во имя Иова, а у нее тут славная подборка!» Размеры комната имела небольшие и была тесно набита мебелью; кругом – поблекший шелк и статуэтки, среди которых боязно было сделать лишнее движение. Розье поднялся и осторожной поступью обошел гостиную, склоняясь над столами, заставленными безделушками и подушечками, рельефно расшитыми княжескими гербами. Войдя, мадам Мерль застала юношу у камина, где он уткнулся носом в тончайшие оборки дамастового платка над камином. Розье подцепил краешек кружева, мало не принюхиваясь к нему.

– Это из Венеции, очень старое, – сообщила мадам Мерль. – Добротная вещица.

– Для нынешнего места даже слишком хороша. Вам бы ее носить.

– Слыхала, у вас в Париже есть и получше, но применение им нашлось такое же.

– Ах, так ведь платки не для меня, – улыбнулся гость.

– Отчего же! Для носки у меня кружева получше будут.

Розье снова обвел комнату взглядом, задерживая его то тут, то там.

– У вас хорошая коллекция.

– Да, вот только я эти вещи ненавижу.

– Желаете от них избавиться? – оживился юноша.

– Нет, полезно иметь что-то, что можно ненавидеть. Негоже копить злобу в себе!

– Я свои вещи люблю, – сказал мистер Розье, присаживаясь и краснея от прихлынувших чувств. – Однако поговорить я пришел не о них и не о вашей коллекции. – Выдержав коротко паузу, он очень тихо произнес: – Мне куда милее мисс Осмонд, чем все цацки Европы!

Мадам Мерль так и распахнула глаза.

– Вы пришли за тем, чтобы сказать это?

– Я пришел за советом.

Она тепло нахмурилась и, глядя на него, огладила подбородок длинными бледными пальцами.

– Влюбленный мужчина, знаете ли, не спрашивает советов.

– Отчего же не спросить, когда положение затруднительно? С влюбленными мужчинами такое сплошь и рядом. Знаю наверняка, ведь мне уже случалось влюбляться. Просто не так, как в этот раз, не настолько сильно. В особенности мне бы хотелось осведомиться, что вы думаете о моих шансах. Боюсь, на взгляд мистера Осмонда, я – не самый желанный трофей.

– Хотите, чтобы я хлопотала за вас? – спросила мадам Мерль, сцепив тонкие кисти и улыбнувшись левым уголком рта.

– Вы бы здорово обязали меня, замолвив доброе словечко. Мне нет резона тревожить мисс Осмонд без твердой уверенности в согласии ее папеньки.

– Вы очень предусмотрительны, и это говорит в вашу пользу. Однако вы поспешили предположить, будто я считаю вас подарком.

– Вы были ко мне очень добры, – напомнил юноша. – Потому я и пришел.

– Я добра ко всем, у кого есть хороший Людовик Четырнадцатый [42]. Нынче он очень редок, и не знаешь, что могут подсуропить. – Тут мадам Мерль вновь шевельнула левым уголком рта, давая понять, что шутит.

Однако Розье вид имел напуганный и в равной степени напряженный.

– А я-то считал, что нравлюсь вам сам по себе!

– Очень нравитесь, но, ежели позволите, обсуждать этого не станем. Прошу простить мой снисходительный тон, мне вы видитесь идеальным молодым джентльменом. Однако должна напомнить: не я выдаю замуж Пэнси Осмонд.

– Я так и не думал. Просто мне показалось, что вы вхожи в ее дом, а потому имеете влияние.

Мадам Мерль немного помолчала.

– Кого вы называете ее домом?

– Ну как же, это ее папенька и… как же по-английски будет belle-mere ?[43]

– Мистер Осмонд – ее отец, не отрицаю, однако его супруга навряд ли может считаться членом семьи. Миссис Осмонд так же не ведает замужеством девицы.

– Очень жаль. – Розье мило, с убежденностью вздохнул. – Думаю, миссис Осмонд ко мне благосклонна.

– Очень может быть, ежели только ее супруг будет иного мнения.

Розье выгнул брови.

– Она что, принимает противную ему сторону?

– Во всем. Их способ мысли различается.

– Что ж, – сказал Розье, – прискорбно, однако дело не мое. Она очень любит Пэнси.

– Да, Пэнси она очень любит.

– Пэнси тоже питает к ней большую симпатию. Признавалась мне, что любит мачеху, как родную мать.

– Выходит, вы, в конце концов, близко побеседовали с бедным дитя, – заметила мадам Мерль. – Раскрыли ей свои чувства?

– Ни за что! – вскричал Розье, подняв затянутую в ладно сидящую перчатку руку. – И не раскрою, пока не пойму, как относятся ко мне ее родители.

– Вы всегда так сдержанны? У вас отличные принципы.

– Вы надо мной смеетесь, – пробормотал молодой человек, опускаясь в кресло и теребя усики. – Не ожидал от вас, мадам Мерль.

Она медленно покачала головой, будто видела нечто, доступное ей одной.

– Вы ко мне несправедливы. По-моему, вы проявляете отличный вкус и лучшее, что только могли усвоить. Да, вот как я о вас думаю.

– Я бы не стал тревожить ее, просто чтобы разбередить чувства. Слишком люблю ее для этого, – признался Розье.

– Как бы там ни было, я рада, что вы все рассказали мне, – продолжила мадам Мерль. – Дайте немного времени. Надеюсь, вам можно помочь.

– Я же говорил, что не ошибся, обратившись к вам! – мгновенно просиял гость.

– Вы поступили очень умно, – сухо отметила мадам Мерль. – Говоря, что вам можно помочь, я имею в виду, что возьмусь за дело, посчитав ваши мотивы добрыми. Проверим, таковы ли они.

– Вы же знаете, я до неприличия достойный человек, – искренне произнес Розье. – Не скажу, что я лишен недостатков, но и пороков за мной не водится.

– Что называть пороком? И что такое добродетель? Что у вас имеется, помимо испанских кружев и дрезденских чашечек?

– У меня приятный небольшой доход, около сорока тысяч франков в год. И на него, при моем умении распоряжаться деньгами, мы можем безбедно жить.

– Безбедно? Вряд ли. Скорее, сносно. И это еще смотря где жить.

– Ну как же, в Париже. Я бы обосновался в Париже.

Левый уголок рта мадам Мерль приподнялся.

– Все закончится бесславно. Вам придется пустить в ход чашечки, и они разобьются.

– Мы не ищем ничего славного. Хватит и того, что у мисс Осмонд будут милые вещи. Красавица вроде нее может позволить себе и дешевый фарфор, да. Ей и нарядов не надо, кроме муслина, даже без кружев, – задумчиво проговорил Розье.

– Что, и кружев ей не обеспечите? Впрочем, она будет очень вам признательна за то, какого вы о ней мнения.

– Оно верное, заверяю вас, и я убежден: она бы его разделила. Она все понимает, и за это я ее люблю.

– Она славная девочка, невероятно опрятная и чрезвычайно статная. А вот ее папенька, по моему убеждению, не даст за ней ничего.

Розье почти не колебался.

– Я и не жду ничего от мистера Осмонда, хотя должен заметить, что живет он припеваючи.

– Деньги ему достались с женой. За ней было большое приданое.

– Так ведь миссис Осмонд очень добра к падчерице. Она что-нибудь предпримет.

– Для влюбленного поклонника вы сообразительны! – со смехом воскликнула мадам Мерль.

– Приданое пришлось бы кстати. Могу обойтись и без него, но и отказываться не стал бы.

– Миссис Осмонд, – продолжала мадам Мерль, – возможно, предпочтет приберечь деньги для родных детей.

– Родных детей? Так ведь у нее их нет.

– Может, еще будут. Два года назад у нее родился мальчик, хворый малыш, умер спустя полгода. Кто знает, может, последуют другие.

– Надеюсь, если это ее осчастливит. Она дивная женщина!

Мадам Мерль ответила весьма сдержанно:

– Ах, о ней много чего можно сказать. Как угодно, пусть будет дивная! Однако мы не выяснили, подходящая ли вы партия. Отсутствие пороков – еще не доход. И невинность на хлеб не намажешь.

– Вы меня недооцениваете, – парировал Розье.

– Так вы не совсем невинны? Право слово, – сказала мадам Мерль, – сочетание сорока тысяч франков в год и милого характера, конечно же, заслуживает рассмотрения. Не так чтобы ценный приз, но могло быть и хуже. Тем не менее мистер Осмонд, скорей всего, решит, что у него дела получше.

– У него-то, может, и получше, но как быть его дочери? Что ей остается, как не выйти за любимого? А у нее есть любимый, знаете ли, – порывисто прибавил Розье.

– Есть, мне известно.

– Ага! – вскричал молодой человек. – Я знал, к кому обращаться!

– Только ума не приложу, откуда вам это ведомо, раз вы ее не спрашивали, – продолжала мадам Мерль.

– В таких делах нужды спрашивать нет. Вы сами говорите: мы – невинная пара. А вот как вы узнали?

– Ну, меня-то невинной не назвать! Я очень пронырлива. Предоставьте это мне, я сама все выясню.

Розье встал и разгладил шляпу.

– Вы говорите очень холодно. Не узнавайте просто, как все обстоит, но сделайте так, как должно.

– Я очень постараюсь. Выжму все из ваших сильных сторон.

– Премного признателен. Я же тем временем потолкую с миссис Осмонд.

– Gardez-vous-en bien ![44] – С этими словами мадам Мерль тоже встала. – Рискуете распалить ее и тем все испортить.

Розье опустил взгляд на шляпу. Он гадал, верно ли все же поступил, обратившись к мадам Мерль.

– Боюсь, я вас не понимаю. Мы с миссис Осмонд старые друзья, и думаю, она бы желала мне успеха.

– Вот и будьте ей старым другом. Чем больше у нее старых друзей, тем лучше, а то с некоторыми новыми не задалось. Только пока что не надо втягивать ее в борьбу на вашей стороне. У ее мужа могут быть иные виды. Как человек, желающий ей добра, советую вам не множить поводы для разногласия между супругами.

Лицо бедняги Розье приобрело встревоженный вид. Предложение руки и сердца Пэнси Осмонд грозило стать куда более сложным предприятием, чем допускало его представление о таковом. Однако тут ему на помощь пришел чрезвычайно здравый рассудок, скрываемый за лощеным, сродни парадному сервизу, фасадом внешности.

– Не понимаю, зачем мне считаться с мистером Осмондом!

– С ним, может, не надо, зато надо с ней. Вы называете себя старым другом миссис Осмонд. Неужто заставите ее страдать?

– Ни за что!

– Так будьте очень осторожны, и оставьте на время затею, пока я кое-что не проверю.

– Как так, оставить затею, дорогая мадам Мерль? Не забывайте, я влюблен.

– О, не сгорите! Зачем же вы еще пришли ко мне, когда не желаете внимать советам?

– Вы очень добры, и я буду слушаться беспрекословно, – пообещал юноша. – Боюсь только, что мистер Осмонд чересчур суров, – тихо прибавил он, направляясь к двери.

Мадам Мерль коротко посмеялась.

– Вы не первый, кто так говорит. Его супруга тоже не подарок.

– Ах, но ведь она дивная женщина! – уходя, повторил Розье.

Он полагал, что его манеры достойны соискателя, который и без того являет собой образец благоразумия; притом он не видел, как данные мадам Мерль обещания могут помешать ему для поднятия духа наведываться время от времени к мисс Осмонд. Розье непрестанно размышлял над словами советчицы, вороша в голове ее уклончивые ответы. Он обратился к ней, как говорят в Париже, с de confiance [45], но, возможно, с его стороны то было опрометчиво. Он не назвал бы себя человеком безрассудным, в подобном его упрекали очень редко, однако верно было и то, что мадам Мерль он знал всего лишь месяц. Ежели так поразмыслить, то его мнение о ней как о женщине восхитительной не могло служить основанием для убежденности, будто бы она тотчас кинется толкать Пэнси Осмонд в его объятия, как бы ни были они широки и трепетны. Мадам Мерль и верно проявила благосклонность, и с ней считались в близком кругу девочки, с которым она, как ни странно, была близка, не будучи при том в него вхожей (Розье не раз задумывался, как ей это удается). Вполне возможно, он преувеличивал важность ее привилегий. Особых поводов верить, будто мадам Мерль станет хлопотать за него, не было. Очаровательная женщина, она пленяла всех и каждого, и Розье чувствовал себя дурак дураком: пришел к ней лишь на основании того, что его она посчитала заметней прочих. Скорей всего – пусть говорила она об этом в шутку, – по-настоящему ее заботили только его фарфор. Не пришло ли ей в голову, будто он подарит ей пару-тройку жемчужин коллекции? Да он ей все собрание отдаст, ежели она устроит его брак с Пэнси Осмонд! Само собой, прямо так он сказать не решился бы: выглядело бы как омерзительно откровенная взятка. Лучше пусть мадам Мерль сама догадается.

С такими мыслями мистер Розье вновь отправился к миссис Осмонд, которая устраивала «вечер» – как всегда по четвергам, – и его присутствие сошло бы за обыкновенное проявление светской вежливости. Предмет тщательно сдерживаемого обожания мистера Розье обитал в благородном доме в самом сердце Рима. Сие крупное и темное строение смотрело на залитую солнцем пьяцетту по соседству с Палаццо Фарнезе. Маленькая Пэнси жила во дворце… по римским меркам, разумеется, тогда как по оценке настороженного ума бедолаги Розье, – в темнице. Ему виделось зловещим знамением то, что барышня, на которой он так хочет жениться и чьему требовательному папеньке не чает угодить, томится в груде камней, носящей грубое старо-римское имя с крепким историческим душком преступлений, заговоров и насилия, как сообщалось в справочнике Мюррея. Туристы, правда, посетив палаццо, вид имели смутно разочарованный и подавленный. Парадный зал был расписан фресками работы Караваджо, а в широкой и оборудованной благородными арками лоджии, нависшей над сырым двором, где из замшелой ниши бил фонтан, располагался ряд изувеченных статуй и пыльных урн. В менее озабоченном расположении духа Розье отдал бы должное Палаццо Рокканера; проникся бы чувствами миссис Осмонд, признавшейся однажды, что когда они с мужем решили обосноваться в Риме, то выбрали это место из любви к местному колориту. В нем и правда ощущался местный колорит, и хотя Розье об архитектуре знал меньше, чем о лиможской эмали [46], он все же мог разглядеть в пропорциях окон и деталях карниза определенную величественность. Впрочем, его не отпускало впечатление, что в годы расцвета здесь запирали барышень, подальше от истинных возлюбленных, а затем, под страхом ссылки в монастырь, склоняли к несчастливому союзу.

И все же имелся один момент, которому он неизменно воздавал должное, оказавшись в теплых, богато обставленных покоях миссис Осмонд на втором этаже дворца. Мистер Розье признавал, что хозяева смыслят в «хороших вещах». Хоть в украшениях и чувствовалась вовсе не рука хозяйки, но рука самого мистера Осмонда. Так миссис Осмонд сама сказала еще в первый раз, когда Розье пришел в их дом. Испытав недоумение длиною в четверть часа, мол, неужели у них здесь «французское» получше, чем у него в Париже, Розье вынужден был на месте признать, что так и есть, а после, как и полагалось джентльмену, смирить чувство зависти и выразить хозяйке восхищение ее сокровищами. От миссис Осмонд он узнал, что еще до брака ее муж собрал большую коллекцию, и что, пускай он немалое число предметов раздобыл в последние три года, самые заметные приобретения сделал, еще не имея столь выгодного советника в ее лице. Эти сведения Розье интерпретировал по-своему: «советник» – значит «спонсор», пояснил он самому себе, а тот факт, что самые свои ценные трофеи Гилберт Осмонд захватил еще в пору нужды, подтверждал его излюбленную теорию: коллекционер может быть и бедным, главное – хватало бы терпения. В общем, когда Розье представился вечером в четверг, то первым делом обратил внимание на три или четыре вещицы, за которые жадно зацепился его глаз. После разговора с мадам Мерль он с необычайной остротой ощутил серьезность своего положения; и вот сейчас, придя, огляделся в поисках дочери хозяев с рвением, приличествующим джентльмену, который переступил порог дома с улыбкой того, кто все хорошее воспринимает как должное.

Глава XXXVII

В просторных апартаментах со сводчатым потолком и старой обивкой стен из красного дамаста Пэнси не нашлось. Обычно здесь и сидела миссис Осмонд, – хотя сегодня как раз ее на привычном месте не оказалось, – а у камина собирался круг особенно близких семейству Осмонд лиц. Комната утопала в приглушенном, рассеянном свете; тут были выставлены самые крупные экземпляры коллекции, и почти всегда пахло цветами. Скорее всего, Пэнси расположилась в следующей комнате, прибежище молодежи, где подавали чай. Осмонд стоял у очага, заложив руки за спину и грея приподнятую ногу над пламенем. Поблизости сидели и болтали еще с полдюжины человек, однако сам он в беседе не участвовал, просто смотрел, по своему обыкновению, на гостей, словно бы на коллекции, казавшиеся ему куда ценней самих владельцев. Розье, объявленный слугой, привлечь внимание Осмонда не сумел, однако, будучи благовоспитанным, – хоть и сознавая исключительно четко, что пришел не к самому хозяину, а к его жене, – направился к нему для рукопожатия. Не меняя позы, Осмонд протянул левую руку.

– Как поживаете? Моя супруга где-то здесь.

– Не стоит беспокоиться, я ее найду, – бойко ответил Розье.

Тут Осмонд наконец-то обернулся. Никогда еще Розье не ощущал на себе такого делового взгляда. «Мадам Мерль все ему сказала, и он не обрадовался», – подумал про себя молодой человек. Самой мадам Мерль нигде не было видно, хотя, возможно, она сидела в другой комнате или же придет позднее. Гилберт Осмонд никогда у него особого восторга не вызывал, потому как важничал. Впрочем, Розье не позволял себе с ходу кого-то возненавидеть, и там, где требовалась вежливость, чувствовал себя как рыба в воде. Он огляделся, улыбнулся – все без подсказки – и тут же произнес:

– Сегодня я наткнулся на отличный образец Каподи-монте [47].

Продолжая греть подошву, Осмонд выдал:

– Мне плевать на Каподимонте!

– Надеюсь, вы не утратили интереса?

– К старым горшкам и тарелочкам? Да, к ним я остываю.

На мгновение Розье забыл, в каком он деликатном положении.

– Не думали расстаться с предметом-другим?

– Нет, я ни с чем расставаться не планирую, мистер Розье, – ответил Осмонд, по-прежнему глядя гостю в глаза.

– А, вы желаете сохранить коллекцию, не пополняя ее, – весело предположил Розье.

– Вот именно. Подбирать я ничего не желаю.

Бедняга Розье залился краской. Он отчаянно нуждался в поддержке.

– Ах, ну что ж, зато желаю я! – только и сумел выдавить юноша, да и то вряд ли его было слышно, так как, говоря, он уже отворачивался.

Розье направился в смежную комнату, где и встретил миссис Осмонд, когда та выходила из темного дверного проема. В наряде из черного бархата, выглядела хозяйка благородно, дивно, как он сам определил недавно, и в то же время сиятельно и скромно. Мы ведь знаем, каких мыслей о ней придерживался мистер Розье и в каких терминах он выразил мадам Мерль свое восхищение. Оно, как и восприятие ее дорогой маленькой падчерицы, частично зиждилось на чувстве прекрасного, на инстинктивном умении распознать нечто оригинальное. А еще на умении видеть не внесенные в каталог ценности, потаенный «свет», который не растратить и заново не обрести, и распознать его также позволяла преданность хрупким вещицам. Миссис Осмонд вполне удовлетворяла его вкусам. Прикосновение лет только обогатило ее красоту: цветок молодости не увял, а повис на стебле, не привлекая внимания. Она немного подрастеряла в горячности и пылкости, неодобряемой супругом, и теперь в ней ощущалась сдержанность. Как ни крути, стоя в обрамлении золоченого дверного прохода, миссис Осмонд поразительно напоминала нашему юноше портрет изящной леди.

– Как видите, я к вам зачастил, – сказал он. – С другой стороны, кому, как не мне?

– Да, вы здесь самый мой старый знакомый. Впрочем, оставим теплые воспоминания. Хочу представить вас одной юной леди.

– Ах, позвольте, что это за особа? – невероятно учтиво спросил Розье, хоть и пришел не за этим.

– Она вон там, сидит у огня, в розовом, и ей не с кем поговорить.

Мгновение Розье колебался.

– А мистер Осмонд не мог бы с ней поговорить? Он от нее не далее, чем в шести шагах.

Миссис Осмонд тоже немного растерялась.

– Она не очень бойкая и не любит скучных людей.

– Но для меня она вполне хороша? Ах вот как! Это сурово!

– Я лишь говорю, что у вас хватит мыслей на двоих. И потом, вы столь любезны…

– А ваш супруг разве не любезен?

– Нет, только не со мной. – Миссис Осмонд загадочно улыбнулась.

– Это знак того, что с другими женщинами он будет вдвойне любезен.

– Вот и я ему о том говорю, – сказала она, не прекращая улыбаться.

– Видите ли, мне бы хотелось выпить чаю, – продолжил Розье, с тоской глядя в другую сторону.

– Идеально. Ступайте и принесите чаю моей юной леди.

– Хорошо, хотя позднее я оставлю ее на произвол судьбы. На самом деле все просто, мне до смерти хочется переговорить с мисс Осмонд.

– Ах, – сказала Изабелла, отводя взгляд. – Здесь я вам не помощник!

Спустя пять минут после того, как Розье принес чаю девушке в розовом, а после сопроводил ее в соседнюю комнату, он думал: не нарушил ли данного мадам Мерль обещания, сделав заявление миссис Осмонд, которое я процитировал чуть выше. Подобный вопрос способен был занять разум этого юноши надолго, однако, в конце концов, Розье сделался относительно безрассуден. Ему уже не было дела, нарушает он какие-то обещания или нет. Судьба, на произвол которой он грозился оставить барышню в розовом, оказалась отнюдь не так страшна, ибо Пэнси Осмонд, наливавшая чай для него и его компаньонки, – она, как и прежде, обожала заваривать чай, – пришла и заняла девушку беседой.

Эдвард Розье в их тихий разговор не вмешивался. Лишь печально сидел в сторонке и поглядывал на возлюбленную. Взгляни мы сейчас на нее его глазами – и не увидели бы почти ничего, что напомнило бы послушную маленькую девочку, которую еще во Флоренции, тремя годами ранее, отсылали немного погулять одну, в то время как ее отец и мисс Арчер предавались беседам сугубо для взрослых. Вскоре мы поймем, что пусть в девятнадцать Пэнси и стала юной леди, то не вполне этой роли соответствовала; что пусть она и выросла премилой, ей в прискорбной степени недоставало того качества, которое ценится во внешности женщин и известно как стиль; и что пусть она и одевалась во все новое и модное, свои наряды носила с заметной бережливостью, словно у кого-то их заимствовала. Могло показаться, что только Эдвард Розье способен подметить сии детали; и, говоря по чести, не было такой детали во внешности нашей юной особы, каковую бы он пропустил. Ее качествам он дал собственные названия, и некоторые из них звучали вполне ярко. «Нет, она уникальна, совершенно неповторима», – говорил он сам себе; и можете быть уверены, что ни на мгновение он не признал бы, как ей недостает стиля. Стиля? Ну как же, у нее стиль маленькой принцессы: не современный, не кричащий и на Бродвее он не произвел бы впечатления, – и ежели вы того не видите, то попросту слепы. Маленькая, серьезная барышня в своем небольшом и тесном платьице выглядела всего лишь как инфанта кисти Веласкеса. Этого было достаточно Эдварду Розье, считавшего ее восхитительно старомодной. Ее тревожный взгляд, чарующие губы, худенькая фигурка были трогательны, точно молитва в устах ребенка. Сейчас он испытывал острое желание узнать, насколько же сам нравится ей, и желание это не давало спокойно усидеть в кресле.

Мистеру Розье сделалось жарко, пришлось даже промокнуть вспотевший лоб платочком. Еще никогда Розье не было столь неуютно. Он считал Пэнси просто совершенной jeune fille [48], а jeune fille не станешь задавать вопросов, ответы на которые могли бы пролить свет на тему подобного рода. Jeune fille всегда была предметом мечтаний Розье – главное, чтобы эта jeune fille не была француженкой, ибо у него имелось подозрение, что национальность усложнит дело. Определенно, Пэнси с роду не брала в руки газеты и ежели читала романы, то, самое большее, ознакомилась с творчеством сэра Вальтера Скотта. Американская jeune fille, что может быть лучше! Открытая и веселая, но такая, что не ходила бы одна, не получала бы писем от мужчин и даже не смотрела бы в театре комедии нравов. В создавшейся ситуации Розье не мог отрицать: было бы нарушением гостеприимства обратиться напрямую к этому неопытному созданию; однако перед ним замаячила нешуточная опасность усомниться в наивысшей сакральности законов гостеприимства, потому как чувства, питаемые к мисс Осмонд, имели куда как большее значение. Для Розье – так несомненно, хоть и вряд ли для хозяина дома. Утешение было одно: даже если мадам Мерль и предупредила мистера Осмонда, он никак не распространил сие предостережение на Пэнси; не в его правилах было бы рассказать ей о некоем влюбленном и к тому же приятном молодом человеке. Однако он и впрямь любил ее, этот приятный молодой человек; а все эти ограничения, наложенные обстоятельствами, лишь выводили из себя. На что намекал Гилберт Осмонд, протянув ему два пальца левой руки? Раз уж он позволяет себе грубости, то и Розье может быть смелее.

Мистер Розье преисполнился невероятной отваги, как только явилась мать барышни в чрезвычайно тщеславном розовом наряде и, очень жеманно улыбнувшись, сказала, что должна забрать дочь, ведь ту ждут иные достижения. Мать с дочерью на пару удалились, и теперь лишь от Розье зависело, останется ли он практически наедине с Пэнси. Еще ни разу он не оставался тет-а-тет с ней, своей jeune fille.

Момент был решающий. Бедняжка Розье вновь промокнул платочком лоб. По соседству имелась еще комната – небольшая, за открытой дверью и освещенная, однако пустая и никем не занятая, поскольку гостей тем вечером пришло немного. Про нее словно бы забыли: обшитые бледно-желтым стены, несколько светильников, – через проем открытой двери она казалась ни дать ни взять храмом разрешенной любви. Некоторое время Розье смотрел в проход; он опасался, что Пэнси убежит, и рука его чуть ли не тянулась задержать ее. Однако девочка осталась там, где их покинули другие дамы, как будто и не думая присоединиться к косяку гостей в противоположном конце комнаты. Розье посетила мимолетная мысль, что Пэнси, может быть, страшно, и она не в силах шевельнуться, затем, приглядевшись, он понял: нет, она не скованна испугом. Для такого она была слишком невинна. После сильнейших колебаний Розье все-таки спросил, можно ли ему взглянуть на желтую комнату; идея показалась привлекательной и притом вполне невинной. Он уже бывал там с Осмондом, осматривал мебель периода Первой империи [49] и в особенности восхищался часами (которые на самом деле его не восхитили), огромным классическим механизмом той же эпохи. Первый шаг в хитрой партии был сделан.

– Разумеется, вы можете в нее заглянуть, – без тени страха разрешила Пэнси. – Ежели хотите, я могу вам ее продемонстрировать.

– Именно на такой ответ я и надеялся, вы очень добры, – пробормотал Розье.

Они направились в желтую комнату – на взгляд Розье, просто уродливую. К тому же там было холодно, и, видимо, такая же мысль посетила Пэнси.

– Она, скорее, для летних вечеров, нежели для зимних, – сказала девушка. – Тут все на папенькин вкус. У него всякого много.

У него и впрямь всякого много во владении, мысленно согласился Розье, но кое-что из этого дурно. Он осмотрелся, не зная, что и сказать.

– Разве миссис Осмонд нет дела до того, как оформлены комнаты в доме? Неужто у нее нет вкуса?

– О нет, вкус у нее отменный, но он больше касается литературы, – ответила Пэнси, – и разговоров. Папенька и таким интересуется. По-моему, он знает все.

Розье немного помолчал.

– Уверен, одно он знает точно! – наконец решительно произнес молодой человек. – Ваш папенька знает, что, при всем уважении к нему и очаровательной миссис Осмонд, я прихожу сюда исключительно для того, чтобы повидаться с вами!

– Повидаться со мной? – с легкой тревогой взглянула на него Пэнси.

– Повидаться с вами, за этим я и пришел, – повторил Розье, чувствуя, как голова идет кругом от того, что он утратил власть над собой.

Пэнси замерла, глядя на него простодушно, напряженно и открыто. И покраснев, она сейчас не стала бы выглядеть скромнее.

– Я думала, что все так и обстоит.

– И вам это не показалось неправильным?

– Я не могла сказать, потому что не знала. Вы ведь мне ничего не говорили, – напомнила Пэнси.

– Боялся вас оскорбить.

– Вы меня не оскорбляете, – пробормотала девушка, улыбаясь так, словно ее поцеловал ангел.

– Так я вам нравлюсь, Пэнси? – робко спросил Розье, чувствуя себя очень счастливым.

– Да, вы мне нравитесь.

Они отошли к каминной полке, на которой стояли большие, совершенно непривлекательные часы времен Первой империи. В интерьере комнаты они смотрелись вполне уместно, однако за ее пределами не стоили бы внимания. Ответ Пэнси, ее четыре слова показались Розье дыханием самой природы, а он, со своей стороны, мог лишь взять ее за руку. Потом поднес ладонь к губам, а Пэнси не стала противиться, улыбаясь все той же чистой, доверчивой улыбкой, в которой угадывалось нечто невыразимо податливое. Он нравился ей, он нравился ей все это время, и теперь произойти могло что угодно! Она была готова, она была готова всегда, ожидая от него первого слова. Не заговори он с ней, она ждала бы вечно, но вот, когда слова были произнесены, она упала к нему в руки, точно спелый персик с потревоженной ветки. У Розье возникло чувство, что притяни он ее к себе, прижми он ее к сердцу, она и тогда не сказала бы и полуслова против, сама приникла бы к нему. Да, то стало бы необдуманным экспериментом. Она знала, что он пришел именно к ней, и тем не менее вела себя как идеальная барышня!

– Вы мне очень дороги, – пробормотал молодой человек, напоминая себе о том, что есть же, в конце концов, правила гостеприимства.

Она взглянула на свою руку, туда, где он ее поцеловал.

– Так говорите, что папенька знает?

– Вы ведь сами говорили, что ему известно все.

– Мне кажется, что надо бы удостовериться, – сказала Пэнси.

– Ах, дорогая моя, тут я в вас уверен! – прошептал ей на ухо Розье; она же вслед за этим развернулась, собираясь к остальным, непосредственно и невозмутимо, как бы говоря, что с прошением нельзя тянуть ни минуты.

Гости в соседних комнатах тем временем стали свидетелями прибытия мадам Мерль, которая, куда бы ни отправилась, нигде не могла остаться незамеченной. Как ей это удавалось, не сказал бы вам и самый внимательный наблюдатель, ибо говорила она не громко, смеялась не от души, не двигалась быстро, не одевалась броско, не обращалась к окружению сколько-нибудь внушительно. Крупная, белокурая, улыбчивая, умиротворенная, – было в ее спокойствии нечто этакое, что само распространялось по комнате, и присутствующие не замечали, как становилось тихо. На этот раз она вела себя так незаметно, как только могла: обнявшись с миссис Осмонд, что было поразительно, присела на небольшой диван и заговорила с хозяином дома. Они обменялись любезностями – на людях они всегда отдавали определенную дань уваженья этикету, – а после мадам Мерль, чей взгляд блуждал по комнате, поинтересовалась, пришел ли юный мистер Розье.

– Пришел, почти час назад, но потом куда-то делся, – ответил Осмонд.

– Где же Пэнси?

– В соседней комнате. С гостями.

– Возможно, среди них и он, – предположила мадам Мерль.

– Желаете его увидеть? – раздражающе равнодушным тоном спросил Осмонд.

Мадам Мерль присмотрелась к нему, прекрасно зная все интонации его голоса.

– Да, желаю сообщить, что рассказала вам о его намерениях и что его предложение вам мало интересно.

– Не говорите. Еще попытается заинтересовать сильнее, а мне того как раз и не надо. Передайте лучше, что его предложение мне отвратительно. Сегодня вечером я дал ему сие понять, намеренно был неучтив и груб. Подобное меня утомляет. Спешить некуда.

– Я передам ему, что вам потребуется время на то, чтобы обдумать свой ответ.

– Нет, не надо. Не ровен час, прицепится.

– Разочарованный, он поступит так же.

– Да, но в одном случае он попытается заговорить со мной и все объяснить, а это будет невероятно утомительно. В другом, быстрей всего, прикусит язык и попытается придумать хитрость. Оставит меня в покое. Терпеть не могу общаться с дураками.

– Так вот кто для вас несчастный мистер Розье?

– О, он меня раздражает, у него на уме одна майолика.

Мадам Мерль опустила взгляд, на ее губах появилась слабая улыбка.

– Он джентльмен, и у него чарующий характер. Да еще доход в сорок тысяч франков!

– Убожество, благородная босота, – скривился Осмонд. – Для Пэнси я хочу не такого.

– Что ж, хорошо. Он обещал не заговаривать с ней.

– И вы поверили?

– Полностью. Пэнси много думает о нем, однако вряд ли для вас это имеет значение.

– Вряд ли это вообще имеет значение, но так же вряд ли она думает о нем.

– Можете тешить себя этим мнением, – негромко заметила мадам Мерль.

– Она сказала, что влюблена в него?

– За кого вы ее принимаете? И за кого принимаете меня? – тут же прибавила мадам Мерль.

Осмонд закинул ногу на ногу, ухватив себя за тощую лодыжку. Пальцы у него были тонкие и длинные: указательный с большим свободно заключали щиколотку в кольцо. Некоторое время Осмонд смотрел прямо перед собой.

– Я подготовился. Для того и обучал дочь. Все – ради этого момента, когда случится нечто подобное, дабы она могла поступить, как угодно мне.

– Я и не боюсь, что она поступит иначе.

– Что ж, в чем тогда препятствие?

– Я таковых не вижу, но все равно, я бы не советовала избавляться от мистера Розье. Держите его поблизости, он может оказаться полезен.

– Не стану я его держать при себе. Держите сами.

– Отлично, побудет у меня на привязи. – Почти все время, что они разговаривали, мадам Мерль осматривала гостиную, поминутно делая рассеянные паузы. Вот и за словами, которые я привел здесь, последовало долгое молчание, но не успело оно прерваться, как из соседней комнаты вышла Пэнси, а следом за ней Эдвард Розье. Приблизившись на несколько шагов, девушка посмотрела на отца с мадам Мерль.

– Он поговорил с ней, – сказала мадам Мерль Осмонду.

Собеседник даже не взглянул на нее.

– Вот и верь обещаниям. Сечь его надо кнутом.

– Бедный мальчик хочет признаться!

Осмонд встал и строго посмотрел на дочь.

– Неважно, – негромко произнес он и отвернулся.

Через секунду Пэнси, кротко и учтиво, как к незнакомому человеку, приблизилась к мадам Мерль. Эта дама выказала тепла не больше; всего лишь дружески улыбнулась, вставая с дивана.

– Вы припозднились, – кротко промолвило юное создание.

– Мое дорогое дитя, я прихожу тогда, когда посчитаю необходимым.

Мадам Мерль встала не из любезности к Пэнси, она приблизилась к Эдварду Розье. Тот быстро, словно пытаясь выговориться, двинулся ей навстречу, взял за руку.

– Я сказал ей! – шепотом признался он.

– Я знаю, мистер Розье. Остаток вечера ведите себя пристойно, а завтра, в четверть шестого приходите ко мне. – Она говорила очень сурово и развернулась от него с таким презрением, что он невольно сам обронил уместное проклятье.

Ни малейшего желания общаться с Осмондом Розье не испытывал, посчитав, что сейчас не время и не место, однако инстинктивно двинулся к Изабелле, которая в то время беседовала с пожилой леди. Присел по другую сторону от хозяйки дома. Старушка была итальянкой, и Розье как данное принял, что английского она не разумеет.

– Вы предупреждали, что не станете мне помогать, – начал он, обращаясь к миссис Осмонд. – Но, возможно, измените мнение, узнав… о…

– О чем? – спросила Изабелла, пользуясь его нерешительностью.

– О том, что она не возражает.

– Что вы имеете в виду?

– То, что мы с ней пришли к взаимопониманию.

– Это она зря, – сказала Изабелла. – Так не пойдет.

Бедняга Розье взглянул на нее со смесью мольбы и злости во взгляде. Внезапный румянец стал свидетельством тому, как он уязвлен.

– В конце концов, что со мной не так? – промолвил Розье. – Меня еще нигде и никогда подобным образом не унижали. А ведь я мог бы двадцать раз жениться.

– Вот и женились бы. Не все двадцать раз, конечно, хватило бы и одного, – прибавила Изабелла, тепло улыбнувшись. – Для Пэнси вы недостаточно богаты.

– Ей совершенно нет дела до денег.

– Ей нет, а вот ее отцу есть.

– Ах да, он это показал! – вскрикнул юноша.

Изабелла встала, отвернувшись от него и безо всяких церемоний бросая старушку, с которой беседовала, а он следующие десять минут делал вид, будто разглядывает аккуратную коллекцию миниатюр в небольших витринах на бархатных подложках. Однако он смотрел, но ничего не видел; щеки его пылали, сердце рвалось от чувства уязвленности. Да, с мистером Розье, определенно, ни разу еще так не обращались, он не привык считаться недостойным. Он бы и рад был посмеяться над сим заблуждением, не будь оно для него фатальным. Он снова поискал взглядом Пэнси, но та куда-то запропастилась, а его ничто так не занимало, как желание покинуть этот дом. Перед уходом же Розье снова потолковал с Изабеллой. Ему не нравилось думать, будто бы он наговорил ей грубостей – сие единственно бы оправдало презрительное отношение к нему.

– Я недостойно отозвался о мистере Осмонде, – начал он. – Однако и вы войдите в мое положение.

– Я не помню, что вы сказали, – холодно ответила Изабелла.

– Ах, вы оскорблены и теперь не станете мне помогать.

Некоторое время она молчала, но потом изменившимся тоном ответила:

– Дело не в моем желании, а в том, что это просто мне не под силу! – с пылом выговорила она.

– Будь это хоть сколько-нибудь в ваших силах, я бы впредь говорил о вашем муже не иначе как об ангеле.

– Мотив внушителен, – мрачно и непостижимо, как потом объяснял он сам себе, проговорила Изабелла. Затем она посмотрела ему прямо в глаза, точно так же непроницаемо, а он отчего-то вспомнил, что знает ее с детства. Тем не менее взгляд этот показался Розье чересчур язвительным, и он ретировался.

Глава XXXVIII

Назавтра он отправился к мадам Мерль, и та, на удивление, простила его довольно легко. Однако взяла с него слово, что он проявит выдержку и станет ждать, пока хоть что-нибудь не станет известно. Мистер Осмонд ожидал чего-то большего, а раз он не собирался давать дочери приданого, то подобные ожидания были вполне оправданно открыты для критики или же, буде у мистера Розье возникнет желание, осмеяния. Впрочем, от подобного тона мадам Мерль советовала воздержаться и укрепить свой дух терпением. Тогда, возможно, мистер Розье добьется счастья. Мистер Осмонд не благоволил его сватовству, однако, возможно, постепенно он оттает. Пэнси никогда бы не выступила против отца, в этом он мог быть уверен, и потому нечего было рассчитывать на победу с наскоку. Мистеру Осмонду требовалось время на то, чтобы предложение того сорта, на который он прежде не смотрел с радостью, улеглось у него в голове, и сей плод должен был поспеть сам, торопить его созревание не имело смысла. Розье отметил, что все это время он будет ощущать себя самым несчастным человеком в мире, а мадам Мерль заверила его в полнейшем сочувствии, хотя, как она мудро заметила, всего на свете не получишь. Она сама убедилась в этом на собственном опыте. Не будет никакой пользы писать Гилберту Осмонду, поручившему ей передать ровно то же самое. Он хотел выдержать в этом деле паузу в несколько недель, а потом написать лично, когда в голову придет нечто приятное мистеру Розье.

– Ему не понравилось, что вы обратились к Пэнси. Ах, ему это совсем не понравилось, – резюмировала мадам Мерль.

– Я с большим желанием готов выслушать это от него лично!

– В таком случае придется выслушать много чего еще, чего вам бы выслушивать не хотелось. В следующем месяце показывайтесь у них как можно реже, а остальное предоставьте мне.

– Как можно реже? Кто определяет это «можно»?

– Пусть это буду я. Приходите по четвергам вместе со всеми, но сами по себе в дом не являйтесь. За Пэнси не переживайте, я все ей объясню. Малышка – тихая душа, все примет мирно.

Эдвард Розье сильно переживал из-за Пэнси, однако совету последовал и ранее следующего четверга в Палаццо Рокканера снова не показывался. Был званый ужин, и потому, хоть он и прибыл рано, компания собралась уже весьма приличная. Осмонд, как обычно, был в первой же комнате, где стоял у огня и смотрел прямо на дверь, и потому Розье, дабы не показаться откровенно невежливым, пришлось подойти и заговорить с ним.

– Я рад, что вы понимаете намеки, – сказал отец Пэнси, пристально глядя на него с небольшим прищуром.

– Я не понимаю намеков, зато получил послание.

– Получили? Где же?

Бедному Розье почудилось, что его оскорбляют, и он немного помолчал, спрашивая себя, на какое унижение может себе позволить пойти искренне влюбленный.

– Как я понял, мадам Мерль передала мне послание от вас. То, в котором вы отказывали мне в желанной возможности, возможности объяснить вам свои чаяния. – Он польстил себя мыслью о том, что говорит весьма рассудительно.

– Не понимаю, при чем тут мадам Мерль. С какой стати вы на нее ссылаетесь?

– Я спросил ее мнения, и только. Пошел на это, потому что мне казалось, будто она хорошо вас знает.

– Она знает меня хуже, чем думает, – возразил Осмонд.

– Жаль, ибо она дала мне небольшое основание для надежды.

Некоторое время Осмонд смотрел в огонь.

– Цена за мою дочь весьма высока.

– Я ценю мисс Осмонд еще выше. Разве мое желание жениться не доказательство тому?

– А я желаю ей хорошего брака, – сухо и высокомерно продолжил Осмонд; будь Розье в ином расположении духа, восхитился бы.

– Я, само собой, считаю, что брак со мной будет для нее хорош. Ей не сыскать жениха, который любил бы ее сильнее и которого она, осмелюсь прибавить, любила бы искренней.

– Меня ваши догадки относительно чувств моей дочери не занимают, – сказав это, Осмонд посмотрел на Розье и быстро, холодно улыбнулся.

– Я не строю догадок. Ваша дочь сама все сказала.

– Не мне, – продолжил Осмонд, слегка наклонившись и разглядывая мыски туфель.

– Она мне обещала, сэр! – резко и озлобленно вскрикнул Розье.

До того они говорили негромко, а посему взлет тона не мог не привлечь внимания гостей. Осмонд дождался, пока небольшое волнение уляжется, а потом совершенно невозмутимо ответил:

– Вряд ли она помнит, как давала какие-либо обещания.

Все время беседы они стояли, глядя в огонь, но вот, сказав эти слова, хозяин дома развернулся в сторону гостиной. Розье, пока думал, как ответить, заметил господина – незнакомца, – который только что пришел необъявленным, согласно римскому обычаю, и собирался уже представиться хозяину. Последний вежливо, но как-то безучастно улыбнулся. У гостя было симпатичное лицо и окладистая светлая борода, а еще он явно прибыл из Англии.

– Должно быть, вы меня не признали, – сказал он, улыбаясь куда теплее Осмонда.

– Ах да, теперь припоминаю. Я вас совсем не ждал.

Розье оставил их и отправился искать Пэнси. Искать он ее двинулся, как обычно, в соседнюю комнату, но по пути вновь наткнулся на миссис Осмонд. Хозяйку он никак не поприветствовал, слишком был возмущен, полагая себя вправе испытывать негодование, и грубо произнес:

– Ваш супруг просто ужасающе хладнокровен.

Она продемонстрировала уже знакомую загадочную улыбку.

– Не всем же быть такими пылкими, как вы.

– Я не изображаю холодность, но я спокоен. Что он сотворил с дочерью?

– Не имею о том понятия.

– Вы что же, не интересовались? – накинулся на миссис Осмонд Розье, сочтя возмутительным и ее поведение тоже.

Какое-то время она молчала, но затем:

– Нет! – резко ответила она; притом в ее глазах зажегся и погас огонь, который говорил ровно об обратном.

– Уж простите, если не поверю. Где мисс Осмонд?

– В углу, заваривает чай. Прошу ее не тревожить.

Розье моментально приметил подругу за небольшим лесом гостей. Он стал следить за Пэнси, однако ее собственное внимание было всецело посвящено приготовлению напитка.

– Что, черт возьми, он с ней сотворил? – не сдавался Розье. – Заявляет, будто она от меня отказалась.

– Она от вас не отказывалась, – тихо и не глядя на него, возразила Изабелла.

– Ах, благодарю вас! Пока не стану тревожить ее столько, сколько вы сочтете нужным!

Не успел он договорить, как хозяйка изменилась в лице, а это значило, что к ним идет Осмонд – вместе с джентльменом, что недавно пожаловал в дом. Последний, несмотря на приятную внешность и явный светский опыт, показался Розье немного смущенным.

– Изабелла, – произнес ее муж, – а у меня тут старый друг.

Миссис Осмонд, конечно, изобразила улыбку, однако выражение ее лица в целом, как и выражение лица «старого друга», не отличалось полной уверенностью.

– Я очень рада видеть лорда Уорбертона, – сказала она. Розье отвернулся, а так как их с Изабеллой разговор был прерван, решил, что это освобождает от обещания, которое он дал. Скорее всего, миссис Осмонд ничего и не заметит.

Изабелла точно, как бы в доказательство сего предположения, на некоторое время забыла о присутствии мистера Розье. Пораженная, она даже не знала, что чувствует: радость или боль. Лорд Уорбертон, однако, оказавшись с ней лицом к лицу, обрел уверенность. Хотя в его серых глазах еще читалось первоначальное замешательство, как будто он присматривался к ней, не узнавая. За прошедшее время он «раздобрел», выглядел теперь старше; производил впечатление человека рассудительного и солидного.

– Полагаю, вы не ожидали меня встретить, – сказал он. – Я только что прибыл. В буквальном смысле, приехал вчера вечером. Как видите, не стал терять времени и поспешил засвидетельствовать почтение. Знал, что по четвергам вас можно застать дома.

– Как видите, слава о ваших приемах по четвергам достигла Англии, – заметил жене Осмонд.

– Лорд Уорбертон очень любезен, раз посетил нас так скоро, мы очень польщены, – сказала Изабелла.

– Да полно, просто так лучше, чем останавливаться в какой-нибудь жуткой корчме, – продолжал Осмонд.

– Гостиница вполне неплоха, и полагаю, именно в ней мы встретились четыре года назад. Знаете, мы ведь в Риме и познакомились, давным-давно. Помните, где я прощался с вами? – спросил у хозяйки его светлость. – В Капитолийском музее, в первом зале.

– Я и сам это помню, – вставил Осмонд. – Был тому свидетелем.

– Да, я помню, видел вас. Мне было очень жаль покидать Рим. Прискорбно, что воспоминание об этом мало-помалу стало гнетущим, и я до сего дня даже не думал возвращаться. Хотя знал, что вы обитаете здесь, – продолжил говорить с Изабеллой старинный друг, – и, заверяю, часто вспоминал о вас. Должно быть, жизнь здесь очаровательна, – прибавил он, озираясь, оглядывая ее обжитый дом, а она как будто уловила в его взгляде слабый призрак застарелой скорби.

– Мы были бы рады видеть вас в любое время, – как того требовали приличия, сказал Осмонд.

– Благодарю, я ведь с тех пор из Англии никуда не выбирался. Еще месяц назад считал, что отъездился.

– Время от времени до меня доходили слухи о вас, – сказала Изабелла, которая к тому времени, благодаря редкой способности к мысленным вычислениям, определила, что сулит ей эта новая встреча с лордом Уорбертоном.

– Надеюсь, хорошие. Жизнь моя проходила примечательным образом непримечательно.

– Как и при всех добрых правителях в истории, – высказался Осмонд. Он посчитал, что его обязанности как хозяина исполнены, и на совесть. С его обходительностью со старым приятелем супруги в уместности и тактичности не сравнилось бы ничто. Его жесты были своевременны, четкие и ясные, какие угодно, но только не естественные, а недостаток этот лорд Уорбертон, который, к слову, сам обладал изрядным запасом искренности, наверняка заметил. – Оставлю вас и миссис Осмонд, – добавил мистер Осмонд. – Вам есть что вспомнить, и не обо мне.

– Боюсь, вы многое упускаете! – крикнул ему вслед лорд Уорбертон, выдавая, возможно, тем самым избыточную благодарность за щедрость. Однако потом гость посмотрел на Изабеллу с большим и невероятно глубоким чувством во взгляде, который постепенно стал серьезным. – Я правда очень рад вас видеть.

– Признательна вам за любезность.

– А знаете, вы изменились… самую малость.

Изабелла немного поколебалась.

– На самом деле очень сильно.

– Я это в хорошем смысле, разумеется, и все же, могу ли я сказать, что вы изменились в лучшую сторону?

– Думаю, без угрызений совести, могу заметить то же ВАМ, – бесстрашно ответила Изабелла.

– Ах, что до меня… прошло много времени, и было бы печально, когда бы я ничего не добился. – Они присели, и она спросила, как поживают его сестры, добавив еще несколько вопросов для формы. Его светлость отвечал охотно, как будто ему и впрямь было интересно, и вскоре она увидела – или же ей так показалось, – что он уже не столь напорист, как прежде. Время обласкало сердце лорда: не остудило в нем огня, но вдохнуло в него прохладу, легкость, – и вот за это Изабелла прониклась к нему, ко времени большим почтением. Друг вел себя как человек довольный, как тот, кто предпочел бы, чтобы окружающие – или хотя бы она, – думали о нем так. – Есть кое-что, что я должен сообщить вам без отлагательств, – продолжил он. – Я привез Ральфа Тушетта.

– Привезли его? – немало удивилась Изабелла.

– Он в гостинице. Слишком утомился и не смог выбраться, предпочел остаться в постели.

– Я проведаю его, – немедленно вызвалась она.

– Именно на это я и рассчитывал. Мне показалось, что после замужества вы с ним давненько не виделись, и что ваши отношения приобрели несколько… поверхностный характер. Оттого я и медлил, как нерешительный британец.

– Я, как и прежде, люблю Ральфа, – ответила Изабелла. – Но зачем он приехал в Рим? – Сказано это было мягко, однако сам по себе вопрос содержал немного резкости.

– Он уже совсем плох, миссис Осмонд.

– Тогда в Риме ему не место. Слышала, что он решил оставить свою привычку зимовать за границей, дабы оставаться дома, в Англии, запершись в искусственном климате, как он сам это назвал.

– Бедолаге не везет с искусственным! Три недели тому я навестил Тушетта в Гарденкорте и нашел его совсем больным. День ото дня ему становилось хуже, и сейчас у него почти не осталось сил. Он больше не курит сигарет! И у него правда получилось создать искусственный климат: придя к нему, я словно перенесся в Калькутту, так было жарко в доме. Тем не менее он засобирался на Сицилию. Я ушам не поверил, не поверили и доктора с друзьями. Маменька Ральфа, как вам, я думаю, известно, сейчас в Америке, а потому некому было его удержать. Он вбил себе в голову, будто бы зимовка в Катании [50] его спасет. Сказал, что прихватит и прислугу, и мебель, устроится с удобством, однако на деле никого и ничего с собой не взял. Я пробовал уговорить его на поездку по морю, дабы избежать усталости; он ответил, дескать, море ненавидит и хочет сделать остановку в Риме. После этого я, хоть и счел затею бредом, решил составить ему компанию. Выступаю в качестве… как это называется у вас в Америке… укротителя? Бедняга Ральф еле жив. Англию мы покидали две недели тому, и в пути он чувствовал себя совсем неважно. Он постоянно мерзнет, и чем дальше мы забираемся на юг, тем сильней его знобит. Помощник у него хороший, хотя, боюсь, Ральфу помочь не в силах. Я советовал взять в спутники какого-нибудь смышленого парня, то есть башковитого и молодого врача, но он и слушать не захотел. Однако же прекраснейшее время выбрала миссис Тушетт для поездки в Америку, позвольте заметить!

Изабелла слушала его напряженно, всем своим видом выражая боль и удивление.

– Тетушка ездит туда всегда в одно и то же время, и ничто не заставит ее изменить привычке. Когда приходит долгожданный день, она приступает к сборам, и думаю, она не задержалась бы, даже будь Ральф при смерти.

– Порой мне правда кажется, что он умирает, – согласился лорд Уорбертон.

Изабелла вскочила с места.

– Тогда я отправляюсь к нему немедля.

Слегка встревоженный такой мгновенной реакцией, лорд Уорбертон ее остановил.

– Я вовсе не имел в виду, что сегодня именно так. Напротив, еще в поезде Тушетт приободрился. Мысль о том, что мы прибываем в Рим – а ведь ему город очень нравится, сами знаете, – придавала ему сил. Не далее как час назад, когда я желал Тушетту покойной ночи, он сказал, что хоть и сильно утомился, испытывает большое счастье. Навестите его утром, я лишь к тому и вел. Я не сказал ему, куда собираюсь, да и сам решил прийти сюда, лишь когда оставил его. Вспомнил слова Ральфа о том, что у вас сегодня прием, именно в этот самый четверг. Вот мне и пришло в голову заглянуть и сказать, мол, ваш кузен тоже здесь, и, возможно, лучше не дожидаться его личного визита. Мне кажется, он не писал вам. – Излишне говорить, что Изабелле после слов лорда Уорбертона не терпелось действовать: она напоминала птицу, которую удерживают, мешая взлететь. – Не говоря уже о том, что я и сам хотел повидаться с вами, – галантно прибавил гость.

– Я не понимаю, что задумал Ральф, его замысел кажется мне взбалмошным, – сказала Изабелла. – Было отрадно думать, что он засел в толстых стенах Гарденкорта.

– Так ведь, кроме толстых стен, у него никого не было.

– Вы поступили чрезвычайно любезно, навестив его.

– О, моя дорогая, я просто маялся бездельем, – отмахнулся лорд Уорбертон.

– Отнюдь, мы слышали, что вы заняты большими делами. Все отзываются о вас как о прекрасном государственнике, ваше имя то и дело мелькает в «Таймс», в которой, к слову, вас не хвалят. Смотрю, вы все тот же непрошибаемый радикал.

– Лично я не ощущаю в себе такой удали. Мир, знаете ли, ко мне стал прислушиваться. Всю дорогу, как покинули Лондон, мы с Тушеттом вели своеобразные парламентские дебаты. Я называю его последним тори, а он меня – королем готов, мол, я каждой деталью своей внешности соответствую образу дикаря. Как видите, жизнь в нем покамест теплится.

У Изабеллы оставалось еще много вопросов о Ральфе, но она воздержалась, не стала задавать их. Завтра она сама все увидит собственными глазами, а лорд Уорбертон наверняка скоро утомится от этой темы, и у него найдутся прочие предметы обсуждения. Она все больше убеждалась в том, что он оправился, но что куда важнее, отмечала она это без горечи. И ежели раньше в ее глазах он воплощал порывистость, напор – нечто, чему необходимо противостоять, – и ежели поначалу его появление здесь напугало ее, то теперь она убедилась в том, что он желает быть другом, что простил ее и не позволит себе язвительных напоминаний.

О мести, разумеется, речи и не шло. Изабелле в голову не приходило, будто бы демонстрируя свое прозрение, лорд Уорбертон хоть как-нибудь пытается наказывать ее, и она воздала ему должное, поверив, будто он и правда считает, что ей искренне интересно слышать о его смирении. То был отказ от устремлений здоровой, возмужалой натуры, в которой душевные раны затянулись и не будут нарывать. Лечение он нашел в британской политике; в ее пользе Изабелла не сомневалась и с завистью подумала о более счастливой участи мужчин, которые вольны нырять в целительные воды действия. Лорд Уорбертон, конечно, говорил о прошлом, но говорил о нем, не намекая ни на что; он даже их прошлую встречу в Риме вспоминал как веселые деньки. Признался, как с большим любопытством узнал о ее замужестве и как ему доставило огромное удовольствие личное знакомство с мистером Осмондом, на которое он вряд ли бы пошел, будь все иначе. За прошедшее время лорд Уорбертон ни разу не написал, однако и прощения просить за это не торопился. Единственное, своим визитом и речами он хотел напомнить об их старой близкой дружбе. И на правах близкого друга неожиданно, после короткой паузы, заполненной улыбкой, и в течение которой он озирался с видом увлеченного зрителя какой-нибудь провинциальной потехи, высказал невинную догадку:

– Что ж, полагаю, вы счастливы и все такое прочее?

Изабелла в ответ коротко посмеялась; его вопрос внезапно показался ей репликой из комедии.

– Думаете, будь все не так, я бы вам призналась?

– Не знаю. Почему бы нет?

– Ну, так я признаюсь в том, что очень счастлива, и это к счастью.

– У вас изумительно хороший дом.

– Да, очень приятный. Хотя в обустройстве мой заслуги нет, это все муж.

– Имеете в виду, он все тут обставил?

– Да, палаццо перешел к нам пустым.

– Должно быть, ваш супруг очень умен.

– Просто гений обшивки, – сказала Изабелла.

– Подобные вещи сейчас в большой моде. Но и у вас должен быть вкус.

– Мне нравятся готовые вещи, а вот собственных идей у меня нет. Ничего не умею придумывать.

– То есть принимаете предложения других?

– Почти всегда с большой охотой.

– Приятно слышать. Я кое-что вам предложу.

– Будет очень приятно, однако должна сказать, что у меня есть несколько маленьких мыслей. Мне бы хотелось, например, представить вас кое-кому из присутствующих.

– О нет, прошу, не надо. Я бы предпочел отсидеться тут. Ежели вы не представите меня вон той барышне в синем. Очаровательное личико!

– Вы о той, что беседует с румяным юношей? Это дочь моего супруга.

– Ваш муж счастливчик. Что за милая девица!

– Вы просто обязаны с ней познакомиться.

– С большим удовольствием, только не сию минуту. Сперва присмотрюсь к ней с расстояния. – Впрочем, любовался он девушкой недолго; взгляд его то и дело возвращался к миссис Осмонд. – А знаете, я ошибался, сказав, как вы изменились, – продолжил затем лорд Уорбертон. – Для меня вы остались почти такой же, что и прежде.

– И все же брак мне кажется большой переменой, – с умеренным задором ответила Изабелла.

– Других он меняет больше, чем изменил вас. Видите ли, сам я на женитьбу не решился.

– Что кажется мне удивительным.

– Вы должны понять, миссис Осмонд. Хотя желание остепениться у меня имеется, и большое, – уже откровеннее прибавил он.

– Для вас это не должно было составить труда, – сказала Изабелла, вставая с дивана, а после подумала с болью, которая, похоже, заметно отразилась на ее лице, что ей-то говорить подобное стоит в последнюю очередь. Возможно, потому что это лорд Уорбертон распознал боль, к которой по доброте душевной решил не привлекать внимания Изабеллы до тех пор, пока старинная подруга сама не пойдет на уступки.

Тем временем Эдвард Розье присел на оттоманку рядом с чайным столиком Пэнси. Поначалу решил заговорить о простых мелочах, а девушка поинтересовалась, кто тот джентльмен, который недавно пришел и сейчас беседует с ее мачехой.

– Английский лорд, – сказал Розье. – Большего мне неизвестно.

– Любопытно, он не желает чаю? Англичане ведь без него не могут.

– Не переживайте о том, мне нужно сказать вам кое-что важное.

– Говорите потише, а то все могут услышать, – попросила Пэнси.

– Никто и ничего не услышит, ежели вы и дальше будете взглядом кипятить чайник.

– Его совсем недавно наполнили водой. Слуги такие неумехи! – тяжело и виновато вздохнула она.

– А знаете, что ваш папенька сказал мне буквально только-только? Будто бы неделю назад вы в разговоре со мной не отвечали за свои слова.

– Я отвечаю не за все свои слова, да и как можно ждать такого от юной леди? Однако с вами я говорю совершенно серьезно.

– Он утверждает, будто вы выбросили меня из головы.

– Ах нет, я вас не забывала, – возразила Пэнси, блеснув хорошенькими зубками в натянутой улыбке.

– Так значит, все по-старому?

– Ах нет, не все. Папенька был жутко суров и строг.

– Что он с вами сделал?

– Спрашивал, что вы со мной такое сотворили, и я поведала ему все без утайки. Тогда он запретил мне выходить за вас.

– Не берите такое в голову.

– Ах нет, иначе я не могу. Как мне ослушаться папеньку?

– Даже ради моей любви к вам и вашей ко мне?

Пэнси приподняла крышечку заварочного чайника, некоторое время молча смотрела в его ароматное нутро, а после, не поднимая головы, сказала:

– Я по-прежнему люблю вас.

– И что мне с этим делать?

– Ах, – вздохнула Пэнси, устремляя на него неясный взгляд милых глаз, – этого я не знаю.

– Вы меня разочаровываете, – простонал бедный Розье.

Некоторое время она молчала. Передала чашку чая слуге.

– Прошу, не говорите более.

– И это все мое удовлетворение?

– Папенька запретил мне с вами говорить.

– И вы вот так мною пожертвуете? Ах, это уже слишком!

– Вы бы немного погодили, – сказала девушка, и в ее голосе обозначилась дрожь.

– Конечно же, я буду ждать, коли дадите надежду. Но вы отнимаете у меня жизнь.

– Я не откажусь от вас, о нет! – продолжала Пэнси.

– Он выдаст вас за кого-нибудь другого.

– Он никогда так не поступит.

– Тогда чего нам ждать?

Она снова замолчала в нерешительности.

– Я поговорю с миссис Осмонд. – Таким образом Пэнси почти всегда величала мачеху. – Она поможет нам.

– Многого она для нас не сделает. Боится.

– Чего?

– Вашего папеньку, надо полагать.

Пэнси покачала своей маленькой головкой.

– Она никого не боится. Нам надо запастись терпением.

– Ах, что за кошмарное слово, – простонал Розье; он был глубоко расстроен. Забыв обычаи приличного общества, уронил голову на руки и так, с меланхолическим изяществом, остался сидеть, глядя в ковер. Затем, уловив бурное движение вокруг, поднял взгляд и увидел, как Пэнси делает книксен, – небольшой реверанс, заученный в обители, – перед английским лордом, которого представила миссис Осмонд.

Глава XXXIX

Для вдумчивого читателя вряд ли станет сюрпризом то, что после свадьбы кузины Ральф Тушетт стал реже с ней общаться, реже, чем до этого самого события, которое он воспринял отнюдь не как доказательство близости. Как мы знаем, он высказал свои измышления, после чего замкнулся, замолчал, а Изабелла не стала приглашать его к продолжению дискуссии, подведя тем самым черту под периодом в их отношениях. Дискуссия та была очень значима – внушала страх и опасения. Остудить пыла девицы, ее желания выйти замуж не удалось, и Ральф Тушетт лишь опасно близко подошел к тому, чтобы расстроить дружбу с кузиной. С тех пор они более не вспоминали, что он думает о Гилберте Осмонде, и заключив эту тему в священный круг молчания, умудрились сохранить некое подобие обоюдной открытости.

Однако от перемены было никуда не деться, и Ральф частенько повторял себе: все изменилось. Изабелла его никогда не простит, и это все, чего он добился. Она же думала, что простила его, и убеждала себя, будто бы ей уже все равно, а в силу ее великодушия вкупе с большой гордостью такая убежденность имела определенную долю истинности. Но даже если он был бы прав, он все равно обошелся с ней совсем не справедливо, а несправедливости подобного рода женщины забывают очень не скоро. И в качестве супруги Осмонда Изабелла уже не могла оставаться другом Ральфу. Ежели она еще, как на грех, познает счастье, то к человеку, который загодя пытался подорвать ниспосланное ей благословение, у нее в сердце не останется ничего, кроме ненависти. А ежели, напротив, пророчество Ральфа сбудется, то клятва, данная ею, – молчать о неудаче, – тяжким грузом ляжет на сердце, опять же заставив ненавидеть кузена.

Таким унылым рисовалось будущее Ральфу в тот год, что воспоследовал за свадьбой Изабеллы. Ежели его мысли покажутся вам нездоровыми, то вспомним, что и сам он не пыхал телесной крепостью. Себя он успокаивал тем, что (как ему казалось) вел себя прекрасно, побывав на церемонии, соединившей Изабеллу и мистера Осмонда во Флоренции, в июне месяце. От маменьки Ральф узнал, что изначально Изабелла планировала устроить бракосочетание в родных краях, но так как она, главным образом, желала провести все скромно, то в конце концов решила – сколько бы Осмонд ни признавался в готовности отправиться за ней куда угодно, – что это качество лучше всего воплотит венчание под водительством первого попавшегося священника, да в ближайшее время. Все совершилось в американской часовенке, в очень жаркий день, в присутствии одних только миссис Тушетт, ее сына, Пэнси Осмонд и графини Джемини. Суровая простота церемонии, о которой я вам рассказываю, выливалась из того, что на ней отсутствовало двое, кого бы следовало ожидать по случаю и кто придал бы происходящему определенный шик. Мадам Мерль приглашали, однако мадам Мерль, будучи не в состоянии покинуть Рима, прислала письмо, тепло и щедро рассыпаясь в извинениях. Генриетту Стэкпол не пригласили, поскольку ее отъезд из Америки, о котором Изабелле поведал мистер Гудвуд, расстроился ввиду профессионального долга. Впрочем, она тоже прислала письмо, уже не такое теплое и многословное, как у мадам Мерль, мол, будь в ее власти пересечь Атлантику, и на свадьбе она стала бы не просто свидетелем, но и критиком. В Европу она вернулась несколько позднее, встретившись с Изабеллой осенью, в Париже, и там уже дала волю – возможно, позволив себе толику лишка, – критическому гению. Бедняга Осмонд, став главной его мишенью, протестовал так жарко, что пришлось Генриетте объявить Изабелле, мол, предпринятый подругой шаг воздвиг между ними стену.

– Дело совершенно не в том, что ты вышла замуж, а в том, что вышла за НЕГО, – заявила она, сочтя своим долгом не молчать и соглашаясь, как потом станет ясно, с Ральфом Тушеттом куда больше, чем подозревала (только испытывая при этом куда меньше сомнений и колебаний).

Второй визит Генриетты в Европу, очевидно, не прошел впустую, ибо в тот самый миг, когда Осмонд заявил Изабелле, что вынужден возразить «этой газетчице», – в ответ на это Изабелла указала мужу, дескать, не стоит воспринимать Генриетту так уж серьезно, – на сцене вдруг возник славный мистер Бантлинг и предложил мисс Стэкпол прокатиться в Испанию. Испанские письма Генриетты оказались самым сносным из всего, что она до сих пор публиковала, и нашлось среди них одно, из Альгамбры [51], озаглавленное «Луна и мавры», – его, в целом, можно было считать шедевром.

Изабелла же втайне разочаровалась в муже за его неспособность отыскать в себе силы на то, чтобы воспринимать бедную девушку с юмором, не строго. Ей даже подумалось, а не увечно ли его чувство забавного или смешного – ведь это и есть юмор, не так ли? Сама она, разумеется, смотрела на сей вопрос как человек, который, будучи счастливым, просто не видит, из-за чего злиться на поступившуюся совестью Генриетту. Осмонд считал их дружбу этаким кошмаром; отказывался видеть, что у них может быть общего. Для него попутчица мистера Бантлинга была попросту самой пошлой из всех женщин, самой распутной. Против последнего пункта сего вердикта Изабелла восстала с таким пылом, что Осмонд вновь подвился тому, какие все-таки у его жены странные, в некоторых отношениях, вкусы. Изабелла объясняла это тем, что ей всего лишь нравится общаться с людьми, предельно непохожими на нее саму.

– Отчего бы тебе тогда не свести знакомство со своей прачкой? – поинтересовался Осмонд, на что Изабелла ответила, дескать, опасается, что прачке до нее не будет никакого дела. А вот Генриетта ею интересовалась.

Почти все два года после свадьбы Ральф с Изабеллой не виделся. Еще в первый, когда она обосновалась в Риме, он вновь зимовал в Сан-Ремо, где к нему весной присоединилась мать. Она же затем увезла его в Англию, дабы заодно проверить, как дела в банке, – сделать, наконец, то, на что не могла сподвигнуть сына. В Сан-Ремо Ральф снимал домик, небольшую виллу, которую занял и следующей зимой, однако в конце апреля приехал в Рим. После свадьбы Изабеллы это стал первый раз, когда он встретился с кузиной лицом к лицу. Желание вновь повидать ее было тогда как никогда остро. Время от времени Изабелла писала Ральфу, однако письма не говорили ему ничего из того, что хотелось бы знать. Он спросил у матери, что она думает о жизни Изабеллы, и та ответила просто, дескать, как ей кажется, Изабелла берет от жизни все. Миссис Тушетт была лишена воображения, позволявшего держать связь с незримым, и делала вид, будто племянница, которую она так редко видит, ей безразлична. Эта молодая женщина, по всей видимости, жила вполне достойно, но миссис Тушетт по-прежнему держалась мнения, будто ее брак – дело дурное. Ей не доставляло никакого удовольствия думать о том, как устроилась Изабелла, полагая, будто живет она паршиво. Во Флоренции миссис Тушетт время от времени пересекалась с графиней Джемини, всякий раз стараясь свести общение к минимуму. Графиня напоминала об Осмонде, а тот навевал мысли об Изабелле. В последнее время о графине почти вспоминали, хотя миссис Тушетт не видела в том благих знамений: это лишь доказывало то, как о сестрице Осмонда говорили прежде.

Куда прямее и живее об Изабелле напоминала мадам Мерль, хотя их с миссис Тушетт отношения и претерпели заметные перемены. Без излишнего витийства тетка Изабеллы высказала, будто бы та сыграла слишком уж хитроумную роль в устройстве брака ее племянницы. Мадам Мерль никогда и ни с кем не вступала в ссоры, полагая, что никто попросту не стоит конфликта; она сотворила настоящее чудо, худо-бедно общаясь все эти годы с миссис Тушетт и не показывая при том ни малейшего признака раздражения, однако в тот момент, сильно повысив тон, заявила, дескать, это серьезное обвинение, до защиты от которого она даже не снизойдет. Затем, отнюдь не снисходительно, добавила, что она человек простой и верит только в то, что видит, а видела она, как Изабелла не горит желанием выходить замуж, да и Осмонд никого не обхаживал. То, что он постоянно наведывался к Изабелле – так это ничего; он лишь приезжал развеяться, уморив себя скукой в доме на холме. Изабелла свои чувства держала при себе, а этой своей поездкой в Грецию и Египет умело пустила пыль в глаза попутчикам. Мадам Мерль приняла знаменательное событие, не готовая думать о нем как о скандале, но то, что она будто бы сыграла в нем роль, двойную ли, одинарную, – поклеп, на который гордость велит ей возразить. Само собой, подобное отношение со стороны миссис Тушетт и тень, каковую оно бросило на образ жизни, освященный многими благостными месяцами, толкнули мадам Мерль к тому, чтобы следующие многие месяцы провести в Англии, где в ее репутации пока еще никто не усомнился. Миссис Тушетт обошлась с ней несправедливо, а некоторых обид никогда не прощают. Впрочем, страдала мадам Мерль молча; было нечто изысканное в том, как она всегда умела сохранить достоинство.

Ральф, как я говорил, желал увидеться с Изабеллой сам, однако в погоне за своей целью вновь понял, каким же был он дураком, настроив девушку против себя. Он разыграл не ту карту и продул всю партию. Теперь ничего ему не видать, ничего не выведать, для него ее лицо впредь всегда будет скрыто маской. Надо было ему выразить восхищение ее союзом, так чтобы позднее, когда, как выразился сам Ральф, внезапно все пошло бы не так, она имела бы удовольствие сообщить ему, каким он был разиней. Он бы с радостью согласился быть разиней, лишь бы узнать, как на самом деле обстоят дела у Изабеллы. Правда, сейчас она не глумилась над ним, не тыкала его носом в ошибки, как и в то, что не зря она была так уверена в своем выборе. Маска скрывала ее лицо полностью. Было в умиротворенности, написанной на этой личине, нечто застывшее, механическое. Подобное выражение лица Ральф назвал бы пустым образом, если не сказать ширмой. Изабелла потеряла ребенка и оттого скорбела, однако о трауре почти не говорила. Ральфу поведала лишь самую малость, ведь обсудить можно было еще много тем. Кроме того, то было дело прошлое: минуло вот уже шесть месяцев, и кузина отложила в сторону все атрибуты скорби. Теперь она жила светской жизнью, и до Ральфа доходили слухи о ней, как об «очаровательно устроившейся». Изабелла и правда создавала впечатление той, кому можно только от души завидовать, и многие почитали честью просто быть с ней знакомым. Двери палаццо открывались далеко не для всех, и она устраивала приемы, куда абы кого не позовут. Ее жизнь окружала аура роскоши и великолепия, однако постигнуть их мог лишь вхожий в ее круг, ибо в повседневных делах мистера и миссис Осмонд дивиться или возмущаться было нечему.

Во всем том Ральф видел руку мастера, ибо знал, что Изабелла не обладает способностью создать нужное, продуманное впечатление. Она ведь жить не могла в бездействии: любила веселье, недолгий сон, далекие поездки, – растрачивая в движении все силы. В ней пылала страсть к увеселениям, она часто и много чем увлекалась, не оставаясь равнодушной даже к скуке, любила новые знакомства, общаться с теми, кто на слуху, исследовать окрестности Рима, встречаться с замшелыми реликтами его старого общества. Разборчивости в этом было даже меньше, чем в расширении пределов своего развития, над чем он так любил оттачивать навык ядословия. В некоторых ее порывах присутствовала жестокость, в некоторых, неожиданных для него экспериментах – грубость. Казалось, будто кузина даже говорить, двигаться и дышать начала быстрее, чем до замужества. Она, определенно, впадала в крайности – она, которая когда-то так пеклась об истине. И если прежде Изабелла с большим восторгом встречала добродушный спор, игривую борьбу умов (никогда она не смотрелась так очаровательно, как в самый разгар дискуссии, получая сокрушительный удар, от которого отмахивалась, словно от пушинки), то нынче ей словно стало все равно, согласны стороны или настроены враждебно. Прежняя она была любопытна, сейчас выказывала безразличие, но все же, несмотря на холодность, исполнилась большей деятельности. Все такая же стройная и еще краше прежнего, внешне она не казалась такой уж зрелой, хотя в чертах ее нынешнего характера угадывались некоторые шик и блеск, придававшие красоте толику высокомерности. Бедная человечная Изабелла, какая дьявольская муха ее укусила? Легкую поступь отяготили кипы убранства, умную голову увенчали грузы украшений. Свободная, пылкая девушка стала совершенно другим человеком, и Ральф видел перед собой утонченную леди, которая вроде как нечто представляла. Но что же? Ральф задавался этим вопросом, и единственный ответ, который пришел ему в голову, звучал так: она представляет Гилберта Осмонда.

– Боже правый, какова работа! – горестно воскликнул он, пораженный открытием.

Как я уже сказал, он видел руку Осмонда; он узнавал ее в каждом штришке. Ральф видел, как он обращается со своими вещами; как направляет и шлифует линии их жизней. Вот так и здесь Осмонд пребывал в собственной стихии, завладев новым материалом для лепки. Он умел воздействовать, просчитывая тщательно каждый жест. Его способы не страдали пошлостью, однако мотивы были так же вульгарны, как велико было искусство. Оградить свой мир возмутительной ширмой недосягаемости, дразнить свет чувством исключительности, заставить людей верить, будто бы его дом лучше прочих, придавать лицу, которое он являл им, отстраненный, оригинальный вид – таково было гениальное достижение персонажа, которому Изабелла приписывала превосходную мораль. «Он работает с превосходным материалом, – говорил сам себе Ральф. – И по сравнению с прошлым, материала у него в избытке». Ральф был человек умный, однако никогда еще, на свой собственный взгляд, не проявлял такой проницательности, как в тот момент, когда заметил, что, прикрываясь личиной заботы об одних только внутренних ценностях, Осмонд живет исключительно напоказ. Будучи совсем не хозяином миру, хоть и полагая себя таковым, он оставался смиренным слугой, и единственным мерилом его успеха служил объем внимания, ему уделенного. С утра до ночи Осмонд не спускал с мира глаз, а мир в своей глупости и не догадывался, что его водят за нос. Что бы ни делал Осмонд, он красовался – красовался столь тонко и взвешенно, что всякий, кто утрачивал бдительность, ошибочно воспринимал сии потуги за естественные порывы. Еще никогда Ральф не встречал никого, кто бы продумывал каждый свой шаг. Вкусы, занятия, достижения, коллекции – все это подбиралось для чего-то. Осмонд сознательно все эти годы жил на холме во Флоренции. Его уединение, тоска, его любовь к дочери, его хорошие и дурные манеры – все вплеталось в паутину нестираемого мысленного образа, модели для затуманивания взоров, показухи. Его амбицией было не угодить миру, но угодить себе, возбудив у мира любопытство, а после – отказавшись удовлетворять его. Дурача мир, он тешил чувство собственного величия и больше всего угодил себе, женившись на Изабелле Арчер, хотя поистине в этом случае доверчивый мир воплощала, в некотором смысле, сама бедняжка Изабелла, одураченная донельзя.

Свою логику, само собой, Ральф находил здоровой. Он как бы принял веру и, пострадав за нее, уже не мог по чести ее отринуть. Я привожу ее догматы в несколько штрихов такими, какими он их вывел. Ральф, определенно, ладно подогнал факты под свою теорию – даже тот факт, что муж его возлюбленной нисколечко не видел в нем врага, пусть бы она и бегала к нему целый месяц, что он провел в Риме.

Для Гилберта Осмонда Ральф уже не имел особого значения, даже как друг. Скорее, он вообще утратил для него всякую важность. Остался просто кузеном Изабеллы и притом тяжело больным. Осмонд задавал все уместные вопросы: справлялся о здоровье, о маменьке, миссис Тушетт, о его мнении касательно зимней погоды и хорошо ли он устроился в гостинице. За те несколько раз, что они встречались, Осмонд не произнес в его адрес ни слова, в котором не было бы необходимости, однако его манера поведения отличалась любезностью, свойственной тому, кто сознательно пришел к успеху и говорит с тем, кто сознательно обрек себя на неудачу. В свете всего этого, ближе к концу у Ральфа созрело понимание: Осмонд намеренно осложняет для жены дальнейшее их общение. Он не ревновал, в этом оправдании ему было отказано: никто не стал бы ревновать к Ральфу. Однако Осмонд заставил Изабеллу платить за старую доброту, от которой и без того почти ничего не осталось; и поскольку Ральф не думал позволять ей платить лишнего, то когда мужнино подозрение обострилось, он самоудалился. Поступив же так, лишил Изабеллу интересного занятия: она-то все гадала, какой такой возвышенный принцип не дает ему умереть. Решила, что это все его любовь к беседам, а беседы он вел как никогда славно. Он забросил прогулки и больше не забавлял окружающих своей походкой. Вместо этого целыми днями просиживал в кресле – ему сгодилось бы любое, – и так остро во всем зависел от помощи окружающих, что, не веди он столь наблюдательных речей, можно было бы принять его за слепца.

Читатель уже знает о нем куда больше, чем когда-либо выведает Изабелла, и потому мог догадаться о его секрете. Умереть Ральфу не давал один несложный факт: он все еще не налюбовался на единственного человека на всем белом свете, который был ему интересен; он все еще не пресытился. Увидеть же предстояло еще многое, и Ральф не мог смириться с тем, что упускает шанс. Хотелось посмотреть, как Изабелла поступит с мужем или же что с ней сотворит супруг. То был всего лишь первый акт драмы, а Ральф твердо вознамерился высидеть все представление. Его неослабевающая решимость помогла продержаться еще примерно полтора года, до самого возвращения в Рим в компании лорда Уорбертона. Из-за этого воистину казалось, будто он намерен жить вечно, и миссис Тушетт, – сейчас гораздо более склонная к путанице мыслей в том, что касалось непутевого сыночка, чем когда-либо, – не потрудилась, как мы уже знаем, отправиться с ним в дальние края. Жизнь в Ральфе поддерживала неопределенность, густо приправленная тем же чувством, возбужденным ожиданием и неведением – в каком состоянии застанет его Изабелла? – каковое кузина сама испытывала, поднимаясь в его номер на следующий после визита лорда Уорбертона день.

В первый из целой череды визитов Изабелла провела с Ральфом час. Гилберт Осмонд, следуя букве этикета, приглашал его в гости, присылая экипаж, на котором Ральф не единожды приезжал в Палаццо Рокканера. Так прошло две недели, по завершении которых Ральф заявил лорду Уорбертону, что, в конце концов, передумал ехать на Сицилию. Двое мужчин обедали вместе после того, как последний провел целый день в разъездах по Кампании. Они как раз вышли из-за стола, и Уорбертон, встав у дымохода, отнял от губ раскуренную сигару.

– Не поедете на Сицилию? Куда же тогда вы отправитесь?

– Думаю, вообще никуда, – беззастенчиво сказал Ральф, сидя на диване.

– То есть думаете вернуться в Англию?

– О Боже, нет, останусь в Риме.

– В Риме вам не место. Здесь недостаточно тепло.

– Уж как-нибудь с этим разберусь. Видите, мне уже хорошо.

Некоторое время лорд Уорбертон попыхивал сигарой, разглядывая приятеля, словно и правда хотел это увидеть.

– Вам стало лучше, чем было в дороге, это верно. Ума не приложу, как вы ее пережили. Однако мне ваше состояние не нравится, и я советую все же дотянуть до Сицилии.

– Я не могу тянуть, – сказал бедняга Ральф. – Достаточно уже. Эта дорога мне не под силу. Я как между Сциллой и Харибдой! Не хочу помирать на сицилийских равнинах, чтобы меня там, как Прозерпину, похитили и унесли во мрак Плутонова царства [52].

– Тогда какого лешего вы сюда приехали? – спросил его светлость.

– Меня захватила идея. Теперь я вижу, что так не пойдет. Неважно, где быть. Я исчерпал все средства, перепробовал всякий климат и останусь здесь. На Сицилии у меня ни одной кузины, тем более замужней.

– Ваша кузина определенно веский стимул, но что говорит доктор?

– Я его не спрашивал, да мне и все равно. Если помру здесь, то миссис Осмонд меня похоронит. Впрочем, я здесь не умру.

– Надеюсь, что нет. – Лорд Уорбертон продолжал задумчиво дымить сигарой. – Ну, должен сказать, – заговорил он снова, – что лично я рад тому, что вы передумали ехать на Сицилию. Предстоящая поездка вгоняла меня в дрожь.

– Ах, так ведь вам и не стоило волноваться. У меня в мыслях не было волочь вас за собой.

– Я нипочем не отпустил бы вас одного.

– Дорогой мой Уорбертон, я и не ждал, что вы отправитесь со мною дальше! – вскричал Ральф.

– Я не мог не поехать с вами и не проследить за тем, как вы устроитесь, – возразил лорд Уорбертон.

– Вы добрый христианин. И очень хороший человек.

– Потом мне предстояло вернуться сюда.

– И далее – домой, до Англии?

– Нет, нет, я бы остался.

– Что ж, – сказал Ральф, – если у нас обоих в планах задержаться тут, я просто не понимаю, на кой нам Сицилия!

Его спутник помолчал, вглядываясь в огонь. Наконец он поднял взгляд:

– Скажите-ка мне вот что, – нарушил он тишину. – Вы правда намеревались добраться до Сицилии, когда мы только начинали свой путь?

– Ах, vous m’en demandez trop![53] Позвольте мне первому задать вопрос. Вы правда присоединились ко мне из платонических побуждений?

– Не понимаю, к чему вы клоните. Я думал выбраться за границу.

– Подозреваю, что каждый из нас вел собственную небольшую игру.

– Говорите за себя. Я и не таил того, что планирую здесь задержаться.

– Да, помню, вы обмолвились, якобы хотите встретиться с министром иностранных дел.

– Мы виделись, трижды. С ним не соскучишься.

– Мне кажется, вы забыли, ради чего сюда ехали, – подсказал Ральф.

– Может, и так, – очень угрюмо ответил попутчик.

Оба джентльмена принадлежали к расе, которая отнюдь не славится недостатком сдержанности. Вместе проехали от Лондона до Рима, и при этом ни один не сделал и намека на то, что движет им на самом деле. Когда-то они обсуждали одну тему, однако с тех пор она утратила свои позиции как предмет внимания, и даже по прибытии в Рим, где на нее указывало столь многое, продолжали хранить все то же робкое и вместе с тем уверенное молчание.

– Я бы все же советовал вам заручиться согласием врача, – внезапно, после паузы продолжил лорд Уорбертон.

– Согласие врача только все испортит. Когда можно без него, я обхожусь и так.

– Что говорит миссис Осмонд? – требовательно спросил Ральфа друг. – Я ей ничего не сказал. Вероятно, она согласится, что в Риме для вас слишком холодно, и предложит отправиться со мной в Катанию. С нее станется.

– Будь я на вашем месте, мне бы это понравилось.

– Это не понравится ее мужу.

– Ах да, могу себе представить. Хотя вы, как мне кажется, не обращаете внимания на то, что ему нравится, что нет. Это его дело.

– Не хочу вносить еще больше разлада между ними, – сказал Ральф.

– А между ними есть разлад?

– Намечается, полным ходом. Полыхнет, ежели она отправится со мной. Осмонд не питает теплых чувств к кузену жены.

– Тогда он, разумеется, устроит скандал. Но не устроит ли он его, если вы тут останетесь?

– На это мне и хотелось бы взглянуть. Последний раз, когда я был в Риме, он таки его устроил, тогда же я счел своим долгом исчезнуть. Теперь же мой долг остаться и защитить Изабеллу.

– Мой дорогой Тушетт, ваши силы защитника!.. – начал было с улыбкой лорд Уорбертон, но не договорил, заметив во взгляде спутника перемену. – Ваша обязанность в данной области вызывает очень большой вопрос, – проговорил он вместо этого.

Ральф немного помолчал, а потом наконец ответил:

– Мои силы защитника и верно очень малы, но так как напористость еще скуднее, Осмонд в конце концов сочтет меня недостойным пороха. Как бы там ни было, – прибавил он, – мне любопытно кое-что увидеть.

– Значит, жертвуете здоровьем во имя любопытства?

– Собственное здоровье меня не очень занимает, а вот миссис Осмонд мне глубоко интересна.

– Как и мне, но уже не так, как прежде, – быстро оговорился лорд Уорбертон. Это был один из тех намеков, сделать которые он допрежде не находил подходящего случая.

– Вам она кажется счастливой? – спросил Ральф, воодушевленный такой откровенностью.

– Что ж, не знаю даже, я почти не думал об этом. Недавно она говорила, что счастлива.

– Ах, так она ВАМ и сказала бы! – с улыбкой воскликнул Ральф.

– Я этого не знаю. Мне кажется, что я из тех, кому она могла бы пожаловаться.

– Пожаловаться? Не станет она жаловаться, никогда. Она поступила так, как поступила, и сама это знает. Да и вам она стала бы жаловаться в последнюю очередь. Моя кузина очень сдержанна.

– Ей это ни к чему. Я более не собираюсь влюбляться в нее.

– Премного рад слышать. По крайней мере, в ВАШИХ обязанностях сомнений нет.

– Да уж, – мрачно произнес лорд Уорбертон, – никаких!

– Позвольте спросить, – продолжал Ральф, – для того ли вы столь учтивы с их девочкой, чтобы продемонстрировать тот факт, что больше не собираетесь влюбляться в миссис Осмонд?

Лорд Уорбертон едва заметно вздрогнул. Поднялся и подошел к огню, стал пристально смотреть в него.

– Вам это кажется глупым?

– Глупым? Ни в коей мере, ежели она и правда вам по нраву.

– Я нахожу ее восхитительной юной особой. Не припомню еще, чтобы мне так нравилась девица ее лет.

– Очаровательное создание. Ах, она хотя бы непосредственна.

– Разумеется, нас разделяет большая разница в годах, двадцать с лишним лет.

– Мой дорогой Уорбертон, – сказал Ральф, – вы что, серьезно?

– Абсолютно серьезно.

– Я очень рад. И да поможет нам Господь, – воскликнул Ральф. – То-то старина Осмонд обрадуется!

Его компаньон нахмурился.

– Я бы вас попросил! Не опошляйте. Стал бы я свататься к дочери Осмонда, просто чтобы порадовать ЕГО.

– И все же Осмонд, сущий дьявол, порадуется.

– Он не так уж и тепло ко мне относится, – возразил его светлость.

– Не так уж? Мой дорогой Уорбертон, изъян вашего положения в том, что люди и без симпатий будут желать породниться с вами. И ежели так думать, то я должен пребывать в счастливой уверенности, что любим всеми.

Полемизировать на тему этих аксиом лорд Уорбертон был не в настроении. У него из головы не шел один случай.

– Считаете, ей будет приятно?

– Самой девице? Определенно, она будет в восторге.

– Нет-нет, я про миссис Осмонд.

Ральф некоторое время смотрел на него молча.

– Мой дорогой друг, при чем тут она?

– Дело в ее выборе. Она очень привязана к Пэнси.

– Что правда, то правда. – Ральф медленно встал. – Это занятный вопрос, как далеко заведет ее привязанность к Пэнси. – Некоторое время он постоял, спрятав руки в карманы и сильно нахмурив лоб. – Надеюсь, вы полностью… осознаете… Проклятье! – чертыхнулся он наконец. – Не знаю, как сказать.

– Да нет же, знаете. Вы знаете, как сказать что угодно.

– Что ж, мне, право, неловко. Надеюсь, вы сознаете, что среди достоинств мисс Осмонд ее, э-э, близость к мачехе – не самое большое?

– Боже правый, Тушетт! – разозлился лорд Уорбертон. – За кого вы меня принимаете?

Глава XL

После свадьбы Изабелла почти не видела мадам Мерль, поскольку сия леди взяла за правило часто отлучаться из Рима. Как-то она провела полгода в Англии; в другой раз на часть зимы удалилась в Париж. Она навещала многочисленных далеких друзей, придерживаясь мысли, что на будущее стоит быть менее закоренелой римлянкой. А поскольку ее закоренелость заключалась в том, что она жила в одной из самых солнечных частей холма Пинчо – в подолгу пустующей квартире, – это предполагало ее практически постоянное отсутствие, каковое Изабелла порицала, считая недопустимым. Близкое знакомство с мадам Мерль несколько умерило первое впечатление о ней, но, по сути, не изменило его, оставив место для благоговения и восхищения. Этот персонаж был вооружен до зубов: приятно видеть человека, непоколебимо готового встретить любую схватку с обществом. Она не размахивала флагом браво, зато ее оружие всегда сверкало начищенной сталью, и пользовалась она им с такой сноровкой, что все чаще казалась Изабелле ветераном многих войн. Она не проявляла раздражения и не позволяла владеть собой ненависти; ей словно бы никогда не требовалось ни отдыха, ни утешений. Голова ее была полна собственных мыслей. Мадам Мерль уже давно познакомила Изабеллу со многими из них, и та узнала так же, что под покровом мощного самообладания ее высокообразованная подруга прячет богатую палитру чувств. Однако хозяйкой ее жизни была ее же воля; и в том, как она продолжала жить, чувствовалось великое достоинство. Казалось, мадам Мерль узнала секрет жизни, раскусила хитроумную загадку искусства бытия. Сама Изабелла, становясь старше, вкусила и ненависть, и отвращение. Бывали дни, когда мир виделся ей в черном цвете, и она не без претензии спрашивала себя, ради чего вообще живет. Прежде у нее была привычка жить за счет энтузиазма, влюбляться в неожиданно раскрытые возможности, в идею о новом приключении. Молодой она привыкла тянуть от одного небольшого источника восторга до другого, встречая лишь редкие промежутки скуки. Мадам Мерль энтузиазм в себе подавила и ныне ни во что уже не влюблялась. Теперь она жила, руководствуясь исключительно рассудком и мудростью. В какие-то часы Изабелла отдала бы что угодно за урок подобного искусства, и будь блестящая подруга поблизости, воззвала бы к ней с просьбой научить. Она все чаще осознавала преимущества подобного образа жизни, когда человек превращает свой характер в нечто твердое навроде кирасы или серебряной пластины.

Впрочем, как я уже сказал, интересующий нас персонаж вернулся на постоянное проживание в Рим не ранее зимы, в течение которой мы недавно возобновили знакомство с нашей героиней. Теперь Изабелла видела ее чаще, чем когда-либо после замужества; правда, за это время потребности Изабеллы и ее наклонности претерпели значительные изменения. Теперь она уже не побежала бы за руководством к мадам Мерль: желание узнать, в чем состоит ловкий трюк этой леди, она утратила. Все неприятности предпочитала держать при себе: коли жизнь трудна, то признание в поражении не облегчит дела. Без сомнения, мадам Мерль была ей невероятно полезна и служила бы украшением всякого общества, но была ли – и стала бы? – она полезной другим в периоды отчаянного замешательства? Больше всего пользы – Изабелла никогда в том не сомневалась, – от подруги она получила бы, подражая ей, будучи такой же твердой и умной. Мадам Мерль не признавала на пути препятствий, и Изабелла, обдумав этот образ действий с полсотни раз, так же решила не видеть перед собой препон. А еще, когда общение, едва не прервавшись, наконец возобновилось, заметила, что ее старая союзница так же переменилась, стала едва ли не отстраненной – дойдя до крайности в своем, в определенной мере, надуманном страхе проявить несдержанность.

Ральф Тушетт, как мы знаем, придерживался мнения, будто бы мадам Мерль склонна к преувеличениям, любит, если выражаться вульгарно, сгустить краски. Изабелла таких обвинений никогда не признавала, не понимая даже, в чем их корень. Поведение мадам Мерль несло на себе отпечаток хорошего вкуса, было «тихим». Однако в нежелании вмешиваться в личную жизнь семьи Осмонд она и правда слегка перестаралась, и уже в этом проявлялся вкус не самый хороший. Напротив, это было довольно-таки жестоко. Мадам Мерль слишком хорошо помнила о том, что Изабелла замужем, что у нее теперь другие интересы и что она, мадам Мерль, хоть и знает Гилберта Осмонда и его малышку Пэнси уже давненько, возможно, даже лучше кого бы то ни было, в конечном итоге, ко внутреннему кругу не принадлежит. Она хранила бдительность: не рассказывала о своих делах, пока не спрашивали, причем настойчиво, – как если бы нуждались в ее мнении. Боялась показаться нетактичной. И будучи предельно откровенной, в один день призналась Изабелле в своих страхах.

– Я ДОЛЖНА быть начеку, – сказала она. – Иначе запросто, сама того не заметив, могу вас оскорбить. И даже если мои намерения будут чистейшими, вы будете в полном праве счесть себя оскорбленной. Мне не следует забывать, что вашего супруга я знала задолго до вашего появления. Нельзя чтобы это меня подвело. Будь вы глупой, вы бы стали ревновать, но вы не глупая женщина, это мне известно доподлинно. Так и я, впрочем, тоже, а потому решительно намерена не навлекать на себя неприятностей. Небольшой ущерб – дело нехитрое, глазом ведь моргнуть не успеешь, как оступишься. Естественно, захоти я любовной связи с вашим мужем, у меня на то было целых десять лет, и никаких препятствий, а потому вряд ли я решусь на интрижку теперь, когда растратила большую часть привлекательности. Однако же, реши я докучать вам, нацелившись на место, которое мне не принадлежит, вы бы, не задумываясь, указали мне на то, что я всего лишь кое в чем запуталась. Я же настроена ничего не путать. Хотя добрый друг, определенно, не станет сразу о таком думать: друзей в неправедном не подозревают. Я вот вас, моя дорогая, ни в коем разе не подозреваю, зато подозреваю саму человеческую природу. Не подумайте, я не стремлюсь быть неудобной, просто не всегда слежу за речью. Думаю, доказательство тому – уже то, что я говорю с вами именно так, как говорю. Впрочем, я лишь хочу сказать, что случись вам взревновать – такую форму примет мое неудобство, – я с готовностью признаю, что ошибочка – моя. Никак не вашего супруга.

У Изабеллы было три года на то, чтобы обдумать догадку миссис Тушетт – якобы это мадам Мерль устроила ее с Гилбертом Осмондом брак. Мы знаем, как Изабелла поначалу восприняла сие откровение. Брак Гилберта Осмонда мадам Мерль устроить могла, зато брак Изабеллы Арчер не устраивала точно. Изабелла с трудом понимала, что же этому посодействовало: природа, провидение, фортуна, вечная тайна вещей? По правде же, теткино негодование было направлено не столько на происки мадам Мерль, сколько на ее двуличие: сперва организовала это странное событие, а после осмелилась отрицать вину. Было бы что отрицать, считала Изабелла: она не видела ничего преступного в том, что мадам Мерль стала катализатором важнейшей в ее жизни дружбы. Это пришло ей в голову накануне свадьбы, после небольшого спора с теткой и еще в то время, когда она, подобно историку, могла пофилософствовать о будущей вехе в скудных анналах собственной молодой жизни. Если мадам Мерль правда желала повлиять на смену ее положения, то, что ж, удачная затея. Более того, с Изабеллой опытная подруга была предельно откровенна: никогда и не скрывала высокого мнения о Гилберте Осмонде. Правда, после того, как союз уже был заключен, Изабелла обнаружила, что муж на участие мадам Мерль смотрит не так уж и радостно. В разговорах он редко соглашался касаться этой сверкающей, жемчужной росинки в их розарии. «Тебе не нравится мадам Мерль? – как-то спросила его Изабелла. – Она хорошего мнения о тебе».

– Скажу первый и последний раз, – ответил тогда Осмонд. – Прежде она нравилась мне больше, чем сейчас. Я устал от нее, и мне от этого довольно совестно. Она же неестественно добра! Я рад, что ее нет в Италии: можно перевести дух, снять груз с сердца. Старайся лишний раз не упоминать ее, а то она как будто сразу возвращается. Ни к чему торопить события.

Мадам Мерль и правда вернулась, но в самый последний момент, – в том смысле, что едва не лишилась выгодного положения. И ежели она, как я сказал, ощутимо изменилась, то и чувства Изабеллы не остались прежними. Юная леди, как и прежде, остро воспринимала ситуацию со своим браком, но картина радовала ее гораздо меньше, а неудовлетворенный разум – чего уж ему там не хватает? – редко испытывает недостаток в причинах для недовольства. Они множатся и расцветают, точно лютики в июне. То, что мадам Мерль женила Гилберта Осмонда, Изабелла более расценивала как услугу: ей стало очевидно, словно надпись чернилами на бумаге, что благодарить приятельницу не стоит. Со временем поводов для признательности все убавлялось, и однажды Изабелла сказала себе: без мадам Мерль, возможно, ничего и не состоялось бы. Она тут же в страхе подавила эти мысли. «Что бы ни произошло, нельзя быть несправедливой, – сказала она себе. – Свое бремя я понесу сама, нечего сваливать его на других!» Это убеждение, в конце концов, подверглось испытанию посредством того искусного извинения за собственные манеры, которое мадам Мерль сочла достойным принести и которое я вам вкратце процитировал ранее. Было в ее лаконичной проницательности и ясной убежденности нечто раздражающее, некий намек на насмешку. Сама Изабелла в эти дни ясность утратила: остались смятение и горечь, запутанность и страхи. Она ощущала беспомощность, когда отвернулась от подруги после ее заявлений, недавно мною приведенных. Как мало мадам Мерль знала о том, что на душе у Изабеллы! Более того, Изабелле и самой не все удавалось осознать. Она ревновала подругу… к Гилберту Осмонду? Что за несусветная ерунда, оторванная от жизни мысль! Однако Изабелла почти желала повода для ревности, это освежило бы чувства. Разве ревность, в некотором роде, не один из симптомов счастья? Однако же мадам Мерль была мудра, настолько мудра, что могла бы сделать вид, будто знает Изабеллу лучше нее самой. Наша молодая женщина всегда умела вызвать в себе решимость, и всякий раз дух ее бывал возвышен, но еще никогда это чувство не расцветало в укромном саду ее сердца так пышно, как сегодня. Его бутоны поистине имели сходство, и все их можно было бы собрать в букет решительного мнения: ежели ей не суждено обрести счастья, то в том не будет и капли ее вины. Ее несчастный дух всегда имел огромное желание бороться и до сих пор еще ни разу не получал достаточного повода сложить крылья; поэтому стремился строго держаться справедливости, не тешить себя мелочной местью. Увязывать мадам Мерль с собственным разочарованием значило бы поддаться этой самой мелочной мстительности, в особенности потому, что удовольствие это принесло бы совершенно неискреннее. Оно утолило бы горечь, но не ослабило бы путы. Можно было бы притвориться, будто она действовала вслепую, но ежели какая девушка и была хозяйкой сама себе, то это Изабелла. Без сомнения, влюбленная девушка себе не принадлежит, однако единственный источник ее ошибки лежал внутри нее самой. Против нее не сплели заговора, ее не заманивали в силок. Она все видела, сама решала и выбор делала опять-таки сама. И ежели женщина совершала подобную ошибку, то путь исправить все имелся лишь один: полностью и безоговорочно – но, с королевским достоинством! – принять ее. Одной глупости с Изабеллы хватило, тем более расплачиваться предстояло до конца жизни. Вторая дела не поправит. В этой безмолвной клятве имелось некоторое благородство, которое и помогало Изабелле держаться. Однако, несмотря на это, мадам Мерль была права, приняв меры предосторожности.

Как-то раз, примерно через месяц после прибытия в Рим Ральфа Тушетта Изабелла возвращалась с прогулки с Пэнси. Она не уставала благодарить жизнь за падчерицу, ибо всегда трепетно относилась ко всему невинному и слабому. Пэнси была ей очень дорога, и больше в жизни Изабеллы не нашлось бы ничего столь же чистого, как ясная и упоительная привязанность к ней этого юного создания. Это было все равно что держать в руке ее маленькую нежную ладошку. Пэнси же испытывала не только привязанность и любовь, но и некую пылкую, непреодолимую веру. Изабелле эта зависимость девочки доставляла не просто удовольствие, она заставляла жить тогда, когда, казалось, жизнь потеряла всякий смысл. Изабелла сказала себе, что следует исполнять свой долг, каким бы он ни был, и надо искать его для себя по мере сил. Сочувствие Пэнси служило прямым указанием на таковой, и дарило ежели не идеальную, то верную возможность – а для чего именно, Изабелла точно не могла сказать. Может статься, просто быть для девочки чем-то бо́льшим, нежели сама девочка могла стать для нее.

Сегодня Изабелла с улыбкой вспоминала о том, как когда-то не могла понять Пэнси, ибо сейчас видела, что все непонятное в Пэнси – от собственной же ее, Изабеллы, зашоренности. Раньше ей не верилось в то, что кто-то способен вкладывать так много – невероятно много – в попытки угодить другому, но потом увидела сию тонкую способность в действии и поняла ее. Это создание, Пэнси, всем своим естеством воплощало гений, не замутненный гордостью, ибо у девочки она отсутствовала. И пусть Пэнси неустанно чего-то добивалась, признания за это не искала.

Вдвоем они были неразлучны, миссис Осмонд почти не видели без падчерицы. Изабелле ее компания нравилась, как неизменный букетик одних и тех же цветов в руке. И дабы не пренебрегать Пэнси, как бы ее к тому не склоняли, она лелеяла ее буквально с религиозным трепетом. В обществе Изабеллы девушка расцветала, была счастлива, как ни с кем, за исключением отца. Им она восхищалась с великой силой, оправданной небывалой мягкостью Гилберта Осмонда, поскольку отцовство доставляло ему изысканную радость. Изабелла, знала, как любит бывать с ней Пэнси и что девочка изыскивает средства угодить ей. И лучшим было – избавить мачеху от хлопот, хотя сие решение никак не решило бы хлопот, уже существующих, и потому Пэнси проявляла чудеса изобретательности в послушании и покорности. Она была осторожна, смиряла пыл, соглашаясь на предложения Изабеллы, делая вид, будто бы не решается их принимать. Никогда не перебивала, не спрашивала о светской жизни и пусть с восторгом, бледнея, выслушивала одобрения в свой адрес, никогда за них не хваталась. Лишь смотрела с тоской, которая с годами красила ее глаза, как ни одни другие в мире. А когда во вторую зиму в Палаццо Рокканера Пэнси стала выбираться на приемы с танцами, то всегда в урочный час, дабы миссис Осмонд не утомилась, первой же предлагала вернуться домой. Изабелла ценила то, как девочка приносит в жертву гуляния допоздна, ибо знала, что юная компаньонка страстно обожает такой вид досуга, двигаясь под музыку четко и легко, точно старательная фея. Тем паче что общество нисколько ее за это не порицало; ей нравились даже утомительные части: духота бальных зал, скучные ужины, давка у дверей, стесненное ожидание экипажа. Днем же, в коляске, сидя подле мачехи, она принимала сдержанную, неприметную и благодарную позу, подавшись вперед и слегка улыбаясь, словно бы ее взяли в поездку первый раз.

В тот день, о котором я говорю, они выехали за ворота города и спустя полчаса оставили экипаж у обочины, а сами отправились гулять по невысокой траве луга в Кампании, даже в зимнюю пору усыпанного нежными цветами. То был почти ежедневный ритуал для Изабеллы, которая любила прогуливаться быстрым шагом, пусть ее поступь с тех пор, как она первый раз посетила Европу, и растеряла легкость. У Пэнси же это было не самое любимое времяпрепровождение, однако девочка не жаловалась, ибо нравилось ей решительно все, и она шла чуть менее широким шагом подле жены своего отца, которая затем, по возвращении в Рим, отдавала дань уважения предпочтениям падчерицы, объезжая холм Пинчо или виллу Боргезе. В залитой солнцем лощине, вдали от стен Рима, она набрала букетик цветов, а уже в Палаццо Рокканера направилась прямиком к себе в комнату, где поставила цветы в воду. После Изабелла прошла в гостиную, которую обычно занимала – вторую по счету, ежели считать от передней, куда попасть можно было с лестницы, – и в которой даже недешевые усилия Гилберта Осмонда не в силах были искоренить изысканной наготы стен.

Едва переступив порог, Изабелла замерла, а причиной тому было полученное впечатление. Впечатление, строго говоря, совсем не феноменальное, однако ей оно отчего-то показалось свежим. Легкая, беззвучная поступь дала время как следует разглядеть разыгравшуюся перед ней сцену и лишь затем прервать ее. В комнате присутствовала мадам Мерль; не снявшая шляпки, она была занята беседой с Гилбертом Осмондом. Еще минуту они не замечали Изабеллы. Разумеется, Изабелла и прежде видела, как беседуют ее муж и мадам Мерль, но ни разу не заставала она их погруженными в знакомое молчание – когда собеседников легко можно спугнуть внезапным появлением.

Мадам Мерль стояла на ковре на некотором удалении от очага. Осмонд же сидел в глубоком кресле, откинувшись на спинку, и смотрел на нее. Голову гостья, как обычно, держала вскинутой, однако взгляд ее был устремлен на хозяина. Что сразу бросилось в глаза, так это что Осмонд сидел, тогда как мадам Мерль стояла. Обескураженная сим, Изабелла встала как вкопанная. Затем ей в голову пришло: их молчание – та пауза, что неожиданно, незванно возникает в беседе двух старых друзей, пока те свободно обмениваются мыслями, не высказывая их. В этом не было ничего поразительного, ведь они и впрямь были старые приятели, однако в воображении у Изабеллы молниеносным проблеском родился образ: то, как они расположились, как увлеченно смотрели друг другу в глаза… Не успела она толком осмыслить озарение, как оно ее покинуло.

Мадам Мерль заметила Изабеллу и, не совершив ни движения, поприветствовала ее. Супруг, напротив, тут же вскочил на ноги. Пробормотал нечто, дескать, хочет пройтись, и, извинившись перед гостьей, ушел.

– Я к вам. Думала, придете, но вас все не было, вот я и ждала, – сказала мадам Мерль.

– Он что, не предложил вам сесть? – с улыбкой спросила Изабелла.

Мадам Мерль огляделась.

– Ах, совершенно верно, я собиралась уходить.

– Нет уж, задержитесь.

– К слову, да. Я здесь не просто так. Мне кое-что пришло в голову.

– Я уже как-то говорила, – заметила Изабелла, – что в этот дом вас может привести лишь нечто невероятное.

– А вы должны помнить, что сказала Я: приду или останусь в стороне, мотивы мои не изменятся – и это привязанность к вам.

– Да, припоминаю.

– Вид у вас такой, будто вы в это не поверили, – попеняла мадам Мерль.

– Ах, – ответила Изабелла, – в глубине ваших мотивов я стала бы сомневаться в последнюю очередь!

– Скорей вы усомнитесь в искренности моих слов.

Изабелла мрачно покачала головой.

– Вы всегда были ко мне добры.

– Всякий раз, как вы мне позволяли. Вы не всегда принимаете доброту, когда-то вас приходится оставить в одиночестве. Впрочем, сегодня я пришла не добротой вас одарить. Дело совершенно в другом. Я думала переложить на вас одну свою проблему. Как раз говорила о ней с вашим супругом.

– Вот удивительно! Проблемы он не любит.

– Особенно когда они чужие, мне это хорошо известно. Впрочем, и вам такое, думаю, тоже не по нраву. Как бы там ни было, придется вам помочь мне, хотите вы того или нет. Дело в бедном мистере Розье.

– Ах, – задумчиво произнесла Изабелла, – так это уже проблема Осмонда, не ваша.

– Он ловко переложил ее на мои плечи. Юноша раз десять на неделе заглядывает поговорить о Пэнси.

– Да, хочет на ней жениться. Мне все об этом известно.

Мадам Мерль немного помедлила.

– Со слов вашего мужа я поняла, что вы не больно-то и в курсе.

– Откуда ему знать, что мне известно? Он не обсуждал со мной этого вопроса.

– Возможно, потому, что не знает, как к нему подступиться.

– Тем не менее это такой вопрос, в котором он редко терпит неудачу.

– Да, он, как правило, знает, что думать. Но только не в этот раз.

– А вы ему не говорили? – спросила Изабелла.

Мадам Мерль светло улыбнулась.

– Знаете, вы суховаты.

– Да, и ничего не могу с собой поделать. Мистер Розье со мной тоже говорил.

– В этом смысла не было. Вы же так близки с этим дитя.

– Ах, – сказала Изабелла, – не больно-то я его утешила! Ежели вы меня считаете сухой, то что же ОН тогда обо мне думает?

– Верит, что вы способны на большее, нежели успели сделать.

– Я ничего не могу поделать.

– Во всяком случае, больше моего. Не знаю, какую такую загадочную связь он углядел между мной и Пэнси, однако первым делом примчался ко мне, словно его удача лежала у меня в руках. И вот теперь наведывается постоянно, подстегивает, выпытывает, есть ли надежда. Изливает душу.

– Он горячо влюблен, – сказала Изабелла.

– Горячо – для него.

– И для Пэнси, смею сказать.

Мадам Мерль ненадолго потупила взгляд.

– Не считаете ее привлекательной?

– Дражайшее в мире юное создание, но весьма ограниченное.

– Тем проще мистеру Розье ее любить. Он и сам не без пределов.

– Да, – согласилась Изабелла, – у него масштаб карманного платочка, из тех, что небольшие, с кружевными оборками. – Чувство юмора у нее в последнее время сменилось сарказмом, однако в этот момент она устыдилась того, что позволила его себе в отношении невинного человека, соискателя на руку Пэнси. – Он очень добр, очень честен, – поспешила прибавить она, – и не так глуп, как кажется.

– Он заверяет, будто бы Пэнси от него в восторге, – призналась мадам Мерль.

– Этого я не знаю, у нее не спрашивала.

– Вы что же, ничего у нее не выспрашиваете?

– Это не моя задача, а ее отца.

– Ах, вы слишком все буквально понимаете! – укорила ее мадам Мерль.

– Это уже мне судить.

Мадам Мерль снова улыбнулась.

– Вам нелегко помочь.

– Помочь мне? – серьезным тоном переспросила Изабелла. – О чем это вы?

– Вас очень легко расстроить. Не видите, как мудро я стараюсь быть осторожной? Как бы там ни было, предупреждаю вас, как предупредила и мистера Осмонда: я умываю руки и не имею больше дел с любовными вопросами мисс Пэнси и мистера Эдварда Розье. Je n’y peux rien, moi![54] С Пэнси о нем я говорить не могу. Особенно, – прибавила мадам Мерль, – потому что не считаю его образцовым женихом.

Изабелла немного подумала, после чего с улыбкой ответила:

– Так и не умывайте рук! – А после прибавила немного другим тоном: – Все равно не сможете, слишком для этого заинтригованы.

Мадам Мерль не спеша встала, бросила на Изабеллу взгляд – быстрый, как проблеск некой связи, замеченный нашей героиней по прибытию. Разве что на этот раз она ничего в глазах подруги не прочла.

– В следующий раз спросите его сами, вот увидите.

– Спросить не выйдет, он перестал посещать этот дом. Гилберт дал ему понять, что он здесь гость нежеланный.

– Ах да, – сказала мадам Мерль, – я позабыла об этом, подумала, что на него давит бремя воздыханий. Говорит, что Осмонд оскорбил его. Как бы там ни было, – продолжила она, – все не так плохо, как ему кажется, Осмонд не питает к Розье такой уж сильной неприязни. – Она встала, как бы завершая разговор, но ненадолго задержалась, огляделась и, видимо, вспомнила, что еще можно сказать. Изабелла это поняла и даже как будто бы увидела, в каком направлении думает приятельница; однако имела определенные причины не облегчать ей задачу.

– Ежели вы ему так и сказали, он наверняка порадовался, – улыбаясь, ответила она.

– Разумеется, я ему сказала и как могла ободрила. Велела запастись терпением, сказала, что его дело не совсем безнадежно, ежели он только сумеет держать язык за зубами. К несчастью, он вбил в себе в голову, что вправе ревновать.

– Ревновать?

– К лорду Уорбертону, который, по его словам, здесь поселился.

Изабелла утомилась и потому сидела, однако, услышав это, тоже встала.

– Ах! – воскликнула она, приближаясь к камину. Мадам Мерль проводила ее взглядом до каминной полки, встав у которой Изабелла посмотрелась в зеркало и убрала на место выбившуюся прядь.

– Бедный мистер Розье твердит, якобы лорд Уорбертон, вполне возможно, влюбился в Пэнси, – продолжала мадам Мерль. Изабелла, немного помолчав, отвернулась от зеркала.

– И верно, такое вполне возможно, – сказала она наконец, мрачно и очень тихо.

– Вот и я высказала то же предположение мистеру Розье. Так же думает и ваш супруг.

– Этого я не знаю.

– Ну так поинтересуйтесь и убедитесь сами.

– Я не стану его спрашивать, – отрезала Изабелла.

– Прошу прощения, я и забыла, что вы об этом предупреждали. Разумеется, – прибавила мадам Мерль, – вы почерпнули из наблюдений за лордом Уорбертоном бесконечно больше моего.

– Не вижу причин не говорить вам, что ему очень нравится моя падчерица.

Мадам Мерль снова бросила на нее быстрый взгляд.

– Нравится в том смысле, который подразумевает мистер Розье?

– Я не знаю, что там себе подразумевает мистер Розье, однако лорд Уорбертон дал понять, что очарован Пэнси.

– И вы не говорили о том Осмонду? – Свое суждение мадам Мерль высказала моментально, можно сказать, выпалила.

Тут Изабелла и сама устремила на нее взгляд.

– Полагаю, со временем он сам узнает. Лорд Уорбертон и сам умеет говорить, язык у него есть.

Мадам Мерль тут же сообразила, что нарушила обычный неспешный темп своей речи, и понимание этого залило румянцем ее щеки. Она дала себе немного времени, чтобы предательский порыв затих, а после произнесла, как будто немного обдумав услышанное:

– Так для нее было бы лучше, чем выйти замуж на бедного мистера Розье.

– Я даже думаю, намного лучше.

– Если не сказать, восхитительно. Брак обещает стать отличным. Со стороны лорда Уорбертона такой интерес – истинная щедрость.

– Щедрость?

– Он обратил внимание на маленькую простушку.

– Я вижу все не так.

– И правильно. Хотя, в конце концов, Пэнси Осмонд…

– …Самая привлекательная, кого он видел! – перебила Изабелла.

Мадам Мерль вытаращила на нее глаза. И верно, ее недоумение было оправданно.

– Ах, буквально только что вы вроде как умаляли ее достоинства.

– Я назвала ее ограниченной, и это правда. Таков же и лорд Уорбертон.

– Тогда и все мы ограниченны. Ежели Пэнси не заслуживает большего, то тем лучше. Однако я не желаю признавать, будто она заслуживает привязанности к мистеру Розье, пусть даже он за нее так держится. Это уже слишком неестественно.

– Мистер Розье – досадное недоразумение! – внезапно выкрикнула Изабелла.

– Я полностью с вами согласна и даже рада, что не придется подпитывать его пламя. Скажу на будущее: впредь мои двери для него закрыты. – Запахнувшись в манто, мадам Мерль приготовилась уйти. Однако у двери остановилась, настигнутая неожиданной просьбой Изабеллы:

– Знаете, несмотря ни на что, будьте к нему снисходительны.

Она пожала плечами и, вскинув брови, уставилась на подругу.

– Неприемлемо! Я решительно отказываюсь быть к нему снисходительна, ибо то будет обман. Я жду, что Пэнси выйдет за лорда Уорбертона.

– Тогда уж лучше ждите, пока тот посватается.

– Ежели вы правы, он сделает предложение. Особенно, – тут же добавила мадам Мерль, – ежели вы его к тому подтолкнете.

– Подтолкну?

– Это в ваших силах. Вы на него очень влияете.

Изабелла слегка нахмурилась.

– Где вы такое слышали?

– Уж конечно, не от вас! Мне сказала миссис Тушетт, – с улыбкой поведала мадам Мерль.

– Само собой! Я-то никогда вам ничего подобного не говорила.

– А МОГЛИ бы, ведь некогда наши с вами доверительные отношения позволяли. Вы отмалчивались, но мысль о вас и его светлости приходила мне в голову.

Изабелла и сама разделяла ту же мысль, порой даже не без удовлетворения. Однако сейчас признавать этого не хотела, возможно, потому, что боялась показаться торжествующей. Вместо этого лишь заметила:

– Смотрю, моя тетка исправно снабжает вас сведениями.

– Она дала мне знать, что вы отклонили предложение лорда Уорбертона, потому как была премного раздосадована и ни о чем ином не могла думать. Конечно же, я считаю, что вы поступили как нельзя верно, но раз уж вы сами не пожелали выйти за лорда Уорбертона, то хоть компенсируйте ему это, помогите жениться на кое-ком ином.

Изабелла слушала ее с видом равнодушным – точно в пику яркому и выразительному виду мадам Мерль. Вскоре же она произнесла, достаточно резонно и спокойно:

– Я и впрямь была бы рада, ежели бы это – коль скоро речь о Пэнси, – можно было устроить.

Гостья, которая, похоже, восприняла эти слова как доброе знамение, обняла ее – нежнее, чем можно было ожидать, – и триумфально удалилась.

Глава XLI

Тем вечером Осмонд коснулся темы сватовства первый раз – когда пришел поздним вечером в гостиную, где Изабелла сидела одна. Вечер они провели дома, и под конец Пэнси отправилась спать; ее отец после ужина устроился в небольшой комнате, заставленной книгами, и которую называл кабинетом. В десять пришел лорд Уорбертон, как всегда, когда Изабелла сообщала ему, что будет дома; он собирался в другое место и потому провел у них всего полчаса. Изабелла, задав несколько вопросов о Ральфе, почти не говорила с ним – намеренно, она желала, чтобы он поговорил с ее падчерицей. Сама спряталась за книжкой и даже вскоре села за фортепьяно; задумалась, не стоит ли покинуть комнату. Мало-помалу пришла к мнению, что идея выдать Пэнси за хозяина прекрасного Локли даже хороша, хотя поначалу представилась ей совсем не в радужных тонах.

В тот день мадам Мерль поднесла зажженную спичку к бочке пороха. Когда Изабелла была несчастна, она всегда искала – отчасти импульсивно и отчасти из каких-то рассудочных соображений, – чем бы таким полезным себя занять. Она никак не могла отделаться от чувства, что несчастье – это такая форма болезни – страданий, противопоставленных действию. Таким образом, действие, неважно какое, становилось спасительным побегом, возможно, в некоторой степени, лекарством. К тому же Изабелле хотелось убедить себя в том, что она сделала все возможное, дабы ублажить супруга; она была решительно настроена в зародыше пресечь супружескую ошибку, дабы потом не сожалеть о ней. Осмонд с превеликой радостью выдал бы Пэнси за английского аристократа. С радостью обоснованной, поскольку этот самый англичанин был персонаж очень надежный. Изабелле казалось, что если она возьмет на себя обязанность устроить такое событие, то покажет себя доброй женой. Она хотела этого, хотела искренне поверить в то, что она и правда такова. И потом, подобное предприятие имело иные преимущества: оно позволит занять себя, чего ей так хотелось. Более того, развлечет, а развлечение, пожалуй что, спасло бы Изабеллу. Ну и, в конце концов, она окажет услугу лорду Уорбертону, которому очаровательная девица, очевидно, сильно нравилась. Хотя ежели припомнить, каков он из себя, то это выглядело странновато. Впрочем, кто же знает, чем все иной раз обернется? Пэнси могла пленить кого угодно – по крайней мере, хоть кого-то, кроме лорда Уорбертона. Для него она, по мнению Изабеллы, была слишком маленькой и худосочной, возможно, даже недостаточно живой. В ней всегда имелось что-то этакое от куклы, а он искал совсем не этого. С другой стороны, никто не знает, чего ищут мужчины, а ищут они то, что в итоге обретают: объект симпатий они узнают, лишь повстречав его. Никакая философия не объяснила бы такого фокуса, и ни в чем другом не было бы столько непредсказуемости и естественности. Ежели когда-то его светлости была небезразлична ОНА, Изабелла, то удивительно, как ему могла понравиться Пэнси, столь непохожая на нее. Изабелла не нравилась ему так, как он предполагал; ежели и нравилась когда-то, значит, он преодолел себя, а потерпев провал на первом поприще, естественно, отправился искать удачи в чем-то совершенно новом. Как я уже упоминал, поначалу Изабелла не испытала энтузиазма, но он родился в ней сегодня и сделал ее, можно сказать, счастливой. Поразительно, как воодушевила ее мысль доставить радость Осмонду. Жаль только, что путь им перешел Эдвард Розье!

Свет, озарявший до того сию дорогу, внезапно утратил толику яркости. К несчастью, Изабелла не сомневалась в том, что Пэнси считает мистера Розье милейшим юношей; она знала о том так же верно, как если бы падчерица сама все выложила ей как на духу. Сия уверенность лишала сил, ведь Изабелла тщательнейшим образом старалась отмежеваться от данного вопроса, – и досаждала почти так же сильно, как и то, что бедный мистер Розье сам ее испытывал. Он стоял несравнимо ниже лорда Уорбертона, и разница заключалась даже не столько в состоянии, сколько в них самих: юный американец выглядел этаким легковесом. Он куда больше относился к породе беспутных джентльменов, нежели благородный англичанин. На то, чтобы Пэнси вышла за гражданина Штатов, и правда не было никаких веских причин, и ежели Розье не представляет себе жизни без нее, то это его беда, тогда как из девушки получится идеальная леди-жемчужинка.

Можно было подумать, что миссис Осмонд внезапно исполнилась несвойственного ей цинизма, ибо пришла к выводу, что затруднение, вероятно, можно уладить. Помеха в лице бедняги Розье никак не могла покушаться на звание опасности, а средства для того, чтобы сгладить незначительные препятствия, изыщутся всегда. Правда, Изабелла недооценила степень упорства Пэнси, а оно грозило оказаться до неприятного труднопреодолимым, хотя, при должном внушении, падчерица могла стать более уступчивой и поддаться увещеваниям. В конце концов способность соглашаться в ней была развита в куда большей степени, нежели строптивость. Да, она уцепится за прежний выбор, ничего не поделаешь, но на деле за что цепляться, для нее значения почти не имело. Лорд Уорбертон сгодится не хуже мистера Розье, особенно потому, что он ей, похоже, сильно нравился; в этом чувстве она без малейшей утайки призналась Изабелле, дескать, считает речи его светлости чрезвычайно занимательными: он рассказал ей все об Индии. Он общался с ней самым пристойным и непринужденнейшим образом, Изабелла сама это отметила, как и то, что в разговорах с девушкой он ни на миг не прибегал к покровительственному тону, даже памятуя о ее малом возрасте и простоте. Напротив, лорд Уорбертон обращался с Пэнси так, словно бы она разбирается в интересных ему предметах не хуже, чем в современной опере (что подразумевало нечто больше, чем любовь к музыке и баритону). Он лишь стремился быть любезным и был к ней так же добр, как и к другой трепетной малютке в Гарденкорте. Такое запросто могло растрогать девочку; Изабелла помнила, как сама была тронута, и сказала себе, что будь она так же проста, как и Пэнси, то впечатление оказалось бы еще глубже. Отвергнуть лорда Уорбертона было непросто; отказ дался так же сложно, как и позднее принятие Осмонда. Однако Пэнси, невзирая уже на СВОЮ простоту, на самом деле понимала лорда Уорбертона и была рада разговорам с ним – и не о ее партнерах и букетах, но об обстановке в Италии, условиях, в которых живут крестьяне, знаменитом зерновом налоге [55], пеллагре [56], его впечатлениях о римском обществе. Она поглядывала на соискателя, попутно вышивая гобелен, милыми покорными глазами, а опуская их, коротко да искоса присматриваясь к его рукам, ногам, одежде. Она его оценивала. Напоминала себе, что даже характером его светлость куда лучше мистера Розье. В такие моменты Изабелла ограничивала себя догадками о том, где этот джентльмен: он более не приходил в Палаццо Рокканера, – ибо, как я уже сказал, ее удивительным образом захватила мысль обрадовать супруга.

Удивляться стоило по разнообразным причинам, которых я сейчас и коснусь. В тот вечер, о котором пойдет рассказ, пока лорд Уорбертон сидел с Изабеллой в гостиной, она была уже готова сделать большой шаг, выйти, оставив компаньонов наедине. Большим я этот шаг называю потому, что именно в таком свете его увидел бы Гилберт Осмонд, а Изабелла старательно пыталась смотреть на вещи именно его глазами. До известной степени она преуспела, однако нужной, той, о которой я говорю, не достигла. Да и не могла, в конце концов; нечто сдерживало ее, делая это невозможным. Не то чтобы собственные действия казались ей низменными или коварными: женщины, как правило, практикуют подобные маневры с чистой совестью, а Изабелла инстинктивно поступала сообразно обычному гению своего пола. Мешало некое смутное сомнение, чувство неполной уверенности. Поэтому она осталась в гостиной, а лорд Уорбертон отправился потом на запланированный вечер, о котором обещал назавтра рассказать Пэнси в мельчайших подробностях.

После его ухода Изабелла задумалась, не предотвратила ли она нечто, что произошло бы, удались она из комнаты на четверть часа; после чего сказала себе – как всегда мысленно, – дескать, когда титулованный гость пожелает, чтобы она вышла, то запросто найдет способ о том ей сообщить. Пэнси же ничего о нем не говорила, и Изабелла дала себе зарок молчать до тех пор, пока лорд сам не заявит о своих намерениях. С этим он несколько запаздывал, если учесть, в каких красках сам же описывал свои чувства. Пэнси отправилась в постель, а Изабелла была вынуждена признать, что и представить не может, о чем ее падчерица думает. Обыкновенно прозрачная в помыслах, ее компаньонка казалась сейчас непроницаемой.

Изабелла сидела одна, глядя в огонь, до тех пор, пока, по прошествии получаса, не пришел ее муж. Он молча походил немного по гостиной, потом присел; как и она, он стал смотреть в огонь. Наконец она отвела взгляд от пляшущего в камине пламени и взглянула на Осмонда; смотрела некоторое время, пока тот хранил молчание. Подобное скрытное наблюдение вошло у нее в привычку, а привычным его сделал инстинкт, который без преувеличений можно было бы назвать союзником инстинкта самосохранения. Ей хотелось как можно полнее раскрыть для себя мысли Осмонда, заранее выведать, что он сказал бы, так чтобы держать наготове ответ. Изабелла никогда не славилась умением ответить с ходу, придумывая достойные реплики уже по истечении беседы. Зато она научилась осторожности, почерпнула сей навык, отчасти глядя на спокойное выражение Осмондова лица. В то же самое лицо она вглядывалась, возможно, такими же искренними, но не такими пронзительными глазами на террасе флорентийской виллы; разве что после свадьбы Осмонд сделался чуть грубоват, хотя он и сегодня мог показаться утонченным.

– Лорд Уорбертон был здесь? – спросил Осмонд.

– Да, задержался на полчаса.

– Он виделся с Пэнси?

– Да, они посидели на диване.

– Долго он с ней беседовал?

– Он говорил практически только с ней.

– Мне кажется, он проявляет внимание. Вы вроде бы так это называете?

– Я не называю это никак, – поправила Изабелла. – Ждала вас, дабы подобрать название сообща.

– Какая редкая предусмотрительность, – не сразу ответил Осмонд.

– На этот раз я решила попробовать и поступить, как вам угодно. Слишком часто действовала наоборот.

Осмонд медленно повернул к ней голову.

– Вы что, ищете ссоры?

– Нет, желаю примириться.

– Нет ничего проще. Вы ведь знаете, я сам ссоры не ищу.

– А когда пытаетесь меня разозлить, как вы это называете? – спросила Изабелла.

– Я не пытаюсь. Мне это удается естественно, как ничто иное в мире. Сейчас я тем паче не пытаюсь злить вас.

Изабелла улыбнулась.

– Неважно. Я решила для себя больше не злиться.

– Отличное решение. А то характер у вас не очень.

– Да, не очень. – Она отложила книгу, которую читала, и взяла в руки вышивку, оставленную Пэнси.

– Отчасти именно поэтому я и не обсуждал с вами ситуацию с дочерью, – сказал Осмонд, употребив по отношению к Пэнси термин, которым чаще всего пользовался. – Боялся встретить сопротивление, а то вдруг и у вас виды на эту тему. Мальчишке Розье я дал от ворот поворот.

– Вы боялись, что я стану просить за мистера Розье? Разве не заметили, что я с вами ни разу о нем не говорила?

– А я вам и шанса не давал. В последнее время мы с ним почти не общались. Я знаю, он ваш старинный друг.

– Да, он мой старинный друг. – Судьба Розье волновала Изабеллу чуть больше, чем вышивка, которую она рассматривала. Он и впрямь был ей старинным другом, да и ради мужа она не испытывала желания умалять подобных уз. Осмонд так умел выразить свое презрение к ним, что лишний раз укреплял ее верность старым связям, даже тогда, когда – как в этот самый раз, – они сами по себе были неважны. Порой Изабелла испытывала некую пылкую нежность по отношению к воспоминаниям, не имевшим иной ценности, кроме принадлежности к незамужнему периоду ее жизни. – Но что касается Пэнси, – прибавила она немного погодя, – я его никак не поощряла.

– И к счастью, – заметил Осмонд.

– Для меня, вы хотели сказать? Ему от этого мало радости.

– Нет смысла говорить о нем, – отрезал Осмонд. – Напомню, я дал ему от ворот поворот.

– Да, но влюбленный и за забором остается влюбленным. В разлуке чувства порой только крепнут. Мистер Розье все еще питает надежды.

– Пусть тешится ими на здоровье! А моей дочери достаточно сидеть и помалкивать, чтобы стать леди Уорбертон.

– Вы бы этого хотели? – с непринужденной простотой поинтересовалась Изабелла. Она решила для себя ничего не предполагать заранее, ибо Осмонд умел оборачивать ее собственные ожидания против нее самой. Она, конечно, положила в основу недавних размышлений то рвение, с которым он бы хотел видеть дочь в статусе леди Уорбертон, однако, пока Осмонд сам все не выразил словами, ничего не могла знать наверняка. Изабелла не спешила принимать как данное, будто бы лорд Уорбертон – приз, достойный усилий, которых Осмонд якобы не прилагает. Гилберт всем давал понять, что для него ничто в жизни не является призом, и даже с самыми сановитыми персонами держался как равный им, и дочери его как будто было достаточно оглядеться – и принц для нее нашелся бы сам. В итоге же он вступил бы с собой в противоречие, сказавши откровенно, как отчаянно желает породниться с лордом Уорбертоном, и ежели при том упомянутый аристократ ускользнет, то замены ему не сыщется. Молчанием же Осмонд лишний раз, по собственному обыкновению, намекал на то, что никогда не бывает непоследовательным. Он бы наверняка хотел, чтобы жена сей момент затрагивать не стала, но сейчас, когда они остались наедине, – и пусть еще час назад она почти довела до ума схему, как ублажить супруга, – Изабелла, как ни странно, не пошла навстречу. Тем не менее она точно знала, как прозвучавший только что вопрос подействует: Осмонд почтет его за оскорбление. И ладно, он сам умел чрезвычайно ловко унизить Изабеллу, располагая терпением и дожидаясь именно большой возможности, тогда как малые с пренебрежением пропускал мимо. Изабелла, в свою очередь, поспешила ухватиться за малую, потому как ждать крупной позволить себе не могла.

Осмонд выкрутился – и с честью.

– Хотел бы, неимоверно. Брак вышел бы великолепный. И потом, у нас есть еще одно преимущество: лорд Уорбертон ваш старый приятель. Ему было бы приятно породниться с нами. Как-то странно получается, что у Пэнси поклонники – сплошь ваши старые друзья.

– По-моему все объяснимо. Они приходят навестить меня и видят Пэнси. А увидев ее, не могут не влюбиться.

– Так думаю я, но не вы.

– Ежели Пэнси выйдет за лорда Уорбертона, я буду только рада, – открыто заявила Изабелла. – Он прекрасный человек. Однако вы говорите, что ей надо просто сидеть да помалкивать. Возможно, совсем смирно сидеть у нее не выйдет. Лишившись мистера Розье, она может взбрыкнуть!

Осмонд словно бы ее не слышал; он сидел, глядя в огонь.

– Пэнси мечтает стать превосходной леди, – заметил он через какое-то время с некоторой теплотой в голосе. – Больше всего ей нравится угождать, – добавил он.

– Угождать мистеру Розье, возможно.

– Нет, угождать мне.

– И мне немного, думаю я, – вставила Изабелла.

– Да, о вас она высокого мнения, но поступать станет так, как скажу я.

– Очень хорошо, коли вы уверены в этом.

– Тем временем, – продолжил Осмонд, – хотелось бы выслушать нашего дорогого гостя.

– Он и говорил – со мной. Сказал, что с большой радостью поверил бы, что он небезразличен Пэнси.

Осмонд быстро обернулся, но заговорил не сразу.

– Почему вы мне не сказали? – резко спросил он.

– Возможности не представилось. Вы ведь знаете, как мы живем. Я воспользовалась первой же оказией, которая представилась.

– Вы говорили с ним о Розье?

– О да, немного.

– Едва ли в том была нужда.

– Я подумала, ему стоит знать, так чтобы… чтобы… – Изабелла не договорила.

– Чтобы – что?

– Чтобы он мог действовать сообразно.

– Чтобы он мог пойти на попятную, хотите сказать?

– Нет, чтобы перейти в наступление, пока есть время.

– Похоже, вы добились не того.

– Терпение, – попросила Изабелла. – Вы ведь знаете, какие англичане стеснительные.

– Этот не такой. Он не стеснялся, когда сватался к ВАМ.

Она боялась, что Осмонд заговорит об этом, и ей это было неприятно.

– Вы уж простите, но он проявлял стеснительность, и немалую, – парировала она.

Поначалу Осмонд ничего не ответил; просто сидел, взяв в руки книгу и листая страницы, тогда как Изабелла занялась вышивкой Пэнси.

– Должно быть, вы имеете большое влияние на лорда, – наконец продолжил супруг. – Стоит пожелать, и вы сумеете довести его до нужной кондиции.

Сие замечание звучало еще более оскорбительно, хоть и было очень даже уместно, к тому же оно, в конце концов, вполне соответствовало тому, что Изабелла говорила сама себе.

– Откуда у меня влияние? – спросила она. – Чем я его так обязала?

– Не захотели выйти за него, – не отрываясь от книги, напомнил Осмонд.

– Не стоит на это слишком полагаться, – ответила Изабелла.

Супруг отбросил книгу, встал и, заложив руки за спину, подошел к огню.

– Как бы там ни было, я придерживаюсь мнения, что все в ваших руках. При нем и останусь. Проявив немного доброй воли, вы справитесь. Обдумайте это и помните, как сильно я на вас рассчитываю.

Он немного подождал, давая время для ответа, но не услышав такового, покинул комнату.

Глава XLII

Изабелла не ответила, так как после слов Осмонда перед ней раскрылась полная картина положения, в созерцание которой она и углубилась. Было в речах мужа нечто такое, что все усугубило, и вот она в испуге уже не доверила бы себе произнести хоть слово.

Изабелла откинулась на спинку кресла, закрыла глаза и еще очень долго, глубоко за полночь сидела в неподвижной тишине гостиной, отдавшись размышлениям. Когда вошла служанка поддержать огонь в камине, она велела принести еще свечей, затем отправила ее спать. Она послушно размышляла над словами Осмонда, а заодно еще много над чем. Прозвучавшее предположение, будто бы она имеет определенное влияние на лорда Уорбертона, вызывало страх, идущий вкупе с неожиданным открытием. Правда ли между ними теплилось еще нечто, что можно было бы использовать как рычаг и вынудить лорда открыться Пэнси? Был ли он падок на одобрение, желал ли как-то угодить? Прежде Изабелла этим вопросом не задавалась, так как ее к тому не понуждали; зато теперь, когда его, этот вопрос, перед ней поставили, увидела ответ и испугалась. Да, некую слабость в лорде Уорбертона она и правда видела. Когда он только приехал в Рим, она считала, что связующая нить меж ними лопнула и порвалась, но затем, мало-помалу, ей напомнили, что связь эта никуда не делась и заметна. Ниточка была толщиною в волос, однако случалось ей звенеть натянутой струной. Для Изабеллы же все осталось прежним: она не изменила мнения о лорде Уорбертоне; на то, чтобы ее чувства исправились, причин не было, и сейчас они, эти чувства, даже казались ей приятным. А он? Рассчитывал ли его светлость по-прежнему, что Изабелла еще может стать ему не чужой? Имел ли он желание что-то выгадать от воспоминаний о тех нескольких мгновениях близости, через которые они вдвоем прошли? Изабелла не сомневалась, что разглядела в нем признаки подобных настроений. На что же он надеялся, на что претендовал и каким тогда необыкновенным образом эти его устремления сочетались с откровенно искренней любовью к бедняжке Пэнси? Или же он влюблен в жену Гилберта Осмонда, и ежели да, то какое утешение надеется извлечь? Ежели он любит Пэнси, то не любит ее мачеху, а ежели любит мачеху, то не любит Пэнси. Нужно ли было использовать влияние, дабы заставить его связать себя с Пэнси, зная при том, что он пойдет на союз ради Изабеллы, а не ради самой малышки? Подобной ли услуги просит муж? Как бы там ни было, с этим долгом Изабелла нашла себя в противоречии – с того момента, как приняла, что старый друг испытывает неувядающую тягу к ее обществу. Подобное задание ей было неприятно, если не сказать ненавистно. В смятении спрашивала она себя, не притворяется ли лорд Уорбертон, будто влюблен в Пэнси, дабы получить удовлетворение иного рода, и каковы шансы на иной расклад? Изабелла освободила его от обвинений в подобном чистейшем двуличии, предпочитая верить в искренность. Но ежели его восхищение Пэнси – самообман, то это едва ли лучше притворства.

Так Изабелла металась промеж нелицеприятных возможностей, пока не запуталась окончательно: некоторые догадки, внезапно приходя ей в голову, ужасали. Тогда она вырвалась из этого мысленного лабиринта, протерла глаза и заявила, что собственное воображение не делает ей чести, а воображение супруга делает ему чести еще меньше: лорд Уорбертон был не заинтересован в ней ровно настолько, насколько нужно, и она значила для него не более, чем ей хотелось бы. Она остановится на этом, пока не будет доказано обратное, причем доказательства нужны куда убедительней циничных намеков Осмонда.

Однако разрешение от тягостных раздумий принесло мало покоя, ибо душу Изабеллы не отпускали страхи, столпившиеся на переднем плане мысли сразу же, едва для них образовалась пустота. Что именно вызвало в их рядах такой переполох, понять она не могла. Разве только странное впечатление, полученное чуть ранее тем днем – когда она застала мужа и мадам Мерль за непосредственной и личной беседой, каковой от них не ждала. Время от времени это впечатление возвращалось, и сейчас Изабелла старалась припомнить, не посещало ли оно ее ранее. Кроме того, куцая беседа с Осмондом полчаса назад послужила поразительным примером его таланта иссушивать все своим касанием, опошлять все взглядом. Было бы славно убедить Осмонда в преданности, однако всю охоту отбивало понимание того, что именно этого он и ждет. Он будто сглазил устремления Изабеллы; навел порчу всего одним своим присутствием, вниманием навлек беду. Или же Изабеллу так заставляло думать глубокое недоверие? Сие чувство родилось как вытяжка их пока недолгой совместной жизни в браке. Муж и жена смотрели друг на друга с разных берегов пролива, и оба мнили себя жертвами предательства. Выходило странное противостояние, какого бы Изабелла не смогла себе и вообразить – когда священное для одного казалось ненавистным другому.

Вины она не ощущала, она ведь никого не предала. Лишь восхищалась и верила. В незамутненной уверенности шла навстречу мужу… лишь затем, чтобы позднее обнаружить, как бескрайние просторы свободной жизни ссохлись, превратились в узкий темный переулок, тупичок. И вместо счастливых мест, в которых ты словно бы взираешь на все с небес с восторгом, чувством превосходства, имеешь возможность судить, оценивать и выбирать, жалеть, она очутилась на земле, в юдоли цепей и несвобод, где сверху тебя дразнят голоса свободной, беззаботной жизни, усугубляя чувство неудачи.

Глубокое недоверие к мужу омрачало мир. Таковое чувство легко определяется, да вот объяснить его непросто, к тому же оно сложно, неоднородно по характеру, но за изрядный отрезок времени, наполненный страданиями, оно вступало в пору полного цветения. В своем страдании Изабелла не замерла, будто скованная холодом, ступором или отчаянием, нет, ею владела страстная мысль, не позволяющая согнуться под давлением. Притом же в сердце Изабеллы еще как будто теплилась крохотная, гаснущая искра веры в то, что никто, кроме Осмонда, этого не заподозрил. О, уж он-то видел все и упивался этим, как порой мнилось Изабелле.

Первый тревожный звоночек зазвучал не сразу, лишь на исходе их первого прожитого вместе года, наполненного поначалу столь восхитительною близостью. Затем сгустились тучи; казалось, будто Осмонд умышленно, едва не злонамеренно гасит все огни над судьбой Изабеллы. Вначале сумерки еще были жидкими, в их смуте Изабелла еще различала тропу, однако со временем мрак становился гуще. И ежели ранее он кое-где еще рассеивался, то нынче в некоторых уголках будущего образовалась подлинная тьма. И ведь героиня наша была уверена, что тени сии отбрасывает не ее разум: она немало сил положила на то, чтобы сохранить трезвость и беспристрастность мысли. Тени протянулись и сплетались как следствия того, что рядом ее муж. Причем рождались они вовсе не из его порочности или злодеяний; Изабелла Осмонда не винила ни в чем. Вернее, ни в чем, помимо одного, однако назвать то ПРЕСТУПЛЕНИЕМ язык не повернулся бы: не злой и не жестокий, он всего-навсего ненавидел свою жену. А то, что это не было грехом, и удручало паче всего, ведь на грех Изабелла управу бы нашла.

Да, изменения в ней произошли, однако совсем не те, каких ждал Осмонд. Хотя она и устремлялась всеми силами к тому, чтобы оправдать его чаяния, стать иной, суть ее, в конце концов, взяла свое, ибо была необорима. Теперь же отпала всякая нужда в притворстве и личинах: Осмонд познал, какова Изабелла на деле, и все для себя решил. Изабелла его не боялась, не испытывала дурных предчувствий: неприязнь к ней мужа не подтолкнула бы его к насилию любого рода. Напротив, от этого он станет держаться как можно дальше. Не даст ей повода для подозрений. На этом поле Изабелла ему проиграет и даже более того, сухим, застывшим взглядом она узрела в будущем, что сама предоставит ему достаточно весомых поводов для подозрений.

Частенько она жалела мужа, ибо, не имея намерения обманывать, все же подвела его. После знакомства она себя стирала – уменьшилась, ужалась, словно бы стремясь исчезнуть, а все потому, что подпала под невероятные чары, за которыми Осмонд укрылся, как за фасадом. Он не менялся, и даже более, в тот год он не рядился, не притворялся иным. Он лишь не показывал всей сути: его натура проглядывала, как полумесяц на небе, вторую половину которого скрывала тень Земли. Теперь же наступило полнолуние, и Осмонд предстал во всей красе; все это время Изабелла путала часть с целым.

Ах, что это были за чары! Они до сих пор цепко удерживали Изабеллу, и потому она прекрасно знала об источнике восхитительности, к которому Осмонд прибегал в час нужды. Из него он черпал, ухаживая за ней, но она и сама желала быть очарованной, и потому удивляться его успеху не стоило. А преуспел Осмонд благодаря искренности: в том Изабелла и сейчас не усомнилась бы нипочем. Он открыто восхищался ею, мол, не видел еще женщины, столь одаренной воображением. Сие вполне могло быть так, ведь в те месяцы Изабелла воображала себе мир, полный несбыточного. Сложила в голове чудесный образ Осмонда, подпитанный очарованием, чувствами и разгулявшейся фантазией… Она прочла его неверно! Увидела перед собой поразительнейшую фигуру, тронутая определенным сочетанием черт: бедность, одиночество и благородство – они интриговали, словно бы давая раскрыться и ей самой. В положении Осмонда, в его уме и лице чувствовалась некая неопределенная красота и вместе с тем беспомощность и слабость. Однако чувства Изабеллы уподобились нежному распустившемуся бутону уважения. Осмонд напоминал ей утратившего веру моряка, бредущего вдоль линии прибоя в ожидании высокой воды, бросающего на море взгляды, но притом не пускающегося в плаванье. Вот где и воспользовалась Изабелла шансом: она повела бы его судно, она же стала бы путеводной звездой. Как славно было бы полюбить его. И она полюбила Осмонда, трепетно и нежно, выменяв обретенное в нем на изрядную часть души, еще больше отдав за то, что привнесла сама, обогатив свой дар. На страсть, насытившую собою те месяцы, она оглядывалась, точно мать, и видела в ней проявление своего родительского инстинкта, испытывала женское счастье от того, какой сумела внести вклад, и от того, что явилась не с пустыми руками.

Притом Изабелла сознавала, что не пошла бы на такое, когда бы не ее богатство. Мысленно она перенеслась к бедному мистеру Тушетту, спящему под английским дерном милостивому виновнику ее бесконечного горя. Невероятно! Деньги лежали бременем на разуме, исполненном желания передоверить груз тому, кто бы хотел принять его. А кто бы сгодился лучше, как не мужчина с отменным вкусом к жизни? Другая лучшая возможность была бы все вручить какой-нибудь лечебнице, но, увы, не было такого учреждения для немощных, которое вызвало бы интерес сильней, чем Гилберт Осмонд. Уж он бы точно нашел деньгам Изабеллы достойное применение, освободив ее от бремени и очистив барыш от пошлости негаданной удачи. В том, чтобы разбогатеть на семьдесят тысяч фунтов, не было ничего утонченного; утонченным было решение мистера Тушетта завещать их Изабелле. Однако не меньшее изящество увидела Изабелла в решении выйти за Гилберта Осмонда, вручив состояние ему. Для него же принять этакое богатство было уже не столь изысканно, однако то уже была его беда. Хотя оно скрасило бы жизнь с нелюбимой женщиной. Много ли потребно мужества признать такую радость?

Изабелла зарделась при мысли, что замуж она вышла, словно бы купив какое-то достойное хвалы деяние. Впрочем, тут же нашлась с ответом: не в одних лишь деньгах дело. Ее захватили страсть и чувство, что в своей привязанности Осмонд искренен, и качества его характера вызывали у нее восторг. Убежденность в его исключительности не проходила и по сей день, после стольких месяцев, служа доказательством тому, что иначе она попросту не поступила бы. В ее владение перешел мужчина лучшего, а если быть точным, то самого утонченного склада, и взяв его, не оттолкнув, она уже проявила недюжинную преданность.

Не ошибалась она и в красоте его ума, который успела изучить. Она жила не то что с Осмондом, но чуть ли не его мыслями, словно бы сделав их своим обиталищем. Ежели ее, как птаху, и поймали, то ловчий должен был обладать феноменальной силой. Идея показалась Изабелле достойной: ни разу не встречался ей разум более неординарный, гибкий, способный на восхитительные игры… И вот теперь ей приходилось считаться с этим изысканным инструментом. Лишь попытавшись вообразить масштаб обмана, Изабелла тонула в океане смятения. Чудо, как Осмонд еще не возненавидел ее сильнее. Она помнила, как он впервые проявил презренье к ней: то было словно вчера; прозвенел колокольчик, будто бы отдав сигнал, и занавес на сцене подлинной трагедии их жизни поднялся. Осмонд заявил, дескать, у Изабеллы слишком много мыслей. Он и до брака делал это замечание, просто тогда Изабелла не приняла его всерьез, но в тот раз было не отмахнуться, ведь говорил Осмонд веско. И пусть на первый взгляд в его словах не было ничего весомого, возросший опыт позволил, хоть и не сразу, разглядеть в них затаенную угрозу. Осмонду Изабелла нужна была опустошенная, без чего-либо своего, кроме, пожалуй, миловидной внешности. А мыслей у нее в голове и правда скопилось слишком много, даже больше, чем он предполагал, и куда больше, чем она высказывала, когда он сватался. Да, она поступала лицемерно, но он слишком сильно нравился ей. И потом, для себя одной идей у нее было многовато, а человек, наверное, за тем ведь и вступает в брак, чтобы делиться думами. С корнем их не выполешь, но можно задавить и не позволять подняться, не показывать. Впрочем, непринятие Осмондом собственных мыслей у Изабеллы ее не тревожило. Подумаешь! Нет такой идеи, каковой она бы с радостью не пожертвовала во имя любви. Осмонд же подразумевал иное: ее характер, чувства, методы суждения, – вот это она держала при себе, и этого не видел Осмонд до тех пор, пока не стало слишком поздно, когда закрылась дверь, отрезав путь назад. Личный взгляд на мир у Изабеллы он почитал за оскорбление в свой адрес, но – Бог свидетель! – тот взгляд стал кроток, смиренен.

Удивительно, как сразу не увидела она различия в принципах. Она-то думала, что Осмонд мыслит широко и просветленно, как идеально честный человек, как джентльмен. Разве не заверял он ее, будто бы чужд предрассудкам, утомительным ограничениям и подрастерявшим свежесть клише? Разве не являл он всем своим видом привычки к простору, открытому миру, безразличия к мелочным вопросам, готовности не гнушаться лишь истины и знания, убежденности в том, что следует найти кого-то столь же умного и отправиться с ним на их поиски? Притом неважно, отыщутся ли они, главное – счастье обретется в самом пути. Он признавался в любви к привычному, однако в его устах сие признание звучало благородно – как выражение чувств к гармонии, порядку, приличию и всем традиционным, великим институтам. Она безропотно пошла за ним, не услыхав в его предупреждениях ничего зловещего. И лишь спустя год, пройдя с мужем еще дальше, когда он ввел ее в свое жилище, осознала, ГДЕ правда очутилась.

Изабелла заново пережила тот невероятный ужас, с которым оценила новое обиталище. Его стены будут окружать ее до скончания дней. То был дом тьмы, безмолвия, удушья. Блестящий ум Осмонда не придал ему ни света, ни свежести; блестящий Осмонд, казалось, подглядывает в крохотное световое оконце и насмехается над ней. Страдала она, разумеется, не телом, от этого лекарство нашлось бы. Она была вольна приходить и уходить, за ней сохранилась свобода. Супруг был с ней идеально вежлив, но вот себя воспринимал до невозможного серьезно, а под покровом его культурности, ума, любезности, добродушия, мягкости и мудрости затаился, точно змей среди цветов, эгоизм. Изабелла и сама принимала мужа всерьез, но не настолько. Хотя почему, ведь она знала его уже хорошо? Она должна была думать о нем так же, как он думал о себе – как о первом джентльмене в Европе. Поначалу она и правда мнила его таковым, и то была истинная причина, по которой она за него вышла. Однако, увидев, что лежит под поверхностью, ахнула: обязательство, в котором она расписывалась, подразумевало нечто большее, а именно высокомерное презрение к каждому, кроме трех или четырех очень возвышенных людей, которым Осмонд завидовал, и ко всему в мире, за исключением полудюжины собственных идей. Это не пугало, даже по такому пути Изабелла могла пройти с супругом достаточно далеко: он так много указывал ей на убогость и скудность жизни, так широко раскрывал ей глаза на глупость, порочность, невежество человечества, что она послушно дивилась безграничной вульгарности вещей и добродетели воздержания от них. Однако, в конце концов, ради всего это низменного в мире, казалось, и стоит жить. Надо лишь постоянно оставаться начеку и не ради спасения, просвещения или обращения, но ради признания обществом твоего превосходства. С одной стороны, намерение недостойное, с другой она нуждалась в эталоне. Осмонд рассказывал о своем самоотречении, безразличии, легкости, с каковой обходился без обычных подспорий для успеха, и все это казалось восхитительным: этаким возвышенным безразличием, изысканной независимостью. На деле же безразличие оказалось последним из его качеств: она еще не встречала никого, кто бы так много думал об окружающих. Ее саму мир занимал безгранично, и изучение сородичей стало постоянной страстью. Она бы, однако, пожелала отказаться от всех своих интересов и симпатий во имя личной жизни, лишь бы только тот, с кем она готовилась разделить ее, сумел убедить, что оно того стоит! Таково, по крайней мере, было нынешнее убеждение Изабеллы, и с ним ей, определенно, было проще, чем думать об обществе так, как думал о нем Осмонд.

Жить иначе он был неспособен, да и не жил никогда, как поняла Изабелла. Даже будучи отстраненным от мира, он словно бы взирал на него в маленькое оконце. Он, как и Изабелла, стремился к собственному идеалу, и тем печальней было, что им двоим приходится искать правды в совершенно разных сферах. Свой идеал он видел в благородном процветании, пристойности, аристократичной жизни, которую, как убедилась Изабелла, он, в сущности, и вел все это время. Он ни на час не отступал от ориентира, а отступив, не пережил бы стыда. Однако это тоже не пугало, и с этим Изабелла могла бы ужиться, хотя к одним и тем же понятиям они с супругом привязывали совершенно разные представления, желания. Для нее аристократичность заключалась в союзе огромных знаний с большой свободой: знание накладывало ответственность, а свобода дарила радость. Зато для Осмонда сей целокупный образ воплощал церемониал, расчет и выгодные связи. Он любил все старое, каноничное, наследное; так же и Изабелла, только она претендовала на самоличное распоряжение всем этим.

Осмонд боготворил традиции. Однажды так и сказал, мол, нет на свете ничего лучше, чем иметь их, а ежели кого постигло несчастие быть обделенным ими, то ему следует незамедлительно создать их. Само собой, в его глазах, у нее традиции отсутствовали, и он упивался этим. С другой стороны, откуда бы он вел свои? Их у него имелась целая коллекция, и постепенно Изабелла стала видеть их, и радовалась тому, что может блюсти линию едва ли не строже самого Осмонда. Изабелла смутно подозревала, что служить положено человеку, а не его традициям, и выше этого не видела ничего. Тем не менее согласилась с тем, что должна танцевать под степенную мелодию, льющуюся из неведомого прошлого ее супруга. А ведь прежняя она никого не слушала, была спонтанна, своевольна и чужда всему застывшему вроде обрядов. Теперь ей полагалось поступать определенным образом, принимать определенные позы, знать и не знать определенных людей. И когда эта закоснелость, этот церемониал, обвешанный гобеленами, стал смыкаться вкруг нее, она оказалась во тьме и стала задыхаться от вони плесени и разложения. Конечно же, она сопротивлялась и поначалу сохраняла добродушие, иронию и нежность; затем, по мере того, как положение усугублялось, – с пылом, страстью и мольбой. Взывала к свободе в делах и поступках, к тому, чтобы не печься о внешнем виде и лоске жизни, но отдаться инстинктам и желаниям, блюсти совсем иные идеалы.

А еще, будучи как никогда задетой, личность ее мужа выступила вперед и встала во весь рост. Изабелла отчетливо увидела, как неимоверно стыдится он супруги, отвечая с презрением на все, что бы она ни говорила. Какой он ее мнил? Низкой, вульгарной, неблагородной? Что ж, он понял, что у нее нет традиций. Не ждал, что в ней раскроется такая серость, проявятся чувства, достойные газетенки радикалов или проповедника-унитарианца [57]. Но подлинным, как выяснилось, оскорблением стало то, что она думала за себя. Все помыслы ей полагалось поднести ему, связать с его, как некий малый садик – с оленьим заповедником. И Осмонд стал бы трепетно рыхлить в нем почву, высаживать цветы, пропалывать его от сорняков и время от времени собирать букеты. Вышло бы милое приобретеньице большого собственника с незаурядными планами. Он не хотел видеть ее глупой, напротив, ее ум был ему приятен. Он лишь желал, чтобы этот ее ум работал целиком на его благо, и, не желая опустошать его, тешил себя расчетом на то, что ее ум станет впитывать, как губка, его мысли. Ждал от супруги, что она будет чувствовать, как он, чувствовать с ним и для него, проникнется его соображениями, его амбициями и предпочтениями. И Изабелла невольно признавала, что это все – отнюдь не наглость со стороны столь состоявшегося мужчины и ее супруга, который, пусть и вначале, был с ней нежен. Однако же с одним она смириться не могла. Начать с того, что притязания его были ужасно нечисты. Она хоть и не происходила из семьи пуритан, но верила в такие вещи, как целомудрие и достоинство. Осмонд же, казалось, был далек от них: от некоторых из его традиций Изабелла брезгливо подбирала подолы платья. Будто бы всякая женщина имеет любовника! Будто все они лгут и даже лучшая сумеет назвать себе цену! Будто считаные единицы не обманывают мужей! К подобным домыслам Изабелла испытывала презренья даже больше, чем к деревенским сплетням, – и в душном, загрязненном воздухе они не утратили бы силы. Неужто супруг судил ее по своей сестре, графине Джемини? Вот уж кто точно отравлял воздух: дама эта частенько лгала, практикуя обман не только на словах. А изыскав подобные предубеждения среди традиций Осмонда, Изабелла не стала разбираться и отвергла их, чем и заставила его натуру подняться во весь рост. Исполненный ненависти, муж не скупясь делился ею с супругой, однако стоило и ей направить жаркий луч пренебрежения на его собственные представления о связях, и он не стерпел такой угрозы. Решил, что пора бы вправить ей мозги. Ах, как знатно, должно быть, полыхали у него уши, когда он осознал, как сильно недооценил ее. Уж коли супружница сумела вызвать у тебя такие чувства, не остается ничего, кроме как закипеть от гнева.

Ненависть, прежде служившая Осмонду отдушиной, наверняка стала ныне последним утешением в жизни. Искреннее, сие чувство было глубоко. Внезапно Изабелле открылось, что она, в конце концов, может обойтись и без Осмонда, и ежели эта мысль поначалу показалась даже ей поразительной, представилась как нечто родственное измене, нечто тлетворное, то какое же тогда неизмеримое воздействие оказала бы на Осмонда? Однако все выходило просто: он ненавидел Изабеллу, а у нее не имелось традиций и моральных ориентиров унитарианского священника. Бедняжка Изабелла! Она никогда не понимала унитарианцев. И вот с этой убежденностью она существовала уже некоторое время. Что впереди? Что их ждало? Сии вопросы терзали безустанно ее. Как он поступит и как следовало поступить ЕЙ? К чему приводит ненависть мужа? К Осмонду Изабелла ненависти не питала и была в том уверена, ибо каждое мгновение страстно хотела приятно удивить его. Притом она, однако, частенько испытывала страх, и на нее накатывало чувство, как я упоминал чуть ранее, будто она первой его предала.

Как бы там ни было, они состояли в союзе, и жизнь ее в браке шла ужасно. До того утра супруг с ней неделю не разговаривал, он был к ней холоден, как тлеющие угли. На то имелась вполне конкретная причина: Осмонд был недоволен задержкой Ральфа Тушетта в Риме и полагал, что Изабелла непозволительно часто видится с кузеном. За неделю до того он так и сказал: не дело ей навещать его в гостинице. Осмонд наговорил бы еще много чего, когда бы не Ральфово немощное состояние: отвергать его было бы жестоко, – и сия необходимость в сдержанности лишь распалила его ненависть еще жарче. Все это было видно Изабелле подобно времени на циферблате часов. Она прекрасно понимала, что заботой о кузене разбередила супружний гнев, и ее мало не заперли в комнате. На то, наверное, и был расчет, хотя тут она искренне сомневалась в собственной непокорности. С другой стороны, безразличия к Ральфу тоже не могла себе привить. Боялась, что теперь-то он уж точно при смерти, и от страха больше с ним не свидеться в ней родилась небывалая нежность.

Больше ей ничто не доставляло радости: как может радоваться хоть чему-то женщина, осознав, что выбросила жизнь на ветер? На сердце лежал неизбывный груз, и все застил мертвенно-бледный свет, зато краткий визит Ральфа затеплил для нее во тьме светоч, и на час, что она проводила рядом с ним, боль за себя превращалась уже в боль за НЕГО. На время он стал ей полнородным братом, какового у нее никогда не было, но ежели был бы и ежели бы он умирал, то стал бы так же дорог, как и Ральф сейчас. О да, уж коли Гилберт ревновал к нему, на то, пожалуй, имелся резон, и ее полчаса сидения подле Ральфа добавляли ему терзаний. Не то чтобы Изабелла обсуждала с Ральфом мужа, она не жаловалась. Наедине с кузеном она имени-то его не поминала. Просто Ральф был щедр, а муж ее – нет. Было в речах Ральфа, в его улыбке да и в самом его приезде в Рим нечто, что будто раздвинуло порочный круг, и Изабелле задышалось свободнее. Мир стал казаться приветливее, и она увидела, какую жизнь могла бы прожить. В конце концов умом Ральф не уступал Осмонду, а характером так и вовсе превосходил его. Потому она сочла, что из верности лучше скрыть свои печали. Прятала она их искусно, за плотной занавесью, а в беседах перед ней вновь оживало, нет, поднималось, так и не умерев, то утро во флорентийском саду, когда кузен предостерег ее насчет Осмонда. Достаточно было закрыть глаза, и перед мысленным взором возникало то место, в голове вновь звучал его голос, и чувствовалось напоенное ароматами тепло. Откуда Ральф все выведал? Вот загадка! Чудо мудрости! Нет, Ральф не был равен Гилберту, он был куда умней, раз вынес подобное суждение. Гилберту подобной глубины и правоты не снилось. Тогда Изабелла предупредила кузена, что уж от нее-то он точно не получит доказательств своей правоты, и вот о том сейчас пеклась. Давалось нелегко, но Изабелла держалась со страстью, с религиозной твердостью, с упоеньем. Странным порой занятиям женщины отдаются с религиозным пылом, и вот Изабелла нашла себе такое – притворялась, играла роль перед кузеном, считая сие добрым. Возможно, расчет ее и оказался бы справедлив, когда бы Ральф хоть на йоту был простофилей. Она пыталась убедить его, будто бы он некогда нанес ей болезненную рану и тем осрамился, но она не держит на него зла, ведь он был хвор, а она щедра и даже предусмотрительно старалась не бравировать обретенным в браке счастьем. Ральф тихонько улыбался, лежа на диване, уже этим проявляя недюжинную учтивость, однако он простил ее за подобное «великодушие». Она же не хотела травить ему душу известием о том, как несчастна, пусть даже так восторжествовала бы справедливость.

Изабелла засиделась в тихой гостиной, оставаясь в ней даже после того, как перегорел огонь в камине. Холода она не опасалась – ее жгла лихорадка. Пробили маленькие часы, а вслед за ними и большие. В своем бдении Изабелла совсем забыла о времени. Разум ее, осаждаемый мыслями, пребывал в невероятном движении, а осадить они могли его где угодно. Просто здесь она готова была их принять, а в спальне они лишил бы ее сна. Как я уже сказал, Изабелла искренне верила, что не перечит мужу, и лучшее тому оказательство видела в том, что засиделась в гостиной на полночи в попытках убедить себя, будто бы нет никаких причин для Пэнси не выйти замуж, как нет их для кого-то не снести письмо на почту. И наконец, когда пробило четыре, она поднялась, готовая наконец-то лечь. Лампа давно погасла, свечи прогорели до подсвечников. И все же Изабелла замерла на середине комнаты, когда внезапно в памяти опять сверкнула та сцена: муж и мадам Мерль общаются без слов посредством неких тайных, близких уз.

Глава XLIII

На третью ночь после того она взяла Пэнси с собой на большой бал, куда Осмонд, не любивший танцев, не поехал. Пэнси была рада как всегда: ежели табу на любовные связи она блюла исправно, то на подобный вид утех запретов для нее не действовало. Ежели бы она задумала перетерпеть или перехитрить отца, то могла бы и добиться успеха, хотя в ее коварстве Изабелла сомневалась. Пэнси, куда вернее, твердо решила быть послушной девочкой. Прежде такого шанса ей не выпадало, а шансы она оценить умела. Она была как обычно осмотрительна и за своими воздушными юбками следила пристально; буквально вцепилась в букет цветов и уже двадцатый раз пересчитывала их. Рядом с ней Изабелла чувствовала себя старухой: как же давно она в последний раз с трепетом ожидала танцев! Пэнси, которая всегда притягивала к себе восхищенные взгляды, в партнерах недостатка не испытывала, и вскоре после прибытия отдала Изабелле, воздержавшейся от танцев, подержать букетик. Изабелла успела побыть хранительницей несколько минут, когда заметила неподалеку Эдварда Розье. Он подошел к ней; на этот раз место вежливой улыбки на его лице заняла, мало не сказать, гримаса боевой решимости. Такая перемена вызвала бы у Изабеллы усмешку, не чувствуй она, что его случай в сущности своей тяжел: прежде от него скорее пахло гелиотропом, а не порохом. Какое-то время Розье смотрел на Изабеллу с некоторой свирепостью, словно бы давая понять, что он опасен, но после опустил взгляд на букет. Рассмотрев его, немного смягчился и быстро произнес:

– Только фиалки. Это ее!

Изабелла тепло улыбнулась.

– Да, это букет Пэнси. Она дала мне подержать.

– Миссис Осмонд, а можно и мне ненадолго? – спросил юный бедолага.

– Нет, я вам не доверяю. Боюсь, цветы вы не вернете.

– Я сам не уверен, отдам ли их. Сбегу с ними немедленно. Однако нельзя ли забрать хотя бы один цветочек? Просто страх, на что я ради вас иду.

Изабелла недолго колебалась, затем, не переставая улыбаться, протянула ему букет.

– Выберите сами.

– Ах, ежели ничего больше ждать не приходится, миссис Осмонд!.. – воскликнул Розье, вставляя в глаз монокль и выбирая цветок.

– Не вдевайте в петлицу, – предупредила Изабелла. – Только не на людях!

– Я бы хотел, чтобы она видела. Она отказала мне в танце, но я хочу показать, что по-прежнему верю в нее.

– Ей показать не грех, но вот остальным – никак нельзя. Отец запретил ей танцевать с вами.

– А ВЫ ничего иного для меня не сделаете? Я ждал большего, миссис Осмонд, – признался молодой человек тоном, не подразумевающим ничего конкретного. – Вы же помните, мы с вами очень давние приятели, знаем друг друга с невинных пор, с самого детства.

– Говорите так, будто я уже старушка, – терпеливо ответила Изабелла. – Вы очень часто вспоминаете об этом, и я ни разу еще ничего не отрицала. Впрочем, должна сказать: пусть мы и старые друзья, ваше предложение руки и сердца я отвергла бы тотчас.

– А, так вы меня не цените. Ну так скажите же, что я для вас просто парижский бездельник!

– Я очень вас ценю, но не люблю. Вернее, не люблю как соискателя на руку Пэнси.

– Отлично, понимаю. Вам меня просто-напросто жаль. – Сказав это, Эдвард Розье огляделся. Для него стало откровением, что люди не обязаны быть с ним любезны. Однако ему хватило гордости не показать, что он понял, как не любезны с ним все.

Некоторое время Изабелла молчала. Его манеры и внешность недотягивали до уровня глубокой трагедии, и, среди прочего, о том же говорил его монокль. Впрочем, Изабелла была неожиданно тронута: в конце концов, ее собственное несчастье в чем-то походило на его. Как никогда отчетливо увидела она заключенную в этой узнаваемой, если не сказать романтической форме самую могущественную силу в мире: юную любовь, превозмогающую невзгоды.

– Вы правда были бы добры с ней? – понизив голос, спросила она наконец.

Он с религиозным благоговением опустил взгляд и поднес к губам цветочек. Потом взглянул на нее.

– Меня вам жаль, а ее? Нисколько?

– Не знаю. Не уверена. Она всегда будет радоваться жизни.

– Смотря что вы называете жизнью! – парировал мистер Розье. – Пытки ей будут в тягость.

– Ничего такого ее не ждет.

– Рад слышать. Она знает, как быть. Вот увидите.

– Думаю, что так, и отца она никогда не ослушается. Однако она возвращается, – добавила Изабелла, – поэтому должна просить вас удалиться.

Розье немного задержался, пока в пределах видимости не показалась Пэнси, под руку с кавалером. Он выждал ровно столько, чтобы взглянуть ей в лицо, а после, гордо вскинув голову, ушел. Жертва, принесенная им во имя благоразумия, убедила Изабеллу в силе его чувств.

Пэнси и после танца умудрялась не растрепаться, выглядела идеально свежей и дышала ровно; некоторое время она подождала, а потом взглянула на свой букетик. Изабелла присмотрелась к ней и поняла, что падчерица пересчитывает цветы. Значит, в игре участвуют силы куда глубже, чем она предполагала. Пэнси видела, как уходит Розье, однако мачехе ничего замечать не стала. Говорила лишь о партнере – после того, как тот с поклоном удалился, – а еще о музыке и полах, об исключительном невезении, потому как успела порвать платье. Впрочем, Изабелла не сомневалась в том, что Пэнси заметила пропажу цветка и знает, кто тому виновник. Другое дело, что и с этим знанием девушка покорно и с изяществом ответила на приглашение очередного партнера. Подобная идеальная любезность под бдительным надзором была частью некой сложной схемы. Вот ее снова вел раскрасневшийся юноша, которому она на сей раз доверила букет.

Отсутствовала Пэнси совсем недолго, когда Изабелла приметила лорда Уорбертона – он двигался к ней через толпу. Его светлость подошел и пожелал доброго вечера; не видела его Изабелла со вчерашнего дня. Лорд Уорбертон огляделся и спросил:

– Где же наша девица? – Именно в такой безобидной манере он взял за моду упоминать мисс Осмонд.

– Танцует, – ответила Изабелла. – Где-то здесь.

Он присмотрелся к парам и наконец уловил взгляд Пэнси.

– Она меня видит, но словно бы не замечает, – заметил он затем. – А вы не танцуете?

– Как видите, меня никто не приглашает.

– Со мной потанцевать не желаете?

– Благодарю, но лучше вы потанцуйте с нашей маленькой девицей.

– Одно другому не помеха, тем более что она уже занята.

– Она же не на весь вечер занята, а вы себя поберегите. Танцует Пэнси самозабвенно, силы вам понадобятся.

– Двигается она прекрасно, – похвалил лорд Уорбертон, взглядом следя за Пэнси. – Ах, наконец, – добавил он, – она мне улыбнулась. – Выражение его лица было приятным, простым и важным; и, наблюдая за его светлостью, Изабелла не первый раз задалась вопросом: отчего мужчина его склада заинтересовался маленькой девицей. Ей это казалось престранным, и объяснить этих симпатий не могли ни наивные восторги Пэнси, ни его собственная любезность, добродушие, ни даже потребность в развлечении, отчаянная и постоянная. – Я бы и рад потанцевать с вами, – продолжил через мгновение лорд Уорбертон, поворачиваясь к Изабелле, – но думаю, мне было бы приятнее с вами побеседовать.

– Да, так даже лучше, и это куда больше приличествует вашему достоинству. Не пристало большому государственнику вальсировать.

– Не будьте столь жестоки. Что же вы тогда советовали мне потанцевать с мисс Осмонд?

– Ах, так то другое. Ваш танец с ней выглядел бы как проявленье доброты, словно вы делаете это самого веселья ради. А вот танец со мной выглядел бы так, как если бы вы делали это ради себя одного.

– Скажите на милость, разве я не вправе развлечься?

– Нет, не тогда, когда вас отягощают дела Британской империи.

– Да будь она проклята! Вечно вы над ней смеетесь.

– Развлекайтесь разговорами со мной, – сказала Изабелла.

– Не уверен, такое ли это развлечение. Уж больно вы резки, еле успеваю отбиваться. К тому же сегодня ваши выпады как никогда опасны. Вы совсем не намерены танцевать?

– Мне нельзя никуда отлучаться. Пэнси будет искать меня тут.

Он немного помолчал.

– Вы поразительно добры с ней, – сказал вдруг лорд.

Изабелла ненадолго уставилась на него и улыбнулась.

– А кто бы не был?

– Не берусь даже представить. Она само очарование, и вы, должно быть, для нее много сделали.

– Брала с собой, – по-прежнему улыбаясь, сказала Изабелла. – И следила, чтобы у нее были верные платья.

– Ваше общество благотворно повлияло на нее. Вы беседовали с ней, советовали, растили.

– О да, ежели она сама не роза, то жила подле таковой.

Изабелла рассмеялась, рассмеялся и ее собеседник; однако было видно, что есть у него нечто на уме, что не дает развеселиться от души.

– Все мы стараемся держаться к ней как можно ближе, – сказал он после недолгого колебания.

Изабелла отвернулась. Вот-вот должна была вернуться Пэнси, и она порадовалась отвлеченью. Мы знаем, как ей нравился лорд Уорбертон, и что она ценила его не только за сумму всех достоинств. Дружба с ним напоминала ей ресурс, к которому прибегнешь, когда тебя настигнет крайняя нужда. Нечто вроде крупой суммы в банке. Рядом с ним Изабелла чувствовала себя счастливее, его присутствие воодушевляло неким образом, а в звуке его голоса она ловила живительные нотки. И все же близость его здесь, то, что она как должное воспринимает ее добрую волю, не устраивало Изабеллу. Она боялась, хотела удалиться. Ах пусть он перестанет, не то, случись ему приблизиться еще немного, она вспыхнет и велит ему хранить почтительное расстояние.

Вернулась Пэнси и с серьезным видом продемонстрировала мачехе очередную прореху в юбке, неизбежное последствие еще первой. В зале присутствовало непозволительно много офицеров в форме, и знакомство с грозными шпорами на сапогах становилось фатальным для платьев юных девиц. Однако Изабелла проявила неисчерпаемую смекалку: починила оскверненное платье Пэнси при помощи булавки, а уже после с улыбкой выслушала отчет падчерицы о приключениях. За Пэнси она ухаживала ловко и споро, подстегнутая чувством, которое, казалось, было ни при чем, – страхом от неожиданного предположения: не пытается ли лорд Уорбертон за ней ухаживать. Догадке способствовали не то чтобы слова лорда, но общение, его непрерывность, длительность. Вот какие мысли владели Изабеллой, пока она подкалывала юбку Пэнси.

Ежели дело обстояло именно так, как она опасалась, то действовал лорд Уорбертон, конечно же, не намеренно. Не отдавал себе отчета в намереньях. Однако положение от этого не становилось благоприятнее, желательней. И лучше было бы его светлости поскорее начать смотреть на вещи трезво. Он тут же разговорился с Пэнси, на которую, как ни удивительно, взирал с улыбкой смиренного обожания. Пэнси, как и всегда, отвечала ему негромко, с придыханием. Лорд Уорбертон по привычке наклонился к ней, а она скользила взглядом вверх и вниз по его пышущей здоровьем фигуре, как будто выставленной перед нею напоказ. В ее позе угадывался легкий страх, но не такой, который связан с принужденьем и неприязнью, напротив, Пэнси будто знала о том, что ее симпатии к лорду – не тайна.

Изабелла оставила их наедине и отошла к знакомому, стоявшему неподалеку. Поговорила с ним, пока вновь не заиграла музыка, приглашая к следующему танцу. Изабелла знала, что и на него Пэнси тоже ангажируют. Вот падчерица подошла; на ее щеках играл трепетный румянец, и Изабелла вдруг посмотрела на нее глазами Осмонда – как на абсолютно зависимое создание, ценный, кратковременный заем выбравшему ее партнеру. Притом же у нее имелись собственные взгляды, опасения, и в некоторые моменты ей казалось, что неимоверная прилипчивость Пэнси делает их неприятными. Однако Осмонд утвердил для нее обязанности как дуэньи дочери, вынудив чередовать ограничения с уступками, не противоречащими пристойности. И указаниям Изабелла, как она сама надеялась, следовала до пунктика, чем превращала некоторые из них в нелепость и абсурд.

Наконец Пэнси ангажировали, и лорд Уорбертон вернулся к Изабелле. Та посмотрела на него пристально, жалея, что не слышит его мыслей. Смущенным он, однако, не выглядел.

– Она обещала потанцевать со мной чуть позже, – сказал он.

– Я рада. Полагаю, вы ангажировали ее на котильон.

Лорду стало немного неловко.

– Нет, на этот танец я ее не приглашал. Выбрал кадриль.

– Ах, как неумно! – чуть не со злостью сказала Изабелла. – Я велела ей приберечь котильон для вас.

– Подумать только, бедная маленькая девица! – Лорд Уорбертон искренне рассмеялся. – Ну разумеется, будет вам котильон, ежели так угодно.

– Угодно мне? О, ежели вы танцуете с Пэнси лишь ради моего одобрения…

– Боюсь, я ее утомляю. Смотрю, здесь много юных кавалеров.

Изабелла опустила глаза, лихорадочно соображая, чувствуя на своем лице взгляд лорда Уорбертона. Хотелось попросить его отвернуться, но Изабелла смолчала. Лишь спустя минуту она, посмотрев на него, проронила:

– Прошу, дайте же понять.

– Понять что?

– Десять дней тому вы сказали, что хотели бы жениться на моей падчерице. Неужели забыли?

– Забыл? Не далее как утром я написал о том мистеру Осмонду.

– Ах, – сказала Изабелла, – а он и не упоминал о весточке.

Лорд Уорбертон ненадолго растерялся.

– Я… не посылал письма.

– Возможно, вы забыли об этом.

– Нет, письмо мне не понравилось. Странное получилось, знаете ли. Однако я отправлю его сим же вечером.

– В три часа утра?

– Я имел в виду позднее, в течение дня.

– Очень хорошо. Вы по-прежнему желаете жениться?

– И очень сильно.

– Не боитесь, что Пэнси от вас устанет? – В ответ на сей вопрос собеседник вытаращился на нее, и тогда Изабелла прибавила: – Ежели она не протанцует с вами и получаса, то как же ей танцевать с вами всю жизнь?

– Ах, – с готовностью ответил лорд Уорбертон, – я позволю ей танцевать с другими! Насчет котильона же… я, по правде, думал, что вы… что вы…

– …Станцую его с вами? Я же говорила, что не стану танцевать.

– Вот именно, и пока длится танец, я бы присмотрел нам тихий уголок, где мы могли бы сесть и потолковать.

– О, – мрачно проговорила Изабелла, – уж слишком вы ко мне внимательны.

Когда пришло время котильона, Пэнси оказалась предоставлена сама себе, решив, в идеальном смирении, будто у лорда Уорбертона намерений танцевать нет. Изабелла посоветовала ему поискать другую партнершу, но он заверил, что не станет танцевать ни с кем иным, кроме как с ней. Однако ранее Изабелла, невзирая на увещевания хозяйки дома, отклонила все предложения под предлогом, якобы не танцует вовсе, и теперь было невозможно делать исключение для одного лорда Уорбертона.

– В конце концов, танцы мне безразличны, – заявил он. – Варварское развлечение: я больше любитель разговоров. – И намекнул, будто бы присмотрел именно такой уголок, какой ему был нужен: тихий закуток в одной из малых комнат, где музыка будет слышна слабо и не причинит помех. Изабелла решила позволить ему осуществить затею; она желала получить удовлетворение.

Она покинула бальную залу следом за лордом, хотя знала, что муж потребовал бы не терять из виду его дочь. Однако Изабелла предпочла остаться с поклонником этой самой дочери; так чувствовала меньше вины перед Осмондом. По пути вновь повстречала Эдварда Розье, который стоял в дверях, скрестив руки, и следил за танцем с видом юноши, лишенного иллюзий. Изабелла остановилась ненадолго и спросила, не танцует ли он.

– Если не с ней, то, определенно, нет!

– Тогда вам лучше уйти, – тоном доброго советчика сказала Изабелла.

– Я не уйду, пока она не уйдет! – И он пропустил лорда Уорбертона, даже не взглянув на него.

Аристократ же заметил меланхоличного юношу и спросил у Изабеллы, кто такой этот ее опечаленный друг, отметив при том, что где-то видел его прежде.

– Это тот самый молодой человек, о котором я говорила вам. Он влюблен в Пэнси.

– Ах да, припоминаю. Выглядит совсем неважно.

– На то есть причины. Мой муж отказывается выслушать его.

– А что с ним не так? – поинтересовался лорд Уорбертон. – На вид так совсем безобиден.

– У него маловато денег и не особо много ума.

Лорд Уорбертон выслушал ее с интересом, будто бы случай с Эдвардом Розье поразил его.

– Боже правый, а мне он показался справным юношей.

– Так и есть, просто муж придирчив.

– О, понимаю. – Лорд Уорбертон немного помолчал. – Каков же у него доход? – решился он затем спросить.

– Тысяч сорок франков в год.

– Тысяча шестьсот фунтов? Ах, так ведь это прекрасно, знаете ли.

– И я того же мнения, а вот у моего супруга иные мысли.

– Да, я уже заметил, что запросы у вашего мужа и правда обширные. А этот юноша, он правда дурачок?

– Дурачок? Ни в коей мере, он очарователен. Когда ему было двенадцать лет от роду, я и сама была влюблена в него.

– Ему и сегодня дашь не сильно больше двенадцати, – рассеянно ответил лорд Уорбертон. Затем он огляделся и, возвращаясь к теме беседы, предложил: – Не думаете, что мы могли бы присесть тут?

– Как вам угодно. – Комната напомнила этакий будуар, наполненный приглушенным розоватым светом; когда наши друзья вошли, ее покидали дама и джентльмен. – С вашей стороны было очень любезно поинтересоваться мистером Розье, – сказала Изабелла.

– Мне он показался жертвой дурного обращения. Лицо у него вытянулось на целый ярд, вот мне и стало любопытно, что это его так гложет.

– Вы живой человек, – сказала Изабелла. – О сопернике и то добро мыслите.

Лорд Уорбертон неожиданно повернулся и пристально посмотрел на нее.

– Соперник! По-вашему, он мне соперник?

– Конечно, коли уж вы оба намерены жениться на одной особе.

– Да, но… ведь у него ни шанса!

– Как бы то ни было, вы сумели поставить себя на его место, и мне это нравится. Вы проявили воображение.

– Я вам за это нравлюсь? – И лорд Уорбертон обратил на нее неуверенный взгляд. – Как по мне, вы надо мной смеетесь.

– Да, я немного смеюсь над вами, но вы и нравитесь мне как тот, над кем можно посмеяться.

– Ну что ж, тогда позвольте еще плотнее влезть в его шкуру. Как думаете, что можно было бы для него сделать?

– Раз уж я так высоко отозвалась о вашем воображении, то предоставлю вообразить вам самому, – ответила Изабелла. – Пэнси вы за это тоже понравитесь.

– Мисс Осмонд? Ах, льщу себя мыслью, что ей я и так нравлюсь.

– И очень сильно, как я думаю.

Он еще немного помолчал, не сводя с нее вопросительного взгляда.

– Решительно вас не понимаю. Хотите сказать, он ей безразличен?

На лбу его вспыхнул румянец.

– Вы говорили, что она не станет ничего желать наперекор отцу, а как я понял, его выбор склоняется в мою пользу!.. – Лорд Уорбертон немного помолчал и предположил: – Вы не видите? – краснея гуще, спросил он.

– Да, я говорила вам, что Пэнси безмерно желает угодить папеньке и что это, возможно, заведет ее очень далеко.

– Как по мне, это верное соображенье, – похвалил лорд Уорбертон.

– Определенно, соображение очень верное. – Некоторое время Изабелла хранила молчание. В комнате по-прежнему было пусто, насыщенная палитра музыки доносилась до них, смягченная предыдущими комнатами. Потом Изабелла наконец сказала: – Однако это соображение едва ли кажется мне таким, за каковое мужчина был бы признателен жене.

– А ежели супруга добрая и мужу нравится, как она исполняет долг?

– Разумеется, иначе вы бы не подумали…

– Ничего не могу с собой поделать. И вы, конечно, полагаете, что мы, британцы, все такие.

– Нет, не верно. Считаю, что Пэнси станет вам прекрасной женой, и не знаю никого, кто знал бы это лучше вашего. Однако вы не любите ее.

– Ах, еще как люблю, миссис Осмонд!

Изабелла покачала головой.

– Вам нравится так думать, пока вы сидите тут, со мной. Однако впечатление влюбленного вы на меня не производите.

– Я не тот молодой человек, что стоял в дверях, признаю, но что здесь такого противоестественного? Разве есть на свете кто-то, более достойный любви, нежели мисс Осмонд?

– Возможно, никто, однако любовь не имеет ничего общего с вескими доводами.

– Я с вами не согласен. Веские доводы мне всегда по душе.

– Факт. Но будь вы правда влюблены, вы бы чихать на них хотели.

– Ах, я правда влюблен… правда влюблен! – воскликнул лорд Уорбертон, скрещивая на груди руки, откидываясь на спинку и немного вытягиваясь. – Не забывайте, мне сорок два года. Не стану притворяться, будто я не изменился.

– Что ж, коли вы уверены, – сказала Изабелла, – то и ладно.

Он ничего не ответил. Сидел, откинув голову назад и глядя прямо перед собой. Потом вдруг неожиданно сменил позу: резко обернулся к подруге.

– Вы полны нежелания и вместе с тем сомнения. Отчего так?

Какое-то время они глядели друг на друга. Ежели она ждала удовлетворения, то увидала нечто, что и доставило ей таковое: в выражении лица его светлости она увидела проблеск мысли о том, что ей тревожно за саму себя и что она даже, возможно, охвачена страхом. Эта мысль была сродни подозренью, не надежде, но как таковая, сообщила именно то, что Изабелла хотела бы знать. Ни на мгновенье не должен был лорд Уорбертон заподозрить ее в том, что она уловила в его предложении руки и сердца предлог быть ближе к ней, или в том, что посему она воспринимает его как нечто зловещее. В этом кратком, чрезвычайно личном взгляде, однако, они сами того не сознавая, сообщили друг дружке нечто очень и очень глубокое.

– Дорогой лорд Уорбертон, – с улыбкой произнесла Изабелла, – насколько я могу судить, вы вольны поступать, как вам в голову взбредет.

С этими словами она встала и переместилась в соседнюю комнату, где, не успела она пропасть из виду спутника, как к ней немедленно обратилась пара джентльменов, благородных персонажей римского мира, причем так, будто только ее они и искали. Общаясь с ними, Изабелла успела пожалеть, что покинула лорда Уорбертона; это немного походило на бегство – тем паче что лорд Уорбертон за ней не следовал. Однако она была рада; во всяком случае, удовлетворение она получила. Такое, что, возвращаясь в бальную залу и застав Эдварда Розье все там же, в дверях, остановилась и снова с ним заговорила.

– Вы верно поступили, что не ушли. Мне есть, чем вас утешить.

– Очень кстати, – тихо простонал молодой человек. – Ведь вы столь ужасно поглощены им!

– Не говорите о нем, я сделаю для вас все, что смогу. Боюсь, это не много, но я постараюсь.

Розье искоса бросил на нее хмурый взгляд.

– Что так внезапно заставило вас передумать?

– Чувство, что вы создаете препятствие в дверях! – ответила она и с улыбкой прошла дальше.

Спустя полчаса Изабелла с Пэнси покинули прием. У крыльца дома, как и множество прочих уезжающих гостей, две дамы некоторое время стояли в ожидании экипажа. Как раз когда он подкатил, из дома вышел лорд Уорбертон и помог им забраться в салон. У дверцы он задержался, спросив у Пэнси, понравилось ли ей на вечере, и она, ответив ему, с утомленным видом откинулась на спинку. Потом Изабелла, выглянув в окошко, подманила его пальцем и тихо прошептала:

– Не забудьте отправить письмо ее отцу!

Глава XLIV

Графине Джемини частенько случалось испытывать невероятную скуку – по ее словам, смертельную. Однако она все никак не умирала и довольно отважно сражалась со своей судьбой, в согласии с которой ей выпал брак с неуживчивым флорентинцем. Супруг настоял на том, чтобы обосноваться в его родном городке, и там пользовался уважением, какого удостаивается господин, не имеющий смелости искоренить в себе таланта проигрываться в карты. Графа Джемини не любили даже те, кто его обыгрывал, а имя его было подобно монете старых итальянских государств – имея некоторую ценность при местном хождении, оно было совершенно бесполезно в соседних областях. В Риме же он слыл обычным простофилей, и потому, естественно, не рвался туда, где его простота требовала бы лишних и унизительных оправданий. Зато взгляд его супруги Рим притягивал магнитом, и горем жизни была для нее невозможность жить в Вечном городе. Ей стыдно было признаваться в том, как редко удается побывать там, и небольшой отрадой ей служил тот факт, что некоторые представители флорентийской знати не видывали Рима сроду. Ей оставалось рассказывать, мол, она мотается туда, едва выпадет такая оказия. И все. Или же почти все, однако ведь графиня не грешила против истины. Сказать она могла бы много больше и часто перечисляла поводы для неприязни ко Флоренции и желания окончить свои дни в тени собора Святого Петра. Нас же сии причины не занимают, хотя суммировались они в одном простецком заявлении, мол, Рим – Вечный город, а Флоренция – милое местечко, ничем не лучше и не хуже прочих.

Очевидно, между вечностью и увеселеньями имелась некоторая связь, видимая графине. Та убежденно верила, будто в Риме общество бесконечно интереснее и там всю зиму на приемах можно общаться с его сливками. Во Флоренции же известных персон не было, во всяком случае, тех, чье имя на слуху. С тех пор же, как женился ее брат, нетерпение многократно усилилось: графиня верила, будто ее невестка ведет жизнь несоизмеримо более блестящую, чем она. И пусть умишко ее был скудней, чем у Изабеллы, его хватало на то, чтобы по достоинству оценить Рим: ежели не руины с катакомбами и даже не памятники с музеями, не церковные обряды и пейзажи, то все остальное – так уж точно.

Графиня много слышала о том, как припеваючи живет невестка, и однажды, пользуясь гостеприимством Палаццо Рокканера, имела шанс убедиться в том лично. Гостила она там в зиму первого года совместной жизни Изабеллы с Осмондом, однако после повторить сие приятное времяпрепровождение ее не приглашали. Осмонд ее не ждал, в том она не сомневалась, однако, в конце концов, на Осмонда чихать хотела и приехала бы все равно. Графиню не пускал супруг, а денежный вопрос для нее всегда стоял остро. Изабелла же была с ней очень мила, и графиня, которой невестка понравилась сразу же, не дала зависти к ее личным качествам себя ослепить. Она давно заметила, что лучше ладит с умными женщинами, чем с глупыми: глупым было не под силу оценить ее мудрость, тогда как умным – по-настоящему умным, – была открыта ее глупость. И пусть они с Изабеллой разнились внешне и в образе жизни, все же должен был иметься некий пятачок общей почвы, на котором они когда-нибудь сошлись бы. Невеликий, зато плотный участок, который сразу станет им понятен, едва они его достигнут. А далее она и миссис Осмонд продолжат жизнь, определенную сей приятной неожиданностью. До тех же пор графиня Джемини томилась ожиданьем, что Изабелла обратит на нее свой взор с небес, однако радостное событие все откладывалось. Графиня спрашивала себя, когда же, ну когда это случится, словно в предвкушении потешных огней, Великого поста или оперного сезона. Не то чтобы она сгорала в нетерпении, ее всего лишь озадачивало, в чем причина задержки. Невестка взирала на нее ровно, выказывая презрения не больше, чем восторга. Изабелла вообще прониклась бы к ней презрением не скорее, чем стала бы порицать кузнечика. Она отнюдь не была равнодушна к золовке, всего лишь побаивалась ее. Удивлялась, полагая ее просто постижимой. Этакой бездушной, пустой и яркой, редкой ракушкой, отполированной до блеска, с приметной розоватой кромкой; встряхни такую – и внутри, может статься, что гулко задребезжит слетевшей гаечкой. Какой-нибудь завалящий моральный принцип. Настолько странные люди не вызывают ненависти, их даже не с кем сравнивать – такие они ненормальные.

Изабелла пригласила бы ее снова (без мужа, разумеется), однако Осмонд без зазрения совести так прямо и сказал, мол, Эми – дура, каких поискать, гениальная в своей необузданности. Позднее заявил: у нее нет сердца, присовокупив к тому пояснение, будто бы она раздала его по кусочкам, как глазированный свадебный торт.

Само собой, отсутствие приглашений стало еще одним препятствием для посещения ею Рима, но в пору, о которой идет рассказ, графиню позвали провести несколько недель в Палаццо Рокканера. Причем звал ее сам брат, предупредивший, однако, с ходу будь-де готова вести себя тише тихого. Не берусь судить, восприняла ли она предостережение, зато засобиралась сразу же. Тем паче что ею двигало жгучее любопытство, ведь в прошлый визит у нее сложилось впечатление, что братец ее таки нашел себе ровню. До свадьбы графиня жалела Изабеллу и даже всерьез – если она вообще к чему-либо могла бы отнестись всерьез – за нее переживала. Потом, конечно же, позволила опасениям развеяться и вскоре стала свидетелем кое-чему радостному: Осмонд как был, так и остался высокомерным, да, но и его жена оказалась не такой уж и легкой добычей. Графиня чуть ошибалась в оценке Изабеллы, зато теперь ждала, что невестка выпрямится во весь рост и сбросит Осмонда с пьедестала. То-то будет повод для веселья.

За несколько дней до отъезда в Рим слуга принес ей визитную карточку с заурядной строкой «Генриетта Стэкпол». Графиня прижала пальцы ко лбу, силясь припомнить, откуда может знать какую-либо Генриетту. Слуга же заметил, что гостья просила передать: ежели графине не знакомо ее имя, то наверняка она узнает ее при встрече. И верно, приняв гостью, хозяйка вспомнила прием у миссис Тушетт, где видела литераторшу – единственную в своей жизни, а вернее, единственную из современных, поскольку сама была дочерью покойной поэтессы. Она признала мисс Стэкпол моментально, тем паче что та как будто бы совсем не изменилась. Графиня, само добродушие, почла за благо, что к ней наведалась такая выдающаяся личность. Поинтересовалась, не по поводу ли ее матери приехала мисс Стэкпол – не слыхала ли она об американской Коринне? Ее мать была совершенно непохожа на подругу Изабеллы, в которой с первого же взгляда опознавалась леди намного современнее. У графини возникло впечатление, что – главным образом, в далеких странах, – в характере (профессиональном) дам-литераторов наметились улучшения. Мать носила римскую шаль, прикрывая плечи, стыдливо выглядывающие из-под плотного черного бархата (ох уж эти старинные наряды!), и золотой лавровый венок поверх копны лоснящихся кудрей. Говорила тихо и томно, с акцентом, как сама низменно признавалась, «креольских» предков; только и делала, что охала, и не отличалась ни каплей предприимчивости. Зато Генриетта, заметила графиня, застегивалась под самое горлышко и волосы носила заплетенными в тугую косу. Было в ее внешности нечто такое бойкое и деловое, а в манерах – какая-то такая нарочитая фамильярность. Вообразить ее жеманно вздыхающей было так же невозможно, как письмо, отправленное без адреса. Графиня невольно ощутила, что корреспондент «Интервьюера» живет куда подвижнее американской Коринны.

Генриетта объяснила, что обращается к графине, ибо во Флоренции других знакомых у нее нет, а в новом городе любила находить нечто большее, чем видят непритязательные путешественники. Она знала миссис Тушетт, однако миссис Тушетт гостила в Америке, но даже будь она здесь, Генриетта не обратилась бы к ней, поскольку была от нее не в восторге.

– Хотите сказать, что вы в восторге от меня? – благосклонно спросила графиня.

– Что ж, мне вы нравитесь больше, – признала мисс Стэкпол. – В прошлый раз вы показались мне очень занятной. Не знаю, правда, вышло ли так случайно или же вы всегда такая. Как бы там ни было, меня тогда сильно поразили ваши слова. Позднее я использовала их в материале.

– Боже правый! – воскликнула графиня, чуть встревоженно вытаращившись на нее. – Вот уж не думала, что сказала нечто примечательное! Жаль, не знала этого тогда.

– Вы говорили о положении женщины в этом городе, – подсказала мисс Стэкпол. – Пролили на него много света.

– Положение женщины очень незавидное. Вы это имеете в виду? Вы за мной записали, а после напечатали? – продолжала графиня. – Ах, позвольте же взглянуть!

– Я напишу в редакцию, чтобы вам выслали экземпляр, если желаете, – ответила Генриетта. – Вашего имени я упоминать не стала, указав автором просто леди высокого положения, и процитировала ваши взгляды.

Графиня оживилась, сцепляя руки.

– А знаете, мне очень жаль, что вы не указали имени. Мне бы очень хотелось видеть его в газете. Я уже забыла, что тогда думала, взглядов у меня много! Но я их не стыжусь. Я совсем не как мой братец… Полагаю, моего брата вы знаете? Он считает, что оказаться в газете значит, в некотором роде, оскандалиться. Вот ежели бы вы процитировали его, он бы нипочем не простил.

– Ему бояться нечего, я на него ни за что не сошлюсь, – вежливо и в то же время сухо сказала мисс Стэкпол. – Это еще одна причина, – прибавила она, – по которой я хотела вас видеть. Вы знаете, что мистер Осмонд женился на моей дражайшей подруге.

– Ах да, вы ведь приятельница Изабеллы. То-то думаю, откуда вас знаю!

– Я даже рада, что меня помнят в этом качестве, – заявила Генриетта. – Это лишь вашему брату не по душе. Он всячески пытался разорвать наши с Изабеллой связи.

– Не позволяйте ему этого, – наказала графиня.

– Вот о чем и хочу поговорить. Я собираюсь в Рим.

– И я! – воскликнула графиня. – Поедем вместе.

– С большим удовольствием. Когда буду писать о своем путешествии, обязательно упомяну вас в качестве компаньонки.

Графиня вскочила с кресла, подошла к дивану и присела рядом с гостьей.

– Ах, вы должны прислать мне номер! Моему мужу это не понравиться, но ему знать незачем. К тому же он не умеет читать.

Большие глаза Генриетты стали просто огромными.

– Не умеет читать?! Можно мне упомянуть это в письме?

– В письме?

– Для «Интервьюера». Это газета, для которой я пишу.

– О да, ежели хотите. И имя его втисните. Вы остановитесь у Изабеллы?

Генриетта подняла голову и недолго смотрела на хозяйку в молчании.

– Она меня не пригласила. Я написала ей, предупредив о своем приезде, и она ответила, что организует мне комнату в пансионе. Почему – не сказала.

Графиня посмотрела на нее с чрезвычайным интересом.

– Причина – Осмонд, – указала затем на очевидное.

– Изабелла не должна была уступать, – заметила мисс Стэкпол. – Боюсь, она сильно изменилась. А ведь я ее предупреждала!

– Прискорбно слышать, я надеялась, что она будет поступать по-своему. Отчего мой братец вас невзлюбил? – простодушно поинтересовалась графиня.

– Не знаю и знать не хочу. Не нравлюсь – так и на здоровье, у меня нет цели нравиться всем. Хороша бы я была! Если журналист рассчитывает делать свою работу хорошо, пусть будет готов разозлить прорву народу. Только так он и поймет, что работа спорится. Для леди в нашей профессии все то же самое. Хотя от Изабеллы я такого не ждала.

– Хотите сказать, она вас ненавидит? – спросила графиня.

– Не знаю, хочу проверить. Вот для чего я еду в Рим.

– Боже правый, какое утомительное занятие! – воскликнула графиня.

– Она пишет мне не так, как прежде, разницу легко заметить. Ежели вам что-то известно, – продолжала мисс Стэкпол, – мне бы хотелось услышать это заранее, дабы решить, какую линию поведения выбрать.

Графиня надула губы и томно пожала плечами.

– Мне мало что известно, от Осмонда вестей почти нет. Меня он любит не горячее, чем, похоже, вас.

– И все же вы не леди-корреспондент, – задумчиво проговорила Генриетта.

– О, у него полно других причин. Тем не менее меня пригласили, я буду жить у них! – И графиня улыбнулась мало не лучезарно, в своем восторге забыв ненадолго о разочаровании мисс Стэкпол.

Впрочем, леди-корреспондент восприняла все очень стойко.

– Даже если бы она меня пригласила, я бы не поехала к ней. То есть я так думаю и потому рада, что не пришлось решать. Выбор был бы очень трудный. Не хотелось бы отворачиваться от Изабеллы, но все же под ее кровом я не была бы счастлива. И в пансионе устроюсь. Однако это еще не все.

– В Риме сейчас особенно хорошо, – сказала графиня, – там собрались блестящие люди. Вы когда-нибудь слышали о лорде Уорбертоне?

– Слышала ли? Я очень хорошо его знаю. Вы считаете его блестящим? – спросила Генриетта.

– Я его не знаю, но слышала, что он чрезвычайно важная персона. Ухаживает за Изабеллой.

– Ухаживает за ней?

– Так говорят, подробностей не знаю, – небрежно ответила графиня. – Однако Изабелле ничего не грозит.

Генриетта неотрывно посмотрела на собеседницу; некоторое время она молчала.

– Когда вы отправляетесь в Рим? – неожиданно спросила она затем.

– Боюсь, не раньше, чем через неделю.

– Я выезжаю завтра, – сказала Генриетта. – Думаю, лучше мне не ждать.

– Боже правый, вот ведь жалость. Мне пока шьют платья. Говорят, у Изабеллы от гостей отбоя нет. Однако мы с вами увидимся, навещу вас в пансионе. – Генриетта сидела неподвижно, потерявшись в мыслях, а потом графиня вдруг как вскрикнет: – Ах, но если вы едете без меня, то не опишете нашей поездки!

Мисс Стэкпол этот вывод как будто не тронул; она думала о чем-то другом, и вот наконец высказала соображения:

– Похоже, я не поняла вас касательно лорда Уорбертона.

– Не поняли? Я лишь имела в виду, что он очень мил.

– По-вашему, мило увиваться за замужней женщиной? – ядовито отчеканила Генриетта.

Графиня уставилась на нее, а потом с бесстыдным смехом прибавила:

– Определенно, этим заняты все милые мужчины. Вот выйдете замуж, и увидите!

– Одна эта мысль остановит меня, – сказала мисс Стэкпол. – Мне хватало бы своего мужа, чужого не нужно. Думаете, Изабелла повинна… повинна в… – Она помолчала, подбирая нужные слова.

– Во грехе? О боже мой, нет, пока нет, надеюсь. Я лишь имею в виду, что Осмонд очень скучный, а лорд Уорбертон, судя по слухам, часто бывает у них в доме. Боюсь, вы возмущены.

– Нет, лишь встревожена, – сказала Генриетта.

– Ах, вы не очень-то благосклонны к Изабелле! Больше уверенности. Говорю вам, – быстро прибавила графиня, – ежели вам так будет удобнее, то я берусь увести лорда Уорбертона.

В ответ мисс Стэкпол взглянула на хозяйку еще мрачнее.

– Вы не поняли, – сказала она потом. – У меня на уме не то, что вы предполагаете. Я боюсь за Изабеллу не в том смысле. Я лишь опасаюсь, что она несчастна, вот и все. Мне нужно это выяснить.

Графиня долго качала головой; вид у нее был раздраженный и ехидный.

– Все очень может быть именно так. Я бы на вашем месте хотела знать то же, но про Осмонда. – Мисс Стэкпол начинала ей слегка докучать.

– Ежели она правда стала другой, то это все и предрешило, – продолжала Генриетта.

– Сами увидите, она вам расскажет, – пообещала графиня.

– Ах, может и НЕ рассказать, вот чего я боюсь!

– Что ж, ежели Осмонд, по старой доброй привычке, не радуется жизни, я льщу себя мыслью выяснить это, – ответила графиня.

– Это мне неинтересно, – отрезала Генриетта.

– А мне – безмерно! Ежели Изабелла несчастна, то мне ее очень жаль, но тут я не помощница. Я бы могла сказать нечто, что сделало бы ей только хуже, однако слов утешенья не найдется. Ради чего она выскочила за Осмонда? Послушай она меня – избавилась бы от него. Я ее прощу, ежели выяснится, что она обскакала моего братца! Но ежели позволила ему вытереть о себя ноги, то не знаю, найдется ли во мне хотя бы жалость. Навряд ли, конечно, дело обстоит так. Рассчитываю, что ежели Изабелла несчастна сама, то и ОН с ней тоже.

Генриетта встала. Ее, само собой, подобные ожидания приводили в ужас. Она бы не решилась желать мистеру Осмонду горя, даже в мечтах, и искренне надеялась, что у него все хорошо. В графине же она разочаровалась: ее кругозор оказался у́же, чем Генриетта представляла себе, но даже в столь стесненных пределах сыскалось место неотесанности.

– Было бы лучше, когда бы они любили друг друга, – назидательно сказала Генриетта.

– Им это не по силам. Осмонд не может любить никого.

– Подобное я предполагала. Но это лишь усиливает мой страх за Изабеллу. Я и верно отправлюсь в дорогу завтра.

– У Изабеллы, определенно, есть поклонники, – очень живо улыбаясь, сказала графиня. – Признаю, что мне ее не жаль.

– Может статься, что мне ей не помочь, – продолжала мисс Стэкпол, словно избавляясь от иллюзий.

– Хотеть-то никто не воспрещает, и это уже кое-что. Думаю, ради этого вы и приехали из Америки, – внезапно прибавила графиня.

– Да, я хотела присмотреть за ней, – спокойно признала Генриетта.

Хозяйка поднялась, с улыбкой глядя на нее сверху вниз блестящими глазками-бусинами. На ее щеках выступил румянец нетерпения: ей так и хотелось влезть в это дело.

– Ах, c’est bien gentil![58] Это ли не дружба!

– Не знаю, что это. Я просто думала, что стоит приехать.

– Она очень счастлива, ей повезло, – продолжила графиня. – К тому же у нее есть другие. – А потом она страстно выпалила: – Ей повезло куда больше моего! Я так же несчастна, как и она, у меня очень дурной муж, он много хуже Осмонда. И у меня нет друзей. Думала, что есть, но их не стало. Никто, ни мужчина, ни женщина не сделал бы ради меня того, что сделали для Изабеллы вы.

Генриетта была тронута: в горестном словоизвержении слышалась искренность. Она некоторое время смотрела на собеседницу, а потом:

– Слушайте, графиня, я сделаю для вас все, чего бы вы хотели. Дождусь и поеду вместе с вами.

– Не стоит, – быстро сменив тон, ответила графиня, – просто опишите меня в газете!

Однако перед уходом пришлось Генриетте предупредить графиню, что рассказ о поездке в Рим она составит достоверный. В работе она строго придерживалась истины. Покинув же графиню, Генриетта направилась к Лунгарно [59], залитой солнцем набережной желтоводной реки, где в ряд стояли знакомые туристам таверны с яркими фасадами. До этого она быстро нашлась на улицах Флоренции (в таких делах она соображала быстро) и уверенным шагом свернула с небольшой площади на подступах к мосту Святой Троицы. Двинулась дальше влево, в сторону моста Понте Веккио и остановилась перед одним из отелей с видом на эту восхитительную постройку. Достала небольшую записную книжку, из нее – визитную карточку и карандаш, подумала немного и записала несколько слов. У нас есть привилегия заглянуть ей через плечо, и ежели мы таковой воспользуемся, то прочитаем краткий вопрос: «Могу ли я ненадолго встретиться с вами этим вечером по важному вопросу?» Генриетта добавила, что завтра ей предстоит ехать в Рим. И, вооруженная этим небольшим посланием, обратилась к носильщику, который в аккурат занял пост у двери: спросила, дома ли мистер Гудвуд. Носильщик ответил – как всегда отвечают носильщики, – мол, упомянутый господин вышел минут двадцать назад; после чего Генриетта вручила ему визитную карточку и попросила передать это ему по возвращении.

Она покинула таверну и направилась вдоль набережной к простому и безыскусному портику Уффици, пройдя под которым, наконец достигла входа в знаменитую картинную галерею. Пройдя же внутрь, поднялась по длинной лестнице, ведущей в верхние палаты. Длинный коридор, стекленный с одной стороны и заставленный античными бюстами с другой, давал допуск к этим залам. Он и привел мисс Стэкпол в пустую комнату, где яркий свет зимнего солнца играл бликами на мраморной поверхности. В галерее очень холодно, и в середине зимы ее редко кто посещает. Мисс Стэкпол могла показаться куда более горячей искательницей художественной красоты, чем мы могли подумать до сих пор, но, как выяснилось, у нее имелись собственные предпочтения и предметы любования. К последним относилось полотно Корреджо [60] в зале Трибуна: Дева на коленях перед священным младенцем, что лежит на соломенной подстилке; она хлопала в ладоши, в то время как он радостно смеялся и гулил. В этот раз на пути из Нью-Йорка в Рим Генриетта провела во Флоренции всего три дня и, тем не менее, напомнила себе, что они не должны пропасть без визита к любимому творению. Имевшееся у нее большое чувство прекрасного во всех отношениях накладывало огромное обязательство перед искусством. Генриетта как раз собиралась пройти к «Поклонению» [61], когда навстречу ей вышел джентльмен. Она издала негромкий возглас, узнав в нем Каспара Гудвуда.

– Я только что была в вашем отеле, – сказала она. – Оставила вам карточку.

– И оказали мне большую честь, – изображая искренность, ответил Каспар Гудвуд.

– Я отнюдь не стремилась оказать честь. Я заходила к вам прежде и знаю, что вам это не нравится. Просто хотела коротко поговорить кое о чем.

Он бегло взглянул на шпильку в ее шляпке.

– Буду очень рад выслушать все, что вы имеете сказать.

– Вам не нравится говорить со мной, – напомнила Генриетта, – однако меня это не волнует. Я не развлекать вас собираюсь. В записке была просьба о встрече, но раз уж мы свиделись, то можно переговорить и здесь.

– Как раз думал уходить, – сказал Гудвуд, – но, так и быть, задержусь.

Он говорил учтиво, но без энтузиазма. Генриетта, впрочем, не ждала, что он станет рассыпаться в любезностях, к тому же разговор предстоял серьезный. Она потолковала бы в любых условиях. И тем не менее первым делом поинтересовалась, все ли картины видел Гудвуд.

– Все, какие желал. Я пробыл тут час.

– Интересно, видели ли вы моего Корреджо? – спросила Генриетта. – Я пришла намеренно с целью взглянуть на него.

Она прошла в Трибуну, и Гудвуд не спеша проследовал за ней.

– Полагаю, я его видел, просто не знал, что он ваш. Картины я не запоминаю, особенного такого рода.

Генриетта указала на любимое полотно, и он спросил, не о Корреджо ли она хотела поговорить.

– Нет, – ответила Генриетта, – о чем-то менее гармоничном! – В небольшом прекрасном зале, роскошном собрании сокровищ, они были совершенно одни; только хранитель хлопотал над статуей Венеры Медичи. – Я бы хотела просить об услуге, – продолжила мисс Стэкпол.

Каспар Гудвуд слегка нахмурился, однако смущения по поводу отсутствия у себя рвения не проявил. Его лицо являло собой лицо человека старше того, кого мы уже давненько знаем.

– Уверен, мне не понравится, – довольно громко произнес мистер Гудвуд.

– Да, сомневаюсь, что вам это понравится. Иначе какая же это услуга!

– Ну что ж, давайте выслушаем, – продолжил он тоном того, кто сознательно терпит неудобства.

– Можно сказать, причин для вас оказывать эту услугу нет. Мне известна лишь одна: тот факт, что если вы позволите, я сама с радостью послужу вам. – В ее тихом, четком голосе без покушений на увещевания слышалась предельная искренность; ее собеседник, хоть и был с виду очень суров, не устоял и был тронут. Впрочем, он редко показывал, когда его что-то трогало, посредством привычных знаков: он не краснел, не отводил глаз, не выглядел смущенным. Только взгляд его становился пристальней, а мысль – непоколебимой. Продолжала Генриетта без надежды на успех: – Сейчас время кажется мне подходящим, и я могу сказать, что ежели когда-либо раздражала вас (думаю, порой мне это удавалось), то все потому, что с готовностью испытала бы раздражение от вашего имени. Я, несомненно, доставляла вам хлопоты, но и сама похлопотала бы ЗА ВАС.

Гудвуд помедлил.

– Вы сейчас хлопочете.

– Да, немного. Хочу, чтобы вы подумали: не будет ли вам лучше, в целом, отправиться в Рим.

– Я ждал, что вы это скажете! – довольно бесхитростно ответил он.

– Так вы об этом думали?

– Конечно, думал, сдержанно. Рассмотрел идею со всех сторон. Иначе бы не стал заходить так далеко и торчать два месяца в Париже. Я все обдумывал.

– Боюсь, вы думали только о себе. Поддались сильному влеченью и решили, что так лучше.

– Лучше для кого? Для вас, имеете в виду? – требовательно спросил Гудвуд.

– Что ж, в первую очередь, для вас, а уж потом – для миссис Осмонд.

– О, ЕЙ добра от этого не ждать! Тут я обольщаться не стану.

– Не причинит ли это ей вреда? Вот в чем вопрос.

– Не понимаю, как сие касается ее? Я для миссис Осмонд ничто. Хотя, ежели хотите знать, правда желаю увидеть ее лично.

– Да, и вот потому вы едете.

– Разумеется. Разве могла быть иная причина?

– Как это вам поможет? Вот что хотелось бы знать, – сказала мисс Стэкпол.

– Вот этого я вам уже сказать не могу. Об этом я в аккурат и размышлял в Париже.

– Это принесет вам еще больше неудовольствия.

– В каком смысле «еще больше»? – довольно грубо спросил Гудвуд. – С чего вы взяли, будто я недоволен?

– Что ж, – немного помедлив, проговорила Генриетта, – после нее вас ни одна дама больше не заботила.

– Откуда вам знать о моих заботах? – сильно покраснев, вскричал он. – Прямо сейчас меня заботит поездка в Рим.

Генриетта молча посмотрела на него грустным и вместе с тем ясным взглядом.

– Что ж, – заметила она наконец, – я лишь хотела поделиться мыслями, и это было у меня на уме. Разумеется, вы думаете, что дело не мое. Однако, ежели так думать, никому не следует лезть ни в какие дела.

– Очень мило с вашей стороны, я очень обязан за выказанный вами интерес, – сказал Каспар Гудвуд. – Я отправлюсь в Рим и не стану чинить неприятностей миссис Осмонд.

– Возможно, вреда вы ей не причините, но поможете ли? Вот в чем по правде дело.

– Ей требуется помощь? – медленно спросил он, проникновенно взглянув на мисс Стэкпол.

– Она требуется почти всегда, большинству женщин, – нарочито уклончиво и грустнее обычного сказала Генриетта. – Ежели едете в Рим, – прибавила она, – то надеюсь, будете самоотверженным другом, не своекорыстным!

С этими словами она отвернулась и принялась рассматривать картины.

Каспар Гудвуд не стал задерживать ее и следил, как леди-корреспондент перемещается по залу. Вскоре он снова присоединился к собеседнице.

– Вы что-то слышали о ней здесь, – продолжил он. – Мне бы хотелось знать, что именно.

Генриетта еще ни разу в жизни не кривила душой, и хотя на сей раз, возможно, это было бы уместно, она решила, поразмыслив несколько минут, не делать сиюминутных исключений.

– Да, слышала, – признала она. – Но, так как я не желаю, чтобы вы ехали в Рим, то и говорить ничего не стану.

– Как вам угодно. Я сам все увижу, – сказал Гудвуд, а потом, неожиданно для самого себя, добавил: – Вы слышали, что она несчастна!

– О, такого признания вы не дождетесь! – воскликнула Генриетта.

– Надеюсь, что нет. Когда отправляетесь?

– Завтра, вечерним поездом. А вы?

Гудвуд помедлил. Он не испытывал желания ехать в Рим в компании мисс Стэкпол. Его безразличие к подобной радости отличалось от равнодушия Гилберта Осмонда, однако в тот самый момент проявилось в равной степени отчетливо. То была, скорее, дань уважения достоинствам мисс Стэкпол, нежели намек на ее недостатки. Гудвуд полагал ее очень незаурядной, очень умной и, по идее, не имел ничего против класса, к которому она принадлежала. Леди-корреспонденты казались ему естественной деталью схемы вещей в прогрессивной стране, и хотя он не прочел ни единого их письма, все же считал, что они как-то да способствуют общественному процветанию. Однако именно их высокое положение убеждало его в том, что мисс Стэкпол слишком уж многое принимает как должное: к примеру, для нее естественно было думать, будто бы во всех его мыслях присутствует миссис Осмонд. Так было и в Париже, спустя шесть недель после его прибытия в Европу; и при каждом удобном случае она повторяла это свое предположение. Однако у него не имелось ни малейшего желания всюду видеть миссис Осмонд; он НЕ думал о ней постоянно, совершенно точно. Он был самым сдержанным и наименее болтливым из мужчин, а эта любопытствующая авторша то и дело совалась с факелом в тихий мрак его души. Вот бы она не интересовалась им так живо. Пусть это грубо, но лучше бы она оставила его в покое.

В голове его царили иные мысли, которые бы показали, насколько, в сущности, его характер по скверности не схож с характером Гилберта Осмонда. Гудвуду не терпелось отправиться в Рим; ему бы хотелось поехать в одиночестве, полуночным поездом. Он ненавидел европейские вагоны, где приходится сидеть, словно в тисках, нога к ноге, нос к носу с иностранцем, которому к тому же со всем пылом и азартом приходится возражать в его желании открыть окно. И хотя ночью в европейских поездах странствовалось даже хуже, чем днем, то после захода солнца, по крайней мере, можно было погрузиться в сон и грезить об американском вагоне-люкс. Однако Гудвуд не мог уехать ночным поездом, ведь мисс Стэкпол уезжала утром; отбыв единолично, он оскорбил бы беспомощную женщину. И вслед за ней он тоже выехать не мог, ведь тогда пришлось бы проявить терпение, которое уже заканчивалось. Отправка следующим днем не подходила. Мисс Стэкпол вызывала тревогу, действовала угнетающе; день в одном европейском вагоне с ней грозил сильнейшим раздражением. И все же она оставалась дамой, одинокой странницей, и его долгом было пострадать ради нее. И думать нечего, то – голая необходимость!

Некоторое время мистер Гудвуд был чрезвычайно мрачен, а после произнес без капли напыщенной галантности, крайне четким тоном:

– Разумеется, ежели вы едете завтра, я тоже поеду, поскольку могу быть вам полезен.

– Что ж, мистер Гудвуд, я на вас рассчитываю! – невозмутимо ответила Генриетта.

Глава XLV

Пользуясь возможностью, я говорил, как недоволен был муж Изабеллы продолжительным пребыванием Ральфа в Риме. И вот, удерживая сие знание в уме, она отправилась навестить кузена – спустя день после того, как предложила лорду Уорбертону явить понятные доказательства своих искренних симпатий к Пэнси. Направляясь же к гостинице, она, не хуже чем в другое время, сознавала, в чем корень недовольства Осмонда: он бы хотел лишить ее свободы мысли, прекрасно зная, что Ральф – поборник этой самой свободы. Лишь потому, – как убеждала себя Изабелла, – визит к кузену становился для нее отдохновением. Читателю может показаться, что отдохновением этим она наслаждалась назло мужниному недовольству и наслаждалась, как она сама себя тешила надеждой, втайне. Открыто перечить супругу Изабелла покамест не решалась, ведь он оставался ей законным хозяином, на каковой факт она порой взирала с немым недоумением. Факт сей отягощал ее разум, напоминая о традициях, приличиях и святости брака. Сама мысль нарушить их наполняла ее стыдом и ужасом, ибо, отдавая себя, она не сумела предвидеть, что все так обернется. Она пребывала в совершенной убежденности, будто бы намерения мужа столь же великодушны, как и ее. Тем не менее быстро приближался день, когда ей придется забрать назад то, что она торжественно ему вручила. Обряд сей будет чудовищен и отвратителен. Изабелла решила заранее о том не думать; Осмонд не предпримет ничего первым, не попытается предотвратить, но и до самого конца не снимет с нее бремени. Покамест он открыто ей не запрещал наведываться к Ральфу, но буде ее кузену случится задержаться дольше, таковой запрет всенепременно последует.

Да как же Ральф, бедолага, мог уехать? Погода не располагала к вояжу. Хотя для Изабеллы не было секретом, отчего муж с таким нетерпением ожидает заветного события: справедливости ради стоит отметить, что она прекрасно его понимала. Разве подобные свидания жены МОГУТ понравиться супругу? Конечно, Ральф и слова дурного об Осмонде не вымолвил, однако немой, болезненный протест ревнивца не терял обоснованности. Вот ежели бы Осмонд вмешался открыто, проявил бы власть, тогда пришлось бы Изабелле выбирать, и выбор сей дался бы нелегко. Как я упоминал, от мыслей о подобном у нее заходилось сердце, и щеки начинали пылать. Бывало даже, что, в стремлении уклониться от размолвки с мужем, она желала скорейшего и да, рискованного отбытия Ральфа. Тогда она без толку обзывала себя трусихой. Она не то чтобы умаляла любовь к Ральфу, она лишь готова была на что угодно, лишь бы не расторгать важнейшего, единственного священного союза в своей жизни. Иначе любое будущее виделось кошмарным. Разойдясь с Осмондом раз, она разойдется с ним навсегда; любое признание того, что нужды их разнятся, послужит основанием выводу: брак потерпел крах. Не выйдет притереться, добиться компромисса, отбросить с легкостью одно и принять для виду другое. Им требовалась, по сути-то, всего одна деталь, но деталь должна была изящно встроиться в механизм женитьбы. А без нее все разваливалось, ибо сцепки не случилось.

Изабелла старалась соблюдать приличия и не ходить в «Отель де Пари» слишком часто. Меру приличия, правда, определяла она сама, и то было лучшим доказательством тому, что никакая мораль не переплюнет силы искренней признательности. Сегодня Изабелла особенно вольно обошлась со шкалой нравственности, ибо она не просто не могла бросить Ральфа умирать в одиночестве, как о том знали все, но ей требовалось спросить кое-что важное. К тому же Гилберта это касалось не меньше, чем ее.

Она очень быстро подобралась к сути разговора.

– Ответьте мне на один вопрос. О лорде Уорбертоне.

– Кажется, я знаю, о чем вы хотите спросить, – сказал Ральф, сидя в кресле и вытянув тощие ноги дальше обычного.

– Ничуть не исключаю этого. Прошу тогда, ответьте.

– О, я не говорил, что мне это под силу.

– Вы с ним близко знакомы, – возразила Изабелла, – и много наблюдали за ним.

– Истинно так. Но вы подумайте, ведь он мог и притворяться!

– Зачем ему притворяться? Это не в его натуре.

– Ах, не забывайте, что обстоятельства нынче особенные, – напомнил Ральф, выдавая скрытую усмешку.

– До определенных границ, да. Но правда ли он влюблен?

– Думаю, очень. Это я могу увидеть.

– Ах! – с некоторой сухостью произнесла Изабелла.

Ральф взглянул на нее мягко и с весельем, пробужденным ее загадочным тоном.

– Говорите так, будто разочарованы.

Изабелла встала, медленно и задумчиво разглаживая перчатки в руках.

– В конце концов, это не мое дело.

– Какая глубокая философия, – сказал кузен и почти сразу же прибавил: – Могу я поинтересоваться, о чем речь?

Изабелла уставилась на него.

– Я думала, вы знаете. Лорд Уорбертон утверждает, будто больше всего на свете хочет жениться на Пэнси. Я сообщала вам об этом, но так и не дождалась ваших замечаний. Этим утром вы могли бы рискнуть и сделать хотя бы одно. Вы верите, что она ему правда небезразлична?

– Ах, речь о Пэнси? Нет! – уверенно вскричал Ральф.

– Вы только что говорили, будто верите ему.

Ральф немного помолчал.

– Верю, что ему небезразличны вы, миссис Осмонд.

Изабелла мрачно покачала головой.

– Сами знаете, это чепуха.

– Разумеется, чепуха, но чепуха Уорбертона, не моя.

– Это было бы очень утомительно. – Она тешила себя мыслью, что говорит очень тонко.

– Стоило сказать вам, – продолжал Ральф, – что при мне он это отрицал.

– Как славно, что вы вдвоем меня обсуждаете! При этом он говорил вам, что любит Пэнси?

– Он очень хорошо о ней отзывался, очень правильно. Дал понять, конечно, что она славно приживется в Локли.

– Он правда так считает?

– Ах, что там себе думает Уорбертон… – произнес Ральф.

Изабелла снова принялась разглаживать перчатки; они были длинные и широкие, она могла не тропиться. Однако вскоре снова подняла взгляд.

– Ах, Ральф, вы не желаете мне помогать! – пылко выкрикнула Изабелла.

Впервые она намекнула на то, что ей требуется помощь, и жестокость ее слов потрясла кузена. В его ответном и невольном возгласе сквозили облегчение, жалость и нежность; ему казалось, что вот наконец-то через разделяющий их пролив протянется мост. Именно потому он вскоре воскликнул:

– Как же вы, наверное, несчастны!

Однако Изабелла уже вернула себе самообладание и тут же употребила его на то, чтобы сделать вид, будто не слышит кузена.

– Сказав о помощи, я погорячилась, – быстро улыбнувшись, поправилась она. – Подумать только, тревожу вас своими семейными неурядицами! Дело по правде простое, лорд Уорбертон должен уладить все сам. Я не могу взяться за его поддержку.

– Он с легкостью преуспеет, – заверил ее Ральф.

Изабелла возразила:

– Да, но успех ему не всегда сопутствовал.

– Верно, и вы знаете, как меня удивила его прошлая неудача. Способна ли удивить нас мисс Осмонд?

– Скорее уж нас удивит его светлость. Мне кажется, он в конце концов сдастся.

– Он не поступит столь бесчестно, – сказал Ральф.

– Я полностью в этом уверена. И честнее всего будет оставить бедное дитя. Ей нравится другой, и подкупать ее роскошным предложением, дабы она его бросила, жестоко.

– Возможно, для того, другого, и жестоко, однако Уорбертон не обязан с ним считаться.

– Нет, это жестоко по отношению к Пэнси, – уточнила Изабелла. – Если она даст убедить себя и бросит бедного мистера Розье, это обернется для нее несчастьем. Вам забавно, разумеется, вы же не влюблены в него. Однако у мистера Розье имеется преимущество: он любит Пэнси, а лорд Уорбертон – нет. Пэнси отчетливо это видит.

– Лорд Уорбертон будет добр с ней, – пообещал Ральф.

– Он уже был добр, однако, к счастью, ни словом ее не побеспокоил. Он может завтра зайти и попрощаться с ней, совершенно не нарушив приличий.

– И как это понравится вашему мужу?

– Не понравится, совсем. Он будет в своем праве, да только удовлетворения пусть ищет сам.

– Он поручил вам найти его? – решился спросить Ральф.

– Для меня, старого друга лорда Уорбертона – то есть более старого, чем Гилберт Осмонд, – было естественно поинтересоваться намерениями его светлости.

– Поинтересоваться, не откажется ли он от своих притязаний?

Изабелла помедлила, чуть нахмурившись.

– Позвольте уточнить, вы ходатайствуете за него?

– Ни в коем разе. Я только рад, что он не станет мужем вашей падчерицы. Странная вышла бы связь с вами! – с улыбкой сказал Ральф. – Однако я сильно переживаю: как бы ваш муж не подумал, что вы недостаточно побуждали лорда Уорбертона.

Изабелла, неожиданно для себя, улыбнулась вместе с ним.

– Осмонд хорошо меня знает и не ждал, что я стану побуждать его светлость. Полагаю, он и сам не думал его торопить. Оправданий мне искать не придется! – беззаботно заявила она.

На миг маска спала, однако Изабелла, к бескрайнему разочарованию Ральфа, поспешила вернуть ее на место. Он лишь мельком увидал ее истинное лицо и теперь отчаянно желал разглядеть его. Он мало не отчаянно жаждал услышать жалобы на мужа – услышать от Изабеллы, что это она виновата в неудаче лорда Уорбертона. Ральф не сомневался в том, какое у нее положение, инстинктивно, заранее знал, какую форму примет неудовольствие Осмонда. Форма та могла быть лишь наигнуснейшей и наизлейшей. Ральф, может, и рад был бы предупредить Изабеллу, показать ход мыслей, откуда такие выводы. И неважно, что Изабелла сама все знает. Ральф не ей, а самому себе стремился доказать, что его не провести. Он раз за разом подбивал Изабеллу на предательство Осмонда и, поступая так, ощущал себя хладнокровным, жестоким, едва ли не бесчестным. Однако это едва ли имело значение, ведь он терпел неудачи. Ради чего же она тогда пришла и почему, как ему казалось, чуть ли не предлагает возможность нарушить молчаливое соглашение? Зачем просила у него совета, раз запрещала отвечать? Как могли они говорить о ее семейных неурядицах – ее же собственные, насмешливые слова, – когда главное было не упоминать их? Противоречия сии, сами по себе, служили просто указанием на то, какая у нее беда, но недавний крик о помощи единственный привлек внимание Ральфа.

– Так и или иначе ссоры вам не избежать, – сказал он сразу же, а потом, когда она не ответила и сделала непонимающий вид, продолжил: – Вы еще передумаете, вот увидите.

– Такое запросто могло случиться в любой, даже самой крепкой паре! – Изабелла подхватила зонтик; она нервничала в ожидании того, что может сказать кузен. – Впрочем, по такому вопросу мы вряд ли рассорились бы, – прибавила она. – Ибо почти весь интерес исходит от Осмонда. Вполне естественно, в конце концов, ведь Пэнси его дочь, не моя.

И она протянула Ральфу на прощание руку.

Ральф мысленно пообещал себе, что не отпустит ее, не дав понять, что знает обо всем: жаль было не использовать шикарную возможность.

– Знаете, что этот самый интерес понудит его сказать? – спросил он. Кузина покачала головой, скорее сухо, чем непонимающе, и он продолжил: – Осмонд скажет, что ваш недостаток рвения – плод ревности.

Он ненадолго замолчал, испугавшись выражения ее лица.

– Ревности?

– К его дочери.

Изабелла густо покраснела, а потом вскинула голову.

– Вы жестоки, – сказала она таким тоном, какого он прежде от нее не слышал.

– Будьте откровенны со мной и сами увидите, – предложил тогда Ральф.

Она ничего не ответила, только отняла руку и быстро покинула номер. Изабелла решила поговорить с Пэнси и тем же днем воспользовалась возможностью, заглянув к девочке в комнату перед ужином.

Пэнси была уже одета – она всегда все делала заранее, – словно бы иллюстрируя собственные умилительную терпеливость и изящную неподвижность, с которыми ждала урочного часа. Сейчас она сидела в свежем наряде у спального камина; завершив туалет, из бережливой привычки, в согласии с которой ее растили и которую она блюла сейчас как никогда рачительно, задула свечи. Посему комнату освещала всего пара поленьев в очаге. Комнаты в Палаццо Рокканера были многочисленны и просторны, и девичья спальня Пэнси представляла собой огромную палату с темным, обшитым деревом потолком. Миниатюрная хозяйка в ее недрах казалась песчинкой плоти, а когда она почтительно и быстро поднялась, дабы поприветствовать Изабеллу, та как никогда поразилась ее непорочной застенчивости.

Задача Изабелле предстояла тяжелая, и единственное, что она могла поделать, это провернуть все как можно проще. Она чувствовала горечь и злость, но предостерегла себя от того, чтобы выдать гнев. Ей страшно было даже показаться слишком мрачной или хотя бы чересчур строгой; она боялась вызвать тревогу падчерицы. Впрочем, Пэнси, похоже, догадалась, что Изабелла пришла, более или менее, как исповедник; ибо когда она подвинула стул, на котором до того сидела, ближе к огню, и когда Изабелла присела на него, то встала коленями на подушечку и положила сцепленные ладони на колени мачехе, взглянула на нее снизу вверх. Чего Изабелле хотелось услышать из ее уст, так это того, что ее мысли не заняты лордом Уорбертоном; однако, как бы она ни ждала этих заверений, не в ее воле было подталкивать к ним девочку. Ее отец бы счел подобное гнусной изменой. Изабелла и правда знала, что если Пэнси выкажет хоть бы малейшую каплю расположенности к тому, чтобы обнадежить лорда Уорбертона, ее собственным долгом будет держать язык за зубами. Вмешаться так, будто у нее нет никаких предположений, было трудно; превосходная простота Пэнси, невинность, всю полноту которых Изабелла видела только сейчас, уступили место самому робкому вопросу, по воздействию схожему с упреком. Стоя на коленях в слабом свете камина, в милом и тускло поблескивающем платьице, сложив руки наполовину просительно, наполовину покорно, она неотрывно глядела на мачеху нежными глазами, полными понимания серьезности ситуации, словно ребенок-мученик, облаченный для закланья и не позволяющий себе надеяться его избежать.

Когда Изабелла напомнила Пэнси, что они так до сих пор и не обговорили вопрос ее замужества, – хотя ее молчание не показывало безразличия или незнания, а лишь следовало из стремления предоставить девочке свободу, – Пэнси подалась вперед и с негромким вздохом, который, очевидно, выражал глубокую тоску, ответила, дескать, сама желает поговорить сейчас и просит совета.

– Мне тяжело тебе советовать, – ответила Изабелла. – Не знаю как. Это дело твоего папеньки, тебе надо просить совета у него и, самое главное, действовать в соответствии с его волей.

Тут Пэнси опустила взгляд и некоторое время помолчала.

– Думаю, вашего совета мне хочется услышать больше, – заметила она потом.

– Так быть не должно, – холодно произнесла Изабелла. – Я очень тебя люблю, но папенька любит тебя больше.

– Дело не в том, что вы меня любите, а в том, что вы леди, – проговорила девочка, как бы указывая на очевидное. – Леди посоветует девице лучше, чем мужчина.

– Тогда советую тебе проявить наибольшее уважение к желаниям папеньки.

– Ах да, – с готовностью ответило дитя. – Это мой долг.

– Ежели я сейчас и говорю с тобой о замужестве, то не ради себя, а ради тебя, – продолжала Изабелла. – Ежели попытаюсь выяснить, чего ты ждешь, чего желаешь, то лишь затем, чтобы действовать соответственно.

Пэнси уставилась на нее, а потом очень быстро спросила:

– Вы сделаете все, чего я хочу?

– Прежде чем согласиться, я должна знать, о чем речь.

И тогда Пэнси ответила, что единственное, чего она желает, это выйти замуж за мистера Розье. Он сделал ей предложение, и она ответила, что выйдет за него, ежели на то будет дозволенье папеньки. Однако папенька не дозволял.

– Что ж, тогда это невозможно, – констатировала Изабелла.

– Да, невозможно, – согласилась Пэнси, не вздыхая и сохранив на ясном личике все то же выражение пристального внимания.

– Придумай нечто иное, – продолжала Изабелла; однако Пэнси, теперь уже вздохнув, поведала, что пыталась совершить сей подвиг, но без малейшего успеха.

– Вы думаете о тех, кто думает о вас, – слабо улыбнувшись, сказала она. – Я знаю, что мистер Розье думает обо мне.

– Ему следует перестать, – надменно предостерегла Изабелла. – Твой папенька подчеркнуто попросил его о том.

– Он ничего не может с собой поделать, зная, что я думаю о НЕМ.

– Тебе не стоит думать о нем. У него еще, возможно, есть оправдание, но у тебя – нет.

– Вот бы вы нашли мне таковое! – истово воскликнула девочка, словно молясь Богородице.

– Мне было бы жаль браться за это, – с несвойственной ей холодностью ответила Богородица. – Знай ты, что кто-то еще думает о тебе, ты бы стала думать о нем?

– Никто не сможет думать обо мне так, как мистер Розье. У других права на это нет.

– Ах, так ведь я не признаю права и за мистером Розье! – лицемерно вскрикнула Изабелла.

Пэнси взглянула на нее, сильно озадаченная, и Изабелла, воспользовавшись тем, принялась расписывать безотрадные последствия ослушания отца. Тогда Пэнси остановила ее, заверив, что никогда не ослушается родителя, не выйдет ни за кого без его согласия. Прибавила затем безмятежнейшим, простейшим тоном, что, пусть она, возможно, никогда не выйдет за мистера Розье, думать о нем не перестанет. Она словно бы приняла мысль о вечном одиночестве; однако Изабелла легко предположила, что истинного его значения девочка даже не ведает. Пэнси говорила совершенно искренне, была и правда готова позабыть возлюбленного. Она как будто сделала важный шаг, за которым следовал еще один; впрочем, Пэнси в том направлении не шла: не держала обиды на отца; горечи в ее сердце не было, только сладостная верность Эдварду Розье, а еще странное, деликатное ощущение, что она проявит себя лучшим образом, ежели останется одна, чем если даже выйдет за него.

– Папенька хотел бы устроить для тебя удачный брак, – напомнила Изабелла. – Состояние мистера Розье не такое уж и большое.

– В каком смысле «удачный»? Достаточно хороший? У меня и самой мало денег, так зачем искать состояния?

– Именно затем, что у тебя мало денег. – Тут Изабелла порадовалась тусклому свету в комнате; чувство было, что на лице ее отразилась чудовищная неискренность. Но ведь она так поступала ради Осмонда, и это было верно! Пэнси же смущала Изабеллу, глядя на нее полными скорби глазами. Изабелла стыдилась того, что столь небрежно относится к предпочтениям девочки.

– Так как мне поступить? – тихо, но требовательно спросила собеседница.

То был ужасный вопрос, и Изабелла нашла спасение в боязливой уклончивости.

– Помнить, какую радость в твоих силах доставить папеньке.

– Хотите сказать, выйти замуж за другого, ежели меня о том попросят?

Какое-то время ответ Изабеллы заставил себя ждать; потом она услышала, как произносит его в тишине, которую словно бы сгустило вниманье Пэнси.

– Да, выйти за другого.

Взгляд дитя стал еще более испытующим; Изабелла подумала, что падчерица сомневается в ее искренности. Пэнси подкрепила это впечатление, медленно поднявшись с колен. Некоторое время она стояла так, опустив маленькие ручки, а потом дрожащим голосом произнесла:

– Что ж, надеюсь, никто меня не позовет!

– Это вряд ли. Кое-кто еще может попросить твоей руки.

– Сомневаюсь, что он готов, – сказала Пэнси.

– Так могло показаться, но был бы он уверенней в успехе…

– Был бы уверенней? Тогда точно не готов!

Ее тон звучал язвительно. Изабелла тоже поднялась и некоторое время постояла, глядя в огонь.

– Лорд Уорбертон проявлял к тебе повышенное внимание, – продолжила она. – И ты, разумеется, знаешь, что речь о нем. – Она обнаружила, что, против собственных ожиданий, почти угодила в положение, когда надо оправдываться; и в связи с тем представила благородного джентльмена не столь выгодно, как намеревалась.

– Он был очень добр и очень нравится мне. Однако, ежели думаете, будто он сделает предложение, то, думаю, ошибаетесь.

– Может, и так, однако твоему папеньке это чрезвычайно понравилось бы.

Пэнси покачала головой, изобразив небольшую мудрую улыбку.

– Лорд Уорбертон не станет делать предложения, просто чтобы угодить папеньке.

– Твой папенька хотел бы, чтобы ты его ободрила, – механическим тоном настаивала Изабелла.

– Как же мне его ободрить?

– Не знаю. Это пусть решает твой папенька.

Некоторое время Пэнси молчала, продолжая улыбаться так, словно владела поразительной уверенностью.

– Бояться нечего, опасности нет! – заявила она наконец.

В том, как она это сказала, слышалась убежденность, а в том, как она сама в это верила, – счастье, что вызвало у Изабеллы замешательство. Чувство было, будто ее винят в бесчестии, и эта мысль рождала омерзение. Дабы восстановить уверенность, Изабелла едва не призналась, мол, лорд Уорбертон дал ей знать, что опасность таки имеется, однако смолчала, сказав лишь – невпопад из-за смущения, – что его светлость, определенно, был чрезвычайно любезен, дружелюбен.

– Да, он был очень добр, – ответила Пэнси. – За это он мне и нравится.

– Тогда откуда же такие великие трудности?

– Я всегда была уверена, что он знает о моем нежелании… как вы там выразились… ободрять его? Он знает, что я не рвусь замуж за него, и хочет, чтобы я знала: по той же причине он меня беспокоить не станет. Вот она доброта. С тем же успехом лорд Уорбертон мог сказать: «Вы мне очень нравитесь, но ежели вам сие не по душе, то больше обо мне не услышите». Это очень любезно, очень благородно, – еще увереннее продолжала Пэнси. – Вот и все, что мы друг другу сказали. Я ему тоже безразлична. Ах нет, опасность мне не грозит.

Изабеллу поразила глубина восприятия, на которую, как оказалось, способен сей кроткий, безропотный человечек. Она испугалась мудрости Пэнси и стала отступать.

– Ты должна сказать это папеньке, – сдержанно заметила она.

– Думаю, не стоит, – несдержанно ответила Пэнси.

– Нельзя давать ему ложных надежд.

– Может, и нет, но мне самой лучше, ежели он станет их питать. До тех пор, пока папенька верит, будто лорд Уорбертон намерен сделать нечто сродни тому, о чем вы говорите, он не будет искать мне других женихов. Я от этого лишь выиграю, – очень прямо проговорило дитя.

Было в откровенности Пэнси нечто потрясающе, и Изабелла глубоко вздохнула. Ее избавили от тяжкого бремени ответственности. Падчерица сама мыслила довольно ясно, а Изабелла вдруг ощутила, что у нее не осталось света, которым она могла бы поделиться. Тем не менее ее не отпускала мысль, что нужно хранить преданность Осмонду, что, решая вопрос с его дочерью, она не поступается честью. Поддавшись этому чувству, она, прежде чем уйти, выдала еще одно предложение. Предложение, сделав которое, как ей казалось, она совершит все, от нее зависящее.

– Для твоего папеньки само собой разумеется, что ты хотя бы выйдешь за аристократа.

Пэнси встала в открытых дверях, отдернула занавес, чтобы Изабелла могла выйти.

– Мне кажется, мистер Розье сойдет за такового! – очень мрачно заметила она.

Глава XLVI

Лорд Уорбертон не появлялся в гостиной миссис Осмонд вот уже несколько дней, да и муж ее помалкивал о письме от его светлости. Не укрылось от нее и то, что Осмонд чего-то ждет: пусть ему наверняка казалось неприемлемым выдавать нетерпение, он явно переживал, что благородный друг слишком уж долго тянет с визитом. И вот спустя четыре дня он указал на его пропажу.

– Что это с лордом Уорбертоном? Как он поступает с нами? Будто бежит от лавочника, выставившего счет.

– Мне ничего не известно, – сказала Изабелла. – Я видела его в прошлую пятницу на балу у немецкой семьи. Он говорил, что собирался написать вам.

– Он мне ничего не писал.

– Я так и подумала, раз вы мне ничего не сообщаете.

– Вот странный тип, – выразительно посетовал Осмонд. Изабелла не ответила, и тогда он продолжил недоумевать, мол, неужели его светлость за пять дней так и не измыслил послания. – Ему что, так тяжело писать?

– Не знаю, – только и ответила Изабелла. – Мне он никогда не писал.

– Никогда? Мне казалось, что в одно время вы состояли с ним в близкой переписке.

Изабелла ответила, дескать, то другое, и разговор на этом завершился. Впрочем, назавтра, придя в ее гостиную ближе к вечеру, муж снова возобновил его.

– Что вы сказали лорду Уорбертону, когда он признался в намерении написать мне? – спросил Осмонд.

Изабелла едва заметно помялась.

– Кажется, просила не забыть об этом.

– Думаете, этого стоило опасаться?

– Вы ведь сами говорили, что его светлость – странный тип.

– Очевидно, он забыл, – сделал вывод Осмонд. – Будьте любезны, напомните ему.

– Мне написать ему? – требовательно спросила Изабелла.

– Я бы не стал возражать.

– Вы ждете от меня слишком многого.

– О да, я жду от вас очень многого.

– Боюсь, я вас разочарую, – ответила Изабелла.

– Я и не такие разочарования переживал.

– Конечно, мне известно. А уж как я сама себя разочаровала! Хотите наложить лапы на лорда Уорбертона, так делайте все сами.

Пару минут Осмонд молчал, однако затем ответил:

– Будет непросто, коли вы выступаете против меня.

Изабелла вздрогнула; она почувствовала, как ее начинает трясти. У мужа имелась жестокая привычка смотреть на нее с прищуром, когда он словно бы думал о ней, но сам ее не видел. Так Осмонд словно неохотно признавал необходимость думать о жене, одновременно игнорируя ее присутствие. Никогда еще она не подмечала этого так ярко, как сейчас.

– Мне кажется, вы обвиняете меня в какой-то низости, – парировала она.

– Я обвиняю вас в ненадежности. Ежели лорд Уорбертон так и не огласит свои намерения, я решу, что вы его сдержали. Уж не знаю, низость ли это, но женщины полагают себя вправе так поступать. Уверен, и вы прекрасно все поняли.

– Я обещала сделать все, что в моих силах, – продолжила Изабелла.

– Да, вы выиграли время.

Тут она поймала себя на том, что снова считает Осмонда прекрасным.

– Сильно же вы хотите быть уверенным в нем!

Только она это сказала, как до нее дошел полный смысл собственных слов, которого она не понимала, произнося их: она сравнивала Осмонда с собой; вспомнила, что некогда держала в руке это вожделенное сокровище, но, чувствуя себя и без того богатой, выронила его. На миг ее охватил восторг – ужасающая радость от того, что получилось ранить Осмонда, ибо выражение его лица мгновенно показало, что удар весь, без остатка пришелся в цель. Впрочем, Осмонд не стал возражать, лишь быстро произнес:

– Да, я хочу этого безмерно.

В это время в комнату следом за слугой вошел лорд Уорбертон. При виде Осмонда его светлость заметно оробел. Он перевел быстрый взгляд с хозяина дома на хозяйку, как бы выражая этим нежелание прерывать их, либо даже ощущение гнетущих обстоятельств. Затем он все-таки приблизился в своей английской манере, преподнося собственную смутную робость как элемент хорошего воспитания. Правда, единственное, что оно давало, так это неспособность завязать беседу: Осмонд сам растерялся и не нашелся, что сказать.

Довольно быстро среагировала Изабелла, заметив нынешнему гостю, что они с мужем как раз о нем и говорили. Тогда и муж прибавил, они-де его совсем потеряли, боялись, как бы он не уехал.

– Отнюдь, – с улыбкой объяснил Осмонду лорд Уорбертон. – Я только собирался уезжать. – После чего поведал, как его внезапно вызвали обратно в Англию: и ехать предстояло завтра, либо же днем после. – Премного жаль оставлять беднягу Тушетта! – воскликнул он под конец.

Некоторое время ни один из его собеседников не говорил ничего: Осмонд слушал, откинувшись на спинку кресла; Изабелла не смотрела на мужа и могла лишь гадать, какое сейчас у того выражение лица. Взгляд ее был обращен на гостя: в его лицо смотреть было куда проще, так как лорд старательно прятал глаза. Сумей Изабелла заглянуть в них – прочла бы много занимательного.

– Лучше вам забрать беднягу Тушетта, – тут же, довольно прямо высказался Осмонд.

– Ему бы дождаться оттепели, – возразил лорд Уорбертон. – Покамест я бы не советовал пускаться в дорогу.

Он просидел у них четверть часа, спеша наговориться, так, словно мог их больше не увидеть – если, конечно, они сами не наведаются в Англию, что он им настоятельно рекомендовал. Отчего бы им не приехать осенью? – мысль казалась лорду весьма удачной. Он с превеликим удовольствием посвятит себя гостям, пусть они только приезжают и проведут у него месяц. Осмонд, по собственному признанию, в Англии бывал всего лишь раз; что было просто нелепо для человека с его ресурсами свободного времени и ума. Эта страна была буквально создана для него.

Лорд Уорбертон спросил у Изабеллы, помнит ли она, как замечательно провела там время, и не желает ли повторить свой опыт. Не хочет ли снова повидать Гарденкорт? В Гарденкорте и правда славно. Тушетт не заботился о поместье как следует, но оно из тех мест, которые невозможно запустить. Почему бы им не приехать и не навестить Тушетта? Он же наверняка и сам их приглашал? Ведь приглашал? Вот неотесанный пройдоха! Лорд Уорбертон пообещал проучить хозяина Гарденкорта. Само собой, вышло недоразумение, Ральф будет рад принять их. Месяц в гостях у Тушетта, месяц в гостях у лорда – выйдет повидаться со всеми знакомыми. А ведь и впрямь не так уж и плохо!

Лорд Уорбертон добавил, дескать, поездка придется по душе мисс Осмонд, которая призналась, что ни разу еще не бывала в Англии, и которую сам он заверил: сию страну непременно стоит посетить. Ей, разумеется, не надо ехать в Англию только за тем, чтобы снискать восхищение – таковая участь ее ждала везде, – однако, если то послужит для нее стимулом, пусть знает: на родине лорда Уорбертона она оберет невероятный успех. Его светлость спросил, не дома ли Пэнси, а то он хотел бы попрощаться. Не то чтобы он любил прощания, обычно он от них увиливал и, покидая Англию, не попрощался ни с единым двуногим существом. Он даже почти собрался покинуть Рим, не потревожив миссис Осмонд. Что может быть унылей, чем последняя беседа? С одной стороны, так и не скажешь то, чего хотел – вспомнишь об этом только час спустя. С другой, мелешь то, чего не стоит, просто из чувства, будто надо хоть что-то, да сказать. Чувство это огорчительно, путает мысли. Его лорд Уорбертон испытывал прямо сейчас, а все – миссис Осмонд. Ежели она считает, будто он наговорил лишнего, пусть спишет на волнение; расставание с ней – задача не из легких. Лорду Уорбертону правда было жаль уезжать. Он думал не заходить к Изабелле, но написать, однако письмо бы он прислал ей так или иначе и рассказал обо всем, что непременно постигнет его в скором времени. Хозяева же пусть крепко поразмыслят над визитом в Локли!

Ежели в том, как проходил визит, или в том, как лорд объявил об отъезде, и было нечто неловкое, то на поверхности это никак не проявилось. Лорд Уорбертон признался в тревоге, однако в остальном никак ее не показал. Изабелла оценила, с каким изяществом он исполняет свое решение уехать, и порадовалась за него. Ее симпатий хватило на то, чтобы желать ему с достоинством выдержать испытание. Он бы оставил притязания, так или иначе, просто не из высокомерия, но из привычки побеждать, и муж Изабеллы никак не мог отказать ему в этом праве. И пока она сидела там, разум ее совершал сложную работу. С одной стороны, она слушала гостя и говорила то, что он должен был слышать; с переменным успехом читала между строк, когда говорил он сам, и гадала при этом, как он держался бы, застань он ее в одиночестве. С другой стороны, отчетливо сознавала, что чувствует Осмонд. Ей было почти жаль его: он был обречен на острую боль потери без возможности получить облегчение, выругавшись. Он питал такие надежды, и вот сейчас у него на глазах чаяния развеялись, как дым, а ему оставалось сидеть, улыбаться и заламывать пальцы. Не то чтобы он утруждал себя живой улыбкой; в целом, он смотрел на гостя с отсутствующим видом, вполне приличествовавшим человеку его ума. На самом деле благодаря уму Осмонд и был способен выглядеть так, будто его абсолютно ничего не затронуло, и выражение его лица отнюдь не демонстрировало разочарования. Верный собственной системе, Осмонд выражал ровно столько эмоций, сколько считал нужным. Он с самого начала нацеливался на этот приз, но никогда не позволял рвению исказить благородных черт своего лица. С потенциальным зятем обращался, как с любым другим человеком, будто заинтересован в нем вынужденно и брак нужен не ему, Осмонду, а соискателю; ведь такой человек, как Гилберт Осмонд, и так уже прекрасно обеспечен. Вот и сейчас он ничем не выдавал бурлящего в груди гнева из-за упущенной выгоды. В том Изабелла ничуть не сомневалась, как ни странно, получив толику удовлетворения. Она желала лорду Уорбертону одержать триумф над Осмондом и в то же время – чтобы муж поднялся намного выше его светлости. Осмонд по-своему был восхитителен; он, как и гость, имел преимущество в виде наработанной привычки. Не побеждать, но уметь даже не пытаться сделать этого, что тоже было славно. Откинувшись на спинку кресла, слушая вполуха дружеские приглашения и смущенные оправдания – адресованные, по сути, Изабелле, – Осмонд, за неимением большего, утешался мыслью о том, как ловко он изображает равнодушие и как уместность этой маски добавляет ему веса. Как же кстати подвернулась возможность сделать вид, будто волнения уезжающего никак не занимают его мыслей. Лорд Уорбертон, определенно, справлялся хорошо, однако представление Осмонда, в силу своей природы, было лучше исполнено; лорду Уорбертону же достались позиции попроще: ничто на всем белом свете не удерживало его в Риме. Благие, казалось бы, намерения не принесли плодов: он так и не взял на себя никаких обязательств, обезопасив свою честь. Осмонд изобразил умеренный интерес к приглашению погостить, как и к предположению о том, какой успех ждет Пэнси в Англии. Пробормотал нечто в знак того, что услышал гостя, предоставив Изабелле ответить, мол, вопрос требует тщательного рассмотрения. Изабелла же, даже делая это замечание, как наяву увидела огромную картину, развернувшуюся в голове у мужа: в середине полотна вышагивала маленькая фигурка Пэнси.

Лорд Уорбертон попросил дозволения проститься с девочкой, однако ни Изабелла, ни Осмонд пальцем не пошевелили, чтобы послать за ней. Всем своим видом лорд показывал, что визит его не должен затянуться: разместился на небольшом стульчике, словно присел совсем ненадолго, и не выпускал шляпу из рук. Тем не менее он сидел и ждал. Изабелла никак не могла сообразить, чего же именно. Вряд ли свидания с Пэнси. Впечатление складывалось, что его светлость даже предпочел бы не видеться с девочкой. Ну разумеется, он хотел поговорить с ней, Изабеллой. Однако она не горела желанием выслушивать его, опасаясь объяснений, без которых прекрасно обошлась бы, но вот Осмонд встал, как проницательный хозяин, сообразивший, что столь неугомонный гость, возможно, хочет сказать последнее слово дамам.

– Мне до ужина надо написать одно письмо, – сказал Осмонд. – Прошу простить. Проверю, освободилась ли моя дочь, и ежели да, то дам ей знать, что вы пришли. Разумеется, как будете в Риме, обращайтесь к нам. Миссис Осмонд поговорит с вами об экспедиции в Англию: подобными вещами заведует она.

Затем он кивнул, показывая, что закончил свою небольшую речь, но руки пожимать не стал, продемонстрировав тем самым заметную сухость. Впрочем, ситуация иного не требовала. Теперь, когда Осмонд покинул комнату, у лорда Уорбертона, наверное, не нашлось бы повода сделать замечание: «Похоже, супруг ваш зол?» – которое Изабелла почла бы сильно неприятным. И все же, скажи лорд это, она бы ответила: «О, не тревожьтесь. К вам он ненависти не питает, он питает ее ко мне».

И только когда они остались одни, друг продемонстрировал некоторую смутную неловкость – пересев на другой стул и поигрывая двумя или тремя предметами, попавшимися под руку.

– Надеюсь, он пришлет мисс Осмонд, – произнес он наконец. – Мне очень хочется ее повидать.

– Я рада, что этот раз последний, – сказала Изабелла.

– И я. Я неинтересен Пэнси.

– Да, вы ей неинтересны.

– Неудивительно, – согласился лорд, а потом ни с того ни с сего прибавил: – Вы ведь приедете в Англию?

– Думаю, лучше нам не приезжать.

– Ах, но с вас причитается. Разве не помните, что когда-то должны были приехать в Локли, да так и не собрались?

– С тех пор все изменилось, – объяснила Изабелла.

– Не в худшую же сторону! Видеть вас под моим кровом, – на секунду он сдержал натиск, – будет огромным удовольствием.

Как ни боялась она его объяснений, это стало единственным. Они немного поговорили о Ральфе, а вскоре пришла и Пэнси, уже одетая к ужину и изрядно зарумянившаяся. Девочка с лордом Уорбертоном пожали друг другу руки, затем она посмотрела на него снизу вверх, с улыбкой, которая – как знала Изабелла, и не мог знать его светлость – могла быть приравнена к рыданиям.

– Я уезжаю, – сообщил лорд. – Хочу с вами попрощаться.

– Прощайте, лорд Уорбертон, – дрожащим голосом сказала Пэнси.

– От души хочу пожелать вам большого счастья.

– Благодарю, лорд Уорбертон.

Он задержался ненадолго и взглянул на Изабеллу.

– Вы, должно быть, благословлены, у вас такой ангел хранитель.

– Уверена, так и есть, – согласилась Пэнси тоном человека, который во всем видит лишь добро.

– С подобной убежденностью вы далеко пойдете. Однако, ежели ей, вашему ангелу, вдруг случится вас оставить, помните… думайте… – Ее собеседник ненадолго растерялся. – Думайте, хотя бы изредка, обо мне! – слабо посмеялся он, после чего молча пожал руку Изабелле и был таков.

Когда он оставил комнату, Изабелла ждала, что падчерица разразится потоком слез, однако Пэнси повела себя несколько иначе.

– Вы правда мой ангел-хранитель! – воскликнула она премилым голоском.

Изабелла покачала головой.

– Вовсе я не ангел. В лучшем случае, твой добрый друг.

– Значит, очень добрый друг, раз попросили папеньку быть со мной помягче.

– Я ни о чем не просила твоего папеньку, – удивленно ответила Изабелла.

– Он только что отправил меня в гостиную и напутствовал теплым поцелуем.

– Ах, – сказала Изабелла, – то была его идея!

Притом же весьма характерная для Осмонда. Он и для Изабеллы наверняка приготовил нечто этакое. Надо же, и с Пэнси повел себя безупречно. Тем вечером они ужинали вне дома, после отправились к другим увеселениям, и наедине с мужем Изабелла осталась лишь поздним вечером. Когда Пэнси целовала его, отправляясь к себе, он ответил дочери столь небывало теплыми объятиями, что Изабелла призадумалась: не делает ли он вид, будто утешает дочь, раненную махинациями мачехи? И не показывает ли так, чего ждет от жены. Изабелла уже было собралась выйти следом за Пэнси, но тут Осмонд попросил ее задержаться, хотел кое-что продемонстрировать. Пока она стояла, не успев снять пелерины, он немного походил по комнате.

– Не понимаю, чего вы добиваетесь, – сказал наконец Осмонд. – Хотелось бы выяснить, чтобы понять, как действовать мне.

– А я бы хотела пойти в постель. Очень устала.

– Присядьте и отдохните, долго я вас не задержу. Не здесь, выберите место поудобней. – Он собрал для нее гору из подушек, разбросанных в живописном беспорядке по вместительной тахте. Однако на подготовленное место Изабелла не села, опустившись в ближайшее кресло. Огонь в камине погас; свечей почти не горело. Изабелла запахнулась в пелерину, чувствуя смертельный холод. – Мне кажется, вы пытаетесь меня унизить, – продолжил Осмонд. – Чрезвычайно нелепая затея.

– И в мыслях не было, – возразила Изабелла.

– Вы ведете очень хитрую игру, и у вас прекрасно получается.

– Что же мне удается?

– Однако вы не завершили дело, мы еще увидим лорда Уорбертона. – Осмонд встал, спрятав руки в карманы, глядя на жену сверху вниз задумчиво, в своей обычной манере, которой словно бы давал понять, что она – не предмет размышлений, но некий нежелательный их обо-рот.

– Ежели имеете в виду, что лорд Уорбертон вернется, то зря, – предупредила Изабелла. – На нем нет никаких обязательств.

– На что и сетую. Однако я не имею в виду, что он вернется из какого-либо чувства долга.

– Ничто другое его бы не заставило. Мне кажется, Рим утратил для него интерес.

– Ах нет, это неглубокое суждение. Привлекательность этого города неистощима. – Осмонд снова принялся расхаживать по комнате. – Однако в том, пожалуй, спешки нет, – прибавил он. – Пригласить нас в Англию было даже славно. И ежели б я не боялся застать там вашего кузена, то даже, наверное, пытался убедить вас поехать.

– Может статься, что моего кузена вы не застанете, – ответила Изабелла.

– Хотелось бы уверенности. Впрочем, я за всем прослежу по мере сил. В то же время мне бы хотелось посмотреть его дом, о котором вы так много рассказывали. Как, говорите, он называется? Гарденкорт? Очаровательное, должно быть, местечко. К тому же, знаете ли, я чту память вашего дядюшки: благодаря вам он мне очень полюбился. Хотелось бы взглянуть, где он жил и умер. Это очень важная деталь. Ваш друг прав, и Пэнси следует посмотреть Англию.

– Не сомневаюсь, ей там понравится, – сказала Изабелла.

– Однако этого ждать и ждать, до осени еще далеко, – продолжал Осмонд, – а меж тем есть кое-что интересное поближе. По-вашему, я сильно заношусь? – неожиданно спросил он.

– По-моему, вы ведете себя странно.

– Вы меня не понимаете.

– Нет, даже когда вы меня оскорбляете.

– Я вас не оскорбляю, ибо неспособен на это. Я лишь привожу определенные факты, и ежели их упоминание вас ранит, то тут уж я не виноват. Но то, что вы полностью взяли дело сватовства лорда в свои руки, – определенно, факт.

– Снова вы о лорде Уорбертоне, – простонала Изабелла. – Я утомилась слышать это имя.

– Мы с ним еще не закончили, и вы еще не раз о нем услышите.

Ежели прежде отношение мужа оскорбляло Изабеллу, то теперь вдруг закончило причинять ей какую-либо боль. Он падал – и от созерцания его падения у Изабеллы голова шла кругом; то было единственное неудобство. Осмонд изменился, стал другим и более никак ее не задевал. Единственное, поразительной казалась работа его больного воображения. Изабелле даже стало любопытно, как он сам себя оправдывает.

– Я бы сказала, что вам нечем привлечь моего внимания, – тут же ответила она. – Впрочем, могу и ошибаться. Хотелось бы все же выслушать простое объяснение моей вины.

– Вы помешали Пэнси выйти за Уорбертона. Так для вас достаточно просто?

– Напротив, я в этом браке была очень даже заинтересована. Так прямо и говорила. Вы же сказали, что рассчитываете на меня, именно так, и я взяла на себя обязательство. Совершила ошибку, но сделанного не воротишь.

– Вы лишь сделали вид, даже неохоту изобразили, чтобы я скорее вам доверился. А после пустили в ход свое хитроумие, дабы убрать лорда с пути.

– Кажется, я знаю, к чему вы клоните, – сказала Изабелла.

– Где то письмо, которое он мне написал, ежели верить вашим словам? – требовательно спросил ее муж.

– Не имею ни малейшего понятия. Я не спрашивала.

– Вы не дали ему дойти.

Изабелла медленно поднялась. Закутанная в белую пелерину, она походила на ангела презрения, двоюродного брата жалости.

– О, Гилберт, для человека, что был так хорош!.. – воскликнула она.

– Не так хорош, как вы. Вы-то своих целей добились: убрали лорда с горизонтов, не подавая виду, а меня поставили именно в то положение, в каком желали видеть – в положение человека, что желал выдать дочь замуж за лорда и с треском провалился.

– Он неинтересен Пэнси. Она рада его отъезду, – сказала Изабелла.

– Это не имеет отношения к делу.

– А ему неинтересна Пэнси.

– Так не пойдет, вы утверждали обратное. Не понимаю, какая вам радость в этом? – продолжал Осмонд. – Могли бы попробовать нечто иное. Я ведь не зарывался, не принимал слишком многое как должное. Я был очень даже скромен, тих. Идея-то исходила не от меня. Уорбертон стал выказывать Пэнси интерес еще прежде, чем я задумался о браке. Я все предоставил вам.

– Да, были только рады оставить его на меня. Отныне такими делами занимайтесь сами.

Осмонд бросил на нее взгляд и тут же отвернулся.

– Я думал, моя дочь вам дорога.

– Сейчас – как никогда прежде.

– Сильно же вы ограничиваете свою заботу о ней. Хотя это, наверное, естественно.

– Это все, что вы хотели мне сказать? – спросила Изабелла, беря свечу со столика.

– Вы довольны? Я достаточно разочарован?

– Вряд ли вы, в целом, разочарованы. Попытайтесь ошеломить меня чем-то иным.

– Дело не в этом. Мы увидели, что Пэнси может це́лить выше.

– Бедная малышка Пэнси! – сказала Изабелла и развернулась, унося с собой свечу.

Глава XLVII

О приезде в Рим Каспара Гудвуда Изабелла узнала от Генриетты Стэкпол, на четвертый день после отъезда лорда Уорбертона. Последнему событию предшествовало иное, имевшее определенную важность для Изабеллы – временное и далеко не первое отсутствие мадам Мерль, убывшей в Неаполь к другу, счастливому владельцу виллы в Позилиппо. Мадам Мерль перестала способствовать счастью Изабеллы, которая неожиданно для себя задумалась: не является ли самая сдержанная женщина по совместительству самой опасной? Порой в ночи ей приходили странные видения; ей чудилось, будто бы она видит мужа и свою, нет, его подругу вместе, однако в тусклом свете было не разобрать, чем они заняты. Изабелле казалось, что судьба еще сведет их с этой женщиной и у той отыщется какой-нибудь сюрприз. Воображение живо цеплялось за эту ускользающую мысль, но его то и дело одергивал безымянный страх, а потому, когда эта очаровательная женщина отсутствовала в Риме, Изабелла прямо-таки испытывала облегчение.

К тому времени она уже знала, что Каспар Гудвуд в Европе – об этом Генриетта написала сразу же после встречи с ним в Париже. Сам он ни разу не написал Изабелле, и она думала, что желания встречаться с ней у него очень даже может и не возникнуть. Последний их разговор, перед ее замужеством, носил характер вполне однозначного разрыва. Ежели она верно запомнила, то Гудвуд говорил, будто бы пришел взглянуть на нее последний раз. С тех пор он оставался самым неприятным пережитком ее прошлой жизни, а ежели точнее, то единственным, который вызывал неизменную боль. Тем прощальным утром он оставил ее с чувством нелепейшего потрясения: словно два судна столкнулись средь бела дня. Оправданий ему, как и подобной катастрофе, не было: ни тумана, ни подводных течений, да и сама она стремилась обойти его стороной. Однако он врезался ей в самый нос и – завершим метафору – так навалился, что ее утлое суденышко с тех пор нет-нет да чуть слышно поскрипывало. Ей больно было видеть Каспара Гудвуда, ибо он олицетворял единственное сотворенное ею зло: лишь он мог предъявить ей законные претензии. Она ничего не могла с собой поделать, и отрицать его несчастье смысла не было. После ухода Гудвуда Изабелла плакала от злости, сама не зная, на что именно: хотелось думать, что причиной тому стала его неучтивость. Явился со своей бедой, на славу постарался омрачить безупречное счастье, чистоту тех ярких дней. Он не был жесток, но впечатление оставил жестокое – возможно, в том, что вынудил ее рыдать, и в горьком послевкусии тех слез, ощущавшемся дня три или четыре.

Однако последствия той встречи прошли, и на целый год мистер Гудвуд пропал из жизни Изабеллы. Упоминаний о нем она слышать не хотела: вот еще, думать о том, кто из-за тебя испытывает боль и скорбь, для облегчения коих ты ничего не сделаешь. Все было бы иначе, сумей она хоть ненамного усомниться в его невыносимом горе, как получилось с лордом Уорбертоном. К несчастью, для сомнений места не было, а злоба и бескомпромиссность, с которыми Гудвуд свое горе принял, и мешали о нем думать. У Изабеллы язык не повернулся бы сказать, что перед нею – страдалец, нашедший утоление боли, как тот же ухажер-англичанин. Компенсации мистера Гудвуда казались ей сомнительными: текстильная фабрика ничего не возместит и уж тем более неудачного сватовства к Изабелле Арчер, – а кроме фамильного предприятия, вряд ли у Гудвуда еще что-то оставалось. Не считая, разумеется, присущих ему качеств. О да, личностных качеств ему было не занимать; их даже не требовалось подкреплять извне. Ежели бы он решил расширить дело – насколько она могла судить, больше ему силы вкладывать было не во что, – то лишь из голого предпринимательства или жажды выгоды, ни в коей мере не в надежде забыть прошлое. Это придавало его фигуре флер наготы и холодность, из-за которых неожиданные встречи с ней в воспоминаниях или тревожном ожидании будущего и то заставляли вздрагивать, как от удара: Гудвуд был лишен предохранительных светских навыков, которые в нынешний, чрезмерно учтивый век обычно притупляли остроту столкновений. Его идеальное молчание – тем паче; и то, что он ни разу не написал Изабелле, а она о нем почти не получала новостей, лишь усугубляло ощущение его одиночества. Время от времени Изабелла спрашивала Лили, не слыхать ли чего о Гудвуде, однако Лили о Бостоне ничего не знала – ее воображение было накрепко привязано к восточной стороне Мэдисон-авеню.

Время шло, и Изабелла стала чаще вспоминать о нем, снимая постепенно все ограничения; не единожды посещала ее и мысль написать. Мужу о Гудвуде она так и не рассказала – не дала Осмонду знать о том, как он навещал ее во Флоренции. Подобная скрытность была продиктована в ранний период брака вовсе не отсутствием доверия к Осмонду, но соображением о том, что разочарование этого юноши – лишь его тайна и делиться ею она не вправе. Изабелла полагала, что с ее стороны неверно передавать ее кому-то еще, да и потом, дела мистера Гудвуда могли показаться Гилберту малоинтересными. Когда же дошло до дела, Изабелла Гудвуду не написала; она решила, что оставить его в покое, наедине с печалью, будет разумнее всего. Тем не менее она была бы рада оказаться к нему ближе. Притом ей вовсе не приходило в голову, что она могла бы выйти за него; даже когда во всем блеске проявились последствия замужества, подобная мысль – а Изабелла предавалась многим мыслям, – так и не осмелилась возникнуть. Впрочем, обиженный, Гудвуд перенесся в круг тех, вину перед которыми Изабелла хотела бы загладить. Я ведь упоминал, как страстно она не желала, чтоб ее несчастье было плодом ее же проступка. В ближайшее время смерть ей не грозила, и все же она хотела примириться со всеми, привести в порядок дела душевные. Время от времени Изабелле приходило на ум, что у Каспара к ней имеется неоплаченный счет, и казалось, теперь есть возможность и желание уладить сей вопрос на безболезненных для Гудвуда условиях. И все же, узнав о его приезде в Рим, она испугалась. Ему, как никому другому, она не желала разобраться – а он разобрался бы, как в каком-нибудь поддельном балансовом отчете, – в том, как беспорядочны на самом деле ее личные дела. В глубине души она верила, что он в ее счастье вложил все, тогда как остальные – только часть. Он был еще одним из тех, от кого пришлось бы скрывать свои несчастья. Однако потом Изабелла приободрилась, так как, приехав в Рим, Гудвуд еще несколько дней не появлялся у нее.

Легко представить, что Генриетта Стэкпол оказалась куда пунктуальней и сразу же почтила подругу своим обществом. Изабелла с головой окунулась в общенье с ней, ибо теперь, вознамерившись очистить совесть, увидала в том способ доказать серьезность намерений. Тем паче что годы, пролетая мимо, скорее, обогатили, нежели сгладили те самые особенности, которые критиковали люди, настроенные менее дружелюбно, чем Изабелла, и которые по-прежнему сохраняли выпуклость, придавая стойкости оттенок героизма. Генриетта как обычно была проницательна, резва и свежа и столь же точна, умна и справедлива. Ее широко открытые глаза, горящие, словно купола вокзалов, так и не обзавелись шорами; внешний вид не утратил опрятности, а мнения – ни капли национального колорита. Притом нельзя было сказать, что мисс Стэкпол совсем не изменилась; Изабелле она казалась рассеянной. Прежняя Генриетта рассеянной не была и, занимаясь одновременно несколькими расследованиями, умудрялась в каждом оставаться собранной и сосредоточенной. Для каждого дела у нее имелся повод; мотивами она буквально щетинилась. Но ежели раньше Генриетта приезжала в Европу, дабы посмотреть ее, то ныне, насмотревшись, лишилась подобного предлога. Она и не думала прикидываться, будто ее желание изучить почившие цивилизации как-то связано с нынешним предприятием; своим путешествием она, скорее, заявляла о независимости от Старого Света, нежели признавала какие-то обязательства перед ним. «Подумаешь, в Европу смотаться, – говорила она Изабелле. – Как по мне, для этого веских причин не нужно. Вот дома сидеть – уже не просто так. Это куда серьезнее». Таким образом, к очередному паломничеству в Рим она относилась как к чему-то неважному. Сей город Генриетта успела тщательно изучить, и нынешний приезд стал жестом фамильярности, символом того, что она досконально знает итальянскую столицу и что у нее есть право пребывать здесь, как и в любом ином городе. Все это возбуждало, и Генриетте не сиделось на месте. Ежели так поразмыслить, то у нее на это имелось полное право. Однако причина для визита в Рим имелась куда лучше, чем несерьезное отношение к путешествию. Подруга быстро раскусила Генриетту и вместе с тем оценила преданность. Мисс Стэкпол пересекла бурный океан посреди зимы, догадавшись, что Изабелла в печали. Она вообще много о чем догадывалась, но никогда еще – столь вовремя и точно. Нынче мало что радовало Изабеллу, однако даже будь у нее в жизни больше поводов для веселья, осталась бы какая-то ее, личная радость в том, как оправдалось высокое мнение о Генриетте. У нее имелись свои недостатки, и все их Изабелла принимала, видя истинную цену подруге. Впрочем, не эту свою победу она находила славной: она наконец-то доверилась наперснице, первой из всех, что живется ей ни капельки не легко. Сама Генриетта затронула эту тему с ходу и без промедлений, в лоб заявив, какая Изабелла пропащая. Женщина, сестра, она была не Ральф и не лорд Уорбертон, и не Каспар Гудвуд, и с ней Изабелла могла обсудить беду.

– Да, я пропащая, – очень мягко произнесла она, вложив в эти ненавистные ей самой слова как можно больше осуждения.

– Что он с тобой творит? – спросила Генриетта, хмурясь так, словно осматривала работу коновала.

– Ничего он не делает. Но меня не любит.

– Ему сложно угодить! – вскричала мисс Стэкпол. – Почему не бросишь его?

– Так измениться я не могу, – ответила Изабелла.

– Почему, хотелось бы мне знать? И ты не признаешь ошибку. Слишком уж гордая.

– Не знаю, слишком ли я гордая, но ошибку свою раскрывать всем не хочу. Вряд ли это достойно. Я бы скорее умерла.

– Вечно ты так думать не станешь, – пообещала ей Генриетта.

– Не знаю, что за беда привела бы меня к этому, но кажется, что я всегда буду стыдиться. Следует принимать собственные промашки. Я вышла за Осмонда перед всем миром, совершенно свободно. Более обдуманного поступка не придумать. Нельзя так вдруг измениться, – повторила Изабелла.

– Ты УЖЕ изменилась, невзирая на невозможность. Надеюсь, ты не хочешь сказать, что он тебе нравится.

Изабелла заверила ее:

– Нет, он мне не нравится. Точно говорю, потому что устала хранить свою тайну. Однако на этом все, кричать на перекрестках о своей беде я не могу.

Генриетта посмеялась.

– Не слишком ли ты деликатна?

– Так ведь не ради него, а ради себя! – ответила Изабелла.

В том, что Гилберт Осмонд не нашел радости в приезде мисс Стэкпол, удивительного не было ничего; инстинкт естественным образом настроил его против девицы, способной насоветовать его жене удалиться из-под супружнего крова. Едва мисс Стэкпол прибыла в Рим, как он выразил надежду на то, что леди-корреспондент не станет им докучать. Изабелла заверила Осмонда, что для страхов причин нет, а Генриетте передала, что так как Осмонд ее недолюбливает, то о приглашении на ужин и речи быть не может.

Зато подруги преспокойно встречались при иных обстоятельствах. Изабелла свободно принимала мисс Стэкпол у себя в гостиной и регулярно брала с собой прокатиться – вместе с Пэнси, которая, сидя в экипаже напротив, чуть подавалась вперед и смотрела на прославленную авторшу во все глаза, с почтением и вниманием, каковые Генриетта порой находила раздражающими. Она пожаловалась Изабелле, мол, у мисс Осмонд такой вид, будто она впитывает все услышанное. «Не хочу, чтобы девочка запоминала мои речи, – заявила мисс Стэкпол. – Все, что я говорю сейчас, как сюжет утренней газеты, важно только сейчас. А твоя падчерица словно бы сберегает все выпуски и однажды обратит сказанное мною против меня же». Она не могла заставить себя проникнуться симпатией к Пэнси: отсутствие у девушки двадцати лет инициативы, собственных тем для разговора, каких-либо личных устремлений казалось неестественным и даже пугающим.

Осмонд же, как догадалась Изабелла, ждал, что она настойчивее вступится за подругу, станет убеждать его принять Генриетту, и он бы тогда смог выставить себя жертвой собственной благовоспитанности. То, что она с ходу, безропотно приняла его возражения, ставило его в очень неловкое положение: он сделался заложником собственной неприязни к Генриетте, не в силах теперь выказать гостеприимства. Осмонд оставался верен чести и в то же время неприятию, несочетаемым элементам. Было бы правильно, ежели бы мисс Стэкпол разок-другой пришла на ужин в Палаццо Рокканера и убедилась – невзирая на внешнюю, неизменно безупречную учтивость и любезность Осмонда, – в том, как мало это доставляет ему удовольствия. Однако несговорчивость обеих дам не оставляла Осмонду ничего иного, кроме как желать скорейшего исчезновения сей дамы из Нью-Йорка. Удивительно, как мало радости приносили ему друзья супруги; он воспользовался случаем и указал на это Изабелле.

– Вам определенно не везет с близкими друзьями. Подобрали бы, что ли, новый круг, – сказал он как-то утром, не намекая ни на что конкретное, хотя тон истощенного терпения лишил его слова эффекта жестокого сюрприза. – Впечатление, будто вы старательно отбирали именно таких людей, с которыми у меня меньше всего общего. Вашего кузена я всегда считал самовлюбленным ослом, и это не считая того, что он вообще самое невоспитанное животное на моей памяти. Невыносимо утомительно, что никто ему об этом не скажет. Щадят, всё из-за хвори. Она, как по мне, лучшая его сторона: дарует привилегии, недоступные более никому. Ежели он правда столь отчаянно болен, есть лишь один способ это доказать, но он об этом как будто совсем не думает. Большего не скажу и о прекрасном Уорбертоне. Ежели задуматься, то он разыграл перед нами редкостное по хладнокровию и высокомерию представление! Заявляется и смотрит на чужую дочь, как на меблированные комнаты. Ходит, трогает за ручки, выглядывает в окна, простукивает стены и уже подумывает снять жилье, дескать, не соблаговолите ли составить договор аренды? А затем просто решает, что маловата квартирка! И вот уже третий этаж ему не подходит, он хочет присмотреть себе парадную часть дома, на первом. Улепетывает, прожив в бедной маленькой квартирке целый месяц, да еще задаром. Однако самая ваша чудесная находка – это мисс Стэкпол. Как по мне, она – чудовище. Нет такого нерва в человеке, на котором бы она не сыграла. Для меня она даже не женщина. Знаете, что она мне напоминает? Новое стальное перо, самую противоестественную вещь. Она даже не говорит, а поскрипывает, будто перо черкает. Кстати, она и письма вроде пишет на линованной бумаге? Ее мысли, жесты, походка, внешний вид – все под стать ее речи. Говорите, она не навредит мне, поскольку я ее не вижу. Видеть не вижу, зато слышу, слышу днями напролет. Ее голос у меня в ушах, никак от него не избавиться. Мне известно каждое ее словечко, взлет и падение интонации. Обо мне она говорит чарующие вещи, которые вас премного тешат. Мне вовсе не по нраву, что она говорит обо мне. Чувства возникают те же, какие возникли бы, узнай я, что лакей щеголяет в моей шляпе.

О Гилберте Осмонде, как того заверила супруга, Генриетта говорила гораздо меньше, чем он подозревал. У нее имелось множество других тем, и две из них, возможно, покажутся читателю особенно занятными. Она дала подруге знать, что Каспар Гудвуд выяснил о ее несчастье, хотя, при всей своей догадливости, она не могла понять, как он собирается утешить Изабеллу, приехав в Рим и не наведавшись. Дважды они встречали его на улице, но он делал вид, будто бы не замечает их; они ехали в экипаже, а он упорно смотрел прямо перед собой, сосредоточившись на чем-то. Изабелла словно перенеслась в утро их последней беседы и видела Каспара Гудвуда, что покидал дворец миссис Тушетт: то же лицо, та же походка… Даже наряд на нем был, как в тот день. Изабелла точно запомнила цвет его шейного платка. И тем не менее в его фигуре угадывалась некоторая странность, подсказывавшая: приезд Каспара в Рим сулит ей нечто жуткое. Он и в прежние-то времена был высокого роста, а теперь как будто стал выше, крупнее. В толпе прохожих, оборачивавшихся на него, он шел ровно, по прямой, с лицом похожим на февральское небо.

Совсем иной была вторая тема: мисс Стэкпол принесла Изабелле последние вести о мистере Бантлинге: в прошлом году тот побывал в Соединенных Штатах, и она с радостью поведала, что сумела уделить гостю полнейшее внимание. Насколько ему понравилось, сказать она не бралась, однако решилась бы предположить, что поездка пошла ему на пользу: уезжал он совсем другим человеком. У него открылись глаза на то, что Англия – еще не весь мир. Почти везде его тепло принимали, а думал он чрезвычайно просто – куда проще, чем обычно ждут от англичанина. Нашлись и те, кто полагал, будто он прикидывается; Генриетта же не знала, имеют ли они в виду напускную простоту. Некоторые домыслы Бантлинга обескураживали; он полагал не то, будто все горничные – дочери фермеров, не то, что все дочери фермеров – горничные. Он не уразумел великолепной школьной системы; она ему оказалась не по зубам. Он вообще вел себя так, словно кругом слишком много всего, словно он может воспринять лишь небольшую часть. И частью, которую он принял, стала система отелей и речная навигация.

Отели мистера Бантлинга сильно восхитили; он увез с собой фотографии всех, в которых побывал. Однако главным его интересом стали пароходы: ему только и хотелось, что ходить на крупных лодках. Вместе с Генриеттой они прошли из Нью-Йорка в Милуоки, останавливаясь по пути в самых интересных городах. Возобновляя путь, мистер Бантлинг всякий раз интересовался, нельзя ли отправиться по реке. Похоже, он не разбирался в географии, раз полагал, что Балтимор – это город на западе страны, и не мог дождаться, когда они доберутся до Миссисипи, как будто не слыхал о том, что в Америке есть и другие реки. Еще он был не готов признать существование Гудзона, хотя, в конце концов, согласился, что Гудзон – точь-в-точь как Рейн.

Несколько приятных часов они провели в салоне вагона-люкс, где мистер Бантлинг постоянно просил цветного проводника принести мороженого. Никак не мог привыкнуть к мысли, что им можно лакомиться в поезде. Еще бы, ведь в английских поездах ни вентиляторов, ни конфет, вообще ничего! Жара казалась ему невыносимой, однако к этому Генриетта была готова. Сейчас мистер Бантлинг пребывал в Англии, охотился – «приохотился», по словам Генриетты, к этому занятию, увеселению краснокожих американцев мы же оставили их давным-давно, эти радости погони: «Похоже, в Англии все думали, будто мы все ходим, обвешанные томагавками и перьями. Да подобный маскарад больше в духе английских традиций». Поехать с ней в Италию мистер Бантлинг времени не нашел, но вот ежели она отправится в Париж, то он надеялся к ней присоединиться. Очень уж ему хотелось снова посетить Версаль; старый порядок ему был по душе. В этом их мнения расходились, но тем и был хорош Версаль, что здесь ты видел крах этого самого старого порядка. В нем не осталось ни герцогов, ни маркизов, напротив, Генриетта помнила, как в один день там прогуливалось с пяток американских семей.

Мистер Бантлинг страстно желал, чтобы Генриетта снова попытала счастья в Англии. Думал, что на сей раз Генриетта с ней поладит: за два-три года страна здорово переменилась. Он был решительно настроен на то, что ежели Генриетта рискнет, то он навестит сестру, леди Пенсл, и тогда мисс Стэкпол незамедлительно получит приглашение в гости. Пока же поездка и визит оставались под вопросом.

Наконец Каспар Гудвуд пришел в Палаццо Рокканера. Он заранее написал Изабелле с просьбой о разрешении на визит и быстро таковое получил. Изабелла собиралась быть дома в шесть вечера. Весь день она терялась в догадках, с какой целью Гудвуд намеревается прийти, чего надеется выгадать. Прежде он показал себя человеком, лишенным способности идти на компромисс, таким, который либо возьмет то, о чем просит, либо не примет ничего. Впрочем, гостеприимство Изабеллы вопросов не вызывало, и ей не составило большого труда убедительно изобразить счастье. По крайней мере, она была уверена в том, что удалось обмануть Гудвуда, заставить его думать, будто бы его ввели в заблуждение. Однако он не показался ей разочарованным, как были бы разочарованы некоторые другие мужчины. Значит, в Рим он приехал не в поисках возможности. Зачем же он явился, она так и не узнала; объяснений он не предоставил, хотя самое простое было бы таким: он хотел просто повидать ее.

Иными словами, поразвлечься. Изабелла с большой охотой ухватилась за это предположение и с восторгом нашла формулу того, как изгнать призрак древней скорби этого джентльмена. Ежели он прибыл в Рим в поисках развлечений, то именно этого ей и нужно; ибо если он ищет увеселений, значит, сердечную боль свою преодолел. Ежели он справился со своей сердечной болью, то все вернулось на круги своя, и более она перед ним не виновата. Развлекался он, и верно, чуть скованно, однако он и прежде не славился легкостью, а потому имелись все основания предполагать, что увиденным он удовлетворен. Гудвуд не доверял Генриетте, зато она доверяла ему, и Изабелле не получилось пролить дополнительного света на состояние его ума. На общие темы он почти не говорил; Изабелла даже вспомнила, как отзывалась о нем несколько лет назад: «Мистер Гудвуд много разговаривает, но не говорит». Вот и сейчас он много разговаривал, но говорил, пожалуй, не охотней прежнего. (Впрочем, стоит помнить, много ли чего можно наговорить о Риме.)

Своим приходом Каспар Гудвуд и не рассчитывал упростить отношения Изабеллы с мужем, ибо ежели мистер Осмонд не жаловал ее друзей, то мистер Гудвуд не претендовал на его внимание иначе, как один из первых из них. Ей было нечего сказать о нем, кроме как то, что он – старейший приятель, и это довольно скупое обобщение исчерпывало все факты. Она была обязана представить его Гилберту; просто не могла не пригласить его на ужин, на приемы по четвергам, от которых порядком подустала и за которые ее муж по-прежнему цеплялся – не для того, чтобы приглашать гостей, но для того, чтобы кого-то НЕ звать.

По четвергам мистер Гудвуд приходил регулярно, чинно и довольно рано. Относился он к этим приемам с изрядной долей серьезности. Изабеллу то и дело охватывал гнев при виде его сухой педантичности. Казалось, ему ясно, что она определилась на его счет. Назвать его глупым она бы не решилась, ведь он таковым и не был ни в малейшей степени; он был всего лишь чрезвычайно прям. Подобная откровенность сильно выделяла мужчину из толпы и требовала ответной честности.

Последнее наблюдение Изабелла сделала в то же самое время, когда льстила себя мыслью, будто бы сумела убедить Гудвуда в собственной полнейшей беззаботности. На этот счет он не выразил ни единого сомнения, не задав ни одного личного вопроса. С Осмондом он поладил неожиданно хорошо. Осмонд сильно не любил, когда на него рассчитывали; он тогда начинал испытывать непреодолимую потребность разочаровать компаньона. Именно в силу этой вот привычки он и увлекся общением с откровенным бостонцем, к которому от него ждали холодности. Осмонд полюбопытствовал у Изабеллы, не просил ли и мистер Гудвуд ее руки и сердца, и удивился, узнав об отказе. Ведь с ним было так замечательно, словно внутри высокой колокольни, где ежечасно, при звоне рождаются причудливые звуковые колебания. Осмонд заявил, что Гудвуд – чудо, общение с ним – сплошная радость. Поначалу-де ему это давалось нелегко, как восхождение по бесконечной лестнице к вершине башни, но уже с площадки открылся шикарный вид, и он ощутил легкое дуновение свежего ветерка. Осмонд, как мы знаем, обладал восхитительными качествами, и всеми он делился с Каспаром Гудвудом.

Изабелла видела, что к ее мужу мистер Гудвуд относится лучше, чем сам того хотел бы. Тем злополучным утром во Флоренции он произвел на нее впечатление того, на кого хорошего впечатления не произвести. Теперь же Гилберт часто приглашал его на ужин, и мистер Гудвуд после этого выкуривал с ним по сигаре и даже изъявлял желание взглянуть на его коллекции. Гилберт в беседе с Изабеллой называл его весьма оригинальным, мол, в мистере Гудвуде ощущается стиль, добротность, крепость, – ни дать ни взять британский портфель, ремешки и пряжки которого никогда не износятся, да еще и замок надежный, чисто английский. Каспар Гудвуд пристрастился к поездкам в Кампанию и посвящал этому занятию много времени; таким образом, видела его Изабелла по вечерам. Она напомнила, как однажды заранее просила его об услуге, и прибавила с улыбкой:

– Я, впрочем, не знаю, есть ли у меня право просить…

– У вас такого права больше, чем у кого бы то ни было, – ответил Гудвуд. – Заверяю вас, как не заверял никого.

Оказалось, услуга в том, чтобы проведать ее кузена Ральфа, жившего в «Отель де Пари», и быть с ним как можно любезнее. Мистер Гудвуд ни разу не видел Ральфа, но должен был сразу признать бедолагу; ежели Изабелла не ошибалась, Ральф однажды приглашал его в Гарденкорт. Каспар прекрасно помнил о том приглашении и, хотя не славился большим воображением, вполне мог представить себя на месте бедного джентльмена, одиноко умирающего в номере римской гостиницы. Он отправился в «Отель де Пари», и когда его провели к хозяину Гарденкорта, застал у дивана мисс Стэкпол.

В отношениях этой дамы с Ральфом Тушеттом произошло одно изменение. Изабелла не просила подругу навещать кузена, но, узнав о том, что он слишком болен и сам не может выбраться в свет, та немедленно, по собственной охоте, отправилась к нему и после приходила ежедневно… не теряя убежденная в том, что они друг другу злейшие враги. «О да, мы близкие враги», – говорил Ральф, легкомысленно – насколько можно было в его состоянии, – виня мисс Стэкпол в том, что своими визитами и хлопотами она сведет его в могилу. На деле же они крепко подружились, и Генриетта все удивлялась, как это он прежде ей не нравился. Ральфу же она нравилась так же, как нравилась всегда; он ни разу, ни на мгновение не усомнился в том, что Генриетта – славный человек. Они говорили обо всем и постоянно спорили; то есть обо всем, кроме Изабеллы: едва речь заходила о ней, как Ральф прижимал костлявый указательный палец к губам. С другой стороны, плодотворной темой стал мистер Бантлинг, его Ральф мог обсуждать часами. Дискуссию подстегивало неизбежное расхожденье взглядов: Ральф развлекался, утверждая, будто бы добродушный бывший гвардеец – завзятый Макиавелли. К такому Каспар Гудвуд прибавить ничего не мог; зато, оставшись с хозяином наедине, нашел иные, разнообразные темы для разговора.

Следует признать, что дама, которая их оставила, одной из них не стала: Каспар заранее воздал должное мисс Стэкпол, но более никаких замечаний на ее счет не сделал. Не стали мужчины, обменявшись легкими намеками, развивать и тему миссис Осмонд – щекотливость чувствовал и сам Каспар, и Ральф. Гудвуд жалел этого персонажа-изгоя; невыносимо было видеть, что столь приятному – пусть и странному – человеку уже ничем не помочь. И Гудвуд, не принимавший безделья даже в таких обстоятельствах, несколько раз повторил визит в «Отел де Пари».

Изабелла считала, что поступила очень мудро: избавилась от докучливого Каспара, найдя ему занятие, превратив его в сиделку Ральфа, и с первой оттепелью планировала отправить его на север вместе с кузеном. Лорд Уорбертон привез Ральфа в Рим, теперь пусть мистер Гудвуд его забирает. Изабелла видела в том удачную симметрию и не могла дождаться, когда наконец Ральф отбудет. Ее терзал непроходящий страх, что он умрет здесь, у нее на руках, и вместе с тем ужас от того, что произойдет это в гостинице, у ее двери, в которую кузен так редко заходил. На вечный покой Ральф должен был уйти в любимом доме, в одной из просторных тенистых комнат Гарденкорта, где тусклые окна обрамляет темный силуэт плюща. Гарденкорт в те дни виделся Изабелле неким священным местом, не дающим пропасть одной из глав ее жизни безвозвратно. Стоило подумать о проведенных там месяцах, и к глазам подступали слезы. Она тешила себя, как я уже сказал, мыслью о собственном остроумии, которое требовалось ей все до капли; ибо одновременно случилось несколько событий, которые шли вразрез с ее замыслом и не подчинялись ее воле. Из Флоренции приехала графиня Джемини – и прихватила чемоданы, платья, свою болтовню, притворство, фривольность и нечестивый шлейф интрижек. Вновь объявился в Риме Эдвард Розье; он до сих пор где-то пропадал (и даже Пэнси не знала где), но вот принялся строчить длинные письма, ни на одно из которых Изабелла не ответила. Вернулась из Неаполя мадам Мерль; она со странной улыбкой на губах сказала: «Куда это вы подевали лорда Уорбертона?» Как будто это ее дело!

Глава XLVIII

Однажды, ближе к концу февраля, Ральф Тушетт надумал возвращаться в Англию. Для решения у него имелись собственные причины, и называть их он не хотел; однако Генриетта Стэкпол, которой он о своем намерении сообщил, льстила себя мыслью, что о причинах она таки догадалась. Впрочем, называть она их себе запретила; лишь сказала через какое-то время, сидя у его дивана: «Полагаю, вы знаете, что в одиночку вам не сдюжить?»

– И мысли не было ехать одному, – ответил Ральф. – Мне будут помогать.

– Кто же вам будет помогать? Слуги, которым вы платите?

– Ах, – игриво заметил Ральф, – в конце концов, они же человеческие существа.

– Среди них есть женщины? – пожелала знать мисс Стэкпол.

– Говорите так, будто со мной будет дюжина человек! Нет, вынужден признаться, что субретки [62] я не нанял.

– Что ж, – спокойно отметила Генриетта, – нельзя вам так ехать в Англию. За вами должна приглядывать женщина.

– За прошедшие две недели вы так искупали меня в своей заботе, что мне еще надолго хватит.

– Это еще ничего. Думаю поехать с вами, – призналась Генриетта.

– Со мной? – Ральф медленно сел.

– Да, знаю, вы меня недолюбливаете, однако я все равно поеду. И для вашего же здравия будет лучше, ежели сейчас вы снова ляжете.

Ральф некоторое время смотрел на нее, а потом медленно опустился.

– Вы очень мне нравитесь, – сказал он потом.

Мисс Стэкпол рассмеялась, что водилось за ней редко.

– Только не думайте, будто, сказав так, вы от меня откупитесь. Я поеду и, самое главное, позабочусь о вас.

– Вы очень добрая женщина, – сказал Ральф.

– Погодите говорить так, сперва надо доставить вас домой. Дорога будет трудной, однако ехать вам и правда стоит.

Когда Генриетта засобиралась уходить, Ральф бросил ей:

– Вы правда будете заботиться обо мне?

– Уж точно попытаюсь.

– Что ж, капитулирую. Сдаюсь на вашу милость!

И, видимо, в знак сдачи он, спустя несколько минут после ухода мисс Стэкпол, разразился громким смехом. То, что в путь через Европу ему предстоит отправиться под ее присмотром, служило нелепым и вместе с тем очень убедительным доказательством отказа от самостоятельности. Но самое странное заключалось в том, что эта перспектива виделась приятной. С благодарностью и негой исполнился Ральф покорности. Ему даже не терпелось отправиться в дорогу; его и правда одолевало желание вновь увидеть дом. Близился конец всего: только руку протянуть – и цель уже твоя. Однако умереть хотелось дома, и больше желаний у Ральфа не осталось – лишь растянуться в большой и тихой комнате, там, где в последний раз возлежал отец, и закрыть глаза в лучах летнего рассвета.

В тот же день к Ральфу зашел Каспар Гудвуд. Ральф поведал гостю, как мисс Стэкпол взяла его в оборот и намеревается сопровождать обратно в Англию.

– Ах, тогда, – сказал Каспар, – боюсь, я буду пятым колесом в вашей телеге. Миссис Осмонд взяла с меня обещание поехать с вами.

– Боже правый… да это золотой век! Какие вы все добрые.

– Лично я добр к ней, едва ли к вам.

– Ежели так подумать, то добра ОНА, – улыбнулся Ральф.

– В том, что отправляет с вами свиту? Да, это, в некотором роде, доброта, – согласился Гудвуд, не поддаваясь на издевку. – Однако лично я, – добавил он, – намного охотнее поехал бы с вами и с мисс Стэкпол, нежели только с мисс Стэкпол.

– Но вместо обоих вариантов предпочли бы остаться, – подсказал Ральф. – Вам правда нет нужды ехать. Генриетта чудесно справится одна.

– Уверен в этом. Впрочем, я обещал миссис Осмонд.

– Вам ничего не стоит заставить ее освободить вас от обещания.

– Ни за что в мире она не уступит. Хочет, чтобы я присмотрел за вами, но это не самое главное. Ей же надо спровадить меня из Рима.

– Ах, вы видите то, чего нет, – предположил Ральф.

– Я ей наскучил, – настаивал Гудвуд. – Ей нечего мне сказать, вот она и измыслила сей план.

– Ох, ну что ж, ежели вы для нее неудобны, то я непременно вас заберу. Хоть и не понимаю, чем вы мешаете Изабелле, – тут же прибавил Ральф.

– Знаете, – как ни в чем не бывало ответил Каспар Гудвуд, – она считает, будто я за ней слежу.

– Следите за ней?

– Пытаюсь выяснить, счастлива ли она.

– Выяснить это несложно, – сказал Ральф. – На вид она самая счастливая женщина, какую я знаю.

– Все так, и я доволен, – сухо ответил Гудвуд. Впрочем, ему было, что еще сказать. – Я наблюдал за ней. Подумал, что имею на то право, как старый друг. Миссис Осмонд как будто бы правда счастлива: всем изо всех сил показывает это, но мне хотелось своими глазами посмотреть, в чем же это счастье состоит. Насмотрелся, – продолжил он с резким звоном в голосе. – Теперь вполне готов уехать.

– Знаете, по-моему, самое время, – ответил Ральф. На том единственный разговор этих двух джентльменов об Изабелле Осмонд завершился.

Генриетта готовилась к отъезду, и среди ее необходимых дел значилось сказать несколько слов графине Джемини, которая нанесла визит мисс Стэкпол в пансионе, так же как та ранее нанесла ей визит во Флоренции.

– Вы сильно ошибались насчет лорда Уорбертона, – заметила она графине. – Мне показалось, будет верным сказать вам.

– В том, что он приударил за Изабеллой? Бедная моя леди, он бывал у нее по три раза на дню. Наследил у них в доме! – вскрикнула графиня.

– Он думал жениться на вашей племяннице, потому и приходил.

Графиня поначалу уставилась на мисс Стэкпол, а после бесцеремонно рассмеялась:

– Эту историю вам рассказала Изабелла? Неплохо, если уж на то пошло. Ежели лорд хочет жениться на моей племяннице, молю, скажите, отчего же он этого не сделает? Возможно, он отправился покупать обручальное кольцо и вернется через месяц, уже когда уеду я.

– Нет, он не вернется. Мисс Осмонд не желает выходить за него.

– Экая неуступчивая! Я знала, что она тепло относится к Изабелле, но не думала, что это зайдет столь далеко.

– Я вас не понимаю, – холодно сказала Генриетта, мысленно отметив про себя неприятную упертость графини. – Я все же останусь при своем мнении: Изабелла не поощряла ухаживаний лорда Уорбертона.

– Дружочек мой, да что нам с вами знать об этом? Известно только то, что мой братец способен на все.

– Я не знаю, на что способен ваш брат, – с достоинством ответила Генриетта.

– Я сетую не на то, что Изабелла поощряла ухаживания Уорбертона. Я сетую на то, что она услала его прочь. Жуть как охота повидаться с ним. Она, поди, думала, что я уведу его? – продолжила графиня с завидным упорством. – Она приберегла его, это чувствуется. В доме всюду ощущается его присутствие, не продохнуть. О да, он там наследил. Уверена, мы с ним еще свидимся.

– Что ж, – через какое-то время сказала Изабелла, когда в голову ей пришла мысль, одна из тех, благодаря которым ее письма прославили «Интервьюер», – возможно, с вами ему повезет больше, чем с Изабеллой!

Когда же она сказала подруге о сделанном Ральфу предложении, Изабелла ответила, дескать, ничто не обрадовало бы ее сильнее. Она всегда верила, что в глубине души Ральф и эта молодая женщина были созданы для взаимопонимания.

– Мне не важно, понимает он меня или нет, – заявила Генриетта. – Главное – как бы он не умер в вагоне поезда.

– Этого не случится, – успокоила ее Изабелла, убежденно покачав головой.

– И я приложу к тому усилия. Смотрю, ты всех нас желаешь удалить из Рима. Не пойму, что ты затеяла.

– Хочу остаться одна, – ответила Изабелла.

– Не выйдет, ведь у тебя большая компания в доме.

– Ах, они – часть комедии, а вы все – зрители.

– Ты называешь это комедией, Изабелла Арчер? – довольно угрюмо спросила Генриетта.

– Пусть будет трагедия, ежели тебе угодно. Вы все ее смотрите, и мне неуютно.

Некоторое время Генриетта не могла оторвать от нее взгляда.

– Ты как олень-подранок, ищущий тень поглубже. О, ты и впрямь беспомощна! – вспыхнула она.

– Вовсе я не беспомощна. Я много чего собираюсь сделать.

– Я не о тебе, а о себе. Это уж слишком: покидать тебя, едва приехав и повидавшись.

– Все не так. Ты покидаешь меня очень освеженной, – сказала Изабелла.

– Какое уж тут освежение… Кислый лимонадец! Хочу, чтобы ты мне кое-что пообещала.

– Не стану. Больше никаких обещаний. Четыре года назад я дала одно, торжественное, и с тех пор с трудом держу его.

– Тогда тебя никто не поддержал, а в этом деле ты можешь полностью положиться на меня. Брось мужа, пока не случилось самое страшное. Вот какого обещания я жду от тебя.

– Самое страшное? Что ты называешь самым страшным?

– Пока твой характер не испортился.

– Ты про мой нрав? Он не испортится, – с улыбкой возразила Изабелла. – О нем я хорошо забочусь. Просто поразительно, – добавила она, отворачиваясь, – насколько ты небрежно предлагаешь женщине оставить мужа. Сразу видно, что у тебя-то его не было!

– Что ж, – сказала Генриетта таким тоном, словно собиралась начать спор, – у нас на западе страны не чтят традиций, а ведь наши города – ориентир на будущее.

Ее аргументы, однако, не относятся к этой истории, в которой нам и без того предстоит распутать еще очень много нитей. Мисс Стэкпол сказала Ральфу Тушетту, что готова покинуть Рим на любом поезде, пусть пациент только назовет день и время. Ральф тут же засобирался в путь.

В конце концов Изабелла пришла навестить его, и он сделал ей то же замечание, что и Генриетта: ему показалось, будто кузина на редкость рада избавиться от всех них. В ответ она лишь нежно накрыла его руку своей и тихо, быстро улыбнувшись, сказала:

– Мой дорогой Ральф!..

Такого ответа ему хватило, он остался доволен. Тем не менее продолжил игривым, остроумным тоном:

– Я не насмотрелся на вас, но и это лучше, чем ничего. Впрочем, я о вас наслушался.

– Не знаю, от кого, с вашим-то образом жизни.

– От голосов из воздуха! О, больше никому говорить о вас я не позволял. Вас только и называют что «очаровательной», а это так пусто.

– Определенно, мы могли бы видеться почаще, – сказала Изабелла, – но в браке так много дел.

– К счастью, я не женат. Вот приедете в Англию, и я развлеку вас со всею силой, дарованной холостяцкой свободой. – Он продолжал говорить так, будто им и впрямь предстояло снова встретиться, и предположение получилось у него вполне достоверным. Он ничем не намекал на то, что срок его уже выходит, на то, что лета он, может быть, не переживет. Однако Изабелла не спорила, потакая кузену, хотя будущее представлялось обоим очень ясным, и никаких намеков-указателей не требовалось. Храбриться было бы уместно в прежние времена, хотя Ральф ни сейчас, ни тогда не был эгоистом. Изабелла обсуждала с ним грядущее путешествие: они обговорили, на какие этапы стоит разделить его, какие следует принять предосторожности. – Генриетта – моя самая большая предосторожность, – отвечал Ральф. – Мораль у этой женщины просто грандиозна.

– Она определенно будет очень добросовестна.

– Будет? Она уже такая! Она едет со мной лишь из чувства долга. Вот вам и понятие о чести.

– Да, просто огромное, – сказала Изабелла, – и я чувствую глубокий стыд. А знаете, я думала отправиться с вами.

– Вашему супругу это не понравится.

– Да, это ему не понравится. Но я все равно могла бы поехать.

– Я поражен смелостью вашего воображения. Подумать только, чтобы я и вызвал несогласие между дамой и ее супругом!

– И потому я не поеду, – просто, хоть и уклончиво, ответила Изабелла.

Впрочем, Ральф все понял довольно хорошо.

– Надо думать, ведь вы так заняты.

– Дело не в этом. Я боюсь, – призналась Изабелла, а после небольшой паузы повторила, больше для себя самой, нежели для кузена: – Я боюсь.

Ральф не понимал, что значит этот ее тон, столь настороженный и лишенный эмоций. Желала ли она публичного наказания за промах, которого не совершила? Или просто пыталась заглянуть в глубь своей души и разобраться в ней? Как бы там ни было, Ральф не устоял перед доступной возможностью:

– Боитесь своего супруга?

– Себя! – сказала, поднимаясь, Изабелла. Постояла немного и прибавила: – Страх перед мужем – это всего лишь долг, обязанность. Этого от женщин и ждут.

– Ах да, – посмеялся Ральф, – но ведь всегда найдется мужчина, который боится женщины!

Изабелла пропустила шутку мимо ушей и неожиданно спохватилась:

– Если Генриетта возглавит вашу экспедицию, то мистеру Гудвуду ничего не останется!

– Ах, дорогая моя Изабелла, – ответил Ральф, – он к этому привычен. Мистеру Гудвуду постоянно чего-то да не остается.

Она покраснела, а потом быстро заметила, что пора идти. Некоторое время они с кузеном постояли, взявшись за руки.

– Вы были мне лучшим другом, – сказала Изабелла.

– А я ради вас хотел… хотел жить. Однако вышло так, что вам я бесполезен.

Тут Изабеллу посетила мучительная мысль, что больше она его не увидит. Такого исхода она принять не могла; не так она хотела расстаться с Ральфом.

– Только позовите, и я приеду, – сказала она наконец.

– Ваш муж не одобрит.

– О нет, я все устрою.

– Тогда приберегу эту радость на самый конец! – пообещал Ральф.

В ответ Изабелла его поцеловала.

Был четверг, и тем вечером Каспар Гудвуд прибыл в Палаццо Рокканера в первых рядах гостей и некоторое время проговорил с Гилбертом Осмондом, который почти всегда присутствовал на приемах, устроенных супругой. Они присели, и Осмонд был разговорчив, общителен, открыт, словно им овладела некая интеллектуальная веселость. Он сидел, откинувшись на спинку диванчика, закинув ногу на ногу и расслабленно болтая, тогда как Гудвуд словно не мог усидеть на месте, но отнюдь не от избытка жизненных сил: он то и дело мял в руках шляпу и ерзал, отчего сиденье под ним поскрипывало. На лице Осмонда играла едкая хищная улыбка; он напоминал человека, чей ум оживился, получив добрые известия. Осмонд заметил Гудвуду, что им жаль отпускать его, и лично ему, Осмонду, будет его особенно недоставать. Так редко, мол, попадаются умные люди, в Риме их на удивление мало, и Гудвуду непременно стоит вернуться. Для Осмонда, закоренелого итальянца, общение с подлинным иностранцем было как глоток свежего воздуха.

– Я, знаете ли, очень люблю Рим, – признавался он, – но ничто мне так не нравится, как встреча с кем-то, кто лишен этого предрассудка. В конце концов современный мир очень неплох. Вот вы до мозга костей современны и при том необычны. Очень многие из современных людей – просто бедный материал. Ежели они дети будущего, то мы желаем умереть молодыми. Само собой, древние тоже частенько утомляют. Нам с супругой нравится все поистине новое, а не то, что просто им рядится. К несчастью, в невежестве и глупости нет ничего нового. Мы много видим этого в формах, что преподносят себя как откровение прогресса, света. Откровение пошлости! Впрочем, есть один вид пошлости, который я считаю новым. Мне кажется, такого прежде не бывало. В самом деле, до нынешнего века я пошлости не нахожу. В прошедшем тут и там можно приметить слабую угрозу ее, однако сегодня воздух столь сгустился, что тонкого буквально не узнать. И вот, стоило нам полюбить вас!.. – Тут он сделал паузу и легонько опустил ладонь на колено Гудвуду, улыбнувшись одновременно ободряюще и смущенно. – Сейчас я скажу кое-что чрезвычайно обидное и снисходительное, однако вы должны меня простить. Мы любим вас – за то, что вы немного примирили нас с будущим. Лишь бы в нем сыскалось некоторое число таких, как вы – тогда a la bonne heure![63] Я говорю и за себя, и за жену, знаете ли. Раз уж она, моя супруга, говорит за меня, отчего бы мне не высказываться за нее? Мы с ней едины, знаете ли, как свечка и съемцы. Не предполагаю ли я лишнего, утверждая, будто понял по вам, что ваши занятия носят характер, э-э, коммерческий? Коммерция, знаете ли, опасна. Однако нас поражает то, как вы сумели спастись. Простите, ежели мой скромный комплимент покажется вам отталкивающим и безвкусным. По счастью, жена меня не слышит. Я же имею в виду, что вы могли оказаться… из тех… о ком я ранее упоминал. Весь американский мир сговорился с целью сделать вас таким, но вы устояли, в вас есть нечто, что вас уберегло. И в то же время вы столь современны, столь современны! Вы самый современный из всех, кого мы знаем! Будем всегда рады новой встрече с вами.

Как я сказал, Осмонд пребывал в хорошем расположении духа, и его речи вполне сие доказывают. Он позволил себе необычную откровенность, и ежели бы Каспар Гудвуд уделил его изречениям более пристальное внимание, то подумал бы, наверное, что у всего утонченного в мире довольно странный поборник. Нам же, впрочем, могло показаться, что Осмонд прекрасно отдает себе отчет, и раз уж он выбрал покровительственный тон и безвкусные речи, совсем ему не свойственные, то для подобной выходки имелась веская причина. Гудвуд лишь смутно сознавал, что собеседник возводит некое строение, не понимая, какие кирпичи тот скрепляет раствором своих слов. Он едва ли слушал Осмонда, желая остаться наедине с Изабеллой, и эта мысль в голове заглушала даже звучный голос хозяина дома.

Гудвуд следил за тем, как миссис Осмонд общается с гостями, и все ждал, когда же она освободится и соблаговолит пройти с ним в одну из соседних комнат. В отличие от Осмонда, подъема духа Каспар не переживал и на вещи смотрел с толикой притупленного гнева. До сего момента он не испытывал к Осмонду личной неприязни, почитая его прекрасно осведомленным, любезным и неожиданно соответствующим образу идеального супруга для Изабеллы Арчер. Более соответствующим, чем он, Каспар Гудвуд. Хозяин дома одержал сокрушительную победу в открытом поле, добившись преимущества над Гудвудом в честной игре. Каспар, однако, и не пытался думать о нем хорошо. То был всего лишь краткий миг сентиментального великодушия, на который Гудвуд, даже во дни, когда ближе всего подходил к примирению с неудачей, был не слишком-то способен. Он воспринимал Осмонда как очень яркого персонажа любительского вида, пораженного избытком праздности, от которой он, Осмонд, рад был сбежать в крохотные дебри бесед. Впрочем, доверял ему Каспар лишь наполовину, не понимал, какого черта Осмонд изворачивается перед НИМ. Возникло подозрение: уж не находит ли в том Осмонд некое развлечение? Ежели так, то победоносный соперник Гудвуда имел в своем складе некую болезненную, извращенную жилку. Каспар Гудвуд не испугался, ибо не видел поводов для Осмонда желать ему, Каспару, зла. В конце концов, муж Изабеллы разбил соперника на голову и мог позволить себе любезничать с потерявшим все. Конечно, Гудвуд порой, втайне желал ему смерти, но Осмонд-то сего знать не мог, ибо к сегодняшнему дню наш молодой человек поднаторел в искусстве казаться неподвластным для жестоких чувств. Он культивировал сие умение в попытке обмануть себя же, хотя, в первую голову, обманывал окружающих. Можно сказать даже так: практиковал он с ограниченным успехом, и лучшим доказательством тому служило глухое раздражение в душе, пробужденное рассуждениями Осмонда о чувствах Изабеллы. Как будто тот был вправе оглашать них!

А более он ничего из уст хозяина тем вечером не слышал. Заметил лишь, что Осмонд чаще обычного упоминает супружескую гармонию, царящую в Палаццо Рокканера. Он словно убеждал Каспара, будто бы у них с супругой все чинно и ладно, будто бы они все разделяют, и для них естественно говорить не «я», но «мы». Нарочитость его убеждений озадачивала и злила нашего беднягу-бостонца, и ему ничего не оставалось, кроме как лелеять мысль о том, что отношения миссис Осмонд с мужем – не его дело. Ведь не имелось доказательства тому, что Осмонд представляет все в ложном свете, да и супруга его, ежели судить по внешним признакам, спешила радоваться жизни. Это мисс Стэкпол утверждала, будто Изабелла утратила иллюзии, разочаровалась в браке, однако мисс Стэкпол, работая в газете, привыкла сгущать краски. Слишком уж она любила делать поспешные выводы. Более того, приехав в Рим, Генриетта вдруг стала очень осторожной, не намекая больше ни на что. Подобное никак не свидетельствовало в защиту ее проницательности: просто она воочию убедилась в том, как живут Осмонды, и поостереглась впредь разоблачать их. Сейчас ей было лучше не гневить бывших ухажеров Изабеллы, иначе своими промахами она грозила лишь ухудшить их положение.

Мисс Стэкпол по-прежнему волновалась о чувствах мистера Гудвуда, однако проявляла беспокойство, посылая ему избранные отрывки, – юмористические и прочие, – из американских журналов, некоторые из которых приходили ей с корреспонденцией и за которые она иначе как с ножницами в руке не садилась. Вырезки она помещала в подписанный конверт и собственноручно относила в отель мистеру Гудвуду. Он же ни разу не спросил ее об Изабелле: в конце концов, он преодолел пять тысяч миль, чтобы увидеть все собственными глазами!

Итак, он не назвал бы миссис Осмонд несчастной, однако, будучи не вправе вынести подобное суждение, грубел внутри. Убеждал себя в том, будто ему отныне дела нет до ее брака, понимая, что в будущем его не ждет ничего. Он даже не имел счастья узнать правду, но, даже убедившись в том, как несчастна Изабелла, вряд ли стал бы к ней добрее. Он был безнадежен, беспомощен и бесполезен. На последнее, кстати, она указала Каспару, измыслив план, как убрать его из Рима. Оказать посильную помощь ее кузену он был нисколечко не против, но от мысли, что из всех услуг, о каких могла просить, она выбрала именно эту, он скрипел зубами. Остаться по ее просьбе в Риме ему не грозило.

Мистера Гудвуда не оставляло ожиданье завтрашнего отъезда. Приехав, он не добился ничего, лишь убедился в том, что он, как и прежде, Изабелле не нужен. Она была невозмутима, непостижима, недоступна, так ничего ему не выдав. От этого в горле комом вставала старая горечь. Некоторых разочарований было не забыть до конца жизни.

Осмонд тем временем все разглагольствовал, и Гудвуд смутно слышал, что тот вновь подхватил тему идеальной близости с женой. На мгновение Каспару почудилось, что воображение у этого человека просто дьявольское: можно ли было выбрать столь необычный предмет для разговора иначе как со злым умыслом? Однако какое, в конечном счете, имело значение, демоничен Осмонд или нет, любит его Изабелла или ненавидит? Даже ее смертельная ненависть к Осмонду не тронула бы Гудвуда.

– Между прочим, вы отправляетесь в путь с Ральфом Тушеттом, – напомнил Осмонд. – Полагаю, это значит, что поедете вы не спеша?

– Не знаю. Я буду делать так, как угодно ему.

– Вы очень услужливы и сильно нас обязываете, не пытайтесь отрицать. Вероятно, жена уже выразила вам мои чувства? Тушетт всю зиму занимал наши думы, и нам не единожды казалось, что Рима он уже не покинет. Не стоило ему вовсе приезжать. Для человека в таком состоянии здоровья странствия – это более чем просто неблагоразумие. В некотором роде, это даже бестактно. Я бы ни за что на свете не обязал себя перед Тушеттом так, как он обязал себя перед… пред моей супругой и мной. Другим неизбежно приходится присматривать за ним, а ведь не все так щедры, как вы.

– У меня нет иных занятий, – сухо произнес Каспар.

Осмонд бросил на него быстрый косой взгляд.

– Вам бы жениться, вот тогда дел станет невпроворот! Правда, тогда будет совсем не до сострадательных поступков.

– Вам кажется, что у вас, женатого, так много дел? – неживым голосом поинтересовался молодой человек.

– Ах, видите ли, быть женатым – само по себе занятие. Оно не всегда активное, часто бывает праздным, но требует еще больше внимания. А ведь мы с женой так много делаем вместе: читаем, образовываемся, музицируем, гуляем, ездим… Даже беседуем так, как во дни первого знакомства. До сих пор разговор с женой для меня большая радость. Ежели вдруг заскучаете, последуйте моему совету: женитесь. Да, тогда вас может утомить супруга, но сами вы себя уже не утомите. Вам всегда будет, что сказать самому себе, всегда будет, о чем поразмыслить.

– Я не скучаю, – возразил Гудвуд. – Мне много есть, о чем подумать и что сказать себе.

– Больше, чем другим! – с легким смехом воскликнул Осмонд. – Куда же двинете дальше? То есть когда препоручите Тушетта его естественным сиделкам? Полагаю, его маменька наконец вернется и присмотрит за ним. Эта маленькая дама просто превосходна. Пренебрегает обязанностями совершенно!.. Возможно, лето вы проведете в Англии?

– Не знаю. Планов у меня нет.

– Счастливчик! Немного уныло, но зато какая свобода.

– О да, я человек вольный.

– И вольны, надеюсь, вернуться в Рим, – сказал Осмонд, глядя, как в комнату входит новая группа гостей. – Помните, что, как приедете, мы на вас очень рассчитываем!

Гудвуд намеревался покинуть прием пораньше, однако вечер пролетел, а он так и не сумел поговорить с Изабеллой наедине, разве что в компании с кем-то еще. Она избегала его с какой-то неестественной ожесточенностью: неутолимая озлобленность Гудвуда раскрывала намерение там, где такового определенно не было заметно; Изабелла совершенно никак его не проявляла. Она смотрела Гудвуду в глаза с ясной гостеприимной улыбкой, которой лишь просила его помочь в развлечении некоторых гостей. Таким вот предложениям он, однако, противопоставлял холодную раздражительность. Он бродил по комнатам и ждал; поговорил с несколькими знакомыми, которые нашли его сильно непохожим на себя. За Каспаром Гудвудом подобное и впрямь водилось редко, ведь он чаще был непохож на других. В Палаццо Рокканера часто звучала музыка, и обыкновенно она всегда была очень хороша. Под ее чарами Каспар сумел сдержаться, однако ближе к концу, когда увидел, как начинают расходиться гости, подошел к Изабелле и тихо поинтересовался, нельзя ли уединиться с ней для разговора в отдельной комнате. Там, как он только что убедился, больше никого нет. Изабелла улыбнулась, будто и впрямь хотела удовлетворить его просьбу, но нашла, что возможность у нее для этого совершенно отсутствует.

– Боюсь, сие неисполнимо. Люди уходят и желают доброй ночи, я должна быть на виду.

– Тогда я дождусь, пока все разойдутся.

Изабелла немного поколебалась.

– Ах, было бы чудесно! – воскликнула она.

И он задержался, хотя ожидание затянулась порядочно. В конце концов осталось несколько человек, их словно бы пришили к ковру: графиня Джемини, которая, по собственным словам, до полуночи была сама не своя, казалось, вовсе не замечает, что развлечение окончено; она по-прежнему стояла у камина в окружении небольшого числа джентльменов – мужчины то и дело разражались хохотом. Осмонд исчез, он никогда не прощался с гостями; и пока графиня, верная себе в это время суток, только распалялась, Изабелла отправила Пэнси в кровать. Сама она сидела немного в стороне; казалось, она тоже хотела бы, чтобы золовка попритихла и позволила оставшимся гулякам спокойно удалиться.

– Можно ли сейчас перекинуться с вами словечком? – спросил Гудвуд.

Изабелла с улыбкой подскочила.

– Конечно, мы отойдем куда-нибудь, если хотите.

Они вместе удалились, оставив графиню и ее поклонников, но некоторое время после того, как переступили порог гостиной, оба сохраняли молчание. Изабелла не спешила присаживаться; она стояла посреди комнаты, неспешно обмахиваясь веером. Гудвуд помнил ее такой же грациозной. Казалось, она ждет, пока он заговорит первым, и теперь, когда он остался с ней наедине, страсть, которую так и не вышло задавить, воспламенила его сердце. Зрение Каспара помутилось, перед глазами поплыло. Светлая пустая комната внезапно показалась ему сумрачной и нечеткой, а свозь колышущуюся поволоку он видел, как Изабелла застыла, глядя на него блестящими глазами и чуть приоткрыв рот. Будь зрение его яснее, он видел бы, что улыбка сия натянута и чуть вымучена, что сама Изабелла напугана выражением его лица.

– Вы, полагаю, хотели попрощаться? – подсказала она.

– Да, но мне это не по нраву. Я не желаю покидать Рим, – ответил Каспар искренне и чуть не жалостливо.

– Вполне могу себе представить. Вы просто удивительно любезны. Словами не выразить, как я признательна.

Он еще некоторое время ничего не говорил.

– Вы спроваживаете меня, а на прощание – лишь эти слова?

– Можете как-нибудь вернуться, – живо ответила Изабелла.

– Как-нибудь? Имеете в виду не появляться тут как можно дольше.

– О нет, я вовсе не это хочу сказать.

– А что тогда? Не понимаю! Впрочем, я обещал поехать, и поеду, – прибавил Гудвуд.

– Возвращайтесь, когда захотите, – с напускной легкостью предложила Изабелла.

– Мне совершенно нет дела до вашего кузена! – выпалил Каспар.

– Вы это хотели мне сказать?

– Нет, нет, я ничего не хотел говорить. Я хотел спросить… – Он немного помолчал и быстрым шепотом произнес: – Что вы сделали со своей жизнью? – Потом снова умолк и, не дождавшись ответа, продолжил: – Не могу понять, не могу проникнуть в ваш разум! Во что мне верить? Какую мысль вы мне внушаете? – Изабелла по-прежнему глядела на него молча, даже не пытаясь изобразить спокойствие. – Говорят, вы несчастны. Мне бы хотелось знать, так ли обстоит дело. Этого мне бы хватило. Однако вы утверждаете, будто счастливы, но притом же вы такая холодная, гладкая и твердая. Вы полностью изменились. Все скрываете, к вам не подступиться.

– Вы сильно приблизились, – мягко и в то же время предостерегающе произнесла Изабелла.

– Но к вам не прикоснуться! Хочу знать правду. У вас все хорошо?

– Слишком много спрашиваете.

– Да, я всегда просил о многом. Разумеется, вы не скажете. Я так и не узнаю, ежели то в вашей воле. Да и потом, не мое это дело. – Он говорил, заметно сдерживаясь, стремясь придать рациональный вид безумным речам. Однако чувство, что это его последний шанс, что он любил ее и потерял, что она посчитает его дураком, что бы он ни сказал, внезапно будто подстегнуло его и придало глухому голосу глубокую дрожь. – Вы совершенно непостижимы, вам есть, что прятать, я уверен. Меня не заботит ваш кузен, но это не значит, что он мне не нравится. Я лишь уезжаю с ним не из приязни к нему. Поехал бы, даже будь он идиотом, лишь бы вы просили меня. Одно ваше слово – и я назавтра же умчу в Сибирь. Отчего вы просите покинуть город? На то должна быть причина. Будь вы довольны жизнью, как сами говорите, и вам не было бы дела. Я бы предпочел знать правду, даже будь она ужасна, чем приезжать впустую. Я не за тем сюда явился. Думал, мне дела нет, хотел утвердиться в том, что мне больше не стоит о вас думать. Но не думал ни о чем ином, и вы правы, прогоняя меня. Хотя раз уж мне ехать, то, думаю, не грех и дать себе немного воли, верно? Ежели вам на самом деле больно – ежели больно из-за НЕГО, – то от моих слов хуже не станет. А здесь я за тем, чтобы признаться вам в любви. Вот она, моя цель, пусть на уме и было другое. Я бы не признался, ежели б не верил, что больше вас не увижу. Так дайте же сорвать единственный цветочек! Знаю, у меня нет права говорить такое, а у вас нет права слушать. Впрочем, вы и так не слушаете, вы никогда не слушаете, у вас на уме вечно что-нибудь еще. Теперь, конечно, мне лучше бы уйти, но так хотя бы будет повод. Ваша просьба не годится, она надуманна. О вашем супруге судить не возьмусь, – продолжал он невпопад, почти нескладно, – я его не понимаю. Он говорит, будто вы обожаете друг друга. Зачем бы ему сообщать сие? Какое мне дело? Какой-то у вас странный вид. Впрочем, он всегда необычный. Да, вам есть, что прятать, и это дело не мое, вот уж точно. Только ведь я люблю вас, – закончил Каспар Гудвуд.

Лицо Изабеллы правда приобрело странное выражение. Она обратила взгляд на дверь, в которую они вошли, и предостерегающе вскинула веер.

– Вы очень хорошо держались, не испортьте это, – тихо проговорила она.

– Меня никто не слышит. Вы попытались оттолкнуть меня надуманными средствами, но я люблю вас, как никогда еще не любил.

– Я знаю. Знала уже тогда, когда вы согласились ехать.

– Вы с этим ничего не сделаете. Могли бы – сделали бы, но, как ни печально, вы не в силах. Печально для меня, хочу сказать. Я ни о чем не прошу и не должен просить. Лишь об одном, о единственном утешении. Скажите мне… скажите!..

– Сказать вам что?

– Можно ли вас пожалеть?

– А вам бы этого хотелось? – спросила Изабелла, снова пытаясь изобразить улыбку.

– Пожалеть вас? Всенепременно! Так я хотя бы что-то смогу сделать. Я бы жизнь за это отдал.

Она скрыла нижнюю половину лица за веером и некоторое время глядела на Гудвуда поверх его кромки.

– Не надо отдавать жизнь. Жалейте меня иногда в мыслях. – И с этими словами она вернулась к графине Джемини.

Глава XLIX

Тем вечером, о событиях которого я поведал, мадам Мерль в Палаццо Рокканера не появлялась, но Изабелла, хоть и заметила ее отсутствие, не удивилась. Между ними произошло такое, что никак общению не способствовало, и для оценки случившегося нам необходимо слегка вернуться в прошлое. Я уже писал, что мадам Мерль приехала из Неаполя вскоре после отъезда из Рима лорда Уорбертона и что при первой встрече с Изабеллой (которую она, к своей чести, немедленно явилась навестить) первым делом поинтересовалась местонахождением сего дворянина, за которого, похоже, как она считала, ее дражайшая подруга была в ответе.

– Прошу, не надо о лорде Уорбертоне, – сказала Изабелла. – В последнее время мы лишь о нем и слышим.

Мадам Мерль в знак недовольства чуть склонила голову на бок и улыбнулась левым уголочком губ.

– Да, уж вы-то слышали, не то что я, пока была в Неаполе, не забывайте. Я надеялась застать его здесь и поздравить Пэнси.

– Пэнси вы и так можете поздравить, вот только не с замужеством за лордом Уорбертоном.

– Как можете такое говорить! Разве не знаете, что я на это рассчитывала? – вскинувшись, спросила мадам Мерль, однако все же в ее голосе слышалось добродушие.

Изабелла хоть и была взволнована, но тоже старалась говорить добродушно.

– Тогда не стоило вам отлучаться в Неаполь. Надо было остаться и проследить за ходом дела.

– Я слишком положилась на вас. Как думаете, еще не слишком поздно?

– Спросите лучше Пэнси, – посоветовала Изабелла.

– Спрошу. Спрошу, что вы ей наговорили.

Этими словами она как будто оправдала настороженность и закрытость, которые сама же вызвала в Изабелле своею отповедью. Мадам Мерль, как мы знаем, до сих пор вела себя сдержанно, никогда никого не критиковала; она подчеркнуто стереглась во что-либо вмешиваться. Однако, по всей видимости, сдерживалась лишь до сей поры, поскольку глаза ее задвигались опасно быстро и вид у нее сделался раздраженный, чего изменить не могло даже похвальное спокойствие. Она испытала разочарование, пробудившее удивление Изабеллы, поскольку наша героиня не ведала, как горячо подруга заинтересована в замужестве Пэнси; выдав же свои намерения, та упрочила тревогу миссис Осмонд. Изабелла как никогда ясно услыхала холодный, едкий голос, исходящий непонятно откуда, в окружавшей ее тусклой пустоте: он называл эту яркую, сильную, решительную, мудрую женщину, это воплощение всего практичного, своекорыстного, сиюминутного, могущественным посланником ее судьбы. Изабелла и не подозревала, как близка она к мадам Мерль, однако близость сия не была пленительным совпадением, как она столь долго предполагала. На самом деле чувство случайного умерло еще в тот день, когда она пережила потрясение, застав сию прекрасную даму наедине с супругом. Ничего определенного она не заподозрила, но этого хватило, чтобы по-новому взглянуть на подругу, подумать, что в прошлом в ее действиях имелось куда больше умысла, нежели она, Изабелла, допускала прежде. Ах да, умысел был, еще какой, сказала она себе, как будто пробудившись от долгого тлетворного сна.

Что же заставило ее осознать недобрую природу мадам Мерль? Ничего, кроме недоверия, которое теперь обрело плоть и сочеталось браком с бурным удивлением, вызванным обвинениями гостьи. Они сразу же заставили ощетиниться, а все – из-за необъяснимого возбуждения, которого прежде не водилось за склонной к утонченности и осторожности подругой. Мадам Мерль не желала вмешиваться, определенно, но лишь до тех пор, пока вмешиваться было не во что. Читателю, возможно, покажется, будто Изабелла поспешила бросить тень сомнения, исходя из какого-то там случая, на подтвержденную годами добрых услуг искренность приятельницы. Она и правда поспешила, но не без причины, ибо в ее душу просочилась странная истина: интересы мадам Мерль были сродни интересам Осмонда, – и уже этого хватало.

– Полагаю, Пэнси не скажет ничего, что разозлит вас еще больше, – ответила Изабелла на последнюю ремарку гостьи.

– Я нисколечко не злюсь. Лишь испытываю огромное желание восстановить упущенное. Думаете, Уорбертон покинул нас окончательно?

– Не могу сказать. Я вас не понимаю. Все кончено, прошу, оставьте это дело. Осмонд уже достаточно поговорил со мной о нем, и мне больше нечего сказать и выслушать. Впрочем, не сомневаюсь, – прибавила Изабелла, – он будет только рад обсудить сей предмет с вами.

– Я знаю, что он думает. Он навещал меня вечером накануне.

– Сразу, как вы приехали? Тогда вам известно все, и незачем обращаться за сведениями ко мне.

– Я желаю не сведений, а скорее, сочувствия. Я рассчитывала на этот брак, мысль о нем давала то, чего редко что даст – исполнения мечты.

– Вашей мечты, да, но не тех, кого касается дело.

– Вы, разумеется, имеете в виду, что дело не касается меня. Не прямо, само собой. Но ежели ты старый друг семьи, то не можешь не поставить чего-либо на кон. Вы забываете, как давно я знаю Пэнси. Но, разумеется, – прибавила мадам Мерль, – вы подразумеваете, что дело касается ВАС.

– Нет, это я подразумеваю в последнюю очередь. Все это меня очень утомило.

Мадам Мерль слегка поколебалась.

– Ах да, вы что могли – сделали.

– Следите за тем, что говорите, – мрачно посоветовала Изабелла.

– О, я слежу и особенно пристально как раз тогда, когда кажется, будто все наоборот. Ваш муж строго судит вас.

Какое-то время Изабелла хранила молчание; ее душила горечь. Больше всего поражало не самодовольство, с каковым мадам Мерль рассказала о предательстве Осмонда, ибо Изабелла не спешила принимать это за нахальство. Мадам Мерль редко когда позволяла себе наглость, а ежели и позволяла, то лишь когда считала ее уместной. Сейчас для наглости было не время, или же, по крайней мере, время не пришло. Ранило же Изабеллу, точно капля жгучей кислоты на отверстую рану, знание о том, что Осмонд очернил ее на словах и в мыслях.

– Хотите знать, как я сужу его? – спросила она наконец.

– Нет, ведь вы нипочем не скажете. А знать это для меня болезненно.

Повисла пауза, и впервые с момента знакомства мадам Мерль показалась Изабелле неприятной. Хотелось, чтобы она ушла.

– Помните о привлекательности Пэнси и не унывайте, – сказала она вдруг, с желанием, чтобы на этом беседа завершилась.

Однако мадам Мерль осталась и словно бы продолжила занимать всю комнату. Она лишь плотнее запахнулась в шаль; повеяло легким приятным ароматом.

– Я не унываю, напротив, испытываю воодушевление. И я не бранить вас пришла, а лишь хотела, по возможности, выяснить правду. Ведь стоит попросить, и вы расскажете. Просто невероятное благословение, что на вас можно положиться. Нет, вы не поверите, какую радость мне это доставляет.

– О какой правде вы говорите? – удивленно спросила Изабелла.

– О простой: лорд Уорбертон передумал по собственной воле или это вы ему присоветовали? Доставить радость себе, я имею в виду, или вам. Подумать только, я чуть в вас не разуверилась, но, – с улыбкой продолжала мадам Мерль, – раз задаю подобные вопросы, значит, вера еще жива! – Она посидела, приглядываясь к подруге, пытаясь определить, как на нее подействовало сказанное. Потом заговорила снова: – Ну, не стоит геройствовать, упорствовать и обижаться. Лично мне кажется, что, разговаривая с вами так, я оказываю честь. Не знаю иной женщины, ради которой я поступила бы так же. Ни на секунду не могу представить, чтобы иная женщина сказала мне правду. И разве вы не видите, как хорошо будет, ежели ее узнает ваш супруг? Он и верно не проявил ни малейшего такта в попытке выведать истину. Позволил себе делать необоснованные предположения. Но это не меняет того факта, что, знай он в точности, как все произошло, это перевернуло бы его взгляды на перспективы дочери. Ежели лорд Уорбертон пресытился бедной девочкой, то это одно дело и большая жалость. Ежели он бросил ее в угоду вам, то уже другое. Сие тоже большая жалость, правда, уже иного рода. Тогда, ежели верно последнее, возможно, вы откажетесь от личной радости – и отправите падчерицу под венец. Отпустите лорда, отдайте нам!

Мадам Мерль говорила очень неторопливо, наблюдая за собеседницей и полагая, видимо, что ей ничто не воспрепятствует. И чем дольше она рассуждала, тем бледнее становилась Изабелла; она плотнее сцепила сложенные на коленях руки. Дело было не в том, что гостья наконец выбрала момент для наглости, ибо то было не самое явное. Ужас, настоящий ужас заключался в другом.

– Да кто вы… что вы такое? – пробормотала Изабелла. – Какое вам дело до моего мужа? – На миг ее охватило странное чувство близости с Осмондом, словно бы обострилась любовь к нему.

– Ах вот как, вы предпочли геройствовать! Мне очень жаль. Впрочем, не думайте, будто я поступлю столь же благородно.

– Какое вам дело до меня? – продолжала Изабелла.

Мадам Мерль медленно поднялась, оглаживая муфту и не сводя при этом взгляда с Изабеллы.

– Самое прямое! – ответила она.

Изабелла осталась сидеть, глядя на нее снизу вверх; лицо у нее было почти как у богомольца, просящего об озарении. Однако взгляд старшей женщины предлагал лишь тьму.

– Что за напасть! – едва шевеля губами, проговорила наконец Изабелла и откинулась на спинку дивана, закрыла лицо ладонями. Осознание, что миссис Тушетт была права, захлестнуло ее высокой волной. Мадам Мерль выдала ее, Изабеллу, замуж. Когда она отняла руки от лица, этой дамы уже не было в комнате.

В тот день Изабелла уехала из дома; хотелось быть подальше от города, на просторе – под открытым небом, среди маргариток. Еще задолго до этой прогулки она доверила переживанья старому Риму, ибо среди его руин крах собственного счастья казался не таким уж и огромным бедствием. Свое бессилие она оставляла среди развалин, которым было уже много сотен лет и которые по-прежнему не утратили стати; она изливала свою тайную печаль в тишину одиноких мест, где суетность и обыденность тревог как бы обретали плоть; и сидя в нагретом зимним солнышком углу или стоя в заплесневелой церкви, куда никто не заходил, Изабелла чуть заметно улыбалась им, маленьким и незначительным – со стороны, как не своим. Они терялись на страницах римской хроники, и чувство, что доля человеческая неизменна в веках, позволяло Изабелле удалиться от малого и проникнуться великим.

Она свела глубокое и нежное знакомство с Римом, и близость, проникая в душу, умерила огонь, хотя в ее воображении сей град и сохранил почти одни лишь отголоски людских мук. В изголодавшихся церквах, где мраморные столпы, перенесенные сюда с языческих развалин, как будто подставляли ей плечо, а затхлый дух ладаном скреплял безответные молитвы, Изабеллу посещали такие мысли: не было на свете еретика более кроткого и менее взбалмошного, чем она. Самые убежденные из верующих, глядя в темные алтарные картины и на пуки́ свечей, и то не восприняли бы так тонко смысла за этими предметами, как не были бы они более открыты божественным явленьям.

Мы знаем, что компанию Изабелле почти неизменно составляла Пэнси, а в последнее время еще и графиня Джемини, что с розовым зонтом наперевес сиятельно украшала собою экипаж. Однако, когда к тому располагало настроение и место, Изабелла старалась побыть в уединении. На этот случай она даже присмотрела несколько прибежищ, и одно из самых, пожалуй, доступных располагалось на низком парапете у широкой лужайки, что раскинулась перед высоким и строгим фасадом базилики Святого Иоанна. Оттуда открывался вид на Кампанию, на тянущуюся вдаль гряду Альбанских гор и на обширную равнину между ними, сумевшую сберечь свое величие. После отъезда кузена с компаньонами Изабелла стала прогуливаться чаще обычного: овеянная скорбным духом, перемещалась она от одной обители к другой и даже в присутствии Пэнси или графини ощущала присутствие вокруг исчезнувшего мира.

Экипаж, оставив позади стены Рима, укатывал узкими аллеями, по обочинам которых уже сплетались ветви дикой жимолости, а после ожидал в тихих местах неподалеку от полей, в то время как Изабелла все дальше и дальше уходила по ковру из цветов или просиживала на грубой глыбе камня и глядела сквозь марево собственной печали на живописный и грустный пейзаж – на плотный теплый свет, на далекие ступени гор и мягкое смешение красок, на замерших одиноких пастухов и на холмы под зарумянившимися тенями облачков.

В тот день, о котором я начал говорить, Изабелла приняла решение не думать о мадам Мерль. Однако решение оказалось пустым, и образ этой дамы маячил у нее перед мысленным взором. В голову пришло по-детски ужасающее предположение: наша героиня спросила себя, не применим ли к этой женщине, с которой их связывало многолетнее близкое знакомство, громкий и древний эпитет «нечестивой». Понятие было знакомо Изабелле из Библии и по иным литературным памятникам, ведь ей самой с нечестивостью сталкиваться не приходилось. Она хотела побольше и поглубже изучить людей и вроде даже как добилась некоторого успеха, но вот конкретно эта незамысловатая вещь осталась для нее непознанной. Хотя, возможно, в глазах древних, даже глубокая неискренность еще не означала нечестивости, а мадам Мерль оказалась именно такой – глубоко, глубоко, глубоко неискренней. Тетка Изабеллы, Лидия сразу же предупредила о том племянницу; однако на сей раз Изабелла льстила себя мыслью, будто ее-то взгляд на вещи, особенно на собственный неожиданный успех и благородство мнений, куда шире, нежели у бедной, зачерствелой в мыслях миссис Тушетт. Мадам Мерль добилась своего: связала союзом двух своих друзей. Мысль сия просто не могла не вызвать удивления: с чего бы вдруг ей желать такого? Есть люди со страстью к сводничеству, они сродни любителям искусства ради искусства, но мадам Мерль, пусть и была великим художником, к их числу совсем не принадлежала. Слишком она была плохого мнения об институте брака и даже о самой жизни. Она хотела устроить конкретно этот брак, и никакой другой. То есть нацеливалась на выгоду, и Изабелла спрашивала себя: добилась ли она ее? Естественно, открытие Изабелла совершила не сразу, да и было-то оно несовершенным. Вспомнилось, как мадам Мерль, хоть и прониклась симпатией к Изабелле сразу же, с первой встречи в Гарденкорте, стала вдвойне ласковой после смерти мистера Тушетта, выяснив, что юная подруга стала объектом благотворительности доброго старика. Свою выгоду она увидела не в том, чтобы постыдно занять денег, но в более утонченном замысле – познакомить какого-нибудь друга с молодой, неопытной и притом состоятельной женщиной. Само собой, мадам Мерль выбрала ближайшего из друзей, и на его место вполне логично вставал Осмонд.

Так она внезапно убедилась, что тот, кого она меньше прочих подозревала в гнусности, женился на ней, подобно последнему авантюристу, ради денег. Как ни странно, прежде эта мысль ни разу не приходила ей в голову, и даже в моменты, когда случалось очень дурно размышлять об Осмонде, Изабелла не смела ранить его так. Ни о чем хуже нельзя было и подумать, а ведь она еще твердила себе, что худшее только впереди. Не беда, когда мужчина женится ради денег, такое случается сплошь и рядом, но ведь о том можно сказать прямо. И раз уж Осмонд алкал денег, то Изабелле хотелось знать, доволен ли он ими, только ими. Может, пусть берет их, а ее отпустит? Ах, ежели б щедрая благотворительность мистера Тушетта помогла ей именно сейчас, то стала бы воистину благословением! Тут же подумалось, что ежели мадам Мерль оказала Гилберту услугу, то его признательность уж больно быстро утратила глубину. Какие чувства испытывал к своей не в меру ретивой благодетельнице и как выразит их сей мастер иронии?

Не успев еще вернуться с одиночной прогулки, Изабелла нарушила ее тишину негромким восклицанием: «Бедная, бедная мадам Мерль!» Получилось чудно́ и вместе с тем неудивительно.

Пожалуй, сострадание было бы оправданным, когда бы в тот же день Изабелле случилось притаиться за одной из драгоценных портьер из сдобренного временем дамаста, в причудливой маленькой гостиной у той самой дамы, которой сострадание и предназначалось. Мы, впрочем, однажды наносили визит в сию скрупулезно обставленную комнату, за компанию с рассудительным мистером Розье.

В той квартире около шести часов вечера присутствовал Гилберт Осмонд. Он сидел, а хозяйка застыла перед ним так же, как в тот раз, когда их застала наедине Изабелла, и который в нашей истории был отмечен явственным напряжением, выдающим потаенные смыслы.

– Вряд ли вы несчастны. Мне кажется, вам это нравится, – сказала мадам Мерль.

– Разве я говорил, что несчастен? – спросил в ответ Осмонд с таким хмурым видом, что впору было предположить, что так оно и есть.

– Нет, но и обратного вы не говорите, как следовало бы – в знак простой благодарности.

– Не напоминайте о благодарности, – сухо отрезал он. – И не смейте докучать, – прибавил тут же.

Мадам Мерль медленно села, накрыв одну бледную ладонь другой, словно возложила драгоценность на подставку. Вид у нее был изысканно спокойный и поражал печалью.

– Тогда уж и вы не пытайтесь меня запугивать. Интересно, не прочитали ли вы какие-то из моих мыслей?

– Они волнуют меня не больше нужного. Своих хватает.

– Все потому, что вы такой восхитительный.

Осмонд откинул голову на спинку кресла и посмотрел на собеседницу с циничной прямотой, сдобренной щепоткой усталости.

– Вы правда докучаете, – заметил он через какое-то время. – Я очень устал.

– Et moi donc![64] – вскричала мадам Мерль.

– Вы – просто потому, что сами себя изводите. Но я – не по своей вине.

– Ежели я и извожу себя, то ради вас. Я дала вам смысл, а это великий дар.

– И это вы называете смыслом? – отстраненно поинтересовался Осмонд.

– Определенно, раз уж он помогает вам коротать время.

– Еще никогда время не тянулось так долго, как этой зимой.

– Вы никогда не выглядели лучше. Никогда не были столь приятны, столь блестящи.

– К черту блеск! – задумчиво пробормотал Осмонд. – Как мало вы, оказывается, меня знаете!

– Ежели я не знаю вас, то я не знаю ничего, – улыбнулась мадам Мерль. – В вас я вижу того, кто добился полного успеха.

– Нет, его не будет, пока я не заставлю вас перестать судить меня.

– Давно уж перестала. Просто храню еще память о былом. Однако вы и сами довольно выразительно высказываетесь обо мне.

Осмонд немного помедлил с ответом.

– Вот бы вы высказывались поменьше!

– Желаете приговорить меня к молчанию? Не забывайте, я никогда не была болтушкой. Впрочем, я бы хотела для начала сказать вам три-четыре вещи. Ваша жена не знает, как ей быть, – сменив тон, продолжила мадам Мерль.

– Уж простите, но все она знает. Границу провела четкую и намерена воплощать свои идеи.

– Идеи у нее сейчас, должно быть, замечательны.

– Определенно, так и есть. Ее у них как никогда много.

– Этим утром она не смогла продемонстрировать мне ни одной, – возразила мадам Мерль. – Простушка простушкой, едва ли не дурочка. Само недоумение.

– Сказали бы проще: ничтожество.

– Ах нет, не хочу слишком вас воодушевлять.

Еще какое-то время Осмонд сидел, не отнимая головы от подушечки на спинке кресла, скрестив ноги в лодыжках.

– Хотелось бы знать, что с вами не так, – сказал он наконец.

– Что не так… что не так!.. – Мадам Мерль не договорила. Потом же вдруг продолжила в порыве страсти, похожем на раскаты грома посреди ясного летнего неба: – А то, что я бы правую руку отдала, лишь бы поплакать, но мне в этом отказано!

– Что вам пользы в рыданиях?

– Я ощутила бы то, что чувствовала до встречи с вами.

– Ежели я иссушил источник ваших слез, то это нечто. Однако вы роняли их при мне.

– О, мне кажется, вы еще заставите меня поплакать. Даже взвыть волком. Очень надеюсь, прямо нуждаюсь в этом. Сегодня утром я поступила низко, просто ужасно, – сказала мадам Мерль.

– Изабелла демонстрировала глупость, как вы сказали, так что вряд ли она это поняла, – ответил Осмонд.

– Так ведь моя подлость ее и ошеломила. Я ничего не могла с собой поделать, меня переполняло нечто дурное. А возможно, и хорошее, не знаю. Вы не только слезы мои иссушили, но и душу.

– Выходит, не я в ответе за разум супруги, – сделал вывод Осмонд. – Приятно думать, что я выгадаю от вашего на нее влияния. Разве не знаете, что душа – бессмертная основа? Как может она пережить изменение?

– Я отнюдь не верю в то, что душа есть бессмертная основа. Я верю, что ее очень даже можно уничтожить. Это и произошло с моей душой, а ведь вначале она была очень добра, и благодарить за это надо вас. Вы откровенно дурны, – медленно и очень серьезно проговорила мадам Мерль.

– И вот так мы закончим? – с той же подчеркнутой холодностью спросил Осмонд.

– Я не знаю, как мы закончим. Хотела бы знать… Как заканчивают дурные люди? В особенности связанные общим грехом. Вы сделали меня такой же дурной, как и вы сами.

– Не понимаю. Мне вы кажетесь вполне хорошей, – сказал Осмонд, чье сознательное безразличие заставляло его слова звучать бескомпромиссно.

Самообладание мадам Мерль, напротив, как будто таяло, и она была куда ближе к потере его, чем в любой иной ситуации, в которой мы имели счастье повстречать ее. Свет глаз ее сделался мрачным; улыбка выдавала болезненное усилие.

– Так хороша, что довела себя вот до такого? Полагаю, вы это имели в виду?

– Так хороши, что сохранили очарование! – тоже с улыбкой воскликнул Осмонд.

– О Боже! – пробормотала его собеседница. Зрелая и по-прежнему цветущая, она прибегла к тому самому жесту, который по ее вине не далее как этим утром употребила Изабелла: спрятала лицо в ладони.

– Так вы все же плачете? – спросил Осмонд и, видя, что она сидит неподвижно, продолжил: – Я когда-нибудь вам жаловался?

Она быстро опустила руки.

– Нет, мстили вы иначе: отыгрывались на ней.

Осмонд еще дальше откинул голову. Некоторое время он глядел в потолок, словно бы таким фамильярным образом взывал к силам небесным.

– Ох уж это женское воображение! Оно всегда вульгарно в своей сути. Рассуждаете о мести, как автор третьесортных романов.

– Разумеется, вы не жаловались. Слишком упивались победой.

– Очень бы хотелось знать, что вы называете победой.

– Вы заставили жену бояться вас.

Осмонд изменил позицию: подался вперед и, уперев локти в колени, некоторое время разглядывал чудесный персидский ковер под ногами. Всем своим видом он отрицал чужие суждения о чем бы то ни было, даже о времени, считаясь лишь с собственной оценкой. Порою это качество делало его несносным собеседником.

– Изабелла меня не боится, да я и не этого хочу, – сказал он наконец. – На что вы подбиваете меня, говоря подобные вещи?

– Я подумала о зле, что вы можете мне причинить, – ответила мадам Мерль. – Этим утром напугала вашу супругу, но во мне она боялась вас.

– Вы могли поддаться дурновкусию и высказать нечто этакое, за это я не отвечаю. Зачем вообще ходили к Изабелле? Вы способны действовать и без нее. Вас вот я не заставлял меня бояться, – продолжил он, – так как я мог проделать это с ней? Вы, самое малое, не менее храбры, чем она. Ума не приложу, где набрались подобной чуши! Уж к этому-то времени могли меня узнать. – С этими словами он встал, подошел к каминной полке и, словно бы впервые, воззрился на расставленные там редкие и хрупкие фарфоровые предметы. Он взвесил на руке чашечку; не выпуская ее из руки, облокотился о полку и прибавил: – Вы перегибаете палку, не видите за деревьями леса. Я куда проще, чем вы думаете.

– Думаю, вы очень просты. – Мадам Мерль не сводила глаз с чашечки. – Со временем я пришла к этому выводу. Говорю же, судила о вас старом, но все поняла, только когда вы женились. Вы лучше раскрыли себя с супругой, нежели со мной. Прошу, поаккуратнее с этим ценным предметом.

– На нем уже есть крохотная трещинка, – сухо заметил Осмонд, возвращая чашечку на место. – Ежели вы не понимали меня холостого, то с вашей стороны было жутко поспешно поместить меня в ящик брака. Впрочем, свою коробку я полюбил: нашел, что в ней можно с удобством устроиться. Я ведь о многом не просил, всего лишь хотел понравиться жене.

– Очень сильно ей понравиться!

– Конечно, очень сильно. В таких делах просят всего и сразу: чтобы она боготворила меня, если позволите. О да, я этого хотел.

– Я вас никогда не боготворила, – напомнила мадам Мерль.

– Ах, но делали вид, что боготворите!

– Никто не жаловался, будто при мне можно с удобством устроиться, – продолжала мадам Мерль.

– И моя жена отказалась, отказалась приспосабливаться, – вставил Осмонд. – Ежели вы решили выставить это как трагедию, то вряд ли это трагедия для нее.

– Это трагедия для меня! – воскликнула мадам Мерль, поднимаясь с долгим, тихим вздохом и при этом бросая взгляд на содержимое своей каминной полки.

– Похоже, сейчас мне преподадут суровый урок о недостатках моей ошибочной позиции.

– Выражаетесь так, словно читаете по прописям. Мы должны искать удобства всюду, где только можем отыскать его. Раз уж супруга меня не любит, то хотя бы любит ребенок. Буду искать компенсации за счет Пэнси. К счастью, в ней изъянов нет.

– Ах, – мягко произнесла компаньонка Осмонда, – вот бы у меня был ребенок!..

Осмонд подождал, а после немного формально заявил:

– Как интересен может быть чужой ребенок!

– Ваши речи еще больше моих похожи на пропись. Все же есть у нас нечто общее.

– Не мысль ли о вреде, который я мог вам причинить? – спросил Осмонд.

– Нет, это мысль обо всем хорошем, что я могу для вас сделать. Вот из-за чего, – продолжила мадам Мерль, – я так ревновала к Изабелле. Хочу, чтобы это была моя РАБОТА, – добавила она, и ее лицо, которое приобрело жесткое и горькое выражение, расслабилось, вернув себе привычную гладкость.

Ее друг взял шляпу и зонтик. Разгладив первый из двух предметов манжетой пальто в два или три движения рукой, сказал:

– Лучше оставьте это мне.

Когда же он ушел, то первым делом мадам Мерль прошла к каминной полке и взяла с нее обезображенную трещиной чашечку. Однако рассматривала ее рассеянно.

– Неужто вся моя низость была впустую? – задумчиво простонала мадам Мерль.

Глава L

Поскольку графиня Джемини не разбиралась в древних памятниках, Изабелла время от времени предлагала ей знакомство с этими занятными реликтами, что придавало дневным прогулкам археологический флер. Графиня, которая была склонна считать невестку дивно образованной, ни разу не сказала слова против, и глазела на римскую кирпичную кладку терпеливо, как если бы то были груды современного убранства. У нее отсутствовало чувство истории, хотя имелось, в некоторых направлениях, чувство анекдотичного, и, в отношении себя, виновности, однако будучи в Риме, она испытывала такой восторг, что ей хотелось просто плыть по течению. Она бы с радостью по часу в день проводила во влажном сумраке терм императора Тита, если бы таково было условие ее пребывания в Палаццо Рокканера. Однако Изабелла не сделалась экскурсоводом-тираном; руины она посещала, главным образом, потому что это был предлог поговорить о чем-нибудь еще, кроме амурных похождений флорентийских дам, неисчерпаемым источником рассказов о которых являлась ее компаньонка. Следует добавить, что во время таких визитов графиня запрещала себе любые формы активных исследований; она предпочитала отсиживаться в экипаже и восклицать, как ей все невероятно интересно. Именно так она чуть ранее изучила Колизей, к бесконечному сожалению племянницы, которая – при всем должном уважении – не понимала, отчего бы не покинуть экипаж и не проследовать в амфитеатр. Пэнси так редко удавалось выбраться на пешие прогулки, что взгляд ее на это дело не был полностью лишен интереса; легко догадаться, как она питала скрытую надежду на то, что, оказавшись внутри, гостья ее родителей может поддаться на уговоры взойти к верхним ярусам.

И вот настал момент, когда графиня изъявила готовность совершить сей подвиг – мягкий мартовский денек, в который ветряная погода то и дело баловала дыханием весны. Три дамы прошли внутрь Колизея, однако Изабелла пустила спутниц побродить, оставшись внизу. Она частенько поднималась на пустынные ярусы, с которых некогда ревела римская толпа, а ныне в глубоких трещинах цвели (до прополки) дикие цветы. Сегодня же она испытывала усталость и расположена была присесть у разоренной арены. Так она тоже смогла добиться перерыва, ибо графиня частенько требовала к себе внимания больше, чем оказывала его взамен: Изабелла посчитала, что она наедине с племянницей тетка позволит на некоторое время пыли вновь осесть на древней и скандальной летописи флорентийской знати. Таким образом, она осталась внизу, а Пэнси повела неискушенную родственницу к крутой кирпичной лестнице, у подножья которой стоят высокие деревянные ворота, отпираемые смотрителем. Огромная чаша наполовину утопала в тени; западное солнце выхватывало бледно-красный оттенок огромных блоков травертина – их сокрытый цвет, единственную частичку жизни посреди гигантских развалин. Тут и там бродили туристы или крестьяне, они задирали головы, глядя на далекий горизонт, где в ясном неподвижном небе кружили и пикировали ласточки.

Тут Изабелла заметила, что еще один гость, стоя посреди арены, обратил внимание прямо на нее и смотрит, чуть наклонив голову знакомым образом, в котором она несколько недель назад опознала жест, характерный для тщетной, но неудержимой целеустремленности. Смотреть на нее так мог лишь мистер Эдвард Розье; сей джентльмен и правда подумывал поговорить с ней. Убедившись, что больше никого с Изабеллой нет, он направился в ее сторону, заметив, что раз уж она не отвечает на его письма, то, может быть, не станет совсем уж закрывать свой слух для его устной речи. Она ответила, что падчерица здесь поблизости и она может уделить ему только пять минут. Тогда он достал часы и присел рядом на разбитую глыбу.

– Я буду краток, – успокоил Изабеллу Эдвард Розье. – Я распродал все свои безделушки! – Изабелла машинально ахнула от ужаса: с тем же успехом он мог сказать, что ему удалили все зубы. – Продал их на аукционе в «Друо» [65], – продолжал Розье, – три дня тому. Мне по телеграфу сообщили о результатах: они великолепны.

– Рада слышать. Хотя жаль, что вам не удалось сохранить свои побрякушки.

– Зато у меня есть деньги, пятьдесят тысяч долларов. Теперь-то мистер Осмонд сочтет меня достаточно богатым?

– Так вы ради этого все распродали? – негромко спросила Изабелла.

– Ради чего же еще? Я только об этом и думаю. Я отправился в Париж и все устроил. На сам аукцион остаться уже не мог: не в силах был смотреть, как вещи покидают меня. Думал, не переживу. Однако я передал их в добрые руки и получил высокую цену. Должен сказать, что эмали я сохранил. Теперь мои карманы не пусты, и мистер Осмонд не назовет меня нищебродом! – с вывозом воскликнул молодой человек.

– Теперь он назовет вас глупцом, – отметила Изабелла так, будто Гилберт Осмонд прежде этого не говорил.

Розье посмотрел на нее едким взглядом.

– Хотите сказать, что без своих игрушек я ничто? Они были лучшей моей частью? Так мне говорили в Париже. О, эти люди были предельно откровенны. Но они не видели ЕЕ!

– Мой дорогой друг, вы заслуживаете успеха, – очень тепло проговорила Изабелла.

– В вашем голосе такая грусть, как если бы вы думали, что успеха мне не светит. – И он посмотрел ей в глаза с открытым смятением во взгляде. У него был вид человека, о котором в Париже после аукциона еще неделю только разговоров и было и который в итоге поднялся на полторы головы, терзаемый притом подозрением, что еще один или два недоброжелателя будут по-прежнему думать о нем уничижительно. – Я знаю, что произошло в мое отсутствие, – продолжил мистер Розье. – Чего мистер Осмонд ожидает теперь, когда Пэнси отказала лорду Уорбертону?

Изабелла подумала.

– Что она выйдет за другого аристократа.

– Какого еще другого аристократа?

– Того, которого он выберет.

Розье медленно встал, убирая часы в карман жилетки.

– Вы над кем-то потешаетесь, однако вряд ли надо мной.

– Вовсе не думала потешаться, – возразила Изабелла. – Я редко когда смеюсь. А теперь вам пора идти.

– Мне не от чего бежать! – не сдвинувшись с места, заявил Розье. Возможно, так оно и было, однако ему, для того чтобы впрямь ощутить уверенность, понадобилось делать это заявление громким голосом, чуть самодовольно привстав на носочках и озираясь так, словно Колизей забит людьми. Внезапно он изменился в лице; зрителей оказалось больше, чем он рассчитывал. Изабелла обернулась и увидела, что обе ее компаньонки возвращаются с экскурсии.

– Вам правда пора, – быстро проговорила она.

– Ах, моя дорогая леди, пощадите! – пробормотал Розье голосом, который, как ни странно, противоречил сделанному ранее и приведенному мною заявлению. А потом живо, как человек, которого в черный час нужды вдруг посетила светлая мысль, пробормотал: – Та женщина – это графиня Джемини? Вы непременно должны представить меня ей.

Изабелла некоторое время смотрела на него.

– Она никак на брата не влияет.

– Ах, что за чудовище вы из него лепите! – И Розье обернулся к графине, которая шла впереди Пэнси, оживленная, возможно, отчасти тем фактом, что застала невестку за разговором с довольно милым молодым человеком.

– Я рада, что вы сохранили эмали! – бросила, покидая его, Изабелла. Она направилась прямиком к Пэнси, которая при виде Эдварда Розье остановилась и потупилась. – Вернемся к экипажу, – тихо произнесла она.

– Да, становится поздно, – еще тише ответила Пэнси. Она пошла прочь, не проронив ни слова и даже ни разу не обернувшись. Однако последнюю вольность позволила себе Изабелла – и увидала, что между графиней и мистером Розье моментально завязалось общение. Сняв шляпу, юноша поклонился и улыбнулся; очевидно, он представлялся, тогда как спина графини выразительно демонстрировала стороннему наблюдателю благодушный изгиб. Тем не менее сцена сия осталась скрытой, ибо Изабелла и Пэнси вновь заняли места в экипаже. Пэнси, сидевшая лицом к мачехе, сперва не отрывала взгляда от колен; затем подняла его и посмотрела в лицо Изабелле. Из глаз ее струились легкие лучи меланхолии – робкая искринка страсти, тронувшая Изабеллу до глубины души. И вместе с тем душу ее захлестнуло волной зависти, стоило сравнить трепетную жажду, ясный идеал дитя с собственным сухим отчаянием.

– Бедная малышка Пэнси! – ласково произнесла она.

– О, не обращайте внимания! – горячо и виновато ответила Пэнси, и повисло молчание; графиня тянула с возвращением. – Ты все показала тетушке? Ей понравилось? – спросила наконец Изабелла.

– Да, я показала ей все. Думаю, она осталась очень довольна.

– И ты не утомилась, надеюсь?

– О нет, благодарю, я не устала.

Графиня по-прежнему не шла, и тогда Изабелла отправила в Колизей лакея, дабы тот передал графине, что ее ждут. И вот он наконец вернулся, доставив сообщение, в котором синьора графиня просила не ждать ее, – она вернется в наемном экипаже!

Спустя неделю после того, как скорая на дружбу графиня расширила свой круг за счет мистера Розье, Изабелла, чуть припозднившаяся с туалетом перед ужином, застала у себя в комнате Пэнси. Казалось, девушка ждет ее; при виде мачехи она поднялась с невысокого стула.

– Прошу простить мне вольность, – негромко произнесла падчерица. – Впрочем, еще какое-то время… я себе такого точно не позволю.

Ее голос звучал странно, а в широко распахнутых глазах поселился возбужденный, испуганный блеск.

– Ты ведь не уезжаешь? – воскликнула Изабелла.

– Я собираюсь в обитель.

– Обитель?!

Пэнси приблизилась, обняла мачеху и положила голову ей на плечо. Так она стояла некоторое время, совершенно неподвижно, и компаньонка ощущала только ее дрожь. Трепет юного тела выражал все, чего не могла сказать словами Пэнси. Тем не менее Изабелла попыталась ее расспросить.

– Зачем ты едешь в обитель?

– Папенька думает, так будет лучше. Говорит, что для девушки полезно время от времени ненадолго удаляться от мира. Он неизменно пагубен для юной девушки, а учеба – возможность немного побыть в уединении, поразмыслить. – Пэнси говорила короткими, отрывистыми фразами, будто сама едва ли себе доверяла; потом, триумфально вернув себе самообладание, заявила: – Думаю, папенька прав: этой зимой я слишком часто выходила в свет.

На Изабеллу сии слова произвели страшное воздействие. Казалось, девушка сама не знает, сколь огромное в них заключено значение.

– Когда это решили? – спросила Изабелла. – Я ничего не знала.

– Мне самой папенька сказал все полчаса назад. Подумал, что не стоит слишком много и заранее обговаривать отъезд. В четверть восьмого за мной заедет мадам Катрин, и мне дозволено взять одно-два платья. Это всего на несколько недель; уверена, все будет очень хорошо. Я снова поживу среди женщин, которые были столь добры ко мне, и девочек, которые там в обучении. Последние мне очень милы, – сказала Пэнси, такая миниатюрная и такая величественная. – Матушку Катрин я тоже люблю. Буду держаться очень тихо и много размышлять.

Изабелла слушала ее, затаив дыхание, чуть ли не с благоговением.

– Думай иногда обо мне.

– Ах, приезжайте скорее повидаться! – вскрикнула Пэнси. Сей возглас был совсем иного рода, в отличие от героических речей, которые она произнесла еще недавно.

Изабелла так и онемела. Она ничего не понимала, разве только то, что очень плохо еще знает мужа. Ответом его дочери от нее был долгий, нежный поцелуй.

Полчаса спустя Изабелла узнала от служанки о том, как примчавшаяся в наемном экипаже мадам Катрин увезла юную госпожу. По пути в гостиную перед ужином Изабелла застала графиню Джемини, и эта дама охарактеризовала произошедшее единственным восклицанием, изящно вскинув голову: «En voila, ma chere, une pose! »[66] Однако, ежели ссылкой дочери Осмонд и пытался нечто доказать, Изабелла этого не уразумела. Она лишь смутно догадывалась, что традиций у мужа куда больше, чем она полагала. У нее вошло в привычку тщательно следить за речью в его присутствии, и, как ни странно, после того, как он вошел, она выдержала несколько минут, прежде чем заговорить о внезапном отъезде Пэнси. Начала, лишь когда все устроились за столом, при этом крепко запретив себе задавать вопросы. Пришлось изъясняться утверждениями, и вот какое напрашивалось само собой:

– Я буду очень скучать по Пэнси.

Некоторое время Осмонд, чуть склонив голову вбок, смотрел на корзину цветов посреди стола.

– К слову, – сказал он наконец, – мне кое-что подумалось. Вам, знаете ли, надо будет навещать ее, только не слишком часто. Не ошибусь, предположив, что вы гадаете, отчего я отправил Пэнси к добрым сестрам. Правда, сомневаюсь, что сумею втолковать вам причину. Однако сие не имеет значения, не забивайте голову. Я, собственно, поэтому и не стал ничего обсуждать. Вряд ли вы вошли бы в положение. Однако идея была у меня всегда: считаю это частью образования для дочерей. Дочь должна быть свежа и чиста, невинна и кротка. При нравах, царящих сегодня в свете, Пэнси быстро растеряет все эти качества. Она уже лишилась некоторой свежести и блеска, замаралась о кипящую, бурную чернь, именующую себя обществом… Время от времени девочку стоит отрывать от подобного. В обителях очень тихо, уютно, они исцеляют. Мне нравится думать, как Пэнси там сидит в старом саду, в тени аркады, среди умиротворенных целомудренных женщин. Многие из них благородного происхождения; некоторые – из знатных родов. У Пэнси будут книги, рисунок, пианино. Я позаботился о том, чтобы условия ей предоставили самые свободные. Ее не ждут лишения аскезы; так, лишь символические ограничения. Я бы хотел, чтобы она кое над чем поразмыслила, и времени у нее на то с избытком. – Осмонд говорил не спеша, размеренно, так и глядя с небольшим наклоном головы на корзину цветов. Впрочем, рассуждал он тоном человека, который не столько что-то объясняет, сколько обрисовывает ситуацию словами, желая убедиться, как все будет выглядеть. Он немного полюбовался получившейся картиной и, кажется, остался премного доволен. Затем продолжил: – В конце концов, католики очень мудры. Монастырь – это великолепное учреждение, нам без него никак. Он соответствует насущной потребности в семьях, в обществе. Это школа приличных манер, школа гармонии. О, я не отрываю дочь от сего мира, – добавил Осмонд. – Не заставляю ее привязываться сердцем к какому-то другому. Сей мир неплох, ведь ОНА возьмет его, и пусть думает о нем сколько угодно. Просто верным образом.

Изабелла пристально внимала этой зарисовке: она и правда показалась невероятно интересной. Она словно бы показывала, сколь далеко способен зайти муж в своем стремлении быть успешным – даже воплотить свои теории и замыслы за счет нежной фигуры дочери. Его замысел был непонятен, да, Изабелла не могла полностью раскрыть его, однако же понимала его куда лучше, чем полагал или хотел супруг, потому как была убеждена в том, что вся эта затея – хитрая мистификация, предназначенная для нее и призванная воздействовать на воображение. Осмонд затеял нечто внезапное и сумасбродное, неожиданное и изощренное, дабы подчеркнуть разницу между своими симпатиями и симпатиями Изабеллы и показать, что раз уж дочь для него – драгоценное произведение искусства, то последние штрихи он станет наносить с великим тщанием и осторожностью. Ежели он хотел быть успешным, то это ему удалось: сей случай поразил сердце Изабеллы холодом. Пэнси знала обитель с детства и обрела там счастливый дом; она любила добрых сестер, которые очень любили ее, и в участи девочки, казалось, нет ничего тяжелого. Однако бедняжка все равно боялась; впечатление, которое хотел ее отец произвести, в конце концов окажется довольно острым. Старая протестантская традиция так и не стерлась из воображения Изабеллы, и пока ее мысли цеплялись за этот поразительный пример супружнего гения – она сидела и, так же как и он, разглядывая цветы, – бедная малышка Пэнси превращалась для нее в героиню трагедии. Осмонд давал понять, что не погнушается ничем, а его жене было тяжело даже изображать аппетит. И когда раздался высокий, натянутый голос золовки, она испытала некоторое облегчение. Очевидно, графиня тоже обдумывала произошедшее, но вывод ее отличался от того, который сделала Изабелла.

– Какой абсурд, мой дорогой Осмонд, – сказала графиня, – выдумать такую уйму причин, лишь бы изгнать бедняжку Пэнси. Сказали бы сразу, что хотите убрать ее от меня. Заметили ведь, как хорошо я думаю о мистере Розье? Ведь это правда; как по мне, он simpaticissimo [67]. Заставил меня поверить в искреннюю любовь, а прежде я в нее не верила! Само собой, вы решили, что с такими убеждениями я – ужасная компания для Пэнси.

Осмонд отпил вина из бокала; вид у него был безмятежно благодушный.

– Дорогая Эми, – ответил он с галантной улыбкой, – мне о ваших убеждениях неизвестно, но ежели бы я заподозрил, что они идут вразрез с моими, то было бы куда проще изгнать отсюда вас.

Глава LI

Графиню не изгнали, однако она прочувствовала всю хлипкость гостеприимства братца. Спустя неделю после того случая Изабелла получила телеграмму из Англии, отправленную из Гарденкорта и несущую печать авторства миссис Тушетт. «Ральф долго не протянет, – говорилось в ней, – и просит, если тебя не затруднит, с ним повидаться. Передает, чтобы ты приезжала, только если нет иных обязанностей. Раньше ты много говорила о долге и гадала, в чем состоит твой; было бы любопытно узнать, удалось ли тебе это выяснить. Ральф правда умирает, а иной компании у него нет». К новости Изабелла оказалась готова; она получала подробнейшие отчеты от Генриетты Стэкпол о путешествии в Англию с ее признательным пациентом. По прибытии на Альбион Ральф был скорее мертв, чем жив, однако мисс Стэкпол довезла его и в Гарденкорт, где он лег в постель, с которой, как писала подруга Изабеллы, очевидно больше уже не поднимется. Генриетта прибавила, что в дороге, по правде, пришлось возиться не с одним, но сразу с двумя пациентами: мистер Гудвуд, толку от которого не было никакого, оказался, хоть и по-своему, но столь же немощен, как и мистер Тушетт. Она с облегчением препоручила их заботам миссис Тушетт, которая в аккурат вернулась из Америки и с порога дала понять, что никаких интервью в Гарденкорте не потерпит. Вскоре после того, как Ральф приехал в Рим, Изабелла писала тетке, извещая ее о тяжести его состояния и моля без отлагательств вернуться в Европу. Миссис Тушетт ответила, приняв увещевание, и в следующий раз Изабелла получила от нее известия уже в той самой, процитированной мною телеграмме.

Некоторое время Изабелла стояла, не отрывая глаз от строчек, затем, пряча телеграмму в карман, направилась прямо к двери в кабинет супруга. У порога снова встала и, выждав некоторое время, вошла. Осмонд сидел за столом у окна, разложив перед собой том фолио, подпертый сзади штабелем книг поменьше. Том был открыт на странице с небольшими цветными иллюстрациями: с одной из них Осмонд копировал изображение античной монеты. Перед ним лежал футляр с акварельными красками и тонкие кисточки; он уже закончил при помощи полупрозрачной акварели переносить на лист бумаги чеканный диск. Он сидел спиной к двери, однако, даже не оборачиваясь, понял, что вошла жена.

– Простите, что потревожила, – сказала Изабелла.

– Когда я вхожу к вам, я всегда стучусь, – ответил Осмонд, возвращаясь к занятию.

– Я и забыла, у меня на уме совсем другое. Мой кузен умирает.

– А, я в это не верю, – отмахнулся Осмонд, разглядывая рисунок через увеличительное стекло. – Ральф умирал, еще когда мы женились. Он всех нас переживет.

Изабелла не стала тратить время и мысленные силы на то, чтобы оценить взвешенный цинизм его заявления. Она лишь продолжила, не ослабляя натиска:

– Моя тетушка прислала телеграмму. Я должна ехать в Гарденкорт.

– Зачем же в Гарденкорт? – спросил Осмонд тоном беспристрастного любопытства.

– Увидеть Ральфа перед смертью.

На сей раз муж некоторое время не отвечал, продолжая с пристальным вниманием заниматься работой, которая была из тех, что не терпят небрежения.

– Не понимаю, какая в том нужда, – сказал наконец Осмонд. – Он ведь приезжал и виделся с вами здесь. Мне это, признаюсь, не нравилось. Его пребывание в Риме казалось мне большой ошибкой. Однако я терпел, ведь вы вроде как виделись в последний раз. И вот вы объявляете, что все было совсем не так. Ах, что за неблагодарность!

– За что мне быть благодарной?

Гилберт Осмонд отложил утонченные инструменты, сдул пылинку с работы, медленно поднялся и впервые взглянул на супругу.

– За то, что я не стал вмешиваться, пока он был здесь.

– О, за это я благодарна. Прекрасно помню, как отчетливо вы дали понять, что присутствие Ральфа вам не по нраву. Я была только рада, когда он уехал.

– Ну так оставьте его в покое. Не бегайте за ним.

Изабелла отвела взгляд, задержав его на небольшом рисунке.

– Я должна ехать в Англию, – сказала она с полным осознанием того, что ее тон в своей настойчивости может показаться глупым раздражительному обладателю хорошего вкуса.

– Если поедете, мне это не понравится, – заметил Осмонд.

– И зачем бы мне обращать на это внимание? Вам не понравится, если я не поеду. Действуй я или бездействуй, вы останетесь недовольны. Вы любите подозревать меня во лжи.

Осмонд слегка побледнел и холодно улыбнулся.

– Так вы поэтому хотите ехать? Не для свидания с кузеном, а ради отмщенья мне?

– Месть меня не занимает.

– Зато меня занимает, – сказал Осмонд. – Так что не давайте мне повода.

– Вам любой сгодится. Только и ждете, когда я оступлюсь и совершу безумие.

– Ваше непослушание стало бы для меня даром небесным.

– Непослушание? – переспросила Изабелла низким и спокойным голосом.

– Давайте начистоту. Ежели покинете Рим сегодня, то это станет примером самого что ни на есть намеренного, расчетливого противления.

– Как можете вы называть его расчетливым? Я телеграмму-то получила каких-то три минуты назад.

– Значит, быстро просчитываете. Огромное достоинство. Не вижу смысла продолжать дискуссию: мою волю вы услышали. – И он посмотрел на нее, как бы заставляя взглядом уйти.

Однако Изабелла не пошевелилась. Как ни странно, она не могла сдвинуться с места; ей все еще хотелось оправдаться – Осмонд владел невероятной мощи силой вызывать в ней к тому потребность. Умел обращать ее же ум против нее.

– Воля ваша не обоснована, – заявила Изабелла, – а у меня для поездки есть все основания. Словами не выразить, как вы несправедливы ко мне, но думаю, вы знаете, как выглядите в моих глазах. Расчетливо здесь ваше противление. Оно зловредно.

Еще никогда она не говорила о супруге ничего хуже, и слышать такое для Осмонда было явно внове. Впрочем, удивления он никак не показал, и хладнокровие, очевидно, служило доказательством его убежденности: жена не сможет вечно противиться его гениальным усилиям и наконец покинет кабинет.

– Тогда оно тем более сильно, – ответил Осмонд и прибавил таким тоном, будто давал дружеский совет: – Это очень важный вопрос.

Изабелла сразу все поняла и полностью осознала, что напряжение между ними достигло пика. Тяжесть ситуации заставила ее быть осторожной; она не сказала ничего, а он продолжил:

– Говорите, у меня нет оснований для противления? Они у меня самые твердые. Мне до самой глубины души не нравится ваш план. Он бесчестен, бестактен, недостоин. Ваш кузен для меня совершенно никто и ничто, и я совершенно не обязан идти на уступки ради него. Я и так уже проявлял самую свою добрую волю. Из-за вашего общения с ним, пока он был здесь, я словно сидел на иголках. Однако смирился, потому что с недели на неделю ждал, что он уедет. Ваш Ральф никогда не нравился мне, а я не нравился ему. Вот отчего он люб вам – из-за ненависти ко мне, – произнес Осмонд, и в его голосе проскользнула едва заметная дрожь. – У меня есть эталонное представление о том, что моя жена должна делать и чего делать не должна. Так вот, не должна она в одиночку разъезжать по Европе вопреки моему глубочайшему пожеланию, и сидеть у смертного одра другого мужчины. Кузен – ничто для вас. Он ничто для нас. Вы улыбаетесь особо выразительно, стоит мне заговорить про НАС, но заверяю, миссис Осмонд, для меня ничего, кроме НАС, не существует. Наш брак для меня это все, а вы, похоже, придумали, как не воспринимать его всерьез. Между тем мы не в разводе, не живем раздельно. Как по мне, нас связывают нерушимые узы. Вы мне ближе любого другого человеческого существа, а у вас нет никого ближе меня. Близость эта, может быть, и неприятна, но создали мы ее, как бы там ни было, сами, вместе. Знаю, вы не любите, когда о том напоминают, однако искренне полагаю, что… что… – На некоторое время он замолчал, приняв такой вид, будто собрался сказать нечто очень и очень мудрое, глубокое. – Мы должны с честью принимать последствия своих действий, и честь в любом вопросе я ценю больше всего в жизни!

Говорил он мрачно и в то же время спокойно; сарказм до капли покинул его голос. Теперь в нем слышалось нечто такое, важное, что погасило вспыхнувшие было эмоции жены: решимость, с которой она входила в кабинет, угодила в невидимые тонкие тенета. Последние слова Осмонда звучали не как приказ, в них содержалась этакая мольба. И хоть Изабелла чувствовала, что всякое почтение в его устах – лишь рафинированный эгоизм, не более, мольба эта отражала нечто необыкновенное и совершенное, как крестное знамение или флаг ее родной страны. Осмонд говорил, взывая к чему-то заветному и ценному – обычаю величественной формы. В своих чувствах муж и жена были так непохожи, как только могут различаться два лишившихся иллюзий любовника, однако в действиях они еще ни разу не расходились. В одном Изабелла не изменилась: страсть к справедливости по-прежнему жила в ней. И вот, в самой гуще ненависти к мужниной богохульной софистике страсть эта забилась в такт мелодии, которая некоторое время звучала гимном его триумфа; Изабелле пришло в голову, что в своем стремлении сохранить видимость благополучия Осмонд все же был искренен, и это, ежели на то пошло, делало ему честь. Еще десять минут назад она предвкушала радость безответственного поступка – радость, которой так долго была чужда, – но вот сменила натиск на медленное отступление, вызванное тлетворным прикосновением Осмонда. Впрочем, если она и откажется от замысла, то даст понять супругу, что стала жертвой, а не сглупила.

– Вы мастер насмешки, – сказала Изабелла. – Как можете говорить о нерушимых узах, как можете говорить о том, что вы довольны? Где же тут союз, когда вы обвиняете меня в неискренности? Где же ваше удовлетворение, когда в сердце у вас одна лишь мерзкая подозрительность?

– Они в том, что мы достойно существуем вместе, несмотря на такие вот недостатки.

– Мы не живем достойно! – вскричала Изабелла.

– Все правда так, коли поедете в Англию.

– Это капля в море, ничто. Я способна и на большее.

Осмонд вскинул брови и даже слегка пожал плечами: он достаточно прожил в Италии и приноровился копировать этот жест местных.

– Ах, ежели вы пришли мне угрожать, я лучше вернусь к рисунку. – С этим словами он снова сел за стол, взял с него лист бумаги, на котором работал, и принялся изучать его.

– Полагаю, ежели я сейчас уйду, то моего возвращения вы уже не ждете? – предположила Изабелла.

Осмонд резко обернулся, и она поняла, что, по крайней мере, это движение вышло спонтанным. Супруг некоторое время смотрел на нее, потом спросил:

– Вы из ума выжили?

– Что это еще такое, как не разрыв? – продолжала Изабелла. – В особенности, ежели вы говорите правду.

Она и правда не могла уразуметь, что это такое, если не разрыв, но знать желала искренне.

Осмонд присел.

– Ежели предположить, что сие – вызов, то оспаривать его не берусь, – сказал он, вновь беря в руку одну из тонких кисточек.

Изабелла задержалась всего лишь на мгновение – дабы окинуть напоследок взглядом его намеренно холодную и в то же время чрезвычайно выразительную позу, а после быстро оставила кабинет. Ее способности, энергия и страсть – все это вновь развеялось; чувство было, будто ее внезапно окутал стылый, сумрачный туман. Осмонд в совершенстве владел способностью вызывать в ней слабость. По пути назад в свою комнату Изабелла застала графиню Джемини в дверном проеме небольшого салона, где была собрана скромная коллекция разнообразных книг. В руках графиня держала открытый томик, но содержимое ей явно было безынтересно. Услышав шаги Изабеллы, она подняла взгляд.

– Ах, моя дорогая, – сказала графиня, – вы ведь такая начитанная, подскажите же, какую книгу почитать! Здесь все такое скучное!.. Как думаете, это вообще пойдет мне на пользу?

Едва взглянув на заголовок, Изабелла поняла, что это за книга.

– Боюсь, сие посоветовать не могу. Я получила дурные известия: мой кузен Ральф Тушетт умирает.

Графиня выронила книгу.

– Ах, он был такой душка. Я вам ужасно соболезную.

– Соболезновали бы глубже, знай вы все.

– Что еще мне надо знать? Вид у вас очень неважный, – прибавила графиня. – Должно быть, вы заходили к Ос-монду.

Еще полчаса назад Изабелла с большой холодностью бы выслушала даже намек на то, что она когда-либо станет ждать сочувствия от золовки, и лучшего доказательства ее смущению сейчас, чем то, с каким отчаянием она ухватилась за взволнованное внимание этой дамы, быть не могло.

– Я заходила к Осмонду, – подтвердила Изабелла, и графиня посмотрела на нее ясными, блестящими глазами.

– Тогда, уверена, он повел себя мерзко! – вскрикнула она. – Небось порадовался тому, что бедный мистер Тушетт умирает?

– Сказал, что моя поездка в Англию невозможна.

Уж коли были затронуты интересы самой графини, то ум ее быстро оживлялся; она уже предвидела, что ее пребывание в Риме вот-вот утратит свои блеск и яркость. Ральф Тушетт скончается, Изабелла впадет в траур, и не станет больше званых вечеров. Подобная перспектива нашла отражение в недовольной гримасе на ее лице, однако этой резвой и колоритной сменой черт ее разочарование и ограничилось. В конце концов, решила она, игра уже почти что сыграна; она и так уже порядком задержалась, злоупотребив гостеприимством. Да и потом, горе Изабеллы, такое глубокое, было ей достаточно небезразлично, и о своем она тут же забыла.

Дело было далеко не только в смерти кузена, и графиня быстро увязала несносное поведение братца с выражением в глазах невестки. Ее сердце забилось едва ли не в радостном предвкушении, ибо ежели она ждала увидеть крах Осмонда, то обстоятельства к тому располагали. Само собой, когда Изабелла уедет в Англию, сама она немедленно покинет Палаццо Рокканера; нипочем она не останется здесь с Осмондом. Тем не менее она страстно желала услышать, что Изабелла и верно едет.

– Для вас нет ничего невозможного, дорогая, – ласково проговорила графиня Джемини. – Иначе для чего богатство, ум и доброта?

– И верно, зачем? Чувствую себя до глупого слабой.

– Отчего же Осмонд говорит, что поездка невозможна? – спросила графиня, правдоподобно изобразив недоумение.

Однако стоило ей начать вот так расспрашивать Изабеллу, как та отпрянула и отняла руку, за которую графиня ее с таким теплом взяла. Впрочем, на вопрос она ответила с прямотой и горечью:

– Мы с ним так счастливы, что не можем разделиться и на пару недель.

– Ах, – вскричала графиня, а Изабелла отвернулась, – вот когда я желаю отправиться в путешествие, муж просто говорит, что не даст денег!

Изабелла вернулась к себе и там час мерила шагами комнату. Некоторым читателям может показаться, будто бы она не сильно утруждалась и для женщины высокого духа слишком легко позволила себя задержать. Ей мнилось, что лишь теперь она полностью осознала, какой это великий труд жить в браке: в случае вроде нынешнего, когда необходимо делать выбор, выбирать надлежало, разумеется, в пользу мужа. «Я боюсь, да, я боюсь», – не единожды повторяла она себе, резко останавливаясь. Однако боялась она вовсе не мужа – не его недовольства, ненависти, мести; и даже не собственной последующей оценки своего же поведения, мыслей, которая частенько сковывала ее. Уехать, тогда как Осмонд требовал остаться, было бы жестоко. Между ними вскрылся пролив непонимания, и тем не менее супруг желал покорности; мысль об отъезде Изабеллы приводила его в ужас. Возражения Осмонд ощущал очень тонко. Она знала, что он о ней думает, что скажет; и все-таки, при всем при том, они были женаты, а в браке женщина должна держаться мужчины, с которым стояла у алтаря, произнося торжественные клятвы.

Наконец она опустилась на диван и зарылась лицом в подушки.

Подняв же голову, увидела стоявшую над ней графиню Джемини. Золовка вошла совершенно незаметно; на ее тонких губах играла странная улыбка, а все лицо спустя прошедший час загадочно светилось. Можно сказать, она все это время собиралась с духом у окна, и вот сейчас решительно высунулась в него наружу.

– Я стучалась, – начала графиня, – но вы не ответили. Вот я и решилась войти. Последние пять минут стояла и смотрела на вас. Вы очень несчастны.

– Да, вот только вряд ли вы меня утешите.

– Позволите попробовать? – И графиня присела рядом. Улыбка по-прежнему не сходила с ее лица, на котором читались экзальтация и готовность поведать нечто этакое. Впервые Изабелле подумалось, что золовка скажет что-то по-настоящему человечное. Графиня неотрывно и напряженно смотрела на нее своими блестящими глазами, в которых угадывалось язвительное восхищение. – В конце концов, – вскоре продолжила она, – должна сказать, что я, прежде всего, не понимаю вашего настроения. У вас как будто множество моральных принципов, так много резонов и так много уз. Когда я десять лет назад узнала, что заветная мечта моего мужа унизить меня, – а в последнее время он просто оставил меня в покое, – ах, это все чудесно упростило! Бедная моя Изабелла, вы недостаточно просты.

– Нет, я совсем не проста, – согласилась Изабелла.

– Я бы хотела вам кое-что поведать, – заявила графиня, – ибо мне кажется, что знать это вы должны. Возможно, уже знаете, возможно, сами догадались. Ежели так, мне остается лишь признаться, что я тем меньше понимаю, отчего вы не поступаете по-своему.

– И что же вы хотели мне поведать? – От дурного предчувствия сердце Изабеллы забилось чаще. Графиня собиралась объясняться, что само по себе не предвещало ничего хорошего.

Тем не менее золовка была настроена немного поиграть.

– Я бы на вашем месте догадалась давным-давно. Неужто вы и правда ничего не заподозрили?

– Ничего. А что мне стоило бы заподозрить? Не понимаю, к чему вы клоните.

– Все потому, что мысли ваши просто по-скотски чисты. Еще ни разу не встречала женщины столь искренних помыслов! – воскликнула графиня.

Изабелла медленно поднялась.

– Сейчас вы скажете мне нечто жуткое.

– Можете давать этому какое угодно определение! – Графиня тоже встала; ее сосредоточенная порочность сделалась пугающе очевидной. Эта женщина немного постояла, лучась, как показалось Изабелле даже тогда, пугающим нетерпением; а после она произнесла: – У моей первой невестки не было детей.

Напряжение спало, и Изабелла разочарованно уставилась на нее.

– У вашей первой невестки?

– Ежели позволите напомнить, то вы, полагаю, знаете, что Осмонд уже был женат! Я никогда не говорила с вами о его первой супруге. Сочла, что это будет недостойно и неуважительно. Но вот прочие наверняка не были столь щепетильны. Та маленькая бедняжка не протянула и трех лет, умерев бездетной. Пэнси появилась лишь после ее кончины.

Изабелла нахмурила брови, удивленно приоткрыв побледневшие губы. Она пыталась уловить смысл сказанного, ибо он казался ей куда глубже, чем виделось поначалу.

– Так Пэнси – не дочь моего мужа?

– Его, с этим все честно! Вот только рождена Пэнси была не в браке, от чужой жены. Ах, милая моя Изабелла, – воскликнула графиня, – надо нам с вами расставить точки над «i»!

– Не понимаю. От чьей она супруги? – спросила Изабелла.

– Одного ужасного мелкого швейцарца, который преставился вот уже как… сколько? Десять, нет, больше пятнадцати лет назад. Мисс Пэнси он так и не признал, как и не виделся с ней, зная, чем это грозит. Да и не было у него на то причин. Имелись они у Осмонда, и хорошие; правда, потом ему пришлось распространять нелепости о том, что жена его якобы скончалась родами, а он, охваченный горем и ужасом, отослал девочку прочь и не видел ее, пока наконец не принял в дом от кормилицы. Жена его, знаете ли, и правда умерла, однако по иной причине и совсем в ином месте: в горах Пьемонта, куда они отправились одним августом, потому как ее здоровье требовало чистого воздуха. Там ей внезапно сделалось хуже, недуг вызвал смерть. В легенду все поверили, она звучала убедительно в силу обстоятельств, и никто не вдавался в детали. Однако я, разумеется, все поняла, без расследований, – прямо продолжала графиня, – как и без единого слова, сказанного между нами, то есть между мной и Осмондом. Разве не видите, как он смотрит на меня, молча, словно бы приказывая молчать, – молчать МНЕ, как бы я не проболталась. Да я и не говорила, ничего и никому, ни единой душе, хотите верьте, хотите нет, но, честное слово, дорогая, после стольких зим вам, вам одной рассказываю все это. Сперва мне хватало и того, что бедное дитя – моя племянница, раз уж она дочь моего братца. Насчет же ее родной матери!.. – Однако тут чудесная тетка Пэнси осеклась, видя, какими глазами на нее смотрит невестка.

Имени графиня Джемини не назвала: невысказанное, оно застыло на ее губах. Изабелла снова села и опустила голову.

– Зачем вы мне это поведали? – спросила она голосом, который графиня с трудом узнала.

– Меня слишком утомило ваше незнание. Честно, мне было скучно, дорогая, оттого, что я вам этого не говорю. От того, что все это время мне хватало глупости не сделать этого! Ça me dépasse [68], ежели позволите, как вы благополучно не замечаете вещей вокруг. Это тоже своеобразная помощь, охранение блаженного неведения, которое мне, вообще-то, обычно не с руки. Как бы там ни было, моя добродетель, молчание ради братца, наконец себя исчерпала. Более того, это ведь не клевета, – неподражаемо добавила графиня. – Все было именно так, как я поведала.

– Я понятия не имела, – сказала Изабелла и подняла на нее взгляд, простодушный под стать признанию.

– Зато предполагали, хотя поверить было сложно. Вам не приходило в голову, что он лет шесть, а то и семь был ей любовником?

– Не знаю. Мысли были, и, возможно, вот что они значили.

– Насчет Пэнси она проявила чудесную смекалку. Неподражаемо! – воскликнула графиня, дивясь намалеванной ею же картине.

– О, мне и в голову бы не пришло, – продолжала Изабелла. – Ничего конкретного. – Она, похоже, прикидывала в уме, какие из догадок и предположений имели право жить. – И потому… я не понимаю.

Изабелла говорила встревоженным и озадаченным тоном, однако все же бедной графине казалось, что своим откровением должного эффекта она не произвела. Она-то думала разжечь ответное пламя, но едва ли сумела высечь искру. Изабелла проявила столь же малый всплеск потрясения, сколь какая-нибудь молодая женщина, известная фантазией, – узнавши красочно печальный эпизод из жизни кого-то постороннего.

– Разве не видите, что ЕЕ ребенка нипочем нельзя принять за отпрыска ее мужа? Я о господине Мерле, – снова заговорила собеседница. – Для этого он с супругой слишком долго прожил врозь, к тому же отправился в какую-то далекую страну, по-моему, в Южную Америку. Ежели у них когда и были дети, в чем я лично сомневаюсь, то все умерли. Сложившиеся условия, крайне деликатные, заставили Осмонда признать малышку. Его собственная жена умерла, все верно, но не достаточно давно, чтобы нельзя было не изгладить кое-какие расхожденья в сроках. Впрочем, подозрения сразу не возникли, о чем любовники позаботились. Ведь как все естественно смотрелось: бедная миссис Осмонд, втайне от мира, который не тревожат мелочи, оставила после себя poverina [69], залог недолго счастья, стоившего ей жизни! Осмонд сменил место обитания, навсегда уехав из Неаполя, где жил во время отдыха в Альпах, и благополучно создал легенду. Моя бедная невестка, лежа в могиле, уже ничего не могла опровергнуть, а подлинная мать, спасая собственную репутацию, отказалась от всех прав на ребенка.

– Ах, бедная, бедная женщина! – вскричала Изабелла, обливаясь слезами. Она уже давно не роняла ни единой и теперь плакала навзрыд. Слезы свободно лились у нее из глаз, доставляя графине Джемини еще больше неудобства.

– Очень любезно пожалеть ее! – рассмеялась она. – Однако же вы своеобразны!..

– Выходит, он изменял супруге, да еще так скоро! – внезапно осекшись, догадалась Изабелла.

– От вас только и требуется, что следовать его примеру! – продолжила графиня. – Впрочем, я полностью согласна с вами, что все случилось слишком скоро.

– А мне он… мне?.. – Изабелла недоговорила: ей казалось, что она вопрошает в пустоту или саму себя, – хотя окончание вопроса можно было прекрасно прочесть по ее взгляду.

– Был ли он верен вам? Знаете, дорогая, это зависит от того, что назвать верностью. Сочетаясь браком с вами, Осмонд больше не состоял в любовной связи с другой женщиной. То есть в той любовной связи, cara mia [70], что требовала предосторожностей! Нет, она уже закончилась. Та дама раскаялась или, по неким собственным резонам, отринула его: она тоже всегда поклонялась внешним атрибутам, да столь рьяно, что утомился даже Осмонд; можете вообразить, каково ему пришлось, когда они не совпадали с тем, что было дорого ему! А ведь этих двоих объединяет такое прошлое!

– Да, – механически отозвалась Изабелла. – Такое прошлое…

– Сие прошлое минуло. Однако шесть или семь лет, как я сказала, они поддерживали связь.

Изабелла немного помолчала.

– Отчего же она тогда хотела поженить нас?

– Ах, дорогая, дело в ее превосходстве! У вас были деньги, и еще она верила, что вы будете добры к Пэнси.

– Несчастная женщина… Бедная Пэнси ее не любит! – воскликнула Изабелла.

– Вот почему она искала ту, которую девочка полюбит. Она знает о чувствах дочери к вам. Знает все.

– Она узнает о том, что вы мне все это рассказали?

– Зависит от того, расскажете ли вы ей. К этому она готова и знаете, на какое средство защиты рассчитывает? На то, что вы сочтете меня лгуньей. Возможно, вы уже сочли; не утруждайтесь и не прячьте этого. Вот только, так уж вышло, на сей раз я не лгу. Я много наговорила мелкой, глупой лжи, навредив лишь себе самой.

Изабелла сидела, оценивая историю, словно кипу диковинных товаров, разложенных цыганами на ковре у ее ног.

– Отчего же Осмонд так и не женился на ней? – спросила потом.

– Так ведь она без денег. – У графини имелся ответ на все, и ежели она лгала, то делала это мастерски. – Никто не знает и не знал, на что живет эта женщина или откуда у нее все эти цацки. Вряд ли сам Осмонд знает. К тому же и она не вышла бы за него.

– Как же она тогда его любила?

– Ее любовь иного рода. Сперва, конечно, эта дама любила Осмонда и даже вышла бы за него, но в ту пору был жив ее супруг. К тому времени, как мсье Мерль отправился – не скажу, что к предкам, ибо у него их не было, – ее отношения с Осмондом изменились. Возросли аппетиты. К тому же на его счет она никогда не питала, – продолжила графиня, позволив Изабелле вздрогнуть, – никогда не питала, скажем так, иллюзий по поводу ума. Она надеялась выйти за большого человека; она всегда рассчитывала на это. Ждала, наблюдала, плела козни и молилась; однако успеха так и не снискала. Я, знаете ли, не считаю ее состоявшейся. Не знаю, чего еще она сумеет добиться, однако на сей момент похвастаться ей почти что нечем. Единственный ощутимый результат – за исключением, конечно же, массы знакомств, при которых она умудряется ни на что не тратиться, – так это ваш с Осмондом союз. О, это ее рук дело, дорогая; не делайте вид, будто сомневались. Я годами наблюдала за ними и знаю все, все. Меня считают разиней, хотя ума для слежки мне хватило. Эта женщина ненавидит меня и демонстрирует это через мнимое покровительство. Стоит кому-то сказать, будто у меня было полсотни любовников, как она с ужасом заявляет, мол, половина связей даже не доказана. Она много лет меня боится и ищет утешения в низменной клевете, которую про меня разносят люди. Она боится, что я выдам ее тайну, и как-то раз, когда Осмонд принялся ухаживать за вами, пригрозила; в его флорентийском доме – помните чаепитие в саду? Она дала понять, что ежели я стану распространятся, то в долгу не останется. Намекнула, будто про меня всякого рассказать можно больше, чем про нее саму. Интересное вышло бы сравнение! Однако мне плевать на то, что она может нагородить, ведь я знаю: ВАМ тоже плевать. Меньше дела, чем сейчас, вам до меня и быть не может. Так пусть же мстит как хочет; вряд ли она вас сильно запугает. Ее главной целью было казаться всем безупречной, этакой пышной белой лилией, воплощением пристойности. Ее давнего кумира. Сами знаете, жена Цезаря должна быть выше подозрений [71]; а она всегда мечтала соединиться с Цезарем. Это одна из причин, по которой она не вышла за Осмонда; из страха, что, увидев ее рядом с Пэнси, люди сложат два и два, заметят сходство. Мать изводила себя страхом раскрыться. Она была ужасно осторожна и оставалась в тени.

– Нет, нет, мать выдала себя, – сказала Изабелла, которая, слушая компаньонку, бледнела все сильнее и сильнее. – На днях она раскрылась, пусть я этого и не поняла. Пэнси выпал шанс выгодно выйти замуж, и, выражая разочарование тем, что таковой упущен, эта женщина едва не сбросила маску.

– Ах, вот в чем она просчиталась! – воскликнула графиня. – Сама потерпела жуткий крах и решила наверстать упущенное за счет дочери.

Услышав столь вольно брошенное гостьей слово «дочь», Изабелла вздрогнула.

– Прямо не верится, – пробормотала она; и, охваченная этим поразительным впечатлением, едва не забыла, что сия история касается и ее лично.

– Только не отвергайте бедное дитя! – продолжала графиня. – Девочка очень милая, пусть происхождение ее и недостойно. Пэнси мне самой нравится. Не потому, что она ее ребенок, разумеется, но потому что стала вашим.

– Да, она стала моим ребенком. А бедная женщина, должно быть, страдает, видя меня!.. – воскликнула Изабелла, краснея при этой мысли.

– Вряд ли она страдает. Напротив, мне кажется, ликует. Брак Осмонда подарил его дочери славный небольшой подъем. До того она жила в дыре. А знаете, чего ждала мать? Того, что вы проникнетесь к ребенку любовью и как-нибудь поможете ей. Осмонд, разумеется, ничего дать не мог. Он правда был чрезвычайно беден… Но вы-то, конечно, сами все прекрасно знаете. Ах, дорогая, – воскликнула графиня, – и почему вы унаследовали богатство? – Она ненадолго прервалась, словно бы заметив в лице Изабеллы нечто поразительное. – Только не говорите, что хоть чем-то поделитесь с ребенком. Вы способны, я знаю, хоть и отказываюсь верить. Не перегибайте с добротой. Будьте немного ветреной, естественной и дурной. Хотя бы раз в жизни позвольте себе не рвать жилы и проникнитесь небольшой порочностью!

– Как же странно. Мне следовало бы знать, но увы… – сокрушалась Изабелла. – Я вам премного обязана.

– Да уж, я заметила! – насмешливо вскрикнула графиня. – Может, вы признательны, а может быть, и нет. Вы все восприняли не так, как я хотела.

– Как я должна была это воспринять? – спросила Изабелла.

– Наверное, как та, кого использовали. – Изабелла не ответила, и тогда графиня продолжила: – Их всегда тянуло друг к другу. Эта связь сохранилась и после расставания, когда эта женщина порвала с Осмондом… или когда ОН порвал с ней? Впрочем, он для нее всегда значил больше, чем она для него. Когда небольшой карнавал закончился, они заключили сделку: каждый получал полную свободу, однако должен был помогать другому всеми силами. Спросите, откуда мне известно подобное. Я наблюдала за ними. Оказалось, женщины куда лучше мужчин! Осмонду нашли жену, а он и пальцем не пошевелил; ради него из кожи вон лезли, строили козни, страдали, не один раз изыскивали ему средства, а в конце вышло так, что он от помощницы утомился. Она как старая привычка: случается, бывает ему нужна, но в остальном ему и без нее неплохо. И самое главное, она об этом знает. Посему вам не стоит ревновать! – весело добавила графиня.

Изабелла снова поднялась. Она задыхалась; все у нее внутри изнылось, а в голове гудело от новых знаний.

– Я вам премного обязана, – повторила она, а потом изменившимся тоном внезапно прибавила: – Откуда вам все известно?

Вопрос гасил всю радость от благодарности, выраженной Изабеллой. Графиня со скучающим видом посмотрела на невестку и воскликнула:

– Сойдемся на том, что я все выдумала! – Однако и сама тут же вдруг сменила тон; накрыв руку Изабеллы своей, сказала с мудрой, саркастичной улыбкой: – Теперь-то вы не откажетесь от поездки?

Изабелла слегка вздрогнула и отвернулась. Она чувствовала слабость, и ей пришлось опереться о каминную полку. Так она постояла с минуту, затем, не сдержав головокружения, уткнулась лбом в руку и закрыла глаза. Губы ее побледнели.

– Зря я все это рассказала, вам стало плохо! – воскликнула графиня.

– Ах, я должна повидаться с Ральфом! – простонала Изабелла, но не с обидой или пылкой страстью, на которые ее собеседница рассчитывала, а с огромной, бесконечной грустью в голосе.

Глава LII

Тем вечером отходил поезд, следовавший в Париж через Турин. После того как графиня покинула Изабеллу, та устроила быстрое и решительное совещание со служанкой, разумной, преданной и энергичной. В голове, если не считать поездки, билась одна мысль: нужно навестить Пэнси; от девочки Изабелла отвернуться не могла.

Она пока не виделась с падчерицей, и Осмонд дал понять, что встреча предстоит еще не скоро. Однако в пять часов Изабелла отправилась в высокое здание на узкой улице в квартале Пьяцца Навона, где ее приняла вратница обители, дружелюбная и раболепная женщина. Изабелла уже бывала в этом заведении прежде; приезжала сюда вместе с Пэнси повидать добрых сестер. Она знала, что эти женщины благожелательны, видела, что просторные помещения здесь чисты и светлы, а в ухоженном саду солнечно зимой и прохладно весной. Впрочем, место ей не нравилось, оно внушало мерзкий страх; она бы нипочем не провела здесь и ночи. Сегодня обитель как никогда производила впечатление хорошо оборудованной тюрьмы, ибо не имело смысла полагать, будто Пэнси может его покинуть. Откровение графини представило сие невинное создание в новом и жестоком свете, но вместе с тем побуждало протянуть девочке руку.

Вратница оставила Изабеллу дожидаться в приемной, а сама отправилась передать дорогой барышне, что к ней посетительница. Приемная являла собой просторное суровое помещение, обставленное с виду новой мебелью: большая, облицованная белым изразцом печь, восковые цветы под стеклом и гравюры религиозного толка на стенах. В прошлый раз это место больше напомнило о Филадельфии, чем о Риме, однако сегодня Изабелла ни о чем таком не думала. Комната казалась ей очень пустой и глухой.

Минут через пять вернулась вратница и привела с собой еще кое-кого. Изабелла встала, ожидая увидеть кого-то из общины, но, к крайнему своему изумлению, столкнулась с мадам Мерль. Это произвело на нее странное воздействие, ибо мадам Мерль и так уже не выходила у нее из головы, а ее появление во плоти было подобно тому, как если бы внезапно, и к большому ужасу, перед Изабеллой ожил портрет. Она и так весь день размышляла о лицемерии мадам Мерль, ее нахальстве, пронырливости и, возможно, страданиях, а когда сия женщина вошла в комнату, все те сумрачные вещи неожиданно озарило светом. Самим своим пребыванием тут она словно расписалась в преступлении, святотатственном злодеянии, преподнесла улику, как в суде. Изабелла почувствовала дурноту; ежели бы нужно было что-то произнести сей момент, она бы не нашлась. Впрочем, нужды такой она не ощутила. Напротив, нашла, что ей совершенно нечего сказать. В общении с мадам Мерль, однако, вообще никогда не приходилось себя к чему-то принуждать: своими личными качествами она как будто сглаживала недостатки компаньонов.

Сегодня же Изабелла ее не узнавала: мадам Мерль неспешно вошла следом за вратницей, и сразу стало ясно, что обычным своим инструментарием она не воспользуется. Так же застигнутая врасплох, она решила действовать по обстоятельствам. Она не сделала и попытки улыбнуться Изабелле, хотя сия неестественность и скованность, напротив, выдавали натуральность. Мадам Мерль окинула молодую подругу взглядом, в котором не было ни злости, ни надменности, но виделась даже, скорее, некая холодная мягкость без намека на память о давешней встрече; ее мадам Мерль, казалось, оставила за четкой границей: тогда она испытывала раздражение, сегодня – смирилась с неудачей.

– Можете оставить нас, – сказала она вратнице, – через пять минут леди вас вызовет. – Сказав это, она обернулась к Изабелле, которая, сообразив, что было сказано, перестала замечать ее и скользнула взглядом по комнате; она больше не желала смотреть на мадам Мерль. – Вы удивлены, застав меня здесь, и боюсь, неприятно, – продолжила дама. – Не понимаете, что мне тут делать, и кажется, будто я вас предвосхитила. Признаюсь, поступок опрометчивый, следовало спросить вашего дозволения. – В ее словах не было и косвенного намека на иронию: звучали они просто и тихо; однако Изабелла, оказавшись посреди моря недоумения и боли, не могла определить, с каким умыслом их вообще произнесли. – Но я не засиживалась тут, – продолжила мадам Мерль, – то есть не пробыла долго с Пэнси. Приехала навестить ее, решив, что ей, должно быть, очень одиноко и немного скверно. Возможно, это пойдет на пользу девочке. Хотя мне так мало известно о маленьких девочках, не берусь судить. Как бы там ни было, ей слегка уныло, вот я и приехала, на всякий случай. Конечно же, я знала, что либо вы, либо папенька ее навестите, однако и прочим к ней вроде являться не запрещали. Добрая женщина – как бишь ее? мадам Катрин? – мне не препятствовала. Я пробыла с Пэнси двадцать минут. У нее очаровательная комнатка, совсем не похожа на келью: есть пианино и цветы. Она восхитительно там все обставила, у нее прекрасный вкус. Само собой, я вам чужая, но, повидав ее, стала счастливее. При желании Пэнси может завести служанку, хоть повода принарядиться и нет; она носит черное платьице, в котором выглядит очаровательно. Потом я отправилась к матушке Катрин, у нее тоже очень славная комната. Поверьте, быт бедных сестер отнюдь не показался мне монастырским, а у матушки Катрин стоит очень даже миленький туалетный столик, и на нем – нечто, необычайно напоминающее флакончик одеколона. Настоятельница с восторгом отзывается о Пэнси. Говорит, большое счастье, что она тут с ними: она маленькая небесная святая и пример для старших из сестер. Как раз когда я покидала мадам Катрин, к ней заглянула вратница передать, что к синьорине визитерша. Само собой, я сразу же подумала о вас и попросила отпустить меня, дабы Пэнси могла принять вас у себя. Должна сказать, матушка пресильно возражала, мол, обязана известить мать-настоятельницу. Судя по всему, вы тут персона важная. Я попросила не беспокоить мать-настоятельницу: что я-де, по их мнению, вам сделаю!

Мадам Мерль все говорила, но лоска былой владычицы беседы как бы лишилась. Изабелла, даже не глядя на нее, подмечала все фазы, переходы в ее речи, а вскорости услышала надлом – мадам Мерль сбилась. Сие само по себе уже стало трагедией. Еле уловимая перемена в голосе выдала прозрение: говорящая поняла, что отныне слушающая относится к ней иначе. В одно мгновение мадам Мерль осознала, что между ними все кончено, в другое – догадалась почему. Перед ней стояла уже совсем не прежняя Изабелла; то была Изабелла новая, узнавшая ее секрет. Открытие потрясло мадам Мерль, и в тот же миг она, столь совершенная, лишилась мужества. Всего на миг, ибо потом ее совершенные манеры взяли свое, и ручеек монолога потек себе дальше, так гладко, как мог. Впрочем, мадам Мерль продолжала лишь потому, что видела впереди конец. Преодолев все колебания, собрала в кулак волю и подавила возбуждение. Спастись она могла, только ничем себя не выдав. Она посильно сопротивлялась страху, хоть голос и отказывался повиноваться. Мадам Мерль как бы со стороны слышала, что несет околесицу, но поделать с собой уже ничего не могла. Прибой уверенности схлынул, и судно ее речи скользило в порт, скребя днищем по илу с галькой.

Изабелла видела все это, словно отражение в большом и чистом зеркале. Казалось бы, великий для нее момент, момент триумфа: мадам Мерль растеряла смелость перед лицом разоблачения – сие могло бы заменить возмездие и означало, что день прожит не зря. Миг Изабелла, стоя к ней вполоборота, как бы глядя в окно, упивалась этим знанием. За окном же раскинулся монастырский сад, но видела она не его, не цвет растений и не ясный день. А видел она – в жестоком свете откровения, преподнесенного в ненадежном сосуде, отчего оно лишь обретало дополнительную цену, – сухую и ослепительную правду. Правду того, что она послужила инструментом навроде столярного, – лишенного чувств, но такого удобного куска железа с резною рукоятью, – который затем, выполнив работу, повесили на стену. Душу затопила горечь; Изабелла ощущала на губах вкус бесчестья. Мгновение она готова была обернуться и высказать нечто такое, что рассекло бы воздух плетью. Однако она закрыла глаза, и жуткое видение прошло. Осталась только умнейшая в мире женщина, стоявшая чуть в стороне, растерянная, как если бы была глупейшей. И мстить ей можно было лишь одним молчанием; к такому мадам Мерль была непривычна. Недолгая, тишина, наверное, казалась этой даме вечностью, и наконец она присела, да еще так, что выдала свое смятение. Изабелла медленно обратила на нее взгляд: бледная, мадам Мерль взирала на нее в ответ, но что бы ни видела в лице бывшей компаньонки, она этого более не опасалась. Изабелла не стала бы бросать ей обвинения, упреки; возможно, потому, что защититься у мадам Мерль не вышло бы.

– Я пришла попрощаться с Пэнси, – сказала наконец наша молодая женщина. – Сегодня вечером я отбываю в Англию.

– Вечером! В Англию! – повторила мадам Мерль, не вставая и глядя на нее снизу вверх.

– Я направляюсь в Гарденкорт. Ральф Тушетт умирает.

– Ах, какая утрата. – Мадам Мерль оправилась, видя возможность выказать сочувствие. – Едете одна?

– Да, без мужа.

Мадам Мерль издала невнятный возглас, как бы соглашаясь с тем, что все это очень печально.

– Я никогда не нравилась мистеру Тушетту, но мне жаль, что он умирает. Вы увидитесь с его маменькой?

– Да, она вернулась из Америки.

– Она была очень добра ко мне, но потом переменилась. Прочие тоже, – сказала мадам Мерль, выдержав благородную, напыщенную паузу, затем прибавила: – Вы вновь увидите старый добрый Гарденкорт!

– Мне будет не до радости, – срезала Изабелла.

– Само собой, ведь у вас траур. Но в целом, из всех домов, что я знаю, а знаю я их много, жить в этом мне хотелось бы больше всего. Отправить его обитателям послание не осмеливаюсь, – прибавила мадам Мерль, – но прошу вас передать привет.

Изабелла отвернулась.

– Лучше мне пойти к Пэнси. Времени мало.

И пока она озиралась в поисках выхода, дверь открылась. Вошла одна из дам этого дома; скромно улыбаясь, она потирала укрытые длинными свободными рукавами пухлые белые руки. Изабелла узнала мадам Катрин, с которой уже была знакома, и попросила дозволения немедленно увидеться с мисс Осмонд. Вид у мадам Катрин сделался вдвое строже, однако она ответила с очень теплой улыбкой:

– Ей пойдет на пользу повидаться с вами. Я сама вас к ней провожу. – Затем она обратила благодушный и настороженный взгляд на мадам Мерль.

– Позволите ненадолго задержаться? – спросила эта дама. – Мне здесь хорошо.

– Вы всегда можете остаться, если хотите! – Сказав сие, добрая сестра понимающе рассмеялась.

Она вывела Изабеллу из комнаты, проводила несколькими коридорами и вверх по длинной лестнице. Крепкие голые стены дышали светом и чистотой – как и в любом ином узилище, отметила про себя Изабелла. Мадам Катрин осторожно приоткрыла дверь в комнату Пэнси и впустила гостью; затем встала в стороне, сцепив ладони, тогда как другие две особы обнялись.

– Она рада вас видеть, – повторила матушка, – это пойдет ей на пользу. – Она аккуратно подвинула Изабелле лучшее кресло. Сама присаживаться не тропилась; казалось, она готова удалиться. – Как вам дорогое дитя? – спросила она у Изабеллы, задержавшись еще ненадолго.

– Что-то она бледная, – ответила Изабелла.

– Это от радости. Она очень счастлива вас видеть. Elle eclaire la maison [72], – произнесла добрая сестра.

Как и сказала мадам Мерль, на Пэнси было черное платьице; возможно, из-за него она и выглядела бледной.

– Со мной хорошо обращаются, все предусмотрели! – воскликнула девочка со всем своим привычным стремленьем угодить.

– Мы постоянно о вас думаем, вы наша любимая подопечная, – заметила мадам Катрин тоном человека, для которого добросердечие вошло в привычку и чье понимание долга состояло в оказании любой заботы. Ее слова, однако, легли на сердце Изабеллы свинцовым грузом; они как будто символизировали отказ от личности, главенство церкви.

Когда мадам Катрин оставила их наедине, Пэнси опустилась перед мачехой, положив голову ей на колени. Так она и простояла некоторое время, пока Изабелла нежно гладила ее по голове. Затем поднялась, отводя взгляд и озираясь по сторонам.

– Не находите, что обустройство хорошее? У меня тут все то же, что и дома.

– Очень мило, у тебя удобная комната. – Изабелла толком не знала, что сказать. С одной стороны, нельзя было позволить Пэнси думать, будто она приехала из жалости; с другой, было бы бездарной насмешкой делать вид, будто она здесь, чтобы порадоваться за падчерицу. Посему она просто, через какое-то время прибавила: – Я пришла попрощаться. Уезжаю в Англию.

Бледное лицо Пэнси покраснело.

– В Англию! И не вернетесь?

– Я не знаю, когда вернусь.

– Ах, как жаль, – слабым голосом произнесла Пэнси. Она словно бы признавала, что у нее нет права критиковать Изабеллу, но в то же время не могла не выразить обиду.

– Мой кузен, мистер Тушетт, очень болен и наверняка при смерти. Я хочу повидать его, – объяснила Изабелла.

– Ах да, вы говорили, что он умирает. Разумеется, вы должны ехать. Папенька с вами?

– Нет, я отправлюсь в одиночестве.

Какое-то время девочка молчала. Изабелле частенько становилось любопытно, как падчерица видит их с мужем отношения, однако та ни разу – ни взглядом, ни полунамеком, – не давала знать, что замечает в них отсутствие тепла. У Пэнси, наверняка, имелись собственные соображения, и она вполне могла прийти к выводу, что есть на свете семьи, в которых супруги куда ближе друг другу, нежели ее папенька и мачеха. Впрочем, она и в мыслях не давала себе спуску и осудить свою заботливую мачеху решилась бы не скорее, чем величественного отца. Ее верное сердечко сжималось столь же верно, как если бы она увидела, что святые с портретов в монастырской часовне вдруг переглянулись бы с укоризной и покачали головами. Другое дело, что как не обмолвилась бы она и словом никому о последнем случае, ужасном феномене, так и старалась она не занимать мысли секретами жизней крупнее ее собственной.

– Вы будете так далеко, – сказала она.

– Да, очень далеко, но это не играет роли, – пояснила Изабелла. – Пока ты здесь, вместе нам все равно не быть.

– Да, но здесь меня можно навещать. Хотя вы приезжаете не больно-то и часто.

– Я не приезжала, потому что твой папенька запретил. Сегодня я ничего не привезла. Мне нечем тебя развлечь.

– Меня не надо развлекать. Папенька не этого желает.

– Тогда нет разницы, в Риме я или в Англии.

– Вы несчастны, миссис Осмонд, – сказала Пэнси.

– Не очень, хотя это неважно.

– Именно это я говорю сама себе: какая разница! Однако мне бы хотелось выйти отсюда.

– Я сама этого хочу.

– Не оставляйте меня здесь, – тихо продолжала Пэнси.

С минуту Изабелла ничего не говорила; сердце ее колотилось быстро-быстро.

– Ты уйдешь со мной сейчас? – спросила она.

Пэнси взглянула на нее с мольбой в глазах.

– Папенька просил меня забрать?

– Нет, это мое личное предложение.

– Тогда, я думаю, мне лучше остаться. Папенька не передавал посланий?

– Вряд ли он предвидел мой визит сюда.

– Он думает, что я пока не готова, – сказала Пэнси. – Однако с меня довольно. Женщины здесь очень добры; ко мне наведываются маленькие девочки, и есть среди них совсем малютки, очаровательные детки; еще эта комната… Сами же видите, все просто чудесно, но я уже готова, правда. Папенька хочет, чтобы я немного поразмыслила, а я уже и так надумалась.

– И к чему пришла?

– К тому, что нельзя разочаровывать папеньку.

– Это ты знала и прежде.

– Да, но теперь усвоила урок накрепко. Сделаю все, все, что угодно, – сказала Пэнси, а потом, когда она услышала собственные слова, лицо ее залила яркая, чистая малиновая краска. Изабелла все поняла, увидела, что маленькой девочки больше нет, что она побеждена. Повезло мистеру Эдварду Розье сберечь эмали!

Глядя в глаза девочке, Изабелла прочла в них мольбу – о снисхождении, о мягкости. Тогда она накрыла ладони Пэнси своей, как бы давая падчерице знать, что не стала думать о ней хуже, ибо столь быстрое падение защиты, сопротивления девочки, как тихо и спокойно отметила про себя Изабелла, лишь доказал, как она права. Пэнси не осмеливалась судить других, но судила себя. Она видела, как все обстоит на деле, но не имела призвания к борьбе с интригами. В печальном же уединении она исполнилась чего-то такого, что склонилась перед властью, опустив свою милую головку и прося лишь об одном, о милости. Да, как все же повезло Эдварду Розье сберечь хоть какие-то цацки!

Изабелла встала, подгоняемая спешкой. Время заканчивалось.

– Что ж, тогда прощай. Вечером я покидаю Рим.

Пэнси вцепилась в подол ее платья. Ее детское личико внезапно изменилось.

– У вас странный вид, вы меня пугаете.

– О, меня тебе бояться не стоит, – заверила ее Изабелла.

– Я боюсь того, что вы не вернетесь.

– Может, и точно не вернусь. Не берусь говорить.

– Ах, миссис Осмонд, не бросайте же меня!

Было видно, что она обо все догадывается.

– Мое дорогое дитя, что мне для тебя сделать? – спросила тогда Изабелла.

– Я не знаю… но я счастливее, когда думаю о вас.

– Обо мне ты можешь думать сколько угодно.

– Не тогда, когда вы столь далеко. Я боюсь, – призналась Пэнси.

– Чего?

– Папеньку… немного. И мадам Мерль. Она только что навещала меня.

– Нельзя такого говорить, – попеняла Изабелла.

– О, я сделаю все, как они хотят. Просто пока вы тут, это дастся мне легче.

Изабелла задумалась.

– Я тебя не покину, – сказала наконец она. – Прощай, дитя мое.

Какое-то время они стояли молча, обнявшись, точно сестры. Затем Пэнси проводила мачеху по коридору к лестнице.

– Здесь была мадам Мерль, – повторила она, а потом, когда Изабелла ничего не ответила, вдруг прибавила: – Мне не нравится мадам Мерль!

Изабелла остановилась в нерешительности.

– Никогда так не говори, не раскрывай, что она тебе не нравится.

Пэнси взглянула на нее в недоумении, однако растерянность для девочки никогда не была простительной причиной непослушания.

– Больше не стану, – с изысканной кротостью пообещала Пэнси. У начала лестницы им пришлось расстаться, словно бы ступени служили частью нестрогой, но четкой дисциплины, в которой жила Пэнси и которая запрещала ей спускаться. Изабелла же сошла вниз и у подножья обернулась. Пэнси так и стояла наверху. – Вы вернетесь? – спросила она голосом, который Изабелла потом еще будет вспоминать.

– Да, я вернусь.

Внизу Изабеллу встречала мадам Катрин. Она проводила миссис Осмонд до двери приемной, у которой две женщины остановились и поговорили.

– Я не стану выходить, – сказала добрая сестра. – Вас ждет мадам Мерль.

Услышав предупреждение, Изабелла подобралась. Она уже хотела было поинтересоваться, нет ли здесь иного выхода, но, по скорому размышлению, уверилась, что не стоит выдавать достойной монахине своего желания избежать другой посетительницы Пэнси. Спутница бережно ухватила ее за руку и, коротко взглянув на нее мудрыми доброжелательными глазами, сказала по-французски и почти что бесцеремонно:

– Eh bien, chere Madame, qu’en pensez-vous ?[73]

– О моей падчерице? О, это долгая история.

– Нам кажется, что хватит, – четко заметила мадам Катрин, открывая дверь в приемную.

Мадам Мерль так и сидела на прежнем месте, где Изабелла ее оставила, словно настолько увлеклась мыслью, что не пошевелила и пальцем. Теперь же она поднялась, и стало видно, что размышляла она не просто так. Она вновь обрела равновесие, владела собственными силами, манерами.

– Решила подождать вас, – учтиво сказала мадам Мерль. – Но не затем, чтобы поговорить о Пэнси.

О чем же тогда? – подумала Изабелла, и невзирая на волеизъявление мадам Мерль, чуть погодя ответила:

– Мадам Катрин считает, что уже довольно.

– Да, мне тоже так показалось. Я бы хотела задать еще вопрос о бедном мистере Тушетте, – прибавила мадам Мерль. – У вас есть основания полагать, что он правда готовится отдать Богу душу?

– Я все сама узнала из телеграммы; к несчастью, она лишь подтверждает эту возможность.

– У меня еще один необычный вопрос, – сказала мадам Мерль. – Вы очень любите своего кузена? – Она изобразила улыбку столь же странную, как и ее вопрос.

– Да, я очень его люблю. Но я вас не понимаю.

Помедлив немного, мадам Мерль сказала:

– Это довольно трудно объяснить. Мне в голову пришла мысль, которая, возможно, не приходила в голову вам, и я захотела поделиться. Кузен однажды оказал вам крупную услугу. Вы об этом не догадывались?

– Он оказывал мне множество услуг.

– Да, но одна из них крупнее прочих: он сделал вас богатой женщиной.

– ОН сделал?..

У мадам Мерль был вид победительницы, и она продолжила развивать успех:

– Он поделился с вами избытком роскоши, достаточным, чтобы сделать из вас великолепную партию. По сути, это его вам следует благодарить. – Она остановилась, заметив нечто во взгляде Изабеллы.

– Я вас не понимаю. Деньги мне оставил дядюшка.

– Да, деньги были дядюшкины, но идея принадлежала кузену. Это он подвел отца к решению обогатить вас. Ах, дорогая, что за сумма!

Изабелла застыла, пристально глядя на мадам Мерль. Сегодня жизнь преподносила одно ослепительное, как вспышка молнии, открытие за другим.

– Не понимаю, зачем вы говорите мне подобное. Откуда вам что-либо известно?

– Мне известно лишь то, о чем я догадалась. А догадалась я об этом.

Изабелла прошла к двери и, взявшись за щеколду, остановилась. Сказала:

– Полагаю все же, что благодарить следует вас! – Иначе отомстить было никак.

Мадам Мерль потупилась, словно бы с достоинством принимая кару.

– Вы очень несчастливы, я знаю. Однако мое горе сильнее.

– Да, могу представить. Думаю, лучше мне вас больше не видеть.

Мадам Мерль подняла взгляд.

– Я отправляюсь в Америку, – тихо заметила она, и Изабелла вышла.

Глава LIII

Когда Изабелла сошла из вагона парижского почтового на перрон Чаринг-Кросс – прямиком на руки, верней в объятия не кого-нибудь, а Генриетты Стэкпол, – ее охватило даже не удивление, но чувство, что при иных обстоятельствах походило бы на радость. Изабелла телеграфировала подруге из Турина и, хоть не знала наверняка, встретит ли ее Генриетта, чувствовала, что какое-нибудь полезное действие телеграмма да возымеет. Всю дорогу, от самого Рима в голове у Изабеллы стоял туман, мешавший здраво размышлять о будущем. И странствие свое Изабелла проделала, едва ли что-то видя, почти не замечая одетых пышной зеленью весенних пейзажей за окном вагона. Мысленно она перемещалась в иных землях, иными путями, тропами – сумрачными, странными, нехожеными, – где не сменяли друг друга времена года, но царила одна лишь безотрадная зима. Ей было о чем подумать, однако в голове ее теснились не размышленья и не цель. Только сменяли друг друга бессвязные картины, внезапные проблески воспоминаний, чаяний. Прошлое и будущее показывались по собственной воле, дразня обрывочными образами – те приходили и сбегали, послушные некой кошмарной логике. Невероятно, какие вещи она помнила! Теперь, когда она узнала тайну, выяснила нечто, что так ее увлекло и затмением погрузило в тень, жизнь стала казаться похожей на попытку сыграть в вист при слабых картах. Истина сложила все события и совпадения в стройное, громадное и повергающее в ужас архитектурное строение. Разглядывая тысячу его деталей, Изабелла вздрагивала и пугалась до смерти. То, что когда-то мнилось мелочью, ныне отягощало свинцовыми гирями. И все же… то были мелочи, так какой смысл осознавать их? Все выглядело бесполезным. Всякая цель, намеренье утратили важность, как и любое желание, за исключеньем одного – скорей добраться до гостеприимного прибежища. Гарденкорт стал для Изабеллы отправной точкой, и сумрачные его комнаты теперь послужат хотя бы временным пристанищем. В путь она отправлялась в полной силе, а возвращалась слабой. И если прежде поместье было для нее местом отдохновения, то ныне станет укрытием. Изабелла завидовала Ральфу, ибо смерть – идеальный отдых: порвать со всем, все бросить и больше ничего не знать… как заманчиво! Точно прохладная вода в термах знойным днем.

В пути из Рима Изабелла несколько раз и правда становилась все равно как мертвая – когда сидела, забившись в угол, неподвижная, безвольная, понимая лишь, что куда-то едет. Лишенная надежд и сожалений, она сама себе напоминала фигурку на крышке этрусского супружеского саркофага [74]. Жалеть стало больше не о чем – все завершилось. Позади остались эскапада и даже покаяние. Покоя не давал лишь фортель мадам Мерль, вышедший столь… неописуемым. Разум подводил, не позволяя дать ему точное определение. Как бы там ни было, пусть качества, проявленные мадам Мерль, обернутся против нее же, и, несомненно, она еще предастся сожалениям в Америке, куда, по собственным словам, засобиралась. Вот только Изабелла о ней уже почти забыла. Мнилось даже, что с мадам Мерль они уже не встретятся, и впечатление это уносило Изабеллу в будущее, являвшее себя мельком, по чуть-чуть: и через много-много лет Изабелла видела себя в положении женщины, которая сама определяет свою жизнь, пусть эти намеки и противоречили нынешнему состоянию дел. Как соблазнительно было бы убраться далеко, как можно дальше от тоскливой Англии, однако, видимо, в этой радости Изабелле было отказано. В глубине души ее – глубже любой жажды отрешенья, – лежало чувство, будто еще многие годы предстоит выправлять свою жизнь. Временами сия убежденность воодушевляла, придавая сил, доказывая, что однажды Изабелла и правда снова заживет. Впрочем, все могло сложиться и так, что в этой самой жизни ее не ждало ничего, кроме страданий. В конце концов, она еще была молода, и произойти могло всякое.

Сперва Изабелла подумала, что больно уж она хороша и ценна для жизни, состоящей сплошь из страданий, для новых, еще более глубоких ран, но потом решила: мысли сии чересчур глупы, тщеславны. Она ценна? Какую это дает гарантию? Разве мало в анналах истории примеров загубленных ценностей? Прекрасное, напротив, страдает даже чаще. Тогда, возможно, не так уж она и прекрасна? В мыслях мелькнула тень долгого будущего: никуда Изабелла от жизни не сбежит, протянет до самого конца, – и нынешнее время окутало ее; вновь опустился серый саван безразличия.

Генриетта расцеловала ее так же, как и всегда, – скрытно, опасаясь чужих глаз, – а после Изабелла принялась озираться в толпе, ища служанку. Она не спрашивала ни о чем, хотела дождаться девушки. Потом ей вдруг подумалось, что тут без помощи не обойтись; Генриетта пришла как нельзя кстати, прибытие в Лондон внушало ужас: сумрачный от дыма, высокий свод вокзального купола, странный мертвенно-бледный свет, плотная и темная, напирающая толпа – они наполнили душу тревогой и страхом, заставив ухватить подругу за руки. Когда-то все это нравилось Изабелле, казалось элементами масштабного спектакля, в котором было нечто этакое, что трогало ее. Она помнила, как пять лет назад покидала Юстон в зимнем сумраке, по запруженным людьми улицам. Сегодня она этого сделать не могла, и тот поступок казался ей поступком другого человека.

– Прямо не верится, что ты приехала, – сказала Генриетта, глядя на Изабеллу так, словно та испытывала ровно противоположные чувства. – Если бы ты не… если бы не… Я и не знаю даже, – заметила мисс Стэкпол, будто бы вновь готовясь высказать неодобрение.

Изабелла снова огляделась, но так и не заметила служанку. Однако взгляд ее задержался на другом человеке, которого она вроде как видела прежде; она не сразу узнала добродушное лицо мистера Бантлинга. Тот стоял чуть в стороне, и даже многочисленная толпа была не в силах заставить его уступить хотя бы дюйм занятой земли. Он, впрочем, скромно держался поодаль, пока две дамы обнимались.

– Вон там мистер Бантлинг, – сказала Изабелла тихо, как бы невзначай, уже почти не надеясь отыскать служанку.

– О да, он всюду меня сопровождает. Идите же сюда, мистер Бантлинг! – позвала Генриетта. Тогда-то галантный холостяк с улыбкой направился в их сторону. Улыбка, впрочем, его была сдержанной, в силу веса обстоятельств. – Ну разве не мило, что она приехала? – спросила Генриетта. – Мистер Бантлинг все знает, – добавила она, – у нас состоялся тот еще спор. Он говорил, что ты не приедешь, а я твердила обратное.

– Разве вы не во всем согласны? – улыбнулась в ответ Изабелла (теперь это было ей под силу). В тот же миг в прямом взгляде мистера Бантлинга она уловила обещание добрых известий. Этим самым взглядом он как бы напоминал, что он – старый друг ее кузена, что все понимает и что все хорошо. Изабелла подала Бантлингу руку, и в голову пришло нелепое сравнение: рыцарь без страха и упрека.

– О, я с ней во всем согласен, – сказал мистер Бантлинг. – Это она со мной не соглашается, знаете ли.

– Я не говорила, что служанка – лишний груз? – спросила Генриетта. – Твоя девица наверняка осталась в Кале.

– Мне все равно, – ответила Изабелла, глядя на мистера Бантлинга, которого никогда еще не находила таким интересным.

– Побудьте с Изабеллой, а я схожу проверю, – велела ему Генриетта, оставляя их вдвоем.

Изабелла с Бантлингом немного постояли в молчании, а после он поинтересовался, как она переправилась через канал.

– Замечательно. Хотя нет, пожалуй, переправа выдалась суровой, – ответила Изабелла, чем явно удивила собеседника. Затем прибавила: – Я знаю, вы были в Гарденкорте.

– И откуда же?

– Не могу сказать, просто вы похожи на того, кто побывал там.

– По-вашему, я выгляжу сильно опечаленным? Там ужасно грустно, знаете ли.

– Вряд ли ужасная печаль вам пристала. Скорее ужасная любезность, – совершенно непринужденно заметила Изабелла, решив, что больше не стоит испытывать демонстративного смущения.

Зато несчастный мистер Бантлинг по-прежнему не мог подняться над приличием. Он сильно покраснел и рассмеялся, заверил Изабеллу, что частенько и сильно хандрит, а когда хандрит, то бывает весьма хмур.

– Можете спросить у мисс Стэкпол, знаете ли. А в Гарденкорте я был два дня назад.

– Видели моего кузена?

– Совсем недолго. Однако он принимал посетителей. Вчера у него был Уорбертон. Ральф чувствовал себя как обычно, он разве что не встает с постели, выглядит совершенно обессиленным и почти не говорит, – продолжил мистер Бантлинг. – При этом он ужасно мил и забавен. И как обычно умен. Скверное дело.

Даже гвалт на людной станции не помешал ему живописать состояние Ральфа Тушетта.

– Вы виделись в конце дня?

– Да, накануне вечером. Нарочно подгадал со временем. Знал, что вы захотите справиться о делах Тушетта.

– Я вам премного обязана. Можно мне поехать к нему сегодня вечером?

– Ах, вряд ли она вас пустит, – сказал мистер Бантлинг. – Она хочет, чтобы вы остановились у нее. Я велел слуге Тушетта телеграфировать мне сегодня, и час назад нашел телеграмму у себя в клубе. «Все тихо и спокойно», вот что в ней говорилось, а время было указано два часа. Так что, как видите, можно обождать до завтра. Вы, должно быть, чудовищно устали.

– Да, я чудовищно устала, и вновь благодарна вам.

– О, – отмахнулся мистер Бантлинг, – мы не сомневались в том, что вы захотите знать последние новости. – Изабелла смутно отметила про себя: хоть в чем-то Генриетта согласилась с ним. Тем временем мисс Стэкпол вернулась и привела служанку, которую застала как раз в тот момент, когда та доказывала свою полезность: сметливая девушка не потерялась в толпе, но занялась багажом хозяйки, поэтому последнее теперь было готово покинуть вокзал. – Скажу тебе так: и думать не смей о том, чтобы сегодня ехать за город, – велела подруге Генриетта. – И неважно, идет туда поезд или нет. Отправишься прямиком на Уимпол-стрит. В Лондоне и уголка не снять, но я для тебя один таки застолбила. Не римский дворец, хоть переночевать и сойдет.

– Я сделаю все, как скажешь, – уступила Изабелла.

– Скажу, что ты едешь и ответишь на вопрос-другой.

– И ни слова про ужин, не так ли, миссис Осмонд? – шутливо заметил мистер Бантлинг.

Генриетта бросила на него пристальный испытующий взгляд.

– Смотрю, вы торопитесь разжиться собственным! Ждите завтра в десять утра на вокзале Паддингтон.

– Не надо приходить ради меня одной, мистер Бантлинг, – попыталась отговорить товарища Изабелла.

– Он придет ради меня, – заявила Генриетта, провожая подругу к наемному экипажу. И позднее, в просторном сумрачном салоне на Уимпол-стрит – справедливости ради, отмечу, что ужин ждал и был приличен, – она наконец задала те самые вопросы, которые упомянула еще на вокзале. – Муж устроил тебе сцену по поводу поездки? – таков был первый из них.

– Нет, не сказала бы.

– Так он не возражал?

– О, еще как возражал. Просто не было того, что ты называешь сценой.

– Что же тогда было?

– Очень тихий разговор.

Некоторое время Генриетта присматривалась к гостье.

– И наверняка сродни адской пытке, – заметила она потом. Изабелла не стала отрицать того, что разговор походил на адскую пытку. Лишь ограничилась прямыми ответами на вопросы Генриетты, благо те были вполне однозначны. Ничего нового она не сообщила. – Что ж, – сказала наконец мисс Стэкпол, – у меня всего одно критическое замечание: надо ли было обещать маленькой мисс Осмонд вернуться?

– Я уже сама не понимаю, – ответила Изабелла. – Хотя тогда все было ясно.

– Раз уж ты забыла причину, то, видимо, и не вернешься.

Изабелла выждала немного.

– А может быть, найду другую.

– Точно не достойную.

– За отсутствием достойной причины сойдет само обещание вернуться, – предположила Изабелла.

– Да, и потому оно мне не по нраву.

– Давай сейчас не будем об этом. Пока у меня есть немного времени. Отъезд дался нелегко, так во что выльется возвращение?

– Ну, Осмонд хотя бы не устроит сцену! – с большим значением сказала Генриетта.

– Так ведь устроит, – мрачно ответила Изабелла. – И сцена будет не на раз: она растянется на всю мою оставшуюся жизнь.

Некоторое время обе женщины сидели, размышляя над этим выводом, а после мисс Стэкпол, дабы сменить, по просьбе Изабеллы, тему, внезапно объявила:

– Я побывала у леди Пенсл!

– Ах, так приглашение все же пришло!

– Да, спустя пять лет. На сей раз она соизволила меня принять.

– Неудивительно.

– Намного меньше удивительно, чем, как мне кажется, ты думаешь, – сказала Генриетта, глядя куда-то вдаль. Потом, резко обернувшись, прибавила: – Изабелла Арчер, прошу твоего прощения. За что? За то, что критиковала тебя, а сама зашла еще дальше. Мистер Осмонд хотя бы родился по ту сторону Атлантики!

Изабелла не сразу ухватила смысл ее слов: он был весьма тщательно или, по крайней мере, остроумно замаскирован. В данный момент рассудок Изабеллы не занимала комичность положения, однако созданный подругой образ она встретила коротким смешком. Немедленно оживилась и, слегка – но под стать случаю – перебрав с жаром, выпалила:

– Генриетта Стэкпол, ты что же это, намерена оставить родину?!

– Да, бедная моя Изабелла, так и есть. Не стану даже пытаться отрицать. Прямо говорю: я собираюсь выйти замуж за мистера Бантлинга и осесть тут, в Лондоне.

– Очень странно, – улыбаясь, сказала Изабелла.

– Что ж, да, полагаю, все так. Я пришла к этому мало-помалу. Думаю, знаю, на что иду, не знаю только, как это объяснить.

– Свой брак и не объяснить, – ответила Изабелла. – А твой и не нуждается в объяснениях. Мистер Бантлинг – не загадка.

– Да, он и не сухая шутка, и не вершина американского юмора. У него прекрасная натура, – продолжала Генриетта. – Я изучала его много лет и вижу насквозь. Он понятен мне как стиль хорошего проспекта. Он не большого ума человек, но сам ценит интеллект. С другой стороны, не преувеличивает его значения. Не то что мы в Соединенных Штатах.

– Ах, – сказала Изабелла, – ты и впрямь изменилась! Ни разу ведь прежде не отзывалась дурно о родной стране.

– Я лишь говорю, что мы оба чрезмерно влюблены в силу мозга, а это, в конце концов, не самый банальный недостаток. Но да, я изменилась, для брака женщина должна сильно перемениться.

– Надеюсь, ты будешь очень счастлива. Увидишь наконец, как живут англичане.

Генриетта коротко и выразительно вздохнула.

– Думаю, это ключ к тайне. Мне было невыносимо, что меня боятся. Теперь я в тех же правах, что и все остальные! – добавила она с безыскусным энтузиазмом. Это сработало и отвлекло Изабеллу, однако та не могла не уловить нотки меланхолии в голосе подруги. Наконец-то Генриетта признала и приняла свои человечность и женственность – Генриетта, которую она до этого момента считала ярким, жарким пламенем, бестелесным голосом. Досадно было узнать, что и у нее есть чувства, что и она подвержена страстям и что ее близость с мистером Бантлингом не так уж и самобытна. В ее союзе с ним не хватало оригинальности; напротив, присутствовала некоторая глупость; и на мгновение серость мира вдруг показалась Изабелле глубже. Чуть позднее она, правда, подумала: ладно хоть сам мистер Бантлинг оригинален. Вот только она не понимала, как это Генриетта может забыть отчизну. Она сама не так крепко за нее держалась, но и Америка всегда была не столько ее страной, сколько страной Генриетты. А покамест Изабелла спросила, понравилось ли Генриетте гостить у леди Пенсл.

– О да, – отозвалась подруга. – Она не знала, что обо мне думать.

– И это тебе так сильно понравилось?

– Очень-очень, ведь ей надо быть самой просвещенной. Она думает, будто знает все, но не может раскусить женщину моего, нового типа. Ей было бы намного проще, будь я лишь чуть лучше или чуть хуже. Она так растеряна, верит, будто мой долг – пойти и сотворить что-нибудь аморальное. Вот и мой брак с ее братом для нее аморален. Ей никогда и нипочем не понять моего склада!

– Значит, она не так умна, как ее брат, – сказала Изабелла. – Вот он, похоже, тебя понял.

– О нет, не понял! – решительно возразила мисс Стэкпол. – Я правда верю, что он именно потому и хочет на мне жениться, лишь бы раскрыть тайну и измерить ее пропорции. Это у него навязчивая идея, этакое увлеченье.

– Как хорошо, что ты умеешь посмеяться над этим.

– Ох, ну, – сдалась Генриетта, – мне тоже нужно кое-что выяснить! – И Изабелла поняла, что она не отказывается от верности родине, но планирует захват. Генриетта Стэкпол готовилась не на шутку сцепиться с Англией.

Однако назавтра, уже на вокзале Паддингтон, – оказавшись там в десять утра, в компании мисс Стэкпол и мистера Бантлинга, – Изабелла также поняла, что этот джентльмен воспринимает свое замешательство легко. Ежели он не выяснил всего, то хотя бы узнал главное: мисс Стэкпол инициативы хватит на двоих. Было очевидно, что, выбирая будущую супругу, он старательно избегал в суженой недостатка сего качества.

– Генриетта мне все сказала, и я очень рада, – сообщила Изабелла, подавая ему руку.

– Смею заметить, что вы считаете это ужасно странным, – ответил мистер Бантлинг, опершись на аккуратно сложенный зонтик.

– Да, я считаю это ужасно странным.

– Мне это кажется еще более ужасно странным. Однако мне всегда нравилось идти своим путем, – невозмутимо заявил мистер Бантлинг.

Глава LIV

Прибытие Изабеллы в Гарденкорт по второму скорбному случаю вышло даже незаметнее первого. Ральф Тушетт держал в доме небольшой штат прислуги, и для новых людей миссис Осмонд была незнакома; посему ее не проводили прямиком в комнату, но холодно оставили в гостиной ждать, пока о ней доложат наверх ее тетке. Ждала Изабелла долго; миссис Тушетт как будто не торопилась спускаться. Наконец молодая женщина утратила терпение; она нервничала и боялась – боялась так, словно предметы, ее окружавшие, ожили и следили за ее тревогой, строя гротескные гримасы.

День выдался темный и холодный; в углах просторных, обшитых бурыми панелями комнат застыл глубокий мрак. В доме царила знакомая глухая тишина: такая же окутала поместье на несколько дней перед смертью дядюшки. Изабелла покинула гостиную и отправилась бродить по дому: заглянула в библиотеку, прошла в галерею с картинами; в глубокой тишине ее шаги отдавались эхом. За годы Гарденкорт не изменился, и казалось, будто Изабелла его не покидала. Она завидовала постоянству ценных «предметов», которые не изменились и на волосок, лишь прибавляя в ценности, тогда как их владельцы теряли дюйм за дюймом счастье, молодость и красоту. До Изабеллы дошло, что она бродит по дому, совсем как тетка в тот роковой день, в Олбани. С тех пор она заметно изменилась – и то было лишь начало. Она внезапно поняла, что не явись к ней тетя Лидия со своим известием и не застань ее одну, все могло сложиться иначе. Иначе пошла бы ее жизнь, и сама она могла бы познать большее счастье. Изабелла остановилась перед небольшой картиной – очаровательным и ценным Бонингтоном [75], – и надолго задержала на ней взгляд. Однако полотна словно не видела; гадала: вышла бы она за Каспара Гудвуда, не приди к ней тетка?

Миссис Тушетт наконец явилась, как раз когда Изабелла вернулась в большую безлюдную гостиную. Выглядела тетка сильно постаревшей, зато глаза ее были по-прежнему ясны, а голова все так же гордо вскинута; губы походили на сомкнутые створки хранилища потаенных смыслов. На тетке было простое серое платье, и Изабелла задумалась, как задумалась и в первый раз, кого ее примечательная родственница напоминает больше: королеву-регента или тюремную матрону. Не разжимая губ, тетка поцеловала Изабеллу в покрасневшие щеки.

– Я задержалась, потому что приглядывала за Ральфом, – объяснила миссис Тушетт. – Сиделка отправилась обедать, и я ее подменила. Вообще, при Ральфе есть человек, но проку от него никакого: только и таращится в окно – как будто там что видно! Не хотела отходить от Ральфа. Он задремал, и я боялась потревожить его. Ждала, пока вернется сиделка. Впрочем, ты ведь здесь как дома.

– Как выяснилось, да. Я тут побродила, – ответила Изабелла, а потом поинтересовалась, долго ли поспал Ральф.

– Он лежит, закрыв глаза, без движения. Хотя вряд ли все время спит.

– Он примет меня? Сможет поговорить?

Сказать заранее миссис Тушетт не решилась. Ограничилась самой оптимистичной, на ее взгляд, фразой: «Можешь попытаться заглянуть к нему», а после предложила проводить Изабеллу в ее комнату.

– Я думала, тебя туда отвели. Дом, правда, не мой, а Ральфа, не знаю, как тут заведено. Багаж, впрочем, наверняка забрали, вряд ли ты прихватила много вещей. Впрочем, какое мое дело? Думаю, тебе отвели ту же комнату, что и в прошлый раз. Ральф, как узнал, что ты едешь, велел выделить именно ее.

– Он что-нибудь еще говорил?

– Ах, дорогая моя, он больше не щебечет, как прежде! – горестно воскликнула миссис Тушетт, поднимаясь по лестнице вперед племянницы.

Комната правда была та же, но в ней, похоже, как подсказала интуиция, с прошлого визита Изабеллы никто так и не спал. Багаж, и впрямь не объемный, дожидался там; миссис Тушетт немного посидела, глядя на него.

– Надежды нет? – спросила, встав перед ней, наша молодая женщина.

– Никакой. Ее и не было никогда. Жизнь ему выпала неудачная.

– Да, зато она была прекрасной. – Изабелла сама не заметила, как стала противоречить тетке: сухость родственницы ее раздражала.

– Не знаю, что ты имеешь в виду, но какая красота без здравия? Странное, однако, у тебя платье для дороги.

Изабелла оглядела собственный наряд.

– Я собралась и покинула Рим за час. Схватила первое, что попалось под руку.

– Твои сестры в Америке хотели знать, что ты носишь. Как будто ничего важнее нет. Я не смогла ответить, но они, похоже, сами догадались: ты не носишь ничего скромнее черной парчи.

– Для них я прекраснее, чем есть. Боюсь сказать им правду, – ответила Изабелла. – Лили писала, что вы с ней ужинали.

– Она приглашала меня четырежды, и я пришла лишь раз. Хотя после второго она могла бы и угомониться. Ужин удался на славу; дорогой, наверное, был. У ее мужа прескверные манеры. Осталась ли я довольна поездкой в Америку? С какой стати? Я не удовольствия ради ездила.

Темы были занимательные, однако миссис Тушетт покинула племянницу, с которой должна была встретиться вновь через полчаса за полуденной трапезой. Две дамы сократившимся своим числом сели друг напротив друга в меланхоличной гостиной. Здесь, спустя непродолжительное время, Изабелла обнаружила, что тетка ведет себя не так сухо, как показалось сперва, и вновь испытала старую жалость к невыразительности бедной женщины, к неумению испытывать сожаление, разочарование. Сегодня она, бесспорно, почла бы за благословение способность ощутить поражение, осознать ошибку, и даже стыд, а может быть, и то и то. Изабелла задалась вопросом: а вдруг рассудок тетки и вовсе лишен сих украшений, и она втайне пытается обрести их, ухватить хоть послевкусие жизни, объедки с пира – крохи боли или остывшее сожаление. С другой стороны, а вдруг она боялась того, что сожаление, ежели его познать, уведет слишком далеко? Притом же видно было, как на тетку снисходит смутное осознание ошибки, и она уже видит себя в будущем старухой без воспоминаний. Выражение ее маленького заостренного лица было трагичным. Она сказала племяннице, что Ральф пока лежит, не шевельнувшись, но, возможно, сумеет повидаться с ней перед ужином. А потом, почти сразу же прибавила: к нему-де днем ранее приходил лорд Уорбертон. Сие известие чуть напугало Изабеллу, намекнув, что данный персонаж где-то поблизости и случай может свести их вместе. Притом случай не счастливый: не за тем ехала Изабелла в Англию, чтобы вновь противоборствовать лорду Уорбертону. Тем не менее сейчас она отметила, как любезен был лорд к Ральфу, доказывая это в Риме.

– Правда, у него сейчас забот прибавилось, – поведала миссис Тушетт и замолчала, буравя племянницу взглядом.

Изабелла сразу же догадалась, что имеет в виду тетка, однако, отвечая, догадку свою скрыла. Сердце забилось чаще, и ей нужно было время успокоиться.

– Ах да, палата лордов и прочее…

– Он не о пэрах думает, он думает о дамах. Вернее, об одной: его светлость сказал Ральфу, что помолвлен.

– Ах, он женится! – негромко воскликнула Изабелла.

– Ежели только не разорвет помолвку. Похоже, он решил, что Ральф захочет знать. Бедняга Ральф не сможет присутствовать на венчании, а ведь оно, мне кажется, уже очень скоро.

– Ах, и кто же юная избранница?

– Какая-то аристократка, не то леди Флора, не то леди Фелиция…

– Я очень рада, – сказала Изабелла. – Должно быть, все решилось внезапно.

– Вполне внезапно: его светлость ухаживал три недели. О помолвке стало известно совсем недавно.

– Очень рада, – повторила Изабелла с бо́льшим ударением. Она знала, что тетка наблюдает за ней, пытаясь высмотреть признаки обиды, и желание не дать собеседнице увидеть что-либо такое позволило говорить живо и благодушно, если не сказать с облегчением. Миссис Тушетт, естественно, следовала традиции, согласно которой дамы, даже замужние, воспринимают брак бывших ухажеров как личное оскорбление. Таким образом, главной заботой Изабеллы стало показать, что это, может, и дело обычное, но сейчас она зла не держит. Однако сердце ее тем временем, как я сказал, заколотилось; и ежели она на какое-то время задумалась – забыв пока, что миссис Тушетт наблюдает за ней, – то вовсе не об упущенном поклоннике. Мысленно она унеслась прочь за половину Европы; остановилась, запыхавшись и даже чуть трепеща, в городе Риме. Представила, как сообщает мужу о том, что лорд Уорбертон готовится вести невесту к алтарю. Само собой, ей в голову не приходило, насколько бледной и изможденной, должно быть, выглядит она, напрягши воображение. Но вот наконец она собралась и сказала тетке: – Рано или поздно он должен был это сделать.

Миссис Тушетт помолчала; потом коротко и резко мотнула головой.

– Ах, дорогая, мне тебя не понять! – внезапно воскликнула она.

Дальше женщины обедали молча; у Изабеллы возникло чувство, будто она услышала о смерти лорда Уорбертона. Она знала его лишь как жениха и вот избавилась от притязаний. Для бедной Пэнси он был мертв, тогда как с Пэнси он еще мог бы жить. В гостиной стоял слуга; наконец миссис Тушетт отослала его прочь. Она закончила есть и сидела, сцепив руки на краю стола.

– Мне бы хотелось задать тебе три вопроса, – заметила она, когда слуга вышел.

– Три – это очень много.

– На меньшее я не согласна. Я хорошо обдумала эти вопросы, они уместны.

– Этого-то я и боюсь. Уместные вопросы – самые страшные, – ответила Изабелла.

Миссис Тушетт отодвинулась от стола; племянница встала и целенаправленно подошла к одной из оконных ниш, чувствуя на себе теткин взгляд.

– Ты хоть раз пожалела, что не вышла за лорда Уорбертона? – спросила миссис Тушетт.

Изабелла медленно, но не отягощенно покачала головой.

– Нет, дорогая тетя.

– Хорошо. Должна сказать, что склонна верить твоим словам.

– Ваша вера мне – невероятное искушение, – заявила она, по-прежнему улыбаясь.

– Искушение солгать? Не советую, ибо когда меня неверно информируют, я становлюсь опасна, как отравленная крыса. Я не собираюсь торжествовать над тобой.

– Это супруг не может со мной ужиться, – сказала Изабелла.

– А я бы могла его заранее предупредить. Говорю же, это не торжество над ТОБОЙ, – добавила миссис Тушетт. – Тебе все еще нравится Серена Мерль? – продолжала она.

– Не так, как когда-то. Но это неважно, ибо она едет в Америку.

– В Америку? Должно быть, совершила нечто дурное.

– Да, очень дурное.

– Могу я спросить, что именно?

– Она воспользовалась моей добротой.

– Ах, – воскликнула миссис Тушетт. – Как и моей! Она так со всеми поступает.

– Теперь воспользуется Америкой, – подытожила Изабелла, снова улыбаясь и радуясь тому, что вопросы закончились.

Увидеть Ральфа удалось не раньше вечера. Весь день он дремал или, по крайней мере, лежал без сознания. У него побывал доктор, любимый Ральфом местный врач, который наблюдал еще дядюшку Изабеллы. Он наведывался раза три или четыре за день, глубоко заинтересованный в сем пациенте. Раньше приходил сэр Мэтью Хоуп, но Ральф устал от сего прославленного мужа и попросил отправить сообщение, мол, я умер и более не нуждаюсь в медицинских услугах. Миссис Тушетт написала сэру Мэтью просто: моему сыну вы не нравитесь. В день приезда Изабеллы Ральф, как я уже упомянул, много часов пролежал ни жив ни мертв, однако к вечеру пришел в себя и заявил, что знает о ее прибытии.

Откуда он узнал, было неясно, поскольку никто о том не сообщил из страха перевозбудить его чувства. Изабелла вошла и присела подле его ложа в приглушенном свете; в комнате лишь в одном углу горела свеча под плафоном. Изабелла отпустила сиделку, сказав, что остаток вечера сама присмотрит за кузеном. Он же, открыв глаза, сразу признал кузину. Бессильно вытянул руку в ее сторону, но вот говорить оказался уже не в состоянии; снова закрыл глаза и продолжил лежать совершенно неподвижно, лишь держа Изабеллу за руку. Она пробыла с ним долго – пока не вернулась сиделка, хоть и тогда Ральф не подал признаков сознания. Вполне могло статься, что он просто выпал из него, ведь на челе его явственно проступала печать смерти. Уже в Риме он был плох, однако сейчас дело стало совсем худо, и измениться его положение могло лишь в одну сторону.

Впрочем, на лице его читалась необыкновенная умиротворенность: неподвижностью черт оно напоминало крышку ящика. Ральф превратился чуть ли не в скелет. Стоило же ему открыть глаза, и Изабелла словно заглянула в бездну. Сиделка вернулась лишь к полуночи, однако часы, проведенные рядом с Ральфом, не показались Изабелле долгими, ведь именно за этим она и приехала.

Ежели она рассчитывала на долгое бдение, то не обманулась, ибо три дня Ральф провел в этаком благодарном молчании. Несколько раз ей мнилось, будто бы он хочет говорить, но голос отказывал ему. Тогда он закрывал глаза, словно в предвкушении чего-то – чего-то, что придет наверняка. Молчание Ральф хранил полное, и ей порой казалось, что ожидание его завершилось. Притом ее не покидало чувство, что кузен покамест не покинул ее. Временами она его оставляла и в какие-то часы бродила по пустому дому, прислушиваясь к голосу, что не принадлежал бедняге Ральфу. Ее постоянно терзал страх: она ждала, что муж напишет ей. Однако ни слова не пришло и от Осмонда. Изабелла лишь получила письмо из Флоренции от графини Джемини.

Вечером третьего дня, однако же, Ральф заговорил.

– Сегодня мне получше, – пробормотал он внезапно в тоскливой тишине ее бдения. – Кажется, я могу поговорить. – Изабелла опустилась на колени у его подушки, взяла за тощую руку и попросила не утруждаться, не изматывать себя. Ральф поневоле сохранял серьезную мину: ему не удавалась игра мускулов, дабы изобразить улыбку, – но все еще не растерял способности изобличать нелепости. – Устал я или не устал, впереди целая вечность для отдыха. Не грех и поднатужиться, коль скоро это самый распоследний раз. Вроде бы ближе к концу люди начинают ощущать себя получше? Я часто слышал о таком и ждал сего. С тех самых пор, как вы приехали, только и думал, когда сей час придет. Раза два или три силился заговорить, из страха, что вам приестся сидеть тут. – Ральф говорил медленно, с болезненными перерывами, надолго беря паузы; его голос словно бы доносился издалека. Замолчав же, кузен просто глядел на Изабеллу большими, немигающими глазами. – Как хорошо, что вы приехали, – продолжил он. – Я ждал этого, презрев сомнения.

– Я сама сомневалась, что приеду, – сказала Изабелла.

– Вы точно ангел у моей кровати. А знаете, что поговаривают об ангеле смерти? Он, мол, прекраснейший из всего сонма. Вы именно такая, вы словно ждали меня.

– Я не смерти вашей ждала, а… этого. Это не смерть, дорогой Ральф.

– Не для вас, нет. Ничто не делает нас живее, чем лицезрение чужой смерти. Это и есть ощущение жизни – чувство, что мы остаемся. Оно есть даже у меня. Впрочем, теперь от меня нет иного прока, разве что передать это чувство другим. Со мной все кончено. – Тут он замолчал. Изабелла подалась ближе, положив голову на сцепленные поверх его ладони руки. Теперь она его не видела, однако его глухой голос раздавался над самым ее ухом: – Изабелла, – внезапно заговорил он снова. – Жаль, что кончилось все не для вас. – Она ничего не ответила; разразилась всхлипами и осталась сидеть так, зарывшись лицом в их руки. Ральф лежал молча, вслушиваясь в ее плач; наконец он протяжно застонал. – Ах, что вы со мной сотворили!

– Что ВЫ сотворили со мной! – вскричала Изабелла в крайнем возбуждении, которое, впрочем, сглаживалось ее позой. Она растеряла всякий стыд, всякое желание прятать что-либо. Пусть Ральф знает; для душевной боли он уже недосягаем, а признание сблизит их окончательно. – Однажды вы кое-что сделали, сами знаете. О, Ральф, вы были всем! Что я для вас сделала, что могу сделать сегодня? Я бы умерла, лишь бы вы жили. Но я не хочу, чтобы вы жили; лучше сама умру, лишь бы вас не терять. – Голос ее тоже надломился, полный слез и горя.

– Вы не потеряете меня. Сохраните меня в сердце, и я буду ближе, чем когда-либо. Дорогая Изабелла, жизнь лучше, ибо в жизни есть любовь. Смерть хороша, но в ней любви нет.

– Я вас так и не отблагодарила… так и не сказала… не была той, кем должна была быть! – продолжала Изабелла. Ею овладела страстная потребность плакать и винить себя, отдаться скорби. Все ее беды слились воедино, сплавились в эту нынешнюю боль. – Что вы, наверное, обо мне думали? Хотя откуда мне было знать? Есть те, кто поумней меня, и посему все открылось мне лишь недавно.

– Не обращайте внимания на людей, – посоветовал Ральф. – Сам я рад покинуть их.

Она вскинула голову, подняла сцепленные ладони, словно молилась ему.

– Это правда? Это так? – спросила она.

– То, что вы были глупы? О нет, – сказал Ральф, ощутимо напрягая волю.

– То, что вы сделали меня богатой, что все мое – это ваше?

Ральф отвернулся и некоторое время молчал. Потом наконец ответил:

– Ах, не надо, все обернулось… вот чем. – Он медленно повернулся к ней. – Но когда бы не это… когда бы не это!.. – Он помолчал. – Мне кажется, я вас уничтожил, – простонал кузен.

Изабелла полнилась уверенностью, что он для боли недосягаем и уже почти оставил этот мир, но даже невзирая на сие ощущение, она бы все равно говорила, ибо все утратило смысл. Все, кроме единственного знания, не причинявшего чистые муки, – знания о том, что они видят истину вместе.

– Он женился на мне из-за денег, – сказала Изабелла. Она хотела излить на кузена все и боялась не успеть, ведь он мог умереть раньше.

Ральф, продолжая глядеть на нее недвижными глазами, сомкнул веки. Впрочем, тут же поднял их и ответил:

– Он был горячо влюблен в вас.

– Да, он был влюблен, однако, будь я бедной, не женился бы. Я не виню вас. Как можно! Хочу лишь, чтобы вы поняли. Прежде я пыталась утаить от вас правду, но то время миновало.

– Я давно все понял, – признался Ральф.

– Я догадывалась, и мне это не нравилось. Зато теперь нравится.

– Я не обижен… Я даже счастлив. – В голосе Ральфа правда слышалась невероятная радость. Тогда Изабелла поцеловала его в макушку. – Я все давно понял, – повторил Ральф, – и это было так странно… так грустно. Вы хотели повидать жизнь, и за это пожелание вас наказали, ведь вам не было этого дозволено. Вас перетерли жернова традиций!

– О да, меня наказали, – всхлипнула Изабелла.

Он прислушался к ее плачу, а затем продолжил:

– Как Осмонд воспринял ваш отъезд? Совсем дурно?

– Сделал так, что мне было очень тяжело решиться. Теперь это неважно.

– Так значит, между вами все кончено?

– О нет, вряд ли что-то закончилось.

– Вы вернетесь к нему? – ахнул Ральф.

– Не знаю, не могу сказать. Я останусь тут столько, сколько будет можно. Сейчас думать не хочу. Да и нет нужды. Мне на все плевать, кроме вас, и этого пока достаточно. Пусть ненадолго, но этого хватит. Здесь, стоя на коленях, у вашего смертного одра, я счастлива так, как давно не была. И я хочу, чтобы вы были счастливы, не думали ни о чем печальном, только чувствовали мое присутствие, мою любовь. Какое нам дело до боли? К чему думать о ней в такие часы? Она не самое глубокое чувство, есть и глубже.

Похоже, время от времени говорить Ральфу становилось особенно тяжело; ему требовалось больше времени, чтобы собраться с силами. Поначалу он словно не думал отвечать на ее последние слова, но прошло много времени, и он просто пробормотал:

– Вы должны остаться здесь.

– Я бы хотела остаться, столько, сколько покажется верным.

– Покажется верным? – повторил за ней кузен. – Да, много же вы думаете о верном.

– Кто-то должен. Вы очень устали, – сказала Изабелла.

– Очень. Вы говорили, что боль – не самое глубокое чувство. Да… так, но все же глубины ему не занимать. Когда б я мог остаться…

– Для меня вы навсегда останетесь здесь, – мягко перебила Изабелла, что далось ей без труда.

Однако Ральф через некоторое время продолжил:

– …Но в конце концов она уходит. Уже проходит. Зато любовь остается. Не знаю, за что нам столько мук. Возможно, я это выясню, но вы еще молоды, и в жизни много чего есть.

– Я чувствую себя очень старой, – возразила Изабелла.

– Снова помолодеете. Я вижу это. Я не верю… не верю… – Он снова остановился, выдохшись.

Изабелла попросила его пока не говорить.

– Нам не нужны слова, чтобы понять друг друга, – сказала она.

– …Я не верю, что столь крупная ошибка, как ваша, может принести большие страдания.

– О, Ральф, сейчас я очень счастлива, – вскричала сквозь слезы Изабелла.

– И помните, – продолжил он, – что пусть вас ненавидели, я любил вас с той же силой. Да… даже… обожал, Изабелла! – томительно и едва слышно выдохнул он.

– О брат мой! – вскричала Изабелла, падая рядом с ним без сил.

Глава LV

Он рассказывал ей, еще в первый вечер в Гарденкорте, что если она поживет и настрадается вдосталь, то может однажды повстречать призрака, которым, как и положено, не обделен сей старый дом. Видимо, необходимое условие она выполнила, ибо на следующее утро в холодном бледном рассвете поняла, что у ее кровати стоит дух. Накануне она легла, не раздеваясь, убежденная, что ночи Ральф не переживет. Спать и не думала, ждала, ведь подобное ожидание требовало бдения. Однако Изабелла все же сомкнула веки, уверенная: коли ночью к ней постучаться, она услышит. Стука не последовало, но едва забрезжил жидкий серый свет, как она резко села на кровати, словно бы услышала призыв. На миг ей показалось, что это Ральф стоит тут, перед с ней – неясная фигура, парящая в полутемной комнате. Она присмотрелась, увидела белое лицо и добрые глаза, а после осознала, что рядом никого.

Она не устрашилась, только испытала уверенность. Покинула комнату и с неослабевающей убежденностью прошла темными коридорами, спустилась по дубовым ступеням лестницы, лоснившимся в неверном свете из окон гостиной. У двери в комнату Ральфа остановилась и прислушалась, но не услышала ничего, лишь, как ей показалось, тишину внутри. Осторожно, словно приподнимая вуаль с лица почившего, толкнула дверь и увидела миссис Тушетт – та неподвижно и прямо сидела у постели сына, держа его за руку. По другую сторону одра доктор со знанием дела ощупывал запястье Ральфа. В изножье стояло две сиделки.

Миссис Тушетт не обернулась, а вот доктор поднял голову и сурово взглянул на Изабеллу; затем он отпустил руку Ральфа. Одна из сиделок тоже очень тяжело взглянула на Изабеллу, однако же никто не произнес ни слова. Изабелла смотрела лишь на то, что и пришла увидеть: лицо Ральфа было как никогда бледно и странно напоминало лицо его отца, который за шесть лет до того лежал на этой самой постели. Изабелла прошла к тетке и обняла ее одной рукой; и миссис Тушетт, которая обычно сама не обнимала и не любила объятий, ненадолго и слегка подалась к ней. Притом она была скованна и не пролила ни слезинки; в ее резко очерченное бледное лицо было страшно взглянуть.

– Дорогая тетушка Лидия… – пробормотала Изабелла.

– Благодари Господа, что у тебя нет ребенка, – вымолвила миссис Тушетт, отстраняясь.

Спустя три дня внушительное число людей сумело выкроить время в самый разгар лондонского «сезона», дабы сесть на утренний поезд до тихой станции Беркшир и провести полчаса в располагавшейся неподалеку серой церквушке. На зеленом погосте святилища миссис Тушетт и предала земле тело сына. Она стояла на краю могилы, Изабелла – рядом с ней. Сам могильщик не обстряпал бы похороны практичнее миссис Тушетт. Событие вышло траурным, но не суровым и не тяжким; во всем происходящем чувствовались мягкость, доброта. Погода сменилась и стала ясной; день, один из последних, по-майски коварных, выдался теплый и безветренный, воздух был прозрачен; цвел боярышник и пели дрозды. Ежели при мысли о мистере Тушетте у кого и возникала грусть, то не особо сильная, ведь смерть его не была жестокой: умирал он уже очень давно и был готов к ней; оставалось лишь дождаться. В глазах Изабеллы скопились слезы, однако слезы эти не застили ей взора. Сквозь них она видела, какой чудесный стоит день, как прелестна природа, как мил старый английский погост; различала склоненные головы добрых друзей. Пришел лорд Уорбертон и группа незнакомых джентльменов; некоторые из них, как выяснилось позднее, участвовали в делах банка. Явились и другие знакомые: среди первых – мисс Стэкпол и подле нее честный мистер Бантлинг; еще Каспар Гудвуд – голову он держал выше прочих и склонял ее реже. Изабелла почти все время ощущала на себе взгляд мистера Гудвуда; в то время, как остальные упирали взоры в дерн, он таращился на нее – суровей, чем обычно на людях. Впрочем, она не подавала виду, будто заметила его; лишь удивлялась его задержке в Англии, закономерно отмечая про себя, что он, сопроводивши Ральфа в Гарденкорт, должен был бы уехать. Эта страна мало ему нравилась. Однако он пришел, подчеркнуто заявляя о своем присутствии, и нечто в его поведении как бы предупреждало: намерения у него непростые. Изабелла старалась не встречаться с ним взглядом, и хотя в его глазах, определенно, читалось сочувствие, он вызывал у нее неловкость. Когда небольшая группа гостей разошлась, пропал и он, и единственный, кто захотел поговорить с Изабеллой – хотя с миссис Тушетт и беседовало несколько человек, – так это Генриетта Стэкпол. Генриетта плакала.

Как и хотел Ральф, Изабелла не стала торопиться с отъездом из Гарденкорта. Себе говорила, что просто побудет с теткой из простого милосердия. Счастье, что нашлась столь славная причина, ведь иных попросту не было: свое дело Изабелла сделала, исполнила то, ради чего покинула супруга. Тот ждал ее в другом городе, в иной стране, считая часы в ее отсутствии; при таком раскладе мотив остаться требовался поистине железный. Мужем Осмонд был не из лучших, однако это сути не меняло; брак сам по себе накладывал определенные обязательства, никак не зависящие от меры доставляемого супругам счастья. О муже Изабелла старалась думать как можно реже, однако сейчас, оказавшись вдалеке, неподвластная его чарам, вспоминала о Риме с неким душевным трепетом: его образ вызывал пронизывающий холод, и она спешила укрыться в самой глубокой тени Гарденкорта. Она проживала день за днем, все откладывая неизбежное, закрывая глаза и стараясь не думать. Знала, что должна решать, но не решала ничего; сам ее приезд не был решением. Она лишь отправилась в дорогу. Осмонд как не писал ей, так и, наверное, не напишет, он все оставит на нее. Она не слышала ничего от Пэнси, однако тут все было просто: отец велел ей не писать.

Миссис Тушетт не возражала против общества Изабеллы, но и помощи никакой не оказывала; она как будто погрузилась, без живости, но с абсолютной ясностью, в раздумья о выгодах своего нового положения. Оптимистом миссис Тушетт не была, хоть даже из болезненных происшествий умела извлечь определенную пользу. Таковая состояла в мысли о том, что, в конце концов, несчастье постигло другого: смерть есть событие нерадостное, однако в данном случае она забрала сына, не ее. Миссис Тушетт никогда не льстила себя тем, что ее собственная смерть огорчит хоть кого-нибудь, кроме миссис Тушетт. Ее дела обстояли куда лучше, чем у бедняги Ральфа, оставившего позади земные блага и всякую обеспеченность; ибо самое худшее в смерти, по мнению миссис Тушетт, заключалось в том, что оставленным тобою могут воспользоваться. Сама же она никуда не делась и была начеку. Незамедлительно, в вечер похорон дала Изабелле знать о некоторых завещательных распоряжениях Ральфа. Он говорил матери обо всем, советовался. Денег ей не оставил, но в деньгах она, само собой, и не нуждалась. Вместо этого сын завещал ей мебель Гарденкорта, не считая картин и права пользования домом в течение года, за который его надлежало продать. Вырученные средства должны были составить пожертвование в пользу больницы для бедняков, страдающих той же хворью, что унесла Ральфа; исполнителем по этой части завещания назначался лорд Уорбертон. Прочая часть собственности усопшего, подлежащая изъятию из банка, распределялись по различным завещательным дарам – и доля от них досталось кузинам из Вермонта, к которым папенька Ральфа и так уже был щедр.

Имелось еще несколько пунктов, поменьше.

– Некоторые из них невероятно любопытны, – сказала миссис Тушетт. – Ральф завещал внушительные суммы незнакомым людям. Он дал мне список, и я поинтересовалась некоторыми именами из него. Оказалось, это те, кому он в разное время нравился. Похоже, Ральф посчитал, что тебе он не нравился, ибо тебе не оставил ни гроша. По его мнению, отец и так обошелся с тобой прилично, и я склонна согласиться. При этом не хочу сказать, что Ральф на тебя затаил обиду. Картины следует раздать: он их распределил, по одной, как небольшие сувениры. Самый ценный идет лорду Уорбертону. И как ты думаешь, что Ральф сделал с библиотекой? Напоминает розыгрыш. Он оставил ее твоей подруге, мисс Стэкпол, «в знак признания ее вклада в литературу». Это он про то, как она его из Рима сопровождала? Тот еще вклад в литературу! В библиотеке множество редких и ценных томов, а раз она не может таскать их все с собой по миру в чемодане, он ей советует все пустить с молотка. Само собой, мисс Стэкпол продаст книги через «Кристис», а на вырученные средства откроет газету. Может, это будет вклад в литературу?

Изабелла воздержалась от ответа, поскольку свой лимит на вопросы тетка исчерпала еще в первый день. К тому же никогда еще литература не была Изабелле так безынтересна, как сейчас, о чем она узнала, сняв с полки один из редких и ценных томов, упомянутых миссис Тушетт. Читать никак не получалось; внимание было на редкость непослушным. Однажды, спустя неделю после церемонии на кладбище, Изабелла, сидя в библиотеке, битый час пыталась сосредоточиться; однако взгляд то и дело соскальзывал со страниц в сторону окна, выходившего на длинную дорожку. Так Изабелла и заприметила скромный экипаж, что приближался к двери дома, и узнала лорда Уорбертона, сидевшего в довольно неудобной позе, в углу коляски. Внимательность его светлость всегда проявлял отменную и потому, в сложившихся обстоятельствах, было неудивительно, что он взял на себя труд приехать из Лондона и навестить миссис Тушетт. Само собой, приехал он увидеть именно миссис Тушетт, никак не миссис Осмонд; доказывая себе действительность сей мысли, Изабелла вышла из дома и углубилась в парк.

С самого приезда в Гарденкорт она редко выходила из дома, поскольку погода не располагала к прогулкам. Сегодня же вечер выдался прекрасный, и поначалу мысль о прогулке показалась отличной. Догадка, которую я упомянул, была вполне правдоподобной, но успокоиться Изабелле не помогла, и ежели б вы видели, как ходит она из стороны в сторону, сказали бы, что совесть ее нечиста. Она не испытала умиротворения, когда спустя четверть часа, подойдя к дому, увидела, как из-под портика выходит в сопровождении гостя миссис Тушетт. Видимо, тетка предложила ему поискать Изабеллу. Принимать гостей настроения у нее не было, и будь малейший шанс, она бы ретировалась за одно из вековых деревьев. Однако знала, что ее успели заметить, и ей не оставалось ничего, кроме как подойти.

Лужайка перед Гарденкортом была довольно обширна, и Изабелла шла долго; при этом она заметила, что лорд Уорбертон несколько скованно сцепил руки за спиной и опустил очи долу. Оба, и гость, и хозяйка, показательно молчали; однако даже издалека Изабелла увидела, что взгляд, который миссис Тушетт коротко бросила на нее, исполнен выражения. Им тетя словно бы четко и язвительно говорила: «За этого, исключительно послушного аристократа ты могла бы выйти!» Впрочем, ничего подобного Изабелла не прочитала в глазах самого лорда Уорбертона. Вместо этого в них говорилось: «Мне, право слово, очень неловко, но без вашей помощи не обойтись». Он был очень мрачен, очень вежлив и впервые с тех пор, как Изабелла его повстречала, приветствовал ее без улыбки. А ведь даже во дни горя он всегда начинал разговор с улыбки. Выглядел его светлость чрезвычайно смущенным.

– Лорд Уорбертон любезно приехал навестить меня, – сказала миссис Тушетт. – Он, правда, не ждал застать тебя в Гарденкорте. Мне же сообщили, что тебя в доме нет, и потому я, зная, какие вы с ним старые друзья, предложила самостоятельно искать тебя.

– О, в шесть сорок отходит нужный мне поезд, на нем я успеваю вернуться домой к ужину, – очень невпопад объяснил миссис Тушетт компаньон. – Я счастлив, что вы еще не уехали, – сказал он затем Изабелле.

– Право слово, я здесь ненадолго, – несколько порывисто ответила она.

– Понимаю, но надеюсь, что вы останетесь еще на несколько недель. Вы приехали в Англию раньше, э-э, чем планировали?

– Да, очень неожиданно для себя.

Миссис Тушетт отвернулась, делая вид, будто оценивает состояние поместья, которое и впрямь было ненадлежащим, тогда как лорд Уорбертон слегка помедлил. Изабелла решила, что он хотел, довольно смущенно, поинтересоваться делами ее супруга, но вовремя осекся и продолжил говорить о другом, только как-то бесконечно хмуро – либо же полагая, что пребывает в доме, который недавно посетила смерть, либо же по каким-то иным, личным причинам. Ежели дело было в личных причинах, то на сей счет оправдание у него, к счастью, имелось: он мог выдумать какие угодно. Изабелла же, присматриваясь к его светлости, мысленно отметила, что лицо у него даже не печальное, но какое-то до странного невыразительное.

– Ежели бы мои сестры знали, что вы здесь, они бы с радостью приехали, лишь бы вы только их приняли, – продолжал лорд Уорбертон. – Окажите любезность, повидайте их до отъезда из Англии.

– С огромным удовольствием. У меня сохранились весьма теплые воспоминания о ваших сестрах.

– А может быть, вы приедете на день-другой в Локли? За вами, знаете ли, еще есть старое обещание. – Тут его светлость слегка покраснел, отчего его лицо приобрело более знакомый вид. – Хотя, возможно, сейчас не стоило вспоминать о нем. Вы, разумеется, не думаете о разъездах по гостям. Однако я предлагаю отнюдь не загоститься. Мои сестры будут в Локли пять дней, на Троицу. И когда бы вы приехали – раз уж говорите, что не задержитесь в Англии надолго, – я бы устроил так, чтобы в поместье буквально не было никого лишнего.

Изабелла подумала, не имеет ли он в виду, что в доме еще будут его суженая с матерью, однако не стала высказывать эту мысль вслух.

– Огромнейшее вам спасибо, – ограничилась она благодарностью. – Боюсь, я не знаю, куда меня занесет на Троицу.

– Но ваше обещание в силе, не так ли? Заглянете в следующий раз.

Изабелла оставила вопрос без ответа. Она некоторое время смотрела на собеседника и пришла к выводу, что – как это случалось уже не раз, – ей жаль его.

– Как бы вы не опоздали на поезд, – сказала она, а после прибавила: – Желаю вам всяческого счастья.

Лорд снова покраснел, на сей раз даже гуще, и взглянул на часы.

– Ах да, шесть сорок, времени мало, но у двери меня ждет экипаж. Премного вам благодарен. – Изабелла так и не поняла, за что ее благодарят: то ли за напоминание о поезде, то ли за более сентиментальное замечание. – Прощайте, миссис Осмонд, прощайте.

Не глядя Изабелле в глаза, лорд Уорбертон пожал ей руку и обернулся к миссис Тушетт. С ней он распрощался столь же кратко, и вскоре обе дамы провожали взглядом его светлость – лорд широким шагом шел через лужайку.

– Вы уверены, что он женится? – спросила Изабелла у тетки.

– Не более чем он, а в своих намерениях он, похоже, тверд. Принял мои поздравления.

– Ну так и забудем его! – сказала Изабелла, тогда как ее тетка направилась обратно к дому и занятиям, от которых ее оторвали.

Хоть и отпустив лорда Уорбертона, Изабелла все еще размышляла о его визите. Она вернулась под сень огромных дубов, чьи длинные тени протянулись по акрам дерна. Спустя несколько минут она оказалась у скамьи, которая, стоило присмотреться, показалась ей знакомой. Дело было не в том, что Изабелла видела ее прежде или даже сидела на ней, а в том, что на этом месте в ее жизни произошло нечто важное – в том, что это место навевало воспоминания. Шесть лет назад Изабелла сидела на этой самой скамье, когда слуга принес письмо от Каспара Гудвуда, сообщавшее, что он следует за ней в Европу. Прочитав же тогда послание, она подняла взгляд и услышала предложение лорда Уорбертона. Скамья и впрямь была памятной: Изабелла взирала на нее, словно в ожидании занимательного рассказа о прошлом, и боялась присесть. А пока она стояла, прошлое вернулось к ней, как те стремительные волны чувств, что захлестывают людей тонкой души в самый неподходящий момент. Переживая смятение, она вдруг ощутила усталость; под ее гнетом преодолела наконец сомнения и села.

Я говорил уже, что Изабелла испытывала тревогу и не могла найти себе занятия. Вы бы могли даже допустить мысль, что она являет собой воплощение жертвы праздности, но верен сей эпитет или нет, – уже неважно. Поза ее выдавала полнейшее отсутствие цели: наша молодая женщина сидела, безвольно свесив руки, утонувшие в складках черного платья, а затуманенный взгляд устремила перед собой. Обратно в дом ее не звало ничто; две дамы, пребывая в уединении, ужинали рано и пили чай, когда придется. Она бы не сказала вам, как долго просидела в такой позе, только когда сообразила, что больше не одна, сумерки уже порядочно сгустились.

Изабелла быстро выпрямилась и, оглядевшись, заприметила того, кто нарушил ее уединение: его теперь с ней разделял Каспар Гудвуд, стоявший на расстоянии нескольких ярдов; звук поступи его весь поглощался дерном, потому-то Изабелла и не услышала, как он приблизился. А ведь именно так, внезапно вспомнилось ей, лорд Уорбертон когда-то тоже подловил ее.

Изабелла моментально встала. Гудвуд же, едва поняв, что разоблачен, бросил таиться и подошел. Она успела лишь подняться на ноги, как он движением, в котором чувствовались грубость и еще какое-то, непонятное качество, ухватил ее за руку и утянул назад, заставив снова сесть. Изабелла закрыла глаза; Гудвуд не причинил ей боли, это было всего лишь прикосновение, которому она подчинилась. Зато в лице Каспара читалось нечто, чего она видеть не желала. Точно таким же взглядом он смотрел на нее недавно, на погосте, только на сей раз с большим чувством. Сперва он хранил молчание, а она подумала, что еще никто и никогда не был к ней так близок. Впрочем, тихое сидение этих двоих заняло не более секунды, и едва та миновала, как Изабелла отняла руку, обернулась к гостю.

– Вы напугали меня, – сказала она.

– Я не хотел, – ответил Гудвуд, – но ежели я вас и напугал слегка, это неважно. Я приехал поездом из Лондона некоторое время назад, просто не смог направиться прямиком к вам: на станции меня опередил кое-кто, один человек, перехватил единственный экипаж и направил кучера сюда. Кто это был, я не знаю, однако вместе с ним в одну коляску сесть не осмелился. Вот и бродил здесь кругами, ждал его ухода. Весь путь до Гарденкорта я проделал пешком и как раз входил в ворота, когда заметил вас. Меня остановил слуга, вроде бы смотритель. Я видел его, еще когда доставил сюда вашего кузена. Скажите, тот, первый джентльмен уехал? Вы одна? Хочу с вами поговорить.

Речь Гудвуда неслась стремительной рекой: он был возбужден точно так же, как тогда, в Риме, при расставании. Изабелла сперва еще ждала, когда это у него пройдет, и спряталась в себя, поняв, что он, напротив, лишь только поднял парус. Она ощутила нечто новое, чего не чувствовала прежде в присутствии Каспара: от него исходила угроза. В его решительном настрое и правда сквозило нечто устрашающее. Изабелла смотрела прямо перед собой, тогда как он, положив ладони на колени, подался вперед и пристально вглядывался в ее лицо. Вокруг сгущались сумерки.

– Хочу с вами поговорить, – повторил Каспар Гудвуд. – Хочу сказать нечто необычное. При этом боюсь тревожить вас, как недавно в Риме: то было зря, я лишь расстроил вас. Знал, что поступаю недостойно, но ничего не мог с собой поделать. Зато сейчас не сомневаюсь в собственной правоте, и прошу, не думайте обратного, – тихо продолжал он жестким и притом же умоляющим голосом. – Я сегодня пришел неспроста. Все будет иначе. В прошлый раз говорить с вами было незачем, зато сейчас я могу вам помочь.

Изабелла сама не знала, что с ней происходит: то ли по вине испуга, то ли из-за того, что в темноте слова Каспара звучали как подлинное благовещение, она прислушивалась к нему, как никогда прежде. Сказанное им западало в самую душу, и Изабелла цепенела. Лишь через некоторое время, с большим усилием она смогла ответить.

– Как вы можете помочь? – спросила она слабым голосом, словно бы и правда восприняла Каспара Гудвуда всерьез.

– А вы доверьтесь мне. На сей раз мне все ясно. Помните, нашу беседу в Риме? Тогда я еще блуждал в потемках, зато сегодня владею сведениями из надежного источника. Как славно, что вы заставили меня уехать вместе с вашим кузеном. Он был хороший человек, прекрасный, один из лучших. Он и рассказал, как обстоят ваши дела. Догадался о моих чувствах, все мне объяснил. Ральф Тушетт, ваш родич, оставил вас моим заботам, по крайней мере, до тех пор, пока вы в Англии, – очень важно проговорил Каспар. – Знаете, что он сказал мне, лежа на смертном одре, в последний раз, когда мы виделись? Он сказал: «Сделайте для нее все возможное. Все, что она только позволит».

Изабелла тут же вскочила, взвилась:

– Вы не имели права обсуждать меня!

– Да как же, разве сие – обсуждение? – потребовал ответа Каспар, быстро вставая вслед за ней. – К тому же он умирал, а воля умирающего – святое.

Она хотела было покинуть его, но задержалась; слушала его как никогда внимательно: Каспар и правда изменился с прошлого раза. Тогда им владела бесцельная и бесплодная страсть, зато сейчас им двигала идея, которую Изабелла чувствовала всем своим естеством.

– Но это неважно! – воскликнул Гудвуд, напирая сильнее, только на сей раз не коснувшись и края ее одеяния. – Пусть бы Тушетт и рта не раскрыл, я и так все знал. Мне хватило одного взгляда на вас на похоронах, и я понял, что с вами не так. Больше вы меня не обманете; Бога ради, будьте честны с тем, кто честен с вами! Вы самая несчастная из женщин, а муж ваш – смертельнейший из всех врагов.

Изабелла развернулась к нему с таким видом, как если бы он ее ударил.

– Вы сошли с ума? – вскрикнула она.

– Еще никогда не был так разумен. Мне все открылось. Даже не думайте его защищать. Впрочем, я больше ни слова против него не произнесу, буду говорить лишь о вас, – быстро прибавил Гудвуд. – Как можете притворяться, будто сердце ваше не разбито? Вы не знаете, как жить, не ведаете, куда свернуть. Роль сыграна. Вы разве не оставили эту игру в Риме? Тушетт, да и я тоже, мы оба знали, чего вам будет стоить поездка сюда. Она ведь дорого вам станет? Вы расплатитесь жизнью? Скажите, что да, – чуть не пылая гневом, велел он. – Скажите хоть слово правды! Я узрел весь ужас вашего бытия, так как могу не желать спасти вас? Что вы сами подумаете обо мне, ежели я отступлюсь, позволив вам вернуться к наказанию? «Это кошмар! Какова будет ее расплата!» – говорил Тушетт. Я ведь могу это сказать? Кузен был близок к вам и все знал! – воскликнул Гудвуд, вновь делаясь мрачным и загадочным. – Предупреди меня о том же кто иной, и я бы слушать не стал, застрелился бы. Однако ваш кузен был особенный, он имел право предупреждать меня о таких вот ужасах. Он открылся мне, когда оказался в доме, когда мы оба поняли, что он умирает. Теперь я вижу вас насквозь: вам страшно возвращаться. Вы совершенно одни, не ведаете, куда податься. Податься вам правда некуда, вы это прекрасно знаете. И потому сейчас я прошу подумать обо мне.

– Подумать о «вас»? – спросила Изабелла, стоя перед ним во мраке. Над ней огромной тучей нависла мысль, которая еще мгновения назад казалась скромным проблеском идеи. Изабелла слегка запрокинула голову, словно бы разглядывая ее, как комету в небе.

– Вы не знаете, куда податься, так подайтесь в мою сторону. Доверьтесь мне, – повторил Гудвуд и немного помолчал, глядя на нее блестящими глазами. – Зачем возвращаться? Зачем снова проходить через этот ужас?

– Чтобы убраться подальше от вас! – ответила Изабелла, умолчав о главном. Главное же заключалось в том, что раньше ее не любили. Она верила в противоположное, однако любовь Каспара Гудвуда была иной: она налетела подобно самуму, она сожгла, заставила увянуть чувства, что питали к Изабелле прочие мужчины, – подобные легким дуновениям ветерка в благоуханном саду. Новое же чувство, охватив Изабеллу, словно приподняло ее над землей, и она ощутила его необычный, сильный и терпкий привкус, заставивший наконец разжать плотно стиснутые губы.

Поначалу ей думалось, что Гудвуд, в ответ на сказанное ею, ожесточится еще больше, но прошло мгновение, а он хранил глубокое спокойствие. Он говорил, что рассудок ему не изменяет и что он все хорошо обдумал.

– Я хочу предотвратить беду и считаю, что вправе это сделать. Вы только хотя бы раз выслушайте меня. То, что вы собираетесь вновь погрузиться в несчастье, вновь вдохнуть полной грудью его отравленный воздух, слишком чудовищно. Это вы сошли с ума. Доверьтесь мне, я о вас позабочусь. Отчего нам не познать счастье, ведь вот оно, перед нами, легко и доступно? Я ваш, отныне и навеки, на веки вечные. Я стою перед вами и намерения мои тверды, как скала. О чем вам печься? У вас же нет детей, могущих стать препоной. А так вам не с чем считаться. Негоже терять всю жизнь, лишившись какой-то ее части. Спасите оставшееся! Сказать, что вас заботит мнение остальных, то, как вы будете выглядеть в их глазах, или бездонная глупость мира, – значило бы оскорбить вас. Какое нам дело? Мы для всего этого недосягаемы, видим вещи такими, какие они есть. Уйдя, вы совершили большой шаг, прочее – пустое. Так и должно быть, и я, стоя перед вами, клянусь, что женщину, которую намеренно подвергают мукам, можно оправдать в любом поступке – пусть бы она даже вышла на панель во свое спасение! Знаю, вы страдаете, и потому я здесь. Мы можем поступить, как нам заблагорассудится. Кому и чем мы обязаны под этим солнцем? Что нас такое сдерживает? У чего есть хотя бы малейшее право вмешиваться в сей вопрос? Решать его лишь нам, промеж собой, и сказать так уже значит его уладить! Неужто нам суждено сгинуть в несчастье? Неужто мы родились жить в страхе? ВЫ никого не боялись! Доверьтесь мне, и разочарования можете не ждать! Перед нами весь мир, и он поистине велик. Уж мне о том известно.

Изабелла что-то долго лепетала, словно раненое животное, а Гудвуд притом словно бы давил ей на больное место.

– Мир очень тесен, – сказала Изабелла, спеша изобразить сопротивление. Слова она подобрала случайные, просто чтобы что-то сказать, однако в уме держала совершенно иное. Мир никогда еще не виделся ей таким огромным: он словно раскрывался перед ней, вокруг нее, принимая обличие бескрайнего моря, бездонные воды которого она бороздила. Она хотела помощи, и вот помощь прибыла; на-хлынула безудержным потоком. Мне не узнать, поверила ли Изабелла всем словам Каспара Гудвуда, но в то мгновение она была убеждена, что его объятия сродни сладостным объятиям смерти. И на миг эта убежденность вызвала подобие восторга, которому она отдалась, окунулась в него с головой, стала тонуть. А в пучине вдруг принялась слепо бить ногами, спеша найти опору.

– Ах, будьте моей, ведь я уже ваш! – вскрикнул Гудвуд. Внезапно он перестал ее уговаривать, и голос его, грубый и ужасный, как будто донесся сквозь смешение невнятных звуков.

Впрочем, смешение то было, выражаясь языком метафизиков, субъективным: и шум воды, и прочее – все это пребывало лишь в ее собственной голове, пошедшей кругом. Через мгновение Изабелла сама это поняла.

– Бога ради, сделайте милость, – задыхаясь, проговорила она, – уйдите! Умоляю!

– Ах, не надо говорить так. Не убивайте меня! – взмолился он.

Изабелла сцепила руки; из глаз у нее ручьями лились слезы.

– Коли правда любите, коли правда жалеете меня, уйдите!

Мгновение он сердито взирал на нее во мраке, а в следующее обхватил за стан и губами прильнул к ее губам. Для Изабеллы будто бы сверкнула молния, но не погасла, а разгорелась ярче, затопив все светом. В невероятном этом поцелуе словно бы слилось и оправдалось все, что прежде отталкивало ее в суровой мужественности Каспара Гудвуда, весь тот безудержный напор, проявленный в чертах лица, фигуре и характере. Говорят, что и у тех, кто, потерпев крушение в море, идет ко дну, проносятся перед глазами чередою образы. Но едва вернулась тьма, и Изабелла оказалась свободна. Не оборачиваясь, она помчалась к дому. В окнах горели огни, их свет широко разлился по лужайке. В невероятно короткое время – а ведь расстояние было внушительным, – преодолела Изабелла темный участок (не видя при этом ничего) и оказалась у двери. Только тогда она остановилась и огляделась, прислушалась немного и взялась за щеколду. Прежде она не знала, куда податься, зато знала теперь. Перед ней лежал путь прямее некуда.

Два дня спустя Каспар Гудвуд постучался в дверь дома на Уимпол-стрит, в котором Генриетта Стэкпол снимала меблированные комнаты. Едва он отпустил колотушку, как дверь распахнулась и на пороге перед ним возникла сама мисс Стэкпол. На ней были шляпка и жакет; она собиралась уходить.

– О, доброго утра, – поздоровался Гудвуд. – Я надеялся застать миссис Осмонд.

Генриетта ответила не сразу, заставив его подождать, хотя даже в молчании мисс Стэкпол и то чувствовалась большая выразительность.

– Скажите на милость, с чего вы взяли, будто она здесь?

– Этим утром я наведался в Гарденкорт, и слуга там сообщил, что она уехала в Лондон. Как будто бы отправилась к вам.

И снова мисс Стэкпол заставила – с предельно добрым намерением, – его потомиться.

– Она была здесь вчера, переночевала. Однако утром отбыла в Рим.

Каспар Гудвуд не смотрел на нее. Он был не в силах оторвать взгляда от порога.

– О, так она… уехала… – запинаясь, промолвил он и, не договаривая, не поднимая глаз, скованно развернулся. Впрочем, дальше его ноги идти отказывались.

Генриетта вышла из дома, заперев за собой дверь, и схватила его за руку.

– Послушайте же, мистер Гудвуд, – сказала она. – Вам надо всего лишь обождать!

Тут он поднял на Генриетту Стэкпол взгляд… и с отвращением прочел по ее лицу, что она видит в нем большого юнца. В ее блестящих глазах угадывалось прискорбно малое утешение, немедленно прибавившее к его годам лет тридцать. Впрочем, Генриетта не оставила Каспара Гудвуда и повела его дальше, словно бы вручая ключ к терпению.

Примечания

1

Частенько недостает архитектуры (фр., здесь и далее – прим. перев.).

2

Тут он пришел бы в затруднение (фр.).

3

Образ в поиске своего места (фр.).

4

Кончиками пальцев (фр.).

5

Я из далекого далека (фр.).

6

Спрошу я вас (фр.).

7

Попросту (фр.).

8

Карты на стол! (фр.)

9

Выгодная партия (фр.).

10

Кроме шуток (фр.).

11

Здесь: а более ничего и не нужно! (фр.)

12

Это не по моей части (фр.).

13

Этих дам (фр.).

14

Матушка (фр.).

15

Монастырь и мирская жизнь – разные вещи, месье (фр.).

16

Мир от этого лишь выиграет (фр.).

17

Да хранит тебя Господь, красавица моя (фр.).

18

Приветствую вас, сударыни (фр.).

19

Крошка (ит.).

20

И все в деньгах? (фр.)

21

Будьте покойны (фр.).

22

Виттория Колонна (1492–1547) – итальянская поэтесса периода Возрождения, друг Микеланджело.

23

Пьетро Метастазио (1698–1782) – прославленный итальянский либреттист и драматург XVIII века.

24

Девушка (фр.).

25

Известная французская писательница XVIII–XIX веков Анна-Луиза Жермена де Сталь-Гольштейн, получившая прозвище по названию одного из своих романтических произведений «Коринна, или Италия».

26

Известный шотландский романист XIX века, солдат и спорт– смен; прославился социальными, историческими и охотничьими романами.

27

Действия бостонцев, радикально настроенных на борьбу с британской колониальной администрацией, в преддверии Войны за независимость 1775–1784 гг. (конкретно «Бостонское чаепитие»), не нашли одобрения даже среди единомышленников. (Здесь и далее прим. перев.)

28

Капитолийский музей или Капитолийские музеи – первый в мире художественный музей, располагается на Капитолийской площади в зданиях трех дворцов, палаццо: Дворца консерваторов, Дворца сенаторов и Нового дворца.

29

Антиной (110–130) – юноша, грек, фаворит римского императора Адриана (76–138), после гибели в Египте обожествленный покровителем.

30

Фавн (либо же Сатир) – древнеримский бог полей, гор лугов, лесов и стад; обычно изображается в виде человека с козлиными рогами и копытами и с неизменным атрибутом, флейтой. Представленное в Капитолийском музее изображение – целиком антропоморфное.

31

Общественный парк на холме Пинчо, состоящий из музеев, скульптур, архитектурных памятников, прудов и зеленых насаждений.

32

Жан-Жак Ампер (1800–1864) – французский академик, филолог и путешественник; сын физика Андре-Мари Ампера (1775–1836). Автор сборника трудов по скандинавской и германской поэзии, историк литературы, исследователь творчества Данте Алигьери (1265–1321).

33

Как кстати (фр.).

34

Итальянский портовый город на берегу Адриатического моря.

35

Шекспир У., Отелло: «Не спрашивайте лучше. Не могу: я не хвалить привык, а придираться» (Пер. Б. Л. Пастернака).

36

Терпсихора – муза танца в древнегреческой мифологии.

37

Джованни Лоренцо Бернини (1598–1680) – итальянский скульптор и архитектор. Перед «иссечением» фигуры из мрамора лепил наброски из мягких материалов, благодаря чему в итоговом творении ему удавалось сохранить живую податливость и «текучесть» формы.

38

Поуп А., Послание к доктору Арбутноту (Пер. И. И. Дмитриева).

39

Город на юго-западе Франции, популярное место отдыха у англичан.

40

Регион в Швейцарии и горно-туристический курорт.

41

Город и курорт в Швейцарии.

42

Имеется в виду фарфор в стиле Людовика XIV.

43

Мачеха (фр.).

44

Воздержитесь (фр.).

45

Доверие (фр.).

46

По названию французского города Лимож.

47

Фарфор Каподимонте – изделия неаполитанской мануфактуры, основанной в 1743 году на территории одноименного дворца.

48

Девица (фр.)

49

Период правления Наполеона Бонапарта с 1804 по 1815 гг.

50

Город на Сицилии, расположен у подножья вулкана Этна.

51

Дворцово-парковый комплекс на востоке испанского города Гранады, основанный при Насридах, династии мусульманских правителей Гранадского эмирата (1230–1492).

52

В древнегреческой традиции – Персефона; супруга царя подземного мира Плутона (Аида у греков).

53

Вы требуете от меня слишком многого (фр.).

54

Ничего не поделаешь (фр.).

55

Налог на помол зерна, введенный в Италии в 1868 г.

56

Болезнь недостатка никотиновой кислоты.

57

Унитарианство – ветвь протестантизма, отвергающая большинство христианских догматов, предлагая вместо них свободную трактовку Библии.

58

Как здорово (фр.).

59

Одна из набережных реки Арно.

60

Антонио да Корреджо (1489–1534) – итальянский художник эпохи Ренессанса.

61

Полностью «Поклонение младенцу».

62

Комедийный персонаж, энергичная и находчивая служанка.

63

В добрый час (фр.).

64

Зд.: А я разве нет? (фр.)

65

«Отель Друо» – крупный парижский аукционный дом.

66

Надо же было такое учудить, моя милая (фр.).

67

Милашка (ит.).

68

В толк не возьму (фр.).

69

Бедняжка (ит.).

70

Милая (ит.).

71

Ставшая крылатой фраза, которую Цезарь произнес в оправдание развода с женой, Помпеей Суллой, из-за мнимой измены.

72

Она осветила этот дом (фр.).

73

Ну так что, дорогая госпожа, какие у вас мысли? (фр.)

74

Саркофаг супругов или саркофаг Черветери (по названию итальянского города Черветери, где он и был изготовлен) – этрусская погребальная урна для пепла, на крышке которой изображена супружеская пара.

75

Ричард Паркс Бонингтон (1802–1828) – английский живописец.

Content

Генри Джеймс
Женский портрет

Том 1

Предисловие

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава X

Глава XI

Глава XII

Глава XIII

Глава XIV

Глава XV

Глава XVI

Глава XVII

Глава XVIII

Глава XIX

Глава XX

Глава XXI

Глава XXII

Глава XXIII

Глава XXIV

Глава XXV

Глава XXVI

Глава XXVII

Том 2

Глава XXVIII

Глава XXIX

Глава XXX

Глава XXXI

Глава XXXII

Глава XXXIII

Глава XXXIV

Глава XXXV

Глава XXXVI

Глава XXXVII

Глава XXXVIII

Глава XXXIX

Глава XL

Глава XLI

Глава XLII

Глава XLIII

Глава XLIV

Глава XLV

Глава XLVI

Глава XLVII

Глава XLVIII

Глава XLIX

Глава L

Глава LI

Глава LII

Глава LIII

Глава LIV

Глава LV

Примечания