Лев Брусилов

Кроваво-красные бисквиты

© Брусилов Л., 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Глава 1

Тринадцать пирожных

Тот страшный день, запустивший череду ужасных и загадочных событий в губернском городе Татаяре, начинался, на удивление, мирно и буднично. Впоследствии никто из участников тех памятных событий не мог припомнить ничего странного или необычного. Все было как всегда.

Ровно в восемь часов утра распахнулась дверь кондитерской «Итальянские сладости», что на Почтовой. На улицу, громко и весело шумя, выбежали несколько мальчишек десяти-двенадцати лет, одетых в одинаковые синие костюмы, на головах фуражки с лаковыми козырьками. Мальчики служили там посыльными: каждое утро разносили свежие пирожные богатым клиентам.

В городе это была новая мода – не отправлять за бисквитами свою прислугу, а ждать, когда их принесет посыльный. Моду эту завел итальянский подданный Джузеппе Джотто, полтора года назад открывший в Татаяре кондитерскую, которая за короткий срок приобрела пугающую популярность у местных сладкоежек.

Завоевать публику, любящую сладкое, сеньору Джотто помогли три вещи.

Первое мы уже упомянули: Джотто организовал службу доставки. Это было удобно, необычно и, главное, по-европейски, что высоко ценилось в русской провинции. Манящее слово «Европа» часто слетало с губ гуляющих возле кондитерской и заглядывающих в ее мытые окна обывателей.

Второе, Джотто, надо отдать ему должное, был настоящим кондитером, умело сочетающим вкус и красоту. Его пирожные были истинными произведениями кулинарного искусства.

Ну и третье, пожалуй самое главное, – это знаменитая красная глазурь. Она варилась по секретному рецепту, полученному кондитером от бабушки, служившей, по словам Джотто, кухаркой при дворе герцога Тосканского. Бабушка прошептала рецепт, уже находясь на смертном одре. Его слышал только внук. Разумеется, состав этой глазури никто, кроме Джотто, не знал. Ни одной живой душе он рецепт не рассказывал, как зеницу ока берег бабушкину тайну. Глазурь делал сам, на канонерский выстрел не подпуская никого к «чудотворству».

Пирожные, облитые ею, раскупались мгновенно, не успев остыть, не говоря уже о том, чтобы зачерстветь или высохнуть. Прочие кондитеры пытались воспроизвести глазурь, но ничего не выходило, или выходило только наполовину. У кого-то получался похожий вкус, зато цветом глазурь больше напоминала морковный кисель, чем тосканскую кровь. У других – наоборот, цвет выходил еще туда-сюда, но со вкусом была беда. Так и мучились.

Пока татаярские кондитеры экспериментировали, клиент их уходил к сеньору Джотто. У него было лучше, вкуснее, чище и отношение душевнее. Это не могло не вызвать со стороны губернских производителей сладкого неприязнь к итальянскому вторжению.

«…Как-то раньше жили, ели ромовую бабу, и ничего вкуснее в мире не было. Так ведь нет, приехал из-за моря отяпа черноглазая и давай пристойную публику совращать. И что удивительно – совратил! Понапридумывал тут безеев всяких, кулебяка уж не в почете! Да мы с этой кулебякой почитай полмира захватили, а он – свинячья еда. Это что же выходит, итальяшка мелкопузый на устои наши замахивается? И куда только власти смотрят?»

А власти смотрели в правильном, цивилизованном, направлении. Сам городской голова Скворчанский стал клиентом Джотто. Так пристрастился к его выпеченным в виде сердечек красным бисквитам, что каждое утро съедал не менее дюжины. За это от местных острословов получил прозвище – Сердцеед.

После этого местное пирожковое сообщество и вовсе впало в уныние: если и городской голова на стороне врага, то у кого тогда просить защиты? Только если… все чаще взгляды кондитеров поднимались к небу.

Поговаривали, что в отчаянии ходили пекари в молельный дом старообрядцев на Прохоровке и там заказали специальный молебен, дабы извести в Татаяре заморские сиропы. И будто бы поп тамошний взялся молебен этот отслужить… Может, правда, а может, врут люди!

Посыльные буквально разлетелись в разные стороны, неся в руках перетянутые цветными ленточками свертки темно-бежевой бумаги. Объемистый пакет с красной лентой, предназначавшийся городскому голове, был у самого быстрого и аккуратного из всех работающих у Джотто посыльных – Марко. Мальчику только исполнилось одиннадцать лет. Он был любимцем хозяина. Имел черные вьющиеся волосы, смуглое лицо, и всем своим видом походил на итальянца, хоть злые языки и говорили, что никакой он не итальянец, а цыганенок. Будто бы подобрал его Джотто еще прошлым августом, когда тот из-за вывихнутой ноги отстал от табора. Вы́ходил, дал имя Марко и сделал посыльным. Наверное, так оно и было.

Если другие мальчики были еще только на полпути к своим клиентам, то Марко уже стоял перед массивной входной дверью дома Скворчанского и дергал за низко висящий шнур колокольчика.

Дверь тут же открылась. Посыльного ждали. На порог, чуть приподнимая платье, вышла улыбающаяся горничная Варвара. Лицо круглое, довольное, обсыпанное веснушками, точно кулич на Пасху цветным пшеном. Посмотрела на Марко и, приложив руки к груди, томно сказала:

– Ой, кто к нам пришел? Тальянец, а мы тебя тут с самой зорьки ждем, все глаза сглядели. Где, думаем, краса наша ходит…

Горничная взяла пакет левой рукой, а правой изловчилась чертовка и быстро ущипнула Марко за щеку. Да так сильно, что мальчик вскрикнул и, ухватившись за больное место, отпрыгнул назад.

– Ты что это, совсем? Я вот пожалуюсь господину Джотто, а он пожалуется Михаилу Федоровичу, получишь тогда по первое число… – выкрикнул мальчик, обнаруживая при этом звонкий чистый голос.

– Пожалуйся! Обязательно пожалуйся! И господин Джотто пускай пожалуется! Уж больно охота получить по первое число! – не проговорила, пропела горничная.

Но Марко ее не слушал, он уже бежал на Почтовую, чтобы выполнить следующую доставку.

В это утро, как рассказывала на допросе судебному следователю Алтуфьеву горничная Варвара, все с самого начала пошло не так…

– Как не так? – спросил следователь, он допрашивал Канурову в своем кабинете на втором этаже судебной управы.

– Ну… – горничная вскинула глаза к потолку, – поначалу, когда проснулась… – она почесала конопатый нос, – то живот скрутило, сильно скрутило, так сильно, что разогнуться не могла…

– Дальше что? – холодно спросил следователь, глядя пронзительными светло-голубыми глазами. Яков Семенович Алтуфьев, тридцати четырех лет от роду, был человеком опытным, потому как состоял в этой должности более десяти лет и за эти годы перевидал всяких людей. Горничная Скворчанского не была для него загадкой. Он, как ему казалось, видел ее насквозь.

– Дальше отпустило, потом с приходящей кухаркой, царствие ей небесное, – горничная встала со стула и перекрестилась на висевший за спиной следователя портрет государя-императора, – поспорили…

– О чем был спор?

– Да из-за голубенькой тарелочки.

– И что?

– Ну, покойница, оно хоть и нельзя плохого говорить, а я все ж скажу, бывало, била посуду. Била, но всегда сознавалась, а тут ни в какую. Не я, и все, да еще меня давай обвинять. Вот и поспорили.

– Дальше!

– Поспорили, потом помирились, шут с ней, думаем, с тарелкой этой, у Михаила Федоровича… – Горничная снова перекрестилась и шепотом добавила: – Денег много, еще купит…

– Отчего вы говорите шепотом? – спросил следователь.

– Так ведь, эта, чтобы Михаил Федорович не услыхал…

– Михаил Федорович Скворчанский, по вашим же словам, мертв! Поэтому услышать вас он не может. Говорите нормально! – строго сказал Алтуфьев.

– Покойники, ваше благородие, они получше живых слышат… – тихо проговорила Варвара и повела глазами из стороны в сторону.

Следователь знал: предрассудки и суеверия – вещь сильная, и просто запретом их не победить. Иногда свидетели даже переставали давать показания, опасаясь, что будут за это наказаны духами. Поэтому Алтуфьев повел свою речь иначе:

– Михаил Федорович, он уж, наверное, на небесах. У него сейчас другие заботы, какие, не знаю, но уж точно не ходить по судейским кабинетам.

– Нет, – отрицательно мотнула головой горничная, – он не на небесах. Он, ежели знать хотите, и вовсе туда не попадет!

– Почему?

– Потому, – тихий голос Варвары стал еще тише, она поманила рукой следователя, – потому что он…

– Что? – Алтуфьев тоже заговорил шепотом и про себя чертыхнулся.

– Потому что он, – горничная сделала глубокий вдох и на выдохе прошипела: – Мертвяк!

– Покойник?

– Нет, мертвяк. Покойники – это те, кто своей смертью умирают и в свой срок. А Михаила Федоровича отравили, и он стал мертвяком. А они на небо не попадают, они никуда не попадают, души их неупокоенные тут, промеж нас, ходят. – Горничная обвела кабинет следователя руками, глаза ее сделались больше медных пятаков. – Просто мы их не видим, потому как зрения у нас такого нету, а вот чувствовать чувствуем или слышим. То где-то что-то стукнет или вдруг ни с того ни с сего ветром подует, глядь, а окна-то закрыты…

Алтуфьев почувствовал, как какое-то легкое дуновение коснулось его левой щеки и вздрогнул. Про себя подумал: «А ведь нагонит девка глупая страху, пора с этим заканчивать!» Вслух же успокоительно сказал:

– Хорошо, говорите шепотом. Итак, вы поспорили с кухаркой, потом помирились, что было дальше?

– Потом пришел мальчонка этот – Марко, посыльный от Джотто. Принес пирожные…

– Он принес их вовремя, не опоздал?

– Нет, точно в назначенное время. Я нарочно на часы в передней поглядела, было двенадцать минут девятого.

– Продолжайте.

– Взяла я у него пакет…

– Этот мальчик не показался вам каким-то странным, встревоженным?

– Да нет! – сразу, не думая, ответила Варвара. – Он был таким же, как всегда. Ну, может…

– Что? – спросил, точно выстрелил, Алтуфьев.

– Да нет, ничего, – отмахнулась горничная, – это я уж после всего случившегося сама придумываю, был обычным, как всегда. Взяла я, значит, пакет, посыльный убежал. Смотрю, а ленточка на узел завязана…

– И что с того? – не понял Алтуфьев.

– Ну как же? Всегда ленточки на пакетах бантиком завязывали, а тут узелок, да еще и затянутый. Я и огорчилась, вот, думаю, баба невезучая…

– Почему?

– Ленточку пришлось ножнями резать, а в тот день как раз моя очередь была.

– Ваша очередь резать ножницами?

– Да нет! – отмахнулась Варвара. – У нас договоренность была. Ленточки, которыми у Джотто пакеты с пирожными перевязывают, мы себе забирали. А что? Их все одно выбрасывают. Один день я брала, а другой день – кухарка, а сегодня как раз моя очередь была…

– Значит, ленточки всегда были завязаны бантиком, а в этот раз вместо бантика был узелок. Я вас правильно понимаю?

– Верно, да еще как затянут! Я взялась зубами развязывать. Да куда там! А тут время завтрак подавать, вот и пришлось резать. Жалко, ленточка красивая…

– Она какого цвета, эта ленточка?

– Красная.

– Всегда красная?

– Всегда!

– А может, случалось так, что ленточка была другого цвета?

– Нет, – замотала головой Варвара, – всегда красная. Да у меня за это время сколько их скопилось, и все красные. В этом, ваше благородие, можете не сомневаться.

– Что же было дальше?

– Ну, разрезала я эту ленточку. На кухне рядом Акулина Ивановна стоит. Развернула, гляжу, а в пакете… – Горничная замолчала.

– Ну что, что в пакете? – стал торопить ее следователь.

– А там вместо двенадцати этих буше – пирожных – тринадцать штук. Ну я и оторопела. Думаю, к чему бы это число такое несчастливое? А кухарка и говорит, что нам же лучше, сами тринадцатое съедим, хоть узнаем, какой вкус у заморских сладостей. Я и согласилась. Буше это разрезали напополам. Она сразу-то свою половину в рот запихала, жует и говорит: «Ой, вкусно-то как, теперь и помирать не страшно!» Я тоже хотела съесть, уже и руку протянула, да слышу, Михаил Федорович зовет завтрак подавать. Ну не явлюсь же я к нему в столовую с полным ртом? Пока хозяину за столом прислуживала, слышу, вроде шум какой-то. Михаил Федорович говорит: «Сходи, посмотри, что там такое». Я бегом на кухню. Кухарка на полу лежит и ногами мелко дрыгает. Я к ней: что случилось, а она в ответ только булькает. Потом и вовсе дух испустила, померла, значит. Я к хозяину доложить, прибегаю в столовую, а докладывать уж и некому. Хозяин тоже мертвый, вот как сидел на стуле, так лицом в пирожные эти окаянные и упал.

Горничная опустила голову и лицом коснулась подставленных ладоней.

– Вы сразу поняли, что и городской голова, и кухарка отравились пирожными? – спросил следователь, исподлобья глядя на Варвару.

– Нет, я про пирожные и не подумала… – ответила та простодушно.

– Почему же вы в таком случае не съели свою половинку?

– Да не до того было… – ответила горничная и осеклась. – А я ведь хотела съесть, хотела… это что ж выходит, Бог меня от смерти спас?

– Может быть и Бог… – в задумчивости кивнул Алтуфьев и, пристально глядя на Канурову, закончил фразу: – А может, вы знали, что пирожные отравлены. – Это прозвучала не как вопрос, а как утверждение.

– Да откуда я это могла знать? – не чувствуя никакой опасности в словах следователя, бросила Варвара.

– Откуда? – Следователь выбрался из-за стола и стал расхаживать по кабинету. – Вроде и неоткуда вам это знать, кроме одного…

– Чего?

– Если вы, мещанка Варвара Саввовна Канурова, сами отравили эти пирожные! – Алтуфьев сказал это громко, стоя у горничной за спиной. От таких слов Варвара даже пригнулась и хотела было вскочить на ноги, но следователь скомандовал: – Сидеть! – И она послушалась.

– Это не я, не я это! – забормотала и затрясла головой Канурова.

– Поверю, если скажешь мне… – Алтуфьев снова сел за стол. – Почему ты не съела свою половинку?

– Так ведь я уж говорила, Михаил Федорович позвал завтрак подавать, а потом, потом… два мертвяка в доме, уж не до пирожного было. Я за кучером, за Савоськой, кинулась, чтобы в полицию мчался, сообщить. Из дому-то вышла, а назад входить боюсь. Так и простояла до приезда жандармов. Это они меня в дом и затащили, я упиралась, так они силком, морды-то здоровые…

– С жандармами все понятно, – кивнул следователь, – меня другое интересует. Ты когда на улицу выбежала, чтобы за полицией послать, далеко от дома отошла?

– Нет, коляска-то у самого парадного стояла, я и крикнула кучеру, мол, гони в полицию, Михаила Федоровича убили.

– А после того как кучер уехал, ты где была?

– Ну где? Возле двери…

– Возле двери… – повторил за горничной Алтуфьев и удовлетворенно кивнул, – это хорошо, что возле двери. Значит, сможешь мне сказать, кто в дом входил?

– В какой дом?

– Ты дурака не валяй – «в какой дом»! – позабыл про всякую вежливость и предупредительность следователь. – В дом Скворчанского!

– Никто не входил! – мотнула головой Канурова.

– Тогда, может быть, кто-то выходил? – спросил тихо следователь.

– А кто может выходить? Ведь в доме, кроме двух покойников, никого не было…

– В доме никого не было… Никто не входил, не выходил… и вот совсем мне непонятно, куда делось тело Михаила Федоровича?

– Вот хоть убейте меня – не знаю! – выпалила Канурова. – Когда из дому выбегала, он за столом сидел, лицом в пирожных, а кухарка на кухне лежала. А когда вошла с жандармами, то кухарка на месте, а Михаила Федоровича нету… Может быть, его черным ходом вынесли…

– Черным ходом? Нет, не получается! Черный ход был заперт изнутри, – проговорил в раздумье следователь. – Если ты, конечно, не вошла в дом и не заперла его…

– Да вот вам крест святой, не входила… – Горничная хотела вскочить, но Алтуфьев вялым взмахом руки остановил ее.

– Сиди! – И со вздохом добавил: – Придется мне тебя, Варвара, задержать. Посидишь у нас в арестантской комнате, пока мы тут не разберемся что к чему, и, главное, куда городской голова делся.

￼

Глава 2

Разговор следователя с прокурором

– Ну, что там у нас с делом Скворчанского? – прокурор Евграф Иванович Клевцов, упитанный жидковолосый мужчина ближе к пятидесяти, снял золотое пенсне, помассировал пальцами переносицу и устало посмотрел на Алтуфьева. Они сидели в кабинете прокурора.

– Дело темное, – со вздохом проговорил следователь и, приподнявшись, передвинул стул ближе к столу.

– И это все, что вы мне можете сказать? – слегка повел головой прокурор. Он был недоволен.

– Пока – да, – виновато улыбнулся следователь.

– Расскажите мне обстоятельства этого дела, а то я их, стыдно сказать, до сих пор не знаю. Все как-то недосуг было.

– Первого июня, в пятницу, посыльный из кондитерской «Итальянские сладости» принес в дом Скворчанского бисквиты. По словам горничной, в пакете, когда они вместе с кухаркой его развернули, оказалось одно лишнее пирожное. Должно быть двенадцать, а их было тринадцать. Кухарка предложила лишнее пирожное разрезать и съесть. Что они и сделали, вернее только кухарка… – поправился следователь.

– Почему? – усаживаясь поудобнее на стуле, поинтересовался прокурор.

– Со слов горничной, она не успела, потому что хозяин Михаил Федорович Скворчанский позвал ее подавать завтрак, – пояснил следователь. – Горничная отнесла хозяину завтрак, он состоял из чая и тех самых бисквитов. Когда же вернулась на кухню, то нашла кухарку на полу. У той были конвульсии. На глазах горничной она скончалась. Горничная побежала доложить Скворчанскому, но тот уже успел попробовать бисквиты и был мертв.

– Установлено, что за яд? – спросил прокурор.

– Пока нет, наш доктор в затруднении. Говорит, что с такой отравой сталкивается впервые. Но обещает, что постарается выяснить.

– Ясно. Что дальше?

– Канурова кинулась к кучеру Савоське, коляска которого стояла у входа в ожидании дальнейших распоряжений, и отправила того в полицию. Сама осталась стоять на улице у дверей, в дом не входила. Боялась. Когда приехала полиция, а это произошло через пятнадцать, ну, может, двадцать минут, то тело Скворчанского в доме не нашли…

– Что значит не нашли?! А куда оно делось? – вопросительно выставил вперед левую руку прокурор и недоверчиво глянул водянистыми глазами на Алтуфьева.

– Пропало!

– А эта… кухарка?

– Лежала на кухне мертвая.

– А Скворчанский пропал… Так-так… Что по этому поводу говорит горничная?

– Говорит, пока стояла у дверей, в дом никто не входил и не выходил…

– Может быть, она куда-то отлучалась? – с сомнением в голосе спросил прокурор. Не нравилось ему это необъяснимое исчезновение, он любил ясность и простоту.

– Я спрашивал. Говорит, что так и простояла до приезда полиции на одном месте точно заколдованная.

– А черный ход? – с надеждой в голосе воскликнул прокурор. – Там ведь есть черный ход?

– Есть. Когда прибыла полиция, он был заперт. Заложен на засов, – ни к кому не обращаясь, тихо проговорил прокурор. – Значит, если бы кто-то воспользовался этим ходом, то мы бы знали… А может быть… может, горничная все-таки входила в дом и закрыла черный ход? – цеплялся Клевцов за всякие соломинки.

– Нет! – топил его инициативу Алтуфьев. – Как показывают свидетели, она все время стояла у дверей.

– А этому есть свидетели?

– Мелочная лавка напротив дома Скворчанского. Приказчик, который там служит, все хорошо видел. У него как раз, по утренней причине, не было покупателей, и он от нечего делать смотрел в окно.

– Получается, в дом никто не входил и не выходил, а тело Скворчанского пропало?

– К сожалению, это так, – кивнул Алтуфьев.

– Да, действительно, дело темное, – с некоторой долей обреченности в голосе проговорил прокурор. Ему не хотелось соглашаться со следователем, однако другого выхода не было. – Вы кого-нибудь подозреваете?

– Горничную! – Следователь почесал правую бровь. Кто хорошо был знаком с Алтуфьевым, знал, что этим жестом он обычно обозначал очевидный факт – конечно же горничная, кто же, кроме нее, и если собеседник этого не понимает, то… Дальше следовала снисходительная улыбка.

– Думаете, это она отравила бисквиты?

– Пока ничего не могу утверждать, но уверен, горничная что-то знает, возможно, то, куда делось тело Скворчанского. Ведь не могло же оно в самом деле испариться.

– Вы допрашивали Джотто, ведь это его бисквитами отравился голова?

– Еще нет, не допрашивал… – ответил, слегка запнувшись, следователь.

– Почему? – искренне удивился прокурор.

– Присматриваемся. Установили за ним наблюдение. Но если говорить начистоту, Джотто смерть Скворчанского невыгодна.

– Почему вы так решили?

– Всем известно – у итальянца была чуть ли не война с другими кондитерами, а городской голова в этом противостоянии был на стороне Джотто. Более того, являлся его постоянным клиентом. Каждое утро получал дюжину бисквитов из итальянской кондитерской.

– Понятно, понятно, – закивал прокурор, – но все равно, я, конечно, не вправе вам приказывать и даже советовать, но итальянца следовало бы допросить, а в кондитерской провести тщательный обыск… Ваша вера в его невиновность – это одно, а соблюдение правил – другое.

– Я думаю, обыск – это лишнее. Если предположить, что Джотто как-то замешан в отравлении бисквитов, во что я не верю, то, думаю, все следы он уничтожил еще до отравления. К тому же говорить мы пока можем только об отравлении кухарки, ведь тело головы пропало.

– А вы не допускаете, что городской голова жив? – спросил прокурор и чуть искоса посмотрел на следователя.

– Жив? – удивился Алтуфьев. Судя по его реакции, он об этом даже не думал. – Но… – следователь не договорил, как прокурор перебил его и с энтузиазмом принялся выдвигать свою версию.

– А что? Предположим, у него был сговор с горничной. Они разыграли это представление как по нотам, а для того, чтобы все выглядело правдоподобным – отравили кухарку! Ведь такое могло быть?

– Могло, – мотнул головой Алтуфьев и, приглаживая волосы на затылке, спросил: – Но зачем?

– Зачем? Это вы мне, Яков Семенович, должны сказать – зачем! – Прокурор откинулся на спинку стула. Приложил ладони к глазам и слегка помассировал, потом продолжил: – Скворчанского необходимо найти живым или мертвым. Если вы считаете, горничная что-то знает, заставьте ее говорить. – Клевцов постучал ногтем указательного пальца по столу. – Возьмитесь за Джотто. Не исключено, что у него были с городским головой какие-нибудь непонимания… Этого, конечно, недостаточно для того, чтобы травить человека, но мы имеем дело с иностранцем. Трудно сказать, какие у них на этот счет представления. Итальянцы с их вендеттой – люди непредсказуемые. Словом, присмотритесь к Джотто повнимательнее.

– Да, конечно. Мы уже это делаем…

– Может быть, к этому делу привлечь сыскную полицию?

– Нет! – торопливо отказался Алтуфьев.

– Что так? – прокурор сощурился. – Фон Шпинне, что бы вы о нем ни думали, хорошо разбирается в сыске…

– Да уж хорошо! – мотнул головой следователь. – Прежний губернатор, царствие ему небесное, умер в сыскной…

– А при чем здесь фон Шпинне? Губернатор мог умереть в любом другом месте. Просто так случилось, что он испустил дух в сыскной… – Нельзя сказать, что прокурор как-то симпатизировал Фоме Фомичу, но здесь была, на его взгляд, форменная несправедливость со стороны Алтуфьева.

– Нет! – энергично рубанул рукой следователь. – Сыскная, уж мне поверьте, нам будет только мешать.

– Ну, нет так нет. Смотрите сами, кого привлекать и что делать. Со своей стороны я вам окажу любое содействие, – прокурор замолчал, чуть подумал и добавил: – Ну, разумеется, то, что в моих силах и возможностях.

«Значит, никакого!» – подумал Алтуфьев, при этом подавляя желание ухмыльнуться.

– Да отыщем мы голову, куда он денется… У нас ведь город небольшой, наверняка кто-то что-то где-то видел. Человек не может пропасть бесследно.

– Согласен с вами – не может! Но пока я убеждаюсь в обратном. – Прокурор поднялся и через стол, протягивая следователю руку, добавил: – Не смею вас более задерживать. Но с сыскной вы все-таки подумайте.

￼

Глава 3

Прерванный обед

Барон фон Шпинне, начальник губернской сыскной полиции, обедал в трактире Дудина. Только что съел тарелку вкуснейшего рассольника. Из всех первых блюд именно ему – рассольнику – фон Шпинне отдавал предпочтение. Начальнику сыскной нравилось все: и вкус, и цвет, и ароматные извивы поднимающегося над тарелкой пара, даже название. Оно звучало для его уха как-то по-особенному, протяжно, рассыпчато, с языка сходило легко и почти невидимой, пахнущей корнем петрушки дымкой улетало в неведомые пределы, как степная песня.

Грязную посуду унесли и подали паровые биточки с гарниром из гречневой каши. Фома Фомич уже готов был расправиться и со вторым блюдом, как его внимание привлек шум у входных дверей. Там, отталкивая в сторону назойливого полового, громко цокая подковками сапог, вошел русобородый человек в расстегнутой серой поддевке, из-под которой были видны двубортный зеленого цвета жилет и белая рубаха навыпуск. Вошедший был чем-то встревожен.

Выслушав его, половой в нерешительности, как бы раздумывая, завертел головой. Затем, стараясь это делать как можно незаметнее, кивнул в сторону начальника сыскной. Но даже этот, едва заметный, кивок не смог ускользнуть от внимательного взгляда Фомы Фомича, он понял – бородатый тревожный человек разыскивает его.

Через несколько секунд вошедший стоял возле столика фон Шпинне и, комкая в руках бархатный картуз, хриплым голосом говорил:

– Прощения просим…

Начальник сыскной поднял глаза:

– Слушаю, – сказал он тихо, без раздражения, хотя причина разозлиться у Фомы Фомича была – обед прервали!

– Я Кислицын, купец, кухмистерские у меня… – бородач говорил, а на каждом слове покашливал. Было видно, непросто дается ему этот разговор.

– Ну и что ты хочешь, купец Кислицын? – держа в руке вилку, но не приступая к еде, спросил фон Шпинне.

– Просьба у нас к вам… – Бородач приложил к груди руку с зажатым в ней картузом.

– Что за просьба? Ты, случаем, не ошибся, братец? Я начальник сыскной полиции, а не Дед Мороз, я просьбы не выполняю!

После слов Фомы Фомича купец какое-то время стоял истуканом и молчал, затем медленно опустился на колени, заговорил протяжно и нудно:

– Не откажите, ваше высокоблагородие, на вас одна надежда, погибаем, если не вы, то будет нам всем каюк…

– Встань! – бросая вилку на стол, приказал купцу начальник сыскной. – Садись вот сюда и поведай мне, от чего вы там все погибаете. Да, но прежде скажи, кто это – все?

Купец тяжело поднялся, машинально отряхнул колени, хоть на них ничего и не было, и, усевшись на предложенный Фомой Фомичом стул, принялся рассказывать:

– Мы – это люди торговые: пекари, кулинары, кондитеры… Вон они там стоят, у входа…

Фон Шпинне посмотрел, куда указал купец, и увидел за окном с десяток бородатых людей, точных копий Кислицына. Одни из них стояли неподвижно, как памятники, другие, приложив ладони к стеклу, заглядывали в трактир.

– И чем же я вам могу помочь? – рассмеялся Фома Фомич.

– Вы про Скворчанского слыхали?

– Слыхал, конечно, и что?

– Слезно просим вас, Фома Фомич, заняться этим расследованием…

– Ну, насколько мне известно, этим делом занимается судебный департамент. Если я не ошибаюсь, Яков Семенович Алтуфьев там за старшего, и он, как до меня доходят слухи, арестовал отравителя…

– Да кабы оно было так, то и не стали бы мы к вам приходить, от дел, забот отрывать. Яшка этот, чуда белобрысая, – купец заговорил решительно и смело, без уважения к представителю судебного следствия, – девку эту, Варьку, схватил, пытает ее там, в арестном доме, всех собак на нее вешает, а она только в том и повинна, что дура. А истинный отравитель, он на свободе разгуливает! – сказал Кислицын и при этом звонко ударил тыльной стороной ладони правой руки по левой.

– И кто же, по-вашему, истинный отравитель? – тихо спросил начальник сыскной.

– Известно кто, только я говорить не буду! – резко махнул рукой купец.

Начальник сыскной, потирая подбородок, какое-то время молча смотрел на Кислицына, потом сказал:

– Ну, если вы все сами знаете, то я вам для чего понадобился? Идите к прокурору, к председателю судебной палаты, подавайте петицию, называйте в ней настоящего виновного, и дело с концом.

– Да были мы уже и у прокурора, и у председателя…

– Ну и что вам там сказали?

– К вам послали. Идите, говорят, к фон Шпинне, если сможете уговорить за это дело взяться, то что ж, так тому и быть, а не уговорите, Алтуфьев будет! – хмуро ответил купец.

– Кого подозреваешь, Кислицын? Если фамилию мне не назовешь, дальнейшего разговора у нас не будет, понял?

– Понял, – пробормотал купец.

– Ну, так кого подозреваешь? Ты глазами-то не виляй, отвечай прямо! – начальник сыскной говорил сухо, отрывисто и смотрел при этом на купца по-змеиному – не мигая.

«Правду люди говорили, – думал сидевший перед Фомой Фомичом Кислицын, – от такого не спрячешься, такой всю твою требуху насквозь видит и не смотрит, а десятидюймовые гвозди прямо в душу забивает. Эх, правду люди говорили…»

– Джотто! – разлепив толстые губы, несмело проговорил купец.

– Почему Джотто?

– Так ведь Скворчанский его бисквитами отравился, стало быть, он и виноват, стало быть, его и надобно в арестный дом сопроводить… ведь, не ровен час, еще кого-нибудь отравит!

– В арестный дом, говоришь, сопроводить… – Начальник сыскной задумался, взял в руки лежащую на столе вилку, ковырнул что-то в стоящей перед ним тарелке и после минутного раздумья спросил: – Тебя как зовут-то, купец Кислицын?

– Иван Васильевич…

– Ну вот и скажи мне, Иван Васильевич, раз пришел… – Начальник сыскной снова оставил вилку, но на этот раз ее не бросил, а тихо положил на край тарелки. – Зачем, по какой такой причине Джотто убивать Скворчанского? Назови хотя бы одну причину.

– Не знаю… – после непродолжительного раздумья ответил купец.

– Вот видишь, не знаешь. А почему не знаешь, ты мне можешь ответить? Не можешь. Зато я могу. Ответ очевиден – таких причин нет в природе! Я слыхал о вашем противоборстве с Джотто. Знаю также, что городской голова был на его стороне, а из этого следует, что хозяин «Итальянских сладостей», быть может, единственный в городе человек, который был кровно заинтересован, чтобы голова долго жил и здравствовал. И вдруг ни с того ни с сего он берет и убивает своего благодетеля. Тебе это не кажется странным, Иван Васильевич?

– Так ведь – инородец, их рази поймешь… они порой такое отчебучат…

– Ничего они не чебучат! – оборвал купца полковник. – Они такие же люди, как и мы с тобой. В них столько же дерьма и столько же крови. Они так же, а может быть и лучше нас, понимают, что выгодно, а что невыгодно. И вот Джотто убивать Скворчанского было невыгодно. Понимаешь? Невыгодно!

– А кому же тогда выгодно? – спросил Кислицын.

– Хороший вопрос. Странно, что именно ты мне его задаешь… – с улыбкой на губах проговорил Фома Фомич.

– Почему?

– Потому, – лицо начальника сыскной снова сделалось серьезным, – что смерть Скворчанского выгодна тебе и твоим сотоварищам по цеху, которые сейчас стоят на улице и пялятся на нас в окно. Видишь, как дело-то поворачивается. Еще пять минут назад ты – грозный обвиняющий, а сейчас – уже кроткий обвиняемый.

– Но это неправда! – испуганно проговорил Кислицын, до конца не понимая, говорит фон Шпинне серьезно или шутит.

– Верно, это не правда, это – логика. И, следуя этой логике, в арестный дом нужно сопроводить не Джотто, а всех вас. Посадить под замок да суток трое без еды, а потом уж и правда появится. Ты мне поверь, она всегда на третьи сутки появляется. Ты же не будешь отрицать, что тебе, Василию Ивановичу Кислицыну, купцу какой гильдии? Купцу первой гильдии намного выгоднее смерть Скворчанского, чем тому же Джотто?

– Ну…

– Не надо напрягаться, я тебе сейчас все сам объясню. Что получает итальянец от смерти Скворчанского, кроме неприятностей, да и каких неприятностей – он все теряет: прежде всего покровителя, дело, с которого кормится, ведь кто будет ходить к нему в кондитерскую после случившегося? Кроме самоубийц – никто! Да и потом, за отравление полагается каторга. И ради всего этого мягкотелый, изнеженный в средиземноморском климате итальянец идет на преступление? Никогда не поверю! Да вижу по глазам, что ты тоже не веришь… Ведь так, не веришь?

– Ну не верю, – проговорил Кислицын, рассудив, что лучше согласиться.

– Идем дальше. А что от смерти головы получаешь ты?

– Ничего! – торопливо, скороговоркой выпалил купец.

– А вот это как раз и есть неправда. От смерти Скворчанского ты… вы все, – начальник сыскной кивнул в сторону окна, – получаете много. Первое, – Фома Фомич принялся загибать тонкие длинные пальцы, и изумруд в платиновой оправе блеснул на правой руке, – кондитерская Джотто теряет покровителя. Второе, она теряет клиента. И третье, Джотто попадает под следствие, а потом, возможно, и на каторгу! Все! Черные тучи расступились, небо снова голубое…

За спиной фон Шпинне раздалось деликатное покашливание, и к столику подошел хозяин трактира Иван Евграфович Дудин, плотный, гладко выбритый мужчина средних лет. Лицо у Ивана Евграфовича было озабоченным.

– Что, братец? – спросил начальник сыскной.

– Гляжу, ко второму не притронулись, может быть, эта, невкусно?

– Нет-нет, все отменно, просто заболтался.

– Так, может, эта, сменить тарелочку, остыло все давно?

– Спасибо за беспокойство, однако не стоит. Так съем.

Кивая и пятясь, Дудин ушел. А Фома Фомич снова вернулся к прерванному разговору:

– Ну что, согласен со мной, Иван Васильевич?

Всякое мог ожидать купец Кислицын, которому по жребию выпало идти от имени татаярских кондитеров с просьбой к начальнику сыскной, но то, что он в мгновение ока сделается виноватым и, более того, даже поверит в это, такого он не ожидал… Правду люди говорят про фон Шпинне – змей, настоящий змей!

– Согласен, – кивнул купец.

– По-прежнему хочешь, чтобы я расследованием занялся, или пусть уж Яшка Алтуфьев ковыряется, горничную пытает да на нее всех собак вешает? – широко улыбнулся Фома Фомич, сверкая белыми ровными зубами.

– Да, пусть уж, эта, Яков Семенович, пусть Яков Семенович! Ему виднее будет, может, и правда, что горничная отравила… Да, скорее всего, она, кто же еще? Вот так если рассудочно подумать – горничная, больше некому!

– Ну, если у тебя все, то можешь идти, а я буду обед заканчивать.

￼

Глава 4

Новое отравление

Несколько дней спустя

Фома Фомич вышел из сыскной, сел в полицейскую пролетку и велел кучеру Касьяну, бородатому мужику исполинского размера, ехать на Прокловскую.

– Знаешь кухмистерскую Кислицына?

– Так точно, ваше высокоблагородие, знаю! – пробасил Касьян.

– Вот туда и правь. Подвезешь меня, только остановишься не у самого входа, а чуть поодаль… ну, да ты в курсе.

– Так точно, в курсе.

Всю дорогу к Прокловской ехали молча, когда прибыли на место, Касьян остановил лошадь, как и было велено, – чуть поодаль, и, повернувшись к фон Шпинне, тихо сказал:

– Вон дом серенький, в два этажа…

– Вижу, – кивнул начальник сыскной, оглядывая улицу.

– На первом – шесть окон с розовыми занавесками. Это и есть кухмистерская Кислицына…

– А отчего вывески нет? – спросил фон Шпинне.

– Дом угловой, она с другой стороны, там же и вход.

Фома Фомич выбрался из пролетки и, глядя на кучера, сказал:

– Жди меня здесь и не вздумай заняться извозом! Не смотри на меня невинными глазами, я все знаю.

– Да было всего лишь один раз, и то знакомая попросила…

– Было три раза, три! И это то, что я знаю. На самом деле их, может быть, и больше.

– Три! – кивнул кучер.

– Значит, было больше, если ты так быстро согласился.

– Нет-нет, три раза! – убеждал кучер начальника сыскной, похлопывая себя по груди раскрытой огромной ладонью. – Вот как на духу…

– Хорошо, пока оставим, но имей в виду: поймаю с поличным – сурово накажу.

Глядя на этот разговор со стороны, можно было подумать – высокий, щегольски одетый господин в светло-серой пиджачной паре и соломенном канотье торгуется с извозчиком.

Оставив пролетку и хмурого кучера, начальник сыскной не спеша направился к заведению купца Кислицына. Обогнув угол, оказался у входной двери. Тут же с Фомой Фомичом поравнялся неприметный человек в платье мастерового, замедлил шаг, едва заметно кивнул и пошел дальше. Это был полицейский агент, ведущий наружное наблюдение за кухмистерской. Таким способом он сообщил, что хозяин заведения на месте.

Полковник приоткрыл дверь. Придержал, чтобы не звякнул колокольчик, и, переступив порог, оказался в просторном светлом зале, где приятно пахло свежей выпечкой. По правую руку располагался буфет с огромным брюхастым самоваром на кривых ногах. Влево уходил узкий, но длинный зал с десятком накрытых белыми скатертями столиков.

В заведении было пусто, даже буфетчик куда-то отлучился. Фома Фомич подошел к витрине со сладостями. Провел по стеклу пальцем и остановил напротив пирамидки вафельных рожков. Поднял голову – не появился ли буфетчик, в заведении по-прежнему было пусто.

Тогда начальник сыскной прокричал:

– Эй, дядя, а у вас тут негодяи пирожные воруют!

– Кто, где? – Из-за перегородки выбежал толстый буфетчик, а за ним вприпрыжку подвижный, точно на пружинах, половой. – Кто ворует? – крикнул испуганно буфетчик и быстрым взглядом окинул зал. Половой же кинулся к столикам и принялся, поднимая скатерти, заглядывать под них.

– Да никто не ворует, – успокоил начальник сыскной, – вы почему помещение без присмотра оставляете? Не ровен час, забредет кто, и тогда точно воровство случится.

– Нет, – махнул рукой буфетчик. – У нас тут улица степенная, тут ворье не проживает, все больше люди уважаемые…

– А что же тогда всполошились так? – спросил фон Шпинне.

– Да мало ли, чем черт не шутит…

– Это верно! – кивнул начальник сыскной и, показывая на витрину, спросил. – Ну, чем угощать будешь?

– У нас все отменное и все свежее, а ежели вы совет хотите, то вот изведайте наших знаменитых вафельных рожков. Таких рожков даже в самом Санкт-Петербурге не попробуете…

– Так уж и в самом Санкт-Петербурге? – не поверил Фома Фомич.

– Истинно вам говорю. К нам за этими рожками с других губерний люди приезжают! – буфетчик поднял руку и потряс в воздухе указательным пальцем. – Так что? Рожки будете или еще чего у нас приглянулось?

– Давай рожки.

– Вы пройдите за столик, вам сейчас все принесут. Эй, Федька! – крикнул половому. – Хватит под столы заглядывать, обслужи его степенство. Быстро давай, увидит Иван Васильевич, что червем ползаешь, с места турнет! – и, снова обращаясь к фон Шпинне сказал: – У нас и чай вот только что заварили, свежий, пахучий, не кислятина какая, как у других! А кофеев всяких мы у себя, прощения просим, не держим.

– Это даже хорошо, – проговорил, направляясь к дальнему столику, Фома Фомич. – Я тоже кофе не люблю, не наше это питие, не русское.

– Это верно, не наше! – согласился с ним буфетчик. – Понаприехало тут разных, поют, кормят отравой всякой заморской, вот и мрут люди. А от нашей еды, от русской, только здоровее делаются – богатыри!

Не успел начальник сыскной сесть за столик и положить канотье на свободный стул, а половой уж тут как тут, ставит перед ним чай в стакане и тарелочку с вафельными рожками.

– И еще, любезный…

– Да-с!

– Позови мне хозяина вашего Ивана Васильевича.

– Как о вас доложить?

– Скажи, что его хочет видеть полковник фон Шпинне.

– Фамилия у вас трудная, боюсь – не так скажу…

– Ну, тогда передай ему, что его хочет видеть начальник сыскной полиции.

Половой, заложив левую руку за спину, умчался. Кислицын не заставил себя ждать, явился сразу. Быстрым нервным шагом подошел к столику: купец был еще больше напуган и смущен, чем в трактире Дудина. Но это и понятно. В тот раз он готовился к разговору, знал, о чем он будет, а сейчас и в мыслях не решался ответить на вопрос, зачем пожаловал фон Шпинне. В мозгу Ивана Васильевича рисовались какие-то темные неразборчивые картины, на которых точно частокол высились черные каракули, от которых так и веяло страхом.

– Не прошло и нескольких дней, а мы снова увиделись. Что это, как не судьба? – глядя на купца, бодро проговорил Фома Фомич.

– Не ждал вас увидеть здесь, у себя… – с тяжелым вздохом сказал Кислицын.

– Полицию никто не ждет, это уж так с самого начала повелось, – назидательно сказал начальник сыскной. – Ну а ты, Иван Васильевич, не стой, садись, разговор у меня к тебе.

Кислицын осторожно, точно и не у себя в кухмистерской, сел и вопросительно уставился на фон Шпинне.

– Что-то случилось?

– Верно, случилось! Прав ты оказался, Иван Васильевич, отравитель разгуливает на свободе. Девка эта, Канурова, скорее всего, не виновата. Про новое отравление слыхал?

– Нет! – замотал головой из стороны в сторону Кислицын.

– Ну как же! В воскресный день прямо на паперти Покровской церкви отравили нищего. Доктор уж и обследовал тело. Яд тот же самый, которым были отравлены бисквиты Джотто…

– А как же его, этого нищего, отравили? – чуть исподлобья глянул на Фому Фомича купец.

– Сейчас расскажу… – Взгляд начальника сыскной упал на стоящие перед ним еще нетронутые вафельные рожки. – Это, значит, ваши знаменитые на всю губернию сладости?

– Да! – кивнул Кислицын.

– А я вот, признаться, ни разу их не пробовал… Правда, меня то извиняет, что сладкое не очень люблю.

– Так вы попробуйте, попробуйте! – стал предлагать свой товар купец.

– Непременно, только вначале спросить хочу у тебя: в городе отравитель действует, и неизвестно, кто он такой, а ты сам-то уверен в своих рожках? Может, они тоже того…

– Чего? – не понял купец.

– С ядом!

– Да как можно! Да мы свою продукцию, как новорожденное дитя… Да у нас тут дыхнуть никто не смеет. Раньше так было, а теперь и подавно. Вы, ваше высокоблагородие, будьте уверены, у нас все первый класс. Да вы сами попробуйте!

– Ты знаешь, Иван Васильевич, что-то последнее время боязно мне стало, за жизнь свою опасаюсь. Ты уж не обессудь, давай так сделаем, – он подвинул тарелочку со сладостями к Кислицыну, – съешь один рожок, раз ты так в них уверен, а я остальные, но только после тебя. Договорились?

– Отчего же не съесть, мы в своем товаре уверенные! – проговорил купец, взял в руки один рожок и, пригладив бороду, откусил.

– Я же тебе не дорассказал про новое отравление, – продолжил тем временем фон Шпинне. – Так вот, кто-то милостыню нищему подал, и знаешь, что это было?

– Бисквит Джотто? – перестал жевать хозяин кухмистерской, и в глазах его блеснул тусклый, едва различимый огонек злорадства. Говорил этот огонек о том, что втайне надеялся Кислицын: закроют-таки итальянскую кондитерскую.

– Ты почти угадал, только это был не бисквит, а вафельный рожок. Твой вафельный рожок! – Фон Шпинне подался вперед и указал пальцем на стоящую перед купцом тарелочку.

Тот замер с открытым ртом, глаза его неподвижно уставились на Фому Фомича. Обсыпанные вафельной крошкой губы медленно растянулись в глупую, непонимающую улыбку.

– Такого не может быть… – проговорил натужно, хотел еще что-то добавить, но поперхнулся, схватился за горло и принялся тут же, прямо на стол, выплевывать недожеванный рожок. Начальник сыскной предусмотрительно отодвинулся и спокойно наблюдал мучения купца. После чего сделал знак испуганно жавшемуся к стене половому.

– Чего изволите?

– Воды принеси. Быстро!

Половой убежал и через мгновение вернулся. Руки мокрые, полстакана расплескал, остановился и протянул воду фон Шпинне.

– Да не мне, голова еловая, хозяину своему! Не видишь, что ли, подавился!

Продолжая держаться за горло, Иван Васильевич взял стакан из рук полового, пригубил. Начальник сыскной точно ожидал этого, сразу же спросил у отплевавшегося купца:

– А в этой воде ты так же уверен, как и в своих вафельных рожках?

Снова поперхнулся купчина, брызнул слюной и водой, ударил стаканом по столу и, искоса глядя на полового, зло прошипел:

– Чего стоишь, обормот ушастый, живо со стола убери!

И началась беготня. Начальник сыскной, перед которым хозяин кухмистерской извинился за неудобства, встал, отошел в сторонку и молча наблюдал за происходящим, подумав при этом: «Как мало все-таки нужно людей, чтобы создать чудовищную суету!»

Когда все вернулось в прежнее состояние, фон Шпинне продолжил разговор с умытым, в чистой рубахе купцом, но уже не в зале, а в небольшой хозяйской каморке, комнатке для своих, где подсчитывались барыши и хранились самые ценные продукты.

– Ну что, Иван Васильевич, невесел? – спросил начальник сыскной у сидящего напротив Кислицына.

– Да какое уж тут веселье! Мало того, что моим рожком человека отравили, так еще и перед работниками своими осрамился. А точно, что это мой вафельный рожок нищему подали?

– Точно, в этом можешь не сомневаться.

– И кто же этот человек окаянный?

– Ты какого человека имеешь в виду?

– Ну так ведь того самого, что людей травит…

– А я думал, что это ты нищего отравил… – не глядя на купца, тихо сказал фон Шпинне.

– Да не я это! Да и какой мне прок? Да и что я, вовсе дурак? – зачастил, заторопился, заерзал на скрипучем стуле Кислицын.

– Ты в воскресенье на службе был? Какой приход посещаешь?

– Ну так, это, был, приход Покрова Божьей Матери…

– Вот видишь, и нищего отравили возле этой церкви. – Твой приход, твой рожок, в воскресенье ты там был, все сходится! – сказал фон Шпинне и соединил указательные пальцы.

– Да зачем мне нужно нищих травить? – горячо воскликнул купец.

– Да просто не нравилось тебе, что ты в церковь приходишь, а они, калеки перехожие, гнусавые, денежку у тебя клянчат. Вот ты взял да и отравил одного, чтобы другим неповадно было!

– Да нет, да что вы такое говорите, ваше высокоблагородие! Да я даже не знаю, как это делается… – выдохнул купец.

– Что ты не знаешь как делается? – остановил взгляд на купце начальник сыскной.

– Ну, как людей травить!

– Это дело нехитрое. Взял яду, подсыпал, и все. Может быть, ты и господина Скворчанского отравил? Ну ладно, ладно, не тряси головой. Вижу, что хватит с тебя сегодня страху. Слушай меня внимательно.

– Слушаю!

– Нищего отравили твоим вафельным рожком. Это факт! И отрицать его не имеет никакого смысла. В то, что это сделал ты или кто-то из твоих работников, я не верю. Но для того, чтобы в этом деле разобраться, ты должен мне помочь.

– Чего делать?

– Рожок твой? Твой! Где отравитель его взял?

– Не знаю!

– Подскажу. Он, скорее всего, пришел к тебе в кухмистерскую под видом простого покупателя и купил. И это было или в субботу, или в пятницу, самое раннее в четверг. Сейчас я уйду, а ты собирай половых, буфетчиков, сколько у тебя кухмистерских-то?

– Три!

– Ну так вот, всех собирай и устраивай им допрос, кто за эти дни покупал вафельные рожки. Покупателей, как я заметил, негусто. Это нам в помощь. Составляй список и ко мне.

– Что за список?

– Список всех тех, кто за последние дни покупал вафельные рожки начиная с четверга. Вот что за список! – несколько раздражаясь непонятливостью купца, объяснил начальник сыскной.

￼

Глава 5

Кто купил вафельный рожок?

Как мы помним, начальник сыскной не хотел браться за дело Скворчанского. Но после происшествия на паперти Покровской церкви его уговорили принять участие в расследовании. Сделал это новый татаярский губернатор Петр Михайлович Протопопов. Он лично приехал на улицу Пехотного Капитана и попросил Фому Фомича присоединиться к следствию.

– Я не знаю, поможет ли мое участие делу… – проговорил начальник сыскной после того, как губернатор рассказал о цели визита.

– А почему это может не помочь? – Петр Михайлович порывисто встал с дивана и прошелся по кабинету. – Я так понимаю: чем больше людей занимаются каким-либо делом, тем быстрее и успешнее оно будет сделано!

Губернатор, вышедший в отставку генерал от инфантерии, рассуждал как военный.

– То есть навалиться всем миром и разом все закончить?

– Да! Или я ошибаюсь?

– Нет, ваше превосходительство, вы не ошибаетесь или, я бы так сказал, почти не ошибаетесь…

– Что значит «почти»?

– Я имел в виду, что вы не учли некоторую специфику нашей работы. Я сейчас говорю о сыске. Что на других поприщах, например на войне, считается благом, в полицейском расследовании может оказаться вредным и даже катастрофическим для результата.

Если судить по внешнему виду, а губернатор был человек мощный, грубо выструганный, широкий в плечах и высокий ростом, с голым, почти квадратным подбородком и усами как щетка, можно было подумать, что он, скорее всего, неуступчив и, как все военные, прямолинеен. Однако это было обманчивое впечатление. На деле Петр Михайлович оказался человеком вдумчивым и рассудительным. Это понравилось начальнику сыскной.

– Наверное, вы правы! – проговорил, снова усаживаясь на диван, Протопопов. – Но тем не менее в губернии действует отравитель. Пострадали уже трое! Наша первейшая задача этого отравителя отыскать и посадить под замок. В этом-то я прав?

– В этом вы правы! – согласился Фома Фомич.

– Ну а как мы это сможем сделать, если вы не примете участия в расследовании? – Протопопов вопросительно уставился своими серыми, глубоко посаженными глазами на фон Шпинне.

– Но ведь делом занимается Алтуфьев, а он, как я слышал от городского прокурора, опытный следователь…

– Скажу вам честно, – прервал начальника сыскной губернатор, – еще вчера меня Алтуфьев устраивал полностью. Я, так же как и вы, верил словам прокурора. Но сегодня понял, что Алтуфьев не справляется. Более того, он занимается откровенной профанацией. Может быть, это слово здесь и неуместно, однако я так думаю. Мне не до конца понятны тонкости и хитрости вашего, Фома Фомич, ремесла, и я это готов признать, но тем не менее отравителя нужно ловить, пока он нам тут половину губернии на тот свет не отправил. В этом отношении вы ведь не станете со мной спорить?

– Не стану, я полностью с этим согласен, отравитель должен быть пойман. И чем раньше мы это сделаем, тем лучше!

– Ваши слова внушают оптимизм! – улыбаясь, проговорил губернатор. – Значит, вы согласны, я вас правильно понял?

– С одним условием. Думаю, что создавать одну большую следственную группу, в которую войдут и представители судебной управы, и сыскной полиции, нецелесообразно.

– Вы хотите, чтобы я отстранил от расследования… – губернатор еще не закончил, а начальник сыскной с улыбкой сделал успокоительный жест рукой.

– Нет-нет, никого не надо отстранять. Ни в коем случае! Мне кажется, что все должны оставаться на своих местах, в том числе и Алтуфьев. Пусть делают то, что делают. Мы же, я имею в виду сыскную полицию, начнем параллельное расследование. Начнем тихо, спокойно, без натуги и пафоса.

– Ну что же, я согласен, приступайте! – Губернатор встал, поднялся и начальник сыскной. – Больше не буду вас отвлекать, работайте. Нет-нет, не стоит, не провожайте меня, я сам найду выход! – С этими словами Протопопов Петр Михайлович покинул кабинет.

После визита губернатора начальник сыскной запросил у судебного следователя Алтуфьева копии всех относящихся к делу об отравлениях документов. Внимательно изучил и начал действовать. Прежде всего вызвал к себе чиновника особых поручений Кочкина Меркурия Фроловича, приказал ему установить за кухмистерскими Кислицына наружное наблюдение.

И хотя в записках следователя было явно указано, что нищего у паперти Покровской церкви отравили вафельным рожком Кислицына, Фома Фомич сомневался в том, что владелец кухмистерских причастен к этому. Все было сделано слишком уж явно, указательно, скорее всего отравитель пытался… Начальник сыскной вдруг задумался: а чего, собственно, пытался этим добиться преступник? Запутать следствие? Но это смешно! Следствие и без него хорошо запутал Алтуфьев.

А после смерти нищего даже судебному следователю стало ясно, что горничная к отравлению Скворчанского непричастна. Но почему злодей повел себя именно так, ведь для него ситуация складывалась как нельзя лучше? Рано или поздно находящаяся под стражей горничная созналась бы в отравлении, ее осудили, и дело бы закрыли.

Почему же в таком случае отравитель этого не допустил? Или, скажем так, пытается этого не допустить? Может быть, горничная все же виновата, может быть, это она отравила городского голову? Но действовала она не одна.

У нее был сообщник, от которого она получила отравленные бисквиты. Спасая горничную, он спасает себя. Но почему в качестве козла отпущения был выбран купец Кислицын?

Кислицын сам приходил к Фоме Фомичу и просил взять на себя расследование, убеждая начальника сыскной, что горничная ни в чем не виновата, что виноват Джотто. Фактически купец пришел к начальнику сыскной полиции и обвинил в отравлении Скворчанского хозяина кондитерской «Итальянские сладости». А Джотто, узнав об этом, а это было несложно, ведь разговор проходил в трактире Дудина, решил Кислицыну отомстить. Но если отравил нищего итальянец, то это сразу же зачисляет его в отравители Скворчанского, что не согласуется с общей логикой.

Однако общую логику порой разрушают какие-нибудь частности, которые ускользают из виду. Начальник сыскной знал об этом и не торопился делать выводы.

* * *

Вечером того же дня, когда фон Шпинне нанес визит в кухмистерскую и поговорил с хозяином, на его столе появился список из двадцати девяти фамилий, написанный крупным детским почерком. В этом списке перечислялись все те, кто за последние несколько дней покупал вафельные рожки.

– Да, – заметил Фома Фомич, пробегая взглядом нумерованные строчки, – небойкая торговля. Так, не ровен час, и по миру пойти можно.

Он вызвал письмоводителя и приказал сделать с этого списка несколько копий, после чего велел дежурному найти Кочкина.

Меркурий Фролович Кочкин явился к Фоме Фомичу незамедлительно.

– Проходи, присаживайся! – пригласил фон Шпинне. – У нас появилось дело. Только что в сыскную поступил список из двадцати девяти фамилий. Купец Кислицын принес. Там, как я уже говорил, двадцать девять фамилий, все эти люди в последние дни покупали у Кислицына вафельные рожки. По логике, среди этих фамилий находится и фамилия того, кто отравил нищего на паперти Покровской церкви…

– Ну… – только и сказал чиновник особых поручений, как фон Шпинне опередил его.

– Согласен с тобой, здесь может быть фамилия как самого отравителя, так и его сообщника. Но это детали, найдем сообщника – найдем главного.

– А может быть, это и не сообщник вовсе? – тихо проговорил Кочкин хрипловатым вкрадчивым голосом.

– А кто?

– Может быть, это кто-то случайный. Отравитель попросил его зайти в кухмистерскую и купить вафельных рожков за вознаграждение. Тот и согласился, в особенности если это какой-нибудь мальчонка, за пятак на все согласный.

– Так могло быть. Скажу больше, скорее всего так и было, но в любом случае он видел отравителя. Следовательно, сможет нам его описать.

– Но его вначале нужно найти.

– Вот этим и займешься. Сходи к письмоводителю, возьми одну из копий, не вздумай брать оригинал, и приступай к поиску. В помощь можешь взять столько агентов, сколько понадобится.

– Щедро!

– Мне нужен результат, и чем раньше, тем лучше. Все, действуй!

Кочкин ушел, а начальник сыскной приготовился ждать. Двадцать девять человек – это много. Пока все будут найдены, опрошены, пройдет не один день. Но жизнь полна случайностей, неожиданностей и удачных мгновений.

С момента ухода чиновника особых поручений прошло не более десяти минут, и он опять стоял в кабинете фон Шпинне. На этот раз с копией списка в руках и радостным выражением на лице.

– Что? – удивленно уставился на него начальник сыскной. – Что случилось, ты почему сияешь, как бляха городового в солнечный день?

– Я нашел того, кто нам нужен! – заявил Кочкин, даже не пытаясь скрыть распирающего самодовольства.

– И как тебе это удалось? – сдержанно спросил Фома Фомич.

– Ну… – Лицо чиновника особых поручений стало вмиг скромным.

Это был верный признак того, что Кочкин сейчас начнет себя хвалить. Однако начальник сыскной, зная это, не дал ему такой возможности. Сказал все сам:

– Потому что ты умный! Нет, не так. Ты чертовски умный, ты чертовски внимательный, у тебя сыскной талант и еще много, много чего…

– Все правильно! Но на этот раз… – Кочкин тяжело вздохнул, – …мне не понадобились ни ум, ни внимательность, ни сыскной талант, просто немного терпения, чтобы прочесть список до конца…

– Ну, говори уже!

– Список состоит из двадцати восьми фамилий постоянных клиентов Кислицына, здесь напротив каждого указано, и одного неизвестного мальчика…

– И ты хочешь сказать, что этот неизвестный мальчик и есть тот, кто нам нужен? Должен тебе заметить, что ты проявил поспешность. Может быть, это он, а может быть, и не он. В любом случае нужно проверить и остальных…

– Да нет, – возразил Кочкин, подошел к столу и, протягивая Фоме Фомичу список, добавил: – Прочтите приписку!

– Так. – Начальник сыскной взял копию и, найдя глазами запись «неизвестный мальчик», стал читать приписку. После бросил листок на стол и, глядя на чиновника особых поручений, воскликнул: – Но постой, ведь в оригинале не было никакой приписки, откуда она взялась?

– Была, – скромно возразил Кочкин, – просто нужно было перевернуть листок.

И что же было в приписке? В строке двадцать девять значилось: «Неизвестный мальчик, лет десяти-двенадцати, купил в субботу пять вафельных рожков. Одет мальчик был в форму посыльных кондитерской «Итальянские сладости».

Уже знакомый нам посыльный Марко неспешно шел по улице Почтовой. Настроение у него было приподнятым. Он только что выполнил последнюю на сегодня доставку, где ему дали гривенник. Цыганенок был занят мыслями, что же он купит на десять копеек, когда его окликнули:

– Мальчик!

Марко остановился и посмотрел по сторонам. Из-под фордека стоящей возле тротуара пролетки выглядывала улыбающаяся физиономия незнакомца.

– Чего вам, дяденька? – спросил посыльный.

– Где у вас тут кондитерская? Найти не можем, уж битый час колесим, извозчик дурной попался…

– И ничего я не дурной! – отозвался возница. – Просто объяснять как следывает надобно!

– Ну, вот он еще и спорит! – весело проговорил незнакомец и добавил: – Ну так что, знаешь, где тут кондитерская?

– Вам кондитерская господина Джотто нужна или…

– Вот-вот – Джотто! Знаешь где?

– Да, я там посыльным служу! – не без гордости заявил Марко.

– Ой, удача-то какая, теперь уж точно найдем. Ну, садись, покажешь, где это.

– Да тут недалеко…

– Все одно садись, или неохота на пролетке покататься?

– Охота!

Через полчаса упирающегося Марко агент сыскной вталкивал в кабинет фон Шпинне.

– Вот он, ваше высокоблагородие, кусается еще, крысеныш!

– Ну ты не хватай его так за руки, он и не будет кусаться, – заметил сидящий за столом Фома Фомич.

– Так ведь как не хватать, убежит же, чертенок. Где его потом ловить?

– Да никуда он не убежит! – успокоил агента фон Шпинне и обратился к мальчику: – Ты же не будешь убегать, а, Марко?

– А вот и убегу! – прокричал мальчик, которого агент продолжал крепко держать за руку.

– Это кто же тебя так со взрослыми разговаривать научил, неужели господин Джотто? – спросил улыбающийся Фома Фомич.

– А хоть бы и он, вам-то что?

– Ты вот что, Силин, – посмотрел начальник сыскной на агента, – мальчонка у нас, я вижу, с характером. Давай веди его в подвал, в ту темную камеру, ну ты знаешь…

– Так там ведь гроб с покойником стоит! – воскликнул Силин.

– Какой еще гроб? – вскинул брови и непонимающе уставился на агента Фома Фомич.

– Ну, дык, нищий, которого возле Покровской церкви отравили.

– А почему он у нас?

– В мертвецкой места нет, попросили, чтобы сегодняшнюю ночь у нас постоял, а эта камера самая холодная. Ну, вот мы его туда и…

– А что, другого места нет мальца определить?

– Нет.

– Ну, тогда давай к покойнику. Он у нас храбрый, думаю, не испугается. Да он его и не увидит, там же темно…

– Нет! – даже не закричал, истошно завопил посыльный. – Не хочу к покойнику!

– А что делать? Придется, посидишь там до утра, может поумнеешь…

– Я уже!

– Что ты уже?

– Я уже поумнел!

– Быстро ты, – мотнул головой полковник. – Ну ладно, оставь его, Силин, сам за дверью постой. А то, может, врет, ты его отпустишь, а он бежать.

– Нет-нет, я никуда бежать не стану, вы только меня с покойником не запирайте! – стал истово заверять мальчик.

Агент послушно вышел, а начальник сыскной, глядя на все еще испуганного мальчика, спросил:

– Ты был в прошлую субботу в кухмистерской Кислицына?

– Был.

– Что ты там делал?

– Так это, вафельные рожки покупал, – успокоившись, ответил мальчик.

– Что, господин Джотто не позволяет хоть иногда пирожных поесть?

– Почему, позволяет!

– А зачем же ты к Кислицыну пошел рожки покупать? Да они, говорят, и не очень вкусные. Может, тебя кто-то попросил?

– Да! – кивнул мальчик. – Меня попросили!

– И кто же тебя попросил, если не секрет? Ты сколько там, кстати, рожков-то купил?

– Пять.

– Точно пять?

– Точно, да у меня и денег на больше не было…

– Теперь главное: кто тебя попросил вафельные рожки купить?

– Господин Джотто, – сказал мальчик таким тоном словно это было и так понятно.

– Ему-то зачем эти рожки понадобились?

– Я не знаю.

– Ну что же, хорошо. Понял я, что ты исправился, отпущу тебя домой. Но прежде просьба будет небольшая. Писать-то умеешь?

– Умею.

– Вот и замечательно! Бери стул и садись сюда, – начальник сыскной указал на небольшой приставной столик. – И напиши мне все это на бумаге.

– Понял, – с неохотой берясь на ручку, ответил Марко.

– А что недовольный такой?

– А вы, это, за ошибки ругать не будете? – покусывая ручку и исподлобья глядя на Фому Фомича, спросил мальчик.

– Нет, – улыбнулся начальник сыскной. – Я за ошибки ругать не буду, если мне что-то не понравится, заставлю переписать.

После того как посыльный написал, что от него требовалось, начальник сыскной взял в руки листок, прочел, слегка кривя губы, и сказал только: «Хорошо!»

￼

Глава 6

Допрос Джотто

Отпуская Марко, начальник сыскной строго предупредил его, чтобы никому не говорил, где был и с кем разговаривал. Напомнил, что гроб с покойником все еще стоит в подвале. Мальчик ушел, а Фома Фомич тут же вызвал к себе Кочкина.

– Что будем делать? – спросил чиновник особых поручений после того, как фон Шпинне пересказал ему беседу с посыльным.

– Думаю, начнем со Скворчанского.

– А как же нищий у Покровской церкви?

– Про нищего ничего сказать не могу. Его отравление – или попытка запутать следствие, или месть кому-то, или еще что-то, чего мы пока не знаем. Скорее всего, это отвлекающее отравление. Городской голова, вот куда нужно направить внимание. Но это не значит, что мы должны забыть об отравлении нищего. Может так случиться, что мертвый нищий гораздо раньше приведет нас к убийце, чем мертвый Скворчанский.

– Значит, вы считаете – эти два отравления дело рук одного и того же человека?

– А ты-то сам как считаешь? Это дело рук одного человека или нет?

– Ну, я так сразу сказать не могу. Да мне и по должности не положено… – стал оправдываться Кочкин обычным своим оправданием, что, дескать, человек он маленький, а потому и спрос с него невелик.

– Да, тебе по твоей должности только и положено, что кашу с маслом, а мне – все остальное! – улыбаясь, заметил начальник сыскной.

– И все-таки отравление дело рук одного человека или не одного?

– Думаю, вопрос нужно поставить несколько иначе. Связаны ли эти два отравления друг с другом? Я полагаю, связаны. Даже если они осуществлены разными людьми. Однако что мы с тобой сидим? Разговорами делу не поможешь, нужно действовать. Самое первое – необходимо задержать Джотто и допросить его. Итальянец – единственный человек, с именем которого связаны оба отравления. Но, как я понял из материалов дела, следователь Алтуфьев даже не встречался с ним, не говоря уже о допросе, что весьма и весьма странно. С другой стороны, он уже нашел отравителя. Лишняя работа – верно?

– Верно! – согласился Меркурий.

– Так, ну что у нас со временем? – Фома Фомич достал из жилетного кармана золотые часы, щелкнул крышкой. – О, а день-то закончился, но не для нас. Для нас с тобой, Меркуша, он продолжается. Бери с собой двух агентов и тащите сюда итальянского кондитера. Поговорим! Может быть, он нам расскажет что-нибудь интересное.

Не прошло и часа, а Кочкин докладывал начальнику сыскной, что Джузеппе Джотто доставлен и ожидает в коридоре.

– Ну а чего ожидать, давай его сюда, время позднее, а разговор у нас будет длинный.

Джотто, мужчина средних лет и среднего же роста, черноволосый, с круглым привлекательным лицом, на котором красовались небольшие, тщательно ухоженные усики, вошел в кабинет начальника сыскной полиции и остановился у порога. Встретившись глазами с Фомой Фомичом, он улыбнулся, обнажая ровные зубы. Фон Шпинне улыбнулся в ответ:

– Синьор Джотто?

– Да, это я! – с легким акцентом ответил вошедший и немного наклонил голову вперед.

– Прошу вас, проходите, присаживайтесь. Вот на этот стул.

Пока кондитер не спеша садился, начальник сыскной наблюдал за ним. Одет безукоризненно: пиджачная пара в светло-коричневую, среднего размера клетку, коричневый жилет, ослепительно-белая рубаха, на шее в тон жилету шелковый платок. Шляпа, которую он, войдя в кабинет, предупредительно снял, тоже коричневая, с широкой, того же цвета атласной лентой. Джотто вел себя спокойно. Его движения были размеренны и точны, никакой указывающей на волнение суеты. Он выглядел как человек, совесть которого чиста, а душа непорочна.

Фома Фомич верил, что самое первое впечатление о человеке важно, поэтому рассматривал итальянца со всей внимательностью. То, что Джотто вел себя спокойно, еще не говорило о его невиновности. Напротив, подсказывало начальнику сыскной, что перед ним тертый калач. Невиновный ведет себя иначе, невиновный нервничает, возмущается, пытается задавать вопросы, словом, ведет себя так, как должен вести обычный человек, которого ни с того ни с сего хватают и доставляют в полицию. А когда он спокоен, вот тогда и стоит задуматься, кто перед тобой сидит и так ли он невиновен.

Кондитер, чуть поддернув впереди брюки, чтобы не вытягивались колени, сел и, закинув ногу на ногу, вопросительно и даже с некоторым вызовом уставился на Фому Фомича.

– Вы уж извините, синьор Джотто, что пришлось вас побеспокоить. Я пригласил вас потому, что у меня к вам возникло несколько совершенно неотложных вопросов. Это касается отравлений мещанки Селиной и господина Скворчанского…

После произнесенного фон Шпинне слова «пригласил» на лице кондитера появилась едва заметная ехидная улыбка.

– А разве этим делом занимается не следователь Алтуфьев? – спросил кондитер, обнаруживая для человека, которого ни разу не вызывали в следственную управу, довольно неплохую осведомленность.

– Да, вы правы, – кивнул фон Шпинне, – он занимается этим делом, как и делом об отравлении нищего, которое случилось в прошлое воскресенье на паперти Покровской церкви… Вы слышали?

– Краем уха.

– Так вот, этими тремя отравлениями, как вы справедливо заметили, занимается следователь Алтуфьев. Меня же просто попросили ему помочь. Рук не хватает. Но это вам неинтересная лирика. Давайте, чтобы не терять зря время, займемся делом.

– Давайте, – согласился Джотто и прихлопнул ладонями.

– Я здесь ознакомился с делом Скворчанского и нашел очень много странного и непонятного. Для меня непонятного, но я думаю, что вы мне все подробно объясните.

– Все, что будет в моих силах.

– Первое. Как показала горничная, ленточка на пакете с пирожными была завязана узлом, и горничная же утверждает, что никогда раньше ленточки узлом не завязывались, всегда был бантик. Вы можете дать мне объяснение, как такое могло произойти?

– Боюсь, что я ничего не могу сказать вам по этому поводу.

– А кто у вас занимается упаковкой готовых пирожных, какой-то специальный человек?

– Да, этим занимается мой приказчик Силантий, Силантий… – Джотто приложил пальцы ко лбу, – Силантий Цепов. Вернее, он сам, конечно же, не упаковывает… Следит.

– А кто упаковывает?

– У меня работают две женщины, подсобно. Когда нужно что-нибудь упаковать, они упаковывают, а в другое время помогают пекарям…

– Сколько у вас пекарей?

– Трое.

– Если подсобные рабочие занимаются упаковкой, то что входит в обязанности Силантия?

– У меня несколько десятков постоянных клиентов, которым наша служба доставки каждый день разносит сладости. Силантий следит за тем, чтобы все заказы были завернуты, чтобы в каждом свертке находились именно те пирожные и в том количестве, которые требуются клиенту. Ну и потом, он следит за цветными ленточками…

– А зачем за ними нужно следить? – спросил Фома Фомич.

– Дело в том, как я уже говорил, у меня несколько десятков клиентов, и для того, чтобы посыльным было проще, каждому клиенту мы присваиваем какой-нибудь цвет. Ну, например, городской голова имел красный. И вот его заказ обвязывался красной ленточкой. Посыльному сразу понятно, что пакет нужно нести в дом господина Скворчанского.

– Скажите мне, синьор Джотто, я, конечно, плохо разбираюсь в вашем деле, но мне кажется, что эти цветные ленточки такая морока… у вас никогда не возникало путаницы с этими ленточками?

– Нет! Если все должным образом организовать, то, напротив, все это заметно упрощает дело.

– А, к примеру, никто вам не жаловался на то, что количество пирожных не соответствовало заказанному?

– Может быть, такие жалобы и были, но я о них ничего не знаю.

– Из показаний все той же горничной, вы уж простите, но мне приходится время от времени обращаться к этому документу. – Фон Шпинне поднял со стола листок бумаги и положил на место. Джотто проследил за этим взглядом.

Необходимости извиняться, показывать листок у начальника сыскной не было, просто такова специфика допроса. Подозреваемый должен постоянно напрягаться, расслабляться, считать начальника сыскной сначала хитрым, а потом глупым или недалеким. Простодушным, злым, добрым. Он должен метаться между противоречиями.

– Так вот, из показаний горничной, в то утро в пакете оказалось не двенадцать бисквитов, как обычно, а тринадцать, то есть на один бисквит больше. Кстати сказать, именно из-за этого тринадцатого пирожного умерла кухарка городского головы. Вы можете объяснить, почему бисквитов оказалось тринадцать, а не двенадцать?

– Ну, очевидно мой приказчик что-то спутал, или неправильно сосчитали упаковщицы. Все люди, все могут ошибаться.

– Полностью с вами согласен. А вот дюжина – это обычное количество пирожных?

– Нет, бывает полдюжины и больше дюжины. Например, у нас есть несколько клиентов, которым доставляют по тринадцать бисквитов…

– Вот как? А почему такое странное число?

– Вы о суеверии?

– Нет, я о четности, трудно делить.

– Честно говоря, я этим не интересуюсь, да это, если говорить начистоту, и не мое дело. Мое дело произвести вкусный и качественный продукт.

– Замечательные слова, господин Джотто. Все, что вы говорите, созвучно и моим представлениям о работе кондитерских. У меня еще вопрос к вам: могло так произойти, что кто-то, нам пока неизвестный, может быть случайно, а может быть и по злому умыслу, поменял на пакетах ленточки?

– Но зачем кому-то менять ленточки? Я не вижу в этом смысла… – после секундного раздумья проговорил Джотто.

– Смысл есть всегда, даже если вы его не видите. А на пакете, который доставил ваш посыльный городскому голове, ленточку перевязывали. Поэтому и узел вместо бантика. Ну и по количеству бисквитов можно предположить, что они предназначались вовсе не господину Скворчанскому, а какому-то другому вашему клиенту, тому, кто заказывает именно тринадцать пирожных.

– Из ваших слов выходит, что отравить хотели совсем другого человека? – осмелился на догадку итальянец.

– Может быть и так, но мы сейчас будем говорить не об этом. Чем дольше я изучаю дело Скворчанского, тем больше проникаюсь уверенностью, что бисквиты были отравлены именно в вашей кондитерской, и именно кем-то из ваших работников, если, конечно, в склад готовой продукции… У вас ведь есть склад готовой продукции?

– Да, специальная комната, – закивал Джотто.

– Так вот, если в склад готовой продукции не было доступа посторонним. Он у вас запирается?

– Нет, – сказал Джотто и так посмотрел на Фому Фомича, будто бы хотел спросить: а зачем его запирать?

– Значит, в эту комнату мог войти любой ваш работник? И вы не опасаетесь воровства?

– Это может вас удивить, но нет. И случаев таких не было.

– Как же вам это удается? Насколько я могу судить, дети очень любят сладкое. А у вас работают посыльными, не будем кривить душой, дети! И они не воруют пирожные?

– Нет, не воруют, потому что воровство провоцируется голодом. Если работников хорошо кормить, то воровства не будет. У меня была возможность в этом убедиться, и не один раз.

– И все же ваша комната для приготовленных к отправке пирожных не запирается, в нее может войти кто угодно…

– В нее может войти не кто угодно, а только те, кто работает у меня в кондитерской. А что касаемо совсем чужих людей, то у них нет такой возможности, потому что кондитерская запирается, и дверь, которая отделяет кухню от торгового зала, тоже запирается.

– А как в торговый зал поступают пирожные для свободной продажи?

– Подаются через небольшое окно, что много удобнее, чем носить через дверь.

– Понятно, ну тогда я делаю вывод: если ни у кого из сторонних людей не было доступа к вам в кондитерскую, то можно утверждать, что бисквиты отравил кто-то из ваших работников! – сказал начальник сыскной и внимательно посмотрел на кондитера.

Фоме Фомичу была интересна реакция Джотто. Тот не возмутился, не вспылил, не стал решительно опровергать слова начальника сыскной, только глаза его чуть сузились.

– Вам это кажется невероятным? – спросил полковник.

– Отчего же? Все может быть. Я только не понимаю зачем? Зачем кому-то понадобилось добавлять яд в бисквиты?

– Добавлять яд в бисквиты, – повторил вслед за кондитером фон Шпинне, – а я бы выразился несколько иначе: кому понадобилось отравлять бисквиты? Вы, господин Джотто, сейчас задали самый главный вопрос, ответив на который, мы найдем убийцу. Но пока, увы, мы этого сделать не можем и ограничимся тем, что вы будете отвечать на мои вопросы, а не я на ваши. Итак, продолжим. Вы согласны, что, скорее всего, бисквиты отравили в вашей кондитерской?

– Да, наверное… хотя мне в этом и нелегко признаться. Ведь это на корню губит мое дело. Я так понимаю, что сейчас кондитерскую «Итальянские сладости» закроют…

– Я не думаю, что закрытие вашей кондитерской как-то поможет расследованию. Напротив, вы будете удивлены, но я не хочу, чтобы ее закрывали. Ну а касаемо вашего дела, то и тут не все так плохо. Его можно сохранить…

– Но как? Как его можно сохранить? – наконец-то Джотто проявил какие-то эмоции.

– Есть способ… – Начальник сыскной вышел из-за стола и прошелся по кабинету. – Нет-нет, вы сидите. Это я для того, чтобы немного размяться…

– Так что это за способ?

– Вы должны оказывать нам всяческую помощь в поиске отравителя. – Фома Фомич снова сел на свое место. – Когда мы поймаем убийцу и расследование будет закончено, газеты напишут о вас как о честном человеке, который оказался жертвой злоумышленника или злоумышленников. Также напишут о вашей нам помощи…

– Нет-нет! – категорически отмахнулся Джотто. – Я не хочу, чтобы мое имя ставили рядом с…

– Рядом с кем?

– Ну, вы меня, конечно же, простите, но рядом с полицией!

– Значит, вы не хотите, чтобы мы искали отравителя?

– Нет, напротив, я хочу, чтобы вы его нашли! Я даже окажу вам посильную помощь. Только сообщать об этом газетчикам не стоит. Я думаю, что подобная известность мне не поможет, а, наоборот, повредит.

– Наверное, вы правы, – после непродолжительного раздумья проговорил начальник сыскной.

￼

Глава 7

Флорентийская смесь

Кондитер сунул пальцы в жилетный карман, вынул часы серебряные червленые и демонстративно посмотрел время.

– Куда-нибудь торопитесь? – спросил фон Шпинне безобидным, ни к чему не обязывающим тоном.

– Уже поздно, а завтра очень много работы… – недвусмысленно намекнул итальянец начальнику сыскной, что пора закругляться.

– Да, вы правы, завтра очень много работы! – не сводя с кондитера пристального взгляда, согласился с Джотто Фома Фомич. – Но у меня, к сожалению, еще есть вопросы, которые я не могу не задать…

– Может быть, в следующий раз?

– Господин Джотто! – начальник сыскной хрипло рассмеялся. – Боюсь, вы до конца не понимаете всей серьезности создавшейся ситуации. Легкомысленность, с которой вы относитесь к происшедшему, скажу честно, несколько сбивает меня с толку, даже в чем-то обескураживает. Разве вы не понимаете, что в списке подозреваемых в отравлении кухарки и господина Скворчанского вы стоите под номером один, а под номером два никого нет. И это несмотря на то, что смерть городского головы вам невыгодна. И речь сейчас идет не о том, будет наш разговор продолжен или нет, а о том, сможете ли вы после того, как я задам свои вопросы, выйти отсюда на свободу!

– То есть как? Вы что же, арестовываете меня? – испуганно уставился на фон Шпинне кондитер, похоже, он не ожидал такого поворота, а может быть, только делал вид.

– Нет! Но имею право задержать. А вот воспользуюсь я этим правом или нет, зависит от того, как честно и правдиво вы ответите на мои следующие вопросы! – тон начальника сыскной был резок и категоричен. Джотто понял: с ним не шутят, и возможность заночевать в сыром подвале сыскной полиции не так невероятна, как это, может быть, казалось в начале беседы.

– Прошу меня простить, но я думал, что вы уже задали все вопросы… – начал оправдываться кондитер.

– Нет, впереди еще главное, о чем я хотел спросить…

– Спрашивайте! – мотнул головой итальянец.

– Давайте поговорим с вами, уважаемый господин Джотто, об отравлении нищего на паперти Покровской церкви…

– Не понимаю, какое отношение это имеет ко мне?

– Сейчас поймете. Вы знаете, как был отравлен нищий?

– Нет!

– Странно, что вы этого не знаете, очень странно.

– Что же в этом странного, я просто не интересовался! – медленно хлопая глазами, проговорил Джотто.

– Вот это-то и странно, что вы не интересовались! А ведь, по логике вещей, должны были поинтересоваться. Ну ладно, нет так нет. Я вам расскажу, как этот нищий был отравлен. Ему подали в качестве милостыни вафельный рожок, испеченный в кухмистерской Кислицына…

– Вот видите, значит, спрашивать нужно у Кислицына, а не у меня! – воскликнул кондитер.

– Боюсь, что сейчас не время вам учить меня сыскной работе! Я, с вашего позволения, сам решу, когда, кому и какие именно вопросы задать. Сейчас я эти вопросы задаю вам!

– Прошу прощения, сказал, не подумав! – извинился Джотто.

– Продолжим. Так вот, нищему подали в качестве милостыни вафельный рожок, испеченный в кондитерской Кислицына. Что же связывает отравления в доме Скворчанского и отравление на паперти Покровской церкви? Во-первых, они были осуществлены с помощью сладостей, и второе, а это, замечу, самое главное, в обоих случаях был использован один и тот же яд!

– Ну, это еще ничего не значит! – бросил Джотто.

– Вам что-нибудь говорит такое название «флорентийская смесь»? – пропуская реплику кондитера мимо ушей, продолжил задавать вопросы фон Шпинне.

– Нет, я слышу это название впервые. А что это такое – «флорентийская смесь»? – кондитер был на редкость спокоен. Сколько ни всматривался Фома Фомич в лицо кондитера, ему так и не удалось рассмотреть хотя бы толику волнения.

– Значит, вы ничего не знаете о «флорентийской смеси»?

– В первый раз слышу!

– Хорошо! – бросил фон Шпинне и открыл лежащую перед ним папку, вынул светло-зеленый листок с гербовой печатью. – Вы знаете, что это такое? – спросил и потряс бумагой в воздухе.

– Мне отсюда плохо видно… – ответил Джотто, сощуриваясь.

– Не стоит, не напрягайте зрение. Это таможенная декларация. Вы заполнили ее, пересекая границу Российской империи. В списке вещей, которые вы здесь перечисляете, в графе под номером пятнадцать значится: «флорентийская смесь», и здесь же пояснение, сделанное рукой, очевидно, таможенного чиновника. Вписал он это, по всей видимости, с ваших слов. Так вот пояснение: снадобье от подагры. Что вы скажете на это?

– Ну… – Джотто заерзал на стуле, он занервничал и не мог, как ни старался, это скрыть. Судя по его бегающим глазам, кондитер лихорадочно придумывал объяснение.

– Вы, я вижу, озадачены и взволнованы? – с легкой иронией в голосе спросил начальник сыскной. – Наверное, не ожидали от нас такой прыти?

– Честно говоря, вы меня удивили. Но откуда у вас эта декларация?

– Не буду скрытничать, сразу же после отравления Скворчанского, когда следователь Алтуфьев взял под стражу горничную Канурову и, по меткому слову купца Кислицына, повесил на нее всех собак, я понял, что этим делом рано или поздно придется заниматься нам, сыскной полиции. Поэтому уже тогда я предпринял кое-какие шаги… Ну да мы отвлеклись. Что вы скажете по поводу снадобья от подагры?

– Ну, что скажу? Я действительно ввез лекарство от подагры, приготовленное по старинному рецепту. Оно мне просто необходимо. Подагра – это, знаете ли, профессиональная болезнь, которой страдают все, кто связан с замесом теста…

– Нет-нет, вы, господин Джотто, говорите совсем не о том, что я хочу услышать. Я хочу, чтобы вы мне объяснили, почему вы утверждаете, что никогда ранее не слышали о «флорентийской смеси»?

– Что касаемо «флорентийской смеси», все достаточно просто, произошло досадное недопонимание. Я знаю этот, скажем так, препарат как «мисцела фиорентина», а когда вы сказали «флорентийская смесь», то я не сразу понял, о чем, собственно, идет речь…

– Предположим, что вы запутались, предположим, одно спутали с другим, проблемы с языком, сейчас не будем об этом. Скажите мне, где хранится это ваше лекарство, вы можете мне показать?

– Сожалею, но нет!

– Почему?

– Увы, но оно уже давным-давно закончилось. У меня несколько раз было обострение болезни, я имею в виду подагру…

– Ваши руки, на которые я сейчас смотрю, не похожи на руки человека, страдающего подагрой. Да и ваш домашний доктор заверил меня в том, что никакой подагрой вы никогда не болели. У вас пошаливает печень и есть кое-что еще, но подагры нет!

– Ну, доктору-то откуда знать про мою подагру? Я ведь никогда ему об этом не говорил, а занимался в основном самолечением…

Джотто стоял на своем и правды, как понял начальник сыскной, говорить не собирался.

– Ну а склянку, в которой хранилось это лекарство от подагры, вы, конечно же, выбросили?

– Да, выбросил. А зачем хранить, разве что как память…

– Ну хорошо! – прихлопнул ладонью по столу начальник сыскной. – Я вас послушал, теперь вы послушайте меня, что было на самом деле. Вы ввезли в страну сильнодействующий яд, на таможне назвали его «флорентийской смесью». Зачем он понадобился вам в России, мне пока неизвестно. Вы нарушили таможенные правила, более того, вы обманули таможню, вписав в декларацию «флорентийскую смесь» как лекарство от подагры. И эти ваши действия классифицируются нашим законодательством как преступление, заслуживающее наказания. То есть уже сейчас, не разбираясь в дальнейшем, вас можно отправить на каторгу…

– Но…

– Пока я бы попросил вас помолчать. У вас была возможность говорить, вы ей не воспользовались. Теперь слушайте меня! Итак, вы ввезли на территорию Российской империи сильнодействующий и быстродействующий яд, словом, смертельный яд. Где он у вас хранился, я не знаю. Но в один из дней вы обнаружили, что склянка с ядом пропала, а потом произошли отравления. И вы, будучи человеком неглупым, сразу поняли, чем был отравлен городской голова, а затем и нищий…

– По поводу нищего. Вы ведь говорили, что его отравили вафельным рожком Кислицына! – скороговоркой, боясь, что начальник сыскной прервет его, проговорил кондитер.

– Верно! – кивнул фон Шпинне. – Но там тоже все не в вашу пользу. Мы проверили списки покупателей. Да, представьте, Кислицын ведет подобные списки. Так вот, среди прочих в этих списках значился неизвестный мальчик, на вид лет двенадцати. А дальше интересно – одетый в форму посыльных кондитерской «Итальянские сладости»! Иными словами, ваш посыльный! Мы нашли его. Им оказался Марко. Не могу не напомнить, что именно он принес в дом Скворчанского отравленные бисквиты. Так вот, у нас здесь посыльный сознался, что да, действительно покупал в кухмистерской Кислицына вафельные рожки. А на вопрос, зачем он их покупал, ответил… вы хотите знать, что он нам ответил? Так вот, он сказал, что покупал вафельные рожки по вашей просьбе!

– Что? – кондитер даже привстал.

– Да вы успокойтесь и сядьте. Судя по вашей реакции, я делаю вывод, что вы не поручали Марко покупать вафельные рожки. Верно? Или поручали, но разыгрываете здесь передо мной полную неосведомленность?

– Да ничего я ему не поручал! – резко и зло бросил кондитер.

– Охотно вам верю, – сказал начальник сыскной и добавил: – Хоть у меня на то нет никаких оснований. Все, что вы мне говорили в течение нашего разговора, все неправда. Теперь-то вы, господин Джотто, понимаете, в каком положении находитесь. Расследование можно смело завершать, дело передавать в суд. Все, решительно все указывает на вашу вину, и ни один адвокат, даже самый изощренный, не сможет вам помочь. Присяжные могли бы вам простить смерть кухарки, да и смерть городского головы. Могли-могли, я знаю, о чем говорю, но вот отравление нищего – никогда. Это, знаете ли, господин кондитер, Россия! Здесь все несколько не так, как у вас в Европе. Положение ваше очень сложно, а знаете, что вас спасает?

– Что?

– Вас спасает то, что я не верю в вашу вину. И еще то, что мне, как сыщику, очень и очень важно поймать настоящего отравителя. Понимаете меня? Не вас, а настоящего отравителя.

– Вы идеалист, господин полковник, – заметил с грустной улыбкой Джотто.

– А разве это плохо?

– С какой стороны посмотреть.

– Да смотрите с любой стороны и ничего дурного не найдете. В идеализме нет выгоды – согласен. Но выгода – это ведь не всегда хорошо, в особенности для нашей души.

– Да, согласен! Ведь именно идеализм помогает мне сейчас не попасть на каторгу. И вы знаете, я это ценю.

– Замечательно, значит, мы в конце концов сможем честно и правдиво поговорить.

– Да, наверное, – кивнул Джотто.

– Итак, я вас слушаю. Что вы хотели мне рассказать с самого начала, но не решались?

– Ну да, я действительно привез с собой некое снадобье…

– «Флорентийскую смесь»?

– Если говорить честно… то не существует никакой «флорентийской смеси»!

– Как не существует? – откинулся на спинку стула фон Шпинне. – А как же таможенная декларация, там ведь записано русским языком – «флорентийская смесь», лекарство от подагры.

– Да я это все выдумал.

– Хорошо, вы это все выдумали, но зачем? И самое главное, что вы ввезли в Россию? Вы ведь что-то ввезли? Что-то, что назвали «флорентийской смесью».

– Да, ввез! Но это не яд.

– Ну если это не яд, то что? – Начальник сыскной выбрался из-за стола и принялся расхаживать по кабинету. Потом присел на ситцевый диванчик и вопросительно уставился на кондитера. Решив, что препятствие в виде стола только мешает доверительной беседе.

– Я итальянец!

– Мне это известно, что дальше?

– Италия – это веселая страна…

– Соглашусь с вами, я там бывал! Правда, еще пока не понимаю, к чему вы ведете.

– У нас, у итальянцев, горячая кровь.

– Так! – на лице фон Шпинне проявилась гримаса недоумения. Он смотрел на Джотто как на человека забавного, но забавность которого уже начинала надоедать и даже в какой-то мере раздражать.

– Мы любим женщин, женщины отвечают нам тем же, но… – кондитер тяжело вздохнул, – порой просто не хватает сил. И тогда нам… мне на помощь приходит то средство, которое было в моем багаже, когда я пересек границу России, – не поднимая головы, проговорил Джотто.

– Изъясняетесь вы, конечно, витиевато, почти поэтично – горячая кровь, нехватка сил… Как я понял, вы имеете в виду афродизиак?

– Вы о нем слышали? – Кондитер поднял голову и с искренним удивлением посмотрел на полковника.

– Да. Правда, не сразу сообразил, о чем это вы. У нас это средство называется, конечно, не так изысканно, как у вас, и применяют его в основном на конюшнях…

– На конюшнях? – еще более удивился Джотто.

– Это средство, по крайней мере о котором я слышал, используется для лошадей и называется оно конским возбудителем.

Кондитер ничего не сказал, но по гримасе, исказившей его лицо, было понятно, что он думает. Начальник сыскной тем временем продолжал:

– Господин Джотто, как так получилось, что в Татаяре, после отравления Скворчанского, ходят упорные слухи, будто бы у вас есть какой-то страшный яд? Откуда они взялись? Я допускаю, что это могут быть проделки прочих кондитеров, Кислицына, например. Но после того, как вы мне рассказали об афродизиаке, я понял, что это не выдумка кондитеров, скорее ошибка. Они одно приняли за другое, но откуда они узнали?

– Это я виноват, – итальянец снова уронил голову, – я хвастался одному человеку, что у меня есть яд, которым пользовалось семейство Борджиа.

– И при этом показывали склянку с возбуждающим снадобьем? – догадался Фома Фомич.

– Да.

– Но зачем, зачем вам понадобилось хвастаться… – Начальник сыскной вдруг замолчал и, чуть сощурившись, подался немного вперед. – Это была женщина, и вы хотели произвести на нее впечатление?

– Да, – мотнул опущенной головой кондитер.

Начальник сыскной не стал торопить события и не поинтересовался, а кто, собственно, эта женщина. Он завел разговор о другом.

– Где хранилась склянка со снадобьем, будем называть его так?

– В моем кабинете в запирающемся шкафу. Он был заперт.

– Ключ… У кого находится ключ от шкафа?

– У меня… только у меня.

– Как часто вы открываете этот шкаф? Один раз в день, один раз в неделю, один раз в месяц?

– Пожалуй, один или два раза в месяц.

– Почему так редко, что вы, кроме склянки со снадобьем, храните в нем?

– Да, в общем, всякие ненужности…

– Ненужности?

– Ну, это только на первый взгляд ненужности, а попробуйте избавиться от них, и они сразу же вам понадобятся…

– Хорошо. Когда вы обнаружили, что склянка пропала? Она ведь пропала, так?

– Я обнаружил пропажу сразу же после отравления Скворчанского.

– Так-так-так… – Начальник сыскной поднялся с диванчика, медленно обошел сидящего на стуле Джотто, после чего сел на свое место за столом. – Вы случайно обнаружили это, или проверить вас сподвигло именно известие об отравлении городского головы?

– Известие об отравлении.

– Но почему? Если верить вам, и в пропавшей склянке был именно афродизиак, то… – начальник сыскной запнулся и, блеснув глазами, высказал предположение: – А может быть, вы мне сказали неправду, и там был яд?

– Нет-нет, там было то, о чем я сказал.

– Тогда не понимаю вашего беспокойства, – фон Шпинне развел руками, – ведь не могли же, в самом деле, вашим снадобьем отравить Скворчанского?

– Тут дело в дозировках.

– Поясните.

– Дело в том, что и в афродизиаке, и в яде кантарелла используются одни и те же ингредиенты, а именно шпанская мушка.

– Кто та женщина, перед которой вы хвастались, что у вас якобы имеется яд? Назовите ее имя!

– Я порядочный человек и не могу этого сделать! – возмущенно воскликнул итальянец. Правда, это возмущение выглядело несколько театрально, и было понятно, что если спросить еще несколько раз и более настойчиво, то Джотто, несмотря на свою порядочность, скорее всего, назовет имя этой таинственной женщины. Однако начальник сыскной решил поступить иначе. Он не стал давить на кондитера.

– Снова понимаю вас и ценю, что в мире еще остались порядочные люди, поэтому я прерываю допрос и продолжу его завтра утром. – Фома Фомич нажал латунную кнопку электрического звонка.

– Но… – заерзал на стуле Джотто.

Однако начальник сыскной оборвал его:

– Ничего не хочу слышать, эту ночь вам придется провести у нас в гостях. Сожалею, но другого выхода у меня нет.

По звонку явился дежурный.

– Этого в камеру! – распорядился фон Шпинне.

– Господин полковник… – Кондитер уже не ерзал, он вертелся на стуле и делал жалостливое лицо.

– Слушать ничего не хочу. Да и вы тоже посидите, подумайте, соберитесь с мыслями. Может быть, до вас в конце концов дойдет, что вам сейчас выгоднее всего говорить правду и ничего, кроме правды. А пока отдыхайте. Все! – Начальник сыскной сделал отмашку рукой, показывая дежурному, чтобы он увел Джотто.

После того как кондитера увели, в кабинет тихо вошел Кочкин.

– Нет-нет, Меркуша, не садись. У тебя полно дел!

– Что за дела?

– Мне нужен этот мальчик, как его там, Марко. И нужен немедленно!

– Уже поздно… – начал Кочкин.

Однако начальник сыскной на дал ему договорить.

– Какие, к черту, поздно или рано, когда речь идет об убийстве! Он мне нужен немедленно, понимаешь, немедленно! Судя по тому, что мне сказал кондитер, этот мальчик… ему что-то известно, может быть, он знает отравителя!

Не говоря больше ни слова, Кочкин умчался выполнять поручение фон Шпинне.

￼

Глава 8

Самоубийство

Кочкина не было долго. Фома Фомич уже начал беспокоиться, поглядывая с тревогой на темнеющее за окнами небо. Чтобы добраться до кондитерской, чиновнику особых поручений нужно не более четверти часа: десять минут в самой кондитерской и четверть часа на обратную дорогу. Получается, плюс-минус сорок минут. А со времени его ухода прошло полтора часа. Начальник сыскной хотел уже сам отправиться на Почтовую. Рука потянулась к латунной кнопке электрического звонка, но тут послышались быстро приближающиеся к кабинету шаги. Меркурий едва переступил порог, а Фома Фомич, глядя на его сосредоточенное лицо, понял: случилось что-то из ряда вон выходящее.

– Что? – почти прокричал фон Шпинне.

– Посыльный Марко мертв!

– Как это случилось?

– Он отравился.

– Что значит отравился?

– Похоже на самоубийство…

– На самоубийство?! Ты думаешь, что говоришь? Какое самоубийство может совершить десятилетний, или сколько ему там, ребенок?

– Да я тоже в это самоубийство не верю. Уж больно там все белыми нитками шито. Но Алтуфьев склоняется к тому, да что там склоняется, – возмущенно воскликнул Кочкин, – он просто уверен, что это самоубийство!

– Алтуфьев, – мрачно проговорил начальник сыскной. – Ну что ж, не будем его в этом разубеждать. Я даже знаю его дальнейшие действия. А кстати, Марко не оставил после себя какой-нибудь записки, проливающей свет на то, зачем он это сделал?

– В том-то и дело, что оставил…

– Какой предусмотрительный мальчик. И что же он в ней пишет?

– Просит прощения, что отравил Скворчанского, ну и прочих.

– Значит, просит прощения. Уж больно все идеально получается. А скажи мне, Меркуша, где это все произошло? Я имею в виду самоубийство.

– Да есть там у них, в кондитерской, небольшой чуланчик…

– Яд нашли?

– Да, полупустая склянка стояла возле Марко.

– Хорошо бы эту склянку заполучить, чтобы предъявить Джотто, – мечтательно проговорил начальник сыскной.

– Я ее с собой привез, – тихо сказал Кочкин.

– Как? И Алтуфьев не возражал?

– Да он поручил доктору Викентьеву исследовать яд и склянку вручил ему. А я тихонько поговорил с доктором и предложил ему яд пересыпать в другую посуду, а пустую склянку передать мне.

– Нет слов! Ну, вы там, я надеюсь, осторожно все сделали, а то, не ровен час, можно и самому отравиться, – с опаской в голосе проговорил Фома Фомич.

– Так все доктор сделал, я туда и не лез, а он-то уж знает, как с ядами обращаться, – сказал Кочкин и, чуть подумав, добавил: – И еще, никаких следов борьбы, ничего, что могло бы указывать на то, что Марко кто-то отравил…

– Меркурий Фролыч, какие следы борьбы при отравлении? Ты вслед за Алтуфьевым глупости не повторяй. Отравление – это дело тихое, незаметное, яд обычно подмешивают и жертву об этом в известность не ставят. Так, скорее всего, поступили и с мальчиком, угостили чем-нибудь, и все. Эта смерть говорит о том, что знал Марко какую-то тайну, но какую? Это он унес с собой в могилу. А склянку, стало быть, возле тела мальчика не случайно оставили. Алтуфьеву известно, что Джотто у нас?

– Известно.

– И как он на это отреагировал? – спросил все еще хмурый от неприятной новости фон Шпинне.

– Смеялся, говорил, что не с того конца вы, Фома Фомич, за дело взялись. Что подводит вас чутье.

– А он, значит, с того? И чутье у него, как у волка. Молодец, что тут скажешь! И он, я так понимаю, даже не собирается допросить Джотто?

– Нет. Джотто, как он думает, здесь ни при чем, так зачем попусту языком болтать?

– Верно, зачем попусту болтать? Перед Алтуфьевым сейчас другая задача, для него важно увязать горничную Канурову и Марко в одно целое…

– Как это?

– Мы же знаем, что Яков Семенович с трудом признает свои ошибки, а горничная – это его ошибка. Вот он и постарается сделать их соучастниками, и это может получиться. Суди сам: отравленные бисквиты в дом Скворчанского принес посыльный, он передал их в руки горничной, горничная единственная, кто остался в живых. Это может произвести впечатление на суд. Если осталась в живых, значит, виновата. Что ни говори, а бытуют у нас еще такие мнения. Да и потом, самоубийство Марко успокоит общественное мнение, что сейчас крайне важно. Как ни крути, а все происшедшее на руку Алтуфьеву. Он может и медаль получить…

– А мы что получим?

– Ничего! Да и зачем она тебе нужна, медаль, а, Меркуша? С этими медалями столько хлопот. Пусть уж Алтуфьев их носит, они ему нужнее, они его возвысят в собственных глазах. Да и потом, это все, как ни странно, и нам на руку. Да! И не надо на меня таращиться. Это выгодно и нам, потому что настоящий отравитель успокоится. Решит, что все, никто его не ищет, ну и как-нибудь выдаст себя.

– А вдруг не выдаст?

– Тогда нам придется его искать. Но в любом случае мы его найдем, в этом я не сомневаюсь. Ты не думал, как нам заполучить предсмертную записку, которая осталась после Марко? – переключился на более насущное Фома Фомич.

– Думал!

– И что?

– Да вот она! – Кочкин вынул из кармана сложенный вдвое обрывок темно-бежевой оберточной бумаги и протянул начальнику сыскной.

– Ты меня не перестаешь удивлять! Как тебе это удалось? – восхищенно уставился на своего помощника фон Шпинне.

– Выпросил у Алтуфьева до завтра…

– А что сказал?

– Сказал, к нам попала записка, написанная на такой же бумаге. Возможно, ее написал Марко.

– Молодец! Ну, тогда не будем откладывать в долгий ящик – сличим почерки, – сказал начальник сыскной и вынул из стола папку, в которой у него хранился листок, написанный посыльным Марко. Фома Фомич положил обе бумажки рядом на столе и попросил чиновника особых поручений взглянуть на них. Не нужно было быть графологом, чтобы понять – предсмертную записку писал другой человек.

– Нет, это рука не Марко! – воскликнул Меркурий Фролович.

– А я в этом и не сомневался. Когда будешь возвращать записку Алтуфьеву, не говори ему об этом.

– А может, не будем возвращать?

– Нет, надо вернуть. Нам с тобой дурная репутация ни к чему. Да и потом, кто знает, может быть, еще придется обращаться к Алтуфьеву. Если мы сейчас не вернем записку, то в следующий раз он вряд ли пойдет нам навстречу. Более того, зная следователя, боюсь, что он и другим расскажет, как мы с ним непорядочно поступили. Нет, и еще раз нет, записку нужно вернуть.

– Это я понял – нужно вернуть, – кивнул Кочкин. – Я не понял, что при этом нужно сказать?

– Скажи правду.

– То есть? – удивился Меркурий.

– Скажи, что почерк не совпал.

– Но вы сказали пока не говорить об этом Алтуфьеву…

– Нет! – мотнул головой полковник. – Алтуфьев не должен знать, что предсмертную записку писал не Марко. А то, что этот почерк с чем-то там не совпал, об этом сказать можно.

– Хитры вы все-таки, Фома Фомич, – заметил Кочкин.

– Служба у нас такая. Если в нашем ремесле не хитрить, то цена нам – четверть копейки в базарный день! – весело ответил на замечание чиновника особых поручений фон Шпинне.

￼

Глава 9

Джотто узнает о смерти Марко

На следующее утро, придя на службу, Фома Фомич вызвал к себе Кочкина и велел подождать с поездкой к Алтуфьеву.

– Но вы же говорили, что предсмертную записку Марко нужно вернуть…

– Обязательно вернем, но после того, как я поговорю с нашим сидельцем.

– Кого вы имеете в виду?

– Джотто, кого же еще? Он единственный, кто находится в наших полицейских закромах. Давай тащи его сюда, у меня к нему появились новые вопросы. И я надеюсь, что он на них ответит.

Кондитер, которого в кабинет ввели двое полицейских агентов, за ночь, проведенную в камере, разительно изменился. Теперь он уже не выглядел молодцом, как было накануне. Измятое жестким полицейским тюфяком лицо несло печать ночных мучений, вызванных бессонницей и мрачными раздумьями. В ответ на жизнерадостное приветствие начальника сыскной он пробормотал что-то неразборчивое, может быть это были пожелания здоровья, а может, и проклятия. Фома Фомич больше склонялся ко второму варианту. Джотто прошел к свидетельскому стулу и тяжело, точно отработавший световой день в поле батрак, опустился на жесткое скрипучее сиденье.

– Не буду спрашивать, как вы провели ночь, – начал фон Шпинне, – потому как знаю, что плохо. Но кто в этом виноват?

– Вы хотите сказать, во всем виноват я? – апатично удивился сиделец.

– А вы думаете иначе?

– Да, я думаю иначе! – хмуро и с нажимом ответил кондитер, к нему, судя по всему, возвращалась жизнь.

– И кто же, по-вашему, виноват?

– Я не буду отвечать на этот вопрос, вы и сами знаете!

– Знаю, – мотнул головой фон Шпинне, – вы вините меня! Я с этим обвинением не согласен, но спорить не буду. Скажу только, что если вы и сегодня правдиво не ответите на мои вопросы, то я буду просто вынужден оставить вас у себя в гостях еще на одну ночь. И так до полной победы справедливости.

– Что вы имеете в виду, когда говорите о справедливости? – спросил кондитер.

– Я имею в виду только справедливость, и более ничего.

– Значит, у нас с вами разные представления о ней! – заключил Джотто.

– Вот здесь я с вами, пожалуй, и соглашусь. Но не будем превращать наш разговор в пустую псевдофилософскую дискуссию, приступим к делу. Итак, на чем прервалась наша вчерашняя беседа?

– Я не помню! – отрезал кондитер. Депрессивное уныние, навеянное пребыванием в полицейском подвале, похоже, совсем покинуло его.

– Зато я помню! Вы не ответили, перед кем хвастались, что у вас есть яд, который вы привезли с собой из Италии. Вы только упомянули, что это была какая-то женщина и что вы хотели якобы произвести на нее впечатление, – начальник сыскной замолчал, в раздумьях повертел головой. – Мне до сих пор непонятно, как можно произвести впечатление на женщину, рассказывая ей, что у вас есть смертельный яд. Так что же это за женщина? Назовите ее имя.

– У меня было много женщин! – с вызовом бросил итальянец и, откинувшись на спинку стула, забросил ногу на ногу. Фома Фомич посмотрел на это и подумал, что одной ночи в подвале для Джотто, пожалуй, все-таки мало.

– И всем вы врали про яд, который на самом деле был просто возбуждающим средством?

– Не помню, может быть всем, а может быть и нет!

– Я вижу, что вы по-прежнему не расположены говорить, поэтому снова отправлю вас в камеру.

– Это произвол! – выкрикнул Джотто.

– И в чем же заключается произвол? – спросил начальник сыскной. Он пока не собирался отправлять кондитера в подвал – пугал. Но пугал мягко, по-отечески.

– В том, что меня арестовали и содержат в нечеловеческих условиях…

– Вы, господин Джотто, еще слишком мало живете в России. Вы даже не имеете приблизительного представления о том, что такое нечеловеческие условия. И чтобы этого не узнать, советую вам не испытывать мое терпение. Оно огромное, но не бесконечное.

– Вы что же это, запугиваете меня? – округлил глаза кондитер.

– Нет. Просто даю добрый совет. Итак, предположим, я ничего из того, что вы мне только что сказали, не слышал. Начнем нашу беседу с чистого листа. Назовите мне имя женщины, перед которой хвастались наличием у вас отравы. Не торопитесь с ответом, подумайте. Стоит ли оно того, чтобы снова идти в камеру?

Джотто задумался. Начальник сыскной терпеливо ожидал, когда кондитер заговорит, понимая, что тот стоит на перепутье: назвать имя, выйти из сыскной и отправиться восвояси или же играть в благородство и снова очутиться в этом жутком полицейском подвале. После продолжительного раздумья Джотто разлепил губы и проговорил:

– Я не могу вам назвать имя.

– Вы не можете назвать имя? Почему? Потому, что не знаете его или по какой-то другой причине?

– По другой причине! – торопливо ответил кондитер.

– Я даже не представляю по какой и не осуждаю вас, нам всем иногда хочется показаться благородными. Но вы же понимаете, что женщина, перед которой вы так… – фон Шпинне замолчал, подыскивая подходящее слово, – необдуманно хвастались, может быть причастна к отравлению Скворчанского и всех остальных?

– Как? Как она может быть к этому причастна? – удивленно уставился на фон Шпинне Джотто. – Ведь это не яд!

– А как же дозировка? Вы говорили мне, что если этого снадобья подмешать много, то человек может и умереть.

– Я говорил ей, что яд очень сильный и достаточно одного золотника.

– Она знала, где хранится склянка со снадобьем и, самое главное, как она выглядит? Ведь, как я понимаю, на ней не было никакого пояснительного ярлыка. И в том шкафу, где склянка стояла, наверняка были и другие.

– Я показывал ей…

– Зачем? Достаточно было упомянуть, – проговорил начальник сыскной. По его тону было понятно, что ответа от Джотто он не ждет.

– Вы все равно не поймете.

– Да уж, куда нам… – ворчливо проговорил Фома Фомич, ни к кому не обращаясь, после чего деловито продолжил: – Подведем промежуточные итоги. Что мы имеем на сей момент: вы, господин Джотто, привезли из Италии афродизиак для своих личных нужд, так?

– Я это и не отрицаю.

– Идем дальше. Чтобы произвести на какую-то женщину впечатление, имя этой женщины нам пока неизвестно, вы показываете ей склянку со снадобьем и утверждаете, что это сильнейший яд. Как там его? Кантарелла. Предположу, что хвалились вы не столько наличием якобы яда, как тем, что вы находитесь в родстве с семейством Борджиа, поэтому-то у вас и оказалась отрава, сам герцог вам ее вручил. Ведь так?

Джотто молчал. Однако по его виду можно было понять, что начальник сыскной недалек от истины. Фон Шпинне тем временем продолжал:

– Потом спустя какое-то время склянка со снадобьем пропадает. Вы это обнаружили уже после отравления городского головы. И поскольку человек вы, я так думаю, неглупый, быстро сообразили, что женщина, перед которой хвастались, может быть причастна к отравлению.

– Но как она может быть причастна, если это не яд?

– Предположим, что это она, неизвестная нам пока женщина, похитила склянку со снадобьем. Чем она руководствовалась? Ведь, похищая снадобье, она думала, что это сильнейшая отрава. Возникает вопрос: а зачем ей яд? И почему пропажа афродизиака вас так всполошила?

– Меня это не всполошило!

– Мне даже кажется, я знаю, кто эта женщина, но об этом позже. А пока расскажите мне о вашем посыльном Марко.

– Марко? – кондитер выпрямился. – А что вас интересует?

– Да все. Кто он такой, откуда оказался в вашей кондитерской, охарактеризуйте его и, по возможности, полнее.

– С Марко что-то случилось? – насторожился Джотто.

– Господин Джотто, я интересуюсь всеми вашими работниками. А начал с Марко по той простой причине, что именно он в то злополучное утро принес отравленные бисквиты городскому голове. Ну и потом, как выяснилось, покупал в кухмистерской Кислицына вафельные рожки, одним из которых был отравлен нищий у Покровской церкви. Вот почему я интересуюсь Марко. Итак, кто такой Марко? И правду говорят, что он цыганенок?

– Да, это правда. Но он не отставал от табора. Ко мне год назад пришла его мать, у которой помимо Марко еще двенадцать детей, и попросила взять его в ученики. Сказала, что мальчик смышленый, грамотный, умеет читать и писать. Ну вот я и взял. И скажу честно, не прогадал. Он хоть и цыганенок, но другие мои работники ему и в подметки не годятся. Я думал сделать из него хорошего приказчика.

– Вряд ли у вас это получится, – небрежно бросил фон Шпинне.

– Все-таки с Марко что-то случилось! – сам себе сказал кондитер.

– Неприятности, которые произошли с Марко, случились уже после того, как вы попали к нам. Хотя здесь нужно еще разбираться…

– Ну так что с ним случилось? – в голосе Джотто появились настоятельные нотки.

– Он умер.

– Что?

– Да-да, вы не ослышались. Марко, из которого вы хотели сделать хорошего приказчика, умер.

– И как это произошло? – Лицо кондитера превратилось в маску. Одно из двух, либо он действительно близко к сердцу принял это известие, либо очень хорошо, качественно играл свою роль.

– Ну, как произошло? Странная, я бы даже сказал загадочная, история. Следователь Алтуфьев убежден, что это самоубийство. Марко отравился, предположительно, вашим снадобьем, потому что пропавшая склянка обнаружена возле его тела.

– Нет, этого не может быть! Я же говорил, что это не яд!

– А как же дозировка? Вы, наверное, забыли свои слова о дозировке?

– Нет, это средство, даже если его подмешать много, не действует быстро. Для того чтобы человек умер, нужно время, может быть, несколько дней…

– Вы хотите сказать, что его отравили чем-то другим?

– Всех отравили чем-то другим, – тихо проговорил Джотто. – И почему вы, господин полковник, решили, что это самоубийство? Может, его отравили?

– О, да вам нужно не пончики выпекать, а служить в полиции, господин Джотто, – заметил с легкой иронией начальник сыскной. – А потому самоубийство, что Марко оставил после себя предсмертную записку, в которой признался в отравлении Скворчанского, кухарки и нищего на паперти Покровской церкви. Вы ведь знаете почерк вашего посыльного?

– Да! – кивнул Джотто.

– Значит, легко можете его опознать. Вот, взгляните! – Фома Фомич вынул из папки предсмертную записку. – Вам видно оттуда?

– Да, я хорошо вижу!

– Но я все-таки подойду. – Начальник сыскной вышел из-за стола и поднес записку Джотто, однако в руки отдавать не стал. – Итак, посмотрите внимательно и скажите: это писал Марко?

Было не совсем понятно, для чего фон Шпинне понадобилось это опознание почерка. Он ведь и без того знал, что предсмертную записку Марко написал кто-то другой. Кондитер долго смотрел, потом поднял на Фому Фомича глаза, в которых тот заметил слезы, и утвердительно кивнул.

– Что значит ваш кивок? – спросил начальник сыскной.

– Да, это его почерк.

– Вы уверены?

– Уверен! – спокойно ответил Джотто, прямо и открыто глядя в глаза Фоме Фомичу.

«А ведь я бы ему поверил, если бы точно не знал, что эту записку написал не посыльный. Ох и хитер же итальянский кондитер, ох и хитер!» – подумал начальник сыскной, а вслух сказал:

– Ну, вот теперь все встало на свои места. А то я терялся в догадках: Марко написал, не Марко, но если вы говорите, что это его почерк, то теперь мои последние сомнения улетучились. Но для того чтобы ваше опознание имело юридическую силу, у меня к вам будет большая просьба: написать все это на бумаге. Подсаживайтесь сюда, к этому столику. Вот вам листок и ручка, пишите.

– Как писать? – обмакивая перо в чернильницу, спросил Джотто.

– Пишите: Я, Джузеппе Джотто, год рождения, подданство, подтверждаю, что предъявленная мне предсмертная записка, написанная на темно-бежевой бумаге, которая в нашей кондитерской, название кондитерской, используется для упаковки готовой продукции, действительно написана рукой моего посыльного Марко… у него есть фамилия?

– Наверно, есть, но я, к сожалению, ее не знаю.

– Хорошо, пишите: моего посыльного Марко… Написали? Теперь в двух словах набросайте его словесный портрет: рост, возраст, цвет волос, особые приметы, если есть. Понимаете меня?

Кондитер кивнул и стал писать. Когда закончил, начальник сыскной взял бумагу, широкими взмахами поводил ей в воздухе, просушивая чернила, и быстро пробежал взглядом ровные строчки.

– У вас красивый почерк! Я бы даже сказал запоминающийся. Вот здесь поставьте свою подпись и сегодняшнюю дату.

После того как Джотто дописал, что потребовал Фома Фомич, последний снова взял в руки бумагу, но на этот раз очень внимательно все прочел. Без замечаний сунул ее в папку, поднял глаза на кондитера и весело сказал:

– Я сейчас отлучусь на какое-то время.

– Значит, я свободен? – спросил Джотто.

– Конечно, вы свободны! Но хочу попросить вас задержаться, пока я не вернусь. Нет, не в камере, вас сейчас отведут в другую комнату, где вы к моему приходу составите список всех ваших работников. Помните, о чем мы говорили? Вот и хорошо. Все равно его придется писать рано или поздно, но лучше раньше.

– А после того как я составлю список, вы отпустите меня?

– Разумеется! Да у нас и нет никаких оснований вас здесь держать, по крайней мере, пока нет. Но повторюсь: вы выйдете из сыскной только после моего возвращения.

Фон Шпинне вызвал дежурного и объяснил, что нужно сделать.

– И еще! – остановил он его в дверях. – Если Кочкин где-то поблизости, скажи ему, чтобы зашел.

Не прошло и нескольких минут, а чиновник особых поручений уже сидел в кабинете Фомы Фомича.

– Вот теперь можно вернуть предсмертную записку посыльного Алтуфьеву, – сказал фон Шпинне Кочкину.

– Тогда я помчался…

– Нет, Меркуша, мы с тобой помчимся вместе.

– Вы думаете, я не найду дорогу? – неуклюже пошутил чиновник особых поручений.

– Нет, я хочу поговорить со следователем, – ответил начальник сыскной, не обращая внимания на иронию своего подчиненного.

￼

Глава 10

Разговор фон Шпинне со следователем

Алтуфьев был немало удивлен, когда фон Шпинне вместе с Кочкиным прибыли в судебную управу. Таких визитеров он сегодня не ждал, да если говорить честно, он их не ждал никогда. Следователь был человеком неглупым и понимал: если начальник сыскной полиции самолично явился сюда, то ему что-то нужно. И это, скорее всего, связано с делом Скворчанского.

– Фома Фомич! Какими судьбами? – Алтуфьев быстро вышел из-за стола и шагнул сыщикам навстречу.

– Вот с Меркурием Фроловичем решили навестить вас да заодно вернуть предсмертную записку посыльного, – пожимая руку следователю, ответил фон Шпинне.

– Проходите, проходите. Весьма рад, присаживайтесь. Кабинетик-то у меня, как видеть изволите, тесноват, но думаю, что разместимся. Вы, Фома Фомич, вот сюда, – разыгрывая гостеприимство, следователь указал на стоящий перед столом дубовый, обитый дерматином стул, – а вы, Меркурий Фролыч, сюда, – чиновнику особых поручений был предложен немецкий табурет с раскоряченными ножками.

Рассадив гостей, Алтуфьев вернулся на свое место.

– Прежде всего, Яков Семенович, – начал фон Шпинне, – хочу поблагодарить вас…

– Да помилуйте, за что? Что же такого достойного вашей благодарности я сделал? – громко говорил следователь и с любопытством заглядывал в глаза начальнику сыскной, на душе его было как-то неожиданно радостно, и он, и он не понимал, откуда эта радость.

– За то, уважаемый, что вы предоставили нам вот это, – начальник сыскной вынул из кармана сюртука сложенную вдвое темно-бежевую бумажку и протянул следователю.

– Ах вот вы о чем… – беря записку, сказал Алтуфьев, – стоило ли беспокоиться, могли отослать с нарочным. Кстати, Меркурий Фролыч говорил вчера, что вам нужно было сличить почерк этой записки с какой-то другой. И каковы результаты?

– Почерки, Яков Семенович, не совпали.

– Жаль, очень жаль! – проговорил, растягивая слова, следователь, и было совсем непонятно, что его печалит. – Выходит, ничем я вам и не помог?

– Напротив, дело даже не в помощи, а в отношениях. Другой бы ни за что не согласился передать улику, найденную на месте преступления, третьему лицу, – серьезно проговорил начальник сыскной.

Следователь прищурился: к чему ведет его гость, может он хочет сказать, что Алтуфьев нарушил правила?

– Нет, я не это хочу сказать, – отмахнулся фон Шпинне.

– Что? – не понял следователь. Сидящий рядом Кочкин тоже не понял и удивленно глянул на Фому Фомича.

– Вы сейчас подумали, что я пришел обвинить вас в нарушении правил.

– Но откуда вы знаете, о чем я подумал? – спросил Алтуфьев, на лице которого можно было с легкостью прочесть испуг и недоумение, больше, конечно, испуг.

– Я, видите ли… – начальник сыскной слегка понизил голос, – я, видите ли, в некотором роде умею читать мысли.

– Но разве возможно читать мысли? – Следователь выпрямился и недоверчиво посмотрел на фон Шпинне.

– Ну, ваши же я прочел.

«А я вот сейчас возьму и скажу, что думал о другом!» – мелькнуло в голове Алтуфьева.

– А сейчас вы хотите сказать, что думали о другом.

– Это невероятно! – воскликнул Яков Семенович и совсем не к месту засуетился, задвигал на столе бумагами, передвинул фаянсовую чернильницу, потом поставил ее на место.

– Да, но хочу заметить, что я могу читать мысли только тогда, когда наши с собеседником взгляды встречаются, – чтобы несколько успокоить следователя, проговорил фон Шпинне.

– Да? – с некоторой долей облегчения в голосе сказал Алтуфьев и тут же перевел взгляд на Кочкина.

– Ну да мы отвлеклись. – Начальник сыскной окинул взглядом кабинет. – Еще хочу сказать вам, уважаемый Яков Семенович, что вы оказались правы…

– В чем? – коротко зыркнул Алтуфьев на Фому Фомича и тут же отвел взгляд.

– Горничная Канурова… Скажу честно, я поначалу не верил в ее виновность, а теперь понял, это она отравила бисквиты. Да больше и некому!

– Я это, Фома Фомич, сразу понял! – обрадованно воскликнул следователь. – Вот как только увидел ее, Канурову эту, – Алтуфьев ткнул указательным пальцем в пространство, – сразу же в голове: тут-тук – она! И кухарку она отравила, потому как знала она что-то, вот и поплатилась за это знание жизнью. Ведь верно сказано: «Во многой мудрости много печали…»

– Я вот только… – начальник сыскной снова понизил голос, – я вот только не могу понять: кто отравил нищего в Покровской церкви?

– Да и я этого понять не могу, – честно признался Алтуфьев.

– А посыльный Марко? Как можно объяснить его самоубийство?

– Так ведь, наверное, он был соучастником… – предположил следователь, украдкой посматривая на лицо начальника сыскной.

– Вот-вот! – воскликнул Фома Фомич. – Вы правы, дорогой мой Яков Семенович, Марко был соучастником, и это все объясняет. Правда, кроме одного, зачем ему понадобилось кончать жизнь самоубийством?

– Я об этом тоже думал. Вроде бы и незачем, а там… Кто знает? Он ведь мальчик еще, может, кто-то подбил, застращал, а может, и сам решил с жизнью расстаться. Я одно знаю точно: Канурова во всем виновата! Прикидывается, правда, овечкой, слезы ливнем льет, разжалобить хочет, но я ей не верю.

– Я вот только, вы уж извините меня, Яков Семенович, не понимаю, зачем ей понадобилось травить хозяина своего, Скворчанского, какая в том выгода?

– Ну… – Алтуфьев указательным пальцем левой руки разгладил сначала одну бровь, затем другую, – тут разное предположить можно. Скажем, домогался он ее, может такое быть…

– А она-то сама что говорит?

– Да она заладила: Михаила Федоровича не травила, и даже в мыслях такого не имела, и все. Но она ведет себя правильно. Если держаться того, что хозяина не убивала, значит, и говорить о том, что он ее домогался, не будет. Однако повторю, она это, она, тут и к бабке не ходи! – Алтуфьев говорил решительно и звонко, точно топором рубил по пересушенному ясеневому бревну.

– Да, Яков Семенович, есть все-таки у вас следовательский талант! Вы вот всю суть разглядеть можете даже под толстым, как ватное одеяло, слоем странностей и непонятностей, а это, скажу вам честно, не каждому дано…

– Да будет вам, Фома Фомич! Какой талант? Скажете тоже! – сопротивлялся лести со стороны начальника сыскной Алтуфьев. Правда, сопротивлялся не очень яростно – только для виду, и было видно, что на дне мелкой души своей согласен он со словами фон Шпинне и даже верит им, несмотря на то что от природы был довольно недоверчивым человеком. Но, как это говорится, лесть – она как корни пырея, хоть куда прорастет.

Молчавший в продолжение всего разговора Кочкин слушал Фому Фомича и только диву давался: вот как все-таки может его начальник мозги запутать. Как убедительно говорит откровенную неправду. Так убедительно, что сам Меркурий Фролыч чуть было не поверил в следовательский талант Алтуфьева.

– Нет-нет, не скромничайте, Яков Семенович. Я сыском всю свою сознательную жизнь занимаюсь, в этом году будет… – фон Шпинне принялся загибать пальцы и что-то, судя по прищуру, прикидывать в уме, потом махнул рукой, – много лет, уж поверьте мне, разного повидал. Бывало… – уже в который раз начальник сыскной понизил голос, – бывало, откровенные дураки попадались и среди судебных следователей, и среди полицмейстеров. Смотрел я на них и думал: как только с такими людьми полиция находит преступников? Как? И вы знаете, не было у меня ответа. А вот теперь вижу как! Потому что среди них есть люди, подобные вам, уважаемый господин Алтуфьев. На таких, скажу честно, вся наша правоохранительная служба держится! Да что там правоохранительная служба, все мироустройство! Вы как краеугольный синий камень, не сдвинуть вас, не разломать.

– Вы меня смущаете, господин фон Шпинне! – поджимая губы, глупо улыбался Алтуфьев. И не мог не улыбаться, точно слева и справа две невидимые силы растягивали ему рот до ушей.

Решив, что уже достаточно расслабил следователя, начальник сыскной наконец заговорил о том, что было нужно ему.

– У меня тут мысль одна появилась, – начал он, сокровенно глядя на Алтуфьева.

– Какая мысль? – спросил следователь, приосанившись и стряхивая с себя морок ласковых, проникающих в душу слов Фомы Фомича.

– Не хочу заранее говорить, чтобы не сглазить. Знаете, как оно бывает…

– Да, да! – закивал Алтуфьев.

– Хочу с Кануровой поговорить, несколько вопросов задать, позволите?

Начальник сыскной мог пойти и в обход следователя – поговорить с Кануровой без ведома Алтуфьева, но не стал этого делать. Он знал: Яков Семенович ему еще пригодится, и не один раз, поэтому со следователем вел себя уважительно.

– Конечно, поговорите! – тут же согласился Алтуфьев. – Я вам и сам хотел это предложить…

– Зачем?

– Как зачем? Чтобы вы со своей стороны посмотрели на нее, может, я ошибаюсь, может, она и не виновата, а я что-то понапридумывал себе…

– Вы что, Яков Семенович, действительно сомневаетесь в ее виновности?

– Нет-нет, я не сомневаюсь, я уверен. Но моя уверенность – это все-таки моя уверенность. Я же человек, а человеку свойственно ошибаться. Вы же сможете меня поправить…

У следователя Алтуфьева были свои резоны в том, чтобы начальник сыскной поговорил с Кануровой. Он рассчитывал на поддержку со стороны Фомы Фомича, тем более начальник сыскной еще несколько минут назад заявил, что верит в виновность горничной. Но ссылаться на эти слова фон Шпинне было глупо, и следователь это понимал. Другое дело, когда начальник сыскной сам поговорит с Кануровой. Алтуфьев был не таким уж и дураком, даже, напротив, у него было достаточно ума. Он понимал, что в деле Скворчанского много странного и мутного, и что для того, чтобы докопаться до истины, нужно потратить много усилий и времени. Однако вышестоящее начальство ценило в работе следователей совсем другое, оно ценило быстроту, даже стремительность: чем быстрее следователь разбирался с делом, находил преступников и отдавал их под суд, тем больше этот следователь заслуживал почета, уважения, ну и, конечно, награды. Вот этим, собственно, и можно было объяснить поведение Алтуфьева. Его мало интересовало, кто на самом деле отравил бисквиты: горничная, а может быть и кто-то другой. Но искать этого другого, которого может и не оказаться, не было времени да и желания. А Канурова являлась слишком легкой добычей, лежала на самом видном месте, доступная, аппетитная, только руку протяни. Поэтому перед следователем стояла одна задача: как можно быстрее и убедительнее доказать вину горничной. «Да как же можно доказать вину невинного человека?» – воскликнет наивный читатель, и восклицание его утонет в диком хохоте всех следователей мира. Да легко! Была бы спина, найдется и вина! Эта поговорка, скорее всего, родилась именно в кабинетах следователей.

То, что начальник сыскной пришел к Алтуфьеву и, более того, хочет поговорить с Кануровой, было следователю как нельзя на руку. Нет, он не боялся, что фон Шпинне сможет в продолжение одной беседы доказать невиновность горничной. Доказать вину было сложно, но так же сложно, и даже более чем, было доказать ее невиновность. Варвара Канурова была идеальным кандидатом на роль отравительницы. И еще, рассуждал следователь, если начальник сыскной по каким-то причинам изъявил желание поговорить с ней, то это могло значить только одно: у фон Шпинне что-то есть на эту Канурову.

– Вы где хотите с ней поговорить – прямо в съезжей или…

– Или. Мне, Яков Семенович, хотелось бы, чтобы ее под конвоем привезли в сыскную.

– А стоит ли так рисковать? – спросил следователь. – Вдруг она возьмет и сбежит!

– Да куда ей бежать-то?

– Ну не скажите! От них, от этих злодеев, всего ожидать можно…

– Для ее препровождения я выделю своих людей, от них не убежит, – сказал начальник сыскной. – Сейчас вернусь в сыскную и тотчас же отправлю за ней людей. Вы мне бумажку черканите…

– Да-да, сейчас сделаем, – следователь размашистым красивым почерком выписал пропуск в острог. – Вот возьмите, я тут отметил, что вы забираете Канурову на три часа. Вам хватит этого времени? Если нет, то я перепишу!

– Спасибо, Яков Семенович, этого времени более чем достаточно. Думаю, мы справимся гораздо раньше. Еще раз спасибо вам, господин Алтуфьев! – Начальник сыскной встал, вместе с ним встали следователь и чиновник особых поручений. – До свидания, извините за то, что оторвал от дел. Предсмертную записку Марко я вам вернул?

– Да-да, вернули, вот она! – И Алтуфьев торжественно поднял сложенную вдвое бумагу темно-бежевого цвета.

￼

Глава 11

Допрос Кануровой

Когда начальник сыскной и чиновник особых поручений вышли из здания судебной управы, Фома Фомич посмотрел на помощника и, широко улыбаясь, сказал:

– После беседы с людьми типа Алтуфьева я всегда чувствую необыкновенный душевный подъем!

Кочкин кивнул в ответ, очевидно, он испытывал то же, но без радости.

Они сели в полицейскую пролетку и отправились на улицу Пехотного Капитана, в сыскную.

Через час с небольшим, после того как Фома Фомич распорядился привезти Варвару Канурову, горничная сидела в его кабинете на так называемом свидетельском стуле. Вид у нее был ужасен: одета в грубое тюремное платье по размеру намного большее, чем ей требовалось; нечесаная и неумытая; с лицом и глазами, опухшими от слез. Она, чуть подергивая головой, испуганно, точно только что пойманная птица, таращилась на фон Шпинне. Начальник сыскной был строг и деловит. Достал из стола чистый лист бумаги, обмакнул перо в чернила, посмотрел на горничную и без улыбки спросил:

– Фамилия, имя, отчество…

Горничная назвала. Фон Шпинне записал.

– А что случилось с господином Скворчанским? – спросил начальник сыскной, будто бы происшествие с городским головой было для него новостью.

Это удивило Канурову. Глаза ее сделались еще больше, она разлепила потрескавшиеся губы и сипло проговорила:

– Отравили!

– Отравили? Как странно. Я совсем недавно видел его, хотя это было издали. Может быть, я и обознался. А кто его отравил?

– Не знаю!

– Не знаете? А ведь должны знать, вы же служили у него прислугой. А вас, собственно, почему содержат под стражей?

– Обвиняют…

– В чем обвиняют?

– В отравлении!

– В отравлении господина Скворчанского, твоего бывшего хозяина? – перешел на «ты» фон Шпинне, голос его зазвучал резче и громче.

– Да!

– Как же я сразу-то не догадался! Стало быть, ты его отравила. Плохи твои дела, Варвара! – Начальник сыскной так произнес имя горничной, что той показалось, будто бы ворон прокаркал. Она даже вздрогнула и оглянулась, а вдруг и точно где-нибудь сзади на жердочке сидит черная птица да ее по имени называет. – За отравление на каторгу попадешь, а может, и еще что похуже… – В глазах фон Шпинне блеснули пророческие огоньки, точно увидел он будущее Кануровой, и было оно мрачным и страшным, как египетские казни.

– Да не травила я его, уж в который раз говорю… – обреченно проговорила горничная.

– Кому ты говоришь в который раз? – потребовал пояснения начальник сыскной.

– Следователю Алтуфьеву, а теперь вот и вам. Не знаю, как вас величать…

– Называй меня господин полковник.

– Вы, господин полковник, судя по глазам, человек в своем уме, не такой, как Алтуфьев этот.

– А что с Алтуфьевым?

– То, что я – невинная, а он меня в темнице сырой да вонючей держит. Почитай, каждый день вызывает, и давай одно и то же – зачем отравила господина Скворчанского?

– И что ты ему на это отвечаешь?

– А что я могу отвечать, если не травила? Поначалу криком кричала – не я это, а потом и голос сел, да и охота кричать пропала. Теперь молчу. Обида порой берет… – она ухватила себя за платье на груди, – ну за что мне это все, за что? – Горничная подняла глаза к потолку, по ее грязным щекам потекли настоящие слезы.

– Значит, ты ни в чем не виновата?

– Не виновата! – встрепенулась Канурова, отблеск надежды увидела в словах фон Шпинне. – Вот как на духу! Вы уж мне поверьте, господин полковник. Алтуфьев на меня, горюнушку, напраслину возводит, ему настоящего злодея искать неохота, вот он меня и мучает, душу мне мочалит. Требует, чтобы я на себя чужой грех взвалила, а я не возьму, вот пусть он так и знает…

– А ты Алтуфьеву это говорила?

– А то как же! Я ему это каждый день твержу, только он меня не слушает, все свое талдычит – зачем отравила, кто твои сообщники? А какие у меня сообщники, ну вот какие? Вы уж помогите мне, господин полковник, а я за вас всю жизнь Богу молиться стану. Вы же, я вижу, человек хороший!

Начальник сыскной смотрел на плачущую горничную и думал, что Варвара Канурова – девка-то непростая. Что-то прячется у нее внутри. Все эти слезы, сопли, это – личина, харя скоморошья, а на самом деле она другая, только он не знал еще, какая она – другая. Фома Фомич встал, вышел из-за стола и принялся медленно прохаживаться у Кануровой за спиной. Та сидела смирно, не озиралась. Допросы у Алтуфьева не прошли для нее даром.

– Ты господина Джотто знаешь? – спросил после непродолжительного раздумья начальник сыскной.

– Знаю! – проговорила Канурова, и чуткое ухо Фомы Фомича уловило в ее голосе какую-то новую нотку, которую он еще не слышал.

– А как хорошо ты его знаешь?

– Ну, это хозяин кондитерской «Итальянские сладости»…

– Я не об этом. Ты его, я имею в виду Джотто, видела когда-нибудь?

Горничная думала над вопросом чуть дольше, чем нужно, всего на несколько секунд, но это не ускользнуло от внимания начальника сыскной.

– Нет, не видела. Хотелось, конечно, поглядеть. Говорят, красавец, но не случилось! А сейчас, поди, не то что Джотто, а и света белого больше не увижу, – сказала и заныла, заскулила тихо, противно.

– Господин Джотто красавец, да и ты девка тоже ничего – видная! – вдруг ни с того ни с сего сказал фон Шпинне и сел на место. – Так говоришь, Джотто никогда не видела? А хочешь, я тебе такую возможность предоставлю?

– Какую возможность? – перестала ныть и шмыгнула носом Канурова.

– Джотто увидеть.

– Ну, я даже не знаю, стоит ли из-за меня беспокоиться, человека за ним посылать… это ведь у меня так, блажь бабская.

– А не надо никого никуда посылать. Господин Джотто сейчас сидит в соседней комнате. Он ведь тоже, как и ты, под подозрением в отравлении бисквитов. Ты что, не знала?

– Нет, а откудава бы я узнала?

– И то верно! Ну так что, хочешь на Джотто посмотреть?

– Да нет, как-нибудь в другой раз, вид у меня сейчас неладный, на щеках кукожа…

– Так ты глянуть на него хочешь или понравиться ему? – спросил и впервые улыбнулся начальник сыскной. Но улыбался не по-доброму, а зло, хищно. – Другого раза может и не быть. Осудят тебя, забреют и на каторгу в Сибирь! – Фома Фомич указал пальцем за свое левое плечо.

– Да за что, господин полковник? Ведь я ни в чем не виноватая!

– Хотя бы за то, что сидишь тут, смотришь на меня и нагло врешь! – голос начальника сыскной приобрел силу. – Ты кого обмануть хочешь, меня? – задавая этот вопрос, Фома Фомич приподнялся. У горничной приоткрылся рот. – Это ты Алтуфьеву будешь мозги в косы заплетать, а я тебя насквозь вижу, знаю о тебе все: кто ты, что ты, и сколько в тебе дерьма! – после сказанного начальник сыскной опустился на стул.

– Так ведь невиновная я…

– Речь сейчас не о твоей виновности. Твоя виновность еще не доказана, равно как и невиновность. Это дело будущего. А речь сейчас о том, что ты мне соврала.

– Да в чем, в чем я перед вами грешная? Вы мне, господин полковник, только намекните, я все скажу!

– Ты когда-нибудь господина Джотто видела?

– Да я уж говорила, что не видела! – подняла руки и снова опустила их на колени Канурова.

– Вот это и есть вранье! – тихо проговорил начальник сыскной. – На самом деле ты видела Джотто, и не один раз. Тому и свидетели есть.

– Врут эти ваши свидетели! – неожиданно спокойно и без привычной плаксивости в голосе сказала Канурова.

– Нет, Варвара, свидетели не врут, ты врешь. Потому что ты не просто видела Джотто, ты была его любовницей, – начальник сыскной блефовал, но делал это уверенно и грамотно, как в покерной партии. – Да-да! И это тебе он рассказывал про то, что привез с собой из удивительной страны Италии, в которую вы скоро вместе с ним уедете, склянку с заморской отравой – «флорентийская смесь»! А еще я знаю, что ты, пока кондитер спал, отсыпала из этой склянки немного зелья и потом отравила им бисквиты!

– Нет, нет, это все неправда! – закричала переменившаяся в лице Канурова.

– Твои слова, горлица, не имеют никакой ценности. Все, что ты говоришь, это просто словесный сор. А ценность имеет то, что в этот самый момент, сидя в соседней комнате, пишет на белой бумаге господин Джотто. И когда его чистосердечные признания попадут в руки небезызвестного тебе следователя Алтуфьева, тогда за твою жизнь я не дам… – Фома Фомич задумался, – ничего не дам, даже половину копейки. В лучшем случае тебя ждет каторга, а в худшем… Я даже говорить об этом не хочу, что тебя ждет в худшем случае. Но тем не менее все не так печально, как может показаться. Тебе можно помочь, вернее ты сама можешь себе помочь…

– Как?

– А вот это уже деловой разговор. Сейчас объясню. Нужно сесть к этому столику, взять бумагу, ручку и написать всю правду. Понимаешь меня?

– Понимаю, а какую правду?

– Не зли меня, красавица! Я уже сказал – всю правду, всю! И после того как ты напишешь, у меня будет две бумаги: одна, написанная тобой, а вторая – Джотто. Понимаешь, две бумаги! И я, полковник фон Шпинне, буду решать, какую из этих двух бумаг отдать следователю Алтуфьеву. Ту, которую напишет… – начальник сыскной замолчал, – полез в жилетный карман за часами, посмотрел время, – ту, которую уже написал господин кондитер, или ту, что ты сейчас напишешь красивым почерком. Писать-то умеешь?

– Умею. Только вот, почерк…

– Что почерк?

– Почерк у меня некрасивый!

– Ну, это не беда, пиши. Считай, что некрасивый почерк я тебе простил! – сказал Фома Фомич и рассмеялся.

Канурова подсела к столику, поправила бумагу и взялась за ручку. Начальник сыскной подошел к окну, заложив руки за спину, уставился на зеленную лавку через дорогу. В кабинете наступила тишина, которая нарушалась немилосердным скрипом царапающего бумагу пера.

После того как горничная закончила писать, начальник сыскной взял лист и прочел. Лицо его при этом ничего не выражало. Канурова написала, что действительно состояла в любовной связи с Джузеппе Джотто, что он ей рассказывал об имеющейся у него отраве, и что, дескать, хвалился кое-кого этой отравой на тот свет отправить…

– А кого он собирался на тот свет отправить, кондитер тебе не говорил?

– Нет, не говорил.

– Может, все-таки сказал, хочу, дескать, Скворчанского отравить…

– Да неужто я бы про это Михаилу Федоровичу не рассказала? Нет, Джотто даже не намекал, кого он отравить хочет. Да, если честно сказать… – горничная слегка наклонила вперед голову, – я ведь ему и не поверила, про отравление-то. Думала, так, бахвалится итальяшка, передо мною героем глянуться хочет… А оно видите, как вышло-то. На самом деле, морда заморская, взял и Михаила Федоровича отравил…

– А почему ты решила, что это он отравил Скворчанского?

– А кто? Больше-то ведь и некому! Он, он, и отрава эта его, и пирожные его!

– Хорошо, Варвара, тебя сейчас отвезут обратно в острог. Что смотришь так жалостливо? Обратно в острог. Посидишь там, пока я тебя оттуда не вызволю. Для этого время нужно, чтобы убедить следователя отпустить тебя. Поэтому пока в острог!

Начальник сыскной нажал кнопку электрического звонка, через несколько минут в кабинет вошел дежурный:

– Слушаю вас, Фома Фомич!

– Принеси мне то, что там Джотто написал.

Дежурный ушел и через мгновение вернулся с бумагой в руках.

– Вот! – положил перед начальником сыскной. – Он там спрашивает, когда его выпустят?

– Видишь, Варвара, он тоже на свободу хочет! – сказал, глядя на горничную, Фома Фомич. – А ты, – он обратился к дежурному, – давай сюда конвой. Эту, – фон Шпинне указал пальцем на Канурову, – в острог, а мне приведи кондитера. Почитаем, что он тут написал, – после того, как дежурный ушел, проговорил начальник сыскной и поднял бумагу к глазам. – О, да он пишет, что это ты во всем виновата, ты Скворчанского отравила… – пробегая взглядом по списку работников кондитерской «Итальянские сладости», врал фон Шпинне.

– Да не я это, не я! – закричала до того притихшая горничная.

– А господин Джотто пишет, что именно ты, и никто другой. Он молодец, не миндальничает, пишет, что отрезает – в смерти Скворчанского повинна Варвара Канурова, – чтобы придать словам еще больший вес, Фома Фомич ударил кулаком по столу. Горничная подпрыгнула. – И пишет даже почему. Потому, что давно хотела со свету его свести. Еще кондитер пишет, что ты ему в этом призналась во время любовной страсти!

– А мне, можно там дописать?

– Где дописать-то?

– Ну, в той бумаге, которую я только что писала…

– Можно, отчего же нельзя. Дописывай, только листок я тебе другой дам, на том уже места нет…

– А ежели на другой стороне? – горничная простовато и почти невинно смотрела на фон Шпинне.

– На другой стороне, Варвара, важные документы не пишут. Запомни это! И еще одно запомни – что с возу упало, то пропало!

Фома Фомич понял, что раскусила его игру Канурова. Смекнула, что ничего Джотто не писал. Начальник сыскной специально спровоцировал горничную, чтобы та выдала себя, показала, что не такая она и простушка, за которую себя выдает. Поняв, что ее просто-напросто обманули, Канурова решила прибегнуть к хитрости и, получив назад бумагу, которую написала, уничтожить ее. Но дело она имела не с каким-то там околоточным, а с фон Шпинне, который все эти уловки знал наперечет.

– Ну так что, будешь дописывать-то? – спросил улыбающийся Фома Фомич.

– Передумала, вот что-то хотела дописать, а с вами заболталась и забыла. В другой раз.

– Ну, в другой раз так в другой раз! – кивнул фон Шпинне и, сложив в папку лежащие перед ним бумаги, сунул ее в ящик стола. – Теперь же прощай, Варвара. Может быть, уже и не свидимся! Вот и стражники за тобой… Забирайте ее ребята, да смотрите там, чтобы не сбежала. Девка ловкая!

– У нас не сбежит! – заверили начальника сыскной стражники и, подхватив Канурову под руки, уволокли.

«Эх, дура ты девка, – подумал, глядя на это, Фома Фомич, – вот так когда-нибудь и душу твою черти в ад утащат!»

￼

Глава 12

Джотто ошеломлен

– Я прочел список, который вами был составлен, господин Джотто. И должен сказать, что сыскной полиции вы оказали неоценимую услугу.

Сидящий перед Фомой Фомичом кондитер смотрел сонно и равнодушно. Ему было все равно, что говорит фон Шпинне, лишь бы поскорее выпустил. Джотто устал. Ему хотелось спать, есть, сходить в баню и хорошенько вымыться, но больше всего ему хотелось покинуть это место – сыскную полицию, о существовании которой раньше он даже не знал.

– Господин полковник, я сделал все, что вы просили. Теперь-то я могу идти?

– Можете, но чуть погодя. У меня к вам еще есть вопросы.

– Похоже, они у вас никогда не закончатся, – обреченно сказал кондитер и тяжело вздохнул.

– Да нет, закончатся. Прямо сейчас, но, разумеется, после того, как я их задам. Вы же помните, что меня интересовало в предыдущую нашу беседу?

Джотто задумался или сделал вид, что задумался. Фон Шпинне терпеливо ждал, что он скажет.

– Не беда, что вы не помните, беда будет, если я забуду. Но наше с вами счастье заключается в том, что я не забуду… Память у меня и вправду неплохая, но положиться на нее я не могу. Поэтому все, что мне нужно помнить, я записываю, – с улыбкой проговорил начальник сыскной.

– Я вспомнил… Вы спрашивали меня, кому я рассказывал, что у меня есть яд!

– И кому же?

– Увы, но этого я вам не скажу.

– А как же вы, господин Джотто, в таком случае собираетесь выйти отсюда? Ведь пока вы не назовете ее имя, вам не выйти из сыскной!

– Ну что же, – согласно кивнул кондитер, – тогда мне придется остаться у вас навсегда, потому что имя я не назову!

– Печально это слышать, но, с другой стороны, ваша стойкость вызывает уважение. Англичане подобное поведение называют джентльменским. Ладно, оставайтесь джентльменом, не называйте мне эту женщину. Да, признаться, и необходимости в этом нет, она отпала!

Джотто вопросительно выгнул брови.

– Почему?

– Потому что я знаю, кто эта женщина, господин кондитер. Вы упрямитесь назвать ее имя не потому, что джентльмен, а потому, что вам было стыдно сознаться в вашей любовной связи с горничной Скворчанского – Варварой Кануровой.

– Это неправда! – воскликнул явно пораженный словами начальника сыскной кондитер.

– Что неправда? То, что вы были любовниками, или то, что вы стесняетесь признаться в связи с горничной? – тихо спросил фон Шпинне.

– Все. Все, что вы говорите относительно моей связи с Кануровой, все это неправда!

– Господин Джотто! – Начальник сыскной, подавляя зевоту, прикрыл рот рукой. – Вы производите впечатление неглупого человека, по крайней мере, мне так показалось, но порой говорите глупости. На что вы рассчитываете? Переубедить меня и доказать обратное?

Джотто, отведя хмурый взгляд в сторону, молчал. А Фома Фомич продолжал говорить:

– Ваше положение намного серьезнее, чем вы думаете. И это не ограничивается вашей любовной связью с Кануровой. Есть еще кое-что, что позволит мне с легкой душой отправить вас на каторгу…

– Что?

– Отравление нищего у Покровской церкви – это ваших рук дело!

– Нет!

– Да! Это ваших рук дело. И за это вы отправитесь на каторгу. Я даже знаю, почему вы пошли на это преступление. Из-за Кануровой. Вы хотели, чтобы ее освободили из-под стражи, и не придумали ничего лучшего, чем отравить человека. Логика ваша была проста: если отравления продолжаются, значит, человек, которого в этих отравлениях обвиняют, невиновен, и его надо выпускать из острога. И все было бы так, как вы планировали. Канурова, скорее всего, оказалась бы на свободе, но жизнь всегда вносит поправки. Осуществлению вашего плана помешал следователь Алтуфьев. На первый взгляд можно подумать, что вы совершили это из-за любви, но, присмотревшись, понимаешь – вами двигало совсем другое чувство. Вы боялись, что, находясь долгое время под замком, горничная начнет говорить. И вот тут всплывет склянка с «флорентийской смесью». А как потом доказывать, что это не вы отравили Скворчанского…

– Но это не я отравил! – воскликнул Джотто.

– Вот здесь я охотно вам верю. Это не вы. Скворчанского отравил кто-то другой.

– Марко?

– Не говорите глупости! Да, вы мне соврали, когда подтвердили, что почерк принадлежит Марко. Соврали намеренно, про себя рассудив, что вот он – шанс все прекратить, свалив вину на десятилетнего мальчика. Ему-то теперь все равно, он – мертв! Но вы ведь не могли не понимать, что ребенок просто не в состоянии спланировать и осуществить подобное. Если Марко и был каким-то боком замешан в отравлениях, то только как пособник. За ним кто-то стоял, кто-то взрослый и хитрый. Повторю, это не вы. Я в этом уверен, хотя могу и ошибаться. Отравитель, к сожалению, пока на свободе, и мы не знаем, кто это…

– А что будет со мной? – прервал рассуждения начальника сыскной Джотто.

– А что вы хотите, чтобы с вами было? – вопросом на вопрос ответил фон Шпинне.

– Ну… не знаю!

– Да все вы знаете. Вы хотите выйти отсюда. И, может быть, вам это удастся, даже несмотря на то, что вы повинны в смерти человека. Пусть нищего, но человека! Вы ведь признаете факт отравления вами нищего возле Покровской церкви?

Джотто молчал. Он смотрел на Фому Фомича и не знал, что ему делать: сознаваться или, напротив, все отрицать.

– Ну так что? Я вижу, вы стоите на распутье: признаваться или не признаваться. Советую признаться! И вы тотчас же выйдете отсюда. Не надо ничего писать, говорить тоже ничего не надо, просто кивните. Ну, это вы отравили нищего?

– Да, это я, но…

– Не надо продолжать. Я знаю все, что вы можете на это сказать. То, что я намерен предпринять, может показаться вам странным и даже подозрительным, но я решил выпустить вас.

– А как же…

– Как же смерть нищего? Это преступление, вне всяких сомнений! Но мне, как человеку, пытающемуся поймать отравителя, выгодно, чтобы вы, господин Джотто, не сидели в тюрьме, а продолжали хозяйничать в своей кондитерской. Отравитель находится в кондитерской «Итальянские сладости», я это знаю, и вы мне поможете его поймать. А уж когда поймаем, потом и поговорим о вашей дальнейшей судьбе. Понимаете меня?

– Более чем. Но как я смогу вам помочь? Я не сыщик, я кондитер.

– Я ведь уже сказал, господин Джотто, ваша помощь будет состоять в том, что вы будете продолжать управлять своей кондитерской и постараетесь создать там условия, какие были до отравления.

– Но это почти невозможно!

– Слово «почти» меня обнадеживает.

– Я правильно вас понял – мне нужно будет, как и раньше, вести свои дела, и ничего большего вы от меня не требуете?

– Почти ничего.

– Слово «почти» меня настораживает, – улыбнулся Джотто. – Не могли бы вы подробнее рассказать об этом «почти»?

– Вы будете обязаны сообщать мне о всех странностях, которые, возможно, начнут происходить в вашей кондитерской.

– Иными словами, я должен буду вам доносить?

– Господин Джотто, мне все сложнее и сложнее вести с вами беседу. Может быть, плюнуть на все? Черт с ним, с отравителем, пусть живет, творит свои черные дела. Взять все эти бумаги и отдать следователю Алтуфьеву, пусть разбирается. Скажите, вы хотите вернуться в кондитерскую к вашим безе и бисквитам, хотите?

– Хочу! – кивнул Джотто.

– Вот видите, вы хотите. Но того не понимаете или не желаете понимать, что для вашего возвращения в нормальную жизнь мне придется пойти на должностное преступление – выпустить убийцу. Вы ведь, господин Джотто, как бы это грубо ни звучало, убийца! А что вы обещаете мне взамен?

– Ничего.

– Вот видите – ничего!

Фома Фомич задумался. Он находился в сложном положении, и Джотто, судя по его поведению, понимал это. Проще всего было бы отправить кондитера под суд за убийство нищего, а Алтуфьев к этому отравлению присовокупит и другие. Но тогда кондитерская «Итальянские сладости», скорее всего, закроется. Работники разбегутся кто куда. Настоящий отравитель бисквитов скроется, а этого Фоме Фомичу не хотелось.

– Хорошо, господин Джотто, вы не будете мне доносить. Но для того чтобы отсюда выйти, вам нужно написать чистосердечное признание…

– Какое признание?

– В отравлении нищего.

– Я не буду этого писать. То, что это именно я его отравил, нужно еще доказать…

– Хорошо, будем добывать доказательства! – С этими словами начальник сыскной нажал кнопку электрического звонка. Явившемуся в его кабинет дежурному он сказал: – Этого в камеру. Дайте ему что-нибудь поесть, а то умрет с голоду. Он нам еще живой понадобится!

– Это произвол! – вскричал Джотто.

– Возможно, вы и правы, это произвол, но у меня нет выбора, вы мне его не оставили! Все, уводите. Мне больше нечего сказать господину Джотто! – раздраженно проговорил начальник сыскной, обращаясь уже к дежурному.

￼

Глава 13

Канурова сознается

В сыскную полицию прибыл нарочный и передал Фоме Фомичу, что следователь Алтуфьев просит его срочно прибыть в судебную управу.

– Что за спешка такая? – спросил фон Шпинне.

– Не могу знать, ваше высокоблагородие! – бодро, по-военному ответил нарочный.

– Ну хорошо, ступай! Передай Алтуфьеву, скоро буду.

Когда Фома Фомич прибыл в судебное присутствие, то нашел следователя в приподнятом настроении. Алтуфьев быстро ходил по кабинету и, изображая молот и наковальню, ударял основанием кулака о кулак. При виде начальника сыскной так обрадовался, что чуть было не кинулся его обнимать.

– Что произошло, Яков Семенович? – едва переступив порог, спросил фон Шпинне. – Я так спешил, что чуть не загнал лошадь…

– И оно того стоило! – усаживаясь на свое место и предлагая жестом сесть начальнику сыскной, почти выкрикнул следователь. – Канурова решила сознаться!

– Сознаться в чем? – лицо Фомы Фомича было бесстрастным.

– Ну как в чем? В отравлениях, конечно! В чем же ей еще сознаваться! – воскликнул Алтуфьев и удивленно взглянул на фон Шпинне.

– Так она уже созналась или только собирается это сделать? – осторожно поинтересовался Фома Фомич.

– В том-то и дело, что поставила условие – мол, признаюсь во всем, только пусть это будет в присутствии начальника сыскной.

– Так вы меня пригласили, потому что Канурова так захотела?

– Только отчасти, я и сам собирался… – Алтуфьев замялся. – В общем, сейчас ее приведут, она все расскажет, и будем считать дело завершенным! – радостно объявил следователь и даже исполнил барабанную дробь на лежащей перед ним папке в коленкоровом переплете.

Канурова вошла и быстро окинула взглядом кабинет. Увидела начальника сыскной и едва заметно, как заговорщику, кивнула. Фома Фомич не ответил.

– Ну что, Варвара Саввична, присаживайтесь, – проговорил Алтуфьев, причмокивая. – Послушаем, что вы желаете рассказать. Я вот просьбу вашу выполнил, пригласил Фому Фомича.

Горничная села. Поерзала на стуле. Посмотрела вначале на следователя, потом на фон Шпинне и запричитала, занудила, растягивая слова, как при молитве:

– Все, сил моих больше нету в темнице маяться, всю душу из меня острог проклятый вытянул, решила я сознаться. Рассказать, как дело было… – она замолчала, поглядывая то на Фому Фомича, то на Алтуфьева.

– Слушаем вас, Варвара Саввична, слушаем… – мягко проговорил следователь и бросил короткий, но выразительный взгляд на фон Шпинне. – Значит, это вы пирожные отравили?

– Да сколько же говорить, что это не я отравила и не знаю, кто отравил…

– Погодите, погодите, мещанка Канурова, – взвизгнул следователь, – что значит – не вы отравили пирожные? А в чем же вы хотели сознаться?

– В том, что Михаил Федорович – живой! – потупив взгляд, проговорила горничная.

– Как живой? – воскликнул Алтуфьев и, недоумевая, посмотрел на фон Шпинне. Лицо начальника сыскной было спокойным, даже слишком спокойным, казалось, он не расслышал того, что сказала горничная.

– А вот так, живой! – повторила Канурова.

– Расскажите об этом подробнее, – попросил Фома Фомич. Дело приобретало какой-то невероятный, можно сказать фантастический, поворот.

– Ну что рассказывать… Вначале все было так, как я говорила. Марко принес пирожные. Я глянула, ленточка завязана на узел, разрезала ее. В свертке тринадцать бисквитов. Мы один разделили. Кухарка свою половинку сразу съела, а меня Михаил Федорович позвал. Когда я ему прислуживала, то услыхала шум на кухне. Михаил Федорович тоже услыхал и послал меня посмотреть, что случилось. Я пошла, а там она… мертвая. Ну, я к хозяину и говорю ему…

– Погодите, – оборвал Канурову начальник сыскной, – получается, Михаил Федорович пирожные не ел?

– Нет!

Алтуфьев сидел и ошарашенно смотрел то на Фому Фомича, то на Канурову, от праздничного настроения не осталось и следа.

– Продолжайте! – скомандовал фон Шпинне.

– Ну так вот, я ему говорю, что, мол, так и так, в пакете было не двенадцать, а тринадцать пирожных. Вот мы, грех на нас с кухаркой, решили тринадцатое съесть. Ну и рассказала ему все как было. Он, конечно, рассердился, накричал на меня – почему я ему не доложила о лишнем пирожном. А потом говорит: «Это, мол, враги его погубить хотят, потому и прислали отравленные бисквиты, – губы горничной дрожали, она шмыгала носом и рассказывала, не сводя широко открытых глаз с начальника сыскной. – И это просто счастье, что все так вышло и он не пострадал. Кухарку, конечно, жалко, но что поделаешь». Я ему говорю, что за полицией послать надобно. А он мне – погоди, Варвара, не торопись, успеется. Мы, говорит, вот что сделаем. Ну и научил меня, что говорить, как полиция приедет. Но я даже не думала, что меня в острог запрут. Да еще в отравлении обвинят.

– А сам он куда делся? – спросил до того молчавший от потрясения следователь.

– Ну как куда? Оделся да и вышел черным ходом. Я его заперла, а потом уже на улицу выбежала и кучера Савоську в полицию отправила…

– И как Михаил Федорович вам все это объяснил, зачем нужно врать? – поинтересовался начальник сыскной, который, в отличие от следователя, не проявлял удивления от слов Кануровой. Однако был внимателен и сосредоточен.

– Сказал, что знает, кто его убить хотел. И что на полпути этот человек не остановится, снова попытается, и лучше ему спрятаться. А все пусть думают, что он мертвый.

– Он назвал вам имя этого человека?

– Нет, имя не назвал, – отрицательно мотнула головой горничная. – Сказал только, что это его дочь.

– Чья дочь? – почти что одновременно спросили и следователь, и начальник сыскной.

– Ну как чья? Михаила Федоровича… – ответила Канурова.

– Так у него есть дочь! – вполголоса проговорил Алтуфьев и схватился за голову.

– Михаил Федорович так сказал…

– А раньше он вам это говорил? – спросил Фома Фомич.

– Нет, ничего не говорил, да и почему он мне про это должен рассказывать? Я кто такая? Я только горничная… Правда… – она задумалась, – когда я ему про это тринадцатое пирожное рассказывала, он меня послушал и пробормотал, но не мне, а вроде как сам себе: «Значит, она в кондитерскую Джотто устроилась…»

– Получается, про то, что у Скворчанского есть дочь, вы впервые узнали, когда Марко принес бисквиты и кухарка отравилась ими?

– Да, тогда и узнала… – кивнула Канурова.

– Что еще говорил твой хозяин? – начальник сыскной взял инициативу в свои руки, и, похоже, следователь был не против.

– Ну что говорил? Что у них с дочерью вражда…

– По какой причине?

– Ну, про это я не знаю. Михаил Федорович сказал только, что вражда, и все, а я не спрашивала.

– А почему он решил не в полицию обратиться, а скрыться?

– Я же уже говорила – пусть, мол, слухи по городу ползут, что Скворчанского отравили. А я, говорит, пока спрячусь. Когда полиция ее поймает, тут и я объявлюсь.

– А он вам не сказал, где собирается спрятаться? – продолжил спрашивать начальник сыскной, а следователь только одобрительно кивал.

– Нет, не говорил.

– Может быть, он как-то намекал, кто его дочь, как выглядит?

– Нет!

– Вас бы следовало примерно наказать, мещанка Канурова, – строго проговорил Алтуфьев, – за то, что ввели следствие в заблуждение, но вы, я так понимаю, уже наказаны.

– Да я что? Я делала то, что мне Михаил Федорович велел. Я ведь ни в чем не виновата, просто…

– Да ладно! – отмахнулся следователь. – Я вас освобождаю из-под стражи. Сейчас выпишу бумагу, и можете идти…

– А куда я пойду? – растерянно вертя головой, проговорила Канурова.

– Ну как куда? Возвращайтесь в дом Скворчанского. Ведь, насколько мне известно, он вам от места не отказывал. Может, откажет, но, пока не объявится, будете жить там и исполнять свои обязанности.

– А можно мне, – горничная замялась, – можно мне…

– Ну что еще?

– Можно мне, пока вы отравительницу ищете, в остроге побыть?

– Что так? – удивленно уставился на Канурову следователь. – Всю дорогу только и разговоров было, чтобы на волю тебя отпустить, а теперь вот сама не хочешь. Странно!

– Так ведь боязно мне одной в доме головы. А в арестном доме оно, конечно, и несладко, но там стены, двери, замки… Там ей до меня не добраться…

Алтуфьев перевел удивленный взгляд с горничной на фон Шпинне, интересуясь, что думает по этому поводу начальник сыскной.

– Пусть посидит, – кивнул Фома Фомич.

Когда горничную увели, следователь крякнул и проговорил:

– Вот ведь как дело-то повернулось…

– Вы верите ей? – спросил фон Шпинне.

– А что остается? Улик никаких. Я потому и держал ее под замком, надеялся – сломается девка, а она вишь – ни в какую. Значит, точно невинная…

– Но она ведь созналась, – заметил начальник сыскной, – значит, не зря вы ее под замком держали.

– В чем созналась? – спросил Алтуфьев и удивленно посмотрел на Фому Фомича. Похоже, он искренне не понимал.

– Как в чем? В том, что Скворчанский жив. Мы ведь не знали, что у головы есть дочь, что он считает ее опасной и способной на убийство. Правда, все это мы знаем со слов прислуги, но пока у нас ничего другого нет. Будем работать с этим. Что вы собираетесь предпринять? – закончил свой монолог вопросом полковник.

– Если то, что сказала Канурова, правда, то нужно искать истинную отравительницу, а также Михаила Федоровича Скворчанского.

– Ну что же, Яков Семенович, я вас понял, давайте поступим так: вы занимайтесь отравительницей, а я попробую отыскать Скворчанского. Как вам мое предложение?

Алтуфьев думал недолго, потому как сразу же смекнул – отыскать отравительницу много почетнее, чем Скворчанского.

– Я согласен, но у меня тут… появилась мысль…

– Какая?

– Мне известно, что кондитер Джотто сидит у вас в сыскной под арестом…

– Да, мы его задержали. Он подозревается в отравлении нищего.

– А может быть, мы сделаем так, чтобы всем было хорошо? – вкрадчиво проговорил Алтуфьев и плутовато вильнул глазами.

Начальник сыскной ничего не сказал, но пристально посмотрел на следователя. Яков Семенович расценил этот взгляд как вопрос.

– Раз Джотто подозревается в отравлении нищего, то почему бы не объявить его виновным и в других отравлениях да и закрыть дело?

Губы Фомы Фомича дернулись, и он улыбнулся.

– Но это ведь не он отравил бисквиты.

– Да он, он! Я это нюхом чую… Но если даже и не он, то какая, в сущности, разница… Ну отправим на каторгу инородца. Одним больше, одним меньше…

– А вам разве неинтересно узнать, кто настоящий отравитель или отравительница?

– Я это и так знаю – Джотто! – уверенно проговорил Алтуфьев.

Начальник сыскной какое-то время подумал, потом кивнул:

– Хорошо. Поступайте, как сочтете нужным. Я сегодня же передам кондитера в ваши руки, а сам займусь поисками Скворчанского.

На том и расстались.

￼

Глава 14

Разговор фон Шпинне с губернатором

Петр Михайлович Протопопов принял начальника сыскной полиции без проволочек. Ему было интересно узнать, как продвигается дело Скворчанского. К тому же губернатор был в этом деле кровно заинтересован. Но двигало им не чувство справедливости, которая во что бы то ни стало должна восторжествовать, а чувство самосохранения, вернее сохранения за собой губернаторского места. Он знал, что его назначение проходило со скрипом, было много противников. И теперь у них появился лишний козырь – возможность во всеуслышание заявить, что не успел Протопопов принять губернию, а у него уже там началось черт знает что: городской голова пропал или даже мертв, какие-то отравления, а убийца до сих пор не найден. Куда смотрит новый губернатор? Да и справляется ли он со своими обязанностями? Может, стоит подумать, а на своем ли он месте?

Начальник сыскной, войдя в приемную губернатора, не увидел за столом секретаря, круглого безусого Клюева. Там сидел другой, Фоме Фомичу не знакомый человек.

– Вы, если не ошибаюсь, начальник сыскной полиции? – спросил он у фон Шпинне, обнаруживая неплохую осведомленность.

– Да, вы правы, я полковник фон Шпинне Фома Фомич, начальник губернской сыскной полиции. Но мы ведь с вами раньше не встречались. Как же вы узнали, кто я такой?

– Мне вас описали.

– Вот как! Значит, вы меня узнали по словесному портрету. Похвально! Не всякому такое дано, это хорошее и полезное качество, тем более у секретаря при губернаторе. Я рад, что на этом месте теперь сидите вы, потому что прежний секретарь, господин Клюев, не хочу сказать ничего плохого, но он был несколько рассеян. Однако я отвлекся, тоже, знаете ли, рассеянность. Скажите мне, господин… – начальник сыскной вопросительно уставился на секретаря.

– Панин, – подсказал тот.

– Скажите мне, господин Панин, губернатор у себя?

– Да! Вы хотите узнать, примет ли он вас?

– Если вас не затруднит.

Секретарь встал и легкой походкой направился к двери губернаторского кабинета. Вошел без стука. Это удивило начальника сыскной, однако виду он не подал.

– Петр Михайлович ждет вас! – Панин широко раскрыл дверь и отступил в сторону.

Начальник сыскной с легким поклоном переступил порог кабинета.

– Прошу вас, Фома Фомич, проходите, присаживайтесь! – поднимаясь навстречу фон Шпинне, громко сказал Протопопов.

Пока полковник пересекал огромный губернаторский кабинет, осматривался.

– Что-нибудь ищете? – спросил хозяин кабинета.

– Нет, – садясь на предложенный стул, ответил Фома Фомич. – Смотрю, вы ничего не изменили. Все осталось, как при старом губернаторе…

– Да, вы правы. Не имею привычки что-либо менять. Как вы знаете, я человек военный, гарнизонная жизнь приучила к тому, что все вокруг временное. И стоит ли в таком случае обременять себя лишней, а главное, ненужной работой? Ведь перетаскивание с места на место шкафов – это именно ненужная работа, – губернатор на мгновение задумался, потом добавил: – А может быть, даже в чем-то и вредная.

– Но секретаря вы тем не менее сменили, – заметил как бы вскользь начальник сыскной.

– Да, это верно, – согласился губернатор. – Я бы его и не менял. Однако буду с вами откровенен. Назначение на это место, – он положил свои большие ладони с растопыренными пальцами на столешницу и осторожно погладил ее, как будто бы имел дело с чем-то одушевленным, – явилось для меня полной неожиданностью. До сих пор не понимаю, почему выбор пал именно на меня? Не буду кривить душой, для меня это было и лестно, и приятно, я даже как-то подрос в собственных глазах. Но я военный, а должность губернатора гражданская, опыта в этом деле у меня нет, вот и высказал я эти сомнения тестю своему. Он у меня чиновник старый, на многих должностях сидел, одно время был даже вице-губернатором в Самаре. Так вот, он мне и говорит: «Не тушуйся, Петя, справишься! Главное, что было при старом губернаторе, не разрушай. Если оно до сих пор живо, значит, работает. А зачем тебе то, что работает, ломать? Всех на своих местах оставь. Они тебе, вот посмотришь, благодарны будут. Единственное, кого замени, секретаря. Этого будет достаточно!» Ну вот, следуя завету тестя, я и поступил. Хотя не уверен, правильно ли сделал. Может быть, нужно было Клюева оставить…

– Так вы его что, совсем со службы уволили?

– Совсем! А что, не нужно было? – с сомнением в голосе проговорил Протопопов.

– Клюев при старом губернаторе на должности секретаря десять лет сидел, а это, скажу вам честно, большой опыт, который мог бы вам пригодиться.

– Ну и что теперь делать? Я ведь не могу Панина убрать, а на его место снова Клюева посадить. Как на это посмотрят остальные? Скажут еще, что мечется губернатор, как рыба в садке.

– А не нужно Панина убирать, пусть остается секретарем.

– И что же тогда делать?

– У вас в губернской канцелярии заведует секретным столом некто Отрубов Сил Силыч. Человек он уже старый, можно даже сказать древний, должность свою исполняет, я бы так сказал, недостаточно хорошо…

– Клюева посадить на его место? – высказал догадку губернатор.

– Нет, ваше превосходительство, Клюева сразу в столоначальники – это слишком быстро. Он, я имею в виду Клюева, должен это место заслужить, пусть сначала побудет заместителем Отрубова. А вот после, когда Сил Силыч уйдет, а он рано или поздно уйдет, старый секретарь займет его место.

– И что мне это даст?

– Вы получите преданнейшего вам человека на очень важном месте, потому что секретный стол – это лишние уши и глаза губернатора. Клюев вам по гроб жизни будет благодарен за это назначение, а благодарный начальник секретного стола – это большая сила.

Начальник сыскной говорил так, будто бы он только тем и занят, что раздумьями о благополучии губернатора. На самом деле Фома Фомич прежде всего думал о своей выгоде. За несколько дней до визита к Протопопову он имел разговор с Клюевым, который бесконечно ему жаловался, как его обидели, отказав от места, в которое он буквально врос, как вырвали его и выбросили. От Клюева фон Шпинне узнал и об Отрубове, и о том, что он стар, и что должность свою блюдет не очень исправно.

– А хотели бы занять его место? – глядя в сторону, разговор проходил в городском саду, где они случайно встретились, спросил у Клюева начальник сыскной.

– Чье место? – не понял экс-секретарь.

– Отрубова. Да или нет?

– Да!

– Постараюсь вам в этом помочь.

– Вы подсказали мне отличную идею. Пожалуй, я так и сделаю, – кивнул Протопопов. – Теперь же давайте, Фома Фомич, поговорим о деле Скворчанского. Что там у нас, как продвигается расследование? Можно ли в ближайшее время рассчитывать на какой-нибудь успех?

– Именно об этом я и пришел с вами поговорить. Есть основания считать, что городской голова жив.

– Как жив? – Губернатор вскочил, лицо его, до того благостно расслабленное, исказилось в трагической гримасе.

– А вот так – жив!

– Расскажите мне это подробнее, – он медленно опустился на место.

Начальник сыскной, не впадая в многословие, поведал Петру Михайловичу Протопопову то, что узнал от горничной Кануровой. Губернатор, слушая Фому Фомича, ерзал на стуле: то ставил локти на стол, то убирал. Выражение лица, которому вернулась подвижность, менялось ежесекундно.

– Вы знаете, Фома Фомич, – начал он после того, как фон Шпинне закончил свой рассказ, – я несколько озадачен. Нет, я, конечно, рад, что господин Скворчанский жив, но меня смущает… смущает то, как повел себя городской голова…

– Что вы имеете в виду?

– Он повел себя не как человек чести! Прятаться, выдавать себя за похищенного мертвеца, это более к лицу простолюдину, а не человеку с его положением… А этой горничной, Кануровой, ей можно верить?

– Верить ей нельзя, но пока ее слова единственное, чем можно объяснить пропажу Скворчанского.

– Так-так-так… Это, я должен сказать, хорошие новости, очень хорошие. Если, конечно, голова жив! И что вы намерены предпринять? – судя по всему, губернатора более всего интересовала судьба Скворчанского, об остальных отравлениях он даже не спросил.

– Ну, как мы договорились со следователем Алтуфьевым, он займется поисками настоящего отравителя, а я попытаюсь отыскать Скворчанского.

– Это верное решение! – кивнул Протопопов. – Думаю, именно так и нужно поступить. Вы уж постарайтесь, отыщите его! – в голосе губернатора можно было услышать умоляющие нотки.

– И еще, от той же Кануровой нам стало известно, что у головы есть дочь. Говорят, будто бы он бросил ее еще в младенчестве. Дочь выросла, нашла отца и решила отомстить. Это в общих словах.

– И Скворчанский об этом знал?

– Да, по словам горничной, он сразу после того, как умерла кухарка, заявил, что это сделала его дочь. Это она отравила бисквиты.

– Но как ей это удалось?

– Предположительно, дочь Скворчанского каким-то образом вхожа в кондитерскую Джотто. Но беда в том, что мы не знаем, как она выглядит, сколько ей лет. Мы о ее существовании узнали лишь недавно, и то от горничной… И эти сведения требуют тщательной проверки. Скажу больше, нам доподлинно неизвестно, есть у Скворчанского дочь или нет.

– Фома Фомич, может быть, это и не мое дело, но где вы намереваетесь искать городского голову?

– У нас есть данные, что в молодости он служил в полку, расквартированном в уездном городе Сорокопуте.

– Это далеко?

– Нет, где-то в восьмидесяти верстах на юг по железной дороге. Там Скворчанский был женат. Жена его после свадьбы прожила недолго, но успела родить ребенка. Пол ребенка нам неизвестен, неизвестна также его судьба.

– Вы думаете, что Скворчанский прячется в Сорокопуте?

– Нет, едва ли! – отрицательно мотнул головой начальник сыскной. – Это было бы с его стороны если не глупостью, то уж точно недальновидностью. Однако начинать поиски нужно именно оттуда. Мне кажется, именно там мы найдем ответы на многие вопросы.

Губернатор набрал в легкие воздуха и с шумом выдохнул. Посмотрел на фон Шпинне и с лукавством сказал:

– А вы, Фома Фомич, как я посмотрю, очень хитрый человек.

– Почему вы так решили? – вскинул брови начальник сыскной, точно его первый раз в жизни назвали хитрым.

– Вы, как я понимаю, собираетесь убить сразу двух зайцев. Найти Скворчанского и поймать отравителя. И еще вы хотите оставить Алтуфьева с носом. Но мне почему-то следователя ничуть не жаль!

Начальник сыскной хотел было рассказать губернатору о том, что предлагал Алтуфьев, но потом передумал и, лишь пожимая плечами, проговорил:

– Но это как получится! Прежде всего я пекусь о деле, а об Алтуфьеве даже не думаю.

– Ну что же… – Губернатор встал, поднялся и начальник сыскной. – Хочу пожелать вам удачи. Найдите Скворчанского и отыщите того, кто отравил этих людей… ну, вы понимаете…

– Понимаю! – кивнул фон Шпинне и, простившись с Протопоповым, быстрым шагом покинул его кабинет.

￼

Глава 15

По дороге в Сорокопут

Оставив на хозяйстве полицейского письмоводителя, фон Шпинне и Кочкин уже следующим утром сидели в вагоне первого класса поезда Пятигорск – Москва и под стук колес мчались в неизвестность, имя которой было уездный город Сорокопут.

В купе сыщики находились одни. Можно было говорить о чем угодно, но они молчали. Фома Фомич, откинувшись на спинку дивана и прикрыв глаза, думал о чем-то своем, а Кочкин со скучающим видом смотрел в окно. Если верить железнодорожному графику, то прибыть в Сорокопут они должны были в десять часов вечера.

Раздался осторожный стук в дверь. После чего, скрипя, она отъехала в сторону, и возникший в проеме вежливый проводник осведомился у пассажиров:

– Господа, не желаете ли чаю?

Фома Фомич открыл глаза, окинул проводника быстрым цепким взглядом и, переведя его на Кочкина, спросил:

– А что, Меркуша, может быть, действительно попьем чайку?

– Можно! – согласился чиновник особых поручений.

– Ну что же, давай чаю, любезный! – кивнул проводнику фон Шпинне.

– Сию минуту, ваше степенство! – Железнодорожник, задвинув дверь, исчез из виду.

Еще не закончился очередной перегон, а небольшой купейный столик был уже должным образом сервирован: четыре стакана чая в серебряных подстаканниках, пиленый сахар в стеклянной сахарнице и горка поджаристых тверских сухариков с маком на голубой тарелочке.

– Спасибо! – сказал проводнику Фома Фомич.

– Ежели что понадобится, тут у вас звонок имеется. Нажимайте на пуговку, вот так. И я тотчас же явлюсь! – проводник бросил белую салфетку себе на руку и, пятясь, вышел из купе. Однако дверь не закрыл и, находясь в коридоре, почему-то замешкался.

– Что любезный? – обратился к нему фон Шпинне.

– Я, того, спросить хотел…

– Спрашивай!

– Вы в Сорокопут едете…

– А ты откуда знаешь? – резко повернулся в сторону проводника Кочкин.

– Он знает, куда мы едем, – Фома Фомич потянулся через столик и придержал за руку чиновника особых поручений, – потому что у него наши билеты.

– А зачем он читает, что там написано?

На этот вопрос Кочкина, который по железной дороге, скажем правду, ездил редко, проводник удивленно улыбнулся, а Фома Фомич объяснил Меркурию:

– Он читает, что написано в билетах, потому что это его работа. Он должен знать, куда едет каждый из пассажиров, чтобы они, не дай бог, не проехали свою станцию. Верно я говорю, любезный? – повернулся Фома Фомич к проводнику.

– Так точно, верно! – по-военному ответил проводник. – Проверка билетов, тут и не захочешь проверять, а надо. А то еще и так бывает, билет уже недействительный, использованный, а хитрые люди по нему еще раз проехать хотят, вот и приходится нам в каждую буковку вглядываться…

– Да вы прямо как полиция! – с уважением глядя на проводника, воскликнул фон Шпинне.

– А то! – не без гордости кивнул железнодорожник.

– Ну так ты что хотел-то?

– Да я про Сорокопут. Смотрю, люди туда важные едут…

– И что?

– Думаю, спрошу, может, помощь какая требуется…

– А чем ты нам сможешь помочь? – склонил голову набок фон Шпинне. Он еще не мог понять, куда клонит проводник.

– Так ведь я родом из Сорокопута, всех там знаю. Если скажете, к кому едете, могу подсказать, как найти. Ну, ежели вы, само собой, не в курсе.

– Какая счастливая случайность! – расплылся в улыбке Фома Фомич. – Действительно, вот едем и не знаем, что это за город такой – Сорокопут. Где на ночлег остановиться…

– А это я вам сейчас все расскажу и объясню, ежели позволите…

– Конечно, конечно! Да ты, братец, проходи, садись вот здесь, рядом с Меркурием Фроловичем. Он у нас, правда, молчун, зато я болтун.

Проводник снова вошел в купе, осторожно сел на диванчик. Салфетку, которая висела у него на руке, он положил на ногу. Лет железнодорожнику было, на глаз, чуть больше тридцати, а вот лицо уже обрюзгло, кожа на щеках имела нездоровый зеленоватый оттенок. Это явно указывало на злоупотребление горькой.

– А вы едете-то к кому? – спросил проводник у фон Шпинне, а сам покосился на Кочкина.

– Да вот какое дело! – Фома Фомич бросил кусочек сахара в чай, размешал. – Мы сами стряпчие, из адвокатской конторы Сперанского. Наш клиент, татаярский городской голова, недавно, да вот буквально на днях, помер…

После слова «помер» проводник снял фуражку и набожно перекрестился, а фон Шпинне продолжил:

– Ну а поскольку кончина его была внезапной, а лет он еще был не преклонных, то завещания не оставил…

– Ах, какая беда! – прижимая к груди фуражку, проговорил железнодорожник. И было не совсем понятно, что он считает бедой: собственно смерть головы или тот факт, что последний не оставил после себя завещания.

– Да, беда, для всех беда, а для нас и подавно. Кинулись мы родственников покойного искать и никого не нашли, только ноги сбили. Что делать? Не знаем! А тут, спасибо счастливой случайности, слух до нас дошел, якобы в городе Сорокопуте живет дочь нашего клиента…

– А как фамилия-то?

– Да в том-то и дело, что не знаем мы, как ее фамилия! – в сердцах бросил Фома Фомич. – Слухи дошли, мол, дескать, есть такая, а кто, нам неизвестно.

Кочкин сидел молча, внимательно слушал и запоминал все, что говорил начальник сыскной, это было важно, потому что Фома Фомич историю придумывал на ходу, и чтобы чиновнику особых поручений в дальнейшем не попасть впросак, надо было помнить все сказанное начальником.

– Без фамилии как найдешь? – с досадой в голосе протянул железнодорожник. – Сорокопут хотя город и не шибко большой, а тоже пойди найди без фамилии-то.

– Да в том-то и горе! – сокрушался фон Шпинне и тут же добавил: – Но скажу честно, ситуация не безнадежная. Все по тем же слухам, городской голова в молодости служил в полку, который у вас был расквартирован, артиллерийский, кажется, полк… – Фома Фомич, глядя в глаза проводника, замолчал и, чуть подавшись вперед, спросил: – Что, нету полка?

– Нету, его уж и не помню сколько лет как нету. В другое место вывели, а может, и совсем расформировали, не знаю. Но оно, скажу честно, и лучше. Тише как-то в городе стало без солдатни-то этой…

– Вот незадача-то, как же нам быть? – с озабоченным лицом проговорил фон Шпинне.

– Да вы дальше-то рассказывайте. Этот ваш голова служил в полку и что?

– Ну вот, значит, служил он в полку, и якобы был у него роман, шуры-муры по-простому, с одной местной девицей не то мещанских, не то купеческих кровей. И будто бы девица эта понесла от него, и родилась у нее, опять же по слухам, девочка. Вот кабы нам этого ребенка найти или девицу, которая родила…

– Да она сейчас, поди, уж и не девица! – засмеялся проводник. – Лет-то сколько с того времени прошло?

– Двадцать или что-то около того.

– Двадцать лет – это много! Однако-ти, ежели с другой стороны глянуть, то и не так много.

– Как тебя величать-то?

– Николай.

– А может быть, ты, Николай, про историю эту что слыхал?

– Врать не буду, не слыхал. В Сорокопуте этих историй, что карасей в пруду. Девки, они как ни крути, а форму любят.

– Может, подскажешь, у кого спросить можно?

– Да стариков у нас много, может быть, кто и помнит. Да наверняка кто-то помнит. Может, и «девица» ваша, – Николай двинул бровями, – живет-здравствует и не знает, что счастье на нее вот-вот свалится…

– Какое счастье? – спросил фон Шпинне.

– Ну как же? Вы же говорите наследство…

– Да, но девице этой оно не положено. Девочке, которую она родила, – да, а ей – нет. Так кого нам в Сорокопуте порасспрашивать?

– Ну это вам надо, надо… – стал играть фуражкой, как гармошкой, проводник. – Когда приедете, вам же где-то остановиться нужно будет. Там сразу же возле станции, только вниз спуститься, будет площадь. Слева постоялый двор в три этажа, но вы туда не ходите, грязно там у них да и клопы величиной с майского жука, а вы идите дальше. Там гостиница, в два этажа, она принадлежит Савельевой Стратониде Ивановне. Вот там и остановитесь. У нее все чисто, а клопы если и есть, то их немного.

– А ты, Николай, кем этой Стратониде Ивановне приходишься? – вдруг спросил фон Шпинне.

– Я-то? – замялся проводник.

– Ты-то!

– Зять я ихний, а что?

– Да так, ничего, продолжай…

– Вот, значит, остановитесь у Савельевой, она вам и поможет, потому что все на свете знает, мимо нее ни одна сплетня не проскочит, это уж будьте уверены! А ежели она чего-то и не знает, то обязательно подскажет, к каким людям обратиться…

– Так говоришь, тут гостиница, а там постоялый двор, и чистая, и клопов не много?

– Да, чистая, и клопов не много, уж будьте уверены, я врать не стану. Да и зачем мне врать? – проводник посмотрел вначале на фон Шпинне, а затем на Кочкина.

– Ну, это понятно, врать тебе незачем, разве только для того, чтобы у тещи клиентов было побольше. Ведь ты для этого с нами заговорил?

– Ну чего таиться, для этого, – кивнул Николай.

– У тебя небось в этой гостинице и доля есть?

– Да какая там доля! Слезы! Так, процент набегает, и только за то, что я вот в поезде стараюсь, смотрю по билетам, кто в Сорокопут едет, и…

– И предлагаешь им в тещиной гостинице остановиться! – закончил за проводника фон Шпинне.

– Верно.

– Ну и много в Сорокопут людей едет?

– Не скажу, что много, но случается – едут…

– А вот не помнишь, из Татаяра кто-нибудь к вам приезжал? Я понимаю, всех-то не упомнишь…

– Отчего же не упомнить, в мои смены только и было, что один приезжал.

– А когда это было-то, давно небось?

– Да не так чтоб и давно, может, с месяц назад, а может, чуть поболее, точно сказать смогу, если по графику посмотреть…

– А ты не в службу, а в дружбу посмотри, раз хочешь, чтобы мы в тещиной гостинице остановились.

– Сейчас сделаем! – Проводник умчался, и не успели сыщики под стук колес перекинуться даже двумя словами, вернулся.

– Ну что? – спросил фон Шпинне.

– Посмотрел, было это двадцать третьего мая, четверг.

– А описать ты нам этого человека сможешь?

– Смогу! – Николай уже без спросу сел на диван и принялся описывать пассажира, который из Татаяра ехал в Сорокопут. – Росту среднего, ну, может, чуть выше среднего, не толстый, однако и не худой, в теле господин. Румяный, круглолицый, сигары курил вонючие, еще рассказывал, чьи они, сигары эти, но я не запомнил. Судить ежели по костюму, то зажиточный. Ботинки чудные блестящие. А еще, вот так же как и вы, про полк спрашивал. Мол, что там, в Сорокопуте, стоят еще артиллеристы? А как узнал, что нету больше полка – вывели, расстроился…

– О чем еще тебя этот господин расспрашивал?

– Еще какой-то женщиной интересовался.

– Фамилию этой женщины называл?

– Называл, только я не запомнил. Уж больно мудреная была. Да я, если честно говорить, и не слыхал такой…

– А что, этот господин тоже у тещи твоей останавливался?

– Как же, как же, у нее. Прожил целых четыре дня. Так вы думаете, теща мне за это спасибо сказала? Ничуть не бывало!

– С тещей понятно, поговорим о приезжем господине. Стало быть, он прожил в Сорокопуте четыре дня?

– Четыре, точно четыре!

– А ты, Николай, не знаешь, может быть, теща сказывала, нашел этот господин женщину, которую искал?

– Нет, не нашел. Померла она, женщина эта, давно померла. Теща говорила, он, господин этот, на могилку ходил, цветы приносил. От людей слышал, ну которые видели его на кладбище, что даже плакал. Кладбищенского сторожа попросил, чтобы тот новый крест вытесал, и еще денег дал, чтобы за могилкой присматривал. По всему видно, что не чужая она ему была!

– Теща твоя, наверное, про дело это больше знает?

– Да. Она даже господина этого вспомнила, потом, когда он уехал…

– Фамилию называла?

– Нет, говорила только, что помнит его. Да вы у нее сами-то и спросите, когда на постой определитесь. Только не забудьте ей сказать, что Николай, зять ее, вас направил!

– Хорошо, братец, так и скажем. А пока, ты уж нас извини, нужно кое-какие документы просмотреть…

– Да-да! – засуетился, поднимаясь с дивана, проводник. – Мне оно, тоже пора, другим чай разносить, а вы уж не забудьте…

– Не забудем, – поднимая левую руку и совершая плавные движения, успокаивал его фон Шпинне, – ступай и спасибо тебе еще раз!

После того как проводник наконец-то ушел, начальник сыскной посмотрел на чиновника особых поручений и спросил:

– Ну, ты, надеюсь, понял, что за господин приезжал в Сорокопут двадцать третьего мая?

– Понял! – кивнул Кочкин. – Не иначе как это наша пропажа – Скворчанский Михаил Федорович.

– Выходит, что слухи о дочери – правда, не зря же городской голова, предположительно, конечно, – поправил сам себя Фома Фомич, – гостил в Сорокопуте целых четыре дня. Непонятно только, с какой целью он ездил в этот уездный город?

– Может быть, проснулись отцовские чувства?

– Через двадцать лет?

– А что? Отцовские чувства могут проснуться когда угодно. И через двадцать лет, и через сорок…

– Или перед смертью! – заключил начальник сыскной.

– Скворчанский знал, что его попытаются убить? – спросил, чуть понизив голос, Кочкин.

– Не берусь судить о том, что он знал, – сказал после непродолжительного раздумья фон Шпинне.

– Если он это знал, то, выходит, кто-то ему об этом сообщил…

– Думаю, что это выглядело несколько иначе. – Фома Фомич отпил из стакана уже давно остывший чай.

– Как иначе?

– Скорее всего, Скворчанскому угрожали. Он знал или предполагал, от кого исходит угроза, поэтому и поехал в Сорокопут. Только мне одно непонятно: что он хотел там выяснить?

Так, высказывая предположения и строя версии, сыщики доехали до нужной станции. Проводник Николай предупредил их за пятнадцать минут до остановки. Когда сошли с поезда на темный перрон, пожелал им отыскать наследника и еще раз напомнил, чтобы не забыли сказать, становясь на постой, кто направил их в гостиницу.

￼

Глава 16

Гостиница

– Что-то темновато в Сорокопуте, – осторожно ступая, заметил Кочкин.

– Уездный город! – ответил на это начальник сыскной. – А в уездных городах всегда с освещением было неважно.

– Ну, освещение освещением, а куда же нам идти?

– Сейчас разберемся. Вон кто-то стоит, у него и спросим! – сказал Фома Фомич, указывая на темный силуэт возле станционного забора.

Подошли, поинтересовались. Оказалось, что темный силуэт – дежурный по станции.

– Что же это у вас темень такая? Не ровен час, заплутать можно, а то и хуже – шею себе свернуть! – обратился Кочкин к дежурному.

– Темень? – хрипло отозвался тот и, судя по тону, даже удивился, о чем это приезжие толкуют? Он никогда особо в слова прибывших не вслушивался, они всегда чем-то недовольны.

– Да, темень! – повторил чиновник особых поручений и, обведя вокруг себя почти невидимыми во мраке руками, добавил: – Ни газового рожка, ни какого-нибудь завалящего фонаря…

– Да помилуйте, какой газовый рожок? – хрипел дежурный по станции, лицо его трудно было рассмотреть в темноте. – У нас тут нету газа. А что темно, так ночь уже. А ночью всегда темно… Фонари не зажигаем, потому что масло экономим. Да и для кого их зажигать?

Этот вопрос железнодорожника буквально поставил сыщиков в тупик. Но они не стали вступать в никому не нужный спор, вместо этого Фома Фомич, до того молчавший, спросил:

– Как же вы дорогу-то находите?

– Да мы привычные. А вы к кому приехали? Я могу дать человека, он вас проводит. А если это далеко, то до утра можете подождать на вокзале, у нас тут небольшой зал ожидания имеется. Можно даже распорядиться самовар поставить, если желаете…

– Нам бы к гостинице добраться, а там мы уж сами! – сказал Кочкин.

– Куда добраться? – не понял дежурный по станции.

– Постоялый двор, – пояснил чиновник особых поручений, быстро смекнув, что для этих мест слово «гостиница» звучит как инородное.

– Ну, туда я вас и сам смогу проводить. Он у нас тут недалеко, можно сказать, рукой подать… – начал железнодорожник, но фон Шпинне перебил его:

– А я слышал, что у вас здесь два постоялых двора.

– Да, два. А вы от кого про второй-то знаете?

– Нам про него проводник рассказал.

– А, вот оно что! – протянул дежурный. – Есть у нас и другой постоялый двор, но я бы вам не советовал там останавливаться…

– Что так?

– Там и цены выше, и грязно, и… – начал железнодорожник и сам же себя оборвал: – Так в какой вас отвести?

– А в каком хозяйку зовут Савельева Стратонида Ивановна? – вопросом на вопрос ответил Кочкин.

– Это второй, он чуть подальше, где, я уже говорил, не очень…

– Да нам, любезный, даже не столько сам двор нужен, сколько его хозяйка Савельева. Так что хочешь не хочешь, нужно идти во второй, – словно оправдываясь, сказал Меркурий.

Дежурный с большой неохотой взялся проводить сыщиков к так называемой гостинице Савельевой, то и дело поминая, что постоялый двор этот – только название одно. На самом деле это просто барак, в котором и останавливаться совестно. А сколько там клопов, хоть мешками выноси. Да и идти дальше…

Спустились по шатким деревянным ступеням крутой вокзальной лестницы куда-то вниз. Глаза понемногу привыкли к темноте. Дегтярный мрак отступил. Выходило, что прав дежурный – можно вполне обходиться без освещения, все видно. Оказались на небольшой привокзальной площади. Слева от них стояло, как и говорил проводник, здание в три этажа. Это была первая гостиница, указывая на которую, дежурный сказал:

– Если вам у Савельевой не понравится, то вот здесь можно будет остановиться, в другом! – Он сказал «в другом», а получилось вроде как «в лучшем»!

– Хорошо-хорошо, мы тебя поняли! – оборвал его чиновник особых поручений. – А сейчас веди к Савельевой.

– Да веду, веду!

То, что дежурный называл дальше, на деле оказалось рядом. Прошли немного и остановились возле другого дома, похожего на первый, только в два этажа.

– Вот это и есть постоялый двор Савельевой. Постучите в дверь, вам откроют.

– А что света в окнах нету? – Кочкин подозрительно осмотрел фасад.

– Да уже спят, время-то позднее. Ну, вы стучите, а я пойду.

После того как в темноте затихли шаркающие шаги дежурного по станции, Кочкин забарабанил в дверь. Она казалась крепкой, под ударами не прогибалась, только глухо гудела. На стук открылось окно второго этажа, из него выглянула, судя по очертаниям, женская голова.

– Кто там, кому дома не сидится? – спросила голова осипшим голосом. – Нечего тута шастать, идите себе, а то я сейчас кастрюлю с кипятком на вас опрокину!

Начальник сыскной ничего не сказал на это, только хмыкнул в темноте, а Кочкин громко выкрикнул:

– Довольно негостеприимно вы встречаете возможных клиентов! Нас к вам Николай направил!

Эти слова прозвучали как «Сезам, откройся».

– А, раз так, я сейчас спущусь, – вмиг подобрела голова. – Только вы никуда не уходите, я мигом!

Наверху что-то зашумело, затопало. В глубине дома послышались торопливые шаги, которые приблизились к двери. Раздался шум отодвигаемых запоров. Скрип несмазанных петель. За дверью, держа в руках коптящую масляную лампу, стояла уже немолодая женщина, наспех одетая, в криво повязанном платке. На плечи была накинута старенькая шаль. Вытягивая шею, хозяйка старательно разглядывала поздних гостей.

– А вас точно Николай послал, а то, может, вы разбойники какие?

– Послушайте, женщина, – начал Кочкин, – мы ведь можем и в другой гостинице остановиться. В той, что ближе к станции, там, говорят, и чище будет, чем у вас, и клопов поменьше…

– Это кто же такое говорит? Неужто Поликашка, дрянь железнодорожная? Он мне всю клиентуру отваживает, всех, кто бы ни приехал к нам в Сорокопут, к Мамыкиным заворачивает. А знаете почему? Потому что приплачивает ему Раиса, вот он и брешет, что у них там чисто. А где она, чистота-то, где?

– Ну так вы, что же, хозяйка, так и будете нас на пороге держать или все же впустите в дом? – прервал душевные излияния Савельевой Фома Фомич.

– Да вы уж простите меня, я после прошлогоднего случая остерегаться стала… – Хозяйка, отступив в сторону, пригласила приезжих войти внутрь. Затем, поставив лампу на пол, заложила дверь на засов.

– А что случилось в прошлом году, какое такое происшествие? – осматривая небольшую комнатку и недовольно шмыгая носом, спросил Кочкин.

– Да чуть было не убили меня люди злые, разбойники. Вот, так же как и вы, пришли, и время такое же. Темно, не разглядеть. Стучат, я их спрашиваю: «Кто?» Они: «На постой». Ну я и впустила. А они меня за горло, и давай душить, деньги требовать… А откуда они у меня, деньги-то эти? Постояльцев нету. Если какие и приезжают, то Поликашка прямо со станции их к Мамыкиным отправляет… Да это, наверное, он, Поликашка, разбойников на меня натравил. Больше некому. Он, гад!

Слушая хозяйку и идя за ней следом, сыщики поднялись по узкой скрипучей лестнице на второй этаж и пошли по коридору. Свет от лампы падал то на левую стену, то на правую. Хозяйка подвела их к двери номера, открыла и, приглашая войти, сказала:

– Вот тут и располагайтесь. Про оплату утром договоримся, а пока отдыхайте!

После этих слов хозяйка ушла. И поскольку лампу унесла с собой, в гостиничном номере наступила темнота.

Однако делать было нечего, поставив на пол дорожные саквояжи, сыщики, не раздеваясь, легли на кровати поверх одеял и почти одновременно уснули.

Первым открыл глаза Фома Фомич, за ним Кочкин. В дверь номера громко и настойчиво стучали.

– Кто там? – садясь на кровати и спуская ноги на пол, сонным голосом спросил чиновник особых поручений.

– Я это, хозяйка! – послышалось из-за двери.

– Что вам нужно?

– Так ведь ночь прошла, уже утро, про оплату договориться…

– А который час?

– А мы часов не держим, нам они за ненадобностью, баловство одно! – ответила хозяйка.

– Половина шестого утра! – сказал недовольным голосом, глядя сощуренными полуспящими глазами на циферблат своих часов, фон Шпинне.

– Хозяйка, только половина шестого! – прокричал Кочкин. – Дайте нам еще поспать.

– Вот договоримся про оплату, а там, что же, спите… – неслось из-за двери.

– Впусти ее, не отвяжется! – сказал Фома Фомич и сел на кровати.

Кочкин, вступив в свои штиблеты, поднялся, быстрым шагом подошел к двери и распахнул. В коридоре стояла хозяйка. Теперь ее можно было хорошо рассмотреть, правда, добавить к тому, что это немолодая женщина, было нечего. Пожалуй, кроме того, что голова ее была непокрытой, волосы растрепались, а сама она куталась в какой-то запоне, из-под которой виднелась серая рубаха.

– Ну? – с гримасой недовольства на лице дернул головой Кочкин.

– Два рубля с вас! – сказала, заглядывая в номер, хозяйка.

– Что? – задохнулся от возмущения Меркурий Фролович. – Два рубля? За одну ночь? – гремел его голос и разносился по всей гостинице. – Да этот хлев не стоит и гривенника! Старуха, ты умом тронулась, откуда такие цены?

Хозяйка, опустив глаза, молчала. Так уж повелось исстари, что цена на товар или какую услугу назначалась не из того, сколько этот товар или услуга на самом деле стоят, а из того, сколько, судя по внешнему виду покупателя, он сможет заплатить. Глядя на своих постояльцев, хозяйка решила – это два рубля. А если одеты чисто, стало быть денежки у них водятся. Вот пусть и раскошелятся, да еще спасибо скажут, что два рубля, а не четыре.

– А действительно, уважаемая хозяйка! – К двери подошел Фома Фомич, которому цена в два рубля тоже показалась чрезмерной. – Сколько вы обычно берете за номер?

– Ну… – Хозяйка продолжала смотреть на свои обутые в опорки ноги. – Это как договоримся. Бывало, что и меньше, а бывало, что и больше…

– Вы хотите сказать… – фон Шпинне окинул взглядом номер, – вы хотите сказать, что вот за это вы брали с постояльцев больше двух рублей?

– А чего же, брала. Комната хорошая, окна на улицу выходят…

– На какую улицу? – оборвал Фома Фомич. – Вы посмотрите, что внутри делается. Свечей нет, номер грязный, замусоренный, окна, которые на улицу выходят, немыты! И за это все вы берете такие дикие деньги?

– Ну, это неправда, что номер замусоренный. Где здесь мусор, покажите мне, где? – хозяйка переступила порог и принялась демонстративно заглядывать в углы.

Это рассмешило фон Шпинне, потому что надобности заглядывать в углы не было. Прямо в центре комнаты на полу валялись, очевидно оставшиеся от прежних жильцов, яичная скорлупа и пучок уже засохшего зеленого лука.

– Вот это что? – указывая на непотребство, спросил Фома Фомич.

– Это лук, как изволите видеть, да еще скорлупа, кто-то нечаянно обронил…

– Лук, скорлупа… а как это называется одним словом?

– Вещи! – ответила, не моргнув глазом, хозяйка.

– Какие, к черту, вещи? Это и есть мусор!

– Вот уж не поверю вам. Это с каких же пор зеленый лук стал мусором зваться? – хозяйка была по-провинциальному упряма, гнула свою линию, слушать возражений не желала.

Кочкин сидел на кровати и, держась за живот, бесшумно хохотал.

– С тех самых, когда стал валяться на полу! – крикнул начальник сыскной.

Хозяйка резво наклонилась, подобрала истлевший пучок и положила на табурет.

– Все, теперь это уже не мусор! – нагло заявила, показывая на лук.

– И теперь это мусор… – продолжал не соглашаться с ней фон Шпинне. Лицо его было спокойным, но глаза источали арктический холод. Но хозяйка этого не замечала или только делала вид, что не замечала.

– Вы что же, платить не желаете, потому и придираетесь ко всему? – тихо и почти ласково поинтересовалась она. По ее тону можно было догадаться, что имеется у нее какой-то козырь в рукаве, который она еще не предъявила, но уже очень к этому близка.

– Да! – кивнул фон Шпинне. – Мы не намерены платить такую сумму.

– Это почему же вы не намерены платить? – голос хозяйки стал еще ласковее.

– Потому что этот номер не стоит таких денег!

– А давайте я позову полицию, и пущай она нас рассудит, стоит этот номер два рубля или не стоит!

– Ну что же, зовите, а мы пока поспим… – Фома Фомич не договорил, потому что хозяйка повернулась к открытой двери и громко позвала:

– Семен Евсеевич, подите сюда. Тут постояльцы плату вносить не желают, говорят, что дорого!

На ее зов послышались пугающе тяжелые шаги, и в дверном проеме возник рослый, хорошо сбитый полицейский лет тридцати, круглолицый и черноволосый, с маленькими и строгими глазками. Переступил порог, в номере стало тесно. По мундиру вошедшего трудно было сказать, в каком чине он состоит, потому как на кителе не имелось никаких знаков различия. Да и вообще, у человека опытного возникали сомнения, полицейский ли это.

– Поглядите, Семен Евсеевич! – Савельева медленно, как в хороводе, повела рукой с Кочкина на фон Шпинне. – Приютила на свою голову, а они платить не хотят. Вот и делай после этого людям добро…

Однако «полицейский», по всей видимости, был пусть и не умнее хозяйки, но точно осторожнее. Он внимательно осмотрел постояльцев и, очевидно почувствовав какую-то заползающую под шкуру тревогу, хрипло сказал:

– А может, Стратонида Ивановна, господа правы, и не стоит этот номер двух рублей…

Хозяйка медленно, как несмазанный флюгер, перевела взгляд на Семена Евсеевича:

– То есть как это не стоит? Стоит! – сказала визгливо громко и притопнула. – Да вы только поглядите, ведь все в исправности, и окна на улицу выходят, чисто все… – Она шаркнула ногой по яичной скорлупе, и та улетела под кровать, на которой сидел Кочкин.

Чиновник особых поручений перестал смеяться, поднялся на ноги и, глядя на Фому Фомича, сказал:

– Да ведь это одна шайка: проводник, хозяйка и вот этот «полицейский»!

– Ты думаешь? – с деланым сомнением в голосе спросил начальник сыскной.

– Точно, как нам и описывали. Вы же вчера вечером читали циркуляр департамента полиции, Фома Фомич!

После этих слов хозяйка гостиницы замерла с открытым ртом, а «полицейский» хотел что-то сказать, но не успел. Чиновник особых поручений в два прыжка стоял уже возле него и производил действия, отработанные годами службы в полиции. Сначала орленая железяка, так, чтобы в самый нос, а за ней сразу же вопросы, быстрые, громкие, не щадящие барабанных перепонок.

– Ты кто будешь? Полицейский? Какой части? Почему на мундире нет знаков отличия? На каком основании производишь досмотры в гостиничных номерах?

– Так я это… – Семен Евсеевич хлопал глазами и пятился назад.

– Что ты это? Что? Говори, не молчи!

– Я не полицейский! – выдохнул страдалец и виновато оскалился, являя крупные лошадиные зубы.

– А кто ты?

– Я вот сын ее… – Семен Евсеевич указал пальцем, толщиной с тележный шкворень, на хозяйку.

– На каком основании выдаешь себя за полицейского? Ты понимаешь, что это преступление, направленное на подрыв государственной власти? Ты понимаешь, мать твою, что ты государственный преступник? – Кочкин схватил табурет, с грохотом поставил на пол перед Семеном Евсеевичем и приказал садиться. Так же была усажена на второй табурет и хозяйка. Все было проделано с такой быстротой и с таким кавалерийским натиском, что мать и ее выдающий себя за полицейского сын были настолько обескуражены и сломлены, что сразу же потеряли способность хоть к какому-то сопротивлению. Тут же на месте повинились в том, что действительно, случалось, вымогали из постояльцев деньги. Но было это не часто, а от случая к случаю… Однако это их покаяние не произвело на чиновника особых поручений хоть какого-то впечатления, он по-прежнему называл их государственными преступниками, висельниками и, потирая руку об руку, радовался, обращаясь к Фоме Фомичу:

– Все, ваше высокоблагородие, глядите, каких сазанов выудили. За каждого по медали получим. Нам бы вот еще этого, как его, проводника-то, зовут…

– Николай, – услужливо подсказал, скрипя табуретом, Семен Евсеевич.

– Молчи! – цыкнула на него мать и показала кулак.

– Я тебе дам «молчи»! – заорал на нее Кочкин. – Совсем тут, у себя в глуши, страх утратили, в полицейскую форму обряжаетесь, а потом в царя бомбы кидаете!

– Мы – нет! – мелко затряс головой хозяйкин сын, который потихоньку стал скидывать полицейский китель. – Мы так, чтобы попужать…

– Знаю я ваше «попужать», а китель-то оставь, оставь. Нечего от улики избавляться, пусть он на тебе будет. Мы сейчас сюда исправника вызовем, пусть он расскажет, почему у него под самым носом государственные преступления совершаются?

– Говорил я вам, мамаша, не нужно так делать, погорим. Вот и погорели… – пробормотал Семен Евсеевич, косо глядя на мать.

– Молчать! – заорал Кочкин и выпучился, как опереточный злодей. – Все, ваше время разговаривать свободно вышло, теперь вы будет говорить только с моего разрешения или с разрешения его высокоблагородия господина фон Шпинне.

￼

Глава 17

Девица Прудникова

Еще немного попугав хозяйку гостиницы и ее сына, Кочкин смягчился. Сказал, что хоть и совершили Савельевы особо опасное преступление, за которое положена каторга сроком сто лет, все же есть способ избежать наказания.

– Это как же? – пугливо, но с надеждой во взоре спросила Стратонида Ивановна.

– А ты подумай! – предложил чиновник особых поручений. – Что вы можете сделать, чтобы загладить вину.

– Не знаю! – ответила, чуть помешкав, женщина.

– Я знаю! – проговорил сын, который, нами уже было замечено, отличался от своей маменьки сообразительностью и природным чутьем.

– Ну… – Кочкин перевел взгляд с хозяйки на сына.

– Комнату вам надо получше…

– Не получше, а лучшую. Лучшую комнату, которая есть в этой вашей, с позволения сказать, гостинице, и о цене мы будем договариваться сразу, а не потом. Если не договоримся, то уйдем к Мамыкиным. Понимаете, горе-коммерсанты?

– Понимаем! – понуро мотнул головой Семен Евсеевич, а вместе с ним кивнула и мамаша.

– Ну а раз понимаете, ведите нас в другую комнату, да поживее!

Другая комната, которая, надо сказать, находилась по соседству, была лучше первой. Все там было в исправности, окна отличались чистотой, пол вымыт, на нем лежали половики, которые, судя по всему, недавно вытряхивали.

– Ну, вот это уже совсем другое дело! – воскликнул Кочкин, когда вслед за хозяйкой и ее сыном переступил порог номера. Фон Шпинне остался стоять в коридоре, он предоставил своему чиновнику особых поручений полную свободу действий. – И почему, уважаемая хозяйка, – гремел голос Кочкина, – нельзя было нас сразу поселить сюда, почему вы разыграли перед нами целую аристофановскую комедию?

После этих слов фон Шпинне хмыкнул, не думал он, что Кочкин знаком с древнегреческим комедиографом.

– Да мы думали…

– Знаю я, что вы думали. Нажиться вы хотели за чужой счет, вот что вы думали. А теперь, уважаемая, мы поговорим с тобой о цене этого номера. Во сколько он нам обойдется?

– Да ни во сколько! – ответила Стратонида Ивановна и отвела глаза в сторону.

– Что значит «ни во сколько»?

– Да живите, раз люди хорошие. Нам не жалко… И нас, грешных, простите.

– Так дело не пойдет! Сколько вы обычно берете за эту комнату?

Хозяйка назвала сумму. Кочкин еще раз осмотрелся, потом взглянул, чуть высунувшись в коридор, на фон Шпинне, тот согласно кивнул.

– Хорошо, мы заплатим вам эти деньги. Думаю, что номер этого стоит.

После того как все было улажено, хозяйка с сыном ушли. Сыщики разделись и легли в чистые постели. Проспали до двенадцати часов дня. Их никто не беспокоил. Когда проснулись и привели себя в порядок, пошли искать хозяйку, чтобы расспросить. Стратонида Ивановна сидела в небольшой каморке, которая находилась внизу, и, стуча медными спицами, вязала носки из серой пряжи. Увидев постояльцев, она тотчас же бросила свое вязание и поспешила им навстречу.

– Чайку не желаете?

– Ну а почему бы и не выпить! – кивнул Фома Фомич.

– Тогда милости просим вон туда, в комнату. Там у нас стол накрыт, и самовар уже вскипел! – Хозяйка вышла из каморки, прикрыла за собой дверь и повела постояльцев по коридору. Они, следуя за ней, вошли в большую, светлую комнату с сервированным столом и самоваром. Когда сыщики выпили по стакану чая и глаза их заметно подобрели, хозяйка решила, что как раз наступило время, и принялась просить прощения за утренний инцидент.

– Ну что, простим ее? – посмотрел Фома Фомич на Кочкина.

– Простим! – наливая себе второй стакан чая, кивнул тот.

– Только с одним условием! – поднимая указательный палец правой руки, сказал фон Шпинне.

Хозяйка, по-беличьи поджав руки, вопросительно подалась вперед, а начальник сыскной продолжил, сразу же успокоив женщину и сказав, что условие это необременительное.

– А что сделать-то надо?

– Поговорить нам с вами нужно. Да вы присаживайтесь, разговор наш будет долгим. Что же вы будете ноги утруждать…

Стратонида Ивановна осторожно села. Глаза ее беспокойно блуждали по комнате. Она не могла взять в толк, о чем собирается говорить с ней постоялец, хотя чувство при этом испытывала неприятное. Подобное чувство у нее уже было, в молодости, когда ее ныне покойный родитель Савельев Иван Евстафьевич, суровый был человек, вот так же утром звал ее в эту самую комнату.

Вот и привиделось Стратониде Ивановне, что как только сядет она на стул, так сразу же и начнется. К счастью, ожидания ее не оправдались, не стал постоялец кричать, а спросил о господине, который приезжал из Татаяра и останавливался в гостинице Савельевой двадцать третьего мая.

– Да, было, приезжал, останавливался!

– Я надеюсь, вы его записали в свою регистрационную книгу?

– А как же!

– Тогда вам будет проще вспомнить его фамилию, если посмотреть записи…

– Я его фамилию и без записей помню! – проговорила хозяйка, переводя взгляд с Фомы Фомича на Кочкина, она еще не понимала, чего от нее хотят.

– Ну, так как его фамилия?

– Скворчанский!

– Точно его фамилия Скворчанский, вы не путаете?

– А с чего бы мне путать? Я этого Скворчанского еще по тому времени, когда он у нас тут в полку служил, помню. Скворчанский Михаил Федорович.

– И что, вы так вот сразу его узнали?

– Нет, конечно! Да его раньше и не видела никогда, слыхала только. А вот когда он представился, то я вспомнила, что вроде был такой двадцать лет назад… Еще история тут с ним приключилась…

– Вот об этом мы с вами, Стратонида Ивановна, и хотим поговорить…

– О чем «об этом»?

– О Скворчанском и о том, какая история с ним приключилась здесь двадцать лет назад. Но прежде чем мы продолжим нашу беседу, хочу представиться. Зовут меня Фома Фомич фон Шпинне, я начальник губернской сыскной полиции, а это мой помощник – Кочкин Меркурий Фролыч.

– А чего же вы сразу-то не сказали, кто вы?

– Поздно было представляться, ну да ладно. Поговорим о Скворчанском. Вы же, наверное, не знаете? Он умер.

– Михаил Федорович умер? – хозяйка выпучила глаза.

– Да.

– Не может быть!

– Точно, помер! – подтвердил Кочкин.

– Так ведь он же еще не старый и такой был с виду здоровый. И вдруг – умер!

– Михаил Федорович Скворчанский, вы правы, был человеком здоровым и прожил бы еще невесть сколько. Однако умер он не своей смертью…

– А как?

– Убили его!

– За что?

– Вот это мы и хотим выяснить, за что его убили. Надеемся, что вы нам в этом сможете помочь…

– Как же я смогу? Я и не знаю ничего. Он приехал, пожил тут четыре дня, да и уехал. Мне ничего не известно…

– А мы, уважаемая хозяйка, не будем говорить о том, что вам неизвестно, мы поговорим о том, что вам известно. Прежде всего меня интересует та давнишняя история, о которой вы только что упоминали и которая приключилась с Михаилом Федоровичем, когда он служил в полку. Вы же знаете эту историю?

– Знаю, да ее все знают!

– Вот и расскажите мне, что у вас тут произошло?

– Ну что произошло? – вздохнула хозяйка и провела рукой по цветастой клеенке стола. – Дело-то нехитрое, по молодости это часто происходит. Жили у нас тут когда-то купцы Прудниковы, сын с отцом. Занимались мучной торговлей, потому что отец, старший Прудников, в деревне Шаповалово, это у нас тут недалеко, мельником был. А потом, после того как разжился, мельницу в аренду сдал, перебрался в город и открыл мучную коммерцию. Дела пошли, да так, что вскорости он всю мучную торговлю под себя забрал. Был старший Прудников вдовец, жена померла при родах и оставила его одного с сыном. Сын вырос, так завсегда бывает, женился, тоже неудивительно, родилась у них дочка, назвали Глафирою. Старый Прудников уже к тому времени к жене переселился. Ну, то есть помер. Я, по правде-то сказать, Глафиру эту никогда и не видела, может быть, издали. Кто мы, а кто она? Прудников-сын к тому времени совсем богатым сделался, а дочь его только на экипажах и ездила. А мы люди маленькие. Поговаривали, что Глафира эта была девушкой непростой…

– Что значит – непростой? – потребовал разъяснения фон Шпинне.

– Ну, как бы вам половчее-то разъяснить, к мужскому роду она была жалостливой…

– Понял, – кивнул Фома Фомич.

– Ну так вот, поговаривали, что было у нее что-то, где-то, с кем-то, но с кем, не знаю, дело давнее, да и правда ли, тоже вопрос. Ладно. Отец был этим сильно недоволен, увозил ее куда-то в другой город. Потом вернулась она, и вот тут-то все и началось. Случилась у Глафиры этой любовь.

– Что-то уж больно издали вы заходите, хозяйка, – выказал некоторое недовольство начальник сыскной, – мы про Скворчанского у вас узнать хотели.

Кочкин молча наблюдал за происходящим.

– Так я вам про него и рассказываю! – всплеснула руками Стратонида Ивановна. – Тот, в кого эта Глафира влюбилась, и был Скворчанский Михаил Федорович.

– Вот как!

– Да! – кивнула хозяйка. – Все у них там завертелось. Скворчанский, как ни крути, из дворянского сословия, да еще, поговаривали, не бедный. А Прудников, отец Глафиры, сказывали, давно хотел со знатью породниться, а тут случай такой. Вот дело уже к свадьбе шло, уж и день назначили. А в день свадьбы, когда невеста в церковь приехала, жениха-то нету – сбежал! – Стратонида Ивановна раскинула в стороны руки и тряхнула ими, тем самым усиливая свои слова.

– Так что получается, – проговорил Фома Фомич, – Скворчанский не явился в церковь. А куда же он делся?

– Я же говорю – сбежал!

– Да нет, так не получается. Не мог он просто сбежать, ведь Михаил Федорович служил в полку, не мог он просто взять и сбежать, это дезертирство, – возразил хозяйке фон Шпинне.

– Он отставку перед свадьбой получил, у него, говорили, уж и все выправленные документы были на руках, – ответила та, похлопывая ладонью о ладонь.

Фома Фомич смотрел на Савельеву и думал, что прав был ее зять Николай, осведомленная женщина. И это хорошо, что они с Кочкиным остановились именно здесь, а не у Мамыкиных.

– Стало быть, бросил невесту?

– Да! – изогнула губы деревенским коромыслом хозяйка.

– А почему?

– Да кто ж его знает!

– А что в городе-то говорили?

– Ничего.

– Что, никаких сплетен, слухов, предположений?

– Да оно, может быть, что-то и было, но я не слыхала, да и давно это все случилось…

– А что было дальше? – подключился к разговору Кочкин, которому наскучило сидеть и молчать.

– Дальше? Ну, скандал, конечно, Прудников прямо на паперти Скворчанского проклял. Вот так вышел из церкви к людям, а народу-то много собралось и, не сходя со ступенек, проклял. Да еще ногой при этом топнул. На Глафиру покров накинули и в экипаже увезли.

– И все? – не поверил в такой конец Кочкин.

– Нет, не все, – грустно улыбнулась хозяйка, – дальше форменная чехарда пошла. Отец Глафиру, можно сказать на следующий день, замуж выдал. Жених отыскался, сказывали, тоже из офицеров, тоже из полка, но я не знаю, кто и что, врать не буду. Обвенчались, правда, в другой церкви. В какой, не знаю, знаю только, что в сельской, может быть, в Шаповалово, откуда Прудниковы. Свадьба скромная была. Тоже где-то там, на окраинах.

– А жили они где? – спросил Фома Фомич.

– Жили здесь, в доме Прудникова.

– Ну а чехарда-то в чем заключалась? – поинтересовался Меркурий.

– Пожила Глафира с новым мужем, уж не помню сколько, понесла, сразу слухи – что, мол, ребенок этот от Скворчанского. Потом, Глафира еще с пузом ходила, родители ее померли в один день. Подозревали отравление, но доктор сказал, что своей смертью… Однако никто в это не поверил…

– А что люди говорили? – голос у фон Шпинне был тихим, вкрадчивым.

– Говорили, будто бы это сама Глафира их на тот свет отправила, а потом полицейских подмазала, вот и вынесли такое заключение – вроде как время родителей пришло, вот и померли.

– Слухи – они ведь просто так не ходят. Дыма, как известно, без огня не бывает… – заметил Кочкин.

– Что дальше? – продолжил расспросы фон Шпинне.

– Глафира родила девочку, назвали ее, дай бог памяти, кажется, Светланой. Через какое-то время сама Глафира померла.

– Да у вас здесь прямо мор какой-то! – не выдержал Кочкин. А Фома Фомич продолжал:

– Ну и как объяснили власти смерть Глафиры?

– Да тоже сказали, что сама померла, уснула и не проснулась. Потом слухи пошли, что она на себя руки наложила. А дальше – больше, стали люди поговаривать, что Глафира эта и не померла вовсе.

– Это как же? – спросил фон Шпинне.

– Да будто бы опоили ее, она уснула, но так уснула, что все приняли ее за мертвую, вот так и похоронили – живую.

– А девочка эта, как ее там, Светлана, она куда делась после смерти матери?

– Как куда? Муж Глафиры, отец девочки, увез ее…

– Куда увез?

– Не знаю. Он после всех эти смертей дом продал, дело Прудниковых продал, собрался и уехал, а девочку забрал с собой.

– И вы не знаете ни его фамилии, ни имени?

– Ничего не знаю, – мотнула головой хозяйка, – да мне это и не за надобностью, всех-то не упомнишь!

– Хорошо! – прихлопнув ладонью по крышке стола, отчего звякнули стаканы, сказал Фома Фомич. – Теперь, уважаемая, расскажите про Скворчанского, он же, когда приезжал сюда, разговаривал с вами?

– Ну а то как же, разговаривал. Он, я так думаю, именно за этим в Сорокопут и приезжал, чтобы со мной поговорить.

– Ну и чем же он интересовался?

– Понимаете, он меня спрашивал… – хозяйка стала говорить тише, – он спрашивал, не видела ли я Глафиру…

– То есть как? Ведь Глафира умерла двадцать лет назад!

– Это меня тоже удивило. Как же, говорю, Михаил Федорович, как же это возможно? Ведь она давным-давно померла, уже и косточки-то, поди, рассыпались в труху.

– И что вам на это ответил Скворчанский?

– Да что ответил… – хозяйка замолчала потом продолжила: – Я, если честно, даже сомневаться в его душевном здравии начала. Говорит, будто бы приходила к нему Глафира, жива-живехонька… Я у него спрашиваю: может быть, ему это привиделось все? Нет! Говорит, не привиделось, приходила. Вот и стал он якобы после этого думать, а вправду ли Глафира умерла. Может быть, ее живой в гроб положили… Я ему рассказала, что ходили такие слухи, сразу после смерти, но то слухи. Люди такое обычно рассказывают для того, чтобы языком почесать. Хотела его успокоить, случай один рассказала, но, похоже, я на него еще пуще страху нагнала.

– А какую историю вы рассказали? – даже на бесстрастном лице фон Шпинне начало проступать удивление.

– Да там и не история вовсе, а так, случай. Просто умер один человек, ну так решили, что умер, доктор сказал. Похоронили, а потом он домой приходит…

– А как же он из могилы-то выбрался?

– А кто его знает, как-то выбрался!

– И вы этим рассказом хотели успокоить Скворчанского?

– Да! – кивнула Савельева. – А что? Я ведь про то говорила, что он сразу пришел домой, тот мужик, а тут уж двадцать лет прошло, как Глафиру похоронили. Не могла же она все это время в гробу лежать, а потом выбраться. А ежели тогда выбралась, то где все это время была?

После этих слов хозяйки Фома Фомич задумался, потом, продолжая разговор, перевел его на какие-то пустяки. Поговорили еще немного о второстепенном, поблагодарили Савельеву и поднялись к себе в комнату.

￼

Глава 18

Разговор в гостиничном номере

После беседы с хозяйкой Фома Фомич предложил Кочкину подняться в комнату и обсудить услышанное.

– Ну, что скажешь, Меркуша? – спросил фон Шпинне чиновника особых поручений, когда они оказались в своем номере.

– Да что тут скажешь? – почесывая нос, проговорил Кочкин. – Только одно – дело это, как вода весной в Копанке, мутное. Со слов Савельевой, а ей какой смысл врать, городской голова приезжал в Сорокопут только затем, чтобы спросить, не видел ли кто Глафиру.

– Получается, что так. Но не кажется ли тебе, дорогой мой друг, что не все так просто? Может быть, он приезжал сюда за чем-то другим и только вид делал, что интересует его Глафира? Может быть он кого-то другого искал?

– А кого он мог здесь искать?

– Ну ты подумай, кого мог искать Скворчанский в уездном городе Сорокопуте?

– Даже в голову взять не могу… Кого угодно.

– Да нет, он искал здесь дочь Глафиры! Ту самую, которая родилась в браке с нам пока неизвестным офицером из артиллерийского полка. Но может статься, что она и есть дочь Скворчанского. Ведь ходили в Сорокопуте, со слов Савельевой, слухи, что это дочь убежавшего Скворчанского.

– Мне это как-то на ум не пришло, – проговорил Кочкин и тут же спросил: – А зачем Скворчанский искал ее здесь, в Сорокопуте, если дочь, опять со слов нашей хозяйки, увез с собой вдовец Глафиры?

– Ну, это вопрос вопросов, зачем он ее искал здесь?

Начальник сыскной снял пиджак, аккуратно повесил на спинку венского стула, затем разулся и лег на кровать.

– Так думается лучше! – пояснил он не сводившему с него взгляда Кочкину.

– Может быть… – чиновник особых поручений провел рукой по щекам, как бы в сомнении: говорить – не говорить, – может, Глафира жива, и это она отравила бисквиты?

– Зачем? – Фома Фомич оторвал голову от подушки и удивленно уставился на своего помощника. Это был вопрос, что называется не в бровь, а в глаз. – Даже если Глафира осталась жива, что почти невозможно, зачем ей убивать Скворчанского? Несомненно, он поступил с ней нехорошо, да что там нехорошо, он поступил с ней отвратительно! Однако этого недостаточно для убийства. Ты не находишь, Меркуша?

– Да, тут, конечно, кое-что не сходится…

– Кое-что? – воскликнул Фома Фомич и, оттолкнувшись локтями, сел на кровати. – Да тут все не сходится! Ты слишком сильно подвержен всяким россказням. Не знаю почему, может, на тебя повлияла атмосфера Сорокопута или откровения хозяйки гостиницы, но ты, Меркурий Фролыч, уж извини меня, несешь какую-то несусветную чушь!

– И все же… – настаивал на своем чиновник особых поручений. Он пододвинул свой стул ближе к кровати Фомы Фомича. – Разве так быть не может?

– Как так? – Фон Шпинне снова лег.

– Ну, что Глафира эта может быть живой.

– Может! Может, но для того, чтобы нам рассматривать эту версию, прежде нужно отработать те версии, которые мы называем здравыми. А вот когда мы с тобой зайдем в полный и абсолютный тупик и там упремся в стену, вот тогда и можно поразмышлять на тему, а не жива ли Глафира? Мне кажется, чтобы раз и навсегда поставить в этом вопросе точку, нужно, во-первых, сходить на кладбище, найти там могилку, посмотреть, в каком она состоянии, а затем, и это во-вторых, проверить записи той приходской церкви, где отпевали Глафиру Прудникову. Я понимаю, что даже после этих шагов у тебя могут остаться сомнения: а действительно ли Глафира умерла? Но тогда их будет заметно меньше, и мы сможем сосредоточиться на другом, более приземленном.

– Дочь? – только и проговорил Кочкин.

– Да, дочь мне представляется более вероятным предположением, но только потому, что живая Глафира Прудникова выглядит фантастически, как деревенская рассказанная у костра пугалка. Теперь о дочери… Зачем ей убивать Скворчанского? Можешь мне ответить на этот вопрос? – Начальник сыскной вопросительно-требовательно уставился на Кочкина.

– Ну, мало ли, – промямлил тот тихо, и кожа на лбу у него сложилась гармошкой.

– Достойный ответ! – бросил Фома Фомич с издевкой. – Но меня сейчас другое интересует. Если отталкиваться от слов горничной Кануровой, то после отравления кухарки, перед тем как уйти из дому, Скворчанский упоминал о дочери и говорил, будто бы это его дочь. Как он о ней узнал?

– Кто-то сказал, – нехотя промямлит Кочкин.

– Не говори пустого. Что значит «кто-то сказал»? – возмутился начальник сыскной. – Кто сказал, зачем сказал, когда сказал? Это, брат, при всей кажущейся простоте на данный момент главный вопрос.

– Кто сказал?

– Нет, я бы его сформулировал иначе: «Как городской голова узнал о дочери?» Кто ему донес… – проговорил Фома Фомич и задумался, кривя губы то в одну, то в другую сторону, – а может быть, он получил письмо! Да-да, может быть, он получил письмо! По возвращении нужно проверить, поговорить с почтмейстером. А теперь хватит разлеживаться, нужно приниматься за дело!

Начальник сыскной резким движением сел и спустил ноги на пол, сунул их в башмаки. После чего продолжил:

– Вначале нам нужно сходить на могилку Глафиры…

– Если мы эту могилку сможем найти! – заметил Кочкин.

– Не слышу энтузиазма в голосе, конечно найдем! – начальник сыскной в отличие от своего чиновника, был бодр и решителен. – Затем нужно проверить церковные записи на предмет обнаружения в них упоминания об отпевании Глафиры. Потом, и, я думаю, это тоже сделать необходимо, навестить уездное полицейское управление. Поговорить с местным исправником, может, он нам что-нибудь интересное расскажет…

– Исправник? – сморщил лоб Кочкин.

– Ты, я вижу, не очень высокого мнения об исправниках?

– Ну почему? Они все делают свою работу, некоторые и вовсе делают ее хорошо, можно сказать – отлично. Однако…

– Что «однако»?

– Думаю, в нашем деле местный исправник вряд ли сможет помочь, скорее наоборот, помешает…

– Должен с тобой согласиться! – кивнул фон Шпинне, встал с кровати, притопнул ногой, поправляя башмак, и направился к стулу, где висел пиджак. – Но это не значит, что мы можем проигнорировать местную полицию. Нам все равно придется нанести туда визит, ну и, разумеется, как-то объяснить цель своего приезда.

– Почему не воспользоваться тем, что вы уже рассказали проводнику…

– Мы ищем наследников?

– Да!

– Начальник губернской сыскной полиции и его чиновник особых поручений? – в голосе фон Шпинне прозвучало сомнение.

– А если сказать, что это распоряжение губернатора…

– Распоряжение губернатора? – просовывая руки в рукава и застегивая пиджак, кивнул Фома Фомич. – А что? Это может походить на правду, вполне. Тем более это почти правда. Мы же ищем дочь Глафиры, а она может оказаться наследницей Скворчанского. Значит, мы посетим уездную полицию и расскажем им о поиске наследницы. И добавим, что делаем это по личной просьбе губернатора. Хотя… – Фон Шпинне замолчал, что-то прикидывая в уме, развернул стул спинкой к Кочкину. Сел. – Хотя личная просьба губернатора – это звучит так, будто бы мы с ним на короткой ноге, что называется вась-вась, а таких людей, по мнению уездной полиции, нужно скорее всего остерегаться…

– И как же быть?

– Да очень просто, скажем, что действуем не по просьбе, а по приказу губернатора. Мы люди служивые, подневольные, что велят, то и выполняем. А что сам начальник сыскной этим делом занимается, так и городской голова – это вам не какой-то провинциальный секретарь, а как-никак шестой чин! И если во время рассказа еще и нос морщить, дескать недовольны мы этим приказом, то нас и вовсе не будут остерегаться. И еще что нужно будет сделать, так это поговорить с другими людьми, потому как опираться только на слова Савельевой не стоит. Она ведь может чего-то и не знать, а что-то может извратить…

– А я знаю, с кем нужно побеседовать! – весело сказал Кочкин и, вскочив со стула, быстрым шагом прошелся по номеру.

– С кем? – следя за ним взглядом, спросил Фома Фомич.

– С Мамыкиными!

– С хозяевами другой гостиницы?

– Нет, постоялого двора! – припоминая слова проводника Николая, сказал улыбающийся Кочкин.

– А ведь верно, Меркуша, верно! Судя по всему, между Савельевыми и Мамыкиными идет давнишняя не скажу что война, а так – противостояние. Но нас это не должно волновать, а интересно нам, что расскажет Мамыкина, и у нас появится возможность сличить один рассказ с другим. И первое, что мы сейчас сделаем, это спустимся вниз, скажем хозяйке, что идем на кладбище, заодно спросим, где оно. А сами – к Мамыкиным…

Хозяйку сыщики нашли в той же каморке за тем же занятием – вязанием. Постукивание медных спиц было слышно, еще когда они были на середине лестницы.

– Не иначе прогуляться решили? – спросила она, выглядывая из дверей.

– Да, уважаемая Стратонида Ивановна, хотим сходить на кладбище, навестить могилку Глафиры. Вы, кстати, не подскажете, где у вас тут кладбище? – спросил вежливый фон Шпинне.

– А вам какое кладбище?

– Где Глафира Прудникова похоронена, – терпеливо пояснил Фома Фомич.

– Это вот выйдете из дверей, налево пройдете саженей сто, а там увидите колокольню. Ее отсюда-то не видать из-за лип, а вот когда увидите колокольню, следуйте к ней, там и церковь, там и кладбище, там и могилка Глафиры где-то… Вы у кладбищенского сторожа спросите, он вам покажет. Михаил Федорович, ну Скворчанский, когда приезжал, тоже на могилку ходил, но что-то его там напугало…

– Как напугало? – Фома Фомич, а вслед за ним и Кочкин развернулись к хозяйке.

– Ну как напугало? Он, я имею в виду Скворчанского, утром, как сейчас помню, веселый такой спустился вниз и говорит: «Ну, все сделал…»

– Что сделал? – перебил хозяйку фон Шпинне.

– Ну, этого я не знаю, не спрашивала. Вот что знаю, то и говорю. Спустился, значит, веселый, говорит, что все сделал, теперь, мол, только могилку Глафиры навещу и домой…

– Что было дальше?

– Пошел он, значит, на могилку и вскорости, кладбище-то у нас здесь недалеко, назад идет, да не идет, бежит просто. Лицо – что твоя известка: белое, а нижняя губа вот так вот дрожит, подпрыгивает! – Хозяйка двумя пальцами ухватила себя за губу и подергала ее. – Я, значит, к нему: что случилось, Михаил Федорович? А он ни слова, только руками замахал, точно птиц разгонял, скакнул вверх по ступенькам к себе в номер и почти сразу же вниз с вещами, чуть не упал! Молча сунул мне деньги за постой и бежать… Больше я его не видела!

– А как вы думаете, уважаемая хозяйка, что его могло так напугать?

– Да кто же его знает… – Поджала губы Савельева и опустила глаза, однако всем своим видом говорила, что есть у нее предположение, только вот высказывать его не хочет.

– И все же!

– Ну, не знаю, не знаю, тут дело-то с мертвыми связано. Всякий раз говоришь и опасаешься, как бы чего не случилось…

– А что может случиться? – спросил фон Шпинне, а про себя, сокрушаясь, подумал: «Ох уж эти уездные забобоны!»

– Даже и не знаю… все, что хотите. От них можно всяких пакостей ждать. Можешь вот так идти по ровной дороге и вдруг упасть. Отчего?

– И отчего же?

– Вы скажете, да просто споткнулся и упал, а на самом деле – оно не так…

– А как?

– Упал, потому что мертвый тебе ногу подставил, подножку сделал! – сказала Савельева и размашисто, глядя вверх, перекрестилась.

– И зачем же он это сделал?

– Да затем, что часто ты его упоминал, да еще, может быть, нехорошими словами, а им это не нравится. Они и убить могут…

– Хорошо, – кивнул фон Шпинне, – я скажу за вас. Вы, наверное, думаете, что Скворчанский на кладбище увидел Глафиру?

Савельева ничего на это не сказала, только едва заметно кивнула.

￼

Глава 19

Мамыкина

При дневном свете город Сорокопут выглядел несколько иначе, чем ночью, но было затруднительно сказать, лучше или хуже. Грязный, пыльный, серый, тоскливый… Площадь, вокруг которой стояли все значительные городские постройки, была мощена булыжным камнем, который возили откуда-то из дальних карьеров. Камень был с искоркой, которая нет-нет да и играла в погожий день. Но это было в незапамятные времена, теперь площадь имела вид неопрятный из-за натаскиваемой с соседних, немощеных, улиц грязи. В некоторых местах под ее толстым жирным слоем нельзя было рассмотреть мостовую, но она, как утверждали старожилы, была.

Фома Фомич и Кочкин, не обращая никакого внимания на городские виды и не отклоняясь от первоначального плана, направились к гостинице Мамыкиных. Она, как уже было упомянуто, находилась здесь же, на площади, только располагалась ближе к железнодорожной станции. И этим своим более выгодным размещением вызывала зависть у Савельевых. Надо заметить, что с виду гостиница не производила впечатления такого уж скверного места, как говорили недоброжелатели. Добротное, в три этажа, здание, при этом стоит отметить, что первый этаж был каменным, а два других деревянными. Это выглядело выигрышней, чем у Савельевых, потому как у них все было деревянным.

Сыщики взобрались на высокое крыльцо, по всему видно, что недавно выстроенное, толкнули дверь и вошли. Тут же удивились простору, который их встретил: большая комната, светлая, хрустяще чистая; в правом углу стойка, напоминающая буфетную. За стойкой стоит женщина пышнотелая, пунцово-румяная, в цветастой купеческой блузе из рытого бархата. Увидала незнакомцев и обрадованно вышла им навстречу:

– Здравствуйте, гости дорогие! – голос звонкий, певучий.

– Здравствуйте! – ответили ей разом сыщики. А Фома Фомич еще и улыбнулся, сверкнул, до боли в глазах, белыми зубами, чем покорил звонкоголосую.

– Приезжие? – спросила она, не переставая улыбаться.

– Приезжие! – кивнул фон Шпинне.

– Верно у Савельевых остановились?

– А вы откуда знаете?

– Да тут ведь все просто: если приезжие, то где-то остановились, а если не у нас, значит, у Савельевых. В Сорокопуте только два места, где поселиться можно… Я хозяйка. Мамыкина Раиса Протасовна. А вы чего же это, господа хорошие, к Савельевым пошли, к ним и дальше, и условия гаже? Неужто кто-то вас надоумил?

– Встретили в поезде проводника…

– Это Кольку, что ли?

– Ну да, его, Николая…

– Да какой там Николай? Не заслужил он, чтобы мы его Николаем звали. Колька! – Раиса Протасовна была категорична, однако делала это весело, и такая категоричность воспринималась со стороны почти безболезненно.

– Ну так вот, встретили проводника, он нам и посоветовал у Савельевых остановиться…

– Да потому и посоветовал, что зять он ихний!

– Говорит, к Мамыкиным не ходите, там грязно и клопов много…

– Да сам он клоп! – громко воскликнула хозяйка и рассмеялась. – Вот завелся гад поездной, и жизни нету от него. Ездит там да всякие гадости про нас рассказывает…

Хотел вначале Фома Фомич расспросить Мамыкину про Глафиру Прудникову, но потом передумал. Что-то тренькнуло внутри: «Не время!» А завел фон Шпинне другой разговор:

– Вы не помните, тут к вам больше чем месяц назад приезжал господин… – полковник в двух словах набросал портрет Скворчанского.

– Ну как же, помню. Видела я его, заходил сюда… – кивнула хозяйка.

– Отчего же он у вас не остановился?

– Да шут его знает! – хохотнула Мамыкина. – Видать, что-то ему у нас не понравилось или кто-то… – она повела плечом.

– Он что-нибудь спрашивал?

Хозяйка насторожилась. Веселые огоньки в ее глазах погасли, их сменил подозрительный блеск.

– Спрашивал! А вам зачем это знать понадобилось?

Фома Фомич снова наплел про то, что они разыскивают наследников. Мамыкина слушала, взгляд ее опять поменялся на веселый и озорно скакал с одного визитера другого.

– Ну что спрашивал? – после слов фон Шпинне проговорила она. – Да я уж и не припомню, что-то спросил, а что… нет, не вспомню… Хотя… Да, он спросил, давно ли мы в Сорокопуте живем.

– Что вы ему на это ответили?

– Ответила, что давно. Хотел он у меня еще что-то спросить, даже рот открыл, а потом передумал, махнул рукой, простился и ушел. Странный господин.

– Он больше к вам не заходил?

– Нет, а что ему тут делать?

«Что-то хотел спросить, а не спросил… Отчего же это он не спросил? Ведь не за тем заходил, чтобы узнать у Мамыкиной, давно ли она в Сорокопуте живет… Ну, мы с Меркурием тоже ведь не затем зашли, чтобы о Скворчанском расспрашивать…» – рассуждал про себя фон Шпинне.

Кочкин посматривал на Фому Фомича и тоже задавался вопросом: «Отчего начальник не спрашивает Мамыкину про Глафиру? Забыл, зачем зашли? Нет, не мог он этого забыть. Наверное, решил с этим делом повременить».

– И то верно, – соглашаясь с Раисой Протасовной, кивнул Меркурий, – что ему у вас делать, когда он у Савельевых поселился. А вы его раньше-то видели, господина этого?

– Того, который заходил?

– Да!

– Нет! Раньше я его не видела! – мотнула головой хозяйка. – Но признаюсь, если бы я его и видела раньше, то не запомнила, память девичья.

«Вот как! – подумал Кочкин. – Значит, почувствовал Фома Фомич, что бесполезно эту женщину о делах двадцатилетней давности спрашивать…»

Поговорив с Мамыкиной еще какое-то время, сыщики вышли из гостиницы и, оглядевшись, направились на запад от железнодорожной станции. Туда, где из-за домов была видна шатровая колокольня церкви Николая Чудотворца, на кладбище у которой и была похоронена Глафира Прудникова. По крайней мере, так утверждала Савельева.

￼

Глава 20

Старая могила

Выйдя с пристанционной площади, фон Шпинне и Кочкин уже минули несколько улиц и прошли не меньше версты, а шатровая колокольня все не становилась ближе. Это говорило о том, что высота ее не меньше тридцати саженей. Наконец, уже изрядно подуставшие, сыщики добрались до церкви Николая Чудотворца и сразу же пошли к кладбищу, кресты которого выглядывали из-за церковного угла. Там в дощатом флигельке, всего лишь в одну комнату, они нашли кладбищенского сторожа. Он, спустив на пол ноги в старых юфтевых сапогах, лежал на лавке под иконой святого угодника и, прикрыв лицо ветхой соломенной шляпой, едва слышно похрапывал.

– Эй, любезный! – позвал фон Шпинне и для верности постучал по открытой двери.

– А, да! – Сторож испуганно сел, соломенная шляпа свалилась на колени, а потом на земляной пол сторожки.

– Не время спать! – заметил назидательно Фома Фомич.

– Да я так, прилег, сморило что-то, видать, к дождю… – стал оправдываться сторож, старик лет шестидесяти – шестидесяти пяти. Это обстоятельство обрадовало фон Шпинне, потому что в таком возрасте сторож должен знать, кто и где похоронен, а возможно, и похороны помнить.

– Нам бы могилку одну отыскать, поможешь?

– Помогу, а как же! Это моя первейшая обязанность, ибо приставлен я к этому месту Богом, и такой мой жизненный удел – быть проводником для ныне здравствующих в царство мертвых! – сторож говорил немного нараспев. И хотя он не был духовного звания, но, очевидно, частое общение с церковным дьяконом сделало его речь такой же, как и у последнего.

– Нас интересует могила Прудниковой Глафиры, умершей лет… – начальник сыскной не договорил, потому что сторож тут же на лету вспомнил:

– В одна тысяча восемьсот шестьдесят девятом году!

– У тебя замечательная память, старик! – удивленно заметил Фома Фомич.

– Люди помогают! – ответил сторож, приглашая сыщиков идти за ним.

– Это как же они тебе помогают?

– На могилки приходят, вот я и запоминаю. Тут, ваше степенство, есть такие захоронения, что ни я, и никто другой вам не скажет, чьи они. А знаете почему?

– Ну и почему?

– А потому что надписи временем стерты, никто не навещает, и помним мы о том, что на этом месте могилка, только потому, что оградка еще стоит и мешает людям могильный холмик растоптать, а вот сломают оградку… и не будет могилы…

– Печально это все! – заметил Кочкин.

– Конечно, печально, да и как иначе! Ведь кладбище – это место печали и скорби, и не столько об умерших, сколько об нас самих!

Старик имел вид дряхлый, но шел быстро, ловко ориентируясь между могил. Сыщики даже не успевали за ним. Кочкин завистливо подумал: «Хорошо бы и мне сохранить такую же бодрость в старости».

– Ага! Вот и могилка, которой вы интересуетесь… – сторож остановился у деревянной оградки, в которой стоял новый сосновый крест с надписью «Глафира Прудникова» и две даты: одна радостная – рождения, а другая скорбная – смерти.

– А могила-то ухоженная! – заметил фон Шпинне, обходя оградку вокруг.

– Есть еще люди, которые помнят Глафиру, царствие ей небесное! – сказал сторож.

– Тебя как зовут, старик? – спросил Фома Фомич.

– Савелием мать с отцом нарекли, потому что на свет я появился в день святого Саввы.

– Скажи мне, Савелий, а кто за могилой Прудниковой ухаживает? Я слышал, тут какой-то господин приезжал из губернии. Будто бы деньги тебе давал, чтобы ты крест новый поставил, да и вообще за могилой смотрел…

– Господин, это верно, приезжал! – кивнул сторож, но тут же добавил: – Однако денег никаких не давал…

– Выходит, врут люди?

– Да не врут, а так, выдумывают. У них же тоже в этой жизни какой-то интерес должен быть. Деньги господин не давал, да и не нужно было…

– Почему?

– Потому как и без него могилка в исправности была…

– Стало быть, это не он ее в порядок привел?

– Нет, конечно же нет. Он тут и был всего ничего. Пришел веселый такой, точно не на место скорби, а на ярмарку. Покажи мне, где у вас тут Глафира Прудникова похоронена, а то я уж и позабыл, изменилось, говорит, кладбище, столько лет прошло. Ну, я его и повел к могиле. А он все шел за мной и все балагурил чего-то и все не к месту. Мне как-то и неловко стало, думаю, что помолчать бы ему стоит, но ведь не скажешь, обидится. А как к могилке подошли и он увидал новый крест, то сразу же и веселье пропало, и в лице сменился. Спрашивает меня: а кто за могилкой ухаживает? И спрашивает чуть ли не шепотом. Ну, я рассказал, что так и так… Он даже не дослушал, и ни здрасте, ни до свидания, развернулся и бежать…

– Что, прямо так и побежал?

– Прямо так и побежал, а местами даже через могилы перепрыгивал, ну, там, где оградок нету. Вот как бежал. Я сам, глядя на это, испугался. Никогда не боялся, почитай что с малолетства возле покойников, привык. Думал, что и нету во мне страха этого, ан нет – есть! Как посмотрел на него, так у самого мороз по коже и дыхание перехватило.

– И что же его так испугало?

– Да, видать, могила его испугала. Крест новый. Больше нечему. Ведь он как увидел ее, так сразу и слетела с него вся скоморошина.

– А пойдем, Савелий, сядем где-нибудь. Вон я вижу лавочка в тени. Пойдем сядем, да я тебя кое о чем расспрошу, если ты не против, конечно!

– Не против, да и что мне делать, кроме того, как за порядком следить да вот людям, таким, как вы, помогать.

Фома Фомич вместе со сторожем пошли в сторону садовой скамейки, которая стояла под раскидистой шелковицей. Кочкин решил заняться практической деятельностью – осмотреть кладбище, что-то негромко сказал начальнику сыскной и куда-то исчез. Фон Шпинне всегда восхищался этой способностью своего чиновника особых поручений с легкостью ориентироваться в любом незнакомом месте. Там, где другой человек закружится и заплутает, Кочкин всегда находил дорогу. Было у него какое-то неестественное чутье.

– Прежде чем мы с тобой продолжим, – доверительно заговорил фон Шпинне после того, как они со сторожем уселись на скамейку, – скажу тебе, Савелий, без лукавства, кто мы такие. Мы полицейские из губернии. У нас там помер городской голова, и мы ищем наследников. По слухам, кто-то из его родни живет здесь, у вас…

– А фамилия-то у головы как была?

– Скворчанский!

– Так ведь это тот, кто на кладбище приходил! – воскликнул сторож.

– А ты откуда знаешь его фамилию?

– Он так назвался. Но он живой был…

– До того, как умрут, все живые! – философски заметил начальник сыскной. – Вот и Скворчанский, когда сюда приходил, живой был, а потом помер. Да если честно сказать, не своей смертью помер…

– Это как же?

– Убили его!

– О, горе-то какое!

– Я у тебя, Савелий, вот что спросить хотел. Мы тут в гостинице у Стратониды Ивановны остановились, так вот она нам поведала, что будто бы были такие случаи у вас в городе, когда людей живыми хоронили. Вот я и подумал, кому это может быть известно, как не кладбищенскому сторожу. Ну так что, были случаи, или врет Савельева?

– Нет, не врет. Были такие случаи, вернее случай. Один раз это было, и не на нашем кладбище. Купца Махоркина живым похоронили, в каком-то беспамятстве он был, опоили его, что ли. Точно сказать не могу. Вот, значит, похоронили его, а он, уже будучи в могиле, пришел в себя. И как только ему удалось выбраться наружу? Вот как было!

– А на вашем кладбище, значит, подобного не случалось?

– Нет, на нашем не было такого, я бы знал. Уж больше пяти десятков лет я тут служу, и ничего похожего!

– А может быть, странности какие-нибудь случались… – с ленцой в голосе проговорил фон Шпинне.

– Странности случались, в кладбищенском деле без странностей не обходится. Покойники, они ведь разные: одни спокойные, а другие озорные…

Чтобы сторож не нырнул в мистические фантазии, фон Шпинне решил несколько сменить тему.

– Стало быть, ты, Савелий, больше пятидесяти лет тут покойников сторожишь. Это сколько мимо тебя похорон-то прошло, наверное, не счесть?

– Отчего не счесть, можно счесть, если по могилкам глянуть…

– Ну, тогда ты, должно быть, и похороны Прудниковой помнишь?

– А как же? Помню! Я и не токмо ее похороны помню, но и батюшки ее, и матушки. Они же все тут лежат. Вон могила Глафиры, а чуть левее – это матушка ее лежит, а еще левее – отец. Могучий был человек, а отчего помер, до сих пор тайна…

– Ходят слухи, что это Глафира его отравила, а потом, вслед за отцом, и мать… – осторожно проговорил начальник сыскной, не зная, как на его слова отреагирует сторож.

– Верно, ходили такие слухи, но я в них не верю, – спокойно и добродушно проговорил Савелий. – Глафира, она тихая была. Я ее хорошо помню, хоть и лет с тех пор прошло о-го-го! Вроде даже и чуток блажная. В церковь ходила часто, ни одного воскресенья не пропускала… Может, слухи и верные, отравили Прудниковых-то, однако это, как мне думается, была не Глафира…

– А кто же тогда?

– Да мало ли людей злых на свете…

– Ну, может, это все-таки Глафира сделала? Она же, говорят, в подоле принесла, а отец строгий был…

Начальник сыскной специально приплел то, что Глафира якобы принесла в подоле, это было неправдой, по крайней мере, Фоме Фомичу это было неизвестно. Но эти слова, по мнению фон Шпинне, должны были возмутить старика, а произошло другое.

– Отец, ваша правда, строгий был, однако к дочери своей хорошо относился. И то, что она в подоле принесла, он ей простил. Это мне известно. Нет, это не Глафира! А вот муж ее, тот мог, наверное…

– А кто был ее мужем?

– Ну, тут я вам не пособник, чего не знаю, того не знаю, да по правде ежели говорить, то и знать не хочу.

Начальник сыскной задумался, но не о муже Глафиры, как могло показаться, а о том, как все ловко получилось – он ведь нашармачка ляпнул про «принесла в подоле», чтобы озлить старика и тот стал возражать да отрицать, а оно вон как вышло! Фома Фомич взял это на заметку, но расспрашивать сторожа о том, кого Глафира в подоле принесла, не стал, а заговорил о другом.

– Говорят, что Глафира руки на себя наложила.

– Да! – кивнул сторож. – Говорят. А там кто его знает? Может, наложила, а может, и нет!

– А кто за Глафириной могилкой-то смотрит?

– Да вы знаете, женщина одна. Появилась тут года два назад и стала за могилами Прудниковых ухаживать…

– И как она это объяснила?

– Сказала, что приходится дальней родственницей…

– А где живет эта женщина?

– Вот чего не знаю, того не знаю. Может, в городе, а может, и из какой ближней деревни приезжает…

– Когда она последний раз тут была?

– Недели две или три назад!

– А как ее зовут, не знаешь случайно?

– Нет, не знаю. Да мне это и не за надобностью. Молодая, может быть, еще и девка, а может, и молодуха. Это раньше было видно, кто девка, а кто уже не девка, а нынче бабы старым обычаям не следуют. Вот и путаешься, кто есть кто.

– Она сюда, на могилку, часто приходит?

– Нет, не часто, раз в месяц, а зимой и вовсе не приходит…

– Но зимой-то зачем ходить, зимой, верно, никто не ходит? – спросил фон Шпинне.

– Вот тут вы не правы. Ходят и зимой, и не меньше, чем летом. У нас здесь, на кладбище, всегда дорожки от снега убраны…

– Сам справляешься?

– Нет, люди помогают, дьякон Филарет, служки церковные, певчие бывают. Народу много, и никто не отказывает.

– Значит, зимой этой молодухи не бывает, а только летом?

– Почему ж только летом? Нет. И осенью, и весной, в особенности весной, до Пасхи и после Пасхи.

– А что, Савелий, сама она сюда приходит или с кем-нибудь?

– Сама, всегда сама.

– Ты, значит, Савелий, рассказал Скворчанскому про эту молодуху, которая за могилками следит?

– Рассказал…

– Так, может, он не могилы испугался, а твоего рассказа? – спросил фон Шпинне и заглянул в глаза сторожу.

– Может быть, может быть! – в задумчивости замотал головой старик. – Только что в том страшного, когда кто-то на могилку приходит, цветы приносит, убирает? В том ничего страшного нету!

– Но это как сказать. Для тебя, может быть, и нету, а вот для господина Скворчанского, кто знает, может быть и самый черный страх. Ты ему эту женщину описывал?

– Описывал, а то как же. Он ко мне настойчиво так подступил, какая она из себя, скажи. Вот я и сказал… Так он и не дослушал, убежал… – сокрушаясь, проговорил Савелий.

– Ну, тогда и мне расскажи, как она выглядела, женщина эта?

– Да я ее, признаться, и не очень-то рассмотрел. Потому как она всегда голову опускала, точно стыдилась. Ну а я и не лез, чтобы в лицо заглядывать. Да это мне и ни к чему!

– Да, дела… – протянул Фома Фомич. – Как же нам эту женщину найти? Если она родственница покойной Глафире Прудниковой, значит, по закону может претендовать на наследство…

– А большое наследство-то? – У сторожа даже лицо вытянулось и местами разгладились морщины, так ему хотелось узнать про наследство. Начальник сыскной не стал его разочаровывать.

– Сто тыщ! – сказал он и при этом слегка выпучил глаза.

– Сто тыщ? Вот это да, вот это деньги! – быстро заговорил сторож.

– Что, завидно?

– Да нет. Мне они, такие деньги, ни к чему. От таких денег добра не будет, особенно ежели они получены по наследству от убиенного. Это дурные деньги, от них по церковным правилам отказаться надобно.

– И, наверное, в пользу церкви?

– Ну да, а куда же их еще? В церковь, на благое дело…

– Я ведь тебя, Савелий, не зря про заживо похороненных спрашивал. Еще ходят слухи, что Глафиру тоже вроде как живую в гроб сунули…

– Ну, про такое я не слыхал. А кто говорит-то?

– Стратонида Ивановна!

– Ну, ей тоже верить! Она, бывает, такое приплетет! У них вообще семья брехливая. Отец ее, царствие ему небесное, тоже здесь у нас лежит, я его помню, любил приврать. Все у него так складно выходило, что вроде и на правду похоже, и многие верили, да и до сих пор верят.

– Так ведь она не сама это придумала, а говорила со слов Скворчанского, дескать, видел он в эту весну Глафиру живой!

– Ну, это я не знаю. Может, она ему просто привиделась. Такое ведь бывает. Мертвые являются живым и даже, я это по себе знаю, разговаривают с ними.

– И откуда ты это знаешь?

– Да знаю, только говорить, вы уж меня, ваше степенство, простите, не хочу, чтобы не злить кое-кого…

– Ну ладно, я не настаиваю… – мягко проговорил фон Шпинне.

￼

Глава 21

Подкидной дурак

После визита на кладбище сыщики не спеша шли по узкой улице и вели такую беседу:

– Да, интересно, что такое могло напугать Скворчанского? – как бы сам у себя спросил Кочкин.

– Если, Меркурий Фролыч, ставить такие вопросы, то их нужно разместить в правильном порядке, по важности. Что напугало Скворчанского – это не первый вопрос, на который мы должны ответить, и думаю, что не самый главный…

– А какой же, по-вашему, главный?

– Самый главный вопрос – зачем Скворчанский приехал в Сорокопут? Если мы на него ответим, то, пожалуй, сможем ответить на все остальные. Но, к сожалению, ответ на него мы здесь не найдем…

– А где его искать?

– В Татаяре! – рассматривая обывательские дома, ответил фон Шпинне.

– Почему в Татаяре?

– Потому как причина, толкнувшая городского голову к этой поездке, находится в нашем городе. Ведь именно там он каким-то образом узнал о слухах, которые ходят в Сорокопуте: о том, что у него, возможно, есть дочь; что Глафира, его невеста, которую он бросил, не явившись на венчание, жива. Кто-то сообщил ему все это. Кто этот человек? Что он сказал Скворчанскому такое, что заставило последнего бросить дела и поехать в Сорокопут? И это далеко не праздные вопросы. После того как мы вернемся домой, нам нужно постараться найти этого человека.

– А может, это случайный человек? – предположил Кочкин.

– Нет, в таких делах случайностей не бывает, хотя… Может, и не было никакого человека, может, Скворчанский, как я уже говорил, получил письмо… Но даже если это так, то мы опять возвращаемся к вопросу – кто сообщил о слухах в письме? Кто этот человек?

– Вы думаете, письмо, если таковое было, пришло из Сорокопута?

– Да! А больше ведь неоткуда! Скворчанский получил письмо, где сообщалось такое, что и заставило его приехать сюда… Но ладно, – оборвал сам себя начальник сыскной, – пока оставим это. Сейчас, я думаю, нам нужно сделать одно важное, безотлагательное дело…

– Навестить исправника? – догадался Меркурий.

– Верно! Правда, я думаю, он уже знает про нас, но это не освобождает от визита к нему. На кладбище я заприметил странного человечка, который бесцельно слонялся между могилок да все посматривал в мою сторону. Сторож сказал, что видит этого человека впервые, может быть, врет, а может, и правду говорит.

– Этот человек, Фома Фомич, – Кочкин сделал выразительную паузу, чем заставил начальника сыскной посмотреть на него, – идет за нами. Может, сыграем с ним в подкидного дурачка?

– Ну что же, давай сыграем, а то что-то у них тут, в Сорокопуте, скучно.

Какое-то время сыщики шли молча, не торопясь. Соглядатай тоже не спешил, ближе, чем нужно, не подходил, но и не отставал. Видать, получил приказ от своего начальства не выпускать из виду приезжих, но и не насторожить их, чтобы не нервничали. Однако не знал этот человек, с кем имеет дело.

Кочкин вдруг остановился, схватился за бок и сделал так, чтобы тому, кто следовал за ними, было хорошо видно, что, собственно, происходит. Фома Фомич кинулся к Меркурию, но не успел. Чиновник особых поручений с громким стоном рухнул на пыльную дорогу и забился в конвульсиях. Симулировать эпилептический припадок получалось у Кочкина лучше всего.

– Человеку плохо! – крикнул соглядатаю фон Шпинне. – Падучая у него!

Тот, не мешкая, подбежал. Лицо красное, напуганное, рот приоткрыт.

– А чего делать-то?

– Приподними ему голову, пока я ноги держу!

Соглядатай кинулся выполнять просьбу. Ухватил Кочкина за голову обеими руками, но тут его ждал сюрприз! Припадочный вдруг открыл глаза, подмигнул, и увидел агент, что смотрит ему прямо в лицо, зияя черной калиброванной дырой, короткоствольный «браунинг».

– Вставай, не спеши, без резких движений… – услышал над своим ухом тихий скрипучий голос, – бежать не вздумай – застрелим!

– Да вы знаете, кто я такой? – возмущенно проговорил соглядатай.

Люди говорят, что мелкие полицейские чиновники по уездам более высокого мнения о себе, чем их коллеги в губерниях. Может быть, так оно и есть.

– Да вы знаете, кто я такой? – повторил агент.

– Ну, наверное, ты нам сейчас и расскажешь про это! – бросил Кочкин, который уже поднялся на ноги и теперь, держа пистолет в направлении «пленного», отряхивал брюки от прилипчивой уездной пыли.

– Да я вас сейчас же к исправнику! Да вы у меня в холодной до Рождества сидеть будете! Да я вам устрою именины! Надолго запомните Канашкина Семена.

Губернские сыщики, однако, не слушали, что говорит агент. Они ловко схватили его под руки и утащили в тихий, узкий проулок, с обеих сторон ограниченный высокими дощатыми заборами.

– Вот место какое замечательное! – оглядываясь по сторонам, сказал фон Шпинне. – Здесь нам никто не помешает.

– Да люди видели, как вы меня схватили, сейчас же в полицию донесут. Скоро здесь будет никак не меньше десяти стражников с шашками да нагайками…

– Ты это гимназистам пойди расскажи. Десять человек с шашками и нагайками! Откуда у стражников шашки? – оборвал его Кочкин и, взводя курок на «браунинге», приказал: – Садись!

– Куда? – огляделся агент.

– На землю садись!

– Так ведь грязно…

– Грязь – не беда, очистишься потом, если живым отсюда уйдешь!

– Да вы что! Да вы что такое говорите? Да вас в Сибирь! Да люди видели…

– Плевать людям на такого, как ты. Они, возможно, и рады, что попал ты в переделку, потому что, наверно, стоишь ты у них вот здесь! – И Кочкин указал себе пальцем на горло.

После того как соглядатая усадили на землю, фон Шпинне приступил к допросу.

– Ну расскажи нам, хороший человек, кто ты есть такой и почему следишь за нами?

– Я Канашкин Семен, полицейский агент, и будут у вас большие неприятности, если вы сейчас же не отпустите меня…

– Да что ты, Семен Канашкин, все про наши неприятности талдычишь? Ты лучше про свои подумай! – заметил начальник сыскной. – Наши будут или не будут – еще вопрос, а твои уже начались. Вот они! – И Фома Фомич коснулся пальцем ствола «браунинга», который был направлен точно в лоб агента.

– Станете стрелять, вас услышат и тогда точно в полицию сообщат!

– Да ты, я погляжу, дурак, Семен. Мы можем сделать так, что никто ничего не услышит, все будет тихо, как на кладбище…

– Нельзя так выстрелить, чтобы не было слышно! – возразил агент.

– Верно говоришь, нельзя! – согласился с ним медовым голосом Фома Фомич. – Но кто сказал, что мы в тебя стрелять будем, мы ведь и по-другому можем…

– Это как же по-другому? – спросил агент, который уже начал смекать, что его угрозы на незнакомцев не действуют.

– А вот так! – в разговор вмешался Кочкин, он приблизился к агенту и, переложив револьвер из руки в руку, вынул из правого кармана пиджака какой-то блестящий предмет. В тишине проулка раздался сухой щелчок.

– Нож? – широко открыл глаза Канашкин. Вот тут ему по-настоящему стало страшно. Пистолет не вызывает такого ужаса, как нож.

– Верно! – кивнул Кочкин. – Это нож, но не простой, а корсиканский, с выкидным лезвием. Видал такие раньше?

– Нет! – отрицательно мотнул головой агент. И по лицу его было видно, что ему в одно и то же время и страшно, и интересно. А Кочкин еще принялся нож с длинным узким лезвием складывать, потом щелчком раскрывать, и так несколько раз подряд.

– Ну, теперь-то ты понял, что спасать тебя никто не будет? – спросил соглядатая фон Шпинне.

– Да понял, я это сразу понял, просто решил вас на пушку взять, а оно вишь как – не получилось…

– Это тебе плюс, что признался, а следить ты не умеешь, весь на виду. Слежка – это искусство, а не ремесло, слежке учиться надо. Преступник, он ведь во сто крат осторожнее, чем мы, он тебя сразу же заприметит.

– Да какие у нас тут преступники в уезде, так, мелкота одна и более ничего! – отмахнулся агент.

– Вот тут, Семен, ты не прав, и у вас в уезде могут быть опасные преступники! – сказал, чуть подавшись вперед, начальник сыскной.

– Да неужто? И кто они?

– Да вот хотя бы мы, чем не преступники! – рассмеялся Фома Фомич.

– Вы не преступники! – уверенно сказал Канашкин.

– А ты откуда знаешь?

– Да уж знаю, нам донесли…

– Неужто Стратонида Ивановна постаралась?

– Говорить не велено…

– Ну а тебя за нами следить послали почему?

– Да так, чтобы знать, куда вы ходите, с кем встречаетесь…

– А вот это уже интересно… – Фома Фомич присел на корточки возле агента. – Скажи мне, Семен, вот в мае месяце из Татаяра к вам в Сорокопут человек приезжал, в гостинице Савельевой останавливался. Она вам о нем докладывала?

– Ну как же, она про всех докладывает!

– А вы в полиции знаете про то, что сын ее, твой тезка, Семен Евсеевич Савельев, выдает себя за полицейского, и они на пару с мамашей обирают постояльцев. Вам это известно?

– Нет! – поспешно ответил агент, и по глазам его было видно, что это ему известно. Более того, это все происходит с ведома полиции.

– Ну ладно, это все ваши дела. Ты мне вот что лучше скажи: за тем человеком из Татаяра тоже было установлено наблюдение?

– А как же, мы за всеми чужими следим! – кивнул Семен.

– Зачем?

– Да на всякий случай, мало ли. Своих мы всех знаем, знаем, чего от них ждать, а у приезжего поди разберись, что в голове. Да и потом, зачем он в Сорокопут приехал? Это ведь тоже, как ни крути, подозрительно…

– А что же в этом подозрительного? – не понял агента Фома Фомич.

– Как что подозрительного? – удивился тот непонятливости чужаков. – Сам приезд. Ну зачем человеку в Сорокопут приезжать, что у нас тут можно делать? Ну что? – агент сел и прислонился спиной к забору. – Достопримечательностей никаких.

– А колокольня? – указывая на возвышающийся недалеко шатер, спросил Кочкин.

– Да что колокольня? Невидаль какая! В других местах, что ли, колоколен нету, чтобы к нам в Сорокопут ехать?

– Получается, все, кто к вам приезжает, уже под подозрением?

– Да, потому у нас и спокойно, что мы следим за всем!

– Понятно! – сказал фон Шпинне. – Значит, за человеком из Татаяра вы тоже следили?

– Следили!

– А кто следил?

– Да я же и следил, у нас больше некому…

– Сколько дней этот человек был в Сорокопуте?

– Четыре дня! – ответил Семен.

– И что, все четыре дня ты за ним следил?

– Да, все четыре дня.

– Он тебя заметил?

– Думаю, что нет, а там кто его знает? Вот вы заметили…

– Ну, ты не равняй! – воскликнул Кочкин.

– Стало быть, сможешь нам рассказать, где он у вас тут бывал? – останавливая жестом чиновника особых поручений, спросил у агента фон Шпинне.

– Нет, не расскажу! – отрицательно замотал головой агент.

– Почему? – ласково спросил Фома Фомич.

– Потому что сведения эти секретные, и не могу я случайным людям их рассказывать. Оно ведь еще не понятно, кто вы такие!

– Похвально! И что нам нужно сделать, чтобы ты рассказал?

– Вам ничего, а мне разрешение нужно спросить…

– У кого?

– Как у кого? У исправника нашего, у Померанцева Никиты Станиславовича. Вот ежели он даст такое разрешение, тогда пожалуйста, расскажу, а так – хоть режьте…

– Хорошо, тогда нам только и остается, что зарезать тебя… Да шучу я, не бойся. Давай поднимайся. Меркурий Фролыч, помоги Семену, пойдем к исправнику. Он где сейчас?

– Известно где, дома!

– А почему он дома, а не на службе?

– Животом мается, съел чего-то несъедобного, вот и несет его… – Агент не смог сдержаться, прыснул со смеху, но тут же зажал рот ладонью и успокоился.

– Оно, конечно, не хотелось бы отвлекать человека в то время, когда у него медвежья болезнь, однако другого выхода у нас нет. Веди нас, Семен, к исправнику вашему.

￼

Глава 22

Сорокопутовский исправник

Исправник жил в доме возле уездного полицейского управления. Дом и здание полиции были выстроены в том провинциальном стиле, которому как ни старались, так и не смогли придумать название. Стиль этот отличается, во-первых, простотой, можно даже сказать, что неказистостью. Во-вторых, поскольку в уездных городах, и это каждый знает, всегда наблюдается нехватка денег, – экономичностью.

Так вот, в одном их таких домов проживал сорокопутовский исправник Померанцев Никита Станиславович. Человек крутого, деспотичного нрава, любящий порядок во всем, даже в том, в чем порядка изначально быть не может или не должно. Ну скажите на милость, какой порядок может быть в стае бродячих собак? Никакого! Вот! А Никита Станиславович требовал. Нижние чины несколько раз пробовали установить этот порядок, но тщетно, только ноги себе посбивали да насмешили обывателей. Кому-то эти распоряжения могут показаться глупостью, да что там глупостью, дуростью в чистом виде! Однако у Померанцева был резон: когда в городе ничего не происходит, нет ни преступников, ни злодеев, нижние полицейские чины начинают от безделья прокисать. Нет, Никита Станиславович не был дураком! Он, конечно же, использовал подчиненных в личных целях: в доме, на приусадебном участке, в своем большом саду, везде. Но, бывает, наступает такое время, когда все, что можно посадить, уже посажено, все сорняки прополоты, все грядки вскопаны, дрова на зиму наколоты, дорожки выметены, а заборы покрашены… До сбора же урожая еще очень далеко. Тогда-то и появляются приказы навести порядок в стаях бродячих собак, чтобы бегали они по Сорокопуту не как придется, а колонной по две или по три. Вот тут-то и начинается суетная беготня, с виду бесполезная, но если вдуматься да всмотреться в нее, то весьма нужная. Все при деле. Среди полицейских даже азарт появлялся.

В дом к этому человеку и направились Фома Фомич и его помощник Кочкин. Вел их Семен Канашкин, а чтобы его новым знакомым было нескучно, рассказывал про исправника всякие забавности. Однако чем ближе они подходили к дому начальника уездной полиции, тем тише и доверительнее становился голос Семена.

Исправник, мужчина лет сорока с лишком, низкорослый, но широкий в плечах, одетый по-домашнему в домотканые штаны и полотняную рубаху с вышивкой, встретил наших сыщиков довольно радушно. Предложил пройти в дом и усадил в горнице за круглый стол с самоваром, вокруг которого стояли пустые чайные стаканы и было навалено всякой снеди. Складывалось такое впечатление, что исправник ждал прихода гостей. Однако это было не так. У Никиты Станиславовича всегда был накрыт стол, об этом сыщики узнали от Канашкина, который довел их до дома, а сам, чтобы не попадаться начальству на глаза, куда-то делся.

– Слушаю вас! – громко сказал Померанцев, после того как его нечаянные гости назвали себя и уселись возле стола.

– Нет, уважаемый Никита Станиславович, это мы вас слушаем…

– Не понимаю… – Широкое, с дубленой кожей и глазками-бусинками лицо исправника затвердело. Брови сползли к переносице и там соединились.

– Как же? Полицейский агент Канашкин, посланный следить за нами, мы с ним имели беседу и сделали вывод – если вы посылаете агента за кем-то следить, значит, вы хотите что-то узнать. Поэтому я и говорю, что слушаем вас… – объяснил непонимающему исправнику Фома Фомич.

– Да нет, господа, вы не подумайте чего плохого! – лицо Померанцева оттаяло, и он даже вздохнул с облегчением. – Просто я узнаю, что в городе появилась парочка людей, которые будто бы приехали из Татаяра и ведут себя странно…

– Что вы имеете в виду, когда говорите «ведут себя странно»? – спросил исправника фон Шпинне.

– Ну вот приехали, а ко мне почему-то не зашли! – сказал Померанцев, примеряясь взглядом то к начальнику сыскной, то к Кочкину.

– Да мы ведь только вчера приехали и, заметьте, поздно вечером, пока устроились на ночлег, а вот сегодня навестили вас…

– Но прежде вы зашли в гостиницу Мамыкиных, потом прогулялись на кладбище, где, если я не ошибаюсь, имели разговор с кладбищенским сторожем…

Исправник показал большую осведомленность о перемещениях сыщиков по Сорокопуту. И поскольку уже им знакомый Канашкин физически не мог доложить об этом, становилось ясно, что за ними еще кто-то следил. Фома Фомич понял – Померанцев не так прост, как это может показаться на первый взгляд, да и где она, простота среди полиции? Канашкин ни словом не обмолвился, а ведь наверняка знал, что кроме него за ними еще кто-то следит… Похвально!

Однако на деле все обстояло совсем не так. Никто, кроме Канашкина, за сыщиками не ходил. Откуда же тогда исправник узнал о визите сыщиков в гостиницу Мамыкиных и на кладбище, а главное, об их беседе с кладбищенским сторожем? Мы скажем больше: исправник знал и о чем была эта беседа. Нет никакого ясновидения. Сорокопутовский исправник не страдал болезнью видеть на расстоянии. Просто дело в уездном городе было поставлено таким образом, что некоторые жители Сорокопута, а именно: владельцы гостиниц, дворники, железнодорожные служащие, сторожа и прочие люди, от которых может зависеть порядок, являлись еще и добровольными помощниками уездной полиции.

– Все, что вы говорите, уважаемый Никита Станиславович, это чистейшая правда, но это можно легко объяснить. Все наши визиты были сделаны по пути к вам. Мы, с вашего позволения, решили поступить рационально…

– Да нет, господа, я говорю вам это не в упрек, а чтобы объяснить свои действия. Согласитесь, если бы вы находились на моем месте, то поступили так же, а может быть, и еще осмотрительнее. Город наш, как вы изволите видеть, небольшой, особых достопримечательностей в нем нет, люди живут тоже простые, без затей каких. И вот всегда, по крайней мере у меня, возникает вопрос: а для чего, по каким таким надобностям кто-то сюда приезжает, какой в том прок? Зачем этот человек или люди, – Померанцев перевел взгляд с одного сыщика на другого, – вместо того, чтобы поехать в действительно заслуживающее их приезда место, едут в Сорокопут? А это, опять же на мой взгляд, подозрительно. Вот и стараемся мы присматривать за всеми приезжими, вы тоже не явились исключением.

Сказав все это, сорокопутовский исправник вопросительно уставился на своих гостей, как бы говоря: «Нет, это все-таки мне придется вас слушать!»

Фома Фомич с этим согласился и рассказал Померанцеву все ту же историю с наследством.

– Может быть, вы что-то знаете про это? – в конце своего рассказа спросил он у исправника.

– Нет-нет! – отрицательно замотал головой тот. – Я человек в Сорокопуте новый. Ну, не то чтобы совсем новый, назначен сюда пять лет назад. Но это, как я понимаю, не срок, потому что ваша история двадцатилетней давности. Поэтому ничем вам помочь не смогу! Ну, может быть, в чем-то другом…

– Вот ради этого другого мы к вам, собственно, и пришли. Вы говорите, что устанавливаете наблюдения за каждым приезжим. Это так?

– Да, это так. Но не понимаю, куда вы клоните?

– Нас интересует пребывание в Сорокопуте господина Скворчанского: куда ходил, с кем встречался. Я надеюсь, вы сможете предоставить нам такие сведения?

Исправник задумался, вернее сделал вид, что задумался. У него не было никаких мыслей. Он уже решил – в том, что губернские сыщики узнают о пребывании в Сорокопуте их же земляка, нет ничего опасного. Просто делать вид, что думаешь, его научил предшественник, уверяя Никиту Станиславовича: подобное поведение делает человека в глазах собеседника не какой-то там пустышкой, а лицом серьезным и основательным, внушающим уважение.

– Ну так что, мы сможем получить эти сведения? – вывел Фома Фомич из искусственной задумчивости сорокопутовского исправника.

– Не вижу в том никаких препятствий…

– Значит, вы нам позволите взглянуть на бумаги?

– На какие бумаги? – исправник сделал вид, что не понимает, чего хотят от него губернские сыщики.

– Рапорты, которые составлял агент после…

– Конечно можно, хотя… Я вспомнил, у нас небольшая неприятность…

– Какая неприятность? – Фон Шпинне успокоенно улыбнулся, поняв, что не все так благополучно в уездном городе Сорокопуте, как это казалось вначале. Это кажущееся благополучие даже несколько настораживало.

– Да понимаете, у нас небольшой хаос с полицейскими бумагами, будет трудно отыскать нужные документы…

– Что так?

– Борьба с мышами. Повадились, знаете ли, грызть уголовные дела, поэтому пришлось в срочном порядке из одной комнаты все бумаги перенести в другую. Да вам, собственно, зачем эти бумаги? Просто поговорите с агентом Канашкиным, он вам все расскажет. И должен вам по секрету заметить, что если рассказчик он еще туда-сюда, то писатель из него никакой, в этих его рапортах сам черт ногу сломит.

Разумеется, никакая борьба с мышами не велась. Просто не было рапортов, вот и все.

– Да мы так и хотели поступить с самого начала, если ваш агент сможет по памяти восстановить все места, где Скворчанский бывал, находясь в Сорокопуте!

– Ну, это он вспомнит, а ежели что, то мы поможем… – руки исправника сжались в кулаки.

– И еще один вопрос, господин исправник…

– Да-да!

– Разговаривая с кладбищенским сторожем, нам стало известно, что за могилами Глафиры Прудниковой и ее родителей ухаживает какая-то молодая женщина. И судя по всему, она не местная, по крайней мере сторож ее не знает. Вы что-то можете сказать об этом?

– Да, действительно, за какими-то могилами на Суриковском кладбище ухаживает некая особа. Мне это известно, однако полицию это не интересует!

– Почему? – вскинул брови Фома Фомич.

– Вас, наверное, удивляет, что к одним приезжим мы проявляем пристальное внимание, а к другим – нет?

– По правде сказать – да!

– Ну, это просто объясняется. Мы знаем, зачем эта особа приезжает в Сорокопут. Она приезжает ухаживать за могилами. И для нас этого достаточно, чтобы объяснить ее пребывание здесь…

– А вы можете назвать нам ее имя или фамилию?

– Нет! Мне ее имя неизвестно… – ответил исправник.

Настало время задуматься Фоме Фомичу. Начальнику сыскной было не совсем понятно, отчего со стороны исправника, который подозревает всех чужих, такое равнодушие к этой женщине. Неужели только потому, что он знает, зачем она приезжает в уездный город?

– Вас что-то смущает? – спросил у задумавшегося Фомы Фомича исправник.

– Нет, меня ничего не смущает, просто возник еще один вопрос. Может быть, вы знаете, откуда она приезжает?

– А вот это я знаю, она приезжает из Татаяра!

– Вот как! Из Татаяра?

– Да, именно из Татаяра. Хочу заметить, что в последнее время к нам оттуда прямо настоящее паломничество, даже не можем взять в толк, к чему бы это?

– И еще, господин исправник, тут ходят слухи, что Прудникову Глафиру якобы похоронили живой. Вы что-нибудь слышали об этом?

– Не буду врать, слышал. Но сразу же хочу оговориться, я в это не верю, считаю россказнями. Однако, как говорится, на каждый роток не накинешь платок.

– Но с другой стороны, Никита Станиславович, мы с вами служим в полиции и должны понимать, что под всяким слухом…

– Согласен с вами! – даже не дослушав Фому Фомича до конца, произнес исправник. – Однако слух уж больно мистицизмом попахивает. Он ведь появился не потому, что кто-то что-то знает относительно похорон, а потому, что ходят другие слухи, будто бы эту самую Глафиру видели живой, что само по себе маловероятно… Я уж, извините, интересовался заживо похороненными, и вы знаете, редко кому удавалось выбраться из могилы. А из наших могил вообще не выбраться, потому как они глубокие, да и гроб забивается гвоздями. К тому же Прудникова, насколько мне известно, не отличалась богатырской силой. Достаточно вспомнить, что это была молодая женщина, перед смертью болевшая. К тому же если бы ей, предположим невероятное, и удалось выбраться из могилы, то это не осталось бы незамеченным. Кладбище находится не где-то на окраине, а при церкви. Служащий там сторож каждый день его обходит и наверняка заметил бы разоренную могилку. Думаю, что шуму в Сорокопуте было бы очень много…

– А вы, господин исправник, не думали, что в могиле может быть пусто…

– То есть как пусто?

– Предположим, что Глафира не умерла, а ее похороны были всего лишь инсценировкой…

– Но кому это нужно?

– Это другой вопрос, и на него мы не сможет ответить до тех пор, пока…

– Пока что?

– Пока не проделаем целый ряд действий…

– О каких действиях вы говорите? – насторожился исправник.

– Я говорю об эксгумации!

После слов фон Шпинне даже сидящий до того истуканом Кочкин ожил и удивленно взглянул на своего начальника. Исправник же замахал руками, как бы говоря: «Да вы что, какая эксгумация? Зачем это нужно?» Вслух же Померанцев сказал:

– Но что вам это может дать?

– Не только нам, но и вам. Во-первых, можно будет удостовериться, что в могиле похоронена Прудникова, а не кто-то другой, или что там вообще закопан порожний гроб. Во-вторых, и это нужно вам, будет наконец поставлена точка в этом деле, и слухи, которые окружают эту смерть и эту могилу, пойдут на убыль, а вскорости исчезнут…

– Ну, я даже не знаю, стоит ли копаться в истории двадцатилетней давности, тревожить покой мертвых…

– Но ведь мы-то не знаем, мертвых ли. Может быть, слухи верны, и Прудникова жива. Единственный способ это узнать – провести эксгумацию…

Исправник снова задумался. На этот раз он действительно думал: а не повредит ли ему в глазах начальства эта эксгумация? С другой стороны, гость его все же был прав, это единственный способ покончить с разговорами относительно смерти Глафиры Прудниковой. В том, что Прудникова умерла и останки ее находятся именно в могиле, исправник ни секунды не сомневался. Да по-другому и быть не может! Его, конечно же, одолевали сомнения, вдруг там действительно пусто, но сомнения были слабыми, и он их благополучно душил в себе.

– В ваших словах есть резон…

– У кого мы можем получить разрешение?

– У меня! – сказал исправник.

– Ну так что, вы дадите его нам?

– Разрешения этого я вам не дам, мы сделаем по-другому…

– Это как же?

– Мы сами проведем эксгумацию, а вы будете присутствовать при этом! Вас устроит такой план?

– Вполне! Я бы даже сказал, это лучший вариант из возможных. Правда, у нас к вам будет небольшая просьба…

– Слушаю вас!

– Если можно, провести вскрытие могилы как можно быстрее…

– Ну, сегодня у нас это не получится. Вы меня уж извините, я себя еще не очень хорошо чувствую, а вот завтра…

– Хорошо, завтра! – тут же согласился Фома Фомич. – В котором часу нам прибыть в полицейское управление?

– В котором часу… – Исправник приложил палец к губам. – Давайте в десять часов утра!

– Почему так поздно?

– Подождем, пока не спадет роса, чтобы не вымокнуть! – пояснил исправник.

– Хорошо, завтра в десять часов утра в вашем кабинете! – кивнул Фома Фомич, который подозрительно быстро согласился, что про себя отметил Кочкин.

– А что касаемо агента Канашкина, то вы с ним можете поговорить…

– Когда?

– Да хоть сейчас!

Исправник громко крикнул: «Эй!» – и на зов в горнице появился нижний полицейский чин, выполняющий, очевидно, в доме исправника функции прислуги.

– Позови мне сюда Канашкина, да поторопись, а то знаю я тебя, будешь плестись…

Через несколько минут агент уже сидел в горнице исправника на принесенном с кухни табурете и рассказывал, натужно вспоминая, куда ходил и с кем встречался Скворчанский во время приезда в Сорокопут.

Скажем сразу, ничего заслуживающего внимания Канашкин не сообщил. У сыщиков даже сложилось мнение, что никто за Скворчанским не следил. Агенту, например, было известно, что городской голова посещал кладбище, а вот то, что после он бежал оттуда, этого Канашкин не знал. Все указывало на то, что об этом посещении ему кто-то рассказал, возможно, тот же сторож. Осталось загадкой, почему сторож не рассказал о бегстве Скворчанского.

После беседы сыщики распрощались с исправником и пошли в гостиницу. Было о чем поговорить и о чем подумать.

Едва они отошли от полицейского управления, Фома Фомич остановил Кочкина и сказал:

– Сегодня, Меркуша, нам спать не придется!

– Отчего так?

– Сомнения у меня возникли относительно того, что завтра в десять часов мы начнем эксгумацию…

– Вы думаете, исправник откажется от своих слов?

– Нет, я так не думаю, просто уважаемый Никита Станиславович постарается провести вскрытие могилы без нас…

– А как он это сделает?

– А ты подумай, как он это может сделать?

– Отправит на кладбище людей не в десять утра, а в шесть, и, когда мы появимся возле могилы Прудниковой, там уже все будет закончено…

– Верно! Там уже все будет закончено. А нас исправник будет ожидать в управлении с извинениями и протоколом, в котором черным по белому напишут, что в могиле действительно захоронена Глафира Прудникова, и это своими подписями удостоверят несколько понятых, в том числе и доктор. Все может быть просто фикцией! Никто не будет ничего копать. Попросят сторожа, чтобы он вскопал могильный холмик да земли по кругу набросал. Но это может произойти и не завтра в шесть часов утра, а ночью или сегодня. Поэтому, чтобы зря время не терять, мы сейчас же отправимся в гостиницу, а потом на кладбище. Но сделаем вид, как будто мы в гостинице, потому что наверняка за нами следят.

Все было сделано профессионально. Сыщики пришли в гостиницу, отыскали хозяйку, сказали ей, что собираются отдохнуть и поэтому просят не беспокоить их до утра завтрашнего дня. А вот завтра, в десять часов, они должны быть на кладбище…

– Это на каком же кладбище? – поинтересовалась Савельева.

– На Суриковском! – ответил Фома Фомич и добавил: – Так что, уважаемая хозяйка, у нас к вам просьба: если кто-то будет нас разыскивать, никого не пускайте, мы отдыхаем. Завтра очень тяжелый день.

– Поняла-поняла, отдыхайте!

￼

Глава 23

Эксгумация

Сыщики заперлись у себя в комнате, затем, отворив окно, незаметно выбрались на крышу пристройки, с нее на землю и, отряхнувшись, направились в сторону Суриковского кладбища. Часы показывали без двадцати минут три. Самый солнцепек, поэтому прохожих на улицах было мало.

На кладбище стояла мертвая тишина, даже утомленные жарой кузнечики не пели свои стрекочущие песни. Дверь сторожки была закрыта, и, странное дело, у стены стояли лопаты и заступы, которых утром здесь не было.

– Вот! – указывая на инструменты, сказал фон Шпинне. – Они собираются рыть сегодня. Нам нужно где-то спрятаться и посмотреть, что произойдет дальше.

– А вдруг они уже рыли? – высказал опасения Кочкин.

– Не похоже. На лопатах должна была остаться земля, а ее нет, значит, никто еще ничего не рыл. Да они и не торопятся, думают, что до десяти часов утра завтрашнего дня времени еще очень много! – Фома Фомич тихо засмеялся. – Да, хитер сорокопутовский исправник, но и мы тоже не лаптем консоме хлебаем. Пойдем, отыщем местечко недалеко от могилы Прудниковой и понаблюдаем. Хотя… – Фон Шпинне, раздумывая, искривил губы. – Нет, мы все сделаем по-другому…

– Как? – спросил Кочкин.

– А вот послушай… – И начальник сыскной поведал своему помощнику уже готовый план дальнейших действий.

– Это то, что нам нужно! – воскликнул Меркурий.

– Тише! – цыкнул на него фон Шпинне. – Не ровен час, нас кто-нибудь услышит, тогда нашему плану не суждено свершиться, а мне бы этого не хотелось…

Следующим днем, ровно в десять часов утра, Фома Фомич прибыл в уездное полицейское управление. Исправник находился в своем кабинете. Пока увлекаемый дежурным фон Шпинне шел по длинному коридору, то все оглядывался. В управлении стояла тишина, похоже, никто и не готовился к эксгумации.

– Здравствуйте, уважаемый Никита Станиславович! – с порога приветствовал исправника начальник сыскной.

– Здравствуйте! – ответил Померанцев без энтузиазма в голосе. – А где ваш помощник?

– Он приболел и потому остался в гостинице… У вас что-то случилось?

– Да, собственно, ничего!

– Так мы отправляемся проводить вскрытие могилы?

– В этом уже нет необходимости!

– Как нет необходимости? Вы отказываетесь от нашей с вами вчерашней договоренности?

– Нет, что вы! Я стараюсь свое слово держать и даже думаю, что только так и стоит поступать. Да я, собственно, сдержал слово, мы уже провели эксгумацию. Извините, что без вас…

– Но почему без нас? – мягко спросил фон Шпинне.

– Не было времени. Доктор уезжал куда-то в дальнюю деревню, там случилась беда с каким-то мужиком, а без доктора какая эксгумация? Без доктора это незаконно. Мы посылали за вами, но в гостинице нам сказали, что вы запретили будить вас до половины десятого нынешнего утра, нам и пришлось самим провести все необходимое. Вот протокол, составленный по всем правилам.

– Что в могиле?

– Как и следовало ожидать, там останки Прудниковой Глафиры. Мы все в этом убедились, кроме вас, но я думаю, что вы поверите нам. К тому же, как я уже вам сказал, есть официальная бумага, подтверждающая захоронение Прудниковой истинным. Можно ставить точку!

Фома Фомич взял в руки протокол вскрытия могилы, прочел список присутствующих при этом должностных лиц, удивился такому многообразию и, подняв глаза на исправника, спросил:

– А вы действительно вскрывали могилу Прудниковой?

– Да! – На лице исправника не было и тени смущения. – А у вас есть какие-то сомнения относительно этой бумаги?

– Относительно этой бумаги у меня нет сомнений, у меня сомнения относительно самой эксгумации. Мне кажется, что вы вскрыли другую могилу…

– Но почему вам так кажется?

– Для того чтобы я вам все это смог объяснить, нам с вами, Никита Станиславович, нужно проследовать на кладбище. Там все и выяснится…

– Вы знаете, я очень занят, хворал, накопилось дел… – начал исправник, но фон Шпинне перебил его:

– Хорошо, оставайтесь на месте, дайте мне вашего помощника. Я вижу его фамилию в списке присутствующих на эксгумации…

– Он тоже не сможет, у него тоже дела…

– Какие дела?

– Ну, он занят!

– У него даже нет времени, чтобы просто ответить на один мой вопрос?

– Нет! – соврал исправник.

– Может, потому, что вашего помощника нет в Сорокопуте?

– А вы откуда знаете?

– Совершенно случайно. Итак, как можно объяснить в списке протокола наличие фамилии человека, который в данный момент находится в отъезде?

– Хорошо, я схожу с вами на кладбище, только это пустое…

Когда Фома Фомич и сорокопутовский исправник прибыли на Суриковское кладбище, было уже одиннадцать часов утра.

– Ну что же, уважаемый Никита Станиславович, ведите меня к могиле Прудниковой, вы должны знать, где она!

– Я позову сторожа…

– А зачем вам сторож?

– Он покажет, я что-то не помню!

– А может быть, вас и не было здесь сегодня утром?

– Что такое вы говорите? Как меня могло здесь не быть, когда я лично руководил эксгумацией! – возмущенно воскликнул исправник.

– Ну, в таком случае вам будет легко отыскать могилу. Ну же, ведите…

– Я, признаться, забыл, где она, просто вылетело из головы. Да и не мое это дело – помнить каждую старую могилу, нужно позвать сторожа…

– Хорошо, позовем сторожа! – согласился фон Шпинне, и они направились к сторожке.

Постучали в закрытую дверь, из глубины сторожки донеслось какое-то мычание.

– Что это? – спросил, хмуря брови, исправник.

– Сейчас посмотрим! – ответил Фома Фомич и дернул дверь.

Сторож сидел в углу своего небольшого жилища. Он был связан по рукам и ногам, а изо рта торчал кляп.

Исправник кинулся к нему, вынул кляп и развязал веревки.

– Кто это тебя так?

– Да я не видал, – с натугой откашлявшись, ответил тяжело дыша сторож, – он ко мне сзади подкрался…

– А когда тебя связали? – этот вопрос задал фон Шпинне.

– Да еще вчера вечером! Я тут всю ночь пролежал. Спасибо вам, что пришли, а то бы помер ни за что…

– Получается еще одна странность! – Фома Фомич повернулся к исправнику.

– Какая странность? – разыгрывал тот непонимание.

– В список протокола внесена фамилия сторожа, и даже роспись его стоит. А ведь он не мог быть при эксгумации…

– Ну да! – кивнул исправник.

– Отведи нас, любезный, на могилу Прудниковой! Идти-то сможешь? – спросил сторожа фон Шпинне, тот кивнул. – А то господин исправник забыл, где она!

Когда подошли к могиле, стало ясно – никто ее не вскрывал.

– А это точно могила Прудниковой? – продолжая свою уже бессмысленную игру, обернулся к сторожу исправник. Тот только кивнул в ответ.

– Никита Станиславович, при всем к вам уважении, не хватит ли ломать комедию?

– Комедию?

– Да, комедию! – Начальник сыскной жестом отправил сторожа. – Никто не проводил никакой эксгумации, протокол – фальшивка. Вами был совершен подлог! Вы понимаете значение этого слова?

– Какого?

– Значение слова «подлог»!

– Да, понимаю! – хмуро ответил исправник.

– Однако я на вас не злюсь. Вы можете и даже имеете право делать в своем уезде что угодно, мне все равно…

– Но как же…

– Я все забуду и верну вам протокол, чтобы вы смогли его уничтожить…

– Чего вы хотите взамен?

– Чего я хочу взамен? Вы знаете чего. Мне нужна эксгумация, и только…

– Не понимаю, зачем она вам? – приглушенно спросил у Фомы Фомича исправник, и по его глазам было видно, что он действительно не понимает. – Ведь есть же документ, его кому угодно можно предъявить…

– Боюсь, господин исправник, этого документа недостаточно. Мне нужен результат, мне на самом деле очень важно знать, что или кто находится в могиле Прудниковой. Ну что, мы с вами договорились?

– Мне и деваться-то некуда, так вы меня приперли, однако…

– Ну что же, в таком случае нам нужны будут люди…

– Боюсь, слухи в Сорокопуте пойдут…

– Какие слухи?

– Ну а вдруг в гробу пусто, ничего нет!

– Об этом никто не узнает. Рабочие только раскопают могилу и поднимут гроб, мы всех отведем назад, сами его вскроем, и о том, что там внутри, будем знать только вы да я. Согласны?

– Согласен, но как же протокол, как порядок, понятые?

– Да ничего этого не нужно, мне нужно только удостовериться воочию. Удостовериться, есть в гробу останки или нет, понимаете?

– С трудом!

– Я веду расследование. От того, есть в гробу тело или его там нет, будет зависеть, какие следующие шаги мне нужно сделать. Теперь понимаете?

Если сказать честно, исправник и после этого объяснения не понимал. Он старался понять, тужился, но это было ему не дано. Воспитанный в системе определенных ценностей, он не считал важным совершать какие-либо действия, он считал важным, чтобы документы были в порядке. Ведь вышестоящее начальство судит о тебе и твоей работе не по действиям, а по правильно составленной документации. Исправник Померанцев давным-давно понял, что, служа в полиции, можно ничего не делать, не прикладывая никаких усилий, крепко сидеть на своем месте и, более того, даже продвигаться по службе. Ведь еще пять лет назад кем он был? Всего лишь становым приставом! А теперь он уже исправник! И все благодаря чему? Правильно, благодаря верно составленной документации… Становых сотни, а выбрали из этих сотен его. Почему выбрали, мы уже знаем. Философия Никиты Станиславовича заключалась в следующем: служа в полиции, на каждое действие нужно обязательно составить бумагу. А можно просто составить бумагу, что такое-то или такое-то действие было произведено. Но чтобы производить действие, а бумаги не составлять – это было выше всякого понимания, это была дурость в чистом виде, так это понимал Померанцев. Однако в его глазах фон Шпинне не выглядел дураком, напротив, Никита Станиславович понимал: это умнейшая и хитрющая бестия. Достаточно вспомнить историю с фальшивой эксгумацией. Как он все ловко разгадал и предугадал! Нет, не прост этот фон Шпинне, не прост, и, стало быть, в его действиях есть какой-то смысл. Но Померанцев даже и не думал вникать в этот смысл, да и зачем?

– Кто нам понадобится? – спросил у Фомы Фомича исправник.

– Только рабочие, больше никто, те, кто вскроют могилу, поднимут гроб, а потом, после того как мы его осмотрим, вернут назад.

Через сорок минут трое огромных землекопов, неведомо где найденных, с большими лопатами стояли у могилы Прудниковой и ожидали приказа. Фома Фомич подошел и объяснил, как они должны действовать.

– Поднимаете гроб, ставите вот сюда и уходите с кладбища, но не совсем, ждете вон там, за оградой. После того как мы все осмотрим, позовем вас назад, вернетесь, все поставите на место и закопаете обратно. Вы меня поняли?

– Поняли! – ответили хором землекопы.

– Тогда приступайте!

Землекопы работали споро и дружно. Было видно, что занимались они этим делом не в первый раз. Не прошло и получаса, как была вырыта яма в человеческий рост. Лопата ударилась обо что-то твердое и пустое.

– Гроб, – проговорил Померанцев и заглянул в могилу. – Давайте, ребята, поднимайте!

После того как гроб с помощью пеньковых веревок рабочие вытащили на белый свет и установили там, где указал фон Шпинне, они закинули лопаты на плечи, ушли за кладбищенскую ограду и в ожидании остановились.

– Ребята, а топор-то где? – крикнул им исправник.

– Да тама, сбоку!

– А, вижу, вижу…

Исправник сорвал несколько побегов в обилии растущей здесь щирицы, собрал в веник и обмахнул им гроб. Несмотря на то что он пролежал в земле двадцать лет, дубовые доски выглядели очень хорошо, только местами, на углах, где сошел лак, были видны ходы древоточцев. Померанцев отбросил веник и, подхватив топор, хотел уже сорвать крышку, но фон Шпинне остановил его.

– Погодите, Никита Станиславович, я хочу все хорошенько осмотреть.

Фома Фомич обошел гроб вокруг, затем пучком травы потер некоторые места, удаляя с них прилипшую красную глину.

– Никита Станиславович, – позвал он исправника, – вот взгляните!

– Что? – Померанцев подошел и наклонился.

– Здесь! – Фон Шпинне ткнул длинным пальцем. – Видите?

– Да, – кивнул исправник – это скол!

– Верно, скол! Такой же здесь, и здесь, и еще на той стороне.

– Но что это значит? – исправник задавал вопрос, хотя уже знал на него ответ и не хотел в это верить.

– Это означает, что гроб уже вскрывали и, судя по сколам, не так давно, глина все сохранила.

– Но как такое могло быть! – воскликнул Померанцев. – Как такое могло произойти без моего ведома?

Фома Фомич на это восклицание ничего не сказал, только рассмеялся.

– Кто-то уже вырывал гроб и, более того, открывал его, что и нам сейчас предстоит сделать, вы готовы?

– Ну а куда деваться! – кивнул исправник. Он поднял топор, вонзил его под крышку и с силой надавил. Раздался жалобный скрип, и крышка с одной стороны приподнялась.

Землекопы стояли за кладбищенской оградой и безучастно наблюдали, как два господина орудуют топором и поднимают крышку гроба. Какое-то время осматривают содержимое, затем закрывают, вбивают на место гвозди. Потом взмахом руки зовут рабочих назад.

– Ребята! – обратился к землекопам фон Шпинне, когда они подошли к яме. – Вы же, наверное, не в первый раз могилы раскапываете?

– Нет, не впервой! – ответил ему старший.

– Ну тогда скажите мне, давно ли здесь копали? Двадцать лет назад?

– Да не так чтобы и давно, ну, может года полтора, два, самое большое три. Земля еще не уплотнилась, кто-то рыл тут до нас. Двадцать лет, это любая могила, если ее не трогать, в целину превращается, а тут трогали.

– Спасибо вам, братцы! – поблагодарил землекопов фон Шпинне. – А теперь… у вас есть ли гвозди?

– Найдем!

– Забейте еще для верности в крышку, чтобы держалась…

– Будет сделано!

– А после заройте.

Исправник полез в карман, вынул кожаный кошелек с фермуаром, раздался щелчок. Достал ассигнацию и вручил старшему.

– Когда все сделаете, позовете сторожа, пусть наведет порядок, и помалкивайте, где были и что делали.

Те заверили его в полном понимании и готовности держать рот на замке.

Когда Фома Фомич с исправником покинули кладбище и направились в сторону уездного полицейского управления, до половины пути шли молча. Начальнику сыскной вообще не хотелось говорить, а исправник все никак не мог сформулировать просьбу. Наконец решился.

– Вы, Фома Фомич, расскажете там, у себя, в Татаяре?

– Что расскажу?

– Ну, про то, что у нас тут случилось. Мне бы не хотелось…

– И что вы предлагаете?

– Может, мы договоримся с вами как-нибудь, ведь если про это никто не узнает, то никому и не будет плохо, а если узнают, то какая польза…

– Мудрено, Никита Станиславович, излагаете. Польза, вред… все это ерунда. Я никому ничего докладывать не буду. Да и зачем мне это нужно? Разве что доставить вам неприятности, но у меня, поверьте, нет подобного желания, да и дел очень много, чтобы находить время для доносов! Все это пусть будет на вашей совести…

– Пусть будет на моей совести, – мелко затряс головой исправник. – Однако… – Он потер палец о палец, намекая на мзду.

– Ничего этого не нужно! – отрезал фон Шпинне.

￼

Глава 24

По дороге в Татаяр

Поезд, в котором ехали Фома Фомич и Кочкин, отставал от графика на целых четыре часа, поэтому летел на всех парах, минуя полустанки и маленькие станции.

– Мчимся как на литерном, – проговорил, глядя в окно на быстро меняющийся пейзаж, фон Шпинне. – Да, железная дорога – это великое дело! Не будь железной дороги, сколько бы времени нам понадобилось, чтобы добраться до Сорокопута? Никак не меньше двух суток, на лошадях, да по скверной дороге, удобств никаких, жутко даже себе представить. А раньше как-то люди ездили и ничего, добирались до места назначения.

Начальник сыскной рассуждал о преимуществах железных дорог, расхваливая их и так и эдак. Это было верным признаком, что устал он размышлять о деле Скворчанского. Ему просто хотелось отвлечься, но не получалось, поэтому говорил о сторонних вещах, забивая себе голову ненужным. Кочкин молча слушал, кивал и был полностью согласен с тем, что железная дорога – это хорошо, а лошади – недостаточно хорошо, однако думал о другом. Он думал о том, что рассказал Фома Фомич, когда после эксгумации, на которой Меркурий не присутствовал, они встретились в гостиничном номере. Для Кочкина этот рассказ был одновременно и страшным, и странным, и вызывающим живейший интерес.

Фома Фомич сел на стул, закинул ногу на ногу и печально посмотрел на стоящего у окна Кочкина.

– Ну что? – спросил последний. – Удалось поставить точку в деле Глафиры Прудниковой?

Начальник сыскной какое-то время раздумывал, что ответить, наконец, после тяжелого вздоха, сказал:

– Удалось. Но, к сожалению, не точку, а многоточие.

– Гроб что, пустой? Или его вообще не было в могиле?

– Да нет, все на месте, и гроб, и бренные останки Прудниковой, но…

– Что? – Меркурий старался не выдавать нетерпения, но у него это плохо получалось, желваки играли на щеках, а глаза горели тлеющим, но постоянно разгорающимся огнем.

– Слухи оказались правдой, – тихо проговорил фон Шпинне.

– Какие слухи вы имеете в виду?

– Те, которые утверждали, что Глафиру Прудникову похоронили живой!

Эти слова возымели на Кочкина ошеломляющее, даже в чем-то парализующее, действие. Он замер на месте, лицо отвердело в каменную маску, губы плотно стиснуты, казалось – жизнь ушла и больше не вернется, и лишь пылающие глаза заявляли обратное. Фома Фомич тем временем продолжал:

– Все это, конечно, ужасно, я, признаться, с подобным сталкиваюсь впервые…

– Но как же вы определили, что ее похоронили живой? – заговорил оживший Кочкин.

– Да это не так сложно. Внутренняя обивка гроба порвана, в крови, обломанные ногти, ну и другие признаки, о которых я говорить не буду. Для нас с тобой это все, повторюсь, ужасно, однако не представляет интереса. Конечно, хотелось бы узнать, кто же это отправил на тот свет Глафиру, да еще таким изуверским способом, но это не первостепенно…

– А что первостепенно?

– А то, что, как показала эксгумация, могилу уже раскапывали. Да-да! И землекопы утверждают, что, судя по состоянию земли, года полтора-два назад. Могилу раскапывали и гроб вскрывали… – двинул бровями фон Шпинне, – и вот перед нами вырастает частокол вопросов. Кто раскапывал? Зачем? Что он или они хотели узнать? Почему это произошло спустя столько лет после похорон? И самое главное – при чем здесь Скворчанский?

Тогда они не договорили, торопились на дневной поезд, а вот теперь в купе эти вопросы с новой силой навалились на чиновника особых поручений. Он догадывался, даже знал, что они, эти проклятые вопросы, мучают и Фому Фомича, сидящего напротив и упорно рассуждающего о преимуществах железных дорог. Монолог начальника сыскной был прерван приходом проводника. Он принес заказанный ранее чай, получил за это деньги и с поклоном удалился.

– Мне вот что интересно… – продолжил фон Шпинне.

– Да? – вытянулся в его сторону Кочкин.

– Если железные дороги опутают всю землю, мы, что же, полностью откажемся от конской тяги?

– Это вряд ли, – сказал разочарованно Меркурий. Он думал, что разговор пойдет о действительно интересном, а тут опять про железные дороги. – К каждой деревне железную дорогу не подведешь…

– Почему? – спросил начальник сыскной, разглядывая плавающие чаинки на дне своего почти пустого стакана.

– Потому что деревень тыщи, и они порой находятся в таких местах, что проще и дешевле будет их сжечь дотла, чем железную дорогу туда вести. Да и потом, а как без лошадей пахать, если полностью отказаться от конской тяги? На поезде ведь не попашешь!

– Да, ты прав, без лошади нам пока не обойтись. Но я надеюсь, что когда-нибудь, в будущем, люди найдут способ заменить лошадь.

– А меня вот другое интересует… – проговорил Кочкин и запнулся.

– Что?

– Кто раскапывал могилу Прудниковой?

– Это… – тяжело вздохнул фон Шпинне и оттолкнул пустой стакан, который до этого он вертел в руках, – меня интересует тоже и, поверь, не меньше, чем тебя…

– А зачем ее раскапывали?

– А зачем ее раскапывали мы? – вопросом на вопрос ответил фон Шпинне и сам же на него ответил: – Для того чтобы удостовериться, что в гробу находятся останки Прудниковой. Либо… – Взгляд начальника сыскной стал меняться, из рассеянного и равнодушного он превратился в цепкий и заинтересованный. Зрачки блеснули догадкой. – Либо кто-то хотел проверить те слухи, которые много лет ходят по Сорокопуту, слухи о том, что Глафиру Прудникову похоронили заживо! И, скорее всего, это та причина, по которой была раскопана могила. И тут сразу возникает уйма вопросов, и это не считая тех, которые стояли перед нами раньше и которые я перечислял тебе еще в Сорокопуте.

– И что это за вопросы?

– Во-первых, почему так получилось, что об этом, я говорю сейчас о тайной эксгумации, никто ничего не знал: ни исправник, ни кладбищенский сторож, ни землекопы? Второй вопрос: а может быть, они знали? Третий: если знали, почему ничего не сообщили нам? И четвертый вопрос: если знали об эксгумации и не сообщили нам, то не замешаны ли они каким-то боком в чем-то противозаконном?

– В чем противозаконном?

– Не знаю! Что ставит меня в тупик во всей этой истории, так это то, почему кому-то понадобилось производить эксгумацию могилы Прудниковой столько лет спустя? Вот это я не могу взять в толк.

– И как так получилось, что все шито-крыто… – заметил Кочкин.

– Что ты имеешь в виду?

– Эксгумацию провели, но об этом никто ничего не знает, даже слухи в Сорокопуте не ходят. А ведь подобные слухи вряд ли могли пройти мимо Савельевой, она-то уж в курсе всего.

– Меня это тоже смущает, вот как хочешь, а не могла эта возня на кладбище пройти незамеченной. Значит, темнят люди в Сорокопуте. Но самое-то непонятное во всей этой истории, при чем здесь Скворчанский? – развел руками Фома Фомич. – Хорошо, служил в полку, который был расквартирован в Сорокопуте, была у него, со слов Савельевой, большая любовь с Глафирой Прудниковой, к свадьбе готовились, «все на мази», как говорят извозчики, и вдруг накануне венчания Скворчанский сбегает. Почему? Понял, осознал, что она, купеческая дочка, ему не пара? Или есть какая-то другая, нам пока неведомая, причина? Ну да и этого мало! Ну сбежал, всякое бывает, за эти годы уж и забыл, наверное, все. Но тут вдруг приезжает в Сорокопут, начинает расспрашивать про Глафиру, высказывает сомнения о том, что она умерла, говорит Савельевой, что, дескать, видел ее. После чего идет на кладбище, там у могилки Прудниковой чего-то пугается, убегает. И опять вопрос: он-то здесь при чем? И эти вопросы множатся! Задаешь один, на его месте возникают два, потом четыре – и так до бесконечности…

– Скворчанский бросил невесту накануне свадьбы, – начал рассуждать Кочкин, – так?

– Так, – согласился с ним фон Шпинне.

– Глафира спустя какое-то время выходит замуж. За кого, нам неизвестно, известно только то, что он тоже офицер и тоже служил в Сорокопуте в полку вместе со Скворчанским. Церковные метрики, куда записан был этот брак, как мне удалось узнать, сгорели. Был в той церкви, где молодые венчались, пожар, года через два после свадьбы, и вся большая ризница, где хранились записи, выгорела. Да и того мало, после этого еще один пожар, сгорела вся церковь без остатка.

– Подозрительно это, – заметил фон Шпинне и тут же добавил: – Но это не отвечает на вопрос – при чем здесь Скворчанский? Ну хорошо, предположим, девочка, которую родила Глафира, это дочь Скворчанского. Предположим, что так, и это она мстит своему отцу. Почему не сделала этого раньше? – начальник сыскной замолчал, что-то обдумывая, отрицательно мотнул головой. – И все равно не получается, ей не за что мстить Скворчанскому.

– А если за то, что он бросил ее мать перед венчанием? – высказал осторожное предположение Кочкин, сам понимая, что этого уж слишком мало для мести. На что Фома Фомич тут же и указал.

– Ты сам-то в это веришь? Даже если ей кто-то постоянно внушал, что где-то живет некто Скворчанский, который виноват в смерти матери… И заметь, она не знает Скворчанского, потому что никогда его не видела, да и мать не помнит, потому что та умерла, вернее была отравлена, когда девочке было чуть больше года. Мстить человеку, которого никогда не видела, за человека, которого не помнишь, это, должен сказать, какая-то… какая-то несуразица. Тут что-то другое. Дочь, дочь, дочь… Если она и существует, то является просто какой-то невидимкой. Согласись, многие о ней слышали, но никто не видел. Эта дочь какая-то мифическая личность. А тут еще появилась молодая женщина… Эх, если бы в уездном городе Сорокопуте было все благополучно по полицейской части, мы бы сейчас с тобой не сидели и не ломали свои головы…

– А что бы нам дало благополучие полиции в Сорокопуте?

– Не благополучие полиции, а благополучие по полицейской части, – поправил Кочкина Фома Фомич, – это разные вещи. Если бы все обстояло так, как об этом своему начальству докладывает исправник Померанцев, то наверняка мы бы знали, у кого по приезде останавливалась эта таинственная женщина, которая ухаживает за могилой Прудниковой. Ведь ни в одной, ни в другой гостинице она не останавливалась. Стало быть, чтобы переночевать, она снимала комнату. А поскольку приезжала в Сорокопут не однажды, то квартирная хозяйка могла бы нам что-нибудь рассказать, дать какую-то ниточку.

– Но ведь могло так статься, что эта, как вы говорите, таинственная женщина всякий раз снимала другую комнату?

– Может быть, но мне представляется это маловероятным. Скорее всего, она останавливалась в одном и том же месте, да и объяснение у нее хорошее, приезжает в Сорокопут, чтобы ухаживать за могилкой своей родственницы. Наши люди любят, когда кто-то что-то делает без видимой корысти, это похоже на подвижничество. Какой прок приезжать из губернии и ухаживать за могилой? Никакого, кроме… – Начальник сыскной замолчал. – Кроме как замолить грехи! Но это я, конечно, патетически сказал. Какие там грехи, когда женщина молодая? Она может думать о чем угодно, кроме замаливания грехов…

– И все-таки у вас есть какие-то предположения, зачем она это делала?

– Пока нет.

– А почему мы не допускаем, что это может быть дочь Глафиры Прудниковой? – спросил Кочкин.

Фома Фомич удивленно уставился на своего помощника. По взгляду начальника сыскной было видно, что это не приходило ему в голову.

– А ведь ты прав! – воскликнул он. – Мы все время твердим о дочери Глафиры Прудниковой и почему-то не связываем ее с той незнакомой женщиной, которая ухаживает за могилой. Ведь это действительно может быть ее дочь. И у меня, Меркуша, есть догадки, кто это…

– Кто? – у Кочкина даже уши зашевелились от любопытства.

– Варвара Канурова!

– Горничная? – Настало время удивляться Меркурию.

– А почему нет? И заметь, все, что мы узнали о дочери Скворчанского, мы узнали со слов горничной…

– Погодите-погодите! Но если Канурова его дочь, то…

– Верно! – перебивая помощника, быстро проговорил фон Шпинне. – Если Канурова дочь головы, то он, скорее всего, мертв! Первое, что нам нужно сделать по приезде в Татаяр, задержать горничную и допросить с пристрастием!

– Если она еще там, – высказал сомнение Кочкин.

– Будем надеяться, что там… – проговорил фон Шпинне и тут же добавил: – Но, то что я сказал, это только домыслы.

Сыщики замолчали и всю оставшуюся дорогу ехали, глядя в окно, лишь изредка перебрасываясь короткими фразами. День клонился к вечеру. Солнце уже коснулось своей нижней дугой лесополосы, отделявшей железную дорогу от крестьянских наделов. Поезд замедлил ход. Натужно и печально прокричал всеми своими гудками, выпустил из трубы огромный клуб белого дыма и медленно пополз вверх. Начинался многоверстный подъем, а это значило, что до Татаяра оставалось каких-нибудь полтора часа езды.

￼

Глава 25

Расследование продолжается

На следующее утро Фома Фомич пришел в сыскную, дисциплинарным вихрем промчался по комнатам и коридорам, обнаруживая все те непорядки, которые возникли в его отсутствие.

– Почему здесь лежит мусор? – по всей сыскной полиции разносился громкий возмущенный голос барона. – Это что же, мне и на несколько дней нельзя уехать, чтобы вы здесь не заросли грязью?

Дежурный едва-едва успевал за быстро шагающим фон Шпинне. Полковник, хлопая дверьми, врывался в комнаты, в которые никогда ранее не входил, и все там переворачивал вверх дном.

– Что это? А это что? – поддевая носком штиблета какие-то тряпки, спрашивал он у дежурного. – Мы сыскная полиция или возок старьевщика? Представители власти или уличные маклаки?

– Мы представители власти, – негромко и пугливо отвечал дежурный блеющим голосом.

– Да какие вы, к черту, представители? Вы карнавальная шайка, вы полицейские, которых показывают в ярмарочных балаганах, а все кухарки и извозчики смеются над вами, вот вы кто! Для того чтобы вам называться представителями власти, вам необходимо прежде всего навести везде – под словом «везде» я понимаю везде – порядок, все сложить, ненужное выбросить. Понимаете меня, господин дежурный?

– Понимаю!

– Хотелось бы верить… Возьмите себе в помощники несколько свободных от службы агентов, и всё-всё привести в порядок. Я проверю, и если отыщу хотя бы соринку… – Начальник сыскной задумался. – Мне трудно сейчас сказать, что я с вами сделаю, но наказание мое будет страшным и неотвратимым!

Надо заметить, Фома Фомич никогда никого не наказывал, но его боялись. Какая-то непонятная, пружинистая и опасная сила пряталась под хорошо сшитым серым костюмом, казалось, еще мгновение – она вырвется наружу, и тогда никому несдобровать.

Отправив дежурного выполнять данное ему поручение, Фома Фомич зашел в свой кабинет. Еще находясь в образе строгого начальника, пошарил глазами по углам, хмыкнул и сел за свой рабочий стол. Только он это сделал, в дверь осторожно и боязливо постучали.

– Да!

В кабинет вошел дежурный.

– Что? Вы не знаете, где брать тряпки для мытья полов? – спросил начальник сыскной.

– Никак нет, ваше высокоблагородие, мы знаем, где брать тряпки!

– Тогда что?

– К вам посетитель!

– Кто такой?

– Следователь Алтуфьев.

– Проси!

Приход в сыскную полицию судебного следователя мог означать только одно из двух: или что-то случилось, или ничего не случилось. Но и то и другое в равной степени беспокоило Якова Семеновича. Не нужно было быть провидцем, чтобы догадаться: следователь пришел говорить о деле Скворчанского. И, скорее всего, пришел, чтобы выведать о результатах поездки в Сорокопут.

– Здравствуйте, дорогой Яков Семенович! – приветствовал Алтуфьева Фома Фомич. – Рад, очень рад видеть вас живым и здоровым!

– Ну, мне рано еще помирать, я еще молодой… – начал следователь, но начальник сыскной оборвал его, подняв указательный палец правой руки и издав при этом предупреждающий звук:

– Тсс…

– Что? – опасливо оглянулся Алтуфьев.

– Не надо говорить про смерть, это нехорошо, – прошептал фон Шпинне.

– А почему?

– Да знаете ли, – вздохнул Фома Фомич, – чем больше я занимаюсь делом Скворчанского, тем больше начинаю верить в мистику…

– Да неужели?

– Это правда. Мы с Кочкиным, с чиновником особых поручений, только что приехали из Сорокопута, там, скажу вам честно, творится черт его знает что…

– А Сорокопут – это где? – поинтересовался Алтуфьев.

– На юге губернии, уездный город. Вы были в каком-нибудь уездном городе?

– Был.

– Ну вот возьмите тот уездный город, в котором вы были, смените название на Сорокопут, и сразу поймете, куда я ездил.

– А что там, в этом уездном городе?

– Об этом мы поговорим чуть позже, а пока скажите мне, как там наш с вами подопечный – Джотто?

– Да как, – махнул рукой Алтуфьев, – молчит, и все! Я сейчас дело его в суд готовлю, но мало доказательств. Есть такие опасения, что все развалится во время судебного заседания, а мне бы этого не хотелось. Вот я и пришел к вам в надежде, что, может, вы что-нибудь отыскали…

– К сожалению, Яков Семенович, к сожалению. Никто ничего не помнит. Правда, узнали мы в Сорокопуте, что месяца полтора назад приезжал туда Скворчанский и жил там четыре дня.

– Вот как? – выпрямился Алтуфьев. – А зачем он туда приезжал?

– Говорят, в частности хозяйка гостиницы, где он останавливался, что ходил на кладбище…

– Зачем? – склонил голову набок следователь.

– Проведать могилку.

– А что за могилка, кто там покоится?

– Да вот штука какая, мне не совсем понятная, – похоронена там купеческая дочь Глафира Прудникова, у него с ней в молодости роман был…

– А-а-а… Ну, этим все и объясняется! – проговорил следователь.

– Так-то оно так, но Скворчанский бросил невесту перед венцом. Та уж потом замуж вышла, дочку родила и вскорости померла. И никогда городской голова не ездил в Сорокопут и тем более не ходил на могилу этой Прудниковой. А тут вот примчался и сразу на могилу пошел. Опять же вопрос – зачем?

– Тут стоит подумать, – проговорил волшебную фразу следователь.

– Но самое интересное в том, со слов сторожа, который показывал могилку, что как только Скворчанский ее увидел, то сильно испугался и кинулся бежать. А чего испугался, сторож и не знает.

– Да! – сказал Алтуфьев и замолчал, но молчал недолго, вдруг оживился, что-то вспомнив. – А вы знаете, Фома Фомич, с ним, со Скворчанским, и здесь, в Татаяре, подобная история приключилась…

– Какая еще история? – блеснул глазами начальник сыскной.

– Я сам, правда, там не был, но люди говорили, будто бы присутствовал как-то голова на похоронах…

– Давно?

– Да нет, этой весной. Говорят, будто бы он должен был там речь произносить. Но как к могиле подошли, вдруг сделалось ему дурно. Пришлось даже доктора вызывать.

– Ну, может быть, он мертвецов боится? – в задумчивости предположил фон Шпинне, но, судя по его глазам, было ясно, что думал он о чем-то другом.

– Может быть, – кивнул следователь. – Это вполне правдоподобно. Я вот тоже, стыдно, конечно, признаться, боюсь мертвецов. Не так, чтобы чувств лишаться, но все же побаиваюсь.

Фома Фомич участливо смотрел на следователя, кивал, в глазах его нельзя было прочесть ничего, кроме сочувствия. А потом начальник сыскной перескочил на другую тему:

– А с доказательствами я вам помогу, Яков Семенович, вот только поговорю с Кануровой…

– С Кануровой? – переспросил следователь.

– Да, а что?

– Совсем забыл вам сказать, не сможете вы с ней поговорить.

– Умерла?

– Да бог с вами, сбежала, – вяло махнул рукой Алтуфьев. – У меня тут к ней тоже вопросы появились. Кинулся, а ее уж и след простыл!

– Когда, вы думаете, она сбежала?

– Да думаю, что в тот же день, когда я выпустил ее из-под стражи…

– Никто, конечно, ничего не видел и не слышал?

– Ну, это как водится…

– А другие домочадцы что говорят?

– Да ведь, кроме Кануровой, в доме никого нет, одна она там была.

– А кучер, Савоська, кажется?

– Так тот давно уже уехал…

– И вы его отпустили? – удивился начальник сыскной. – Он ведь свидетель по делу!

– Опросили под протокол, да и все, иди на все четыре стороны.

– Понятно. И куда, как вам кажется, она подалась?

– К Скворчанскому, больше некуда. Он ведь где-то прячется, ему без прислуги тяжко, вот он, когда узнал, что горничную выпустили, и сманил ее…

– Так вы считаете, Скворчанский прячется где-то в Татаяре?

– А почему бы и нет? – пожал плечами Алтуфьев.

– Может быть, вы и правы, Яков Семенович, может быть…

– Так как же с доказательствами? – напомнил следователь.

– С доказательствами трудно. Я-то на Канурову надеялся… – проговорил, чуть подумав, начальник сыскной. – Боюсь, что итальяшка может избежать правосудия. Нет у нас на него ничего. Марко мертв, Канурова пропала… Но дайте мне несколько дней, может быть, я что-то придумаю…

– Да вы уж, Фома Фомич, постарайтесь. Не хотелось бы Джотто упустить, ведь это он отравитель. Ну, не буду вас больше отвлекать, пойду. – Следователь встал. – А вы не забудьте про мою просьбу.

– Да, конечно!

После ухода Алтуфьева Фома Фомич какое-то время сидел в глубокой задумчивости, подперев голову руками. Он даже не шевелился, только глаза время от времени щурились. Так он просидел без малого двадцать минут, после чего вызвал к себе Кочкина.

– Ты был у почтмейстера? – спросил тихо.

– Да, – кивнул Меркурий.

– И что он говорит?

– Скворчанский никогда не получал писем из Сорокопута…

– Ну, так я и думал, – мотнул головой фон Шпинне. – Ко мне только что приходил Алтуфьев…

– И что говорит наш могучий следователь?

– Жалуется на Джотто, молчит окаянный. А чтобы дело в суд передать, доказательств не хватает.

– И он рассчитывал, что вы ему в этом сможете помочь? – предположил Кочкин.

– Рассчитывал, но об этом позже. Тут ведь какое дело. Пока мы с тобой, Меркуша, по уездным городам разъезжали, Канурова, мать ее волшебница, сбежала!

– Вот тебе и раз! – воскликнул Кочкин. – Она же вроде как под стражей находилась?

– Да выпустил ее Алтуфьев…

– И куда же она сбежала?

– Тебе сообщить направление и адрес? – рассмеялся начальник сыскной.

– Лучше адрес… Тогда я себя, уж будьте уверены, проявлю!

– Ну, насчет адреса это ты к Алтуфьеву обратись, а меня сейчас другое занимает…

– Вы, я вижу, совсем не опечалены исчезновением горничной. Точно это к нашему делу не имеет никакого отношения, – заметил Меркурий.

– Да нет, имеет и, как мне кажется, самое прямое, но сейчас я думаю о другом…

– О чем?

– Что все-таки заставило Скворчанского поехать в Сорокопут, в этот уездный город, где он был последний раз двадцать лет назад? И ведь он не просто приехал туда, он пошел на кладбище, на могилу женщины, о которой уж и забыл, наверное, давным-давно… Ну была у него в молодости зазноба, а у кого ее не было? Но он ее бросил. А потом вдруг спустя столько лет срывается и едет на ее могилу. Можно, конечно, это объяснить тем, что у него еще остались какие-то чувства к этой женщине, вернее к ее памяти. Но тогда почему он не делал этого раньше, не ездил туда? У нас было предположение, что Скворчанский получил из Сорокопута какое-то письмо, и это письмо заставило его туда поехать. Но после твоей сегодняшней беседы с почтмейстером эта версия отметается. И получается, что причина поездки кроется где-то здесь, в Татаяре. А поехал он в Сорокопут, потому что увидел…

– Живую Глафиру Прудникову?

– Я бы на твоем месте не смеялся. Прудникова мертва, это нам известно, но если бы она и выжила, то спустя двадцать лет так изменилась, что городской голова вряд ли узнал ее. Нет, эти разговоры, которые он вел с хозяйкой гостиницы, всего лишь повод выяснить, что происходит в Сорокопуте. Не видел Михаил Федорович никакой Прудниковой, выдумал это все, и выдумал для Савельевой, чтобы разговорить ее. Скворчанский увидел что-то другое и не мистическое, а реальное. Вот это и заставило его поехать в Сорокопут. Мне нужно вот что: достань мне список умерших в Татаяре с первого по двадцатое мая этого года, возле каждой фамилии – дата смерти, дата похорон и, самое важное, кладбище, на котором похоронен. Сделать это необходимо как можно быстрее.

– Но что это нам даст?

– Потом объясню, а сейчас приступай к делу, у нас очень мало времени!

– А когда у нас его было много… – недовольно ворча, Кочкин покинул кабинет начальника сыскной.

Но Фома Фомич даже не вслушивался в его слова, он снова впал в задумчивость. Но это была не та задумчивость, которая еще совсем недавно посещала его, это была задумчивость другой природы, это угадывалось по блеску глаз, по улыбке, время от времени изгибающей его губы, по нервно напряженным крыльям носа, как у зверя, который поймал след. Начальник сыскной, следуя многолетней привычке, достал из запирающегося ящика стола свою секретную тетрадь и принялся что-то вписывать в нее…

￼

Глава 26

Долгожданный след

Кочкин, надо отдать ему должное, сработал быстро. Через два с половиной часа на столе начальника сыскной уже лежал список всех умерших в Татаяре за период с первого по двадцатое мая. В списке четырнадцать фамилий. Фома Фомич взял его в руки и, проведя пальцем сверху вниз, быстро просмотрел.

– Вот! – воскликнул громко. – Тимирязев, гласный городской думы, восемнадцатого мая умер, а двадцать второго похоронен. А почему нет, где похоронен? – Фон Шпинне посмотрел на Кочкина, тот пожал плечами:

– Не было указано.

– Это необходимо срочно узнать! Бери адрес Тимирязева, лети к нему домой, находи вдову и выясняй, на каком кладбище его похоронили. Да, и еще спроси, присутствовал ли на похоронах городской голова. Это важно, не забудь! И постарайся все сделать деликатно, чтобы после ухода в доме Тимирязевых о тебе не осталось никаких воспоминаний.

– А что сказать, зачем мне это понадобилось?

– Ну, придумай что-нибудь. Скажи, что управление полиции составляет реестр всех захоронений для департамента полиции. Я думаю, этот ответ всех устроит и после него никто не потребует дальнейших объяснений. Все, действуй, я тебя жду. И побыстрее!

– Ну, это как получится, еще надо отыскать дом Тимирязева… – начал обычную песню Кочкин, но фон Шпинне не дал этому костру разгореться, тут же его загасил.

– Ты у нас сыщик или гимназист? Ищи, это твоя работа, но сделай быстро, и будет тебе от меня низкий поклон и устная благодарность.

– А устная благодарность – это что?

– Похвалю я тебя!

Кочкин ушел. Не было его ровно тридцать пять минут, начальник сыскной специально засек время. Когда чиновник особых поручений вошел в кабинет фон Шпинне, Фома Фомич бросил короткий взгляд на лежащие в сторонке часы, вскинул глаза и с небольшой язвительностью в голосе заметил:

– Что-то быстро ты дом Тимирязевых отыскал.

– Я его и не искал, – бодро сказал Кочкин.

– Почему?

– Передо мной была поставлена другая задача – узнать, на каком кладбище похоронен Тимирязев. И я это узнал…

– Каким же образом? Мне интересно.

– Пошел в городскую управу, и мне там все подробно рассказали…

– А о том, был ли на похоронах Тимирязева городской голова Скворчанский, тоже узнал?

– Да! Скворчанский там должен был говорить речь…

– Должен был говорить речь… – повторил вслед за Кочкиным начальник сыскной, – и, судя по всему, он ее не сказал… Почему?

– Ему вдруг сделалось дурно, и он уехал с кладбища. Сейчас это в городской управе объясняется как предчувствие собственной смерти…

– Предчувствие собственной смерти? – начальник сыскной потер рука об руку и улыбнулся. – Ну, мы ведь не знаем, жив голова или нет. Это, Меркуша, было не предчувствие, причина в другом…

– В чем?

– Похороны Тимирязева у нас состоялись когда?

– Двадцать второго мая.

– На каком кладбище?

– На Крендычевском.

– Похороны были двадцать второго, а двадцать третьего наш уважаемый городской голова был уже в Сорокопуте. Вот что заставило его поехать…

– Не понимаю, что именно – похороны Тимирязева?

– Да нет, не похороны. Просто, будучи на кладбище, он что-то увидел.

– Но что такое он мог там увидеть? – не сдавался в своем непонимании Кочкин.

– А вот это мы сейчас и выясним. Прикажи заложить пролетку, поедем на Крендычевское…

– Да пролетка готова.

– Ну, тогда в путь!

Пока ехали на кладбище, фон Шпинне шутил, но шутки его были несмешные. Он говорил, что какое-то мертвое у них получается дело…

– Что значит мертвое? – спрашивал Кочкин.

– Много времени, потраченного на расследование, мы с тобой провели на кладбище, среди мертвых. Вот что это значит, – весело объяснил Фома Фомич.

– Ну что сделаешь, если оно так получилось!

– Да-да, так получилось, – рассеянно кивнул фон Шпинне.

Полицейская пролетка остановилась у запертых ворот кладбища.

– Замок висит, – сказал Кочкин.

– Этот замок здесь висит всегда…

– Но как мы войдем?

– Ты хотел войти на кладбище через эти ворота?

– Да, а что? – простовато глядя на Фому Фомича, спросил Кочкин.

– Ты как будто не в России родился. Через эти ворота вносят только покойников, тогда их и отпирают, а мы с тобой войдем вон через ту калиточку, – начальник сыскной указал пальцем на неприметную дверцу в каменной ограде.

Калитка, как и ожидалось, была незаперта. Открылась без скрипа, потому что петли густо смазаны колесным дегтем. Кладбище было старым. Почти все его пространство представляло собой небольшую рощицу, засаженную липовыми и тутовыми деревьями, в тени которых и размещались могилы. Неведомо откуда перед сыщиками появился кладбищенский сторож – небольшого роста, уже пребывающий в годах человек. Он снял с головы картуз и, приветливо улыбаясь беззубым ртом, поинтересовался целью визита.

– К нам ведь сюда просто так не ходют, – объяснил он. – Вы никак проведать кого-то пришли или место себе присмотреть?

– Да ты что, дед! – возмущенно воскликнул Кочкин. – Рано нам еще места себе присматривать, мы помирать не собираемся…

– Ну, кабы это от нас зависело, то и жили бы веками… – сторож отвел взгляд в сторону, – а так кто его знает, сколько нам отмерено. Однако хочу заметить, что деревья, из которых сделают наши с вами гробы, уже выросли…

После этих слов неприятный холодок пробежал по спине Кочкина, и он украдкой глянул на фон Шпинне. Но лицо того выражало лишь умеренное любопытство и приветливость. Умел начальник сыскной владеть собой, даже глаза его не выдавали.

– Нет, мы пришли кое-кого проведать, – сказал Фома Фомич сторожу. – И будем вам очень признательны, если вы поможете отыскать нужную могилку…

– А что же это вы пришли проведать и с пустыми руками? – спросил с легкой укоризной сторож, чуть сощурившись, и продолжил, понизив голос: – К покойникам, скажу вам по секрету, с пустыми руками лучше не ходить. Им обязательно что-то принести надо, подношение какое-нибудь, иначе не отвяжутся, они прилипчивые, за вами пойдут, вы с кладбища – и они, вы домой – и они туда же, станут у вас там жить, по ночам двери царапать да лампу задувать или еще какие непотребства делать…

– И что же мы должны принести? – перебил сторожа практическим вопросом Фома Фомич.

– Да хоть что. Например, цветы. Они цветы любят. Я порой, – сторож коснулся пальцем своего большого хрящеватого уха, – слышу, как они их нюхают…

– Ты давно при покойниках-то состоишь? – спросил начальник сыскной.

– Да с детства. Отец мой, Спиридон, царствие ему небесное, тут служил, а до него – дед. Ну а мне куда? Да я и не жалею, что жизнь свою среди могил провел. По молодости, конечно же, кручинился, а теперь – нет, тут спокойно. Правда, не женился я в свое время, боялись девки за меня замуж выходить, из-за кладбища этого, вот и остался как есть бобылем. Кто тут после меня сторожить будет, не знаю!

– Что же это, получается, пресеклась династия? – сочувственно проговорил Фома Фомич.

– Пресеклась! – кивнул сторож. – Ну да ладно, как оно сложилось, так и сложилось, жалеть уж поздно.

– Ты вот говоришь – цветы, а где нам их взять?

– Ну, это проще, чем вы думаете, и стоит всего лишь гривенник…

– Давай тащи!

Сторож ушел, а Кочкин, глядя на Фому Фомича, спросил:

– Ну и стоит ли гривенник тратить? У него тут торговлишка небольшая, вот он и придумывает байки всякие…

– Байки всякие? А почему тебе после этих баек нехорошо, трусливо сделалось? Ты думал, я ничего не замечу? Ошибаешься, я вижу не все, но кое-что вижу. Что же касаемо, как ты говоришь баек, то это не просто байки, это часть нашей культуры, наследие предков…

– Но вы же немец, какое наследие предков?

– Немец? Да во мне, если знать хочешь, немецкого вот сколько! – И начальник сыскной отмерил половину ногтя. – Матушка моя русская, из вологодских дворян, и скажу тебе больше, бабка моя, супруга деда, тоже русская. И вот теперь считай, сколько во мне от немца, а сколько от русского.

– Ну, это да, – мысленно прикинув, проговорил Меркурий, – получается, что вы почти русский?

– Почти, – сказал точно обрубил фон Шпинне. – И скажу тебе как почти русский: к человеку, если он к тебе с добром идет, нужно относиться как к человеку.

Кочкин смотрел на своего начальника и не мог разобрать, верит тот в то, что говорит, или просто, следуя давней привычке, заводит добрые знакомства, которые, кто знает, может быть, когда и пригодятся.

– Ну, так тоже – гривенник туда, гривенник сюда…

– Да не ворчи ты, скупой рыцарь, все эти деньги вернутся сторицей, вот попомнишь мои слова… – начальник сыскной не договорил, потому что вернулся сторож, держа в руках букет белых астр.

– Вот, и всего-то гривенник. Вот тут у нас на углу, где цветами торгуют, вам никто такой букет меньше чем за полтинник не предложит, а я нежадный…

Фома Фомич отдал гривенник, цветы сунул Кочкину и, повернувшись к сторожу, сказал:

– Ну что, старик, веди.

– Так, это, а куда вести? Вы ведь не сказали, куда вести. На чью могилку вы пришли?

– Да, действительно, не сказали. Отведи нас к могиле гласного городской думы Тимирязева!

– У нас их тут несколько, Тимирязевых. Вам к которому?

– Ну я же тебе говорю, гласный городской думы Тимирязев!

– Я этого не понимаю, кто гласный, а кто – нет, мне как его звали надобно!

– Отведи к тому Тимирязеву, которого похоронили здесь двадцать второго мая! – помог Фоме Фомичу Кочкин.

– А, вот куда. Ну, так бы сразу и сказали. Это там, в том краю… – Сторож направился в левую сторону кладбища и жестом увлек за собой сыщиков. – Только тут ступайте с оглядкой, чтобы в открытую могилу не сверзиться, дурная это примета!

Шли недолго, как ни старался чиновник особых поручений, так и не увидел открытой могилы. Врет старик, специально страху нагоняет, вот шельма… Только Кочкин это подумал, и точно враг мысли прочел, за малым не угодил в черную прямоугольную дыру, которая возникла справа от тропинки.

– А вы почему ямы досками не закрываете? – спросил он у впереди идущего сторожа.

– А зачем? Тут никто не ходит, а у нас на это дело и тесу нету, да и потом, у нас ни разу такого случая не было, чтобы кто-то в могилу свалился. На других кладбищах, знаю, бывало, а у нас нет.

– А что, если свалится?

– Это уже судьба такая…

Подошли к горе венков, под которыми не видно было могильного холмика с еще не потемневшим сосновым крестом с янтарными капельками.

– Вот он, ваш Тимирязев. Ну, вы тут оставайтесь, а я пойду. Если надобность какая возникнет, то меня вон в той стороне в сторожке найти можно.

– Ну что же, – проговорил начальник сыскной после того, как сторож ушел. – Теперь давай смотреть, что могло напугать Скворчанского на этих похоронах.

– А что смотреть-то, я не понимаю! – отозвался на этот призыв Кочкин.

– Да ты просто смотри, но смотри внимательно, может что-то необычное и увидишь…

– Да что необычное можно увидеть на этом кладбище? Может, Скворчанский чего-то другого испугался, а мы сейчас все царство мертвых на брюхе исползаем, и никакого результата!

– Ну не хочешь, не надо, я сам буду искать, – как-то необычно миролюбиво проговорил начальник сыскной, и это показалось Меркурию подозрительным. За фон Шпинне водились кое-какие грешки, и один из них был – желание отыскать все самому. Чтобы потом где-нибудь взять да упрекнуть своего помощника. И потому Кочкин решил тоже искать, чтобы не давать Фоме Фомичу возможности в будущем куражиться.

Осмотр могилы Тимирязева и окрестных могил занял что-то около получаса, но никаких результатов не принес. Оба сыщика были раздражены. И если начальник сыскной еще как-то пытался скрыть свое раздражение, то у Кочкина не было подобного стремления, и все недовольство читалось на его лице, а также выражалось в резких движениях и громком хмыканье.

Фома Фомич вдруг остановился и, поводя головой из стороны в сторону, сказал:

– А почему я решил, что напугавшее Скворчанского находится где-то вблизи могилы Тимирязева, ведь это могло быть и в другом месте!

Эти слова заставили Кочкина сначала остолбенеть, а потом взбунтоваться.

– Это что же, нам придется осматривать все кладбище? – почти закричал он.

– Ну не все, а только часть. Ты все равно, вижу, плохо ищешь, сходи лучше и позови сторожа.

– Скажи мне, старик, – обратился начальник сыскной к сторожу, когда Кочкин привел его. – Ты нам сможешь показать дорогу, по которой гроб с Тимирязевым несли к могиле?

– Тут на кладбище?

– Да!

– Ну, это нам надо к воротам, а оттудова я вас поведу…

– Что же, пошли к воротам, – кивнул фон Шпинне и при этом подмигнул Кочкину, мол, не горюй!

От ворот пошли по центральной аллее кладбища. Несколько раз сворачивали. Тропинка сужалась. Фома Фомич шел бодро, вертя головой по сторонам, за ним плелся Кочкин, у которого хватало сил лишь только для того, чтобы смотреть себе под ноги. В кронах кладбищенских деревьев щебетали птицы, им было невдомек, что место, где они свили свои гнезда, – печальное, и здесь нужна тишина.

– Птицы у вас тут хорошо поют, – заметил начальник сыскной.

– Да, хорошо! – согласился с ним сторож и поднял голову. – Но иногда конфузы случаются…

– Какие конфузы?

– Да хоронили тут одного железнодорожного чиновника, поездом зарезало. Правда, поговаривали, что сам кинулся, но это слухи. Так вот, вдова сильно печалилась, а когда гроб в могилу опускали, мало того, что паровозы на станции гудели, так еще и птицы, до того молчавшие, точно с цепи сорвались, давай трели выводить, да так громко, что в ушах звенело. Ну, вдова и взбесилась, стала камни с земли поднимать да в птиц кидать, а…

Сторож не договорил, потому что на его плечо медленно опустилась тяжелая рука начальника сыскной.

– Все, старик, – сказал он тихо, горящий взгляд его был устремлен мимо сторожа. – Спасибо тебе за помощь, можешь идти, мы дальше сами. Да, и еще, ты нам сегодня понадобишься, так что с кладбища не уходи.

Сторож, суетливо кивая, удалился. Удивлялся он странным посетителям или нет – неизвестно. Хотя, если сказать честно, кладбищенских сторожей трудно чем-то удивить.

Фома Фомич поманил пальцем Кочкина и кивнул в сторону одинокой могилы, стоящей в тени большого тутового дерева. Чиновник особых поручений лениво посмотрел туда, ахнул и попятился, чуть не наступив на башмаки начальника сыскной, который придержал Меркурия за плечи и, склонившись к его уху, тихо спросил:

– Ну что, Меркуша, ты все продолжаешь думать, что я дурак?

– Я так никогда не думал! – возмутился Кочкин.

– Никогда-никогда?

– Ну, может быть, один раз…

– И этот раз был сегодня?

Кочкин ничего не ответил на вопрос начальника, он подошел к могиле и, долго глядя на нее, сказал:

– А может быть, это однофамилица?

– Да, однофамилица, у которой такое же имя, год рождения и дата смерти. Ты не считаешь, что слишком много совпадений?

Чиновник особых поручений сдвинул на затылок свой засаленный буро-рыжий котелок и почесал лоб, как раз в том месте, где шляпа надавила красную полоску. Глаза не мигая смотрели на деревянный крест с жестяной табличкой, на которой черной краской было выведено: «Глафира Прудникова. Убиенная мужем. Скорблю по тебе. Дочь».

– Все-таки есть у него дочь, – проговорил чиновник особых поручений.

– Значит, та женщина в Сорокопуте, о которой нам рассказал тамошний кладбищенский сторож, дочь Глафиры Прудниковой?

– Похоже на то. Но зачем она перенесла сюда…

– Да ничего она не переносила! – оборвал Кочкина фон Шпинне. – Останки находятся в Сорокопуте, о чем говорит эксгумация.

– А здесь тогда что? – вопросительно глянул на Фому Фомича Кочкин.

– Это мы сейчас и узнаем! Делать нечего, снова веди сторожа сюда…

– Ну, я с вами сегодня нахожусь, завтра утром не встану! – проговорил сторож, когда уже во второй раз его привел Кочкин.

– Ты уж, старик, извиняй нас, но такая служба. Мы делаем реестр, то есть перепись всех могил…

– Перепись могил? – переспросил старик. Похоже, про такое он слышал впервые, но спорить не стал, перепись так перепись.

– Так вот, – продолжил Фома Фомич, – посмотрели на план, а вот этой могилы там нет. Почему?

– Должна быть, это могила старая, да тут и написано когда… – сторож подошел ближе и подслеповатыми глазами посмотрел на табличку. Читая, пошевелил губами. – Так эта… – Завертел головой и в недоумении захлопал глазами.

– Что? – подступил к нему фон Шпинне.

– Тут другой похоронен, это не та табличка, крест тот, а табличка не та! – Сторож еще раз осмотрелся, подошел к соседним могилам, почитал надписи на них. – Ну все верно, вот здесь Таратайкин, а там Аглаева, а между ними должен быть, дай бог памяти… – Старик положил ладонь на голову. – Нет, не вспомню, но не Прудникова, это точно!

– И как же так получилось? – спросил Кочкин.

Сторож молчал, только ошарашенно глядел на чужую табличку.

– Сменил кто-то надпись? – сказал наконец старик.

– А раньше такое бывало? – поинтересовался начальник сыскной.

– Какое? – не понял сторож.

– Чтобы таблички на могилах меняли?

– Не припомню. Да нет, не было такого, точно не было!

– Ну хорошо, еще раз спасибо тебе, старик. Иди, если понадобишься, мы тебя отыщем. Надеюсь, не откажешь в помощи?

– Да как можно…

– Ну все, иди!

￼

Глава 27

Снова нужно ехать в Сорокопут

– Ну, что у нас с тобой, Меркурий Фролыч, получается? – спросил начальник сыскной, когда они, сидя в полицейской пролетке, возвращались в сыскную, и сам же ответил: – А получается у нас вот что – кто-то неизвестный, пока неизвестный, взял и поменял на одной из могил таблички, заменив старую на новую с именем «Глафира Прудникова», где кроме имени еще значилось, что убиенная мужем. И также упоминается дочь. Ну и дата рождения, дата смерти. Скворчанский Михаил Федорович, когда был на кладбище, увидев эту табличку, испугался… я пока не могу понять почему? А после этого срочно выехал в Сорокопут. Какие у тебя на этот счет соображения?

– У меня возникает вопрос…

– Да-да!

– А случайно ли Скворчанский увидел на кладбище эту якобы могилу Прудниковой?

– Хороший, знаешь ли вопрос, очень хороший. – Фон Шпинне даже развернулся к Меркурию. – Ведь все это обман, лукавка, и делалось, конечно же, с тем прицелом, чтобы городской голова ее увидел. А тот, кто это сделал, чего добивался? Правильно, он хотел напугать Скворчанского, что ему и удалось! Но возникает вопрос: а откуда тот, кто поменял таблички, знал, что голова будет в этом месте? Да и кто вообще мог это знать? – Фома Фомич вопросительно взглянул на Кочкина. Тот молчал не больше минуты, и слово это слетело с его губ само собой:

– Горничная?

– Да, у меня приблизительно та же догадка. Горничная могла все это знать, что в такой-то день, в таком-то часу будут хоронить Тимирязева. Для ловкой особы, а Канурова именно ловкая, ничего не стоит узнать и другие подробности. Вот так и появилась эта табличка на пути следования похоронной процессии. И заметь, табличка эта крупная, гораздо крупнее, чем принято, следовательно, цель была этим самым привлечь внимание Скворчанского. – Фома Фомич замолчал, какое-то время, закусив губу, раздумывал, потом проговорил: – Нам снова нужно будет ехать в Сорокопут!

– Зачем?

– Канурова сбежала, и не исключено, что прячется она именно в Сорокопуте.

– Так мне что, отправляться за билетами?

– Нет, еще рано. У нас пока есть дела в Татаяре.

– Какие?

– Ты сейчас займись пропажей горничной. Постарайся отыскать свидетелей. Опроси соседей, приказчика из мелочной лавки напротив дома головы, я помню, он глазастый, может, что-то видел, может, слышал. А я пока поговорю с Джотто…

– А что вы хотите у него узнать?

– У итальянца была связь с Кануровой. Кто знает, возможно, она ему что-то говорила или намекала… о дочери Скворчанского. А возможно, признавалась, что она и есть дочь головы.

Когда к прибывшему в острог начальнику сыскной привели итальянца, выглядел он печально. От чопорности сына далекой южной страны почти ничего не осталось: лицо посерело, щеки покрылись недельной щетиной, которая уже начинала походить на бороду, в глазах поселилась и пустила корни тоска. Костюм смотрелся так, точно носили его, не снимая, в течение нескольких месяцев.

– Вижу, что тюрьма вам не на пользу, – грустно проговорил фон Шпинне.

– А кому она на пользу? – спросил Джотто.

– Это верно, – вздохнул начальник сыскной, – все об этом знают и боятся в нее попасть, но от этого почему-то меньше преступников не становится, напротив, их с каждым городом все больше и больше. Вот такие невеселые наблюдения…

– Что со мной собираются делать?

– Ну, я этого не знаю, сейчас вами занимается господин Алтуфьев. Думаю, что этот вопрос вы должны адресовать ему.

– Вы же обещали меня выпустить, а сами передали в руки следователя.

– Я обещал вас выпустить? Что-то не могу этого припомнить. У меня, господин Джотто, есть одно правило, которое я неукоснительно соблюдаю – ничего и никогда не обещать подозреваемым… Другое дело договоренность. Вы помните, о чем мы с вами договаривались?

– Смутно…

– Вот видите, вы это помните смутно, и о чем, в таком случае, с вами говорить? Договор, должен вам напомнить, если вы вдруг запамятовали, это когда обе стороны выполняют свою часть сделки. Вы же свою не выполнили, но почему-то требуете от меня, чтобы я выполнил свою. Это нонсенс. Если вы понимаете, о чем я. Теперь о плохом. О вас узнали ваши старые знакомые, которые требуют вас к выдаче. Они уже в пути и в скором времени будут здесь… Надеюсь, вы знаете, о ком я говорю?

– Знаю, – кивнул кондитер, – и скажу вам честно, я не горю желанием с ними встречаться. Если бы вы как-то помогли мне избежать этого…

– Увы, господин Джотто, но здесь я бессилен что-либо сделать. Механизм запущен, и остановить его не представляется возможным.

– А если его сломать? – Кондитер посмотрел на фон Шпинне чуть искоса. – Ведь его можно сломать?

– Сломать можно все, даже то, что в принципе сломать нельзя. Но ради чего ломать?

– Хотя бы ради денег…

– Каких денег?

– Если вы поможете мне выбраться отсюда, я смогу вас отблагодарить…

– Вы предлагаете мне взятку?

– Если хотите, то да!

– И как это будет выглядеть?

– Очень просто: вы меня отпускаете, я иду, беру деньги и приношу вам…

– Да, действительно очень просто. Я бы даже сказал – проще не бывает. Я вас отпускаю, вы уходите и потом возвращаетесь, но не с пустыми руками, а в них вы, как пчелка на хоботке, несете деньги! – Фома Фомич расплылся в улыбке. Эта бесхитростная улыбка ободрила итальянца, и он яростно закивал.

– Ведь от этого никому не станет плохо, а только хорошо. А вы сделаете доброе дело.

– Доброе дело. Что вы имеете в виду, когда говорите «доброе дело»?

– Если вы меня отпустите, то наверняка спасете мне жизнь. Вот это и будет добрым делом.

– Добрым делом это будет, если я вам помогу так, без денег, а если вы мне заплатите, это уже будет никакое не доброе дело, а коммерческая сделка, – сказал фон Шпинне.

Разумеется, начальник сыскной не собирался способствовать освобождению итальянца, тем более не собирался брать у него деньги. Но решил не торопиться ему отказывать. Сказал, что подумает над его предложением.

– И как долго вы будете думать? – спросил итальянец.

– Не знаю. А вы, похоже, собираетесь меня поторопить?

– Нет, ни в коем случае. Думайте столько, сколько вам будет угодно!

– Да и потом, – фон Шпинне понизил голос и чуть подался вперед, – я ведь теперь не один…

– Что это значит?

– Это значит, что нас теперь двое: я и следователь Алтуфьев… Понимаете меня?

– Конечно!

– Хорошо, о вашем освобождении мы поговорим, но чуть позже, может быть, завтра, а пока мне хотелось бы узнать кое-что о Кануровой…

– И что вас интересует?

– Ну, как я понял из наших с вами предыдущих бесед, у вас с ней была связь, или вы все это выдумали?

– Конечно же, мужчине не к лицу говорить об этом, но я нахожусь не в том положении, чтобы играть в благородство, поэтому могу подтвердить свои слова. У меня с Варварой Кануровой была связь.

– Это правда?

– Да!

– Скажите мне, господин Джотто, Канурова никогда не говорила вам о дочери Скворчанского?

– У Скворчанского есть дочь? – спросил удивленный итальянец. Однако Фоме Фомичу показалось, что это удивление не совсем искреннее.

– По нашим данным получается, что есть! Итак, Канурова говорила вам что-нибудь про эту дочь?

– Нет! Ничего подобного я от нее не слышал.

– А вы знаете, что Канурова очень часто посещала кладбище?

– Нет. Может, и посещала, но мне она ничего об этом не говорила. К тому же я не люблю кладбищ, особенно таких, как у вас…

– А что с ними не так?

– Они… они какие-то слишком тоскливые… И об этом я как-то говорил ей.

– Еще один вопрос – вы когда и где познакомились с Кануровой?

– Где-то год назад. Она пришла в кондитерскую, чтобы оформить заказ на доставку пирожных городскому голове Скворчанскому.

– Кто сделал первый шаг?

– Что вы имеете в виду?

– Кто первым проявил инициативу?

– Канурова! – ответил, чуть подумав, Джотто.

– Вас это не удивило?

– А что меня могло удивить? Что женщина хочет со мной познакомиться?

– Да.

– Нет, это меня не удивило! – самоуверенно ответил Джотто. – Это может показаться с моей стороны бахвальством, но я обладаю достаточным обаянием, чтобы женщины интересовались мной и даже делали первый шаг.

– Иными словами, вы это приняли как должное?

– Да! – кивнул итальянец и, глядя в глаза начальника сыскной, добавил: – Но вы, похоже, не верите мне?

– Отчего же, я вам верю и думаю, что это было именно так, как вы говорите. Но продолжим. Канурова, что она рассказывала вам о себе, кто она, откуда родом?

– Она мне ничего такого не говорила. Но если быть откровенным, я этим не интересовался. Мне было все равно, откуда она родом, понимаете меня?

– Да, я понимаю, у вас к ней был сугубо практический интерес!

– Можно это назвать и так.

– Ну а «флорентийская смесь»? Как получилось, что Варвара узнала о ней? Она стала интересоваться ядами, и вы решили ей подыграть и рассказали, показывая склянку с афродизиаком, что у вас имеется яд?

– Нет, там была немного другая история…

– Какая?

– Канурова рассказала мне о женщине, которой якобы дали какое-то зелье, и она уснула, но так уснула, что все приняли ее за мертвую и похоронили…

– А зачем она вам это рассказала?

– Спрашивала, может ли так быть на самом деле?

– А почему она спрашивала об этом у вас? – Начальник сыскной смотрел на итальянца, не отрывая взгляда. Казалось, боялся упустить что-то очень важное.

– Я рассказывал ей про специи, как они важны в приготовлении пищи и про то, что специи коварны…

– Специи коварны?

– Да, они могут сделать вкус блюда восхитительным, но могут и отравить это блюдо…

– И от чего это зависит?

– От дозировки! Вернее, от точной дозировки!

– Правильно ли я вас понял, что специя, ну, например, укроп, если его очень много положить в жаркое, убьет того, кто это жаркое съест?

– Нет, – отрицательно мотнул головой Джотто и даже рассмеялся. – Вы поняли меня неверно. Укроп не убьет никого, сколько бы его ни клали в жаркое…

– А что тогда убьет?

– Другие специи, экзотические. Они могут оказаться ядом, повторюсь, только если их правильно смешать, соблюдая при этом верные пропорции…

– Теперь понимаю. И что вы ответили Кануровой?

– Сказал, что так может быть, и что у меня есть такое снадобье, которое, если его немного подмешать в еду, усыпит человека, а если больше – то убьет.

– Вы ей это сказали?

– Да, но я не думал, тогда не думал, что это может закончиться так, как закончилось!

– Вначале никто об этом не думает. Люди вообще сильны задним умом. Вы, господин Джотто, слышали о заднем уме?

– Признаться, нет, а что это такое?

– Ну, это то, о чем вы только что сказали. Вначале я не думал, а потом подумал… Так вот, когда какой-нибудь человек думает потом, это и называется задним умом.

– Но ведь не всегда получается подумать тогда, когда нужно! – воскликнул Джотто.

– Верно, – кивнул начальник сыскной. – Поэтому-то я и говорю, что люди сильны задним умом, и вы не исключение…

– Вы хотите сказать, что в эту ситуацию я попал по своей глупости?

– Конечно. А по чьей глупости вы могли в нее попасть? Только по своей.

– Ну, что ты смог узнать? – спросил начальник сыскной у Кочкина, когда они сидели в кабинете фон Шпинне.

– Ничего! – бросил Меркурий устало. – Свидетелей нет. Никто ничего не видел, никто ничего не знает.

– Что, и ни у кого нет даже предположений, куда подевалась Канурова?

– Как я понял, соседи считают, что это она виновата в смерти кухарки и пропаже Скворчанского. Поэтому и сбежала.

– Ну, этого и следовало ожидать, – проговорил фон Шпинне со вздохом.

– А вы что-то узнали у Джотто?

Фома Фомич в двух словах передал Кочкину свою беседу с кондитером.

– Она ему говорила про женщину, которую усыпили и похоронили? Похоже на историю с Прудниковой! – заметил Меркурий.

– Да, это похоже на слухи, которые ходят по Сорокопуту.

– Значит, Канурова была там, и, скорее всего, это она ухаживала за могилой Прудниковой.

– Нужно снова ехать в Сорокопут…

– Только с одним условием, – спешно проговорил Кочкин.

– С каким?

– На этот раз мы поселимся у Мамыкиных.

– Хорошо!

￼

Глава 28

Вторая поездка в Сорокопут

Сыщики смотрели в окно вагона первого класса, который, стуча колесами, нес их мимо зеленых лесов; мимо полей, где уже колосились пшеница и рожь; мимо полустанков, где крестьянки в цветастых шалях торговали первыми созревшими яблоками – белым наливом; мимо всего того, что можно назвать одним словом – Россия.

Фон Шпинне и Кочкин ехали в Сорокопут, где намеревались отыскать какие-нибудь следы ребенка Прудниковой или хотя бы какое-то подтверждение, что ребенок этот был. Ведь о его существовании сыщикам стало известно исключительно из рассказов очевидцев, которые могли и не быть таковыми, а всего лишь пересказали чужие слова. А когда какая-то история на протяжении долгого времени неоднократно пересказывается, то она всегда изменяется, обрастает подробностями, которых не было, но которые, по мнению рассказчика, могли быть. Он даже уверен в этом. Но самое печальное заключается в том, что с появлением новых подробностей начинают забываться старые, истинные. Они уступают по своей красочности выдуманным, поэтому последующие рассказчики их безжалостно выбрасывают. И уже от прежней истории, настоящей, ничего не остается. Так, собственно, и рождаются легенды.

– Нам нужно прежде всего отыскать повитуху, которая принимала роды у Прудниковой, – говорил начальник сыскной Кочкину, когда они перед отъездом в Сорокопут обсуждали план действий.

– Но ведь это мог быть и местный доктор, – мягко оппонировал своему начальнику Кочкин.

– Доктор? Нет! – отмахнулся от его слов Фома Фомич. – Это вряд ли. Прудниковы – купеческая семья, и выходцы они из деревни. Кстати, нужно будет выяснить, из какой деревни, может быть, там что-то отыщем. Так вот, купцы, ты же знаешь эту публику, самые отчаянные ретрограды и докторам верят в последнюю очередь, если вообще верят. К тому же они суеверны: когда мать рожала, у нее принимала роды какая-то деревенская повитуха и все прошло хорошо, то потом нужно обращаться именно к этой повитухе, и ни в коем случае к какой-то другой, потому что дело не задастся. Да и потом, доктор у нас это всегда мужчина, а роды – дело «срамное». Как к этому допустить мужчину?

– Но вы забываете, что Прудникова рожала уже после того, как ее родители умерли. Значит, некому было печься о семейных традициях, – возразил Фоме Фомичу Кочкин.

– Может быть, ты и прав, – согласился фон Шпинне. – Эту версию нужно проверить, возможно и такое. Но я все же склоняюсь к повивальной бабке. Да и потом, Прудникова могла рожать не в городе, а в деревне. Первое, что нужно сделать – найти повитуху.

– Если она жива.

– Если она жива, – кивнул Фома Фомич. – Однако любая повитуха всегда оставляет после себя дочь или внучку, которая продолжает семейный промысел. Более того, повитухи заставляют своих дочерей сызмальства помогать им в ремесле.

– Думаете, что можно отыскать если не повитуху, то ее помощницу?

– Да!

– Но ведь повитуха вряд ли сможет нам рассказать, куда увез ребенка муж Глафиры Прудниковой…

– А это вторая наша задача – установить, кто этот человек, как его имя, фамилия, куда он мог уехать. Потому что, заметь, он даже не попадает в наши с тобой рассуждения, его как бы и не было. Хотя он был, может быть, и есть. Он, в отличие от Скворчанского, был женат на Глафире, при нем умерли родители Глафиры, родилась дочка… или, скажем так, ребенок, и при нем же умерла сама Глафира. Но мы о нем даже не говорим. Дальше… Мне, если честно, представляется странным, что в купеческой семье родился только один ребенок, я имею в виду Глафиру. А что, если у нее есть сестра или брат? Почему так случилось, что нет родственников? Это все странно и непонятно. Да, работы у нас в Сорокопуте будет непочатый край. А на помощь местных властей можно не рассчитывать, скорее нам будут мешать, чем помогать.

Такой вот разговор состоялся между начальником сыскной полиции бароном фон Шпинне и его чиновником особых поручений Кочкиным накануне отъезда в Сорокопут.

Все был сказано, поэтому в вагоне только и оставалось, что смотреть в окно на однообразный зеленый пейзаж. Однако провести все время в молчании не удалось, тишину нарушил осторожный стук в дверь.

– Да! – бросил Фома Фомич и развернулся.

В купе вошел проводник. В руках поднос, на котором стояли стаканы с чаем.

– А вот и ваш заказ! – сказал он весело.

– Спасибо! – поблагодарил начальник сыскной и тут же добавил: – Давно хочу спросить, да все как-то недосуг. Скажи мне, любезный, отчего в поездах чай такой вкусный? Может, мы, простые люди, не железнодорожные, что-то делаем не так? Почему он у нас дома не получается таким же?

– Ну, тут все просто. Мы в дороге, а в дороге все вкуснее кажется. Я вот дома тоже не могу такой чай заваривать. Вроде и делаю все как в поезде, а не выходит. Вот не выходит, и все! Я даже, грешным делом, отливал себе заварки поездной, домой привозил, пробуем с женой, не то! – выпучивал глаза проводник, точно рассказывал страшную историю.

– Стало быть, это оттого, что мы едем, в этом весь секрет, – кивнул фон Шпинне.

– Да, это все от езды!

– А скажи мне, любезный, мы в прошлый раз ехали, проводник другой был, Николай. Сегодня, что же, не его смена?

– Сегодня не его смена, да и вообще, он у нас больше не служит…

– Почему?

– Турнули его!

– За что?

– Ну, это дело известное, за что нашего брата выгоняют… – ответил проводник и коснулся шеи кончиками пальцев сжатой ладони, все стало ясно без слов.

– Запил, значит! – бросил Фома Фомич.

– Да, – кивнул проводник и, извинившись, покинул купе.

– Пьет народец! – после того как за проводником закрылась зеркальная дверь, сказал чиновник особых поручений.

– Да, – согласился фон Шпинне.

– А вот вы, Фома Фомич, верите, что наш народ можно от пьянства отучить?

– Не знаю.

– И все-таки, – зацепился Кочкин за тему. – Как вы думаете, что нужно сделать, чтобы избавить наш народ от пьянства?

– Ну ты хватил! Избавить народ от пьянства. В мире нет такого человека, чтоб было ему это под силу!

– Так что же выходит, вы не верите, что можно наших людей отучить от чрезмерных возлияний? Совсем мы, значит, пропащие?

– Нет, я так не сказал. Я лишь утверждал, что в мире нет человека, способного отучить целый народ от пьянства. Но в мире очень и очень много людей, которые могут отучить от пьянства одного человека…

– Да? И кто этот человек, какой-нибудь сосед?

– Нет! – улыбнулся фон Шпинне. – Каждый человек может сам себя отучить от пьянства.

– Ну, это невозможно! Как сам себя отучишь? Надо, чтобы кто-то взял да запретил!

– Вот возьми да сам себе и запрети! – сказал веско начальник сыскной.

– Да как же я сам себе запретить смогу? Я ведь сам себя не послушаю, я всегда с собой договориться смогу! – отстаивал свою позицию Кочкин.

– А знаешь, почему ты сам себе запретить не сможешь? Потому что не веришь ты в себя, тебе обязательно нужно, чтобы за тебя твою работу кто-то сделал. А это – твоя, и только твоя, работа.

– Ну хорошо! – согласился с фон Шпинне Меркурий. – Хорошо! Я сам себе запретил, бросил пить, а другие-то не смогли, другим как быть?

– Так же, как и тебе, взять и самим себе запретить.

– Но ведь они не могут!

– Ты же смог!

– Я – другое дело…

– Вот видишь, вначале ты не верил в себя, а теперь ты не веришь в других. А меня спрашивал, верю ли я в то, что можно наших людей от пьянства отучить. Сам-то ты в это веришь?

Кочкин был ошеломлен вопросом. Он вдруг понял, что не верит в то, что русского человека можно отучить пьянствовать. А начальник сыскной продолжил:

– Но беда нашего человека заключается в том, что он, не веря в себя, обижается на других за то, что они не верят в него. А по поводу пьянства… Не надо думать обо всех, подумай только о себе. Сам брось пить, и это будет маленьким началом большого отрезвления…

– Так другие ведь не бросят!

– «Другие ведь не бросят» – это возглас оправдания, своего собственного оправдания. Другие не бросят, а мне зачем бросать? Если я брошу, то это ничего не изменит, все останется по-прежнему!

– Но это ведь так и есть!

– Нет, Меркуша, это не так. Когда ты бросишь пить, я сейчас, понятное дело, говорю фигурально, пьяниц в нашей стране станет на одного меньше. Те, кто с тобой рядом, тоже, на тебя глядя, кто вообще бросит, а кто станет пить меньше. Но для того, чтобы это случилось, бросить пить надо самому…

– С одной стороны, я посмотрю, все просто, а с другой – все сложно! – сказал Кочкин.

– Нет, это все просто. Ведь в мире не было бы ничего, не будь в нем человека, одного человека, который сделал первый шаг, за ним пошли другие, так и началось Великое переселение народов. Это потом все действо назовут коллективным разумом, а начался ведь этот разум с одного человека, с себя самого.

– Что же это выходит: если я брошу пить, то и все бросят?

– Нет, только ты.

– Зачем тогда сыр-бор городить?

– Вот и я говорю – зачем? У нас, Меркуша, если честно, и без этого есть о чем поговорить, а лучше – помолчать. Я понимаю, что тебе обидно, обидно за всех нас, за нацию, и, думаю, это неплохое качество.

В купе наступила тишина. Было слышно только, как монотонно-убаюкивающе стучат колеса да звякают чайные стаканы в подстаканниках. Некоторые темы очень сложны в понимании и осмыслении, в особенности такая непростая, как пьянство.

В Сорокопут прибыли по расписанию, в двадцать два часа сорок пять минут по железнодорожному времени. На перроне, так же как и в прошлый раз, стояла темень, ни фонаря, ни лампочки, только кто-то натужно кашлял в темноте, сообщая этим, что место здесь живое. Сыщики постояли, пока поезд после свистка не тронется и глаза не привыкнут к темноте. Затем, минуя вокзал и не вступая в разговор с дежурным, пошли устраиваться на ночлег.

Дверь мамыкинской гостиницы была не заперта, за стойкой стояла все та же веселая молодуха.

– Добро пожаловать! – пропела она, едва сыщики переступили порог, и, поправив на своих круглых плечах шаль, вышла им навстречу.

– А я ведь вас помню! – начала она. – Вы в прошлый раз у Савельевых останавливались, Колька окаянный обдурил. Но, слава богу, теперь его нету, выгнали охламона с железной дороги. Он думал, всю жизнь так будет ездить да клиентов путать. А вот и не вышло у него, все-таки есть на свете справедливость.

– Нам бы комнату! – оборвал хозяйку Кочкин.

– Одну на двоих? – спросила хозяйка и даже как-то удивилась.

– А что?

– Да просто у меня есть одноместные нумера, что вам толкаться вдвоем в одной комнате, несолидно это. У Савельевых, там ведь не гостиница, там – конюшня, а у меня заведение серьезное, можно даже сказать, что европейское. Я слежу, чтобы моим постояльцам, гостям, удобно было, чтобы они в другой раз опять у меня остановились, а не шли… – она даже не стала договаривать, просто мотнула головой в сторону.

– Хорошо! Давайте два номера, – согласился фон Шпинне. – Да, чтобы не забыть, сколько у вас стоит номер?

– У меня цены умеренные…

– Я хотел бы услышать цифру.

– Савельева небось утром заломила цену? – прикрывая рот рукой, рассмеялась хозяйка.

– Заломила, но дело даже не в деньгах, а в том, что мы за эту цену получим, понимаете меня?

– А как же, понимаю. У меня ночь в одноместном нумере стоит рубль, – сказала хозяйка, – стало быть, с вас двоих за ночь два рубля!

– Вы не будете возражать, если мы расплатимся прямо сейчас?

– Буду только рада, но ежели хотите, можно отложить и до утра.

– Давайте уж сейчас, – настаивал на своем фон Шпинне, помня ту побудку, которую устроила им с Меркурием Савельева в их первый визит в Сорокопут. – Ничего, если я заплачу ассигнациями?

– А что? Ассигнации тоже деньги, можно и ассигнациями! – кивнула хозяйка.

Устроились сыщики неплохо, можно даже сказать, что хорошо. Номера были, конечно же, не европейскими, как их называла хозяйка, но достаточно приличными. И отличались от комнат у Савельевых, как избушка лесника от дровяного сарая.

На следующее утро сыщиков никто не будил, они проснулись сами. Бодрые и умытые встретились в коридоре.

– С чего начнем, Фома Фомич? – спросил начальника сыскной Кочкин.

– Да пожалуй, что с завтрака. Это будет самым верным. Я, если говорить честно, проголодался. Вчера в поезде только чай с баранками, а этого, увы, недостаточно.

– А где будем завтракать?

– Ну, я думаю, что хозяйка нам организует за отдельную плату что-нибудь перекусить.

Они спустились вниз. Хозяйка с той же прической и в том же платье стояла на прежнем месте и, казалось, не ложилась. Единственная перемена – это шаль куда-то делась.

– Доброе утро! – приветствовала она гостей. – Как вам спалось на новом месте?

– Да вы знаете, неплохо, очень неплохо!

– После Савельевых и на голой земле лучше выспишься, а у нас и подавно… – Хозяйка что-то еще хотела сказать, но Фома Фомич вежливо перебил ее.

– Прошу прощения, я хотел спросить вас, как можно нам с Меркурием Фролычем получить завтрак, если это, конечно, у вас практикуется, а если нет, то подскажите, где бы мы могли перекусить…

– Я вас накормлю, у нас тут полный пансион.

– Вы хотите сказать, что завтрак входит в стоимость номера? – недоверчиво спросил Кочкин.

– Да, и не только завтрак, а еще и обед, милости просим вот сюда… – Хозяйка вышла из-за стойки и пригласила сыщиков следовать за ней. Провела в довольно опрятную комнату с круглыми столами, один из которых был накрыт. В комнате пахло свежим хлебом и огурцами.

– Это нам? – спросил фон Шпинне, указывая на сервированный стол.

– Да, это вам, садитесь и приятного аппетита, если что понадобится, то позовите, я у себя за стойкой…

– А почему бы вам не позавтракать с нами? – спросил ее Фома Фомич.

– Нет, спасибо, я уже завтракала, – отказалась она.

– Ну, тогда просто посидите…

– Я так понимаю, вы меня про что-то спросить хотите?

– Ну, если вам так будет угодно, то да, хотим. Если вы не возражаете.

– Да отчего же, спрашивайте! – Она взяла свободный стул и, подвинув его к столику своих гостей, села.

Хозяйка относилась к тому типу русских женщин, о которых в народе говорят «кровь с молоком». На вкус фон Шпинне она была широковата, и всего в ней было многовато, а вот Кочкину нравились именно такие, с гостеприимным телосложением. И поэтому всю инициативу беседы с хозяйкой он взял на себя.

– Величать вас, как я помню, Раиса Протасовна? – начал он тихо, не забывая при этом откусывать и пережевывать.

– Верно, Раиса Протасовна.

– А меня зовут Меркурий Фролыч Кочкин, а это, – чиновник особых поручений указал на барона, – Фома Фомич фон Шпинне. Вот и познакомились. А скажите мне, уважаемая Раиса Протасовна, давно вы в Сорокопуте живете?

– Да давненько, с рождения! – ответила хозяйка.

– Так вы, значит, местная?

– Ну да, местная, и родители мои сорокопутовские, и дед с бабкой тоже здесь родились, да и деды-прадеды здешние…

– Значит, вы не просто местная, вы коренная сорокопутовка!

– Сорокопутовка! – хозяйка повторила за Меркурием и прыснула смехом.

– Что? – не понял Кочкин и мельком глянул на Фому Фомича, тот завтракал и никак не реагировал на смех хозяйки.

– Да мы тут друг дружку так не называем!

– А как вы называете?

– Да никак не называем, мы по имени-отчеству, так оно уважительнее…

– Ну а когда вы куда-нибудь в другое место выезжаете, там вы что говорите, откуда вы родом?

– Так и говорим, что родом из города Сорокопута!

– А мы вот с Фомой Фомичом из Татаяра, слыхали небось про такой город?

– Ну как же, слыхала. Да я и была там два, нет, три раза. Мне ваш город очень понравился, не то что наш: осень – грязь, а летом – пыль. У вас же там дороги мощеные, все кругом мощеное, это хорошо…

Раиса Протасовна оказалась женщиной словоохотливой, даже можно сказать, что чрезмерно. Говорила все больше о Татаяре, как ей там понравилось, какие там магазины, не то что в уездном городе, и извозчики вежливые. Ехать в Сорокопут, для того чтобы услышать, какой хороший город Татаяр, не совсем то, что нужно было сыщикам. Но они внимательно слушали, потому что знали одно правило – кот потому мышку ловит, что терпелив. Дослушали хозяйку до конца, и когда поток ее хвалебного красноречия иссяк, Кочкин спросил:

– Ну, а у вас в Сорокопуте разве ничего хорошего нет?

– Как же нет? У нас здесь все хорошее, но у вас лучше…

Понимая, что разговор с Раисой Протасовной, если его не направить в нужное русло, так и будет топтаться вокруг сравнения двух городов, Кочкин решил действовать напрямик, однако крадучись, чтобы не спугнуть.

– Мы, Раиса Протасовна, собственно, прибыли в ваш город вот по какой надобности…

– Ага!

– У нас там, в Татаяре, горе приключилось…

– Это какое же у вас горе?

– Городской голова помер! – Кочкин соврал намеренно, потому что вряд ли хозяйка гостиницы сможет понять и почувствовать всю драматичность ситуации, если ей сказать, что голова просто взял да и пропал. Мало ли куда люди пропадают, может, еще и найдется. А помер – это уже звучит сильно и безвозвратно.

– Да как же это он помер?

– Да как помер? Отравили его!

– И кто же отравил?

– Да не знаем мы этого, отравил его какой-то неизвестный!

– Неизвестный отравил! – проговорила Раиса Протасовна и, добавив «угу», кивнула.

– Ну так вот, голова умер, а родственников у него никаких…

– Одинокий!

– Верно, одинокий. Но главная беда состоит в том, что после головы завещание осталось…

– Это что же, он чувствовал, что его отравят, раз завещание написал? – предположила хозяйка, держа себя за подбородок.

– Похоже, что да, чувствовал. Он вообще чувствительный был, вот и Фома Фомич не даст соврать!

– Да-да! – вытирая рот салфеткой, кивнул начальник сыскной. – Уж такой чувствительный, что, казалось, никого во всем свете чувствительнее его нету!

Кочкин, показывая руками на фон Шпинне и как бы говоря: вот-вот, и я о том же, продолжил:

– А завещание у него составлено на дочь…

– Так у него, что же это, дочка есть? – наморщила гладкий лоб хозяйка.

– Да в том-то и дело, что нету, по крайней мере в Татаяре про нее никто ничего не знает!

– Вот оно как! – У хозяйки горели глаза, история эта, по всему видно, заинтересовала ее.

– Ну вот в завещании написано, что дочка есть и живет якобы в Сорокопуте, а вот кто она и где именно живет, не сказано.

– У нас здесь, стало быть? – проговорила Раиса Протасовна.

– Да, у вас! Вот и приехали мы ее найти, на предмет получения наследства…

– А как вы ее искать-то будете? Да и где искать? А лет-то ей сколько?

– Лет ей уж за двадцать. А где искать? Да у вас здесь, в Сорокопуте, потому и приехали сюда…

– У нас в Сорокопуте, потому сюда и приехали… – эхом отозвалась хозяйка, ей, по всему, лучше думалось, когда она повторяла слова собеседника.

– У вас кто в городе роды у женщин принимает?

– А вам это зачем?

– Да если рожать случится, то хоть будем знать, куда бежать! – ответил Кочкин с серьезным выражением лица.

– Ну, прям, Меркурий Фролыч, как скажете – рожать! – хохотнула хозяйка.

– Ну так кто у вас тут роды у женщин принимает? – повторил вопрос Кочкин.

– Бабка Щетиниха, у них все по женской линии повивальное дело правят… Если что, то сразу к ним…

– А как нам ее отыскать, бабку эту?

– Ой, вы так не найдете. Это вам нужно показать, потому что живет она в таком путаном месте, что и знаешь, куда идти, и все одно с дороги сбиваешься, а вам, новым людям, и вовсе не найти…

– А кто же нам сможет показать?

– Я бы показала, да недосуг, надо за гостиницей следить. Вы возьмите сынка моего, Петю, он знает. Я его сейчас позову… – После этих слов Раиса Протасовна подскочила и куда-то умчалась. Через несколько минут перед сыщиками стоял мальчик лет десяти, одет был просто, но опрятно, смотрел на чужих людей с интересом.

– Ну что, Петр, – обратился к нему Фома Фомич, – покажешь, где живет бабка Щетиниха?

– Покажу!

– Ну, тогда пойдем… – Фон Шпинне встал из-за стола. Кочкин тоже хотел встать, но Фома Фомич придержал его рукой: – А ты завтракай, завтракай. Мы с Петром сами проведаем повитуху. А то сейчас всей гурьбой ввалимся туда – напугаем бабку. Ты уж с Раисой Протасовной поговори, порасспрашивай про чудесный город Сорокопут. А мы скоро будем назад, – с этими словами Фома Фомич поблагодарил хозяйку за завтрак и, повернувшись к мальчику, сказал: – Ну что, веди, Петр, как тебя по батюшке-то?

– Петр Анисимович! – подсказала хозяйка.

– Веди, Петр Анисимович, а по дороге и поговорим, как ты тут живешь…

￼

Глава 29

Бабка Щетиниха

Мальчик Петя, как и его мамаша, оказался словоохотливым, и за то время, пока они шли с Фомой Фомичом к местной повитухе, многое рассказал, в том числе и то, что живут они с матерью одни.

– А где отец? – спросил фон Шпинне.

– Нету!

– Ну, это понятно, что нету. А где он, куда девался?

– Вот этого я вам сказать не могу, – с недетской серьезностью проговорил мальчик.

– Почему не можешь, мать не велит?

– Нет, не поэтому. Просто я не знаю, где он.

– Так отчего же ты у матери не спросишь?

– Да ведь она тоже не знает! Он, еще когда я маленький был, ушел и больше не возвращался, пропал…

– А почему вы его не искали?

– Ну а где его искать, ведь у нас это не первый случай…

– У кого это «у вас»? – Фон Шпинне замедлил шаг и внимательно посмотрел на мальчика.

– У нас в Сорокопуте. Люди часто пропадают, пойдет кто-нибудь куда-нибудь и больше не возвращается. Мы к этому делу привычные…

Мальчик явно говорил чужими словами, но все равно это звучало ужасно – они привычные к тому, что люди порой пропадают без вести.

– Нет, брат! – отрицательно мотнул головой фон Шпинне. – Это ты неправильно говоришь. К тому, что у вас люди пропадают, привыкать нельзя, ни в коем случае. Я не могу понять одного: куда ваша полиция смотрит, исправник?

– Да у него свои заботы, а наши заботы его мало интересуют.

Начальник сыскной решил эту тему больше не трогать, мальчик ведь может и приврать. Просто взял все на заметку, чтобы по возвращении в гостиницу спросить про эти странные пропажи людей.

Петляли долго. Права оказалась Раиса Протасовна. Найти дом, где живет бабка Щетиниха, было делом непростым. Улицы в этой части города напоминали лабиринты, в которых можно было запутаться, даже если бы там имелись указатели. А так как указателей не было, вероятность сбиться с пути была почти стопроцентной. Подошли к низенькому домику за невысоким забором.

– Это здесь, – сказал мальчик.

Дом отчего-то стоял к улице не фасадом, как это принято, а боком, тем самым нарушая и без того неустойчивую гармонию улицы. Уже по тому, как был построен этот дом, становилось ясно – живут в нем люди, мягко говоря, странные.

Возле темной калитки Фома Фомич остановился и сказал мальчику идти домой.

– А назад-то выберитесь? – спросил тот деловито.

– Выберусь! – ответил, улыбаясь, фон Шпинне.

– Ну, тогда я побежал!

– Давай, только смотри не упади… – последние слова Фомы Фомича были лишними. Когда он их проговаривал, мальчика рядом уже не было, он скрылся за углом.

Начальник сыскной повернул деревянный запор и, отворив калитку, ступил во двор. Пока шел к покосившемуся крыльцу, внимательно смотрел по сторонам. Никакого хозяйства проживающие тут люди не ведут, двор совершенно пуст. Кроме дровяного сарая, никаких иных хозяйственных построек. Даже те места, где в других дворах обычно расположены грядки с зеленью и простенькими цветами, здесь заросли высокой травой. Местами ее кто-то повыдергал и сложил в небольшие копны. Это было, пожалуй, единственным доказательством того, что здесь проживают люди.

Фома Фомич поднялся на две ступеньки крыльца и постучал в дверь. Ему никто не ответил, да и стук, надо заметить, получился неубедительным. Дверь была обита старым байковым одеялом, и стучать в нее было не совсем удобно. Сообразив, что его едва ли кто-то сможет услышать, начальник сыскной подошел к ближайшему окну, задернутому изнутри белой занавеской, и постучал в мутное стекло. Стекло содрогнулось, однако и на этот стук никто не отозвался. Тогда Фома Фомич дернул за ручку двери, она оказалась незапертой. Низко наклоняя голову, вошел в темные сени. В нос ударили неприятные кисло-прелые запахи. Постоял, пока глаза не обвыкнутся. Когда темнота отступила, он увидел еще одну дверь, решительно шагнул к ней, отворил и оказался в просторной горнице. Здесь, в отличие от сеней, пахло сухими травами, вареным картофелем и сальными свечами. В центре горницы, точно пьедестал, находилась русская печь с изразцами. В правом углу – большая кровать, на которой под несколькими одеялами кто-то лежал, повернувшись лицом к стене.

– Здравствуйте! – громко проговорил фон Шпинне. – Вы уж извините меня, но там было не заперто, вот я и вошел. Если помешал, то вы только скажите, тотчас же уйду. – Говоря все это, Фома Фомич медленно приближался к кровати. Лежащий на ней не шевелился. Не слышно было и его дыхания. Когда до спинки оставалось всего лишь полторы сажени, под ногой начальника сыскной неожиданно громко заскрипела половица, так громко, что лежащий на кровати развернулся. Увидев лицо, Фома Фомич поначалу опешил. Он психологически был готов к тому, что на кровати лежит женщина, однако на него смотрел старый, заросший бородой и усами мужчина.

– Здравствуйте, дедушка! – хрипло проговорил фон Шпинне и отступил назад.

Лежащий на кровати засмеялся странным, чуть визгливым смехом.

– Я не дедушка, я бабушка! – сказал, обрывая смех, лежащий.

– Мне нужна бабка Щетиниха! – хорошо пряча испуг, уточнил полковник.

– Я и есть бабка Щетиниха!

– Но… – Фома Фомич коснулся правой рукой своего лица.

– Расхворалась я сильно, вот и не срезала бороду окаянную. Теперь людей пугаю. Вы еще ничего, а тут доктор приходил, так тот так назад отпрянул, что чуть было стену не пробил…

– Я, наверное, не вовремя, может, мне завтра прийти… – быстро заговорил фон Шпинне, которому было неприятно и находиться в этом доме, и говорить с бородатой женщиной.

– Да завтра будет то же самое, если я вообще доживу до завтра. Раз сегодня пришли, то уж и говорите – зачем. Вон там стул берите. – Щетиниха выпростала из-под одеял худую жилистую руку и указала, где брать. – Садитесь и говорите.

Начальник сыскной, следуя указке, отыскал стул, перенес его в самый центр комнаты и сел.

– Да вы бы поближе сели, а то я на ухо туговата стала…

Фома Фомич поднялся, передвинул стул и снова уселся.

– Вы, гляжу, не наш, не сорокопутовский.

– Как вы это определили? – Фон Шпинне всегда интересовался теми способами, с помощью которых другие люди могли угадать что-то о незнакомом человеке, нередко он брал эти способы и использовал в своем арсенале сыщика.

– Да как определила, чужаком вы пахнете, у наших другой запах, проще…

– По запаху, значит?

– Да, по запаху, да и не только. Тут ведь сразу и не скажешь, а вот что-то есть у вас не такое, а что – не пойму.

– Да, вы правы, я действительно приехал из другого города, из Татаяра. Слыхали?

– Слыхала!

– Мне у вас кое-что узнать надо. Дело в том, что в Татаяре умер городской голова… – начал фон Шпинне пересказывать Щетинихе байку. Она слушала внимательно, однако в ответ ничего не говорила, а когда тот закончил, сказала:

– Верно, родила Глафира девочку. Я ее принимала, она недоношенная была, вскоре и померла…

– Как померла?

– А вот так, и недели не пожила, отдала Богу душу.

– Это точно?

– А какой мне резон неправду вам говорить? Я тоже уже одной ногой в могиле стою, мне сейчас врать нельзя. Померла эта девочка, померла! И похоронили ее на Суменковском кладбище, я на похоронах была…

– А на похоронах самой Глафиры вы были?

– Была и там. Я люблю похороны, не знаю почему. Другие люди идут с неохотой, а я только увижу, где гроб стоит, так меня туда и тянет.

– У вас в Сорокопуте слухи ходят, что не своей смертью Глафира умерла, что якобы ее отравили. Вы что-нибудь знаете об этом?

– Нет, врать не буду. Слухи слыхала, а то, правда это или нет, сказать не могу, потому что не знаю.

– Ну спасибо вам, не знаю, как вас величать…

– Да оно вам и ни к чему, называйте, как и другие называют, – бабка Щетиниха.

– Еще раз спасибо, бабка Щетиниха, не буду больше докучать вопросами, все, что хотел узнать, узнал.

Начальник сыскной поднялся, взял стул и отнес на прежнее место. Следя за ним одними глазами, повитуха сказала:

– Девочка померла, а вот мальчик выжил!

– Какой мальчик? – насторожился Фома Фомич.

– А вы, что же, про мальчика ничего не знаете?

– Ничего… – медленно проговорил полковник. – Погодите-погодите, это что же получается, Глафира Прудникова родила двойню? Мальчика и девочку?

– Нет! – отрицательно мотнула головой бородатая женщина. – Глафира родила двоих, верно, но не двойню. Мальчик появился года за полтора до девочки…

– Это точно?

– Ну, я же роды принимала, мне ли не знать. Правда, все проходило втайне, и я до сих пор про это никому не говорила…

– А кто отец? Скворчанский?

– Нет, отец другой. У Глафиры до вашего Скворчанского другой был, тайно они встречались, родители ничего не знали…

– О, да я вижу, Глафира была проказницей, зря время не теряла!

– И ничего подобного. Она тихой была, а то, что с ней произошло, так это потому, что доверчивая была, вот ее и обманывали!

– И что же этот сын, куда он делся? Ведь если нам других родственников найти не удастся, то он может претендовать на наследство. Как нам его найти?

– Родители Глафиры увезли мальчика в деревню Шаповалово. И оттуда доходили слухи, что вырос он шалопутным. Уже в четырнадцать лет спутался с какими-то и тогда же из дому убежал. Больше ничего про него не слыхать…

– А в каком году это было? – спросил Фома Фомич, особо не рассчитывая, что старуха назовет год, и был приятно удивлен ее памяти.

– В одна тысяча восемьсот шестьдесят седьмом, в декабре, зимний он, а зимние, они завсегда живучей, чем летние, в них, правда, и жестокости поболее…

– Значит, у Глафиры есть сын. Интересно, интересно… – не слушая старуху, проговорил себе под нос фон Шпинне.

Уже стоя в дверях, начальник сыскной вдруг спросил:

– А скажите, бабка Щетиниха, отчего у вас борода?

– Интересно?

– Да я, если правду сказать, раньше бородатых женщине не видел, слыхать слыхал, а вот так, чтобы вживую, – нет. Мне почему-то казалось, что это все вранье, что люди это придумывают, чтобы доверчивых на ярмарках обманывать.

– Ну, теперь-то понимаешь, что не вранье, что бородатые женщины существуют?

– Теперь понимаю, потому что вижу воочию. И все же, отчего она у вас?

– Да грех на мне…

– Какой?

– А ты не торопись, присядь, я тебе и расскажу…

Фома Фомич снова вернулся и сел на стул, в этот раз он поставил его ближе к кровати.

– Я когда еще девочкой была, сколько мне там, восемь, ну, может быть, девять лет… Вот мать мне и говорит: «Груня, – это меня так зовут, звали когда-то, так вот она мне и говорит: – Груня, когда будешь в церкви, не входи в алтарь…» Я ее спрашиваю: «А почему нельзя в алтарь входить?» Она мне со смехом отвечает: «Потому что у тебя вырастут усы, а девочка с усами – это некрасиво». Другим моим сверстницам родители то же самое говорили, застращали их, они и думать забыли, чтобы в алтарь входить. А у меня все по-другому, не могу забыть. С каждым днем все пуще и пуще в алтарь войти охота да посмотреть, что там такое, почему туда нельзя, верно, это что-то необычное. И точно бес в меня вселился: сходи да сходи. Вот я во время пасхальной всенощной, меня мать всегда с собой брала, взяла и, улучив момент, вошла туда, а еще… – старуха замолчала и, пригладив рукой бороду, добавила: – Признаюсь вам, плюнула там, в алтаре, да и не на пол, а на святой престол. Не знаю, почему так сделала, вроде кто-то меня принудил! – У старухи на глазах появились слезы. – Вот сейчас, перед смертью, все думаю, простит меня за это Бог или не простит, ведь я уже наказана. Это ведь поэтому-то у меня борода выросла.

– Потому что в алтарь вошли?

– Да! И за то, что плюнула. Как вы думаете, простит меня Бог или нет? – неожиданно спросила бабка Щетиниха у фон Шпинне. Признаться, он подобного вопроса не ожидал.

– Думаю, что он вас уже простил, раз позволил новую жизнь принимать, – ответил Фома Фомич.

– Спасибо вам на добром слове! – вытирая глаза краем одеяла, проговорила старуха. – Дай вам Бог здоровья! Я вам вот что хочу напоследок сказать, мне про то, что Глафиру отравили, ничего не известно, однако слыхала я про то, что и родители ее не своей смертью умерли. Еще я слыхала, будто бы какой-то человек ходил к Манефе Шептуновой и купил у нее отраву сильную…

– А кто такая Манефа Шептунова?

– Знахарка наша местная. Если попросят, то и поворожить может, заговор там какой или приворот…

– Она жива?

– Эта никогда не умрет, она вечная…

– Да, дивные здесь у вас, в Сорокопуте, дела вершатся, дивные!

– А это не только у нас. Дивные дела везде вершатся, где люди живут. Поначалу-то оно не видно, а ежели приглядеться, то страхов везде много. Деревня – одна улица кривая, а ведь и там страхи живут. И почти всегда причиной этих страхов являются люди, ну, то есть мы с вами… Так что вы сходите к Манефе, если вам это интересно. Может, она что про смерть Глафиры скажет…

￼

Глава 30

Спаренный кистень

Когда начальник сыскной вернулся в гостиницу, Кочкина там не было. На вопрос: «А куда подевался Меркурий Фролыч?» – хозяйка пожала плечами и сказала, что ушел.

– А куда, он вам говорил?

– Как куда? Вы же сами передали, чтобы он пришел в дом Щетинихи.

– А где ваш Петя?

– Так он и повел Меркурия Фроловича… А вы, что же, ничего не говорили ему?

– Нет, ничего!

– Вот же стервец, обманул, значит. Ну, придет, я ему всыплю! Ишь чего удумал! Вот пусть только придет, я в долгу не останусь… Кабы он, Петька мой, не завел его куда…

– Да думаю, ничего страшного. Меркурий Фролыч человек опытный, не робкого десятка, выберется. Он, перед тем как уходить, к себе в комнату поднимался?

– Да, поднимался! – кивнула хозяйка.

«Ну, это хорошо, – подумал Фома Фомич. – Значит, взял с собой револьвер…» Начальника сыскной, однако, удивило другое – почему Кочкин пошел с мальчиком, ведь у них с Меркурием был давний уговор о тайном слове. Если бы Фома Фомич действительно попросил мальчика привести Кочкина в дом старухи Щетинихи, то передал бы ему и тайное слово, а то, что мальчик не знал этого слова, должно было насторожить чиновника особых поручений, но почему-то не насторожило… Да нет, насторожило, он поэтому и поднимался за револьвером. Очевидно, решил проверить, куда Петя приглашает его пройти.

– Вы уж извините, совсем он у меня от рук отбился! Отца нету, вот он и делает что хочет…

– А где отец-то?

– Какой отец?

– Отец вашего Пети!

– А, вот вы о ком. Так это, пропал…

– Что значит «пропал»? Куда? – вопросительно уставился на хозяйку фон Шпинне, она повторила слова, которые полковник уже слышал от мальчика.

– Да никто не знает, ушел утром и пропал…

– И вы, что же, не искали его?

– Да зачем, его рази найдешь, он, может, вон уж где… – с неохотой в голосе проговорила Раиса Протасовна.

– А в полицию вы обращались?

– А чего к ним обращаться?

– Как чего обращаться? По поводу пропажи человека. Это дело серьезное, так оставлять нельзя. Вы сходите и заявите вашему исправнику, что муж пропал, они должны заняться розыском!

– У других тоже пропадали, так их не искали. А моего, что, искать будут?

– Так это у вас в Сорокопуте не единственный случай?

– Ну, были еще пропажи. Вот у приятельницы моей, Бавыкиной, тоже муж пропал. Потом говорили, что видели его в губернии, будто бы пьянствует он там.

– Но у приятельницы вашей муж вернулся?

– Вернулся, куды ж ему деваться? Попил да и вернулся!

– А ваш Анисим? Я правильно говорю, вашего мужа ведь Анисимом звали?

– Да! А вы откуда знаете?

– Сами сказали, когда назвали сына по отчеству! Так вот, ваш муж, он что, тоже пил горькую?

– Ну, бывало, выпивал, но не так, конечно, как Бавыкин, в меру выпивал! – ответила, как-то через силу, хозяйка.

– И вы думаете, что он тоже запил?

– А что, мог. Оно ведь как, сегодня пьет в меру, а завтра уже забыл про эту меру. Мужики – они такие! – сказала, точно отмахнулась, Раиса Протасовна и, извинившись, ушла.

Фома Фомич решил пойти поискать Кочкина. Только он толкнул входную дверь, как на него налетел мальчик Петя. Сын хозяйки даже не успел и ойкнуть, как был схвачен железной рукой начальника сыскной.

– Вот ты-то мне и нужен… – Фома Фомич взял мальчика в охапку, и через несколько мгновений они уже были в комнате фон Шпинне.

– Чего вы? – приглушенно крикнул мальчик, но крикнул без слез.

– Спросить тебя кое о чем хотел, а там, внизу, неудобно, помешать могут. Ты куда Меркурия Фролыча увел?

– К бабке Щетинихе… – ответил мальчик, глядя бесстыжими глазами на Фому Фомича.

– Зачем?

– Так ведь вы же велели!

– Я велел? – Начальник сыскной рассмеялся. Он был привычен ко всему, потому что всю свою жизнь имел дело исключительно с преступниками и проходимцами всех мастей. Однако и у него бывали случаи, когда он совершенно искренне удивлялся. Сейчас был именно такой случай. Перед ним сидел десятилетний мальчик и совершенно беззастенчиво, даже при этом не краснея, врал. Это было тем более удивительно, что, глядя на этого мальчика, на его спокойную уверенность, Фома Фомич уже начал сомневаться, может быть, он действительно сказал, чтобы тот привел Кочкина? Но нет, такого просто быть не могло, он ведь ничего подобного не говорил.

– Ну да, вы велели! Вы, наверное, забыли, а теперь удивляетесь. Большаки всегда забывают…

– Ну и где господин Кочкин, где он теперь?

– Там, у Щетинихи, я его оставил. А куда он потом, не знаю…

– Ну что же, тогда пойдем его искать, вместе пойдем. Ты, я думаю, не возражаешь?

– Нет!

Фома Фомич взял мальчика за руку и спустился с ним вниз. Хозяйки, странное дело, за стойкой не было. Полковник решил, что это даже к лучшему. Мальчик, на удивление, вел себя спокойно, не кричал и не брыкался.

– Да не надо меня за руку держать, я же не маленький. Если боитесь, что я убегу, то не бойтесь, не сбегу, – сказал он тихо, и Фоме Фомичу показалось, что со скрытой угрозой.

– Хорошо, верю тебе. – Начальник сыскной отпустил руку, и действительно, мальчик не побежал, а пошел рядом.

– Послушай, но, мне кажется, мы идем не туда! – оглядываясь, проговорил фон Шпинне.

– Куда «не туда»?

– Не к бабке Щетинихе.

– Так вам куда надо? К бабке Щетинихе или туда, куда я отвел вашего приятеля?

– Значит, ты отвел его не к повитухе?

– Нет!

– А куда?

– Сейчас узнаете, уже недолго осталось, вон там, за тем домом! – Петя указал пальцем вдаль. Фома Фомич взял мальчика за руку и только после этого посмотрел. Но тот вдруг стал вырываться.

– Отпусти!

Фома Фомич едва заметным движением коснулся его шеи, и он замер, колени подогнулись. Начальник сыскной подхватил мальчика и перенес к забору, усадил в высокую лебеду, которая его почти скрыла.

– Посиди пока тут…

Фон Шпинне осмотрелся. Улица, на которую его завел хозяйский сын, была пустынна и угрюма. Было и без объяснений понятно, что место это нехорошее. Стояла полная тишина. Начальник сыскной даже затаил дыхание, чтобы прислушаться, может, кто-то выдаст себя шорохом или негромким разговором, но, кроме стука собственного сердца, не услышал других звуков. Тогда Фома Фомич решил пройтись чуть дальше, туда, куда указывал мальчик. Сделал всего лишь несколько крадущихся шагов, как услышал тонкий неприятный звук, что-то летело в его сторону… Он быстро нагнулся, это просвистело у него над головой и ушло за противоположный забор. Раздался двойной стук о стену соседнего дома. «Спаренный кистень!» – промелькнуло в голове у начальника сыскной. Однако анализировать не было времени. Он метнулся к забору, из-за которого был произведен бросок. Легко перемахнул его и оказался лицом к лицу с большим бородатым мужиком, в руках которого была внушительных размеров дубина. При виде фон Шпинне бородач замахнулся, и если бы ему удалось попасть в начальника сыскной, то, скорее всего, Фомы Фомича не стало бы. Однако барон был ловок, проворен и готов к любой неожиданности. Он отпрыгнул назад и сделал это ох как вовремя, палица с диким страшным свистом пролетела у него всего лишь в нескольких вершках от лица и, не встретив на своем пути препятствия, силой инерции завернула мужика в свилю. Фома Фомич тут же метнулся к нападавшему, ухватил его левой рукой за бороду, резко дернул вверх и ударил в горло. Мужик выпустил из рук дубину и, рухнув на колени, схватился за шею, простуженно захрипел. Однако фон Шпинне не смотрел на него. По опыту он знал, что таким промыслом одиночки не занимаются, стало быть, где-то есть и второй, от которого в любую секунду можно ждать нападения. Фома Фомич не ошибся. Вскорости и второй дал о себе знать. Он, как кот, выпрыгнул из-за угла сарая и кинулся на фон Шпинне. Однако эффекта неожиданности у него не вышло. Барон ждал его, для этого он подобрал с земли оброненную бородачом дубину и, сделав в сторону второго нападающего циркульный шаг с поворотом, присев, ударил его этой дубиной по ногам. Как пшеничный колос под взмахом косы, тот упал на землю, но, в отличие от бородатого, стал сдавленно и натужно материться. Начальник сыскной наклонился к нему, схватил за ворот рубахи и, притянув к себе, замахнулся дубиной, которую не выпускал из руки.

– Где Кочкин? – был его вопрос.

– Какой Кочкин? – на него смотрело искаженное от боли испуганное лицо двадцатилетнего парня.

– Тот, на которого вы напали до меня! – Фома Фомич отпустил ворот рубахи и не очень сильно ударил дубиной его по груди. – Говори, мерзавец! Не то выпущу из тебя душу!

– Там он, в сарае!

– Мертвый?

– Да нет, живой еще…

Всего лишь несколько минут хватило Фоме Фомичу, чтобы связать нападавших их же ремнями и метнуться в сарай. В темном углу он услышал сдавленное мычание, в соломе кто-то лежал. Это был Меркурий Фролыч, связанный по рукам и ногам да еще и с грязной тряпкой во рту. Первое, что сделал полковник, это выдернул кляп, и Кочкин задышал шумно, жадно, после чего, давясь воздухом, проговорил:

– Вот видите, Фома Фомич, как получилось, не сумел я распознать подвоха!

– А ты почему пошел с мальцом, нарушив наш с тобой уговор о тайном слове? – спросил начальник сыскной, развязывая веревки на его руках.

– Да хотел посмотреть, куда он меня поведет…

– Ну что, посмотрел?

– Да уж…

– В следующий раз будешь думать. Ты одно пойми: дело, которым мы с тобой занимаемся, это дело опасное, за каждым углом нас может ждать все что угодно, и нужно быть готовым.

– А где эти? – окончательно освобождаясь от пут, спросил Кочкин.

– Ну где? Там, во дворе лежат.

– Живые?

– Конечно!

Кочкин встал на ноги и, держась за шею, спросил:

– И чем это они меня?

– Пока точно не знаю, но думаю, что спаренный кистень, – ответил начальник сыскной.

– Спаренный кистень? Но это с большой дороги приспособление! – воскликнул Кочкин.

– Да, ты прав, это оттуда. Не должно быть здесь, в этом месте, спаренного кистеня, но чувствую, наступают такие времена, когда большой дорогой можно будет назвать все, даже маленькие тропки. Ну да ладно, радуйся, что живой, и пошли знакомиться. А кстати, где твой револьвер?

– Так я его не брал с собой.

– А зачем ты поднимался к себе в комнату перед тем, как уйти?

– Для того, чтобы перепрятать, а то мало ли что…

– Ну, что-то ты совсем чувство опасности утратил. Я думал, ты взял его с собой…

– А может, и хорошо, что не взял, я бы им все одно не смог воспользоваться! – запел в свое оправдание Кочкин.

– Может, ты и прав, ну ладно, пошли.

Когда сыщики выбрались из сарая, солнце уже стало медленно склоняться к западу, но жара по-прежнему сохранялась. Нападавшие молча сидели, прислоненные к глухой стене дома. Начальник сыскной вынул револьвер и, передав Кочкину, сказал:

– Ты их покарауль, а я сейчас, – после этих слов фон Шпинне перемахнул забор и исчез из виду. Однако ненадолго. Вскорости он вернулся, волоча за собой мальчика Петю. – Чуть было не забыл, что есть еще и третий подельник, принимай!

Фома Фомич поднял мальчика и передал через забор Кочкину.

– Вот теперь все в сборе… – начал барон, но мальчик плаксиво перебил его:

– Дяденька, отпустите меня, я домой хочу, к маме…

– К маме, вот как ты запел, засранец. Но я думаю, недолго тебе без мамы быть, она и сама вскорости сюда пожалует, узнать, как все получилось. Верно, Анисим? – начальник сыскной обратился к бородатому. Тот удивленно посмотрел на него и спросил, все еще держась за горло:

– А откуда вы знаете, как меня зовут?

– Да вот догадался. Я только не могу понять, кто это? – начальник сыскной указал на второго нападавшего.

– Это брат жены, свояк, стало быть! – без увертки ответил Анисим.

– Ну и давно вы этим делом занимаетесь?

– Недавно, сегодня вот в первый раз…

– Понятно, начинающие. Должен заметить, что начало у вас не задалось…

– В следующий раз получится, – проворчал Анисим.

– Следующего раза не будет! – уверенно сказал ему Фома Фомич.

– Ну, это как посмотреть…

– А ты как ни смотри, следующего раза не будет, потому что вашему преступному промыслу пришел конец. – И Фома Фомич нарисовал пальцем в воздухе крест. – Если ты, Анисим, ожидаешь помощи от своего покровителя Померанцева Никиты Станиславовича, то напрасны твои чаяния, нет у тебя больше такого покровителя!

– А вы кто такие? – с испугом глядя на фон Шпинне, спросил Анисим.

– Мы-то, мы радетели за порядок и спокойствие государства Российского. А ты, бородач ублюдочный, все норовишь от него, от государства нашего, что-нибудь себе отломить, поживиться, а такие, как Померанцев, тебе в этом помогают. И не можете головами своими тупыми понять, что вреда от таких, как вы, во сто крат больше, чем от внешнего врага. Я же так понимаю, что никакой это не грабеж. Вы зачем на людей нападали?

– Из лихости да из озорства…

– Понятно, – проговорил начальник сыскной и, обернувшись к Кочкину, спросил у того: – Ты как, оклемался?

– Да, Фома Фомич, все нормально. Шея еще побаливает, но это пустяки…

– Хорошо, тогда бери этого озорника, – он указал на бородача, – и тащи в сарай, в рот ему кляп, и спеленай так же, как он тебя. Пусть пока там полежит, а мы со свояком потолкуем…

Анисим что-то хотел сказать своему подельнику, но Кочкин был начеку и остановил его точным ударом в солнечное сплетение. Бородач задохнулся и, сложившись вдвое, завертелся на земле.

– Что, брат, не нравится? – наклонился над ним Кочкин. – Привыкай, теперь всегда так будет!

После того как Кочкин отвел Анисима в сарай и упаковал его там, как чайный тюк, начальник сыскной велел ему запереть в сарае и мальчика. А чтобы тот не развязал бородача, попросил Кочкина связать мальчику руки за спиной.

– Как зовут? – глядя на второго разбойника, спросил фон Шпинне.

– Никифор, – ответил тот, поглаживая освобожденными руками ушибленные ноги.

– Я с тобой, Никифор, не стану играть в кошки-мышки, скажу прямо: у тебя только два пути, понимаешь, два! – Фома Фомич поднял левую руку и показал Никифору два пальца. – Первый путь – ты мне все рассказываешь, потом я тебя отпускаю на все четыре стороны и забываю о тебе, как будто тебя и не было. Второй – ты молчишь и попадаешь в острог. После – каторжные работы. Где, не знаю, выживешь ли? А ты ведь еще молодой, тебе жить да жить, девку крепкотелую найти, детишек с ней нарожать, да мало ли на свете еще каких радостей… Итак, выбирай, только долго не думай, потому как времени на донышке осталось.

– Я все расскажу… – глухо проговорил Никифор.

– Ну что же, здравый смысл восторжествовал, рад это слышать. Рассказывай!

– А чего рассказывать-то?

– Я буду задавать вопросы, а ты на них просто отвечай, хорошо?

– Хорошо.

– Вот и замечательно. Первое, о чем я тебя хочу спросить, это об исправнике Померанцеве. Он знает о ваших делах?

– Анисим Петрович сказывал, что знает. Сказывал, что Никита Станиславович подсказки порой делает…

– Какие еще подсказки?

– Ну, кого можно, а кого нельзя трогать…

– Вот как! Значит, вы еще не всех трогали?

– Нет, не всех. Ежели, скажем, мужик крестьянский, который место тут ищет, мы и сами могли, а ежели человек балгородный, то непременно у Никиты Станиславовича нужно дозволения испросить.

– Балгородный? Это еще что за чудо? Ты, наверное, имел в виду – благородный?

– Да-да, – закивал, заторопился свояк, – благородный!

– Послушай, Никифор, а какой прок крестьян грабить, да еще тех, кто работу ищет? Что с него, кроме портянок, взять-то?

– Так мы и не грабили их вовсе…

– Не грабили? А зачем же нападали? – начальник сыскной спросил и посмотрел при этом на Кочкина, у того на лице изобразилось удивление.

– Ну, мы этих людей… ну, Анисим Петрович, – тут же стал валить все на другого Никифор, – продавали!

– Как продавали? Кому?

– Да приезжали тут какие-то черкесы, вот мы им и продавали!

– Вот, значит, как. Работорговля – дело прибыльное. Ну и что, давно вы этим промышляете?

– Я недавно, а Анисим Петрович, он давно, он этим делом еще при старом исправнике занялся…

– И многих людей вы переправили в рабство?

– Да я их не считал…

– Врешь, Никифор, врешь, как же не считал? Ведь тебе, скорее всего, доля с каждого захваченного полагалась, значит, считал. По-другому как дело вести? Если нет никакого учета, можно ведь и прибыли лишиться. Так сколько душ вы переправили?

– Ну, я не знаю, я недавно этим занимаюсь, вы у Анисима Петровича спросите…

– Хорошо, подсказал ты нам, что делать да как быть. Мы, конечно же, спросим у Анисима Петровича, но потом, опосля, а пока я спрашиваю у тебя: сколько ты переправил людей?

– Да не помню я, может, двадцать, а может, и меньше…

– А может, и больше?

– Может, больше, – согласился Никифор.

– Где людей содержали, которых хватали?

– Да здесь же, под домом подвал…

– Хитро! – бросил фон Шпинне. – А в западню, значит, малец заманивал?

– Ну да, Петька, он юркий…

– Кто-нибудь сейчас в подвале есть?

– Двое! – буркнул Никифор.

– Кто такие?

– Не знаю я, кто они. Какие-то приезжие, на вид мастеровые, а там… – Свояк пожал плечами.

– Вот видишь, Меркуша, – начальник сыскной обернулся к Кочкину, – тебе чуть, ну просто самую малость, не повезло, а то попал бы ты в услужение к султану, может быть, и карьеру там, на Востоке, сделал, стал бы евнухом…

– Ну, это не смешно, – мотнул головой Меркурий Фролыч.

– Да я и не смеюсь, – проговорил Фома Фомич и снова обратился к Никифору. – Черкесы когда должны приехать за товаром?

– Завтра…

– Сколько человек вы должны им передать?

– Пятерых!

– Так, два в подвале, третий Меркурий, четвертый я, а кто пятый?

– Да пятого нету пока, но до завтра еще мог и появиться…

– А что, Никифор, баб черкесы берут?

– А-то как же, берут. До баб они особо охочие. Да баба и стоит дороже, чем мужик…

– Чего же вы баб не хватали?

– Да с ними хлопот больше. Вой поднимут, хоть уши воском заливай. Нет, бабы, они хоть и дороже, да лучше мужики…

– Согласен с тобой, Никифор, с мужиками проще… – Фома Фомич задумался, он что-то прикидывал в уме, расхаживая по двору, после чего отозвал Кочкина в сторонку и что-то негромко сказал. У Меркурия после слов начальника сыскной приоткрылся рот, он некоторое время стоял и ошарашенно смотрел на Фому Фомича.

– Да разве так можно?

– А у кого мы будем спрашивать разрешение? Я думаю, это будет справедливо. Или ты против справедливости?

– Нет, Фома Фомич, я за справедливость!

– Ну что же, если мой план тебе понравился, то приступаем к его реализации.

Начальник сыскной вернулся к сидящему у стены дома Никифору и продолжил его расспрашивать. Вопросы касались того, как проходит передача захваченных, кто получает деньги, где происходит встреча, есть ли какие условные сигналы, секретные слова…

– Черкесы людей осматривают?

– Нет, в том нет никакой надобности. Мы не обманщики, лишнего не возьмем. Да нам обманывать и не резон, они с нами в другой раз не станут связываться, – пояснил Никифор.

– Стало быть, полное доверие. Но это же замечательно! Это, можно сказать, большая удача, что вы друг другу доверяете!

– А вы меня когда отпустите?

– Скоро, пока в подвале посидишь. А завтра, нет, послезавтра мы тебя отпустим.

￼

Глава 31

Дорога на Самарканд

Ночь. Далеко за уездным городом Сорокопутом в небольшом овраге сидели двое. Под большим раскидистым дубом стояла телега, запряженная парой лошадей. Даже в темноте было видно, что на морды коней надеты торбы с овсом. Вдаль уходила блестевшая в свете луны дорога. Сидящие в овраге, прислушиваясь к ночным звукам, молчали. Можно было рассмотреть, как из-за дальнего поворота выехала повозка и направилась к оврагу.

Упряжка остановилась, и тотчас же послышался тихий, приглушенный свист – условный сигнал. На этот свист один из сидящих в потайке выбрался из оврага. Человек был широк в плечах, выше среднего роста, большая пышная борода росла немного вбок, на голове копна всклокоченных волос.

– Куда идет эта дорога? – спросил один из сидящих в повозке, и в голосе легко угадывался инородческий выговор.

– Эта дорога идет на Самарканд! – ответил сипло бородач.

– Мне не знаком твой голос, где Анисим?

– Приболел он, дома решил остаться, меня прислал…

– И чем таким страшным заболел дорогой Анисим?

– Животом мается…

– Ну, это не страшно и простительно, а тебя как звать?

– Гораздом кличут, – ответил бородач.

– Ну что же, Горазд, раз тебе верит Анисим, значит, ты человек хороший. Что у тебя для меня есть?

– Пятеро, как и договаривались. Правда, одна баба…

– Баба?

– Да!

– Баба – это хорошо, это очень хорошо, а молодая или нет?

– Молодая!

Тот, что говорил, толкнул второго, сидящего на повозке, и что-то сказал ему на непонятном гортанном языке. Напарник спрыгнул на землю и пошел к стоящей под дубом телеге.

– Киде баб? – этот совсем плохо говорил по-русски.

– Вон там она, самая первая лежит! – проговорил бородач.

Азиат пошарил рукой в темноте телеги и что-то радостно крикнул второму. Тот сказал:

– Хорошо, Горазд, хорошо. Я тебе так скажу, если ты мне баб привозить будешь, я с Анисимом дружбу водить не стану, я с тобой дружить буду…

– Еще одно, у меня тут малец в довесок, возьмете?

– Мальчик? А лет сколько?

– Десять!

– Горазд, ты мне нравишься. Точно брошу я этого Анисима и с тобой работать стану. Ты понимаешь, что мне нужно.

После этих слов они съехались телегами и быстро перекидали лежащих на ней связанных людей с мешками на головах.

– А малец что такой квелый, может, помер? – спросил тот, что вел переговоры.

– Да нет, он в полном порядке, просто спит…

– Верю тебе, Горазд, верю…

Когда торговец людьми протянул бородатому кожаный мешочек, тот взял и, ослабив шнурок, высыпал содержимое на ладонь. Под мягкий звон в неверном свете луны мутно блеснуло золото.

– О! – воскликнул радостно. – Абасы! Это хорошие деньги!

– Других у меня нет! Если будем дружить, у тебя будет много таких хороших денег, ты уж мне поверь. Амир зря болтать не станет, только ты делай то, что я тебя прошу. Мне, Горазд, девки нужны. Понимаешь, девки, молодые, а еще лучше целые. Понимаешь, что мне нужно? За целую буду платить вдвойне…

– Да где их взять, целых-то?

– Ну, ты уж постарайся, я в долгу не останусь…

– Да так-то оно так, но кто это дело определять будет?

– Об этом, дорогой, не беспокойся. Я все знаю и девственницу чую по запаху, меня не обманешь. Ну что, по рукам?

– А как же Анисим?

– Да шайтан с ним, с этим Анисимом. Я думаю, ты сможешь от него избавиться, а не сможешь, я научу как. Хочешь?

– Нет, – отмахнулся бородач. – Сам справлюсь.

– Ну, тогда будь здоров, через две недели здесь же, и девок, девок давай!

Телега торговцев живым товаром отъехала от дуба и, развернувшись, покатила в обратном направлении.

Возле смотрящего ей вслед бородача появился другой человек, который сидел в овраге. Он подошел ближе и голосом чиновника особых поручений сказал:

– А все же, Фома Фомич, что-то сомнения меня берут в том, что мы с вами правильно поступили.

– С точки зрения закона, Меркуша, – сказал своим обычным голосом начальник сыскной, снимая бороду и парик, – мы с тобой поступили не то что неправильно, мы совершили преступление. И, надо заметить, тяжкое преступление. Если с Анисимом и его подельником еще туда-сюда, то исправник – это представитель власти, а мы его продали, как барана, за золотые абасы. Это нехорошо, но приятно-то как! Согласись, ведь мы с тобой поступили по справедливости. Жалко, конечно, Раису Протасовну да мальца этого, но, с другой стороны, они ведь нас не пожалели…

– А может, мальца не стоило отдавать?

– И куда мы его, убивать? Нет, а так будет на новом месте рядом с папкой и мамкой. Думаю, что эти люди и там, где окажутся, не пропадут. Ну а исправник вместе с помощником, те заслужили, ох как заслужили.

– А если кто-то про нашу проделку узнает?

– И кто же это про нее узнает?

– Да мало ли, кто-нибудь…

– И откуда он, этот кто-нибудь, узнает? Кто ему скажет?

– Ну, вот сейчас приедут они на место, а там все выяснится, и отпустят их азиаты…

– Азиаты отпустят? – начальник сыскной рассмеялся. – Да ничуть не бывало. Они за этих людей уже деньги отдали, и это, по их представлениям, теперь не люди, а вещи, которые полностью принадлежат им. Нет, шансов у них никаких! Разве что сбежать. Но кто сбежит, да и куда? Их сейчас в степь вывезут, а там все не так, как здесь, там не поймешь, куда, в какую сторону идти…

– На север!

– Ты думаешь, кто-нибудь из них знает, что такое север и где он находится? Нет, Россия простилась с этими людьми, потому что они ей вообще не нужны. Но даже если и случится, что им удастся сбежать, в чем я опять же сомневаюсь, они ничего никому не скажут. Да и говорить не о чем и не о ком, ведь они ничего не знают. Да что я тебе говорю, ты и без меня все понимаешь. У нас с тобой другие дела. Ты же не в курсе, что я узнал у бабки Щетинихи…

– Да, действительно, если сказать честно, то я уж и забыл, зачем мы сюда приехали. С этими торговцами живым товаром свое имя забудешь, а остальное и подавно.

– Верно ты сказал. Но нам нужно отсюда выбираться, вернуться в гостиницу. Она сейчас без хозяйки, и это нам даже на руку…

– А что будет с гостиницей?

– Да черт его знает, я как-то не думал, да и не наше это дело. Мы свой подвиг совершили – избавили Сорокопут от злодеев, а теперь пусть сами жители решают, что с ней делать. Перейдет каким-нибудь родственникам, по крайней мере, я так думаю. Мы же пока там поживем. Несколько дней никто не кинется, потому что в городе нет исправника. А куда делся, кто знает? Может, запил или еще что. Словом, у нас пока все хорошо и тихо, и мы должны этой тишиной и свободой воспользоваться. Сейчас давай подъедем к речке, приведем себя в порядок – и в гостиницу, а там я тебе все расскажу. А рассказать есть что…

￼

Глава 32

Мужская слабость

Сыщики вернулись в гостиницу и увидели, что за стойкой стоит другая женщина, очень похожая на Раису Протасовну.

– Здравствуйте! – сказал ей Кочкин. – А я вас что-то не припоминаю, вы кто?

– А я сестра Раисы, Акулина меня зовут. Пришла, а никого нет! Вот и думаю, побуду здесь, пока кто-нибудь не объявится.

– А мы постояльцы, так что не пугайтесь.

– Да, Раиса рассказывала мне, что у нее остановились двое. Вроде бы каких-то наследников ищут…

– Вот это мы и есть, мы наследников ищем. Ну, раз так, давайте знакомиться. Я – Меркурий Фролыч, это – Фома Фомич. А как зовут вас, мы уже знаем. Не будем вам мешать, пойдем спать, а то с этими поисками совсем ноги не держат.

На следующее утро начальник сыскной проснулся, умылся и тотчас же пошел в комнату Кочкина, который тоже встал, свежий и бодрый стоял перед зеркалом и пытался причесать непослушные жесткие волосы.

– Доброе утро! – приветствовал его Фома Фомич. – Как спалось после всех приключений, выпавших на твою долю?

– Не буду жаловаться, спалось хорошо, я бы даже сказал, очень хорошо!

– Так, может, почаще устраивать тебе эти приключения, глядишь, и сон наладится…

– Да у меня сон и без того хорош! Незачем мне эти приключения. С такими приключениями можно и без головы остаться…

– Тут вопрос в другом. – Лицо начальника сыскной в мгновение сделалось серьезным и строгим. – Если человек заранее знает про подвох и все равно идет туда, куда его приглашают, есть ли у него на плечах голова? Может быть, он уже безголовым туда пошел! – в голосе Фомы Фомича звучал хоть и скрытый, но хорошо слышимый упрек.

– Ну виноват я, виноват! – пряча в карман расческу, проворчал недовольный Кочкин.

– Нет, об этом поговорить стоит особо. Ты довольно опытный человек, но, несмотря на свой опыт, допустил непростительную оплошность. А что, если бы они тебя убили? Ведь спаренный кистень – орудие опасное, метни его не так, как следует, и все – нет человека…

– Виноват!

– То, что ты будешь бесконечно повторять о своей вине, еще ни о чем не говорит. Здесь важно, понял ли ты! Но, глядя в твои глаза, я прихожу к выводу, что если и понял, то не до конца…

– Ну, это ведь наша служба, просто со мной произошел несчастный случай…

– Нет! – оборвал своего чиновника особых поручений фон Шпинне. – Это не несчастный случай, это пренебрежение правилами, вот что это. А несчастный случай, это если бы ты просто шел по улице и на тебя напали, случайно. Вот тогда бы это и был несчастный случай.

Меркурий Фролыч сел на кровать, облокотившись левой рукой о колено, опустил на нее голову и принялся понуро глядеть в пол. Это должно было означать, что он все осознал и раскаивается в содеянном, а также впредь обещает не поступать подобным образом.

Фома Фомич еще какое-то время порассуждал, как важна порой бывает дисциплина, что это есть краеугольный синий камень всего, и не только сыска, ведь на дисциплине стоят государства, а не на чем другом…

– Нет, на людях! – возразил ему Кочкин.

– А что твои люди без дисциплины? Неуправляемая толпа, вот что такое люди без дисциплины! Я согласен, с одним только порядком далеко не уйдешь, нужны люди, ой как нужны. Однако людьми нужно руководить. А как ими прикажешь руководить, если они ничего не понимают, даже грозящей опасности? Ну да ладно, думаю, с тебя достаточно. Только запомни, что в следующий раз я с тобой цацкаться не стану, накажу! Понял?

– Понял!

– Ну раз так, то поговорим о деле, о том, что мне рассказала бабка Щетиниха…

– Так она вам что-то рассказала? – Кочкин поднял голову.

– Да, представь себе, рассказала. Ведь это именно она принимала роды у Прудниковой и отлично все помнит. Действительно, у Глафиры Прудниковой родилась девочка…

– Все-таки родилась! – воскликнул Меркурий и, вскочив с кровати, нервно прошелся по комнате.

– Не перебивай. Да, у Прудниковой родилась девочка, но родилась недоношенной, потому вскоре умерла!

– Умерла? – обреченно переспросил Кочкин и снова сел на кровать.

– Да.

– Выходит, что все впустую.

– Да нет, не впустую. У Глафиры за полтора года до этого родился мальчик, а вот он выжил…

– Мальчик? – Кочкин опять вскочил на ноги.

– Представь себе.

– А кто отец, Скворчанский?

– Нет! Отец неизвестен… – И начальник сыскной рассказал Меркурию все, что узнал от повитухи.

– А откуда же тогда появились эти разговоры о дочери, раз она умерла в младенчестве?

– Значит, нас кто-то намеренно вводит в заблуждение. И нам предстоит во всем этом разобраться!

– А как же Канурова? И эта надпись на табличке в Татаяре, мол от дочери? – Меркурий скреб ногтями затылок и метался глазами по комнате.

– Ничего не могу сказать! – ответил Фома Фомич.

– А может быть, Канурова – это и есть сын Прудниковой?

– Что значит Канурова – сын Прудниковой? – Начальник сыскной удивленно взглянул на Кочкина и поводил головой из стороны в сторону, как бы говоря тем самым: «Да, брат, видать, сильно тебя приложили кистенем…»

– Ну, просто выдавал себя за девку, ходил в женском, а на самом деле это мужчина. Ведь такое бывает… Я вот читал в «Приключениях»…

– Чтение – это, конечно, благо… – перебил Кочкина Фома Фомич, – но ты говоришь ерунду!

– Почему?

– Да потому, что у Джотто с Кануровой была связь. Он наверняка мог отличить мужика от бабы и сказал бы нам, что Канурова не женщина… Нет, твое предположение – это фантастика! Нужно думать о том, что реально.

– И что же реально?

– То, что Прудникова родила мальчика, и нам его нужно отыскать. Меня сейчас мучает один вопрос: знал ли Скворчанский, что у Глафиры есть ребенок – мальчик?

– Наверное, это зависит от того, кто отец мальчика. – Вскинул руку Кочкин. – Может быть, это какой-то сослуживец Скворчанского. Судя по всему, Глафира любила военную форму…

– Может быть, может быть. Нет, как все-таки плохо, что полк расформирован, военная жизнь Скворчанского ускользает от нас. А было бы очень занятно и интересно узнать, как служил городской голова, какие у него были отношения с другими офицерами, может, он с кем-то дружил, может, у него были долги…

– Вы думаете, у него были долги?

– Ну а как же без них? – начальник сыскной потер подбородок. – Долги есть всегда, а в том, что они были у Скворчанского, я почти уверен. У офицера нашей армии, как, впрочем, и любой другой, они появляются всегда одним и тем же путем – это проигрыш в карты.

Дальше Фома Фомич рассказал Кочкину о некой Манефе, к которой собирался сходить, да помешали известные события.

– Она местная знахарка. Щетиниха призналась мне, что ходил тогда слух, будто бы какой-то человек был у этой Манефы и купил сильную отраву. А для чего купил, никто не знает! – сказал Фома Фомич и выразительно двинул бровями.

– Когда вы собираетесь идти к этой Манефе?

– Вместе сходим, тебе, наверное, тоже будет интересно ее послушать. Я, кстати, совсем забыл спросить, может быть, Раиса Протасовна тебе что-нибудь интересное рассказала, когда ты с ней тут наедине остался?

– Да! – отмахнулся Кочкин. – Как заладила про Татаяр мне рассказывать, какой он хороший в сравнении с Сорокопутом. Я поэтому и сбежал, когда возможность появилась, уже и не думал, что как-то странно вы меня зовете, без секретного слова…

– Значит, Раиса Протасовна тебе голову задурила. Ну ничего, сейчас у нее жизнь изменится и, возможно, в лучшую сторону, по крайней мере врать перестанет…

– Такие не перестают! – заметил Кочкин.

– Ладно, хватит болтать, время не ждет, пора идти искать Манефу.

– А завтрак?

– Завтрак? Перекусим где-нибудь в городе, должна же у них тут быть какая-нибудь чайная или трактир…

Сыщики спустились вниз, за стойкой по-прежнему стояла Акулина.

– Что же это, Раиса Протасовна еще не пришла?

– Да нету еще…

– Может быть, случилось что? – задал осторожный вопрос Кочкин, простодушно глядя на Акулину, но та только пожала плечам. Было видно, что не сильно ее заботит отсутствие сестры. Меркурий понял это и решил немного поднажать. – Может быть, в полицию сообщить, мало ли что?

– Да ну что вы, какая полиция! – неожиданно всполошилась сестра. – Так уж сколько разов бывало. Порой, – Акулина стал говорить тише, – она и на три, и на четыре дня пропадала…

– А где ее сын?

– Какой сын? – глаза Акулины смотрели на Кочкина непонимающе, потом она перевела их на Фому Фомича, точно хотела спросить у того, про какого сына разговор идет?

– А что, у Раисы Протасовны нету сына? – Меркурий Фролыч спрашивал без нажима, простовато, точно это его если и интересовало, но не сильно.

– Да какой у нее сын, она ведь и не замужем! – воскликнула Акулина.

– Ну, такого разве не бывает, сама не замужем, а ребенок есть? – спросил Кочкин.

– Бывает, конечно, только нас эта радость, слава тебе господи, обошла стороною! – ответила Акулина. И Кочкин, и Фома Фомич ожидали, что она перекрестится, но сестра только приложила руку к груди.

– Ну, значит, мы ошиблись, – сказал Меркурий и тут же, чтобы у женщины не было времени думать над его словами, задал вопрос: – Мы хотели вот о чем спросить. У вас тут, в Сорокопуте, говорят, знахарка знатная есть, будто бы любые болезни лечит, и зовут ее, дай бог памяти… Кажется…

– Манефа ее зовут, Манефа Шептунова, – пришла на помощь Кочкину Акулина. Тот радостно закивал. – А чего вы хотите?

– Узнать, где она живет, чтобы навестить. Хвори, знаете ли, одолевать стали. Нет, не меня, вот Фому Фомича. Он мужчина-то видный, но страдает мужским бессилием. У нас там, в Татаяре, никто не берется, говорят, что все, вот как оно есть, так и будет, но мы надежды не теряем. – Кочкин обернулся к Фоме Фомичу и жалостливыми глазами посмотрел на него.

Надо заметить, начальник сыскной к словам своего помощника отнесся с глубоким равнодушием, точно речь шла и не о нем, а о ком-то другом. Акулина, беспрестанно глядя на точеное лицо барона, объясняла Кочкину, как можно найти Манефу.

– Только ее может дома не быть… – сказал она, когда сыщики уже стояли в дверях.

– А где она может быть?

– Да она у нас богомольная, а к старости, говорят, вообще на этом деле умом тронулась, в церкви ее найдете…

– А что за церковь?

– Да там она одна у них, почти рядом с ее домом. С церковью не ошибетесь, там дом Манефы и найдете!

– Ну, это если вы нам все верно объяснили, – заметил Кочкин, и они с Фомой Фомичом вышли на улицу.

– Я правильно объяснила, вы не сомневайтесь! – вслед сыщикам проговорила Акулина, дергая головой и отчего-то хмыкая, хотя почему она хмыкала, можно было и догадаться.

￼

Глава 33

Манефа

Дом знахарки отыскали быстро. Казалось, ее в Сорокопуте знают все. А может, так и было на самом деле.

– Мы правильно идем? – спрашивал Кочкин.

– Правильно! – отвечал ему случайный прохожий.

Домик Манефы оказался небольшим, ничем не отличался от домика повитухи, правда, был более ухожен или казался ухоженным из-за расположенных перед домом грядок и цветочных клумб. Калитка была не заперта, Фома Фомич смело толкнул ее и вошел во двор. Кочкин выказал опасения, что возле дома может быть собака.

– Нет! – уверенно проговорил фон Шпинне.

– Почему?

– Такие, как эта Манефа, собак не держат…

– Почему не держат? – Кочкин все еще не решался войти в калитку.

– А зачем ей собака? Ремесло, которым занимается Манефа, лучше любой, даже самой злой, собаки охраняет ее дом. Да ты сам подумай: кто отважится у нее что-то украсть? Ведь знахарка – это ее официальное занятие, так ее уездные власти именуют, а слывет она в Сорокопуте, скорее всего, ведьмой. Ну что встал, входи. Я тебя уверяю, собаки в этом дворе нет!

– Да я уже и не о собаке тревожусь, по мне лучше уж, если бы собака была…

– Ну, тебя не поймешь. Хорошо, если боишься, я пойду один, а ты здесь покарауль…

– Нет-нет, я тоже с вами, хочу на ведьму глянуть… Я ведь, признаться, никогда их не видел.

– А не боишься?

– Ну, есть робость, однако умеренная, – проговорил Кочкин, хотя по лицу его было видно – боится, и боится крепко.

– Ну, пойдем тогда, что стоять? Входи, а я калитку закрою! – сказал фон Шпинне.

Однако Кочкин, как ни старался, не мог сдвинуть с места ни правую, ни левую ногу, точно приклеились они к земле. Он стоял и только раскачивался взад-вперед, как ракитовая жердина на ветру. Фома Фомич смотрел на это со смехом.

– А назад ты сможешь ступить? – спросил он у своего помощника.

– Назад? – проговорил беспомощно Кочкин.

– Да, сделай шаг назад!

Кочкин сделал шаг, удивился и даже обрадовался.

– Могу! – закричал он весело.

– Ну, если можешь назад, значит, должен смочь и вперед. Давай шагай и ни о чем не думай!

Чиновник особых поручений собрался, напружинился, точно собирался ступить в ледяную воду, и, сам того не ожидая, сделал шаг вперед.

– Получилось! – тараща на Фому Фомича глаза, сказал он, широко открывая рот.

– Ну а чего не получится? Теперь давай вторую ногу переставляй, будем учиться ходить заново…

Кочкин сделал еще один шаг, чему тоже был несказанно рад.

Фома Фомич смотрел на него и криво улыбался.

– Не нравится мне ваша улыбка! – заметил Кочкин, бросая взгляд на барона.

– Улыбка как улыбка, что в ней не так?

– Да чую я, Фома Фомич, подвох какой-то. Вот чую, а что за подвох, понять не могу! – пробираясь во двор мелкими шагами, проговорил Кочкин.

– Это хорошо, что чуешь. Чутье в нашем деле вещь очень полезная, а вот то, что не понимаешь, в чем подвох, это плохо, очень плохо…

– Но вы-то мне пропасть за так не дадите, расскажете, в чем подвох?

– Расскажу. Дело тут вот в чем – этот двор, куда ты никак войти не можешь, это не двор Манефы, ее дом рядом.

– А это чей двор?

– Да черт его знает, чей он. Чей-то. Одно могу сказать точно – не Шептуновой! – со смехом в голосе проговорил начальник сыскной.

– А почему же я стою как вкопанный и шага ступить не могу?

– Это ты, Меркуша, у кого спрашиваешь, у себя или у меня? Или, может, еще у кого-то?

– Смеетесь надо мной! – проворчал Кочкин.

– Отчего же не посмеяться, если хороший повод есть, например как сейчас!

– Да ну вас!

– Что, дураком себя чувствуешь?

– Чувствую! – кивнул Кочкин, все еще не знающий, куда ему идти, то ли вперед, то ли назад.

– Вот и я себя дураком чувствовал, когда ты там, у Мамыкиных, меня черт его знает кем объявил. Мужской силы, дескать, у меня нету и без знахарки нам не обойтись…

– Но это же я для общего дела, чтобы подозрения не вызвать!

– А чего же ты тогда себя слабым не объявил для общего дела, чтобы подозрения не вызывать? – с нотками металла в голосе спросил фон Шпинне.

– Ну, я думал, что…

– Что ты думал?

– Виноват…

– Вот и я виноват, что с тобой комедию эту разыграл. А стоишь ты возле чужого дома и войти не можешь, потому что это самовнушение. Видать, сильно тебя в детстве ведьмами напугали!

– Да никто меня не пугал… – буркнул Кочкин, и это явно говорило – было что-то в его детстве, было…

– Ну ладно, – кивнул фон Шпинне. – Отомри и пошли к настоящей ведьме. Посмотрим, как ты там во двор зайдешь.

Подошли к соседнему дому. Дворы похожи, грядки похожи, сыщики смотрели на этот двор и думали: а не ошиблись ли они и на этот раз? Однако думать долго не пришлось. По улице шла какая-то старуха, они остановили ее и спросили, в этом ли доме живет Манефа Шептунова.

– В этом, – коротко ответила старуха и вошла в калитку шептуновского двора. Пройдя несколько шагов, остановилась и, обернувшись к сыщикам, прокричала: – Ну, чего стоите, рты разинув? Входите, раз пришли…

– А вы, бабушка, кто будете? – спросил Кочкин.

– Да кто? Я и есть та самая Манефа, к которой вы пришли!

– А собака у вас есть? – продолжил пытать старуху Кочкин.

– Нету у меня собаки, я сама как собака! – сказав это, Манефа повернулась к Меркурию и улыбнулась ему белыми ровными зубами, которые выглядели на старом сморщенном лице как-то сказочно пугающе. – Входи, входи, это ты, что ли, от мужской слабости страдаешь? – спросила она Кочкина. Вопрос этот указывал на то, что слухи в Сорокопуте распространяются с чудовищной скоростью.

– Нет, это не я! – скороговоркой выпалил Кочкин.

– А кто, ты? – Манефа перевела взгляд на фон Шпинне. Но тот не ответил, потому что за него сказал Кочкин:

– Нет, это не он, мы вообще другие люди… Мы, бабушка, из полиции. Хотим задать вам один вопрос, ну, может быть, два…

– Может, тогда в дом пройдем, – предложила Манефа.

– Да думаю, что не стоит, – ответил ей фон Шпинне и добавил, указывая на зеленую скамейку у стены: – Вот здесь сядем и поговорим.

– Ну, давайте здесь! – согласилась Манефа.

Сели, начальник сыскной с одного края лавочки, а старуха-знахарка с другой. Кочкин остался стоять.

– Ну, чего спросить-то хотели? – светло-коричневые глаза старухи чуть-чуть косили, поэтому создавалось впечатление, что она смотрит куда-то в сторону.

– Ходят слухи…

– Слухи завсегда ходят, хоть и ног у них нету! – бросила знахарка.

– Так вот… – продолжал Фома Фомич, – ходят слухи. Хотя нет, не так. Вы вначале вот что скажите: вам знакома такая фамилия – Скворчанский?

– Скворчанский? – Старуха задумалась, склонив голову, повязанную черным платком с белой оторочкой, чуть в сторону. – Нет, я про такого не слыхала, а кто это?

– Вот теперь я вернусь к слухам. Они утверждают, что именно Скворчанский приходил к вам и будто бы просил, чтобы вы продали ему какую-то сильную отраву…

– И когда такое было? Я и вовсе отравами не торгую! – отмахнулась старуха. – А слухам не верьте. Я, что же это, душегубка какая?

– Значит, никакой Скворчанский к вам не приходил и отравы не просил?

– Ну, я так сказать не могу. Ко мне многие приходят, отраву просят, но я никому ничего такого не продаю. Нет, нет! А скажите, когда это было, когда ко мне этот Скворчанский приходил? Ну, по слухам?

– Было это больше двадцати лет назад.

– Больше двадцати лет назад, – старуха, приложив сухую, как ветка, ладонь к щеке, рассмеялась, – да я уж не помню, что вчерась было, а вы про двадцать лет…

– Хорошо, пойдем с другого боку. Вы помните Прудникову Глафиру?

– Это ту, которую живой похоронили? – спросила знахарка.

– Откуда вам известно, что ее похоронили живой?

– Ну, известно откуда, по слухам! Сказывали, будто бы муж ее отравить хотел, но не отравил. Вместо яда подсыпал ей сонное зелье, вот она и уснула. А ее за мертвую приняли и похоронили…

– Вот у меня сразу и вопрос: если муж подсыпал Прудниковой сонное зелье, откуда он его взял?

– Ну, я не знаю…

– Да вы не торопитесь, подумайте. Может быть, все-таки кто-то приходил к вам за зельем, и вы ему его продали?

– Дело-то давнее, может, и приходил кто-то, сейчас уж трудно припомнить… – Старуха беспокойно перебирала темными узловатыми пальцами складки канифасовой юбки.

– Значит, мог и приходить, зелье спрашивать?

– Мог, но я не помню, вот как на духу! – Манефа сложила руки на груди.

– А скажите мне тогда как на духу, есть ли такое снадобье, выпив которое, человек может уснуть таким образом, что его примут за мертвого?

– Такое снадобье есть, врать не стану…

– А вы его кому-нибудь продавали?

После вопроса начальника сыскной Манефа замолчала и долго сидела, все раздумывала чего-то.

– Вы говорите, говорите, вам за это ничего не будет. Мы сюда приехали не вас арестовать, мы другого человека ищем…

– Продавала я такое зелье, было дело. Но всего лишь один раз!

– Кому? Вы нам можете назвать, кто у вас его покупал? – голос фон Шпинне сделался тихим, вкрадчивым.

– Могу, да и что вам проку от этого? Человека, который у меня это зелье покупал… он уже в живых не значится – помер!

– Вот как! Ну, тогда назовите его имя, это вряд ли кому-то может повредить.

– Аристарх Иванович! – сказала, понизив голос, старуха.

– А кто это?

– А вы не знаете?

– Нет!

– Это как раз и есть отец Глафиры Прудниковой!

– И он покупал у вас это зелье?

– Покупал, – кивнула старуха, смотря себе под ноги.

– А он говорил вам, зачем ему это зелье?

– Говорил…

– Ну!

– Что «ну»?

– Что он вам говорил? – чуть повысил голос фон Шпинне.

– Говорил, что хочет от дочкиного жениха избавиться…

– Фамилию называл?

– Чью?

– Жениха, от которого хочет избавиться!

– Нет, не называл, да я и не интересовалась. Мне, если по правде, это без надобности – кто и от кого хочет избавиться…

После слов знахарки начальник сыскной задумался. Встал с лавочки, прошелся, приговаривая: «Так-так-так!» Затем снова сел.

– Это сонное зелье, если его добавить в пищу больше, чем нужно, может убить человека?

– Нет! – мотнула головой Манефа. – Убить оно не убьет, просто человек уснет и не проснется!

Начальник сыскной и Кочкин, который стоял и молчал в продолжение всего разговора, переглянулись.

– Не думаю, что понял вас. Как это – уснет и не проснется? Не значит ли это, что он умрет?

– Ну, наверно, значит. Однако я так не говорю, я говорю по-другому…

– Уснет и не проснется?

– Да!

– Ну что же, подытожим: у вас брал снадобье Аристарх Прудников – отец Глафиры – и объяснил это тем, что хочет избавиться от Глафириного ухажера. Так?

– Так, – кивнула старуха.

– А вскорости после этого визита почему-то помер сам… Так?

– Так, сам помер!

– Вам тогда не показалось это подозрительным?

– Чего? – от непонимания вопроса старуха съежилась и подобралась, точно ожидала удара.

– Вам не показалось странным, что Прудников умер?

– Нет, а чего тут странного? Люди мрут. Так всегда было, да, наверное, и будет…

– Но умер он как-то внезапно, и, самое странное, после того, как приходил к вам…

– Ну, это было не сразу, а спустя, может быть, полгода. Я точно не помню, давно это было, помню только – не сразу…

– А жена Прудникова, мать Глафиры, когда умерла?

– Да почти что сразу за мужем и ушла. Сказывала, что видит его каждую ночь и будто бы зовет он ее к себе. А это верный признак, что скоро и ей в путь-дорожку собираться нужно…

– Поговаривают, что Прудников не сам помер, а помогли ему. И вроде как Глафира к этому руку приложила. До вас такие слухи доходили?

– Доходили, конечно. Однако я в них не верю. Не похоже было, чтобы она это сделала, тихой Глафира была. Потому ей и с мужчинами не везло, поддавалась быстро, а в бабском деле это большой недостаток, – заметила знахарка.

– Ну, может, к смерти Прудникова и его жены как-то причастен муж Глафиры?

– А вот это, прости меня, Господи, больше на правду похоже. Оно, может быть, так и произошло. Может, Глафира и сама отравы отцу подсыпала, однако не по своей воле, кто-то ее заставил…

– Заставил? – с сомнением в голосе спросил фон Шпинне.

– Я же говорю, мягкосердечная была, податливая, да и с отцом у нее было не все ладно. Вы же, наверное, слыхали, что он хотел за Сиротина ее отдать?

– Нет, не слыхали!

– Старший Прудников хотел, чтобы Глафира за Сиротина пошла. Поначалу уговаривал и так и эдак, мол, подумай, рассуди, что тебе лучше… А после того как у нее случай произошел, ну, мальчика она родила, после этого Прудников стал уже настаивать…

– А кто такой Сиротин?

– Купец первой гильдии, Кузьма Сиротин. Правда, что для Глафиры он был староват, лет на тридцать ее старше, однако богат, сильно богат, весь из золота!

– А жена его куда делась, раз он в таком возрасте оказался неженатым?

– Он вдовый был, а жена его померла.

– Отчего?

– Болела сильно, кровотечения у нее были, вот и померла…

– И что, нельзя было ей никак помочь?

– Да, наверное, можно было, она много по докторам ездила, да все впустую…

– А к вам приходила?

– Ко мне? – старуха удивилась.

– Ну да, к вам, вы же знахарка.

– Нет, ко мне не приходила. Она, эта Сиротина, из чистых была, гребовала нами… Слухи ходили, вроде как у Прудникова с Сиротиным какой-то сговор был, ну, насчет того, чтобы отдать за него Глафиру. Только при живой жене это невозможно. Прудников так ему и сказал. А вот ежели Богу угодно будет ее прибрать, тогда, что же, тогда – в добрый час…

– Сиротин к вам приходил? – пристально глядя в глаза знахарке, спросил Фома Фомич.

– Нет! – ответила она поспешно, и было видно, что врет.

– А я вот думаю, что приходил, и просил у вас все то же зелье сонное. Мол, жену бессонница мучает, врачи помочь не могут, а к знахарке она не идет, гребует… ведь это от него вы узнали, что жена брезгливо относится к знахаркам?

– От него! – сказал старуха и поджала тонкие губы.

– Стало быть, все-таки он к вам приходил.

– Приходил, юлить не стану, да и вижу, что от вас не спрячешься. Приходил…

– Зелье сонное просил?

– Просил!

– И что, вы ему продали? Да не бойтесь, говорите.

– А как меня за это дело на каторгу? – отведя глаза в сторону, спросила Манефа.

– Да какая там каторга? Чтобы вас привлечь к суду, нужно проделать кучу работы: собрать ворох доказательств, получить письменные свидетельства тех, кто пострадал от ваших действий, а также письменные свидетельства их родственников. Ну, я не буду все перечислять. Вам и так должно быть понятно, что никто этого делать не будет, а без этого, увы, дело в суде развалится, как необожженный глиняный горшок. Да еще на это все и давность накладывается. Нет, вам, скорее всего, ничего не грозит, я уж точно не буду этим делом заниматься. Передо мною стоят несколько иные задачи, но мне важно, чтобы вы рассказали правду. Понимаете? От этого зависит успех или неуспех моих дальнейших действий. Из того, что вы мне рассказали, я прихожу к выводу – вы торговали этим сонным зельем направо и налево без каких-либо угрызений совести. Теперь поняли, что совершали, отсюда и богомольство. Да оно и правильно, грехи нужно замаливать, если, конечно, то, что вы совершали, можно замолить…

– Ну, это Богу решать! – искоса глядя на Фому Фомича, сказала Манефа.

– А я и не спорю, конечно же Богу, и только ему. От людского суда уйти можно, а от того… – фон Шпинне указал пальцем в небо, – …не уйдешь, там уж все доказательства собраны, проштемпелеваны и в папку судеб подшиты! Всего-то и осталось, что грозным голосом зачитать их вам!

– Страшно вы говорите! – пробормотала старуха.

– Ну какой в моих словах страх? Страх там будет, и такой страх, что кожа лопнет.

Начальник сыскной еще не договорил, а старуха уже закрыла глаза и мелко-мелко задрожала. Руки ее были сжаты в кулаки, а зубы громко стучали.

– Что это у нее, падучая? – спросил Кочкин, с интересом глядя на знахарку.

– Нет, это не падучая, при падучей зубами не стучат, при падучей зубы стискивают и, бывает, так сильно, что они ломаются. А это я даже не знаю что, может быть, религиозный экстаз. Она же все-таки у нас богомольная… – фон Шпинне говорил и при этом довольно спокойно рассматривал бьющуюся в мелких судорогах знахарку. Ему даже в голову не приходило как-то ей помочь. Кочкин больше нервничал.

– А что, если помрет? – мечась из стороны в сторону, спрашивал он у начальника.

– Ну, помрет, значит, судьба у нее такая! – цинично философствовал фон Шпинне.

– Может, доктора позвать?

– Какие доктора, Меркуша? Ты, я вижу, после своих приключений сердобольным стал. Ты эту блажь выброси из головы, это в нашем деле помеха!

Старуха между тем стала приходить в себя, дрожать перестала. Было видно, как расслабились сжатые в кулаки руки, зубы уже не стучали. Она открыла глаза и тотчас зажмурила от яркого солнца. Потом проморгалась и слезливо осмотрелась вокруг, точно припоминая, где она и с кем говорит.

– Что с вами? – спросил Фома Фомич.

– Да сама не знаю, привязались на старости лет хвори какие-то, а отвадить не могу никак. Вот и случается, вы уж меня извините…

– Да за что? Вы в том невиноваты, это все годы ваши. Вы помните, о чем мы с вами говорили? – начальник сыскной сразу после обретения знахаркой чувства реальности постарался вернуть ее к прежнему разговору.

– Нет, ничего не помню. У меня после этого всю память напрочь отшибает, но вы мне напомните…

– Да не стоит. Вы нам вот что скажите, уважаемая Манефа, где тут у вас находится деревня Шаповалово? Знаете, где?

– Знаю! – кивнула старуха и подробно объяснила сыщикам, как в эту деревню попасть. После чего они простились с ней и ушли, а старуха, обессиленная после случившегося с ней припадка, продолжала сидеть на лавке.

– Калитку только на запор заложите! – крикнула она вслед сыщикам.

– Непременно! – бросил Кочкин, не оборачиваясь.

￼

Глава 34

Деревня Шаповалово

– Ну что, я так понимаю, путь наш лежит дальше, вглубь России, мы едем в деревню Шаповалово. Кстати, я не могу припомнить, что это за деревня такая? Вроде где-то слышал, а где, забыл… – проговорил Кочкин, начав, как у него нередко случалось, с утверждения и закончив вопросом.

– Ты забыл про деревню Шаповалово?

– Забыл! Но вы мне наверняка напомните…

– Нет, я тебе напоминать не стану, давай сам мозги напрягай, иначе разучишься ими пользоваться.

У фон Шпинне была одна неприятная, по мнению Кочкина, привычка – требовать от своего чиновника особых поручений, чтобы тот непременно старался самостоятельно думать. На что Меркурий Фролыч всегда очень болезненно реагировал, полагая, что тратить на это время не стоит. Зачем вспоминать про деревню Шаповалово, когда о ней помнит Фома Фомич? Ну это просто глупо!

– Деревня Шаповалово, Шаповалово, Шаповалово… – забубнил себе под нос Кочкин, и это продолжалось до самой гостиницы, в которую они возвращались. Бубнил это чиновник особых поручений не случайно, он хотел вызвать у фон Шпинне недовольство, чтобы тот, устав от скуления, наконец махнул рукой и сказал, что это за деревня. Однако Фома Фомич точно и не слышал Кочкина. Шел рядом с ним, думал о чем-то своем, временами резко останавливался, смотрел по сторонам. Кочкин тоже останавливался. После чего они шли дальше.

– Ну что, вспомнил деревню Шаповалово? – спросил барон, когда они поднимались по ступеням мамыкинской гостиницы.

– Вспомнил! – мотнул головой тот.

– А я думаю, что ты и не забывал про нее.

– Да в том-то и дело, что забыл! Вот как ножом отрезало, но теперь вспомнил.

– Ну говори! – начальник сыскной взялся за ручку гостиничной двери, но не для того, чтобы открыть, а чтобы воспрепятствовать Кочкину войти внутрь.

– Это деревня, из которой в Сорокопут приехали купцы Прудниковы. Это их родная деревня. Скажу больше, вы там рассчитывали найти тех, кто воспитывал сына Глафиры.

– А ты думаешь, мы там никого не найдем? – открывая дверь и пропуская Кочкина вперед, спросил Фома Фомич.

– Ну, это как повезет! – с благодарственным кивком Меркурий шагнул через порог.

За гостиничной стойкой стояла Акулина.

– Так что же это, Раиса Протасовна еще не появилась? – спросил Кочкин.

– Нет! – весело ответила та.

– Скажите мне, Акулина Протасовна, а где у вас здесь можно пролетку нанять?

– А вам за какой надобностью, и далеко ли ехать?

– Да надобность у нас одна – служебная, а ехать, как нам объяснили, недалеко, в деревню Шаповалово…

– В Шаповалово?

– Да, а чему вы удивились?

– Нет-нет, это вам показалось. Шаповалово действительно недалеко. А что касаемо пролетки, то я вам смогу помочь. У меня имеется, ну, не пролетка, а хорошая рессорная бричка с кучером. И если сойдемся в цене, то пожалуйста…

В цене сошлись быстро. Если честно, фон Шпинне особо не торговался, сколько сказали, столько и выложил, ведь речь сейчас шла не о деньгах. Да надо отдать справедливость и Акулине, она запросила не очень много. В общем, все складывалось как нельзя лучше. Через полчаса бричка уже стояла возле гостиницы.

Деревня Шаповалово большая, со сложной, вовсе не деревенской планировкой. Если прочие крестьянские селения выстроены как придется, то есть вкривь и вкось, то в Шаповалово все было по-другому: в центре села располагалась площадь, круглая и хорошо утоптанная, а от нее лучами во все стороны разбегались улицы.

– Ишь как у них тут все, сплошная геометрия! – заметил, выбираясь из брички, Фома Фомич.

– Да барин ихний, прежний, такой порядок завел, чтобы ровно все было, – сказал, озираясь по сторонам, сидящий на козлах кучер. – Мужики сказывали, тут вот, на площади, столб ставили и от его бечеву в стороны натягивали, а по ним уже улицы закладывали. И чтобы чуть-чуть в сторону, так ни боже мой…

– А ты бывал здесь раньше? – спросил кучера фон Шпинне.

– Ну как же? Бывал, и не один раз. Деревня ведь не зря Шаповалово обзывается, тут шаповалы живут, шапки валяют. Лучшие в округе! А у нас, как ни крути, без шапки зимой… до весны не дотянешь, уши на полку положишь. Вот и ездим сюда. Да оно, если говорить по правде, и дешевле, чем на рынке…

– А лошадь сюда гнать тоже, наверное, чего-то стоит? – внес в разговор свою хозяйственную лепту Кочкин.

– Ну и мы тоже ведь не дурные! Зачем из-за одной шапки в Шаповалово ездить? Деньжат подкопишь, приедешь сюда, да сразу шапок десять, а то и двадцать купишь! – проговорил кучер и мечтательно прикрыл свои кисельные глаза.

– Зачем же тебе столько? – спросил Кочкин.

– Да мне они незачем, на продажу. Вот и своя шапка оправдалась, и лошади, и овес. Да еще в прибытке остаешься.

– Хитро!

– Ну, это уж у кого к чему способности. Я вот, к примеру, мог бы купцом стать, только капиталу для начала нету. А если бы был, только бы меня и видели. Я бы такую коммерцию закрутил, что любо-дорого…

– Ну а чем бы торговать стал? – повернул голову в сторону кучера фон Шпинне.

– Да чем? Шапками. Это, если внимательно глянуть, золотая жилка. А ведь есть такие места, где за нашу шапку вдвое дают…

Еще немного поговорив о выгодах торговли шаповаловским товаром, сыщики, оставив кучера с коляской возле сходного дома, пошли искать старосту. Нашли его у себя во дворе, он сидел под вишневым деревом и строгал ножом какую-то палку. Фома Фомич быстрым шагом приблизился к нему и, не давая старосте возможности задавать вопросы, сказал:

– Я полковник фон Шпинне, это… – Фома Фомич кивнул в сторону Кочкина, – чиновник особых поручений при начальнике губернской сыскной полиции господин Кочкин.

Староста от неожиданности и такого напора уронил нож и палку. Вскочив на ноги, он был по-домашнему простоволосый, босой, в полотняной рубахе и таких же портках, однако на груди висел бронзовый знак отличия, принялся кланяться. Больше кланялся Кочкину, очевидно, на него произвела впечатление его должность.

– Ну хватит! – остановил фон Шпинне. – А то, не ровен час, голова отвалится, и как ты потом без головы? Мы к тебе по делу. Где присесть можно?

Староста тут же, не говоря ни слова, умчался и скрылся в опрятном, под дранковой крышей домике с мытыми оконцами и белеными стенами. Через мгновение перед сыщиками появились два венских стула, а сам староста был уже обут в поршни, а на голове картуз.

– Вот, ваше степенство, присаживайтесь! – сказал он свои первые слова. Голос у него оказался распевным, диаконским. После чего сорвал с головы картуз, как знак уважения, и повесил на сук вишневого дерева.

Фома Фомич с Кочкиным сели на предложенные стулья, а староста вернулся на своем место – перевернутое вверх дном старое деревянное ведро.

– Чем могу быть полезен?

– Тебя зовут-то как?

– Тимофей.

– А по батюшке?

– Да зачем по батюшке…

– Такой порядок. Как по батюшке?

– Тимофей Силыч…

– Так вот, Тимофей Силыч, как я уже говорил, мы с господином Кочкиным к тебе приехали по делу. Дело у нас срочное и важное. И такой важности, что нельзя его ни на миг отложить. Скажи нам, это ведь у вас здесь когда-то проживали Прудниковы?

– Прудниковы? – староста почему-то потрогал нос.

– Да!

– Это те, что мучной торговлей в Сорокопуте занимались, а опосля вымерли все? – староста пригладил редкую сивую бороденку.

– Да, эти самые.

– Эти точно, ваша правда, у нас проживали, только давно это было. Я уже и не припомню, как они выглядели, Прудниковы эти…

– А это и не нужно! – оборвал старосту фон Шпинне. – Ты мне, Тимофей Силыч, вот что скажи: какие-нибудь родственники у Прудниковых в Шаповалово остались?

– Сродственники? Нет, сродственников у них тут не осталось. Была бабка, да и та уж лет как пять назад приказала долго жить. Но была она родственницей или нет, сказать точно не берусь. Слухи ходили разные: одни утверждали, что была, а другие говорили – не была. И не знаешь, кому верить!

– Эта бабка одна была или с ней еще кто-то жил?

– С ней жил пацан…

– Что за пацан?

– Говорили, что это вроде бы сын Глафиры Прудниковой, незаконнорожденный. Родители настояли, чтобы Глафира, после того как разрешилась от бремени, отдала его…

– И, стало быть, они привезли его к этой бабке, которая, может, и не родственница?

– Верно! – выпятив нижнюю губу, кивнул староста.

– Долго мальчик воспитывался у нее?

– Да, почитай, лет до пятнадцати, а потом пропал, и никто не знает куда. После этого и бабка померла, то ли от старости, то ли от тоски, а может, от того и другого, все вместе навалилось.

– Припомни, Тимофей Силыч, может быть, этот пацан, как его звали-то?

– Федором! А фамилию ему присвоили по вопросу – чей? Ну а чей? Бабкин!

– Понятно! Так вот, может, этот Федор Бабкин объявлялся здесь после смерти старухи?

– Точно не могу сказать, но что-то было, кто-то приезжал. После старухи какой-никакой домишко остался…

– Так кто приезжал?

– Ну, мужчина какой-то…

– Может, это и был пропавший Федор?

– Спорить не буду, может, и он, а может, и не он. – Судя по всему, у старосты на все вопросы был один ответ: «Может, да, а может, нет!» – А с другой стороны, какой прок чужому человеку сюда приезжать? Наверное, это Федор приезжал…

– Но ты с ним не встречался?

– А мне, прошу прощения, какая с того радость? С каждым сюда прибывшим не навстречаешься, да и не мое это дело. – Вяло махнул рукой староста. – Просто слухи ходили, будто кто-то приезжал, на кладбище ходил, просил мужика какого-то могилку поправить. Это было!

– А чью могилку поправить?

– Так известно чью – старухину, у которой Федор жил.

– А вот ты говорил, что после старухи домишко остался. В нем кто-нибудь живет?

– Да кто в нем жить-то будет! Он не сегодня завтра рассыплется. Пустой этот дом, стоит заколоченный, все там уже травой и мхами поросло.

– А можно нам на этот домик взглянуть?

Староста замешкался с ответом, мелькнуло у него в глазах нечто настораживающее. Повисла тишина, но ненадолго, Тимофей Силыч мотнул головой:

– А чего же нельзя, можно. Вас, что же, проводить туда?

– Это далеко?

– Да нет, тут рукой подать. Сейчас я старуху свою упрежу, что со двора пошел, чтобы она здесь поглядывала…

– На что поглядывала?

– Да вы знаете, смешно сказать, но поворовывают тут у нас, только зазевайся…

– А отчего же тогда собаку не заведете?

– Да шут его знает, как-то в голову не приходило. А может, и ваша правда, собаку завести, а то и две…

– Ну ладно, иди, предупреждай, а мы тебя здесь подождем! – оборвал старосту начальник сыскной.

– Вы это, стулья хочу в дом унести, а то мало ли…

Сыщики встали и пошли к калитке.

– Что-то мне кажется, староста ерунду говорит по поводу краж! – заметил Кочкин после того, как они с Фомой Фомичом вышли на улицу.

– Да, может быть, это ерунда, а может быть, и нет, сейчас посмотрим.

Через несколько минут староста вышел из дому и, чуть прихрамывая, пересек двор. На нем была уже новая фуражка с блестящим лаковым козырьком, сюртук синего цвета и домотканые темные штаны, на ногах сапоги.

– Только быстро я идти не смогу, нога больная…

– А что у тебя с ногой? Когда в дом шел, я заметил, ты не хромал, а сейчас хромаешь!

– Да вот привязалась пятошная шпора, то болит, то не болит. С утра так хорошо себя чувствовал, думал, весь день весело пройдет, так нет же, объявилась…

– К врачу ходил?

– Ходил, а что толку? Да у нас тут и нету врача, только фельдшер. Посмотрел, что-то сказал непонятное. Велел ногу туго, так, чтобы до крика, так и сказал – до крика, пеленать, вот и все лечение…

– А что же у вас в Шаповалово, кроме фельдшера, никого нет, бабки какой?

– Нету у нас бабки, – вздохнул староста.

– Ну, тогда тебе нужно в Сорокопут, к Манефе…

– Вот уж нет, к этой Манефе я не поеду, увольте! – в голосе старосты явилась жесткость, которой до этого сыщики не слышали.

– Ты ее, что же, знаешь?

– Да кто ее не знает, отравительницу? Она столько людей на тот свет спровадила, что сказать страшно…

– А ты откуда знаешь?

– Да откуда? Опять же по слухам, люди говорят…

– Может, врут люди твои?

– Может, и врут, только какой в том резон, врать? Скорее всего, это правда! Люди, они ведь тоже зря болтать не станут. Про кого другого такого же не болтают.

– Ну, если это правда, то почему Манефа до сих пор не сидит в тюрьме, а продолжает воле радоваться?

– Да боятся ее все! Кто на нее пойдет жаловаться? Она же потом этого жалобщика со свету сживет, а еще хуже, она на все потомство заклятие наложит. Она это, я точно знаю, может. Нет, пусть уж лучше нога болит, чем к ней идти. Лучше сразу душу черту продать, а к ней идти – это то же самое…

Так, неспешно, следуя за волочащим ногу старостой, сыщики добрались до совсем ветхого жилища с заколоченными окнами и покосившимися стенами. Однако начальнику сыскной показалось, что домишко, несмотря на его убогость и ветхость, а также на заколоченные окна, не такой уж и нежилой, как об этом говорил староста. Кто-то здесь все же проживал, тропинка к дому была набита, да дымком попахивало.

– А отчего здесь дымом пахнет? – спросил Фома Фомич у старосты.

– Да, наверное, соседский ветерком надуло…

– Нету никакого ветерка! – бросил начальник сыскной и быстро, опережая Кочкина, про-шел к входной двери. Подергал. Заколочено на совесть.

– Да нету там никого, нету! – суетливо сказал староста и тоже потянул за дверную ручку.

– Чего дергаешь, раз там никого нету? – спросил Кочкин.

– Да его степенство дергает, ну и я тоже за компанию…

– А другой вход есть? – продолжил задавать вопросы Меркурий.

– Нет, другого нету! – сказал староста и еще раз зачем-то подергал ручку двери.

– Ну что же, тогда будем ломать дверь… – тихо сказал фон Шпинне.

– А зачем ломать-то? – Староста прижался спиной к двери и даже раскинул руки. То, что он вел себя подозрительно, было видно с самого начала. Но здесь Тимофей Силыч просто-таки стал проявлять отвагу защищающей свое гнездо трясогузки. И это – в отношении к старому нежилому дому, к тому же ему не принадлежащему.

– Ты чего колотишься так, а? – спросил с нажимом Фома Фомич. – Никак интерес у тебя какой-то здесь есть?

– Есть, есть, – кивнул Кочкин.

– Да какой интерес, никакого интереса, я просто так, чтобы дверь не портить…

– Где-нибудь поблизости есть еще заброшенные дома?

– Есть, тут недалеко…

– Веди!

Возле другого заброшенного дома, который оказался и больше, и покрепче, староста стал вести себя совершенно по-другому. На предложение сорвать прибитые крест-накрест доски, чтобы открыть дверь и войти внутрь, он сразу же согласился и вызвался принести топор.

– Ну и что ты мне на это скажешь? – спросил его начальник сыскной.

– На что? – дернул головой староста.

– Ну вот на все это. Здесь ты согласен в дом войти, а там – нет. Почему?

– Да… – Староста заюлил, стал мыкаться из стороны в сторону.

– Говори! Что у тебя там, в домишке этом? Что ты там прячешь?

– Да человек у меня тама живет…

– Что за человек?

– Брательник мой.

– А почему ты его прячешь?

– Да потому, что беглый он. Я сразу понял, вы за ним пришли, вот и послал жену вперед, чтобы упредила его, он и спрятался…

– А почему же ты, Тимофей Силыч, привел нас к дому, где твой брательник прячется? Почему не повел к другому?

– Так вы велели к тому, где жил Федор Бабкин, вот я вас туда и привел…

– Простота, – проговорил Кочкин, удивленно и весело глядя на старосту.

– А что твой брательник совершил, что его ищут? И кто его ищет? – продолжил спрашивать Фома Фомич.

– Исправник наш, Померанцев, его ищет. А что совершил, я так и не понял…

– Ну, пойдем, поговорим с ним, может, мы чего поймем. Да не трясись ты так, мы не за твоим брательником пришли, он нам без надобности, другой у нас интерес. Давай веди!

￼

Глава 35

Брат старосты

Когда староста и сыщики вернулись во двор дома, где прятался беглый брат, Тимофей Силыч дал условный сигнал – как-то по-особенному присвистнул, после чего еще два раза с разными интервалами. За дверью послышалось шуршание, осторожное отодвигание засова, потом еще одного. Дверь вместе с прибитыми к ней досками приоткрылась наружу. В щели показалось лицо, бледное, обросшее бородой, но удивительно похожее на старосту.

– Кондрат, – обратился к нему Тимофей Силыч, – тут люди с тобой поговорить хотят…

– Какие люди?

– Мы стряпчие из адвокатской конторы Сперанского, – вместо старосты проговорил фон Шпинне. Он так представился, чтобы не пугать схоронщика.

– А что вам нужно?

– Слыхали, что неприятности у вас какие-то с местным исправником Померанцевым. Так вот, хотим узнать, какие неприятности, может так случиться, что мы с вами друзья по несчастью. У нас с ним тоже не заладилось. Чувствуем, что это не просто исправник, а вот в чем эта непростота, понять не можем…

Дверь отворилась шире.

– Вы что же это, близнецы? – спросил у старосты Фома Фомич.

– Нет, я на два года младше! – ответил Тимофей Силыч.

– А такое впечатление, что вы как две капли друг на дружку похожи…

– Нет, на самом деле мы разные, только присмотреться нужно…

Фома Фомич поставил старосту рядом с братом и принялся рассматривать.

– Да, – согласился он, – вы действительно разные, но если смотреть на вас поодиночке, спутаешь, точно спутаешь. Ну ладно, Кондрат, веди нас в свои покои, где ты там живешь. Да не бойся, мы что надо спросим и пойдем. Люди мы не злые, просто строгие, а это, надо заметить, не одно и то же. Я вижу, тут и мебелишка после прежней владелицы осталась…

– Да-да! – закивал староста.

Прошли в другую комнату. По смятой постели можно было понять, что большую часть времени Кондрат проводит именно здесь. На столе, придвинутом к заколоченному окну, стояла глубокая миска с недоеденной гречневой кашей, от которой еще шел пар.

– О, да мы прервали твой обед, извини, – сказал, глядя на кашу, фон Шпинне.

– Да ничего… – отмахнулся Кондрат.

Все расселись, кто где смог: начальнику сыскной достался единственный в комнате стул, братья сели на кровать, Кочкин примостился на каком-то коробе.

– Ну, рассказывай, Кондрат, что у тебя с исправником, с Никитой Станиславовичем, приключилось, за что он на тебя осерчал, да так осерчал, что тебе хорониться приходится?

– Да не знаю я… – ответил Кондрат и уронил голову.

– Ну нет, это не разговор. Что значит, ты не знаешь? Все ты знаешь. Так не бывает, когда один человек на другого серчает просто так. Ведь должна же быть причина, и она есть, я в этом уверен. И надеюсь, ты мне о ней расскажешь, ну!

– Давай я! – вызвался помочь брату Тимофей Силыч.

– Ну давай ты, – кивнул фон Шпинне, ему было все равно, кто будет рассказывать. У старосты это даже побойчее выйдет.

– Он, я про исправника, продать его хотел не то татарам, не то еще кому-то…

– Кого хотел продать?

– Кондрата хотел продать!

– Меня! – отозвался Кондрат.

– А почему он тебя хотел продать, а не кого-то другого?

– Да он всех продает, кто ему под руку подвернется. Но старается торговать людьми из деревень…

– Нет, Кондрат! – оборвал его начальник сыскной. – Ты давай мне правду говори. Почему исправник на тебе остановился? Таких, как ты, в уезде много, а честь быть проданным оказана именно тебе. Почему?

– Да грешок за мной, подати я не уплатил, вот он и привязался ко мне…

– Ах вот оно что, подати не уплатил. Подати платить надо, но не об этом сейчас наш разговор. Ты мне расскажи, как это все происходит, продажа эта. Что, вот так вот берут человека и, как в конском ряду, продают, кто цену даст?

– Нет, у нас все по-другому…

– И как это по-другому?

– Исправник говорит, что ладно, прощу я тебе твои провинности, но и ты мне тоже навстречу пойди. Людям тут помощь требуется, ну там что-то построить или еще что сделать, ты, мол, с ними съезди, поработаешь там недельку, а потом назад они тебя привезут…

– Что же, вполне безобидное предложение, – бросил Фома Фомич.

– Да так-то оно так, однако не совсем это безобидно, – Кондрат уже вел довольно смело и бойко, – ведь это исправник говорит, поработаешь недельку да домой. А там, куда тебя увозят, а это ох как далеко, ничего про недельку не слыхали. Там у них другая неделя! Они считают, что ты у них работать по гроб жизни будешь, потому как деньги исправнику за тебя уплачены…

– А скажи, Кондрат, откуда тебе это все известно, раз ты там не был?

– Да у нас тут мужик один, так же как и я, с податями… Вот его исправник и отправил туда. Так ему, мужику, убежать удалось! Уж как, не знаю, да он и не говорил. Мужик этот оттуда цельный месяц, а то, может, и больше пешком шел, вот он мне и рассказал. Я-то ему вначале не поверил, думаю: врет шельма! А когда сам нос к носу с исправником нашим столкнулся, да еще он мне про то, что людям помощь требуется, твердить стал, уж я тут про мужика и вспомнил, и про то, как ему убегать пришлось. Вот и решил никуда не ехать, стал прятаться…

– И долго ты прячешься?

– Да уже два месяца.

– Должен вас, братцы, обрадовать, мы только что из Сорокопута, а там новости – исправник ваш пропал…

– Как пропал? – одновременно спросили староста с братом.

– А вот так, пропал. И, что самое удивительное, бесследно, точно испарился, вроде как и не было его. Так что, Кондрат, можешь вылезать, больше не нужно хорониться.

– А как исправник снова объявится? – недоверчиво глядя на Фому Фомича, спросил Кондрат.

– Думаю, больше не объявится. А если даже и случится чудо, чудеса ведь бывают, то место его уже будет занято. Ты же боишься исправника, а не Померанцева Никиту Станиславовича. Померанцев, не будь исправником, ничего тебе сделать не сможет. Ну, тут все ясно, ничего не бойся, вылезай на свет. Теперь ты мне помоги, ведь я тебе помог. Нет-нет, не делай такие ужасные глаза, никуда ехать не нужно! – рассмеялся Фома Фомич. Вместе с ним опасливо рассмеялись и братья, но не потому, что им было смешно, а по привычке смеяться за компанию. – Ты мне вот что расскажи, пока ты тут прятался, может, видел кого, может, кто сюда приходил?

– Нет! – отрезал Кондрат. – Никого не видел и никто не приходил.

– Ну, ты наверняка от нечего делать по дому этому сновал, обследовал его, может, тебе какие-то бумажки попадались странные…

– И бумажек никаких не находил! – отрицательно мотнул головой Кондрат.

– Господа интересуются пацаном этим, Федькой. Помнишь, бабкин воспитанник, ну, который потом еще пропал, и с концами… – повернулся к брату староста.

– А, помню. Я этого пацана помню! – закивал Кондрат.

– Вот господа и спрашивают, может быть, он здесь объявлялся, в доме?

– Нет, не было его здесь, – мотнул головой Кондрат, и по глазам было видно, что не врет.

– Совсем никто не приходил.

Кондрат задумался. Лицо напряглось. Точно вспоминал он исторические даты. Глаза то опускал, то поднимал.

– Было! – наконец проговорил он.

– Что было? – спросил фон Шпинне быстро.

– Я, когда первые дни тут прятался, любого шороха боялся. Все думал, Померанцев меня ищет…

– Ну! – торопил Кондрата начальник сыскной.

– И вот слышу рано утром, вроде как калитку кто-то открыл. Ухо-то у меня востро. Сердце оборвалось, так и замер. Ну все, думаю, вот и пришла моя погибель. Лежу на кровати ни живой ни мертвый. Жду, когда дверь ломать начнут…

– Кондрат, это все лирика, ты мне по сути говори. Кто пришел? – Фома Фомич стал раздражаться.

– Так я об этом и говорю! Полежал на кровати, дверь никто не ломает, и вообще звуков никаких… Встал я тихонечко – и к окну. Они хоть и заколочены, а там вот щель есть…

– И кого же ты увидел в эту щель?

– Девицу.

– Она была одна?

– Одна, вот как есть одна.

– Что она делала?

– Стояла, озиралась. Вот и все. А потом ушла. Она даже к двери не подходила.

– Ты видел эту девицу раньше?

– Видел, – тут же ответил Кондрат.

– Где?

– В Сорокопуте, на Суриковском кладбище.

– А что ты там делал? – удивленно спросил фон Шпинне. Но удивлялся он не тому, что брат старосты был на кладбище, а тому, как странно переплетаются события в этом деле.

– Я к дяде заходил. У нас там, на этом кладбище, сродственник сторожем служит, вот я к нему и заходил…

– Расскажи мне, какова эта девица из себя.

Кондрат принялся описывать молодую женщину. И только он сказал, что у нее круглое веснушчатое лицо, стал понятно, что это, скорее всего, Канурова. Меркурий украдкой взглянул на Фому Фомича. Но лицо начальника сыскной оставалось бесстрастным. Он слушал, не сводя глаз с брата старосты, и время от времени кивал.

– А где похоронена старуха, которой принадлежал этот дом, – переводя взгляд на Тимофея Силыча, спросил фон Шпинне, – в Сорокопуте?

– Да нет, конечно же. Кто бы ее в уезд повез, да и зачем? Да и кто бы позволил ее там хоронить? Нет-нет, здесь она лежит, у нас, в этом можете не сомневаться. А ежели желаете, то на ее могилку сходить можем, чтобы воочию убедиться…

– В чем убедиться? – не понял начальник сыскной.

– В том, что старуха у нас похоронена.

– Нет, – махнул рукой фон Шпинне. – Мы тебе и так верим, что зазря ноги натруждать?

Поездка в Шаповалово, а в особенности разговор с братом старосты окончательно запутали сыщиков. Получалось, что сын Глафиры Прудниковой какой-то ненастоящий, когда-то был, а потом куда-то делся, и более его никто не видел. Зато дочь, несмотря на слова бабки Щетинихи, выглядела очень даже живой. Хотя дочь ли она?

Фома Фомич задал братьям еще несколько вопросов, которые касались в основном того, не видели ли они сейчас в Шаповалово этой девицы.

– Сейчас – это когда? – спросил староста.

– Сегодня, вчера, позавчера…

– Нет! – мотнул головой Тимофей Силыч. – Я такую, признаться, не видел.

– А ты? – перевел взгляд на Кондрата начальник сыскной.

– А где я ее увижу?

– Ну, может быть, она снова сюда приходила…

– Нет-нет! Не было ее здесь.

￼

Глава 36

Майор Шестаков

По возвращении в Сорокопут Акулина Мамыкина сообщила сыщикам, вернее только Кочкину, потому что Фома Фомич не стал задерживаться у стойки и пошел сразу же наверх, что их разыскивал какой-то человек.

– А сестра ваша так и не нашлась? – пропуская ее слова мимо ушей, спросил Кочкин.

– Нет. Я уже, если честно, беспокоиться начала, – сказала Акулина, но глаза ее говорили об обратном. Беспокоилась она не о пропаже сестры, а о том, как бы она не нашлась.

– Ну ничего, ничего, найдется, – успокоительно сказал Кочкин и только после этого спросил: – А что вы там говорили про человека, который нас разыскивал?

– Ах да, майор Шестаков. Поселился в седьмом номере, спрашивал про вас. Велел мне, как только вы появитесь, тотчас же бежать к нему и сообщить…

Меркурий Фролыч перебрал в голове всех, кого мог припомнить, но среди его знакомых не было человека с фамилией Шестаков. Однако, может быть, этот майор был знакомым Фомы Фомича? Надо будет сейчас же подняться в его номер и сообщить. Проделав буквально за несколько секунд эту работу ума, Кочкин, опершись локтями на стойку, заглянул в глаза Акулины и доверительно сказал:

– У меня к вам просьба, Акулина Протасовна, вы пока не сообщайте майору, что мы приехали. Устали как черти, отдохнуть хочется, а он начнет нас таскать по всему городу, по всем злачным местам…

– Конечно-конечно, я понимаю, ничего не скажу. Пусть сам по этим злачным местам ходит!

Меркурий поднялся в номер Фомы Фомича и рассказал о майоре Шестакове.

– Это наверняка ваш знакомый, потому что среди моих такого нет, – сказал, заканчивая свой рассказ, Кочкин.

– Должен тебя разочаровать, среди моих знакомых майора Шестакова тоже нет. Я слышу о нем впервые.

– В таком случае кто он такой и почему настаивает, чтобы Акулина сообщила ему о нашем появлении в гостинице? Странно это как-то…

– Да нет, Меркуша, это не странно, это подозрительно, – сказал свое слово фон Шпинне.

– Что будем делать?

– Ну, я думаю, так или иначе нам с этим майором, или кто он там, придется встретиться и поговорить. Но нам нужно сделать шаг навстречу. Пусть это будет неожиданностью для него, а не для нас. В каком номере, ты говоришь, он поселился?

– Я еще ничего не говорил о номере!

– Ну так скажи.

– В седьмом.

– Ну, это почти что рядом с тобой. Давай зря времени терять не будем, пойдем и навестим его.

Начальник сыскной сел на кровати, спустил ноги, сунул их в башмаки, резко поднялся и пошел к двери. Кочкин последовал за ним.

У комнаты с латунной цифрой «семь» они остановились. Прислушались. Из-за двери доносилось пение. Мужской голос с едва заметной картавостью выводил опереточные рулады и невероятно при этом фальшивил.

– О, да майор Шестаков у нас артист, – шепотом проговорил фон Шпинне и дернул головой. – Интересно, зачем мы ему понадобились? Может быть, для того, чтобы спеть трио?

– Я не пою, – так же шепотом, как и начальник сыскной, проговорил Кочкин.

– Ну он же этого не знает! – улыбнулся в ответ фон Шпинне. – Пение – это дело нехитрое, стоит только начать, а потом тебя не остановишь. Что, я стучу?

– Стучите! – кивнул Кочкин.

Начальник сыскной постучал не громко, но достаточно, чтобы стук был услышан. Пение тотчас же оборвалось. Послышался скрип пружин, уверенные спокойные шаги, и через мгновение дверь номера широко распахнулась. Здесь уместно будет заметить, что по тому, как люди на стук открывают дверь, можно дать им достаточно точные характеристики. Самые острожные, самые робкие и боязливые на стук дверь вообще не открывают. Они подходят к ней на цыпочках и негромко, сдавленным голосом спрашивают: «Кто там?» И спрашивать стараются как можно тише, чтобы тот, кто стоит за дверью, их не услышал. Тот, кто посмелее, после в меру громкого вопроса: «Кто там?», несмотря на то, что ему ответили, дверь отворяет ровно на столько, чтобы можно было одним глазом осмотреть пришедшего. Человек смелый открывает дверь без вопроса, но до половины. Смотрит на того, кто пришел, и только после этого спрашивает. Человек храбрый открывает дверь сразу и широко, не раздумывая. А вот что касаемо Шестакова, то он не подпадал ни под какое определение, его вообще можно было назвать отчаянным. Дверь открыл сразу и широко, но с такой невероятной силою, что она чуть не слетела с петель.

Майор был рослым мужчиной лет сорока с небольшим, черноволосый, со смуглым цыганским лицом и большими темно-карими глазами, которыми с интересом смотрел на сыщиков. Начальник сыскной тут же перешел к делу.

– Майор Шестаков? – задал он вопрос сухим судейским голосом.

– Да, это я, – ответил тот, несколько меняясь в лице и делая такое движение, точно готовился дать отпор.

– Позвольте представиться. Фома Фомич фон Шпинне, а это – Кочкин Меркурий Фролыч.

– Но что вам угодно, господа? – Шестаков сделал глотательное движение, очевидно, у него пересохло в горле. А это явно говорило о каком-то волнении.

– Может, вы пригласите нас войти? Негоже благородным людям объясняться в коридоре, к тому же кто-то может подслушать. Что тогда?

– Что подслушать? – не понял майор, потом спохватился. – Да-да, прошу вас, входите. Извините, у меня здесь небольшой беспорядок. Присаживайтесь вот сюда… – Майор суетился, и стало понятно, что не знает он ни Фому Фомича, ни Кочкина. Осталось спросить, для чего они ему понадобились.

– Итак, слушаю вас, господа, – после того, как все уселись, проговорил хозяин комнаты.

– Нет, дорогой майор, это мы вас слушаем! – сказал фон Шпинне.

– Не понимаю! – Лицо Шестакова начало затвердевать.

– Ну как же. Мы приезжаем в гостиницу, а хозяйка сообщает, что с нами хочет поговорить какой-то майор Шестаков…

– Господа! – чуть откинувшись назад и с невероятным облегчением выкрикнул майор. – Ну как же вы меня напугали. Я-то думаю, кто такие? И ведь знаю, что в Сорокопуте всего-то несколько часов, еще не успел никаких долгов наделать. Ну, вы шутники, с вами, наверное, занятно будет надраться в стельку…

– Так зачем мы вам понадобились?

– Да просто я здесь проездом. Скука, вижу, смертная! А тут мне говорят, что двое приличных людей из губернии здесь остановились. Вот, думаю, познакомлюсь, может, и не так скучно будет. А вы-то сами кто будете?

– Мы стряпчие, – ответил с серьезным выражение лица фон Шпинне.

– Стряпчие? – Майор посмотрел вначале на Фому Фомича, затем на Кочкина. – Знаете, господа, я человек прямой, может быть даже излишне прямой. Ну так вот, пусть, конечно, мои слова вас не обидят, но на кого вы меньше всего похожи, так это на стряпчих. Уж не обессудьте! Я стряпчих на своем веку, поверьте, повидал. Это совсем другая порода: ходят тихо, говорят тихо, глядят тускло, глаза полуприкрыты, слов много, но все как вьюны в реке – склизкие. А вы… – Майор повел головой в сторону и сделал извинительную гримасу. – Словом, не похожи вы на стряпчих!

– Мы стряпчие по розыску, – уточнил фон Шпинне, на ходу придумывая новую службу.

– Это как понимать?

– Мы разыскиваем наследников.

– Ах вот оно что! А то я смотрю, лица у вас, уж простите великодушно, как у ищеек. Розыска по наследствам…

– Ну, мы люди подневольные, куда пошлют, туда и мчимся. А вы-то, майор, судя по всему, человек, не любящий тишину и покой уездных городов. Вас-то что сюда, в Сорокопут, занесло, в это южнорусское болото, я в смысле развлечений и прочего?

– Вы правы, господа. Болото, оно и есть болото. А что меня сюда занесло? Я могу рассказать, если, конечно, вам это интересно и у вас есть свободное время.

– С удовольствием послушаем.

– Я, господа, в отставке. Да! Вышел в отставку ровно месяц назад. Выправил все положенные бумаги, получил что причитается, да у меня еще было припасено на черный день, и стал передо мной вопрос – что дальше? И жизнь, скажу вам честно, потеряла смысл. Я-то думал: вот выйду в отставку, заживу тихо, мирно. Я по этому случаю и именьице прикупил, ну, не имение, так, большой хутор, а оказалось, такая жизнь не для меня. Я же пушкарь, у меня в ушах до сих пор звук канонады и разрывов, мне нужны шум, гам, а мне тишину подсовывают. Помаялся я с недельку, да и решил проехаться по местам своей молодости. И вот первым местом моей поездки стал уездный город Сорокопут…

– Так вы что же, родом отсюда?

– Нет! Ну что вы, господа! В городах, похожих на Сорокопут, родятся исключительно лошадиные барышники да какие-нибудь актеры, которые реплики говорят. Я здесь служил в артиллерийском полку. Ну, разумеется, это было тогда, когда он здесь еще находился. И вот новость! Приезжаю, а мне еще на станции говорят, нету больше полка – расформировали! Поздно, правда, сказали, поезд ушел, а то я бы на нем и уехал. Потом постоял, подумал: а что, останусь здесь на денек-другой, может, кого встречу. Побываю на пепелище, это я про казармы, посмотрю, что там. Подышу воздухом воспоминаний, воздухом молодости…

– А дальше вы куда следуете?

– В Татаяр, там у меня сослуживец проживает, думаю навестить…

– Значит, вы служили в артиллерийском полку, – сказал фон Шпинне.

– Да, я вижу, вас это заинтересовало.

– А не слыхали вы когда-нибудь про Скворчанского Михаила Федоровича?

– Ну как же не слыхал? Слыхал! – обрадованно заявил майор. – Да я вам больше скажу, я ведь в Татаяр к нему еду, к Мишке. Вот проведать хочу, не знаю, правда, как он меня встретит. Может, и не узнает, станет нос воротить. Люди, они ведь со временем меняются… – Но, глядя на фон Шпинне, майор замолчал. – А почему вы на меня так смотрите, что-то случилось?

– Да, случилось. Должен вас огорчить, господин Шестаков…

– Чем? – встревожился майор.

– Мы здесь, в Сорокопуте, искали как раз наследников Скворчанского.

– Наследников Скворчанского? А он что же, умер?

– Пропал без вести, но полиция думает, что его уже нет в живых. Вот нас начальство и послало. Слухи ходили, будто бы у него дочь какая-то есть и живет в Сорокопуте. Может, вы слышали?

– Нет, я ничего такого не слышал. Но знаю, была у него тут зазноба, дочка купеческая, и вроде бы женился он на ней или только собирался. Точно сказать не могу, меня к тому времени уже перевели в другое место, и я потерял с ним связь. Писал ему, но ни ответа ни привета. Так, значит, он пропал без вести, и полиция полагает, что его уже нет в живых. Ну, они всегда что-то полагают. Загадочно все как-то.

– А что загадочного? Люди пропадали, пропадают и будут пропадать, – назидательно проговорил фон Шпинне, – все это не в нашей власти изменить. Вы мне вот что скажите, у вас со Скворчанским были приятельские отношения или сугубо шапочные?

– Мы приятельствовали, а иначе я и не собрался бы к нему в гости. У нас с ним, можно даже сказать, дружба была. Ну, теперь-то что об этом говорить… – Шестаков замолчал. Какое-то время сидел и как будто бы что-то припоминал. Затем встрепенулся. – А я ведь года так это три, а может быть и четыре, назад бывал в Татаяре по служебной надобности, по фуражирской. Узнал, что Скворчанский там уже городской голова, хотел зайти, проявить почтение, так сказать, да все как-то недосуг было, то одно, то другое, словом, не случилось. Зато тогда же в Татаяре я повстречал другого своего сослуживца – поручика Мастюгина, он служил здесь же, в Сорокопуте. Столкнулся с ним на вокзале, он с поезда, а я на поезд, поговорили, ну, может, минут пять. Он в отставке, приехал к Скворчанскому, потому что тот ему место какое-то обещал, какое, я не спрашивал, да и не до того было. Мы с этим Мастюгиным не очень знались. Я тогда еще удивился, потому что Мишка Скворчанский недолюбливал Мастюгина.

– А за что недолюбливал?

– Да было там что-то по пустякам, то ли кто-то кому-то в карты проиграл, то ли из-за женщины. Такая история… – Майор махнул рукой, мол и говорить не о чем.

– А этой женщиной могла оказаться Глафира Прудникова? – спросил Фома Фомич.

– Может быть, но я никогда в его сердечные дела не лез, у меня своих хватало, зачем мне еще чужие переживания?

Пока Шестаков рассказывал, Кочкин незаметно вынул из кармана записную книжицу и вписал туда поручика Мастюгина. На всякий случай. А Шестаков тем временем продолжал:

– Мы со Скворчанским точно знали, что больше не свидимся, и перед моим отъездом из Сорокопута ходили в фотоателье, сделали карточки на память, одну ему, а другую мне. Потом подписались, он на моей, а я на его…

– Сохранилась карточка-то? – спросил фон Шпинне.

– А как же, это память! Она, между прочим, со мной. Я ее нарочно взял, вдруг, думаю, Мишка начнет комедию ломать, мол, не знаю вас, кто вы такой не помню, а я ему фотографию, гляньте, пожалуйста… – сказал Шестаков и грустно рассмеялся. Понял, что некому теперь предъявлять эту карточку.

– А можно взглянуть? – спросил Фома Фомич. – Любопытно посмотреть, какой вы были в молодости.

– Конечно! – кивнул Шестаков. – Она у меня в саквояже, качество, конечно, уездное, да и времени уж сколько прошло, пообтрепалась…

Он снял с подоконника объемистый саквояж коричневой кожи, открыл, покопался там и вынул карточку небольшого размера.

– Вот, пожалуйте взглянуть! – И протянул ее фон Шпинне. Тот взял фотографию в руки и внимательно посмотрел на двух офицеров, снятых у горшка с фикусом, один слева, другой справа. Фома Фомич поднял глаза на Шестакова:

– А кто где?

– Вот этот – я, а это – Мишка Скворчанский.

– Да вас тут не узнать…

– Я же говорю – уездное качество, да и потом, мы были тогда молодыми, а сейчас изменились, постарели, потускнели…

– Да, действительно, если бы мне показали эту фотографию, я бы не узнал Михаила Федоровича, да и вас тоже, – полковник поднял фото на уровень глаз и чуть отвел его в сторону, чтобы было видно лицо майора, и стал сличать. – Нет, не нахожу сходства, хотя… что-то, конечно, есть, что-то есть…

– А на обороте он мне написал на память, взгляните.

– Удобно ли?

– Удобно! Да там простые слова, ничего личного, читайте.

Фома Фомич развернул карточку. На обороте синими выцветшими чернилами было написано – «Моему другу и однополчанину Ивану на долгую память. Михаил».

– Иван – это я, – пояснил Шестаков, хотя это и так было понятно.

– А у него, значит, другая такая же карточка, только подписанная вами?

– Да. И слова те же, – кивнул Шестаков.

– А вы, господин майор, когда-нибудь видели Глафиру Прудникову?

– Видел, и не один раз. Скажу честно, она мне не очень-то и понравилась…

– И чем же, норовистая?

– Нет, худосочная какая-то, вроде и не купеческая дочка, которая на кулебяке выросла.

– И это вас смущало?

– Да! Худые – они всегда больные. Вот и эта была на такую похожа…

Сыщики беседовали с майором еще минут пятнадцать. Когда Фома Фомич понял, что ничего к тому, что уже сказано, Шестаков добавить не сможет, подтолкнув Кочкина, засобирался.

– Так, может быть, мы посетим сегодня какое-нибудь местное веселое заведение? – предложил майор.

– Да мы бы с радостью, но устали, как тягловые кони, с самого утра на ногах. Ездили в деревню на съемной бричке, дорога скверная, повозка без рессор, хотелось бы отдохнуть. Это вы, господин майор, на отдыхе, а мы – на службе…

– Понимаю, понимаю, ну что же, нет так нет. Как-нибудь в другой раз, – мотая своей цыганской головой, бормотал Шестаков.

Когда сыщики оказались в номере начальника сыскной, Фома Фомич предложил подытожить все полезное, что они смогли извлечь из поездки в Сорокопут.

￼

Глава 37

Дальнейшие планы

– Итак, что мы имеем? – начальник сыскной дал Кочкину стул, а сам, сняв сюртук и башмаки, улегся поверх покрывала на кровать. – Первое, дочь Глафиры Прудниковой мертва. Второе, Глафира за полтора года до замужества… Кто этот человек, за которого она вышла замуж, мы до сих пор не знаем. Так вот, за полтора года до замужества она родила мальчика. Отец его неизвестен. Мальчик втайне был вывезен в деревню Шаповалово и там воспитывался у, предположительно, дальней родственницы Прудниковых. А мы с тобой, кстати, не догадались спросить у старосты, как звали эту старуху. Ну да ладно, – махнул рукой Фома Фомич. – По слухам, когда мальчику исполнилось не то четырнадцать, не то пятнадцать лет, он куда-то пропал. Более о нем никто ничего не знает. Зато на горизонте маячит якобы дочь Глафиры, но этого, если верить Щетинихе, не может быть, потому как девочка умерла.

– А может, повивальная бабка сказала неправду? – предположил Кочкин.

– Может, – кивнул фон Шпинне. – Только зачем? Я не вижу в этом смысла. Дочь Прудниковой умерла. Я склонен верить Щетинихе, потому что не вижу в этом деле ее интереса.

– А кто же тогда Канурова?

– Ну, то, что она дочь Глафиры, мы решили по косвенным признакам. О дочери Прудниковой нам впервые рассказала сама горничная. Канурова также похожа на женщину, которая ухаживала за могилой Глафиры здесь, в Сорокопуте. Также наши фантазии подстегнула надпись на могильных табличках и здесь, и в Татаяре. А вот сейчас выясняется, что она, Канурова, приезжала в деревню Шаповалово, в дом, где воспитывался сын Прудниковой. Зачем она туда приезжала, что там хотела отыскать, пока загадка. Все это, конечно же, странно и необычно, однако не доказывает, что горничная – дочь Глафиры. Тем более, повторюсь, нам известно, что девочка умерла. Что еще мы узнали? В беседе с майором Шестаковым всплыла для нас новая фамилия… – Фон Шпинне прищелкнул пальцами.

– Мастюгин, – подсказал Кочкин.

– Да, именно, поручик Мастюгин. Что нам известно о нем? Да, собственно, ничего, кроме того, что у Скворчанского было какое-то неприятие к нему на почве не то проигрыша в карты, не то по женской части. И еще, как показал майор Шестаков, он, будучи несколько лет назад в Татаяре, случайно столкнулся с Мастюгиным на вокзале. Шестаков уезжал, а поручик приезжал. И в беседе с майором он сказал, что приехал к Скворчанскому по поводу какого-то места, которое голова якобы ему обещал. Из чего я делаю предположение, что у Мастюгина наладились отношения с городским головой и что он, возможно, получил место. Это нам нужно будет проверить, возьми на заметку. Дальше. Мы знаем, что после того, как Скворчанский сбежал от Прудниковой, она вышла замуж за какого-то офицера из артиллерийского полка. И вот теперь угадай, о чем я думаю? – Начальник сыскной, перевалясь на левой бок, вопросительно посмотрел на Кочкина. Тот понимающе закивал и даже улыбнулся.

– Офицер, за которого Глафира вышла замуж после бегства Скворчанского, не кто иной, как поручик Мастюгин!

– Верно, я так думаю. Но это всего лишь предположение, однако оно такое привлекательное и соблазнительное, – фон Шпинне расплылся в улыбке, – что трудно устоять и тут же не поверить в это. Но мы будем крепкими, ничто не сможет сбить нас с толку. Это пока только предположение! Нам нужно узнать об этом Мастюгине поболее. Я не стал так уж наседать на майора, чтобы не насторожить его, поэтому придется еще раз побеседовать с ним, но уже в более располагающей обстановке. Да-да, – глядя на гримасу, которая исказила лицо Кочкина, сказал полковник, – в более располагающий обстановке. Возможно, придется пить, возможно, много пить, и возможно, даже наверняка, это будут крепкие спиртные напитки.

– Которые мне же и придется пить, – обреченно проговорил Меркурий.

– Почему? – Приподнялся на локтях фон Шпинне. – Не только тебе, а майор? Я думаю, это еще тот пивец. По крайней мере, вид у него человека загульного, который много пьет и мало пьянеет. Нам нужно будет сделать так, чтобы он опьянел, у него развязался язык, и он рассказал нам все, что знает, а может быть, и сверх того.

– А почему нам не поступить иначе…

– Просто пойти к майору и задать ему интересующие нас вопросы? – догадался Фома Фомич.

– Да! Почему нам не сделать именно так?

– Боюсь, что майор ничего не скажет. Вместо этого он предложит нам свои вопросы…

– Какие, например?

– Ну, хотя бы, зачем нам понадобилось это знать? Зачем стряпчим, пусть даже стряпчим по розыску, – фон Шпинне улыбнулся, – знать, как там все было в 1868 году. Думаю, это его насторожит. А если сообщить ему, кто мы есть на самом деле, он и вовсе не станет с нами говорить. Поэтому единственный способ что-то узнать у майора, это напиться с ним в стельку…

– Ну, раз другого выхода нет, что же, придется пить! – мрачно заключил Кочкин.

– А почему такое упадническое настроение? Нет, с таким настроем веселье начинать нельзя. Взбодрись! Майор – это что, в твоей жизни первый человек, которого ты будешь спаивать? Да у тебя за плечами их сотни, а ты прикидываешься девственником.

– Да не прикидываюсь я, просто у других нормальная служба, а у меня… – Меркурий махнул рукой.

– И у тебя нормальная служба. Ты сам ее для себя выбрал. Разве это был не ты, когда пришел ко мне, просил взять тебя в сыскную? Слезно просил…

– И ничего не слезно! – Кочкин сел к Фоме Фомичу боком и угрюмо уставился в стену.

– Чувствую, что тебе, Меркуша, отдохнуть надо. Вот найдем Скворчанского, и дам тебе отпуск. Поезжай куда-нибудь, развейся…

– Да вы уж который раз мне про отпуск говорите, а все не пускаете, все дела какие-то. В этот раз будет ровно то же, не видать мне отпуска!

– Ну, не надо таких мрачностей – не видать отпуска. Будет тебе отпуск! Будет, если, конечно, после того, как мы отыщем Скворчанского, не произойдет ничего срочного. Ну а если произойдет, то не обессудь!

– Вот и я говорю, не будет отпуска.

– Ладно, что-то мы с тобой не о том, вернемся к нашему разговору. Пить – это, конечно, нехорошо, даже плохо, но если этого требует дело, это не только не возбраняется, а приветствуется. Однако, признаюсь тебе, напоить майора нужно не для того, чтобы он нам что-то разболтал, а по другой причине…

– И что же это за причина такая? – снова развернулся к Фоме Фомичу чиновник особых поручений.

– Ты, надеюсь, помнишь о фотокарточке, которую нам показывал Шестаков?

– Помню!

– И помнишь куда он ее спрятал?

– Да, он сунул ее туда же, откуда, перед тем как нам ее показать, вытащил, – в саквояж.

– Так вот, нам нужно будет эту карточку заполучить.

– Нам… мне нужно будет ее украсть?

– Ну… – фон Шпинне поджал губы, – я, конечно, ценю простоту и ясность выражений, однако украсть – это слишком просто и слишком ясно, я бы назвал это тайным несанкционированным изъятием…

Кочкин вдруг насторожился, тихо встал, подошел к двери и, повернувшись к ней правым боком, прислушался.

– Что? – понизив голос, спросил начальник сыскной.

– Да нет, ничего, просто послышалось…

– Нет, ты выгляни в коридор, может быть и не послышалось, – настоятельно потребовал Фома Фомич. Кочкин, выполняя его просьбу, медленно открыл дверь. Шагнул через порог, посмотрел влево, затем вправо.

– Послышалось, – вернувшись на свое место, успокоительно сказал он. – А зачем нам эта карточка? – спросил Меркурий, продолжая разговор.

– Я скажу тебе, обязательно скажу, но чуть позже, есть одна мысль, но ее нужно проверить…

– Хорошо, карточку так карточку. Все сделаем в лучшем виде!

– С этим мы решили, я о фотографии. Теперь давай еще раз попытаемся все вспомнить и увидеть полную картину. Начнем с самого начала. Городской голова, ну, разумеется, будущий городской голова Татаяра Скворчанский служит в артиллерийском полку, расквартированном в уездном городе Сорокопуте. На дворе стоит 1869-й, нет, 1868 год, приблизительно, конечно. В жизни молодого офицера происходит событие. Мы не знаем в каком месте, при каких обстоятельствах он знакомится с Глафирой Прудниковой – купеческой дочкой. Девица, как мы смогли узнать, с историей. Она до знакомства со Скворчанским успела с кем-то спутаться, забеременеть, выносить и родить ребенка, мальчика, которого у нее, во избежание огласки и позора, забрали и отдали в Шаповалово дальней родственнице на присмотр. Скворчанский ни о чем этом не знает, то есть живет в полном и абсолютном неведении. У них с Глафирой любовь, и, судя по тому, что дело идет к свадьбе, все согласны. По крайней мере, родственники со стороны невесты. Что об этой свадьбе думали родственники жениха, нам неизвестно. Итак, все готово, свадьба завтра, и тут случается нечто такое, что заставляет жениха – Скворчанского Михаила Федоровича – все бросить, собраться и уехать, при этом никому ничего не сообщив и, более, даже не оставив после себя никакой пояснительной записки. И вот перед нами стоит вопрос, на который нужно ответить. Что заставило Скворчанского так круто и без объяснений изменить свою судьбу?

– Ну, – Меркурий ладонью левой руки пригладил волосы на голове, потом еще раз, – мне кажется…

– Да-да!

– Мне кажется, здесь только одно объяснение – Скворчанский накануне свадьбы узнает о художествах Глафиры, о добрачной связи, о беременности, рождении ребенка. Это производит чудовищное и разрушительное для его чувств к Глафире впечатление. Только этим и можно объяснить его побег. После услышанного он считает себя вправе никому ничего не объяснять.

– Соглашусь с тобой, – кивнул, приподняв голову, фон Шпинне, и тут же задал следующий вопрос: – Теперь нам нужно понять, а кто сообщил ему о Глафире, кто этот добрый человек и зачем он это сделал? И заметь, аккурат накануне свадьбы…

Меркурий думал недолго, что-то прикидывал, вертя перед собой ладонью с растопыренными пальцами, а потом сказал:

– Мне кажется, это сделал человек, который хотел не просто напакостить, а расстроить свадьбу…

– Вот-вот! – воскликнул фон Шпинне и сел на кровати. – Расстроить свадьбу! И кому же это понадобилось?

– Тому, кто имел связь с Глафирой и от которого она родила мальчика… И предположительно это поручик Мастюгин.

– Да, а после того, как Скворчанский совершает побег, Мастюгин обращается к отцу Прудниковой и предлагает выдать Глафиру за него. Тот соглашается, чтобы уменьшить дурную славу дочери, да и потом, для семьи Прудниковых это выход. Кто после всего случившегося захочет взять Глафиру замуж? А тут, пожалуйста, есть кандидат. Не так хорош, как Скворчанский, но у Прудниковых не тот случай, чтобы перебирать харчами. Как говорится – бери что дают!

Поговорив еще какое-то время, высказав несколько предположений, сыщики решили отдыхать, потому что на завтра была назначена вторая встреча с майором Шестаковым.

￼

Глава 38

Вторая беседа с майором Шестаковым

Майор встретил предложение посидеть за столом и выпить в честь знакомства с энтузиазмом заядлого пьяницы.

– Господа, господа! – громко повторял он. – Если вы стеснены в средствах, я все траты беру на себя. У меня есть… – он хлопал себя по карману брюк и многозначительно двигал бровями, – а это значит – есть у вас! Можете полностью располагать мною и тем, что у меня имеется.

Дальше пришлось оговаривать, а как собственно организовать этот праздник. Тут за первую скрипку был, конечно же, отставной майор. Он предлагал все сделать с размахом, с широтой, так, чтобы стены дрогнули, чтобы об этом потом можно было, не стыдясь, вспомнить, и чтобы даже через сто лет в этом сыромятном городе Сорокопуте слагали легенды.

– Господа, это должен быть второй Аустерлиц по меньшей мере! – кричал майор и потрясал в воздухе руками.

– Боюсь, что второй Аустерлиц у нас вряд ли получится! – осторожно проговорил фон Шпинне.

– Почему? – выпрямился майор.

– Для того чтобы устроить второй Аустерлиц, понадобится значительная сумма…

– Она есть, или вы что же… – Шестаков выкатил глаза. – Вы сомневаетесь в моей платежеспособности?

– Ни в коем случае, я уверен, что вы финансово крепки. Я просто не досказал свою мысль, а стоит ли устраивать большие траты? Может, все сделать скромнее…

– Почему? – набычился майор.

– Почему? – Фома Фомич встал со стула и подошел к окну, после чего попросил майора подойти туда же. – Вот, господин Шестаков, взгляните в окно…

Майор приблизил лицо к стеклу, повел головой вправо, влево и после этого повернулся к фон Шпинне.

– Ну?

– Что вы там видите? Не надо, не говорите, я скажу. Вы там видите зауряднейший из городов, у которого и люди, и улицы, и даже название вызывает жалость. Город, пропахший свиным салом и корчажным дегтем. Город, где женщины моют головы кислым молоком, чтобы волосы были пышными. Город, в котором щеголи носят штаны со штрипками и считают это последней модой. И в этом городе вы хотите устроить второй Аустерлиц? Вы считаете, что он этого достоин, что он этого заслуживает?

Майор задумался, завертел глазами, еще раз, но уже более пристально, посмотрел на улицу сквозь мутные стекла окна, дернул головой:

– А ведь вы, черт возьми, правы! Вы правы! Что такое Сорокопут? Название, согласен, дурацкое. Нет никакого Аустерлица. Да они здесь, головы стеариновые, и не поймут истинного размаха, а еще чего доброго осуждать начнут да проклянут. Вы правы, нужно все устроить тихо. Но где?

– Да хотя бы здесь, в вашем номере…

– Вы так думаете? – майор осмотрелся.

– Вижу несколько положительных моментов. Во-первых, никуда не надо идти. Во-вторых, и это самое главное, если мы переберем, опять-таки никуда не надо идти. Вам нужно будет только снять башмаки да закинуть ноги на кровать – и все. Ну а нам сделать всего лишь несколько шагов, и мы тоже на месте…

– В чем в чем, а в здравом смысле вам не откажешь, господин фон Шпинне. Я согласен с вашим предложением, пусть будет так. А главный калибр я приберегу на потом, но мне очень хочется, чтобы вы тоже приняли участие…

– Участие в чем?

– В главном празднике!

– А где вы намереваетесь его устроить?

– В Татаяре! – радостно даже не сказал, а выпалил Шестаков.

– Но ведь я же вам сообщил, что Скворчанский… – начал Фома Фомич, но майор тут же оборвал его:

– Да на кой черт нам нужен этот Скворчанский! Что мы, не обойдемся без него? Обойдемся! Кстати, на нем мои сослуживцы не заканчиваются. Не помню, говорил вам или нет, но в Татаяре я встретил Мастюгина, поручика Мастюгина, тоже, надо заметить, человек, не лишенный талантов и выпить, и закусить… Он один способен заменить не только Скворчанского, но и еще половину офицеров полка. Кстати, боевой офицер, он в полк прибыл с Кавказа… Правда, он, может, и не получил место, которое ему обещал Скворчанский, – вспомнил свои же собственные слова майор, и пыл его несколько поостыл, но всего лишь на мгновение. – Ну не получил и не получил, сами отпразднуем!

Похоже, майор жил под девизом: «Что бы в этой жизни ни произошло, что бы ни случилось, пусть даже конец света, но праздник нам никто и ничто не испортит!»

– Ну так что, господа, – продолжил майор, – вы как-то странно замолчали, давайте думать, как нам все здесь организовать. А хозяйка не будет против?

– А с чего ей быть против? – бросил фон Шпинне. – Это ведь ее доход. Нужно именно хозяйку попросить предоставить нам все необходимое для посиделок. И я думаю, этим займется господин Кочкин. Меркурий Фролович, возьмете на себя эту честь?

– С удовольствием! – ответил до того молчавший Меркурий и ушел.

– Он как будто бы оскорбился, – сказал майор Фоме Фомичу после того, как чиновник особых поручений закрыл за собой дверь.

– Не обращайте внимания. Это просто у него такое лицо. Он всегда это делает с радостью. Скажу вам по секрету, любит выпить, очень. Я за ним никогда не могу угнаться…

– Да вы что? – от удивления майор даже приоткрыл рот. – А по виду не скажешь, выглядит, прошу прощения, он хлипковато. Хотя что можно сказать по внешнему виду? Я ведь встречал подобных людей, встречал. Если вы не возражаете, расскажу один случай из жизни, обхохочетесь…

Дальше Шестаков принялся рассказывать. На самом деле это был не один случай, а несколько, и надо заметить, о ком бы ни говорил майор, все они были низкорослы, худы, «вот совершенно никаких признаков богатырских способностей, и тем не менее проявляли чудеса – спирт запивали водкой и, что самое главное, не пьянели!»

В продолжение всего рассказа, вернее рассказов, Фома Фомич удивлялся: «Надо же! Никогда бы не подумал!»

– Это еще что! – восклицал майор и рубил рукой воздух. – А вот послушайте, какой случай приключился, когда я служил… нет, где я служил, говорить не буду, это тайна. Так вот, служил я в одном месте, и был у нас там старый полковник, совсем древний, маленький, худой. И вот, значит, приходит этот полковник к священнику на исповедь. «Грешен?» – спрашивает его батюшка. «Ох, – говорит, – святой отец, грешен, сильно грешен. Так грешен, что и сказать невозможно…» – «Но вы уж как-то соберитесь, – говорит ему поп, – затем и пришли, чтобы про грехи свои рассказать». Ну собрался, значит, полковник и говорит, а на дворе, замечу, Великий пост: «Грешен сильно я, и грех мой непростительный». – «Почему?» – спрашивает батюшка. «Потому что на дворе пост, а я оскоромился». – «И как же? Мясо ели?» – «Нет, – говорит, – мясо я не ел, я на него смотрел. Положил, – говорит, – перед собою большой кусок холодной телятины и смотрел на него». – «Но в этом нет греха, – говорит священник, – грех – это когда ешь, а когда просто смотришь – это не грех». А он, полковник этот, и спрашивает: «Значит, когда смотришь – это не грех?» Священник отвечает: «Это не грех. А зачем вы на мясо смотрели?» Тот ему: «Да, – говорит, – я водку пил и смотрел». – «А вот это – грех, – говорит священник, – когда люди пьют, а не закусывают!» Вот такая история. Забавно, правда?

– Знакомство с вами, Николай Авдеевич, сильно обогатило меня! – сказал, улыбаясь, фон Шпинне.

– Ну, это ведь еще не все. Будет время, я вам такое расскажу, что ахнете! Случаи невероятнейшие, и все из жизни, и все – чистая правда!

– Буду вам признателен.

Несмотря на то что майор производил впечатление загульного пьяницы, на деле он оказался не очень устойчивым к влиянию алкоголя и буквально на втором стакане уже потерял способность к здравомыслию.

– Господа, а вы кем служите, стряпчими? – спрашивал он, пьяно глядя то на Кочкина, то на Фому Фомича.

– Стряпчими! – утвердительно кивал Кочкин и доливал майору в стакан.

– Знаете, я думаю, что то, чем вы занимаетесь, это замечательно! Это более чем замечательно, это великолепно! Я бы тоже хотел стать стряпчим. Вот так же, как и вы, ездить по разным местам и разыскивать наследников. Они прячутся, а я их разыскиваю! И ни один, ни один от меня, – он ударил себя в грудь рукой, – не уйдет, я найду всех наследников, всех! Господа, возьмите меня к себе, я вам пригожусь… – Много еще всякого сказал в тот вечер майор и сказал бы больше, но, как мы уже говорили, оказался не таким стойким, как о нем подумали сыщики. Вскоре он свалился со стула и, упав на пол, даже не попытался встать, так был пьян. Только бессильно поднимал и опускал руки.

Кочкину вместе с начальником сыскной пришлось поднять горе-гуляку и положить на кровать. Майор, пьяно улыбаясь, кого-то благодарил. По не совсем членораздельным словам можно было понять – какую-то женщину. Потом Шестаков затих и через некоторое время захрапел. Но не басом профундо, что от него можно было ожидать, а писклявым тенором.

Кочкин наклонился над ним и потрепал по плечу. Майор даже не шелохнулся.

– Готов! – повернувшись к Фоме Фомичу, сказал Меркурий.

Начальник сыскной указал взглядом на саквояж майора. Кочкин поднял его на стол, открыл, покопался внутри, чему-то удивился, потом скривился и только после этого вынул то, зачем и было организовано это винное побоище, – фотокарточку. Передал Фоме Фомичу. Тот повертел ее в руках, удостоверился, что это именно то фото, которое им показывал Шестаков, и спрятал в карман.

В Сорокопуте сыщикам больше было делать нечего и поэтому они уехали ночным поездом. Но перед этим поблагодарили хозяйку, попросили ее подняться в номер Шестакова и навести там порядок. Начальник сыскной оплатил весь пир и еще дал сверху.

– Это для того, чтобы у майора остались о нас приятные воспоминания, – пояснил он Кочкину, когда они выходили из гостиницы в безлунную ночь, – кто знает, может быть, нам с ним еще придется встретиться.

￼

Глава 39

Еще одна эксгумация

– И все-таки я до сих пор не могу понять, зачем нам понадобилось спаивать майора, ведь он нам ничего нового не сказал? – спросил Кочкин у начальника сыскной, когда они по возвращении из Сорокопута сидели в кабинете последнего.

– Ты прав, ничего нового не сказал, – согласился Фома Фомич.

– Так зачем, в таком случае, нужно было городить весь этот сыр-бор?

– Ты забыл про фотокарточку, которую мы изъяли у Шестакова.

– Почему забыл, я о ней помню, хотя опять же не понимаю, зачем она нам? Если это все из-за фотографии, то что в ней такого ценного? – упрямствовал Меркурий.

– Не понимаешь потому, что не все знаешь… – заявил начальник сыскной, – а вот когда узнаешь, тогда все поймешь.

– И когда же это произойдет? – спросил Меркурий и демонстративно стал поудобнее устраиваться на ситцевом диванчике, отчего тот даже сдвинулся с места.

– Да вот сейчас. Это не просто фотография, это… – Фома Фомич замолчал, страдальчески скривил лицо, подыскивая нужное слово, – это, можно сказать, ключ…

– Ключ к чему?

– К нашему с тобой делу! Это ключ ко всему тому запутанному, в чем мы так долго копались и не могли докопаться.

– И как же эта карточка нам поможет?

– Как поможет? – начальник сыскной встал и пригласил Кочкина занять его место. – Садись-садись! – Меркурий встал и с неохотой сел на стул Фомы Фомича. Фон Шпинне выдвинул верхний ящик стола, вынул фото и положил его перед Кочкиным:

– Посмотри внимательно, что ты видишь?

Чиновник особых поручений хмыкнул, но взял в руки карточку и принялся ее рассматривать.

– Смотри внимательно.

– Да я смотрю, смотрю, только вот не вижу ничего, – он развернул фото, прочел, шевеля губами, надпись, поднял голову и непонимающе уставился на фон Шпинне. – Два военных, фикус в кадке…

– Я тоже ничего не видел, пока не вспомнил вот этот документ, – начальник сыскной раскрыл лежащую на краю стола папку в синем коленкоровом переплете и пододвинул ее Кочкину, – вот взгляни вначале сюда, – он указал на верхнюю бумагу, – а затем сюда, – палец Фомы Фомича лег на обратную сторону карточки, туда, где размещалась дарственная надпись Скворчанского.

Кочкин какое-то время перебрасывал взгляд с бумаги на карточку и обратно, потом удивленно и даже ошарашенно глянул на стоящего рядом фон Шпинне.

– А что это за бумага? – спросил он сдавленным голосом.

– Там внизу все написано, – сказал начальник сыскной, отошел от стола и сел на диванчик. Закинул ногу на ногу. На лице его играла довольная, можно даже сказать счастливая, улыбка.

– Но этого не может быть! – воскликнул чиновник особых поручений и вскочил на ноги, буквально выбежал из-за стола и принялся почти истерически метаться по кабинету. Начальник сыскной, не переставая улыбаться, молча наблюдал за этой ажитацией. Кочкин вернулся за стол, еще раз взглянул на бумагу, затем на карточку, буквально упал на стул и повторил:

– Но этого не может быть! Это… я даже не знаю, что сказать! У меня нет слов…

– Похожие чувства я испытал в Сорокопуте, когда Шестаков показал мне фото, и я, увидев надпись, не подал виду. У меня роились вопросы: а кто этот, черт возьми, майор Шестаков, кто он, откуда? Зачем он настоятельно требовал, чтобы Мамыкина сообщила ему о нашем возвращении в гостиницу? Кто его, наконец, подослал? Так вот чтобы ответить на все эти вопросы и заполучить карточку, нам и понадобилось его споить. Тогда-то я и понял, что майор Шестаков – это просто майор Шестаков, и никто его к нам не подсылал. Это, Меркуша, ты не поверишь, – удача! Мы приехали в Сорокопут, и в это же время туда приезжает уставший от тихой жизни Шестаков. Ему скучно, он ищет себе компанию и находит нас.

– Но как можно объяснить вот это? – Кочкин ткнул пальцем сначала в бумагу, а затем в карточку.

– И это можно объяснить, но поговорим об этом чуть позже. А пока нам нужно отыскать городского голову!

– Но как мы его найдем?

– Я знаю, где он, или, скажем так, догадываюсь.

На полицейской пролетке начальник сыскной и Кочкин прибыли на кладбище. Помня ту лекцию, которую им в прошлый раз здесь прочел сторож, по дороге купили у какой-то старушки букет разномастных цветов – чтобы задобрить покойника.

Сторож их узнал и приветствовал низким поклоном.

– Стар, стар, а вишь как гнется в пояснице! – сказал с нотками зависти в голосе чиновник особых поручений.

– А тебе кто мешает?

– Что мешает?

– Кланяться. Кто тебе мешает? Кланяйся и будешь гнуться как молодой, – бросил Фома Фомич и обратился к сторожу: – Извини, старик, за беспокойство, я слыхал, что городской голова несколько лет назад усыпальницу тут себе построил, это так?

– Да! Было дело, почитай месяц каменщики тут гремели да матом ругались…

– А проведи нас к ней, к этой усыпальнице, – попросил сторожа фон Шпинне.

– Так там нет ничего, пустая она…

– А ты все одно проведи и ключ возьми, ведь там заперто?

– Это я сейчас!

Через несколько минут компания из трех человек шла по липовой аллее: впереди сторож, с зажатым в руке большим бронзовым ключом, за ним Фома Фомич, и замыкал эту процессию Кочкин. Шли недолго. У того места, где липовая аллея уходила влево, свернули на тропку.

– Так ближе! – пояснил запыхавшимся голосом сторож.

Вскорости вышли к целому ряду склепов. Сторож подвел к крайнему.

– Вот их усыпальница, – указывая на строение из бутового камня, напоминающее собой вход в подвал, сказал старик.

– Отпирай дверь, – велел фон Шпинне.

– Так там и нет ничего…

– А ты все равно отопри! – настаивал Фома Фомич.

Кочкин тем временем пошел и положил букет, который он все это время нес в руках, на какую-то чужую могилу. Сторож, держа перед собой ключ, как лозоход, направился к железной, в частых шляпках заклепок двери. Но подойдя, остановился и принялся ее рассматривать, потом тронул пальцем замочную скважину…

– Тут вона что…

– Что? – шагнул к нему фон Шпинне.

– Масло! – сказал сторож и показал начальнику сыскной испачканный палец.

– И петли тоже смазаны! – проговорил Кочкин и коснулся рукой навесов.

– И кто же это их смазал? – спросил Фома Фомич, резко развернувшись к старику.

Тот опешил, не зная, что сказать, только шевелил губами да тужился придумать объяснение.

Кочкин почти насильно забрал у сторожа ключ, вставил в замочную скважину и два раза повернул. Замок открылся без задоринки. Дверь тоже отворилась без скрипа. В рассеянном свете, который проникал в усыпальницу через два небольших оконца и открытую дверь, можно было увидеть совершенно новый, с иголочки дубовый гроб. Он стоя на каменном постаменте и тускло поблескивал лаковыми боками.

– Поторопился ты, Меркуша, цветы на чужую могилу положить, – тихо заметил фон Шпинне.

– Так я сейчас… – начал Кочкин, но Фома Фомич остановил его.

– Не стоит! – и продолжил, уже обращаясь к сторожу: – Я так понимаю, что ты, старик, ничего об этом не знаешь?

Сторож стоял ни живой ни мертвый и только неистово крестился. Чтобы вынуть его из этого религиозного экстаза, фон Шпинне схватил старика за руку и, не церемонясь, оттащил от распахнутой двери.

– Ну, как так получилось? – спросил тихо начальник сыскной, но лучше бы он кричал, в голосе полковника потрескивала огромная сила, напоминающая электрический заряд. Сторож хлопал глазами и молчал, потом поднял плечи и опустил их, тем самым показывая, что «ничегошеньки» не знает.

– Мы сейчас уедем, – строго глядя на сторожа, начал Фома Фомич, – а ты будешь здесь стоять и сторожить, чтобы ни одна, ты слышишь, ни одна живая душа сюда не входила!

– Так, может, запереть? – спросил Кочкин.

– Не надо, пусть все остается так! Дверь только прикрой от случайных любопытствующих.

Фома Фомич высадил Кочкина на улице Пехотного Капитана и велел тому подобрать инструмент, для того чтобы снять крышку гроба, а сам помчался к губернатору. Протопопов, выслушав начальника сыскной, велел секретарю выписать разрешение на эксгумацию. В графе о принадлежности могилы было записано – «неизвестно».

Спустя полтора часа эксгумационная команда, в числе которой были фон Шпинне, Кочкин с топором, два агента сыскной полиции, товарищ прокурора, следователь Алтуфьев и доктор Викентьев, на нескольких пролетках прибыла на кладбище.

Морально раздавленный событиями сторож только кланялся и моргал ополоумевшими глазами. Его отвели в сторону и велели ждать. Сказали, что потом накажут.

Товарищ прокурора угрюмо молчал, Алтуфьев ходил взад-вперед и что-то неразборчиво бормотал. Доктор стоял, держа саквояж перед собой обеими руками. Глаз его не было видно за стеклами пенсне. Одного из агентов Кочкин послал за понятыми. В понятые, как только узнавали для чего, никто не хотел идти, нашлись лишь два подвыпивших мужика.

Когда все было готово, начальник сыскной велел открыть крышку. Но это оказалось непростым делом. Она была заколочена на совесть. Агентам пришлось попотеть. Один даже изорвал ладонь в кровь. Но тем не менее приказ был выполнен, крышку оторвали «с мясом». И только ее подняли, тут же пахнуло разложением, все пространство склепа мгновенно заполнили сладко-липкие миазмы мертвечины. Все, кто находился рядом, принялись закрывать носы – кто рукавом, кто платком. Понятых, двух поначалу хорохорящихся мужиков, попросили подойти поближе и заглянуть в гроб. Но они оробели. Пришлось применить силу.

– А что делать-то нужно? – громко спрашивал один из них.

– Только посмотреть, – зло шипел Кочкин. – А потом подтвердить увиденное…

Тело, лежащее в гробу, уже активно разлагалось, но все же в нем без труда можно было узнать городского голову Скворчанского. Он лежал на боку, босой, в шелковом, изорванном на груди халате и исподнем. На что все обратили особое внимание, так это что гроб изнутри был обит толстым слоем войлока.

Доктор Викентьев, приложив к лицу платок, бегло осмотрел тело и, выйдя из склепа, сказал, ни к кому не обращаясь:

– Когда его засунули в гроб, он был живой! Жил несколько дней. Он даже испражнялся. Если бы его нашли раньше…

– Если бы да кабы, – проговорил Кочкин.

Новость о том, что Скворчанского похоронили заживо и что он несколько дней жил в заколоченном гробу в собственной же усыпальнице, всколыхнула тихий губернский город Татаяр. Новость кипела, пенилась, обжигающими брызгами разлеталась по сторонам, обрастала новыми невиданными подробностями и фактами. И город кипел вместе с ней. Казалось, что этому не будет конца, но… начальник сыскной полиции барон фон Шпинне остановил поток слухов и домыслов, заявив во всеуслышание, что знает, кто это сделал, и завтра утром сообщит имя злодея.

￼

Глава 40

Это называется – справедливость!

Вначале для своего объявления Фома Фомич хотел пригласить в сыскную всех влиятельных губернских чиновников: губернатора Протопопова, прокурора Клевцова, товарища прокурора Иноземцева, полицмейстера Свища, шефа губернского жандармского корпуса полковника Трауэршвана, председателя суда, кого-нибудь из городской управы… Но, глядя на свой кабинет и примеряясь, сколько народу в него может войти, решил этого не делать, а ограничиться лишь только губернатором.

Еще не пробило и десяти утра следующего дня, а экипаж Протопопова уже въезжал на улицу Пехотного Капитана и остановился у особняка сыскной полиции. Губернатор сам открыл дверцу и без посторонней помощи выбрался на тротуар. Он строго-настрого запретил и кучеру, и охраннику лакействовать перед ним. Пусть это все останется в прошлом.

Губернатора встретили внизу и проводили в кабинет начальника сыскной, где Фома Фомич вышел из-за стола и шагнул навстречу высокопоставленному гостю.

Протопопов пожал руку полковнику и осмотрелся: в кабинете начальника сыскной все было как и прежде, за исключением одного – в углу стояла раздвинутая лаковая ширма, которой тут раньше не было да и не могло быть. И за ширмой, как понял Протопопов, кто-то находился.

«Очевидно, какой-то сюрприз!» – подумал его превосходительство. Потом губернатор перевел взгляд на хозяина кабинета. Фома Фомич выглядел особенно торжественно: темно-синяя визитка, брюки в тонкую полоску, бордовый жилет, черный галстук, белая рубашка, изумрудные запонки, и все это дополняла хорошо всем известная ослепительная улыбка полковника.

Фон Шпинне, стройный, пахнущий дорогими духами, жестом пригласил визитера пройти на ситцевый диванчик.

– Ну что же, полковник, – садясь и закидывая ногу на ногу, обратился губернатор к начальнику сыскной, – я весь в предвкушении и надеюсь, что вы поведаете мне, кто этот ужасный человек, кто отравитель и как вы его нашли?

– Скажу честно, было непросто, – начал Фома Фомич и, пройдя за стол, сел на свое место. – Но тем не менее мы его отыскали. Скажу больше, посадили под замок. И чуть позже я вам его представлю, если, конечно, пожелаете.

– Полковник, но кто же он, как его имя? – Губернатор кипел нетерпением.

– Об этом я скажу, но вначале предыстория. Как нам удалось выяснить, городской голова Скворчанский в молодые годы, как и подобает дворянину, служил в полку. Пятьдесят восьмой артиллерийский полк был расквартирован в уездном городе Сорокопуте.

Дослужился Скворчанский до чина поручика, после чего подал в отставку. Сейчас этого полка нет, он расформирован, документы были вывезены. Куда? Мы не смогли установить, хотя и провели с моим чиновником особых поручений в Сорокопуте несколько дней. Несмотря на то что никаких бумаг там не отыскали, съездили туда не зря. Что же нам удалось узнать? Надо заметить, история, в которой так или иначе был замешан Михаил Федорович, до сих пор будоражит суеверные души уездных обывателей… Но слухи, ходящие по Сорокопуту, в большей мере относятся к некой Глафире Прудниковой, купеческой дочке.

– А при чем здесь Скворчанский? – спросил губернатор.

– Глафира Прудникова была его невестой, он собирался на ней жениться, более того, все уже было оговорено, назначен день свадьбы, но жених перед самым венчанием сбегает, бросает невесту, что называется, у алтаря.

– Вот как! Никогда бы не подумал… – проговорил Протопопов.

– В полку этот побег не вызвал никаких волнений, ведь перед свадьбой Скворчанский подал в отставку и получил ее. В купеческой семье скандал, Глафиру, ограждая от позора, буквально на следующий день выдают замуж, тоже за офицера из артиллерийского полка. Они живут какое-то время, и за этот период успевают умереть родители Глафиры, у самой Глафиры родится дочь, которая вскорости тоже умирает, а потом умирает и сама Глафира.

– Просто мор какой-то! – заметил губернатор.

– Ничего удивительного. Все они, за исключением девочки, которую родила Глафира, были, скорее всего, отравлены тем же ядом, что был использован при отравлении городского головы, а также его кухарки, нищего и посыльного Марко. Мы привезли образец этой отравы из Сорокопута и передали доктору Викентьеву. Он подтвердил, что это тот же яд. Но самое страшное заключается в том, что Глафира Прудникова была похоронена заживо!

– Так же, как и городской голова! – воскликнул губернатор и подался вперед.

– Да. У этого яда, который, кстати, в Сорокопуте изготавливает местная знахарка, есть одно интересное свойство – если доза его будет маленькая, то человек, которого этим ядом опоили, не умирает, а засыпает, но так, что все принимают его за мертвого. Я не знаю, что случилось в Сорокопуте двадцать лет назад, может, при отравлении Глафиры Прудниковой произошла ошибка и ей дали недостаточную дозу, а может, просто яда не хватило, но вот при отравлении городского головы, скорее всего, дозу уменьшили намеренно.

– Но кто, кто же отравил Скворчанского? – Протопопов уже умолял сказать ему имя.

– То, что я вам сейчас сообщу, ваше превосходительство, это настолько невероятно, что невозможно поверить…

– Да не тяните вы уже, всю душу вынули… – жалостливо пробормотал губернатор.

– Так вот, Скворчанский Михаил Федорович жив. И находится, насколько я могу об это судить, в здравии…

– Как? – Протопопов вскочил на ноги. – Что вы такое говорите, вы в своем уме?

– В своем.

– Но как такое возможно? Ведь вчера вы сами в присутствии других лиц обнаружили тело городского головы, и все его опознали. Все!

– Верно, вчера мы обнаружили тело и опознали в нем городского голову, – кивнул фон Шпинне, – я этого не отрицаю.

– Ну как же? Вы только что сказали – Скворчанский жив!

– А я и сейчас это говорю – Скворчанский Михаил Федорович жив.

– Вы издеваетесь надо мной?

– Нисколько.

– Но вы говорите ахинею, такого не может быть, это раздвоение личности! – обнаружил губернатор знание новомодных психологических штучек.

– Нет, это не раздвоение личности. Вы просто не знаете главного.

– И чего же? – Губернатор успокоился и сел на диванчик.

– Того, что городской голова, тело которого мы вчера обнаружили в гробу, и Скворчанский Михаил Федорович – это разные люди!

– Поясните.

– Дело в том, что городской голова – это не Скворчанский, это самозванец, который много лет назад приехал в Татаяр. Просто он имел на руках документы Скворчанского и выдал себя за него.

– И где же все это время находился сам Скворчанский?

– Об этом чуть позже.

– А вы знаете, где он теперь?

– Здесь, сидит вон там, за ширмой. Хотите на него взглянуть?

– Да… хочу, – после некоторого раздумья проговорил губернатор, и было видно, как он подобрался и выпрямил спину.

– Меркурий! – только и сказал Фома Фомич, как ширма сложилась. За ней оказались чиновник особых поручений и сидящий на стуле итальянский кондитер Джотто, от которого, если говорить честно, после многих дней, проведенных в застенках арестного дома, осталась только тень прежнего Джотто. Сидел он смирно, безвольно опустив грязные руки, казался подавленным и безразличным ко всему происходящему. Только лихорадочный блеск глаз указывал на его истинное настроение.

– Это и есть Скворчанский? – удивленно спросил губернатор.

– Вы не поверите, но да – это Скворчанский.

– А кто же тогда городской голова?

– Если вы позволите, то все по порядку и с самого начала, потому что история довольно запутанная.

– Да, конечно! – мотнул головой Протопопов, не сводя глаз с Джотто.

– Как я уже говорил, у Скворчанского Михаила Федоровича в Сорокопуте была невеста, Глафира Прудникова, купеческая дочь, но до того, как Глафира познакомилась с Михаилом Федоровичем, у нее были отношения с другим человеком…

Джотто, до того сидевший истуканом, зашевелился: похоже, слова фон Шпинне его заинтересовали.

Начальник сыскной продолжил:

– И не просто отношения, она была беременной от того человека и родила мальчика, которого затем отправили с глаз долой в деревню и забыли о нем. Куда он делся впоследствии, неизвестно. Ну, не буду темнить, имя того человека мы знаем: это некто поручик Мастюгин, как мы смогли установить, боевой офицер, прибыл в Сорокопут с Кавказа. Картежник. Весь в долгах, как в шелках. И вот этот Мастюгин решил поправить свое финансовое положение за счет Прудниковых, он хотел жениться на Глафире, получить приданое и таким образом рассчитаться с долгами.

А потом, кто знает, и вообще наложить лапу на все деньги Прудниковых. Но в дело вмешивается случай! В Сорокопуте объявляется Скворчанский. Неизвестно как и где, он знакомится с Прудниковой, та влюбляется в него. Да это и понятно, мало того, что он ей нравится, так еще и дворянин, из богатой семьи, единственный наследник, а родители его к тому времени уже умерли.

Значит, они не будут препятствовать женитьбе на купеческой дочке. И если Прудников-старший был категорически против Мастюгина, хоть и офицер, но нищета, из разночинцев, то за Скворчанского он ухватился, как утопающий за соломинку, все обустроили быстро.

И все были согласны, кроме Мастюгина. Эта свадьба его не устраивала, и он решил ее расстроить. Дело в том, что в Сорокопуте на протяжении многих лет орудовала шайка, которую возглавлял местный исправник со своим помощником, а после него новый исправник занял место атамана. Так вот, шайка занималась тем, что похищала людей – и местных, и приезжих – и продавала их в рабство в басурманские края.

– Исправник – атаман банды? Невероятно! Куда катится мир! – воскликнул губернатор.

– Да, представьте себе, – кивнул начальник сыскной и продолжил свой рассказ: – Так вот, поручик Мастюгин тоже принимал участие в похищениях, очевидно, подобным ремеслом он занимался и на Кавказе. И именно по его подсказке шайка накануне свадьбы похитила Скворчанского и продала его басурманам. Ведь так было, господин Джотто? – спросил начальник сыскной у застывшего от услышанного кондитера.

Тот промолчал, а Фома Фомич продолжил:

– После якобы побега жениха Прудников-отец проклял Скворчанского прямо на пороге церкви и выдал опозоренную Глафиру за Мастюгина, который вовремя подвернулся и согласился взять в жены брошенную невесту. Через какое-то время он избавился от родителей Глафиры, а затем и от самой Прудниковой, но с ней допустил ошибку, недоложил отравы, а может, это была и не ошибка…

– Это была не ошибка! – разлепив потрескавшиеся губы, бросил Джотто. – Он это сделал намеренно.

– Вот, – указывая пальцем на кондитера, проговорил фон Шпинне. – И заинтересованная сторона тоже подтверждает. После всего этого Мастюгин продает дом Прудниковых и всю их коммерцию, а поскольку провинциальные купцы хранят свои сокровища дома, то прибирает к рукам еще и все деньги мучных торговцев. Затем он покидает Сорокопут и поселяется в Татаяре. А поскольку у него на руках документы Скворчанского, доставшиеся ему после похищения, он и выдает себя за него. Более того, если он теперь Скворчанский, то и все деньги семьи Скворчанских принадлежат ему. Как он это дело обстряпал, непонятно, но обстряпал…

– Сволочь! – донеслось из угла.

– Согласен, – кивнул фон Шпинне. – Все было у самозванца хорошо! Но, как оказалось, настоящий Скворчанский не сгинул на чужбине, а выжил, более того, бежал от своих хозяев. Очутился в Италии, там устроился, выправил себе новые документы и даже разжился, стал кондитером, но впутался в какую-то темную историю. Надеюсь, что он потом все расскажет.

Так вот, впутался в темную историю, ему там грозили, он решил скрыться и под именем Джузеппе Джотто вернулся в Россию. И поскольку его чувства к Глафире были настоящими, он отправился в Сорокопут. Там его спустя столько лет никто не узнал. Зато он узнал, что случилось с Глафирой, также ему сообщили и слухи о том, что ее якобы похоронили живой. И чтобы удостовериться в этом, он провел так называемую эксгумацию и подтвердил для себя, что Глафира действительно была похоронена живой. Не знаю, как он нашел лже-Скворчанского. Поселился с ним в одном городе, открыл кондитерскую, благо деньги у него были, и стал планировать месть.

Отраву он купил в Сорокопуте, у местной знахарки, если нужно, она подтвердит. Где познакомился со своей сообщницей Кануровой – да и Канурова ли она? Неизвестно. Ему было важно, чтобы городской голова не умер от яда, а только уснул, и в таком состоянии сунуть его в гроб, чтобы он пережил весь тот ужас, который в свое время пережила Глафира Прудникова. И его чисто по-человечески можно понять, даже простить, если бы не все те смерти, которые он совершил в затмении мести, которая покрыла его черной пеленой, застлала глаза и поразила мозг…

– Я ни о чем не жалею, я сделал все, что хотел! – выкрикнул Скворчанский. – Теперь поступайте со мной по справедливости. Каторга так каторга! Я ее не боюсь, потому что нет на свете ничего страшнее и чернее того страха, который испытала Глафира!

– А как же поручик Мастюгин? – спросил губернатор.

– Он это заслужил, это называется – справедливость!

– Уводи его, – махнул рукой Кочкину начальник сыскной.

После того как чиновник особых поручений вывел из кабинета фон Шпинне Скворчанского, губернатор сидел какое-то время молча, только тяжело, с надрывом вздыхал, потом сказал:

– Ну вы, Фома Фомич, горазды. Ох как горазды! Без вас, без вашего таланта мы бы так ничего и не узнали!

– Да какой там талант? Просто повезло.

– Только вот прибедняться не нужно, я знаю, что говорю. – Губернатор встал, начальник сыскной тоже поднялся и вышел из-за стола. – Я рад, что у нас есть такой начальник сыскной полиции. – Он пожал руку Фоме Фомичу и, тяжело ступая, покинул его кабинет.

Content

Лев Брусилов
Кроваво-красные бисквиты

Глава 1 Тринадцать пирожных

Глава 2 Разговор следователя с прокурором

Глава 3 Прерванный обед

Глава 4 Новое отравление

Глава 5 Кто купил вафельный рожок?

Глава 6 Допрос Джотто

Глава 7 Флорентийская смесь

Глава 8 Самоубийство

Глава 9 Джотто узнает о смерти Марко

Глава 10 Разговор фон Шпинне со следователем

Глава 11 Допрос Кануровой

Глава 12 Джотто ошеломлен

Глава 13 Канурова сознается

Глава 14 Разговор фон Шпинне с губернатором

Глава 15 По дороге в Сорокопут

Глава 16 Гостиница

Глава 17 Девица Прудникова

Глава 18 Разговор в гостиничном номере

Глава 19 Мамыкина

Глава 20 Старая могила

Глава 21 Подкидной дурак

Глава 22 Сорокопутовский исправник

Глава 23 Эксгумация

Глава 24 По дороге в Татаяр

Глава 25 Расследование продолжается

Глава 26 Долгожданный след

Глава 27 Снова нужно ехать в Сорокопут

Глава 28 Вторая поездка в Сорокопут

Глава 29 Бабка Щетиниха

Глава 30 Спаренный кистень

Глава 31 Дорога на Самарканд

Глава 32 Мужская слабость

Глава 33 Манефа

Глава 34 Деревня Шаповалово

Глава 35 Брат старосты

Глава 36 Майор Шестаков

Глава 37 Дальнейшие планы

Глава 38 Вторая беседа с майором Шестаковым

Глава 39 Еще одна эксгумация

Глава 40 Это называется – справедливость!