Женя Гравис

Визионер

© Гравис Ж., 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

* * *

Часть 1

Бег за тенью

Пролог,

в котором под ёлкой обнаруживается удивительный сюрприз

Снегурочка была хороша.

Да только городовой Фрол Есаулов поручился бы револьвером, что полчаса назад её тут не было.

Явилась, понимаешь, кукла. Да ещё в такой богатой шубе – с белым мехом, золотыми узорами и гнутыми застёжками. В искусно расшитых варежках и пушистой шапке.

Снегурочка выглядела изящной и ладной. Руки чуть в стороны расставила и глядела, словно ждала чего-то. Глазища только и виднелись на белёном лице – тёмные и круглые, что твои вишни. И губы алые.

К слову, на фоне Деда Мороза она смотрелась очень славно. Он-то болван болваном – сразу видно, что вырублен топором из бревна. Глаза нарисованы, борода ватная, старый овчинный тулуп кушаком повязан, в рукавах сено. Снегурка рядом с таким чурбаном казалась живой. Ну что за фокусы в Новый год?

Городовой достал из-за пазухи фляжку, отхлебнул, спрятал обратно. Задумался. Стало быть, Деда Мороза поставили аккурат перед Рождеством. Пока студенты из художественного училища наряжали куклу, Фрол Петрович присматривал, чтобы местные мальчишки чего не покрали. А то ишь толпа ротозеев набежала!

Раньше не было такого – чтобы рождественская ёлка у Лубянского пассажа стояла. Это Иван Матвеич, владелец, распорядился. Широкой души человек! И работников своих, и даже его, городового, на праздник одарил золочёными орехами. И ёлку приказал поставить не внутри, а на улице – для всех, значит.

В ней сажени три в высоту, не меньше[1]. А украшений сколько! Городовой пошевелил губами, вспоминая. Шаров красных – пятнадцать штук, золотых – восемнадцать. Картонажных серебряных игрушек – сорок две. Светящихся магических сфер – всего десять, и каждая сумасшедших денег стоит. Видать, старые запасы коммерсант вскрыл. До Великой войны-то этого добра навалом было, а уже три последних года всякие магические штуки в диковину. Так что сферы эти сторожить надо как зеницу ока. Кому радоваться чуду, а кому следить за таким ценным имуществом. Умаешься тут.

Ёлка-то красивая вышла. Вся Москва только про неё и говорила, от желающих поглазеть на чудо отбоя не было. И торговля в пассаже так бойко шла. А карманников сколько шастало! Ох, тяжёлая для полиции выдалась неделя…

Но сейчас у торговых рядов было пусто. Первое утро нового года – не время для веселья. Гуляки уже по домам спали, труженики на службу ещё не выехали. Лишь ранние водовозы толпились вдалеке у фонтана. Стояла нарядная ёлка, щедро присыпанная снегом. И Дед Мороз под ней. И Снегурка.

И всем бы Снегурочка услаждала взор, да только Фрол Петрович и теперь бы поклялся, что не было её тут и в помине.

Мерещится?

Городовой потёр глаза, но Снегурочка не исчезла. Подходить к ней поближе он не спешил. Откуда взялась? Какой шутник куклу поставил? Да ещё и нарядную такую, явно не топором тёсанную? Похожа на манекенов, что в витринах пассажа красуются. Неужто покрал кто и решил поглумиться?

Факт налицо. Снегурочка есть. Предписаний и циркуляров на её счёт не поступало. Неувязочка выходит.

Думалось городовому с трудом. Всё-таки ночная смена в новогодье для немолодого уже человека сорока семи лет, коим Фрол Петрович себя считал, – испытание не из лёгких.

Благо участок достался спокойный – сплошь торговцы да ведомства. Телефонная станция, почтамт, музей, дорогие доходные дома, мужская гимназия да училище для художников. В последних порой бывало шумно, но ныне-то дни вакантные, неприсутственные. Отдыхают все, кроме телефонисток. Это в соседних кварталах, где кабаки-рестораны и гулянье до утра, в такую ночь городовому не побездельничать. А тут?

Около полуночи ещё молодёжь приезжала – вокруг ёлки поплясали, шампанским в воздух постреляли. Угощали. Холодное. Шипит. Эх, в такую погоду стопка зубровочки бодрее пошла бы. Городовой вспомнил про зубровку и снова полез за пазуху. Не пития ради – для сугреву! Всю ночь, считай, грелся. Ну, может, немного лишку хлебнул. Оттого теперь мерещится разное.

После трёх пополуночи-то вовсе спокойно было. Может, снегопад тому виной – экие сугробы намело, не до прогулок. Извозчики ещё мотались туда-сюда, да и те часам к пяти закончились. Благодать. Холодно только. И снег не перестаёт. Вот и пришлось ходить вокруг участка – по Большой Лубянке до Сретенского бульвара, там направо и обратно – по Мясницкой. Полчаса или три четверти, если не спешить. Возвратился на круг – а следов твоих и нет уже, замело всё. Может, ещё оборот сделать и вернуться? И на пару глотков зубровки осталось как раз.

Есаулов поёжился, стряхивая снежные хлопья с шинели, потоптался на месте. Клонило в сон. Глянул на часы на здании страхового общества «Россия». За половину седьмого утра перевалило. Значит, меньше полутора часов ещё, и можно смену передавать. И… ах да – Снегурочка же!

Городовой зажмурился несколько раз. Ну, как исчезнет? Нет. Стоит. И что делать?

Позади него послышался лёгкий топот и скрип. Кучер, засыпанный снегом, неспешно правил низкой двухместной коляской на полозьях. Ранние пташки? Нет, скорее, поздние гости домой едут. Семейная пара и малец лет пяти. Отца в шубе вон совсем сморило, а мальчонка так и стреляет глазами из-под шапки.

– Мама! Ёлка! Стой! – В тишине утра детский вопль резанул городовому по ушам. Отца семейства крик из дрёмы не вывел, а вот дама приложила к виску руку в замшевой перчатке и поморщилась. Повозка остановилась в нескольких метрах от ёлки.

– Арсений, солнышко, зачем же так кричать? Папа спит.

– Мама, там ёлка! И Дед Мороз! И Снегурочка! Я только посмотреть! Я быстро!

И, не дожидаясь ответа, шустрый Арсений спрыгнул с коляски и побежал к дереву, проваливаясь в снег, но не сбавляя скорости.

– Ах, боже мой, что за несносный ребёнок. Арсений, вернись! – кричала дама. – Саша! – тормошила мужа, который продолжал спать. – Пахо́м! – это уже кучеру, который, скрючившись, тоже дремал. – Верни его обратно сейчас же! Нам ехать пора!

– А… Да, барыня, сию минуту. – Кучер медленно разогнулся и стал слезать с облучка. Движения его отличались неспешностью. Барыня прикрыла веки и вздохнула.

Арсений добрался до ёлки и уже тряс её за нижние ветки и пытался укоротить бороду Деду Морозу. «Ростом мал, силёнки не те, имуществу не навредит», – отстранённо рассудил Фрол Петрович и приподнял шапку, слегка поклонившись даме. Потом пробормотал что-то невнятное – не волнуйтесь, мол, присмотрю за мальчиком.

– Арсений, если будешь баловать, тебя заберёт городовой! – пригрозила на всякий случай дама. Мальчуган только сверкнул глазами в сторону Фрола Есаулова и потянулся к Снегурочке. Пахом всё так же неторопливо брёл в их сторону.

– Снегурочка! Эй! – Арсений дёргал её за варежку и заглядывал снизу вверх в бесстрастное лицо. – Ты меня слышишь? Поехали к нам! У нас тоже ёлка!

«Тембр у мальчонки, вестимо, как у дверного звонка», – тоскливо подумал городовой и погладил через шинель недосягаемую фляжку. Зато сон почти прогнало. Расшитая варежка упала в снег, и Арсений продолжил дёргать куклу уже за руку.

– Ай!

– Что такое, милый? – встревоженная дама выглянула из коляски.

– Холодно! – сердитый Арсений подышал на свою ладошку и недобро посмотрел на Снегурку. – Ты ледяная. Не буду с тобой дружить!

– Дорогой, но это же сказочная девочка изо льда и снега. Конечно, она холодная. Садись в коляску, тут тепло! – И успокаивающий тембр женского голоса вдруг вплелась железная нотка: – Пахом, поторапливайся уже!

Кучер ускорился, дошагал до ёлки и без слов сгрёб юного Арсения в охапку. Тот молча снёс такое обхождение – видимо, неожиданное приключение ему уже наскучило. Так же в тишине Пахом донёс ребёнка до коляски, сгрузил внутрь и сел на своё место. Лошадка, проснувшись от звучного «пшла!», взяла сразу бодрой рысью. Экипаж отъехал.

Фрол Петрович снова остался один.

Сверху продолжали лететь хлопья. На снегу осталась лежать расшитая золотом Снегурочкина варежка. Непорядок.

Есаулов подошёл, поднял варежку, отряхнул от снега и попытался приладить обратно, дотронувшись нечаянно до кукольных пальцев. И вправду ледяные.

Городовой наклонился, чтобы рассмотреть руку получше. И обмер. А потом с ужасом и обречённостью понял, что смена его через час никак не закончится.

Восковые манекены он уже видел. Искусно их мастерят. И лица как живые выглядят, и волосы как настоящие. Только не бывает у кукол таких синих ногтей. И мозолей на пальцах.

Часы на здании «России» пробили семь. Снег продолжал падать.

Глава 1,

в которой говорится о пользе бульварной прессы

Завтрак в семье Загорских начинался в половину девятого.

И, как всегда, Соня на него опаздывала.

Внизу уже вовсю гремели тарелками, двигали стулья, а она, стоя перед зеркалом, лихорадочно застёгивала многочисленные пуговички на домашнем платье. Пуговицы, как назло, выскальзывали из пальцев. Платье – одно из любимых, синее, клетчатое, но, откровенно говоря, Соня к своим семнадцати годам из него выросла. Пора в этом признаться самой себе. «Сегодня же Глаше отдам», – решила она, застегнув наконец последнюю, самую упрямую пуговку.

– Софья! Бегом завтракать! – раздалось снизу.

– Бегу, мама́!

Соня бросила на себя последний взгляд в зеркало. Лучше уж опоздать ещё на несколько секунд, чем прийти неряхой, как считает матушка. Она, разумеется, вслух ничего не скажет, но лицом непременно продемонстрирует. И, считай, настроение к завтраку уже испорчено.

Так. Рыжую косу заплела неплохо, хоть и кривовато. Прядь на лбу, как обычно, выбилась. Соня заправила её за ухо, но локон тут же вылез обратно. Лицо выглядело свежим, щёки после холодной воды были румяные. Девушка потрогала широкие скулы – «эхо монголо-татарского ига», как иронично называл их папа. Глаза, видимо, тоже были из тех монгольских степей – хоть и голубые, но слегка раскосые. А вот нос достался наш, славянский – курносый и слегка конопатый. Соня состроила гримасу отражению. Всё, можно бежать.

И, дробно топоча каблуками по лестнице, спустилась в столовую.

Вся остальная семья Загорских уже была за столом. Папа, Николай Сергеевич, как обычно, спрятался за газетой «Биржевые ведомости». Мама, Анна Петровна, указывала кухарке Варваре, как изящнее расставить розетки с вареньями. Младший брат Лёлик (он же Алексей) вяло ковырял в тарелке кашу.

– Доброе утро! – поздоровалась Соня, проскользнув на своё место.

– Воспитанную барышню, Софья, отличает пунктуальность, – не обошлась без упрёка мама и окинула внимательным взглядом дочь и её наряд. Видимо, утренние Сонины усилия не прошли даром. Не найдя видимых огрехов, Анна Петровна расслабилась, и лицо её приняло выражение приятное и благонравное, как и подобает супруге дворянина и биржевого чиновника пятого класса.

В наряде и наружности Анны Петровны царили те же приятность и благонравие. Волосы с утра тщательно завиты и правильно уложены – спереди локоны, сзади сложный пучок. И не ярко-рыжие, как у Сони, а благородного оттенка тёмной меди. Блузка белоснежна, воланы манжет безупречны, крахмальный воротничок-стойка огибает шею, поверх него – нитка жемчуга. Верхнее платье цвета сомо[2] изящно облегает слегка располневшую после рождения двух детей фигуру. Кружев и вышивки совсем немного. Всё по протоколу рекомендованных нарядов женщине средних лет для завтрака в кругу семьи. Глаза у Анны Петровны были голубые, как и у дочери, но без всякой татарской раскосости – большие и глубокие.

Папа в качестве приветствия пошевелил газетой. Это означало, что котировки какого-нибудь зерна внезапно упали или выросли, и отвлечься от этой важнейшей информации глава семьи никак не может. Лёлик молча помахал Соне ложкой. Он вообще неразговорчивый и на удивление спокойный ребёнок – в отличие от сестры и маме на радость. И лишь кухарка Варвара расцвела в улыбке – ну как не любить единственного в семье человека с превосходным аппетитом?

– Утречко, барышня! – Варя вытерла руки полотенцем. – Садись, моя деточка, сейчас каши пшеничной принесу с маслицем.

– Масла, Варежка, не жалей!

Соня, не дожидаясь каши, правой рукой схватила ещё горячий калач, а левой вытащила свежую газету из стопки: прессу и письма всегда доставляли к завтраку. Николай Сергеевич считал, что человек должен развиваться разносторонне, потому в семье Загорских выписывали и читали разное: «Биржевые ведомости» (это папино чтиво, сплошные цифры и таблицы, скукотища), консервативное «Русское слово», либеральные «Русские ведомости», «Парижские моды» (это мамина скукотища). Был даже журнал «Всходы»: «Добротное чтение для плодотворной работы мысли и чувства подрастающего поколения», как значилось на титульном листе (бывают неплохие рассказы, но в целом детский лепет, конечно).

Соня с интересом читала практически всё, но более прочих ей был по душе «Московский листок» – ежедневная массовая газета о Москве и её жителях. Как раз свежий «Листок» от третьего января 1920 года она из стопки и вытащила. Развернула и, не переставая откусывать калач, принялась читать. С пристрастием дочери «поглощать» газеты вместе с завтраком мама после долгих баталий смирилась («Папа же читает! Значит, и мне можно!»), но за выбор печатных изданий тихая битва всё ещё велась.

– Ах, Софья, не понимаю твоей любви к бульварной прессе. – Анна Петровна приподняла брови и аккуратно опустила чашку с чаем на блюдце. – Это же сплошные скандалы и фельетоны, сплетни и происшествия. Совершенно обывательская жизнь людей… не нашего круга.

– Как раз это, мама, самое интересное. – Рядом с Соней возникла тарелка с кашей, и девушка, не прерывая чтения и разговора, вонзила туда ложку. – Вот смотри: у каждой партии своя газета. Они ни в Думе договориться не могут, ни в печати. Правительство одну линию гнёт, оппозиция – другую. Спорят вечно об экономике, о последствиях Великой войны, о том, вернётся ли магия, каким курсом надо двигаться, какие законы принимать. А жизнь-то вот она! Мимо них проходит! – и Соня встряхнула газетой.

– Да какая это жизнь, – нахмурилась Анна Петровна. – Мелочь всякая, финтифлюшки про каких-то лавочников да певичек.

– Это жизнь города, мам. – Соню обидело такое сравнение. – Она как раз из таких «мелочей» и складывается. Чем люди живут, что делают, что думают, куда ходят, что им нравится, а что нет. Это как… лоскутное покрывало. По отдельности все лоскутки разного цвета и рисунка и кажутся неподходящими, а вместе выходит цельная вещь, и вся картина видна.

– Кустарщина, – вздохнула мама. – А сегодня пришёл новый каталог «Ворт», там такие изысканные весенние платья…

Анна Петровна, к счастью, не заметила, как дочь при этих словах закатила глаза.

«Нет, мама совсем ничего не понимает в жизни», – убедилась Соня и, решив не продолжать привычный спор, снова углубилась в чтение. Однако молчать долго она не умела, и желание поделиться прочитанным и продолжить беседу (точнее, доказать свою правоту) её всё-таки распирало.

– Смотри, мам. – Соня подвинула газету поближе и не глядя макнула калач в малиновое варенье. – Тут не только про нашу провинцию пишут, но и что в мире интересного происходит. Вот, например: «Так как уже более месяца в Лапландии стоит бесснежная суровая зима, то оленям очень трудно найти себе лишаев. Если в придачу замёрзнет на деревьях хвоя, оленям угрожает голодная смерть»[3]. Представляешь?

– Какой ужас, – сказала Анна Петровна, совершенно, впрочем, не дрогнув лицом. – Лапландия, и без снега. Зато у нас нынче сугробы и холода, каких давно не припомню.

– И про это пишут, – продолжила Соня. – «Московский градоначальник предписывает в большие морозы впускать больше людей в хлебные и другие лавки во избежание хвостов на улицах». Или вот: «На Петровке с крыши церкви Диоса Чудотворца упала ледяная сосулька весом в полпуда на проходившего по тротуару М. О. Звёздышева, причинив ему ушибы».

– Серьёзные ушибы? – вдруг заинтересовалась мама.

– Вряд ли. Пишут, что от медицинской помощи Звёздышев отказался.

– Вот и славно. Но напомню, Софья, что не стоит просматривать раздел происшествий. Это не лучшее чтение для барышни. Слышал бы тебя папа…

– А он всё слышит, не сомневайся. – Соня хитро улыбнулась. – Хочешь, проверим? Просто он всю ненужную информацию отторгает, а на нужную сразу реагирует. Сейчас найду подходящую новость… Ага! «Лучший сюрприз получили к Рождеству столичные извозопромышленники: сено вдруг сразу подешевело почти вдвое и продаётся теперь по…» Папа! Почём нынче торгуется пуд сена?

– Два рубля двадцать копеек. Но котировка явно завышена и до конца недели, скорее всего, понизится до полутора, – ответил без заминки Николай Сергеевич и даже слегка опустил газету, чтобы посмотреть на дочь. Взгляд его из-под очков был несколько удивлённым оттого, что привычная семейная трапеза и светская беседа вдруг пересеклись с его товарно-денежной реальностью.

Биржевой чиновник и профессор политической экономики Загорский обожал свою семью. С не меньшей страстью он любил финансы – не как средство обогащения (хотя доход у Загорского был весьма достойный), а как предмет изучения. Но дома рабочие вопросы негласно старались не обсуждать. Поэтому и тонкие очки Николая Сергеевича, и чёрные усы его, и вся начавшая лысеть ото лба голова вновь скрылись за газетой.

– Спасибо, пап, – кивнула Соня, быстро проверила цифры в «Листке» и торжествующе повернулась к матери: – Вот видишь!

– Ну кого интересуют цены на сено? – иронично возразила Анна Петровна. И тут же, спохватившись, добавила: – Кроме твоего отца, разумеется. Но ему по должности положено. А извозчики и так знают. Нам-то это зачем? Вот если бы там что-то полезное печатали – про диеты или чудо-капли…

Тема диет и средств для похудания с подачи Анны Петровны и к неудовольствию кухарки Варвары вот уже несколько лет не теряла актуальности.

– Поступила в продажу натуральная углекислая столовая вода «Кувака» из радиоактивных источников! – бодро зачитала Соня объявление. – А ещё рекомендуют новое средство от кашля и нервических расстройств «Амфитрин».

– Хуже криминальных хроник только бездарная реклама, – резюмировала Анна Петровна и выразительно постучала по пустой чашке ноготком, подзывая прислугу. – Алексей, ешь, а не размазывай кашу по тарелке, я всё вижу.

«Всегда последнее слово оставляет за собой, – мрачно подумала Соня. – А ведь криминальные хроники – это самое интересное».

Хроники она как раз и читала, благоразумно прикрыв газету от матери чашкой. Происшествий было несколько, но одно очень странное. Мёртвую девушку в костюме Снегурочки обнаружили в первый день нового года на Лубянской площади прямо под рождественской елью. Убитая неизвестна.

Заметка была довольно скудной, зато имелась фотография. Не лучшего качества, конечно, но всё видно. Вот ёлка, вот Снегурочка, вот полицейские вокруг. И чем больше Соня всматривалась в строчки и фото, тем больше хмурилась и погружалась в задумчивость, пока из этого состояния её не вывел настойчивый мамин голос:

– Софья! Ты меня слышишь? Я спрашиваю, какие планы у тебя на сегодня?

– Я… Я, пожалуй, проедусь в ателье или магазин одежды, – произнесла Соня и сразу же поняла, что говорить такое вслух не следовало.

– По магазинам?! – Анна Петровна изумилась невероятно, зная, что дочь не выносит хождений по торговым рядам.

– Придётся, – сориентировалась Соня и горестно вздохнула. – Просто… Домашнее платье совсем теснит, видимо, пора заказать новое.

– Я рада, что ты наконец решила заняться внешним видом. И куда же именно планируешь поехать?

– В Лубянский пассаж.

– Можешь, позовёшь кого-нибудь из гимназических подруг?

– Они мне не подруги, мам. Мы просто учимся вместе.

Соня решительно встала, пожелав всем хорошего дня, и поспешила наверх. Газету она прихватила с собой.

* * *

Для сыщика Дмитрия Самарина завтрак начался в семь.

И, как это нередко случалось, Митя его сжёг. Казалось бы, отвлёкся буквально на минуту, отжался всего тридцать раз – и яичница тут же обросла по краям чёрной каймой, а яркий желток подёрнулся мутной плёнкой. Ну вот, вчерашнюю засохшую сайку уже не макнёшь, придётся грызть так.

На запах горелого тут же примчалась из соседней комнаты Даша. Всплеснула пухлыми руками и ловко схватила сковородку, переставив её подальше от огня.

– Ой, горюшко-то какое, Дмитрий Саныч, зачем вы яишню-то затеяли сами собой? Вона сгорела вся. Я же тут, чавой не попросить сготовить?

Самарин пожал плечами:

– Даша, я ведь вас нанимал для уборки и стирки. Бог с ней, с яичницей, кофию вон попью с хлебом.

– Ну конечно, – прислуга упёрла кулачки в пышные бока. – Так и едите всухомятку, ажно щёк совсем нет, пынжак висит в плечах. Неполезно это для здоровья. А хотите, я вам борща сварю? На косточке?

Серые Дашины глаза опасно затянуло мечтательной дымкой. Вид у округлой румяной служанки в такие минуты становился очень практичный и хозяйственный. Словно она уже и меню составила, и планирует весь остальной распорядок Митиной жизни. Нет уж. Уборка и стирка раз в неделю, не более того. А борщ и в трактире поесть можно.

– Благодарю, но не стоит беспокоиться. Вы не отвлекайтесь, я тут сам.

– Ну как скажете. А вообще… жениться вам надо, вот что.

Даша взмахнула тряпкой и ушла в гостиную, где нарочито громко начала переставлять стулья и причитать об избытке пыли.

С уборкой Дмитрий и сам бы справился, порядок поддерживать с детства умеет. И пуговицы пришивать научен. Казалось бы, фронт работ невелик – спальня, гостиная (она же кабинет), кухонька да ванная комната. Но где найти время с таким бессрочным графиком работы? В общем, приходящая прислуга – лучший вариант. Если бы ещё не совала нос в дела и не давала непрошеных советов – цены бы ей не было.

«Жениться, скажет тоже», – размышлял Митя, наливая кофий в кружку почище и рассеянно разглядывая объявления в свежем «Московском листке».

Как нарочно, «брачный» раздел сегодня был набит до отказа. Выбирай не хочу.

«Красивая, с русалочьими глазами, вся сотканная из нервов и оригинальности, зовёт на праздник жизни интеллигентного, очень богатого господина, способного на сильное, яркое чувство; цель – брак»[4].

Митя тут же представил волоокую русалку на своей небольшой кухне. Как она сидит напротив за столом и брезгливо поджимает длинный хвост, который нечаянно атакует шваброй Даша: «Хвост-то приберите, барышня, не дай боже задену». Нет, ундина в этот антураж не впишется.

«Красавица двадцати четырёх лет, интеллигентная брюнетка, очень шикарная, прогремевшая в Москве и Париже по красоте и нарядам, ищет знакомств, цель – замужество с миллионером пожилых лет».

Роскошная брюнетка с томиком Вольтера тут же непроизвольно возникла посреди кухни и повела точёным носиком: «А чем это тут пахнет? Я на завтрак предпочитаю устрицы. Это совсем не похоже на Ривейру. И возраст свой вы неправдоподобно занизили, как я погляжу. Где ваша зажиточная седина?» Пока Митя собирался с достойным ответом, красавица исчезла так же внезапно, как и появилась.

«Двадцать лет, образованная барышня ищет мужа, миллионера, непременно пожилого, во избежание неверности».

Да что они все так одержимы старостью? А если молодой – то сразу неверный, что ли? Кто их разберёт, этих девушек? Ну ладно, возраст: всего-то лет тридцать ещё прожить – и можно в старики записываться. Пункт, по которому Митя не проходит, – деньги. Миллионов не заработал, тут ничего не попишешь. Да, жалованье в полиции платят хорошее, а ему, как новоназначенному начальнику отдела, ещё и прибавку дали. Прислугу вон может себе позволить, квартира неплохая, хоть и казённая. Но для женитьбы, как следует из газетных девичьих грёз, этого явно недостаточно.

Дмитрий представил, как могло бы выглядеть его объявление в брачной рубрике:

«Я надумал жениться, но не знаю на ком. Двадцать пять лет, симпатичный брюнет высокого роста, не богатый, но с достойным жалованьем, служащий сыскной полиции. Прелестей семейной жизни не вкушал, но полагаю быть хорошим семьянином. Ищу интеллигентную и симпатичную барышню, родственную душу, стремящуюся к деятельной жизни, не жадную до денег и не глупую».

«И чтобы не обижалась на частые задержки на службе», – мысленно добавил Митя и настроился в надежде, что искомая барышня немедленно материализуется на кухне так же, как это сделали предыдущие кандидатки.

Барышня, увы, не появилась.

Зато в проёме двери возникла деятельная Даша с синим костюмом на вешалке.

– Дмитрий Саныч, вы сюртук нонче этот надевайте, я его как раз обузила по фигуре. И сорочки накрахмалила, в шкапу лежат.

Иногда с женщинами лучше не спорить.

Сгоревшая яичница запоздало полетела в мусорное ведро.

Глава 2,

в которой строятся невероятные предположения

– Много видел мертвецов, но таких никогда. Занимательный случай, хоть монографию пиши, – прозектор Глеб Шталь снял шапочку и провёл пятернёй ото лба к затылку, приминая непослушные светлые волосы, которые тут же вспушились обратно.

– Подождут твои мемуары, Глеб. Ты мне скажи, от чего она умерла? – Стоявший напротив врача Дмитрий Самарин покачал головой.

– Понятия не имею, Митя, – широко улыбнулся Шталь.

Мужчины внимательно посмотрели друг на друга. Мёртвая девушка, лежащая на столе между ними, безмятежно глядела в потолок.

– И это говорит мне друг и лучший полицейский врач Москвы, – сыщик иронически прищурился. – Ладно, хватит шуток. Давай по порядку.

– Как скажешь. Итак: девушка, от семнадцати до двадцати лет, рост метр шестьдесят два, телосложение худощавое, цвет волос – русый. Особых примет вроде родимых пятен или шрамов не имеется. Судя по внешности – не из богатых, но и не крестьянка или прачка. В общем, тяжёлым физическим трудом не занималась. Но есть нюанс… Точнее, два.

– Какие?

– На глаза посмотри внимательно.

– Тёмные. Блестящие. Погоди…

– Ага. А должны быть тусклые и сухие. Она же не пять минут назад умерла.

– Что за фокус?

– Краска. Масляная. Нарисовано поверх роговицы. Весьма правдиво, кстати.

– Бред какой.

– Вот именно. Зачем это сделано, ума не приложу. Никогда такого не видел.

– А второй нюанс? Тоже странный?

– Второй проще. Вот, гляди. – Доктор отвернул простыню и взял труп за руку, повернув ладонью вверх. – Видишь мозоли на пальцах? Такие характерны для швей, причём тех, что шьют руками.

– Это ж сколько надо шить, чтобы такие заработать? – Дмитрий наклонился, чтобы изучить мозоли.

– Много, Митя. Мы-то с тобой фабричное носим, а в дорогих ателье по-прежнему ценят ручной труд, тонкую работу. Кстати, бельё своё эта Снегурочка, вероятно, тоже сама шила, но про одежду потом. Меня больше заинтриговала причина смерти и её обстоятельства.

– А с ними что?

– А тут начинаются загадки. – Доктор откинул простыню полностью. – Смотри сам. Ни ушибов, ни порезов, ни следов удушения. Один крохотный след еле нашёл – вот, на шее. То ли укол, то ли укус. Есть пара синяков, но все старые, к делу не относятся. Невинность, замечу, не нарушена, признаков полового насилия нет. На вскрытии тоже чисто – молодой, крепкий организм. Ну, коронарные артерии слегка сужены – сердечко, видимо, трепыхалось перед смертью, но, опять же, не до приступа.

– Может, замёрзла насмерть?

– Думал об этом, но клиническая картина совсем не та.

– Болезни? Тиф? Испанка? Туберкулёз? Что-нибудь хроническое?

– Никаких болячек. Абсолютно здоровая, хоть и худосочная, на мой вкус.

Митя поморщился. Нет, врачебный цинизм иногда всё-таки переходит рамки.

– Отравление рассматривал?

– Пока склоняюсь к этой версии, хотя в желудке ничего не нашёл. В крови есть следы каких-то непонятных химических соединений. По всем известным ядам прогнал – определить не смог, уж извини. Отправил образцы коллегам в университет, у них лаборатория и финансирование получше наших. Обещали помочь.

Как будто в подтверждение его слов лампочки на потолке угрожающе замигали и затрещали. На пару секунд свет погас вовсе, и в полной темноте Митя ощутил, как замерло сердце и перехватило дыхание. Всего лишь сбоит электричество. Сейчас пройдёт.

Освещение вернулось, а с ним и голубые стены со слегка облезлой краской, и коричневый терракотовый пол с выбоинами от каталочных колёс. Глеб, казалось, не заметил некоторую бледность приятеля и махнул рукой:

– Сколько месяцев уже требую независимый генератор! Постоянно электричество сбоит, а тут же холодильные шкафы, вентиляция. Артефакт стазиса ещё до войны выпрашивал, а теперь уже и не пытаюсь, мёртвое дело. Но генератор-то можно купить?

– И не говори. – Тема финансирования и для Дмитрия была такой же болезненной. – Мы стазис тоже просили – для архива документов и улик. Нету – и весь разговор. В последний раз отписали – заведите, мол, кота, если вам грызуны досаждают. За свой счёт, разумеется.

– Мне кот точно не поможет. Скорее наоборот. Ладно, о чём мы там с тобой?

– О причинах смерти. Если склоняешься к отравлению, то могла ли она сама…

– Не исключаю. Но есть неувязка. Ты помнишь, как мы её нашли?

Дмитрий, к сожалению, помнил. Это москвичи после больших праздников безмятежно отсыпаются, в то время как полиция собирает оставленный отдохнувшими «урожай». Кому – разбитые витрины, кому – пропавшие вещи, а Мите – труп. Прекрасный подарок в новогоднее утро, лучше не придумаешь.

– Положение её тела мне сразу показалось странным, – продолжил доктор. – Неестественным. Она будто… позировала как для фотографии. И словно в один момент замерла и окоченела в этой позе, что невозможно.

– Магическое воздействие?

– Исключено. Проверили. Думаю, тут другое.

– Говори уже.

– Сразу после смерти кто-то её намеренно в такую позу поставил, зафиксировал, подождал, пока труп окоченеет, а потом водрузил возле ёлки. Как экспонат. Ещё и деревяшками её под шубой подпёр, чтобы не упала. Трупных пятен два вида, барышню двигали и переносили.

Дмитрий задумался. Выходит, одно из двух. Либо некто нашёл уже мёртвую девушку и зачем-то «украсил» ею площадь у пассажа, либо этот же некто её убил и там выставил. Обе версии, если честно, казались бредовыми. Зачем такое делать? И Дмитрий, кажется, понял, почему доктор Шталь был так озадачен.

– Глеб, ты время смерти определил?

– Судя по окоченению, не более сорока восьми часов, но и не менее суток. То есть умерла она, скорее всего, днём тридцатого декабря. Но учти, сейчас морозы. В общем, её могли раньше убить и хранить в холоде. Из-за этого картина смазана.

– Прекрасно. Я к тебе за ответами, а ты мне ещё больше вопросов набросал. Мирозданию не чуждо чувство юмора. Первое дело же!

– А ты хотел, чтобы всё было легко? – Теперь доктор иронически прищурился.

– Закрыть хочу быстрее. Ладно, надеюсь, разберёмся, что за убийственный спектакль там случился. Может, загадка совсем не сложная, просто мы ответа пока не видим.

– Всё возможно. Но я с этой барышней ещё поработаю, уж больно дело интересное. И как в университете анализы закончат – результаты пришлю. Ты тоже держи меня в курсе.

– Буду. А что ты про одежду говорил?

– Заберёшь у дежурного, там все её вещи. Они тоже… странные. Шуба богатая, как и вся верхняя одежда – явно с чужого плеча. А вот исподнее, судя по виду, своё. Там записка от меня есть, посмотришь.

– Отлично. По делу вроде всё. На воскресенье есть планы?

– Я тут с медсестричкой познакомился из хирургии, в кинематограф зовёт, на мелодраму «Водопад жизни». И подружка у неё есть – говорит, миловидная. Не сходить ли нам вчетвером?

– Почему нет? Телефонируй, как условишься.

На том и попрощались.

Сев с увесистым мешком в служебный автомобиль, Дмитрий размышлял и анализировал разговор с Глебом. Эх, если бы всё было просто… Сыщик и так, откровенно говоря, чувствовал себя не в своей тарелке. Да, вернулся с войны, неплохо себя показал в полиции после перерыва, но дать ему целый отдел под руководство? В его-то возрасте? Есть люди старше, опытнее. Но нет. Вызвал под Рождество сам Карл Иванович Ламарк, начальник сыскной полиции Москвы. Хвалил, руку жал и сообщил, что на него, Дмитрия Самарина, возложена серьёзная задача – возглавить новый отдел, который будет заниматься исключительно убийственными делами.

– Такое дело, Дмитрий, государственной важности, – объяснял Карл Иванович, подкручивая шикарные усы. – Видишь, расширяемся, реформа идёт. А работать кому? С войны через одного вернулись, потом «испанка»[5], чтоб её. Одни штатские у нас теперь, пенсионеры да юнцы сопливые. А ты человек с опытом, хоть и молод ещё. Теперь все по своим направлениям будут – кражи ли, хулиганства, незаконная торговля. А тебе, значит…

– Смертоубийства?

– Они, родимые. И сам знаешь почему.

Митя догадывался. «Сытинское» дело полгода назад. Тогда в работном доме в Сытинском переулке нашли восемь трупов, и во многом благодаря ему, Дмитрию Самарину, преступление раскрыли по горячим следам. Коллеги говорили о редком чутье, а Митя считал, что ему просто повезло.

– Возьмёшь это направление в свои руки. Надеюсь на тебя, Самарин. Троих человек тебе в подчинение выделю. Больше пока не могу, уж не обессудь. Но если хорошо себя покажете, то похлопочу, чтобы расширили штат. В общем, с нового года и отдел себе принимай новый – Смертный.

– Может, Убийственный, Карл Иванович? Или Убойный? «Смертный» слишком зловеще звучит.

– Как хочешь называйся, главное, результат покажи.

Дмитрий вспоминал и этот разговор, пока автомобиль неторопливо пробирался по заснеженным улицам Москвы. Слева – синий отсвет в стёклах, справа – красный. Это ещё лет шесть назад вышло цветовое предписание к государственным и общественным экипажам – конным и автомобильным. У полицейских выездов два фонаря – синий и красный, у пожарных – оранжевый, у скорых медиков – белый. У извозчиков зелёный должен гореть, если экипаж свободен. Кстати, удобно оказалось. Сразу видно, кто едет и торопится ли, если в придачу есть звуковое сопровождение.

Тут, правда, промашка вышла. По звуку предписаний не выпустили, и начали все придумывать кто во что горазд. Пожарные себе трубные рога на транспорт установили – звук низкий, тревожный от них выходит. Врачи, напротив, партию особых колокольчиков заказали – с высоким, зудящим голосом, ни у кого таких больше нет.

А полиция что? Купила по дешёвке партию артефактов… с собачьим воем. Тогда, в начале Великой войны, магия ещё предметом роскоши не считалась. От того воя полицейские лошади, конечно, неслись как на скачках. Однако люди и животные по всей Москве шарахались, как от прокажённых. Нескольких насмерть в суматохе передавило. За эти завывания московских полицейских даже прозвали «псами государевыми». Обидно. И стилистически неверно, кстати. Полиция давно подчиняется не Государю, а Правительству и премьер-министру. Император ещё пятнадцать лет назад отошёл от дел после смерти наследника и государственным устройством вовсе не занимается, лишь духовными деяниями и благотворительностью.

Митя тогда ещё был маленьким, но отец рассказывал, как страшно начинался тысяча девятьсот пятый год. Смута катилась по стране, были стачки и забастовки, плодились революционеры и бунтовщики. В начале января эти возмущения чуть не переросли в революцию, когда настоятель приюта Святого Тируса, маг мудрости Георгий Гапон, повёл к Зимнему дворцу десятки тысяч недовольных людей с петицией государю.

Войска охраны и толпа были на взводе. Казалось, ещё минута – и послышатся ружейные залпы, когда из главных ворот дворца вышел государь: один, без охраны, с прямой спиной и траурной лентой через грудь. Он дал знак солдатам, и те опустили оружие. А потом пошёл сквозь толпу, и лицо у него было такое, что людей брала оторопь, и те поспешно расступались. Он поравнялся с главным «смутьяном» и что-то тихо ему сказал. После этого Гапон без церемоний обнял императора, и они стояли так несколько минут среди недоумевающего народа.

«Государь примет все наши требования, – сообщил наконец отец Георгий собравшимся. – Наша миссия исполнена. А ныне смените гнев свой на скорбь и помолитесь со мной за упокой души младенца-цесаревича». Он первым упал на колени. А вслед за ним царь, и солдаты, и вся многотысячная толпа.

Сильный был маг Гапон, могущественный менталист, если умел одной силой воли как поднять толпу, так и успокоить в один миг. С тех пор многое произошло. Приняли Конституцию, ввели всеобщее избирательное право, дали широкие полномочия Государственной думе и Земскому собранию, выбрали премьер-министра, который с тех пор сменился уже трижды. Некоторые горячие революционеры, послужив в новом правительстве, убедились, что управлять страной не так просто и что политика строится на компромиссах, а не на терроре. Сам Гапон управлял Министерством церковных и магических дел. Пока магия была в силе.

Теперь, после Великого разлома, что случился в конце войны, большинство старых артефактов бесполезны без подпитки, а на создание новых, столь же мощных, у магов не хватает резерва. Хотя от «собачьих сирен» полиция ещё раньше отказалась. Сняли их потихоньку да заменили на клаксоны особого тембра – на кряканье похожего. Так что теперь охранителей порядка иногда «утками» зовут. Но уж лучше утки, чем собаки.

Сам Дмитрий «крякалку» старался не использовать. Если спешишь – так лучше лихача-извозчика нанять, быстрее будет. А для того и гражданский костюм лучше форменной одежды, тем более что им, сыщикам, к обязательному ношению она не предписывалась.

Так и доехал в раздумьях до Малого Гнездниковского переулка, где размещалась Московская сыскная полиция. Внешний вид легкомысленного трёхэтажного особнячка в стиле ампир (обильная лепнина и французские балконы) с внутренним содержанием не вязалась совсем. Интерьеры стараниями начальства привели к виду весьма лапидарному, точнее – казённому. Никаких завитушек и декораций – суровое государственное учреждение.

Дежурному Митя кивнул, поднялся на второй этаж и через общую комнату, где размещался весь его невеликий отдел, прошёл к себе в кабинет. Трое сотрудников были на местах, сдержанно поздоровались. Сидят, работают, икону Диоса вон повесили в красном углу, надо же. Туда бы лучше портрет Видока. Или Ивана Путилина[6]. Самарин сообщил подчинённым: «Через пятнадцать минут – ко мне», и сел разбирать мешок с вещами и запиской от Шталя.

Находки без труда разместились на большом дубовом бюро. Его основательный остов вкупе с несколькими креслами, потёртым диваном и парой шкафов красного дерева и составляли всю обстановку небольшого кабинета.

Итак, Снегурочкина шуба, шапка и варежки – всё явно из одной «коллекции». Ткань дорогая, златотканая. Но ни ярлыков, ни монограмм нет. Производителя бы найти. А вот бельё, наоборот, – простенькое, хлопковое, такое небогатые девушки носят. Глеб в записке отметил, что платья на девушке не было, под шубой сразу исподнее. Вряд ли она сама бы так оделась, если до сих пор невинна. Значит, шуба, скорее всего, не её. А вот остальное…

Поборов первое стеснение, Митя всё-таки рассмотрел бельё внимательно. Самодельное, руками сшитое, с простенькой вышивкой по краю, но видно, что изготовлено со старанием. А вот и подсказка – на сорочке теми же нитками, что и вышивка, – маленькие буквы «П. М.». И на нижней юбке те же инициалы, и на кофточке, и на чулках. Это уже хорошая зацепка. Ботинки особой информации не дали, кроме той, что подошва у них почти прохудилась. В общем, самая обычная дешёвая обувь.

В кабинете уже собрались подчинённые.

Дмитрий оглядел свою команду. Более разношёрстный коллектив было трудно себе представить. Наскребли, как говорится, по сусекам.

Старший по возрасту, но не по званию – Семён Осипович Горбунов. Пятьдесят пять лет, бывший городовой, недавно перешедший на «штабную» работу. Всегда спокоен, немного ленив, усами и корпулентностью фигуры напоминает моржа. Зато по выслуге лет обладает многочисленными связями и знакомствами в самых разных кругах. Знает почти все городские сплетни и слухи.

Младший в команде – Михаил Афремов, Мишка. Восемнадцать лет, выпускник полицейских курсов. Рыжий, тощий, с неуёмным темпераментом. На месте усидеть не может, хочет быть везде и сразу, на самые сложные задания вызывается первым. Правда, бестолковости от его действий тоже бывает много ввиду малого опыта, зато энергии в нём хоть отбавляй.

Ну и третий сотрудник – Лев Вишневский. Тридцать три года, «человек в футляре». Он вообще из Управления статистики вдруг решил перейти в полицию. Обществу людей предпочитает бумаги, всегда чисто выбрит и строго одет. Неразговорчив, зато незаменим для самой скучной работы, за которую никто не хочет браться. Написать длинные отчёты, сверить сотни таблиц построчно, отыскать в картотеке одно лицо из тысяч – для него в радость.

Эти трое и сейчас совсем по-разному ждали совещания. Семён Осипович развалился в кресле, неторопливо набивая трубку табаком. Мишка примостился на самом краешке стула, нервно стуча каблуком по полу, а Лев достал блокнотик с карандашом, приготовился записывать.

Вот такая команда.

Ну и начальник над ними – Дмитрий Самарин, двадцати пяти лет. Учился в церковной школе, потом на полицейских курсах, а после на юридическом факультете Императорского московского университета. На госслужбе уже четыре года (с недолгим перерывом на военные действия). Высокий худой брюнет, левый глаз – зелёный, правый – карий. Из особых примет – шрам на левой брови. Человек энергичный, работоспособный, умеет сходиться с людьми…

В последнем, однако, Митя был уже не так уверен. Самозванец он, вот кто. Лжедмитрий. То есть Дмитрий-то настоящий, а вот действительный ли начальник? Вот же сидят перед ним люди – более опытные, зрелые (Мишка не в счёт). Поэтому есть сомнения. А вдруг не получится? Вдруг не примут всерьёз?

Оттого Митя, человек в жизни открытый и живой, с подчинёнными пока решил вести себя сухо и отстранённо. Чтобы, так сказать, завоевать авторитет.

– Значит, так, – начал он. – Есть новая информация по Лубянскому убийству от полицейского врача, который производил вскрытие. Исходя из этих данных, считаю необходимым незамедлительно заняться сбором улик и опросом граждан, могущих иметь причастность к делу.

«Ох, что за язык, что за жуткая канцелярщина», – ужаснулся сам себе Дмитрий, но остановиться уже не мог. Подробно пересказав коллегам полученную от Шталя информацию, а также собственные заключения от изучения одежды, Митя перешёл к раздаче заданий.

– Семён Осипович, вам поручаю ещё раз опросить городового Фрола Есаулова – надеюсь, он уже протрезвел и выспался. Вы с ним давно знакомы, думаю, вам он расскажет, если что-то новое вспомнит. Ну и на его участке организуйте опрос свидетелей из числа проживающих в квартале граждан.

Горбунов хмыкнул и выпустил клуб дыма.

– Тебе, Михаил, задание: бери любой предмет из этого белья, хоть сорочку, хоть чулок, фото девушки не забудь – и отправляйся по ателье, швейным мастерским, фабрикам. Ищи тех, кто опознает швею с инициалами «П. М.» или её одежду. Начни с ближайших к месту происшествия участков.

– Есть! – Мишка подскочил, схватил сорочку со стола. – Разрешите идти?

– Беги. Ну и Лев… Янович (Митя не мог пока решить, как обращаться к третьему сотруднику – разница в возрасте вроде невелика, но вид у Вишневского очень уж чопорный). Вас я попрошу составить список театральных и прочих лавок, выдающих маскарадные костюмы напрокат, а также запросить в этих лавках официальным письмом информацию о тех, кто арендовал костюм Снегурочки, но обратно не вернул.

Вишневский всё это время строчил в блокноте не переставая. А с окончанием Митиной речи поставил на листе жирную точку и сухо кивнул.

Поручения розданы, план действий определён. Первое дело – сложное, но интересное. И раскрыть его нужно как можно быстрее. Иначе оно не только буквально, но и фигурально – станет мёртвым.

Глава 3,

в которой дело движется и не движется

«У-у-у… Вот же бюрократ! Формалист! Буквоед! Зануда!» – Соня Загорская ругалась про себя и готова была топать ногами, но городовой был непреклонен.

– Не положено, барышня. Не имею полномочий разглашать никаких сведений, – отвечал полицейский.

Фрол Петрович уже с утра был не в духе. Мало того, что разнос после Нового года устроили, взыскание наложили за пьянство на посту, а тут ещё какая-то рыжая пигалица лезет со своими вопросами.

У Сони настроение тоже портилось. За пятнадцать минут беседы (точнее, монолога) с представителем правопорядка она перепробовала, кажется, весь арсенал приёмов: милое хлопанье глазами (не произвело впечатления), притворный ужас (не возымел действия), просьбу о помощи (предложил самой сходить в участок), таинственное выражение лица (не поверил), лесть (никакого эффекта) и, наконец, самое позорное – занудное упрашивание (без результата). Оставалось последнее оружие.

– Вам тут, наверное, холодно стоять. Хотите, я вам чаю принесу или чего покрепче?

– Подкуп должностного лица! – рявкнул вконец уставший от назойливой девицы Фрол Петрович. – Идите уже отсюда, неча выспрашивать, не ваше дело, что тут случилось!

«Непробиваем, туп как полено», – разочарованно поняла Соня, оставив городового на посту возле ёлки. И что дальше?

А случай казался таким перспективным. Наконец-то интересная загадка большого масштаба! В целом на Сонином счету было уже три раскрытых «дела». Неплохо, но всё как-то мелко, несерьёзно.

Прошлогоднее «Дело о пропавшем уродце». Уникального лысого щенка родом из Южной Америки якобы украли прямо на приёме в его честь в доме княгини Фальц-Фейн. Соня в этот вечер там тоже была и нашла маленькое страшилище в почти остывшем камине – пёсик хотел погреться и закопался в угли, где безмятежно уснул. Очевидно же, что голая дрожащая собачка будет искать самое тёплое место?

Потом «Дело о безголовом коте», которого по ночам видели на Мясницкой и страшно боялись. Там вовсе смешно вышло – оказалось, белый кот залез мордой в консервную банку, а снять не смог. Чёрную от копоти банку в темноте кто разглядит? Кота поймали, от «украшения» на голове избавили, до сих пор бегает.

Ну и «Дело о призраке младенца». Здесь чуть сложнее вышло. Папины знакомые – промышленник Скарятин с женой – купили новый особняк. А он оказался с сюрпризом. По ночам в спальне супругов стал плакать младенец. Прямо из стен плач, и жалобный такой. Пошли нехорошие слухи – мол, дом проклят, убиенное дитя не даст покоя новым владельцам. Уже и батюшку три раза приглашали, освятили каждый угол, и медиумов с провидцами звали, и даже одного из императорских магов уговорили проверить окаянный особняк. Всё без толку, лишь деньги на ветер.

Промышленник страдал. На дом было потрачено целое состояние, но стоил он теперь дай бог десятую часть от того. А покупателей и на ту цену не наблюдалось.

Соня напросилась погостить в дом Скарятиных, с дочкой которых дружила. И на вторую ночь сама услышала плач (и вправду жуткий), а через два дня обнаружила его причину.

Платон Скарятин спать любил в полной темноте и тишине, и одними лишь портьерами удовольствоваться не мог. По приказу коммерсанта на фасаде со стороны спальни повесили деревянные роллеты, которые днём складывались, а ночью полностью закрывали окна. Неумелый плотник при сборке пробил воздуховод. Маленькое отверстие, почти незаметное, а в итоге столько шуму наделало. В сложенном виде роллеты дыру прикрывали, а в открытом, да при определённом ветре, и получался тот самый жалобный плач. Всё решение обошлось в двугривенный – дали рабочему, чтобы штукатуркой прореху замазал.

Но вот это Снегуркино «дело» – совсем другое. Серьёзное. Соня прямо сердцем чувствовала, что есть в нём захватывающая фабула. Но пока неясно, какая именно. И городовой, что в ту самую ночь на месте преступления был и что-то видел, никак не желал Соне с её «расследованием» помочь. Несносный человек. Определённо, из этих сотрудников правопорядка слова не вытянешь. Придётся пойти другим путём. Например, прокатиться в Лаврушинский переулок и проверить одну догадку.

И почему в жизни всё устроено не так, как в детективных романах? Там свидетели сразу все подробности рассказывают. Соня, конечно, не полицейский и даже не частный сыщик (разве что в душе́), но что мешало просто поделиться информацией? Жалко ему, что ли?

Место преступления она, конечно, осмотрела, да что толку? Всё убрали давно, да и снега столько навалило за эти дни, что не отыщешь ничего. И давешний городовой уже начал косо посматривать на Соню, которая десять минут бродила вокруг ёлки. Нет, здесь ловить было нечего.

В общем, Софья Загорская если и расстроилась, то ненадолго, поскольку знала верное средство от такого рода мелких огорчений. Клюквенная пастила от Абрикосова[7]. Или глазированные бисквиты от «Эйнема». А лучше – и то и другое.

«Мозг, Соня, самый энергоёмкий орган в человеке, – говорил папа. – Чтобы голова работала хорошо, топлива нужно много». Десерты в качестве «горючего» подходили лучше всего.

Мама на пристрастие дочери к сладкому реагировала с печальным снисхождением и, как казалось Соне, с затаённой завистью: «Софья, во избежание проблем с лишним весом барышне следовало бы блюсти фигуру с раннего возраста». Двигаться надо больше – вот и весь секрет. Хорошо ещё, что корсеты давно не носят. Соня смотрела старые мамины фотографии в альбоме – талия перетянута в «рюмочку», юбка узкая, сзади длинный шлейф. Ужас! Как они в таком ходили?

В частной гимназии Крейтера, куда Загорскую-младшую устроили больше года назад, девчонки поначалу посмеивались, увидев, что Соня украдкой грызёт на уроках конфеты и пряники. Но потом сообразили, что у сладкоежки всегда выполнено домашнее задание и она никогда не откажется помочь в обмен на лакомство.

Соне было нетрудно выручить одноклассниц. Ну что поделать, если у них в голове один ветер? Ходят, вздыхают и спорят целыми днями, кто же привлекательнее – актёр Артур Звёздный или учитель географии Манюрин. Бедняжки.

Нет, всё-таки на домашнем обучении было проще. Расписание свободнее, оставалось время на свои дела. С другой стороны, надо лишь последний год доучиться. Можно и потерпеть.

Соня бросила последний возмущённый взгляд на упрямого городового и отправилась в кондитерскую.

* * *

– Дмитрий Саныч, я нашёл! – Громкость Мишкиного голоса не могли приглушить даже телефонные провода (а ещё говорят, что связь в Москве плохая). – Опознали Снегурочку, Прасковья её звали, и вправду швея. Ателье мадам Шаттэ́ на Кузнецком, приезжайте.

– Понял, еду. – Митя не сомневался, что его самый молодой и неугомонный сотрудник «выстрелит» первым.

Ателье соответствовало месту – на Кузнецком Мосту дешёвых заведений не бывает. Тяжёлые занавеси, зеркала в витых рамах, кадки с диковинными растениями, красный попугай… И сама Виктория Шаттэ, которая в ином месте, вероятно, смотрелась бы тоже диковинно, этот интерьер гармонично дополняла.

Наряд её – полосатый, чёрный с серебром – в районе груди крест-накрест пересекали две ленты, отчего немалый бюст мадам Шаттэ темпераментно стремился вперёд. С такой же страстью вверх рвалась «пика» шёлкового банта, украшавшего чёрный тюрбан хозяйки. Ткань казалась не просто накрахмаленной, а остро заточенной – ещё немного, и поцарапает штукатурку. «Пиковая дама», – тут же окрестил Митя хозяйку ателье. Про себя, разумеется.

– Итак, мадам Шаттэ… – начал он, когда они расположились в её кабинете.

– Виктория, – голос у мадам оказался низкий и бархатистый. – Обойдёмся без формальностей. Ваш мальчик показал мне фотографию. С прискорбием должна признать, что эта девушка – моя бывшая работница Прасковья Молчанова, Прося.

– Вы сказали – бывшая. Ей дали расчёт? Провинилась в чём-то?

– Бог с вами, юноша. Одна из лучших моих швей… была. Золотые ручки, золотые. Ах, вы бы видели её потайной рулик на шифоне – такая прилежность, такое тщание…

– Почему же она оставила место?

– Письмо. Получила от родни как раз на Рождество. Мол, кто-то заболел тяжело – отец или мать, не помню. Просили срочно вернуться.

– А откуда она родом?

– То ли Макеево, то ли Ивантеево. Где-то под Тверью. Или под Саратовом? Такая жалость. Уж я её, голубушку, упросила в последние дни какие можно заказы доделать, у нас всегда под Рождество совершенная суматоха. И то не всё успела, хоть и сидела допоздна.

– Когда, выходит, её последний день тут был?

– Двадцать девятого числа. Я, конечно, пообещала, что место за ней будет, если дома всё сладится и выйдет вернуться. Да только редко после такого возвращаются. А Прося, выходит, и вовсе сгинула. – Дама склонила голову, и шёлковая «пика» угрожающе нацелилась прямо на Митю. Он слегка вжался в кресло.

– Не знаете, были у неё тут друзья, знакомые?

– Катерина, подружка её, тоже у меня работает. Она вам больше расскажет, они комнату вместе снимали, так многие девочки делают, дешевле выходит.

– Спасибо, вы мне крайне помогли. И ещё один вопрос напоследок. – Дмитрий достал из-за пазухи Снегурочкину варежку и положил на стол. – Не знакомо ли вам это изделие? Или ткань?

– Наши заказчицы предпочитают перчатки. – Виктория покрутила варежку в руках. – А вот ткань узнаю. Парча это, шёлковая, довольно дорогая, но не штучная – фабричная.

– У вас такая используется?

– Милый мой, вы совершенно не разбираетесь в модах. – Мадам Шаттэ жалостливо взглянула на Митю. – Такие орнаменты и золотую вышивку уже года три как не носят. Ныне актуальны пайетки, бисер. Впрочем, вам, мужчинам, к чему знать такие тонкости? Хотя костюм у вас неплохой, английский. Вам, наверное, жена одежду покупает?

– Я не женат.

– И не торопитесь. Вы ещё так молоды. Между прочим, я ведь и в мужской моде знаю толк. Так сложно найти джентльмена со вкусом. Если нужен будет совет по части гардероба…

– Виктория…

– …от опытной, искушённой женщины, – голос мадам опустился ещё на два тона, – вы знаете, к кому можно обратиться без стеснения.

– Благодарю, но, кажется, мы отвлеклись от темы. Так где мне найти эту подругу Катерину?

– Я позову. Долго её не задерживайте, дорогой мой, у нас работы невпроворот.

В отличие от мадам Шаттэ пухленькая Катя вправду выглядела огорчённой. Вытирая слёзы и периодически сморкаясь в платок, она сбивчиво рассказала о подруге.

– Она такая хорошая… была. Работала всегда больше остальных. Я её гулять зову, а она сидит. На дом заказы брала, по ночам шила, деньги домой отправляла. В Берендеево, это под Ярославлем село. У неё ж там пять братьев и сестёр, все младшенькие. И матушка вот заболела. Соседка Просе написала – мол, при смерти матерь твоя, езжай домой немедля. Она и собралась. Плакала сильно. И место терять жалко было, а маму ещё жальче, и себя тоже. Ох, горе-то какое, – и Катя снова залилась слезами.

Из ателье Дмитрий выходил в задумчивости. Мишка, чрезвычайно довольный собой, окинул на прощанье взглядом изящную вывеску на входе: «Ателье мадам Шаттэ. Настоящий французский шик» – и заговорщицки сообщил:

– Мадам Шаттэ, как же. Я тут поспрашивал. Кошкина[8] она, Василиса, из Самарской губернии. Сама из простых, а теперь вон какая… цаца.

– Ты, Михаил, конечно, молодец. – Дмитрий искренне похвалил сотрудника. – Но нам эта подробность погоды не сделает. А вот другое интересно. Прасковья-то наша – из Берендеево.

– И что с того?

– А то, что, по традиции, Снегурочка жила в царстве Берендея[9]. Думай, Миша.

* * *

Первоначальный азарт Дмитрия Самарина прошёл примерно через неделю. Через две начальник Убойного отдела вспоминал о швее всё реже, а через три – лишь иногда стыдливо поглядывал в дальний угол стола, где лежала папка со Снегуркиным делом. Что тут попишешь, когда зацепок нет, а команда другими делами завалена?

И не сказать, что иные случаи совсем просты, но закономерны же! Вот, к примеру, на прошлой неделе некий П. Ефимов семнадцати лет, проходя по улице с компанией, встретил С. Урываева восемнадцати лет, к которому питал злобу, бросился на него с ножом в руках и, ударив человека по голове, проломил череп. При свете дня, да ещё и в компании. Даже бежать не пытался. Следствие закрыто, дело передано в суд.

Вот крестьянин Степан Кузнецов тридцати семи лет. Продал верши для рыбной ловли, на вырученные деньги напился пьяным и, возвращаясь в деревню, на берегу реки Москвы упал, не смог подняться и замёрз. Всё ясно как на ладони.

А вот история не совсем характерная, но тоже в схему укладывающаяся. Тридцатичетырёхлетний рабочий И. Иванов затеял ссору с другим рабочим Д. Миропольским. Затем лёг спать в общежитии. Миропольский взял топор и наносил Иванову удары до тех пор, пока буквально не изрубил его. Поразительная энергия для восьмидесятилетнего старика. Далеко, правда, не ушёл – по горячим следам взяли[10].

Вот она, типичная криминальная Москва 1920 года, вся на столе. Пьяные драки, карточные долги, ревнивые мужья, наследственные споры, зависть, месть… Все мотивы, могущие привести к самому страшному исходу, очевидны и понятны. А тут?

Митины зацепки, казавшиеся такими крепкими, оборвались, как шёлковые ниточки на Снегуркиной шубе. Одно стало ясно – Прасковью Молчанову выманили подложным письмом. Оказалось, в Берендеево все живы и здоровы. Значит, кто-то наблюдал, хотел умертвить, но для чего? Жила тихо, скромно, ни с кем не зналась. Как такая может кого-то навести на злой умысел? Ведь душегуб не надругался даже, просто нарядил и оставил. Ни следов, ни отпечатков. Нехитрые Просины пожитки сгинули вместе с письмом. Нарядной Снегуркиной одежды никто не хватился. И даже Глеб Шталь до сих пор не помог – в университетской лаборатории до сих пор бьются с химическим составом той мешанины, что в крови была. Тупик, откровенно говоря.

Поэтому Снегурочкина папка так и лежала на дальнем краю бюро, и Митю всякий раз мучили угрызения совести, оттого что самое первое его дело так и не сдвинулось с мёртвой точки.

До тех пор, пока не настал первый день февраля.

Глава 4,

в которой демонстрируются два фокуса с переодеванием без последующего разоблачения

Вокзал большого города – место всегда людное и шумное. Ни погода, ни время суток не сбивают с темпа этот кипучий поток. Александровский[11] вокзал в Москве тому не исключение.

К семи утра тёмное небо над городом еле-еле начинает сереть, а на площади перед вокзалом ночная жизнь, немногим уступающая по громкости дневной, перерастает в привычный балаган. Цокают лошадиные подковы, скрипит снег под полозьями, надрываются извозчики, ругаются отъезжающие, покрикивая на нерасторопных носильщиков. Фырчат автомобили, гудят паровозы, дребезжит ранний трамвай, минуя арку Триумфальных ворот.

Не какофония – симфония. И не хаос – упорядоченная кутерьма, каждый участник которой имеет свою цель и свою траекторию движения.

Городская пролётка с номером «432», прибывшая утром на Александровский вокзал, ничем от прочих компаньонок не отличалась. Чёрные бока так же покрыты снегом и грязью, кожаный верх наполовину поднят, открывая взгляду жёлтое суконное нутро и очертания молодой пассажирки. Извозчик номера «432», внешности столь же непримечательной, как и его повозка, прибыв на стоянку, спокойно слез с козел, приладил на морду лошади торбу с овсом и направился в сторону вокзала – видимо, для встречи прибывающего гостя. Клиентка осталась в экипаже.

Но ни через десять минут, ни через полчаса кучер не вернулся.

Пассажирка его продолжала сидеть не шелохнувшись.

К моменту, когда окончательно рассвело, соседи номера «432» заподозрили неладное.

– Слышь, Ванька, – бородатый извозчик толкнул в плечо такого же бородатого товарища. – Чой-то сидит барышня одна и не моргает даже.

– Да спит, поди! – Ваня подслеповато прищурился.

– Глазья-то открыты! Свои разуй шире!

– Ей-богу, зрит. И не шевелится никак. Эй, дамочка! – Ваня подошёл, пытаясь привлечь её внимание. – Здравие ваше ладно ли? А?

Кучер приблизился вплотную, заглянул в бездонные чёрные глаза и визгливо заорал на всю площадь, перекрикивая трамваи и клаксоны:

– А-а-а! Беда-то какая, люди! Барышня помёрзнула совсем!

* * *

Отгонять зевак пришлось целым нарядом. И всё равно натоптали изрядно. К счастью, когда тело увезли, бо́льшая часть из них с разочарованием на лицах сразу рассосалась.

– Тефтельку надо звать. – Семён Горбунов огладил свои «моржовые» усы и рукой на сиденье указал. – Ежели кучер тут сиживал, Тефтелька сразу след возьмёт.

– Будем надеяться. – Митя наблюдал, как Вишневский посыпает порошком внутренности пролётки в поисках отпечатков. Этот ничего не пропустит, да только «пальцев» тут слишком много – экипаж, видно, не часто мыли. А сколько пассажиров в день у городского извозчика?

Здание вокзала – белое, новое, с двумя башенками над входом – разбудило в Мите воспоминания. Отсюда уезжал на фронт, сюда же с него и вернулся. Казалось бы, совсем недавно, а будто в прошлой жизни. Площадь тогда была чёрно-серая из-за обилия шинелей. И Дмитрий в этой толпе стоял такой же чёрно-серый, неразличимый среди других.

Маги, помнится, отдельно от солдат теснились – растерянные, сердитые, одетые вразнобой. Они и ехали потом особняком, в мягких вагонах, в отличие от солдат, которых утрамбовали битком в эшелон, едущий на запад. Дмитрий вспомнил и обратный поезд: с почти пустыми пассажирскими вагонами и грузовыми, набитыми до отказа длинными ящиками.

Теперь на мирный уже вокзал снова приехала смерть. На обычной городской пролётке.

Место происшествия поразительным образом напоминало картину месячной давности у пассажа. Не общим сюжетом, но деталями. Снова девушка в странном наряде, выставленная словно напоказ, снова эта нарочитая поза.

Собравшихся-то ротозеев вроде убедили – мол, замёрзла барышня, расходитесь, нет тут ничего интересного. Но приехавший доктор Шталь смерть от охлаждения сразу отверг («Помилуйте! Минус три по Цельсию, а она в шубе!») и, погрузив труп в полицейский катафалк, Дмитрию шепнул: «Глаза».

Глаза у барышни и впрямь знакомо блестели. Мите это всё очень не понравилось.

Вскоре привезли Тефтельку. По случаю зимы и ввиду особой ценности лучшую розыскную собаку Москвы обмотали пуховым платком, и всё равно ищейка подрагивала всем телом, перебирала тонкими ногами и нервно поднимала острые уши. Ну точь-в-точь породистая скаковая лошадка перед забегом.

– Давай, Тефтелька, работай, – сопровождающий собаку маленький ефрейтор подвёл её к кучерскому сиденью.

Тефтелька обнюхала потёртое сукно. Покружилась около пролётки. Вытянулась в стойку, раздула большие коричневые ноздри. И рванула налево, чуть не выдернув поводок из рук своего спутника.

Митя помчал за ними. Сзади пыхтел Семён Осипович.

Бежали недолго. В переулке возле здания вокзала Тефтелька внезапно остановилась возле придорожной канавы и начала яростно отбрасывать лапами наваленное сверху сено. Митя бросился помогать. Под сеном на дне канавы обнаружились синий кучерский армяк и шапка.

– Ну же, Тефтелька, ищи дальше. – Митя ткнул шапкой в узкую пёсью морду. – Ищи!

Собака, принюхиваясь, забегала возле канавы. Метнулась на дорогу. Вернулась. Дёрнулась к сену. Чихнула. Потом села перед Дмитрием и растерянно заскулила.

* * *

«Да, хуже дурака только старательный дурак», – размышлял сыщик, глядя в бесхитростное лицо извозчика Ваньки. И тот, ещё пять минут назад стучавший кулаком себе в грудь с криками: «Всё видел! Всё расскажу!», под этим взглядом сник и бравурность свою подрастерял.

Вот что взять с такого «свидетеля»?

– В котором часу экипаж прибыл? – начал расспросы Дмитрий.

– Так я приехал – он уже тута стоял.

– Как извозчик выглядел?

– Да вседневно, как все кучера.

– Роста какого?

– Обычного роста.

– Возраст?

– А как у всех. Не младой, не старый.

– А как ты его видел, если позже приехал?

– А… может статься, и не видел. Авось попутал я? Как есть попутал. Не видел, вашбродь. Но барышню-то видел!

Что ж, прекрасный, исчерпывающий опрос свидетеля преступления. Хоть в учебники ставь.

А преступник хорош, зараза. Митя снова вспомнил море солдатских шинелей. Хочешь потеряться в толпе – слейся с ней. Синий армяк, подбитый ватой, да меховая шапка – зимняя униформа московского извозчика. Их и сейчас таких одинаковых на площади десятки. Все неопределённого среднего возраста и роста, на один манер бородатые. Поди отличи одного от другого.

Знал. Точно знал, что уйдёт незамеченным. Оттого и «подарок» на виду оставил.

* * *

Настоящий владелец экипажа за номером «432» обнаружился на Неглинной, в кабаке с претенциозным названием «Париж». Отчего-то московские извозчики именно его почитали за место отдохновения. Сверху-то более-менее приличное заведение, а подземный этаж – дыра дырой. Но французские клошары, пожалуй, оценили бы.

Спустившись вниз, Митя едва не задохнулся от смрада – густой смеси табачного дыма, алкогольных паров, прелой плоти и кислой капусты. В дальнем закутке, под низким сводом, за столом спали вповалку четыре тела. Кто – откинувшись назад и пуская пузыри, кто – пристроив физиономию на тарелке с остатками закуски.

– Ваш – вон тот, с капустой в бороде, – указал на одного из собутыльников хозяин заведения, человек усталый и спокойный.

– И давно они так? – поинтересовался сыщик.

– Почитай со вчерашнего вечера. Как в восьмом часу сели, так и не вылезали. Именины отмечали. Ну а мне что? Люди смирные, драк не учиняли, посуды не били. Гнать не стал, подумал, пусть проспятся.

Силами Горбунова нужного извозчика подняли, влили внутрь стакан огуречного рассола (без особого эффекта) и в статусе недвижимого имущества перевезли в арестантскую. Проспится – расскажет. Если есть что рассказать. В последнем, однако, Митя сильно сомневался.

* * *

Не то чтобы Соня целенаправленно искала новые загадочные происшествия, но хроники в последний месяц просматривала очень тщательно. Прежде всего, ждала новых подробностей про историю со Снегурочкой. Но их, увы, не было. Ни строчки. А история не давала покоя.

– У тебя, Соня, неуёмная голова, – говорил, бывало, папа. – Словно в ней птичка сидит вроде попугая. Когда видит что-то интересное – начинает звонить в колокольчик. И звонит до тех пор, пока не удовлетворит своё любопытство.

Ну, пусть попугай. Не самая глупая птица, хоть и беспокойная.

Сегодняшняя заметка в газете вновь была со странностями. Снова найдено тело девушки. Снова в первый день месяца. Случайное или намеренное совпадение?

Соня цеплялась за отдельные фразы в скупом тексте: «около 20 лет», «хорошо одетая», «городская пролётка», «старинного фасона наряд», «уверяют, что смерть наступила в результате переохлаждения».

Воображаемый попугай наклонил голову, поднял лапку и аккуратно дотронулся до колокольчика: «Дзынь!»

Положительно, хорошо одетые девушки не носят старинных вещей. Это раз. Это даже Соне с её нелюбовью к модным нарядам очевидно. Кто наденет в двадцать лет бабушкино платье? Разве что на костюмированный бал? Хорошо одетые девушки не замерзают в экипажах. Тем более когда на улице чуть ниже нуля. Это два. А если и замерзают или чувствуют себя неладно, то зовут на помощь или чай пьют в тепле. Это три.

Не заметка, а набор несуразностей какой-то. Жаль, без фото.

С полицейскими разговаривать бесполезно, это Соня уже поняла. А как насчёт журналистов? Они, наверное, любят поболтать. Если всю жизнь расспрашиваешь других людей, может, и самому хочется выговориться? И лучше кому-то… своему. Простому человеку. Журналисты же простые люди?

Горничную Софья нашла за уборкой в малой гостиной. И, решив не вести долгих предисловий, с порога огорошила вопросом, который, судя по деловитому Сониному тону, не предполагал отказа:

– Глаша, ты не одолжишь мне своё пальто? И шляпку?

* * *

Редакция газеты «Московский листок» занимала особнячок с двумя флигелями в Ваганьковском переулке. Трёхэтажное здание с игривым балкончиком над крыльцом имело слегка потрёпанный вид. Каково оно внутри, Соне узнать не удалось. Весьма к месту встреченный у входа дворник разъяснил, что хрониками происшествий в редакции ведает некий Чижов, имеющий обыкновение в это время суток перекусывать на свежем воздухе на соседнем бульваре: «Блондин, коричневое пальто. Не ошибётесь».

Искомый блондин – с записной книжкой и пирожком – впрямь отыскался на лавочке. И, глядя, как он щедро делится крошками со стайкой воробьёв, Соня тут же выработала план знакомства – такой же незатейливый и доступный, как этот пирожок с ливером.

«Девица в беде».

Проходя мимо скамейки, Соня поджала ногу, охнула и покачнулась. Блондин ожидаемо подскочил. Воробьи возликовали – им досталась почти половина репортёрского обеда.

– Что случилось? Вам помочь?

– Кажется, я подвернула ногу. – Соня оперлась о заботливо подставленную руку и, прихрамывая, потянула спасителя в сторону скамейки.

– Вам больно? Вызвать врача?

– Нет-нет, благодарю вас. Ничего страшного. Просто надо посидеть немного. Вот здесь, на лавочке, будет хорошо.

– И всё же, может, стоит позвать лекаря?

– Вы очень любезны, но не стоит волноваться. – Тут Соня спохватилась, что, позаимствовав одежду горничной, чуть не забыла скопировать и её лексикон. – Споткнулась так глупо, а вы экий жентльмен, спасли меня, мерси. Я Аглая, Глаша.

– Чижов. Сергей. – Мужчина пожал протянутую руку. Молодой – пожалуй, и тридцати нет. Вид только осунувшийся какой-то. Спит, что ли, мало? Или оттого, что питается всухомятку?

– Как удачно вы здесь оказались. Наверное, служите неподалёку?

– Да, в редакции «Московского листка». Я журналист.

– О, я обожаю вашу газету! – Сонин восторг в эту секунду был неподдельным. – Надо же, настоящий журналист! У вас такая… героическая профессия. – Соня с восхищением заглянула мужчине в глаза. Глаша уверила, что в её одежде барышня выглядит «миленько», а это как раз то, что было нужно.

Чижов смутился.

– Ну что вы… По правде говоря, геройства в моей работе немного. Больше беготни и писанины.

– Не говорите так. Ведь нужна смелость и мужество, чтобы везде успевать и всё разузнать первым. А вдруг пожар? Или кража? Это же опасно.

– Здесь вы угадали. Как раз всякие происшествия – это мой, так сказать, конёк.

– Ах, это моя любимая рубрика. Вы так увлекательно пишете, невозможно оторваться.

Проглотит наживку? Люди так любят рассказывать о себе. А уж когда их хвалят…

– Благодарю. – Журналист смущался уже меньше, и было заметно, что Сонина похвала ему приятна. – Хотя, признаться, места под хроники мало дают, не распишешься.

– О, вам просто нужен большой репортаж о каком-нибудь интересном деле. Наверняка вам попадалось что-то ужасно волнующее?

– Не сказал бы… В нашей провинции нечасто случается интересное. Сегодня вот наблюдал, как студенты подрались в очереди в театральную кассу.

– Нет, не то. Вот если бы, к примеру, случилось загадочное убийство…

– Ну, на днях был достойный внимания случай.

– Расскажите же, не томите.

– Девушку в пролётке кто-то привёз на вокзал. Хватились – а она бездыханная.

– Боже мой! Совсем неживая? Что с ней случилось?

– Полиция сказала – переохлаждение, но по секрету мне в полицейском морге сообщили, что это не так. Опоили её и уже такую привезли. Правда, просили пока не писать об этом – мол, расследование ещё идёт.

– Батюшки-светы, страсти-то какие… А вы её видели? Красивая?

– Видел. Пожалуй, красивая. Брюнетка, молодая. Меня, признаться, её взгляд удивил.

– А что взгляд?

– Надменный очень, высокомерный даже. Нелепо говорить об этом, но она там сидела безжизненная и смотрела на нас так – сверху вниз, презрительно. Ох, я увлёкся… Зачем вам, милой девушке, такие жуткие подробности.

– Что вы, что вы! Я такие тайны люблю. Там наверняка трагическая история несчастной любви. – Соня сложила руки внутри заячьей муфты и сделала драматическое лицо. В кино так делают: глаза вверх и мировая скорбь во взгляде. – А кстати – она слева или справа сидела? Или посередине?

Чижов удивлённо посмотрел на девушку. Ох, Соня, опасно балансируешь.

– Вдруг там мужчина рядом сидел? Бросил бедняжку, отверг её и опоил? – поспешила добавить Софья.

– Справа она была. А мужчин никаких не наблюдалось.

– А может, всё-таки замёрзла, как думаете?

– Сомневаюсь. Одета она тепло была, по погоде, только вот несколько странно.

– В чём же странность?

– Фасон старинный совсем. Я-то, признаться, в этом мало понимаю, но мой источник в полиции всё подробно описал. Слова ещё архаичные такие, в статью не возьмёшь, все их забыли давно. Информатор сказал, что лет сорок назад такое носили. Вот, смотрите.

Чижов развернул блокнот, который всё это время держал в руках:

– Я всё записал, да не пригодилось.

Зрительная память у Сони всегда была отменная. А обстоятельный журналист не упустил ни одной детали: и костюм, и внешность убиенной описал во всех подробностях.

– Занимательно вы рассказываете, но, боюсь, мне уже пора. Я и так вас задержала сверх меры. – Соня покрутила носком ботинка. – И нога совсем не болит. Премного благодарна за помощь, и приятно было познакомиться.

– И мне. Жаль, что вы так скоро уходите. Может быть, увидимся ещё? Я тут всякий день бываю. Как вас найти? Где вы живёте?

Ох, Соня, всё-таки немного переиграла. Не надо было так на него глаза таращить. Слишком восторженно.

– Какой вы расторопный, сразу адрес вам сказать. – Соня нахмурила лоб. – Я девушка приличная. Можете написать свой номер, я вам телефонирую как-нибудь. Хозяйка вообще-то не разрешает, но я иногда пользуюсь. Ну, до свидания!

Листок с номером Софья, подумав, решила всё же не выбрасывать. Вдруг ещё пригодится. Болтливые журналисты на дороге не валяются.

Попугай в голове звонил не переставая.

Глава 5,

в которой постигается искусство общения

– Так и знала, что ЭТА плохо закончит.

Взгляд помещицы Шиповой – цепкий, насторожённый – прошёлся от Митиных штиблет вверх, по слегка измятым брюкам, по клетчатому пиджаку, задержался на белом воротничке и наконец сердито остановился в районе левой брови со шрамом. Митя давно привык к тому, что собеседники бесцеремонно разглядывают его внешность, отмечая (порой вслух) разноцветие радужки. «Гетерохромия, Митя, у одного из ста, не такая уж и редкость», – успокоил когда-то Глеб Шталь. Да только всем разве объяснишь?

Старухины глаза – выцветшие, но бдительные – не обещали ничего хорошего. Вдова поджала губы, отчего на лице её обострились неприятные складки.

Особняку Шиповой на Большой Никитской более всего подходил эпитет «былая роскошь», остатки которой проглядывали тут и там – в облупленных барельефах на фасаде, в траченных молью тяжёлых шторах, в ярких квадратах обоев на фоне их блёклых собратьев.

Посреди ветшающих элементов уходящей эпохи вдова Шипова смотрелась как капитан тонущего корабля, который до последнего с гордо вздетой головой будет стоять на мостике, пока волны смывают в небытие его команду и подотчётное имущество.

В самом деле, проглядывало что-то офицерское в прямой осанке старухи и её наглухо застёгнутом под горло чёрном платье с двумя рядами блестящих пуговиц. Кажется, покойный Шипов был генерал-майором. Или полковником?

Покойная же пассажирка номера 432 оказалась девицей Анастасией Лазаренко, которая по сведениям числилась при жизни прислугой в этом тоскливом доме.

«Пальчики» её в полицейской картотеке обнаружил Вишневский. Вот же любопытный поворот – все отпечатки с экипажа оказались пустышками, а сама убитая в базе данных нашлась. Проходила по делу о мелкой краже в лавке пять лет назад. Ввиду несовершеннолетия и малости ущерба, а также поимки на месте преступления вместе с поличным юную воришку пожурили, сделали внушение и отпустили. Поскольку обильно рыдала и изображала искреннее раскаяние, хозяйке сообщать не стали. Но отпечатки взять озаботились. Мол, не балуй больше, а то сразу найдём.

Так Дмитрий оказался в особняке Шиповых.

– Вы не похожи на полицейского, – с подозрением заявила старуха, внимательно изучив перед этим Митины документы.

– Я из сыскного. Нам разрешено носить штатское.

– А зря. Форма дисциплинирует.

Представителя закона вдова приняла в видавшей виды гостиной, самым нарядным в которой был портрет покойного мужа в богатой раме. Всё-таки генерал-майор. И до чего же неудобные тут стулья. Ей-богу, медные шляпки гвоздей – тайные инструменты экзекуции. Митя ёрзал. Старуха глядела не мигая. Под этим взглядом сыщику показалось, что это его сейчас будут допрашивать.

– Прислугу надлежит держать в строгости, – изрекла вдова. – Но некоторых даже пороть бесполезно. Рассчитала я её. В конце января. Вернее сказать, расчёта не дала. Просто выгнала.

– За что, позвольте узнать?

– За кражу. Ложечки покрала. Серебряные. Столовый набор, ещё из моего приданого.

– Серьёзный грех. А почему украла, выяснили? Просто понравились или, может статься, из крайней нужды?

– Нужда? Не смешите меня. В чём ей нуждаться? Жалованье достойное – пятнадцать рублей в месяц, крыша над головой, питание. Одежду ей свою старую отдавала. А ей лучшей жизни хотелось. Выше головы не прыгнешь. Родилась прислугой – прислугой и помрёшь!

– Вот и померла, как видите. – Митя сделал паузу. Может, мелькнёт в глазах старухи жалость? Нет, ни проблеска. – Вы её знали, помогите разобраться. Что за человек была Анастасия?

– Дрянь. Дрянь и вертихвостка. Чуть что – сразу за порог. Кинофильму смотреть любила. Ага, знаем мы эту кинофильму. То один её встретит, то другой провожает. Дворник-то всё видел, докладывал. Гулящая она. Я уж по-всякому вразумить её пыталась. Может, сурово, но как мать – неразумную дочерь. Да только впустую.

Митя поёжился. Такая мать – ехидна. Или самка богомола. Откусит голову и не поморщится. А может, и вправду вдова руку приложила? Хотя вряд ли. Силы не те. Ходит вон как медленно, с тростью, хоть и спину прямо держит.

– Вам её совсем не жаль? Выгнать девушку на улицу, зимой, без денег…

– А пусть её тот содержит, кто на кинофильму водил! Артистка, тоже мне. Плакала, умоляла оставить, клялась, что невиновна. Да только веры тем слезам нет.

– Что ж, позиция ваша мне понятна. С дворником я тоже побеседую. И, кстати, раз пропали столь ценные предметы, почему же вы в полицию не обратились?

– Так нашлись ложечки-то, – невозмутимо ответила старуха. – На дальней антресоли. Скрала, поди, и запрятала, чтобы потом забрать. Нашлись – и ладно. А репутации уже нет.

Дмитрий был уверен, что вредная старуха сама прибрала проклятые ложки и просто забыла. К совести или милосердию тут взывать бесполезно. Такие всегда убеждены в своей правоте и никогда не раскаиваются.

Удивительно, что горничная Настя сама не удрала отсюда раньше. Мите сбежать хотелось уже с первой минуты.

* * *

Делать нечего – придётся обращаться к знатоку.

Соня в который раз перечитала тщательно воспроизведённые ею на листке журналистские записи. Но даже от многократного повторения некоторые слова не перестали выглядеть полной абракадаброй. С таким же успехом их можно было разглядывать вверх ногами.

Знаток в лице Загорской-старшей работал в своём кабинете с корреспонденцией. Один час ежедневно. На приглашения надлежало подобающе ответить, многочисленных родственников – известить о семейных делах, поздравительные открытки – сложить в специальную коробку, счета – проверить и оплатить.

Анна Петровна размышляла, машинально делая пометки в ежедневнике.

Молоко опять поднялось в цене, а в последнее время подозрительно кислит. Может, сменить поставщика? Двоюродная тётка из Шебекина снова изъявляет желание приехать в гости («Так скучаю за Сонечкой и Лёликом!»). Знаем мы эти визиты – прибудет на неделю, а потом через два месяца не выгонишь.

Княгиня Фальц-Фейн устраивает литературный салон. Ох уж эти салоны… С некоторых пор вместо обсуждения традиционного Пушкина или модного имажиниста Есенина её светлость одаривает гостей стихами собственного сочинения. Видит бог, природа наделила подругу красотой, а удачное замужество – почти неприличным достатком, но литературный талант, увы, вместе с деньгами не образовался. Отказаться нельзя – уже два вечера под благовидными предлогами пропустила. А значит, снова придётся заедать плохие стихи кремовыми пирожными. Они у Фальц-Фейнов всегда в избытке и отменного вкуса. Но диета же, диета…

По мнению Загорской-младшей, вся это писанина была преимущественно пустой тратой времени. Чем писать пространные письма о казусах погоды и Лёликовых соплях, не проще ли телефонировать?

– Мам… – Соня просочилась в дверь и села напротив. – Мне нужна твоя помощь.

Анна Петровна кивнула, не переставая выводить изящные буквы. Пока не допишет – не ответит. Соня в ожидании осмотрелась. Этот кабинет ей нравился: лёгкая светлая мебель, зелёная обивка, высокие шкафы с книгами и журналами, изящный письменный прибор из бронзы с малахитом. Основание для чернильницы украшает каменный олень. Однорогий. Сониных рук дело, десятилетней давности. Кто ж знал, что у него такая хрупкая конституция?

Загорская-старшая закончила письмо, тщательно вытерла перо, положила в подставку и лишь тогда посмотрела на дочь.

– Мама, подскажи, пожалуйста, как выглядит шляпа «Франциск»? Это капюшон как у францисканского монаха? Мне для учёбы надо…

Если Анна Петровна и удивилась, то виду не показала.

– Не капюшон. Скорее шапочка, а не шляпа. Бархатная и присборенная.

Заметив, что дочь не особенно понимает объяснения, женщина поднялась, открыла один из шкафов и, стремительно пробежав пальцем по корешкам, вытащила старый журнал. Пролистала и, найдя нужное, положила на стол, развернув к Соне.

– Вот, смотри. Это из восьмидесятых годов прошлого века. Довольно модный был головной убор. Чёрный бархат, золотой отворот, страусиные перья.

– Ты такой тоже носила?

Анна Петровна не удержала показной скорбный вздох.

– Софья, я всё-таки не настолько стара, как тебе кажется. Такое могла носить твоя бабушка.

– Прости-прости, это всё так интересно. А вот ещё скажи. – Соня заглянула в свой листок. – Пальто «Скобелев» она носила?

– Может быть. – Мама перелистнула несколько страниц. – Вот оно. Подражало синему мундиру генерала Скобелева. Разумеется, женский вариант, без эполет, зато с мехами и лентами. Ах, мне больше из тех времён нравились пальто в стиле помпадур. Или вот тальони[12] – очень изысканно. Как думаешь?

– Ага. – Соня деловито черкала карандашом на листке. – Спасибо, мам, ты мне исключительно помогла. Можно одолжить журнал?

– Только не вырывай страницы! – Голос Анны Петровны летел уже в спину убегающей дочери.

* * *

Два часа в библиотеке. Обед пропустила.

Вокруг Сони высились стопки книг. В какой-то момент она перестала ставить их обратно на полки – потом разложит, и уселась прямо на полу, просматривая каждую и складывая ненужные куда-то за спину.

Где-то было похожее. Где-то должно быть. Но что именно? В какой из них? Вероятно, в этой?

Затекли ноги. Заныла спина.

Может, показалось? Фотографий-то не видела, всё только по описаниям. А воображение – оно такое. Коварное. Возьмёт и нарисует не то, что было.

Взяв очередной том, Соня уже пролистывала книгу почти бессознательно, когда на очередной странице наконец нашла то, что искала.

Есть!

Софья вначале даже не поверила, что обнаружила именно то, что представляла.

Но книга не врёт.

Попугай в голове был изумлён, но доволен.

* * *

– Полагаю, эти два дела – Молчановой и Лазаренко – как-то связаны. Возможно, стоит объединить их в одно. – Митя примостился на краю Мишкиного стола, решив провести короткое совещание, так сказать, на ходу, без формальностей.

Полтора месяца совместной работы показали, что официальным языком и канцелярщиной в этом коллективе успеха не добиться. Такую манеру общения всецело воспринимал лишь Вишневский, только и работал после этого как механизм – исполнительно, но без воображения. А ум у Льва проницательный, его лишь в нужном направлении подтолкнуть надо.

Период недоверия и притирки прошёл. И оказалось, что команда у них собралась довольно деятельная. К середине февраля Дмитрий постепенно переключился с казённого языка на человеческий и почувствовал себя гораздо лучше. Внутри отдела негласно перешли на «ты». И коллектив, можно сказать, расслабился. Не в смысле небрежения обязанностями, а в плане общения. И дела более споро пошли.

Горбунов даже притащил в кабинет пузатый самовар, а у Вишневского дома обнаружилась коллекция редких чаёв, среди которых были как бодрящие, так и «думательные», и даже успокаивающие. Последние пользовались устойчивым спросом у визитёров женского пола и почтенного возраста.

Ещё Мишка хотел было снаружи на дверь навесить листок с черепом и костями, но Митя решил, что это уже слишком. Их отдел иронично именовали «смертниками», но такому сарказму вряд ли отдали бы должное. Так что череп разместили с внутренней стороны.

Он явственно напоминал о тленности бытия.

– Не вижу связи, – отозвался Семён Горбунов, наливая в кружку кипяток. – Первая-то, Прося, хорошая, невинная девушка была, а эта Настя – кокотка. Два полюбовника! Это ж надо так словчить, чтоб обоих водить за нос.

Полюбовники, как самые вероятные подозреваемые, отыскались быстро. Один, молодой офицер, по счастливой случайности за неделю до преступления укатил в Санкт-Петербург, чем избавил свою пылкую персону от возможных подозрений.

Второй, мебельный лавочник, узнав новость об убийстве, подался в совершенную панику. Но не оттого, что был к оному причастен, а потому, что оказался женат и сие неуместное обстоятельство от убиенной горничной тщательно скрывал. Как, надо полагать, скрывал и наличие самой горничной от добродетельной супруги и троих детей. Вероятность полного изобличения его любвеобильной натуры привела торговца в полнейший ужас. Он клятвенно божился не нарушать никогда более брачных уз ни с горничными, ни с иными девицами соблазнительных профессий. К его благу, алиби у лавочника имелось – крепкое, дубовое и унылое, как и его мебель.

– Может, мораль у неё не самая высокая, но разве это повод для убийства? Верно, девушки разные, но мне кажется, что их что-то связывает, – возразил Митя.

– Согласен, – подал голос Лев. – Мазки краски на роговице у обеих, следы от уколов идентичные. И химический состав опиата в крови у девушек один и тот же. В отчёте прозектора отмечено… – Вишневский пошуршал бумагами на столе. – Вот! Смесь триэтилового эфира, гидрохлорида триацетилморфина и эфира бензоилэкгонина, по заключению лаборатории университета. Вещества не сказать, что редкие, но вместе раньше не применялись. А эффект убийственный, извините за каламбур.

– Если не редкие, то теоретически достать их несложно. Но чтобы догадаться смешать – на это, пожалуй, медицинские знания нужны?

Коллеги задумались.

– Лев, займись, – обратился Митя к Вишневскому. – Поищи среди знакомых наших жертв – вдруг там врачи найдутся, студенты-медики, ветеринары, на худой конец. Семён, а что там с допросом извозчика? Удалось что-то выяснить?

– А, пьянь возничая, ендовочник[13]! – Горбунов досадливо хмыкнул и отхлебнул из чашки. – Удивляюсь, как он ещё лошадь свою не пропил. Бестолковый человек. Помнит лишь, что повозку в переулке возле кабака оставил. Знал, что не положено, так многие же нарушают. Несколько экипажей там стояло. Я так думаю, убивец наш просто взял первый попавшийся.

– Похоже на то. Значит, просто номеру «432» в этот раз не повезло.

– Ещё как не повезло. Бляху-то отобрали! И поделом. Не пей сверх меры. Понял, Мишка?

– А я что? – обиделся Афремов. – Я вообще никогда!

– Молодой ещё, дурости много. Смотри у меня, если замечу. – Горбунов в этот момент как никогда напоминал городового, который делает внушение малолетнему хулигану.

– А я ещё одно общее понял! – спохватился Мишка. – Обеих девушек нашли в первое число месяца. Может, это тоже имеет значение?

– Не исключено, – поддержал Дмитрий. – Как говорят, первый раз – случайность, второй – совпадение, третий – закономерность. Если так, мне бы не хотелось обнаружить третий аналогичный труп. Иначе выходит, что в Москве появился…

– Серийный душегуб? – заворожённо прошептал Мишка. – Как английский Джек-потрошитель?

Глава 6,

в которой тайное не должно стать явным

Соседями «смертников» в здании в Малом Гнездниковском были «пропащие» – отдел поиска пропавших без вести. Оба подразделения нередко работали в паре. Тут ничего не попишешь – на десяток найденных, живых и здоровых, всегда отыщутся уже не столь здравствующие и совсем упокоенные. И зачастую коллеги препровождали своих заплаканных посетителей в ближайшую дверь – к Самарину.

Запасы успокаивающего чая съёживались с удивительной скоростью.

Сегодня, несмотря на воскресный день, завершающий второй месяц года, у «пропащих» творилась форменная суматоха. Хлопала дверь, бегали туда-сюда люди, не замолкая трезвонил телефон.

Одного из взмыленных сотрудников поискового отдела Митя буквально поймал за рукав на лестнице:

– Что у вас случилось?

– Полный хаос, Митя! – ответил сосед, вытирая потный лоб, и добавил пару выражений позабористее. – С утра все в мыле, как кони на скачках. Дочка у Барышкина пропала, младшая, Мария.

– Это который Барышкин? Сахарный?

– Он самый, раздуй его горой. Весь город на уши поднял, рвёт и мечет.

Павел Барышкин, владелец трёх сахарных заводов, был не самым крупным фабрикантом, и даже в десятку богатейших не входил. Но прославился на всю Москву вспыльчивым и свирепым нравом. Частыми свидетелями тому бывали хрустальные графины ресторана «Яр» и его же, яровские, официанты.

С некоторых пор специально для Барышкина куверты[14] подавали серебряные, а прислуга всякий раз тянула спичечный жребий на предмет высочайшей чести обслужить самого благожелательного клиента. Счастливчику полагались двойные чаевые и вакантный день, наслаждаться которым, как правило, приходилось в лазарете.

Дочерей своих числом три коммерсант держал в строгости и всем составил выгодные партии. Старшая уже была замужем, средняя недавно обручилась, младшую шестнадцати лет готовили на выданье и уже подыскали жениха. Но у Машеньки Барышкиной на этот счёт оказался свой интерес, никак с выбором отца не пересекающийся.

– Оставила записку, – поделился сослуживец. – Мол, простите, папенька, но кандидатуру, вами выбранную на роль будущего супруга, заверить никак не могу. Он старый и воняет сыром, а я люблю другого и сегодня же ночью с ним тайно повенчаюсь, будет ли мне дано ваше родительское благословение или нет.

– Ох, так и вижу выражение его лица. Надо же, утёрла нос деспоту. Шестнадцать лет, любовь на всю жизнь?

– Вот-вот. Уже обвенчались, поди, и укатили куда дальше, а мы тут с ног сбиваемся. Или прячется где-нибудь, рыдает и боится папеньке на глаза появиться.

– Я могу чем-то помочь?

– Возьми фотографии, раздай своим, авось кто приметит, где эта влюблённая Джульетта скрывается.

Дмитрий взял стопку карточек с кратким описанием пропавшей барышни. Отменного, к слову, качества фотографии. С чёрно-белого снимка на Митю смотрело миловидное девичье лицо с по-детски округлыми щеками. Копна тёмных локонов, большие глаза, густые брови. В таком возрасте всякое душевное пристрастие представляется большой любовью на всю жизнь. Тем более если живёшь как в заточении и мнения твоего никто не спрашивает.

Это Митя по себе помнит. В таком же возрасте влюбился как мальчишка. Хотя почему «как»? Он мальчишкой тогда и был, полным дураком, если честно. Аврора Кизерицкая. Лучезарная, как утренняя заря. И такая же, как солнце, беспощадная. Да что о ней. Дело прошлое, даже вспоминать неловко.

А вот соседям с поисками надо помочь.

Сыщик прочёл описание, дошёл до последней строчки и присвистнул: «Любому, кто обнаружит место нахождения пропавшей, – вознаграждение в 500 рублей!»

Барышкин, может, и гневлив, но не жаден. Пятьсот рублей – почти годовое жалованье городового. Вот почему все носятся как угорелые.

* * *

Мите снилась буря.

Во сне сыщик прятался под хлипким навесом. От шквального ветра тот не спасал, но зато давал защиту от падающих сверху градин. И если вначале они сыпались мелким горохом, то вскоре выросли до размеров куриного яйца, а затем и более крупные с грохотом начали ударять в ненадёжную жестяную крышу над головой.

Бум!.. Бум!..

Отдельные удары участились. Казалось, небеса прицельно обстреливают Митю и его сомнительное укрытие.

Тра-та-та! Бум! Хлоп! Бац!

Самарин заворочался, приоткрывая глаза, пытаясь выбраться из нечаянного кошмара. Грохот не исчез, наоборот – усилился. Кто-то настойчиво молотил кулаками во входную дверь.

Митя очнулся в полной темноте и лихорадочно начал шарить рукой в поисках спичек, которые всегда оставлял возле кровати. Всем хороша квартира, только окна выходят в тёмный двор, засаженный старыми тополями. Зимней ночью – хоть глаз выколи. А электричества на всю ночь не напасёшься.

Поставленная с вечера свеча за ночь превратилась в плоский блин. Сыщик зажёг запасную и, накинув на себя что под руку попалось, дошёл до передней и открыл дверь. Тусклый свет керосиновой лампы в руке дворника Николая осветил его мрачное лицо. Рядом с дворником подпрыгивал худой мальчонка лет десяти.

– Митрий Саныч, уж простите за побудку. Вот малец к вам, бает, что дело спешное, – пробубнил Николай.

Не первый раз к жильцу третьей квартиры вторгались среди ночи внезапные посетители. Служба у него такая, что поделать. А дворнику когда спать?

– Здрасьте! Меня за вами послали! – выпалил паренёк, и Митя разглядел, что одет он в форму посыльного. – Велели найти и срочно ехать. Он записку дал, усатый такой хенерал.

Мальчишка достал из кармана помятый клочок и отдал Дмитрию. Знакомым резким почерком Ламарка на бумаге были выведены несколько слов: «Самарин, срочно – “Славянский базар”! Дело плохо. К. И.».

– Ясно, жди.

Чему-чему, а быстро собираться рядового Самарина на войне научили. Там счёт идёт на секунды. Замешкался – и не ровён час можешь уже никуда не торопиться. Забытые было навыки вспомнились сразу, и уже через несколько минут сыщик мчался по ночным улицам. Колёса, шурша, месили снежную кашу, ошмётки грязи летели в разные стороны. На улице ночь не казалась такой глубокой: пожалуй, ближе часам к пяти уже.

«Дело плохо», – написал Ламарк. Но подробностей не уточнил. Вероятно, настолько плохо, что огласке предавать нельзя. Ни шоффер, ни посыльный ситуацию тоже не прояснили. Мальчишка лишь мотал головой и твердил, что в отеле какой-то «ынцыдент», подробностей которого он не знает.

Автомобиль свернул на пустынную Никольскую и притормозил возле шикарного входа в одну из лучших гостиниц Москвы, с богатым, но изрядно затоптанным ковром на крыльце.

Здесь начальник Убойного до сих пор не бывал. Помпезный вестибюль с купидончиками на стенах и розовыми обоями. Статуя Меркурия в полный рост. Золочёные узорные балясины на перилах. Испуганный персонал в холле. Полицейский на входе, ещё пара – возле лестниц и дальних выходов. Митя кивнул собравшимся и в сопровождении ефрейтора прошёл через коридор, который вывел в огромную полукруглую пристройку-ресторан.

Вот это да!

Таких роскошных и удивительных интерьеров Митя ещё не встречал. Огромное помещение в три этажа сверху было накрыто стеклянным куполом, изящные столбы тянулись ввысь, расходясь наверху гнутыми арками и поддерживая хрупкий потолок. Посередине возвышался огромный помост с теми же купидонами и завитушками. Сыщик рассмотрел драпировки, узорчатые обои, кованые люстры, пальмы, пухлые диваны и… столы, столы, столы, покрытые глянцевито-молочным бельём. От обилия декора глаза разбегались даже при скудном освещении, а границы зала терялись где-то в темноте.

Группу полицейских Дмитрий увидел слева от помоста и направился туда, огибая столики. Сколько же их здесь, сколько стульев и… фонтан! Мать честная, тут ещё и бассейн с фонтаном и рыбками! При таком шике там должны плавать не иначе как стерлядки. Жаль, в сумраке не разобрать.

Неподалёку Самарин увидел и Ламарка – тот беседовал с кем-то. Митю узнал, качнул головой, но беседы не прервал. Ладно, успеется. Главное – место преступления. И что же такого страшного тут случилось?

В этой части ресторана столы были расставлены в полукруглых нишах, образующих укромные закутки. В одной из них и суетились стражи порядка. И чем ближе Митя подходил, тем более нехорошие предчувствия теснились у него внутри.

«Чёрт возьми, а ведь сегодня первое марта», – некстати вспомнил Дмитрий.

Полицейские чуть расступились, открыв картину происшествия полностью.

Она сидела в нише, за столом, сложив руки на белоснежной скатерти, сжимая в ладонях то ли абрикос, то ли персик. И по её нарочитой позе, по вымученной полуулыбке, по странно застывшей фигуре Митя догадался сразу и похолодел.

Третья.

Машенька Барышкина.

* * *

– Митя, слушай внимательно, дело дрянь. – У Ламарка обвисли мешки под глазами, и даже знаменитые пышные усы печально поникли. – Это неслыханный скандал, убийство в центре Москвы. Полный… zusammenbrechen![15]

От волнения Ламарк перешёл на немецкий, что делал крайне редко.

– Понимаю, Карл Иванович. Такое место… респектабельное.

– И место солидное, и жертва непростая. Огласка нам не нужна. Ни нам, ни Барышкину, ни тем более Запалову, владельцу этой гостиницы. Никаких журналистов, боже упаси. Пока вроде сдерживаем.

– Из персонала кто труп видел?

– Двое. Оба тут, под присмотром, вроде понимают, что лучше помалкивать. Сам допросишь, всё расскажут. Остальные пока не в курсе и, дай бог, не будут. Придумайте им версию – скажем, была попытка кражи, но всё обошлось. И лучше побыстрее, пока слухи не пошли.

– Всё выполним, Карл Иванович. Никаких слухов не будет.

– И вот что, Митя. – Ламарк схватил сыщика за пуговицу, слегка притянул к себе и заглянул в глаза. – Это дело – первостепенное. Важнее его нет. Раскрыть нужно как можно быстрее, иначе Барышкин нас всех тут… Ну, ты понял.

– Сделаю всё, что в моих силах и в ресурсах моих сотрудников, не сомневайтесь.

– Кстати, о силах. – Ламарк хлопнул в ладоши, привлекая внимание. – Слушать сюда! Это, если кто не знает, начальник Убойного отдела Самарин Дмитрий Александрович. Руководство по расследованию этого преступления возложено на него. Всем, независимо от звания и линии подчинения, слушать его и выполнять, что скажет. Спать пойдёте, когда он позволит! И срать пойдёте, когда он разрешит! Всё поняли?

– Так точно! – нестройно ответили полицейские.

– Работаем дальше! – Начальник сыскной полиции снова повернулся к Мите: – Всё, полномочий я тебе дал выше Спасской башни. Действуй тут по усмотрению, а я… к Барышкину. Возьму на себя, Gott schütze[16]. И Запалова заодно, если жив останусь.

– Спасибо, Карл Иванович. Я не подведу.

Лишь после ухода Ламарка Митя понял, что очень опрометчиво пообещал начальнику разобраться с этим делом как можно быстрее. Если это тот самый третий случай (а в этом Митя практически был уверен), то быстро не получится. Что Дмитрий осознал по первым двум убийствам – преступник за ними стоит крайне изворотливый и продуманный. Отпечатков и других улик не оставляет, следы заметает мастерски, планирует всё тщательно.

А факт наделения широкими полномочиями Митю скорее привёл в ступор, чем обрадовал. Он только-то с тремя подчинёнными успел сработаться, а тут их человек десять! И хорошо, что работу свою знают, пока все заняты делом, а дальше как быть?

– Дмитрий Александрович…

Возле сыщика возник небольшого роста мужчина лет тридцати в чёрном костюме. Прилизанные русые волосы, квадратный подбородок, запавшие от недосыпа глаза. Человек протянул правую руку:

– Я Виктор Игнатьев, ночной администратор, один из тех, кто нашёл… барышню. Подумал, вы захотите со мной побеседовать.

– Захочу, – в этот момент Митя был даже благодарен портье, который вывел его из оцепенения. Что он в самом деле стоит как сомнамбула, действовать надо. Не знаешь как – действуй по инструкции. – Тут есть помещение, где можно поговорить кулуарно?

– Есть отдельные «кабинеты» на верхней галерее ресторана. Там тихо, никто не помешает.

– Отлично. Ждите тут.

Митя двинулся обратно, к месту убийства, где разглядел знакомую кудрявую голову доктора Шталя.

– Глеб, рад, что ты здесь. Осмотр трупа закончил?

– Так точно, Дмитрий Александрович. – («Как он в такую минуту ещё и шутить может?») – Время смерти навскидку – пятнадцать – семнадцать часов назад. Интенсивность трупных пятен показывает, что…

– Стоп. Полный отчёт потом. Одно скажи – на шее есть след от укола?

– Есть.

– И на глазах снова краска?

– Она самая.

Приятели посмотрели друг на друга и поняли без слов.

– Так, если всё сделал – увози её отсюда, пока не рассвело. Автомобиль подгоните к чёрному ходу, сделать всё максимально быстро и незаметно.

Пока Шталь занялся организацией погрузки, Митя поискал глазами своих. Где же они? А, вот, нашлись.

– Семён, Лев, Михаил, за мной. Остальным оставаться на местах и ждать дальнейших распоряжений.

– Есть!

Глава 7,

в которой происходит первое безумное чаепитие

Небольшой уютный кабинет и вправду лучше располагал к разговору. Видимо, это огромное помещение ресторана просто давило на Митю своей массой. А тут почти как на работе. Разве что стулья мягче и отделка богаче. Расселись впятером за круглым столом с белой скатертью. Один из полицейских любезно принёс чаю. Ну хоть взбодрит. Хотя кофий был бы лучше, пожалуй.

– Лев, ведёшь протокол подробно. Итак, Игнатьев, расскажите, кто и когда обнаружил труп?

– Около половины пятого. Кухонный помощник, Андрейка. Он немного… блаженный, недалёкого ума, но безобидный. Благо крик поднимать не стал, пришёл ко мне и сказал, что в ресторане девочка сидит. Я пошёл проверить, и вот… В полицию тоже я позвонил.

– Он всегда так рано приходит?

– Да. Повара обычно к пяти-шести появляются, а он пораньше – проверяет кухню, залы, всё ли в порядке, убирает мусор.

– Где он сейчас?

– В подсобке сидит. Под охраной.

– С ним позже поговорим. Вы эту барышню опознали? Встречали её раньше в гостинице?

– Опознал. Только… я сегодня утром понял, кто это на самом деле. Видите ли, она сняла номер два дня назад и жила тут.

Митя вначале потерял дар речи. А потом, не сдержавшись, заорал:

– Вы в своём уме? Вся Москва на ушах! Барышкин дочь ищет, а она тут была всё это время? Не говорите, что не слышали! Да вас под суд отдать надо! Несовершеннолетней, да ещё и в бегах, сдать номер?! Она вас подкупила, что ли?

К чести ночного администратора, Митину тираду он выслушал совершенно спокойно.

– Я понимаю ваш гнев, но поймите и вы меня. В роскошных гостиницах гости ценят не только комфорт, но в первую очередь конфиденциальность и анонимность. И мы это обеспечиваем. Барышня приехала позавчера, около девяти вечера. Выглядела взрослой, была под вуалеткой, имела багаж и средства. Сказала, что она артистка и путешествует инкогнито, так как устала от поклонников. Мол, хочет пожить несколько дней уединённо и подготовиться к новой роли. Кто бы заподозрил? Поверьте, у нас такие гости не впервой. Вела себя уверенно, сняла номер люкс и заплатила вперёд за двое суток.

– А как вы её опознали? – включился в разговор Горбунов. – То есть как поняли, что Мария Барышкина и есть та самая артистка?

– По родинке на руке. Когда дама расписывалась при въезде, я родинку заприметил. А сегодня в ресторане увидел тот же знак. Так и понял.

– Вот уж впрямь… артистка. – Митя немного пожалел, что не сдержался, и был благодарен Горбунову за то, что тот дал время на передышку. – На чьё имя она сняла и какой номер?

– Назвалась мадемуазель Павловой, номер двести семнадцать.

– Миша! Идёшь туда, внутрь не входить, ждать меня. Никого не впускать и не выпускать из номера, если будут таковые. За коридором следить, всех запоминать. Беги!

Афремов умчался стремительно, как всегда.

– Продолжим. Она за это время выходила из номера, принимала гостей, спускалась в ресторан?

– Насколько мне известно, нет. По крайней мере, в моё дежурство. Дневной сменщик лишь передал вчера вечером, что она заказала завтрак в номер, около полудня. И всё, с тех пор никаких известий. До сегодняшнего утра.

– Выходит, официант последний, кто видел её живой? Кто относил еду?

– Это вам метрдотель подскажет, он к семи приходит. Ну и официанты в то же время. Можем вызвать его сейчас, если нужно.

– Не нужно. Не будем создавать лишнюю панику. Придёт – побеседуем. Ночью в вашу смену посторонние были, поздние гости?

– Никаких посторонних. Около полуночи заехал купец из Твери, занял люкс. И пара гостей вернулась в свой номер около двух. До утра больше никого.

– Проверим. Я так понимаю, вы, как администратор отеля, напрямую за рестораном не следите, но имеете представление, как он работает?

– Разумеется. Гости звонят мне, если хотят заказать еду в номер, когда бронируют стол или отдельный «кабинет». Меню я тоже должен знать – что есть в наличии, чего нет.

– Когда открывается ресторан и когда заканчивает работу?

– Открывается в восемь, но рано утром постояльцы предпочитают заказывать в номера. Основной поток – с полудня до трёх, так называемые завтраки, очень популярны. Там и наши гости, и посетители с улицы – купцы, фабриканты, чиновники. У ресторана есть отдельный вход, с Никольской. Вечером людей гораздо меньше, а к полуночи всё уже закрыто.

– Так рано?

– На ночные кутежи обычно едут к «Яру» или к Тестову. У нас спокойное, респектабельное место, ночной покой постояльцев мы тоже ценим.

– Вы сказали, есть отдельный вход. Ночью он заперт?

– Безусловно.

– Тогда скажите мне, дорогой Виктор, как же так случилось, что ночью в ресторан кто-то безнаказанно протащил труп через всю гостиницу и никто этого не заметил? А?

Митя в этот момент почти торжествовал. Вот оно! Этот портье вроде славный малый с первого взгляда, но мимо него преступник не мог проскользнуть. Тем более с таким грузом. Выходит, этот тоже в доле? Или просто спал в свою смену?

Администратор вздохнул.

– Видите ли, Дмитрий Александрович, в этом и весь подвох. Из номеров люкс, а их всего шесть, есть прямые ходы непосредственно в ресторан. Для сохранения конфиденциальности и анонимности наших гостей, как я уже говорил.

Да чтоб тебя! Будьте вы прокляты со своей приватностью!

Митя почесал шрам на брови, а потом нервно забарабанил пальцами по столу.

– Что ж… В таком случае расследование значительно упрощается для нас и сильно осложняется для вас.

– Что вы имеете в виду?

– Если единственный путь, по которому труп мог попасть в ресторан, это тайный ход из номера, то наш убийца перед совершением преступления уже был в отеле. А это значит, что под подозрением не только персонал, но и ваши гости. И нам придётся допросить всех. Понимаете?

– Вы не посмеете! У нас солидная публика. Допрашивать гостей, вы с ума сошли? Это конец репутации отеля! Нет-нет, это невозможно!

Виктор закрыл побледневшее лицо руками и начал раскачиваться вперёд-назад.

– Ещё как посмею. Если честно, репутация вашего заведения мне безразлична. Но я обещал начальству не предавать дело широкой огласке. С другой стороны, не допросить ваших постояльцев я тоже не могу. Так что вы сейчас прекратите истерику, и мы все вместе придумаем благовидный предлог для того, чтобы побеседовать с каждым из них, не вызывая подозрений.

Виктор отнял руки от лица. Глаза его блестели. Надо же, и впрямь переживает происходящее как личное горе.

– Правда? Вы обещаете?

– Обещаю. Давайте подумаем. Если мы скажем, что, к примеру, в отеле подозрение на вспышку тифа?

– Нет, ни в коем случае! Никаких заразных болезней!

– Я так понимаю, проверку на наличие крыс и тараканов тоже исключаем?

– Не дай бог!

– Может, пожарная инспекция номеров? – предложил Горбунов. – Или строительная? Проверить там крепкость стен или работу водопровода.

– Исключено. Пойдут слухи, что здание ветшает или того хуже – в аварийном состоянии. Тут всё должно быть идеально, понимаете?

– Ну а что тогда? У меня идеи вышли.

Повисла пауза.

– Позвольте предложить, – молчавший до сих пор Вишневский подал голос. – Во Франции сейчас набирает популярность так называемое анкетирование – в отелях, ресторанах, клубах. С целью повышения качества сервиса гостей опрашивают, что им понравилось в обслуживании, а что нет. Как правило, людям очень нравится делиться своими впечатлениями, особенно нелестными. Мне кажется, это могло бы нам помочь. Да и администрации гостиницы, пожалуй, тоже.

– Лев, это отличная идея! И никакого подвоха. Игнатьев, как полагаете?

– Думаю, это может сработать.

– И ещё. – Вишневский постучал карандашом по блокноту. – Доказано, что люди становятся более разговорчивыми, если в качестве вознаграждения за участие в анкетировании им полагается комплимент – ваза с фруктами, например, или сладости.

– Будут вам фрукты.

* * *

В основной зал ресторана Митя спустился уже собранным и сосредоточенным. Совсем не тот человек, который в растерянности стоял тут ещё полчаса назад. Стеклянный купол постепенно светлел, расширяя огромное помещение (хотя куда ещё больше?). Полицейские, закончив работу на месте преступления, развалились на стульях и диванах и без зазрения совести дремали. Однако, увидев Митю с командой, вскочили со своих мест и вытянулись по струнке.

Хм, а в широких полномочиях что-то есть.

– Вольно, слушаем вводную. Кто тут криминалист и фотограф?

Вперёд высунулись два худых паренька с чемоданчиком и камерой. Братья, что ли? Или просто похожи?

– Пойдёте со мной. И… – Митя обвёл взглядом собравшихся и остановился на крупном ефрейторе с кустистыми бровями. – Ты тоже. Это, – Митя указал на Вишневского, – мой… заместитель, Лев Янович Вишневский. Всех остальных он поделит на две группы. Одна будет допрашивать персонал, вторая – общаться с гостями отеля. Вишневский проведёт вам подробный инструктаж – что именно спрашивать и как. Всё ясно?

– Так точно!

– Виктор, ваша задача сейчас – объяснить сотрудникам, что в ресторане была попытка кражи. Всё обошлось, но дать объяснения всем, кто был ночью на смене, так или иначе придётся. Из отеля никого не выпускать, пока с ним не побеседует полицейский. После этого жду вас в номере двести семнадцать.

Виктор ушёл, и Митя повернулся к Горбунову:

– Семён, отыщи в подсобке этого Андрейку, который труп нашёл. Выясни, что помнит, и постарайся внушить, что болтать ему не следует. Ты к детям имеешь подход, а там, судя по всему, ребёнок и есть. Потом поможешь Вишневскому с анкетами.

– У меня четверо внуков, Митя. Разберусь.

В сопровождении криминалиста, фотографа и ефрейтора Дмитрий поднялся на второй этаж. Дверь номера двести семнадцать по-прежнему караулил Мишка, который доложил, что за прошедшее время никого в зоне наблюдения не заметил. Отпечатки с дверной ручки сняли быстро, а вот с самой дверью вышла заминка. Запасной ключ от номера в скважину не лез. Заперто изнутри. Значит, версия верна – преступник вытащил труп через тайный ход. Ломать дверь? Или пойти другим путём?

Оставив Мишку на посту, Митя вернулся с остальными в ресторан. С помощью персонала отыскали тот самый тайный ход. Как выяснилось, из каждого номера вела своя лестница, в конце они соединялись, выводя в основной зал в неприметном углу.

По нужной лестнице поднялись осторожно, по стеночке. Ефрейтор светил фонарём. Дмитрий ожидал увидеть пыльные ступеньки и отчётливые следы. Но нет. Чистюли проклятые – даже здесь полы моют.

Дверь в номер, как и предполагалось, была не заперта. Ну да, если несёшь такой груз, закрывать замки рук уже не хватит. Дмитрий оставил ефрейтора на карауле внизу тайного хода, а другим сотрудникам дал возможность заняться своей работой.

* * *

Собрались через несколько часов своим отделом в привычном уже «кабинете».

Жизнь гостиницы постепенно входила в привычную колею. Других блюстителей порядка Дмитрий отпустил – всё, что могли, они уже сделали. В принципе, и самим можно ехать, но Самарин решил всё-таки задержаться. Вдруг что прозевали?

Сначала рассказал коллегам, что обнаружил сам.

Как и предполагал Митя, ушлый преступник почти не оставил улик.

По предварительной версии, в номер он проник почти сразу после официанта – заказанный завтрак так и остался нетронутым. Из комнат пропала простыня и два полотенца. Несколько волокон от простыни обнаружили в ватерклозете – видимо, порезал на кусочки и смыл. Зачем? Там же нашлись частички волос – предположительно жертвы. Митя ещё в ресторане обратил внимание, что вместо пышных локонов на голове у Марии Барышкиной было какое-то неровно стриженное «гнездо». К чему этот чудной обряд?

Полотенца, видимо, использовал, чтобы обмотать обувь. Они и звук приглушили, и помешали увидеть чёткие отпечатки. Ах да, чуть не забыл – нашатырь! Поганец протёр им всё, что мог, и на полотенца, видимо, тоже побрызгал – бедная Тефтелька только чихала, но никакой след взять не смогла.

Ни вещей, ни денег Барышкиной-младшей не тронул. А ведь там только драгоценностей не на одну тысячу рублей!

Что ещё? А вот: в вечер приезда барышня телефонировала пять раз на один номер – в Английский клуб. Всё ещё пытаемся выяснить кому. Пока всё, пожалуй.

– Что у тебя, Семён?

– С Андрейкой этим поговорил. И правда дурачок блаженный. По развитию ума ему лет восемь, ей-богу. Там проблем не будет, Митя. Я ему лошадку подарил глиняную. Для внучка брал, а ишь, пригодилась. Он про девочку и забыл сразу, давай с лошадкой играть.

– Одной проблемой меньше. Лев, как там наше анкетирование?

Вишневский разложил перед собой разношёрстные анкеты.

– Неплохо прошло. Из шестидесяти номеров заняты были двадцать восемь. Ну или двадцать семь, не считая люкса Барышкиной. Пятеро ещё спят, решили пока не будить, взяли на карандаш. Остальных опросили всех. Сомнительных постояльцев я отдельно отложил, потом подробнее их изучим. А в остальном, боюсь, мало полезной информации. Ночного шума и подозрительных персонажей никто не слышал и не видел. Если жалобы и есть, то какие-то несущественные. Или полная бессмыслица.

– Например?

– Даму из триста второго раздражает бордовый цвет портьер, «вызывает ужасные мигрени», просила особо подчеркнуть. Фабрикант из триста десятого подозревает, что метрдотель – немецкий агент, потому что после работы пьёт пиво. А пожилая мадам из двести двенадцатого жалуется, что колёсики сервировочных тележек отвратительно скрипят.

– Погоди-ка. Двести двенадцать – это же напротив того самого люкса?

– Почти. По диагонали. Из ближайших к нему номеров он единственный был занят, остальные пусты.

– И что там про скрип? Есть подробности?

– Сейчас зачитаю: «Настоятельно прошу смазать ресторанные тележки, они издают гнусный скрип. Не далее как вчера около полудня, когда я выходила из комнат, у номера люкс с этим гадким скрипом проехал официант. Я, разумеется, сделала ему замечание по поводу звука, но этот отвратительный брюнет даже головы не повернул. Прошу немедленно разобраться с воспитанием персонала и ужасным скрипением!»

– Стоп. Барышкина же как раз заказывала завтрак около полудня?

– Так и есть.

– Где тут допрос официанта? Ага, вот он. «Доставил в полдень в нумер двести семнадцать завтрак для мадемуазель Павловой: расстегаи с грибной икрой, осетрину в сметане, тартины с костным мозгом, чай, фрукты. Артистка выглядела прелестно, улыбалась, дала двугривенный на чай, дай бог ей доброго здоровья. Тележку просила оставить, сказала, мол, накроет позже сама. После этого вернулся в ресторан, где и был до конца смены».

– И что не так?

– А то. – Митя ткнул в верхнюю часть листка, где проведший допрос полицейский записал особые приметы официанта. – «Никита Нилов, двадцать восемь лет, метр восемьдесят, плотного телосложения, блондин». Блондин, чёрт возьми!

– Ох ты ж…

– Надеюсь, он ещё тут. В арестантскую его, в «холодную». Может, освежит память.

Глава 8,

в которой происходит второе безумное чаепитие

– Но он меня вдруг покинул, оказался он подлецом,

И только горькие слёзы вспоминают его лицо…

Княгиня Фальц-Фейн читала нараспев, прижав правую руку к сердцу, а левой грациозно взмахивая в такт словам. Декламация продолжалась уже почти полчаса и, откровенно говоря, изрядно утомила собравшихся.

Соне ещё, можно сказать, повезло. Загорской-старшей, как одной из ближайших подруг, полагалось место в партере, а там ни подремать, ни отвлечься никак невозможно. Отсюда, с «галёрки», Соня видела напряжённый затылок матери, который покачивался в такт стихам. Маму даже было немного жаль.

Здесь, на задних рядах в большой гостиной Фальц-Фейнов, иные беззастенчиво спали, другие – без зазрения совести сплетничали. И то и другое можно было делать без опаски – мягкие диваны и обильные растения в мраморных вазонах отлично глушили звук. А свечи, коими сопровождались литературные салоны княгини («поэзия – это интимное действо»), озаряли по большей части саму хозяйку, оставляя последние ряды в приятном сумраке.

Озарять было что. Сегодня Ангелина Фальц-Фейн и правда напоминала ангела. Белый и воздушный её наряд символизировал чистоту и целомудрие, широкие рукава взметались подобно крыльям, светлые волосы княгини охватывал тонкий золотой обруч, серые глаза влажно блестели – видимо, от тех самых «горьких слёз», вспоминающих подлую натуру бросившего лирическую героиню персонажа.

Хозяйка вечера была великолепна.

Стихи были невероятно плохи. Ужасны, что уж там.

– Он оставил меня одну, бедную и грустную,

Словно помятый цветок, словно брошенную корку арбузную, –

донеслось до галёрки.

«А вот с коркой неожиданная аллегория, – мысленно удивилась Софья. – Не всё ж страдать увядшей розой. И зачем ей страдать? Молодая, красивая, муж обожает, денег много. А у неё что ни стихотворение – всё про несчастья, муки и неясные томления души. Я бы на месте мужа задумалась – кто её там бросает постоянно?

То ли дело Ахматова, например. Тоже, конечно, любит про всякие горечи и скорби сочинять, но чувствуется в ней сила, страсть. “Ты свободен, я свободна, завтра лучше, чем вчера”, – другое дело. Разошлись и живите дальше. А тут любовь-кровь-морковь…»

Подслушивать малоразличимых в полумраке соседок было гораздо интереснее.

– Слыхала, у Дуткевичей-то новый повар, француз.

– Зачем им француз? Они ж из купцов, кроме русской кухни ничего в жизни не ели. Луковый суп вместо солянки? Смешно.

– Дуткевич-то тоже не рад, да жена настояла. Столичная мода, говорит. Мол, мы тут в Москве ничего в кухне не смыслим.

– Что бы они там сами понимали, в столице? Ходят вон бледные, немощные.

– И то правда. Одним луком и тухлым сыром сыт не будешь.

– А у Барышкина-то, слышали, младшенькая преставилась в первый день весны. Говорят, скоротечный тиф.

– Ох, горе какое, совсем молодая девочка, помню её.

– Барышкин с лица спал, пить бросил. А на похороны никого не позвал, по-тихому отпел в семейной церкви. Тиф-то – он заразный весьма.

– Моя кухарка бабку знает из плакальщиц. Бабка там была, говорит – и вправду девочка как после тифа выглядела, голова стриженая.

– А вот старуха Зубатова сказывает, что никакого тифа не было, а умерла она от разбитого сердца.

– Она ещё жива, Зубатова-то? Ей же сто лет в обед, сыпется вся.

– С памятью у неё, слава богу, всё в порядке. Все сплетни помнит.

– Кто ж ей сердце-то разбил?

– Зубатовой?

– Да Барышкиной же! Маше!

– А-а-а… Говорят, что её какой-то соблазнитель бросил прямо в зале ресторана. И бедняжка там на месте и окаменела от горя, не вынесла бесчестья. Там за столом и нашли.

– Боже упаси, страсти какие. А не врёт ли?

– Ей свояченица рассказала, а у той свояченицы есть дядя, так вот того дяди приятель знает жену метрдотеля. По всему, не врёт.

– А в какой ресторации это случилось?

– В «Славянском базаре», кажется.

– Ну надо же, у меня на эту субботу там столик заказан.

– О, дорогая, непременно возьмите фруктовый суп с бисквитами. Бесподобный вкус…

Соня и сама была готова окаменеть в этот момент. Машу Барышкину она несколько раз встречала и разговаривала, но близко знакома не была. И всё равно сердце болезненно сжалось. Как ужасна смерть, когда ходит так рядом. Ладно старики, они уже пожили, но умереть в шестнадцать лет… В газетах ничего об этом случае не писали. Сплетням, с одной стороны, верить нельзя, а с другой (Соня не раз в этом убеждалась) – на пустом месте они не вырастают. Значит, что-то подозрительное было в Машиной смерти.

А ведь ещё несколько дней назад папа рассказывал, что Барышкин ищет дочь и сулит богатую награду любому, кто её обнаружит. Соня тогда промолчала, но себе в голове почему-то представила Машу в санях – что едет она с красивым офицером куда-нибудь в Петербург и улыбается оттого, что свободна. Уж больно Барышкин нравом суров, как с таким отцом жить?

А тут, выходит, никаких Петербургов и офицеров. Погибель одна.

Соня, шёпотом извиняясь, протиснулась между креслами и на цыпочках прокралась в соседнюю комнату. Прижалась к стене. Прикрыла веки. Перевела дыхание. Как же это всё необъяснимо и пугающе. И снова в первый день месяца.

Чьё-то лёгкое покашливание заставило девушку вздрогнуть и открыть глаза. Соня поняла, что сбежала из гостиной в малую столовую, где для предстоящего чаепития уже было накрыто. За столом в одиночестве сидела старуха Зубатова.

* * *

Зубатова считалась своего рода легендой. Сколько ей точно лет – не брался оценить никто. Вроде не так давно отмечали её девяностолетие? Или столетие всё же? Небольшая, сгорбленная, но всё ещё удивительно подвижная старушка пережила, кажется, пятерых мужей. Многочисленных её детей, внуков и правнуков разбросало по миру, но, казалось, бабку это обстоятельство ничуть не тяготит.

Жила Дарья Васильевна Зубатова одна, кроме немногочисленной прислуги (по большей части такой же древней, как и она сама), в своём особнячке. В деньгах, судя по всему, не нуждалась и в удовольствиях себе не отказывала. Да и какие удовольствия пожилой женщине нужны? Вкусно поесть да хорошо поспать. Вместе с этим шустрая старушка обожала всяческие вечера и приёмы и не пропускала практически ни одного мало-мальски интересного мероприятия. И откуда узнавала только? Удивительное чутьё. Едва где соберутся люди – Зубатова уже тут. Порой без приглашения. Но, к чести сказать, её никогда не прогоняли и не отказывали. Легенда всё же. Наоборот, считалось, что Дарья Васильевна на приёме – как своего рода свадебный генерал. Ест как птичка, зато много полезного рассказать может. Такая вот птичка-сорока, пусть и дряхлая.

Зато память прекрасная: всех известных персон и их родню до седьмого колена – и прошлых, и настоящих – перечислит с закрытыми глазами. Кто когда родился, женился и умер, где жил и куда уехал, кому бородавки выводили, а кто «французкой»[17] болел, и прочие совсем уж неприличные подробности. Ну зачем, скажите, серьёзному генералу слушать, как он пятьдесят лет назад опростоволосился и упал в навоз, слезая с лошади? А старушка Зубатова, к радости генеральских гостей, и цвет штанов вспомнит, и даже кличку кобылы. Страшная женщина.

– Кто здесь? – Старуха сощурилась, пытаясь разглядеть размытый силуэт.

– Добрый вечер, Дарья Васильевна. Это я, Соня. Соня Загорская. – Софья подошла к столу и села напротив.

– А, Сонечка! Здравствуй, милая. Как дела? Как семья?

– Всё хорошо, спасибо. А как ваше здоровье?

– Какое здоровье в мои годы, деточка. Потихоньку поживаю, пока Диос не прибрал. Чайком вот балуюсь, налей себе тоже.

Соня налила. Чай и вправду подействовал успокаивающе. Или Зубатова тому причиной? После зловещей истории в тёмной гостиной окружающая обстановка казалась такой безмятежной и умиротворяющей. Мягкое освещение, белая скатерть, сверкающие приборы, запах фруктов и пирожных. И Дарья Васильевна в старинном палевом платье представлялась родной и уютной бабушкой. Соня вдруг поняла, что проголодалась, и потянулась к тарелке со сладостями.

– И мне, милая, возьми эклеров. Тут хорошие эклеры – мягкие, пышные. Мне-то уже грильяжей всяких не погрызть. Была Зубатова, да одна фамилия и осталась, а зубов-то и нет совсем.

Старуха зашлась в тихом булькающем кашле, который при некотором размышлении можно было истолковать как смех. Соня тоже улыбнулась:

– Зато чувство юмора у вас прежнее.

– Только оно, милая, и остаётся в нашу сумрачную эпоху.

– Что же в ней сумрачного, Дарья Васильевна? Войну закончили, с испанкой справились, революций – и тех у нас не случилось, не то что в Европе. Неплохо живём вроде.

– Война – зло большое, но исправимое. И болезни проходят. А вот с другим злом бороться непросто.

– Вы о чём? Что за зло такое? – Соня поёжилась. Кажется, гнетущая атмосфера гостиной начинает просачиваться и сюда.

– Ясно какое. Диавол. Сатана. – Старуха откусила эклер и начала медленно пережёвывать.

Соне вдруг показалось, что Зубатова намеренно создала провокацию и теперь наслаждается произведённым эффектом. Не то чтобы девушка считала себя крайне набожной, но праздничные службы с семьёй исправно посещала. И Книгу Диоса читала, разумеется. Но дьявола представляла себе как нечто абстрактное – незримое воплощение всех бед и несчастий. Старуха же говорила о нём скорее как о конкретном человеке, о чём Софья не преминула заметить.

– Разумеется, так и есть, – подтвердила Дарья Васильевна. – Я ещё не сошла с ума. Не демон с рогами, а вполне себе человек, просто натура у него дьявольская. Магический разлом помнишь в конце Великой войны? Хотя где тебе помнить, ты молодая ещё. Думаю, то бедствие Диавола и пробудило.

Не так уж давно та катастрофа и случилась – около трёх лет назад. Но об этом почему-то крайне скудно писали и старались не упоминать. Соня лишь знала, что после разлома война как-то сразу закончилась, а в Европе и Российской империи практически исчезла магия.

– И кто он такой, этот дьявол? Что ему надо?

Разговор получался очень странный и какой-то мистический, но Соня решила подыграть старушке. Сто лет всё-таки, или сколько ей там. В таком возрасте поверишь в любую чушь. Например, что аэроплан сотню человек в воздух поднимет или что плесенью можно победить инфекцию. Что же, подыграем.

– А что нужно Диаволу? Души. Вот он их и собирает. Со Смертью решил потягаться.

– И много собрал?

– Слышу по голосу, тебе чудно́ это кажется. Думаешь, Зубатова совсем свихнулась на старости лет?

Соня покраснела, понадеявшись, что близорукая собеседница не заметит.

– Простите, пожалуйста, не хотела вас обидеть. Просто это всё звучит как… сказка, выдумка.

– Выдумка или нет, а Барышкина-младшая по-настоящему умерла. Слышала небось?

– Да. Это ужасно, в таком возрасте. Но это же был тиф? Или разбитое сердце? Все разное говорят.

– Врут все, не верь никому. Диавол её прибрал. Хитрый, подлый. Прикинулся добрым, в ресторацию позвал, искушал. Плод греха дал, персидское яблочко. Она взяла, но не надкусила. Побоялась. Так и померла с яблочком в руках.

Старуха покрутила перстень с огромным рубином на иссохшем пальце. Соне показалось, что камень кровожадно вспыхнул. От кольца веяло тёмной, какой-то яростной силой. Не иначе артефакт – из старых, родовых. Ну надо же. Соня читала, что мощные артефакты перед концом войны у владельцев позаимствовали (как выяснилось, насовсем), а у Зубатовой перстень остался. Интересно, что он делает?

Соня пожалела, что вступила в разговор. Определённо, старуха не в себе. Всё-таки возраст. Надо бы княгиню предупредить, а то сейчас люди придут, неловко будет. А старуха продолжала нести свой бред, уже не обращая внимания на девушку.

– Три души уже собрал и дальше будет. Третья, дурочка молодая, розовое надела и чёрное. Надеялась и прощалась, как знала. Оттого и косу состригла, боялась, что не совладает с соблазном, корила себя. Эх, Машенька, легковерная душа. И ты остерегайся, деточка. Коварный он, Диавол…

В гостиной зашумели отодвигаемые стулья, зашуршали платья, и через пару мгновений в дверях столовой появились утомлённые стихами дамы с хозяйкой во главе. Зубатова затрясла своей маленькой седой головой:

– Уж не взыщите со старухи, душа моя, Ангелина. Захотелось чаю, вот я и упросила Сонечку меня проводить.

– Что вы, что вы, это так мило! – замахала руками княгиня. – Прошу вас, дамы, к столу, к столу. Лиза, подавай торт! Неси меренги! Всё неси!

Гости начали рассаживаться по местам. Дарья Васильевна улыбалась, приветствуя новых соседок по столу, задавала вопросы, что-то отвечала. И Соня могла поклясться, что сейчас безумная старуха выглядела абсолютно нормальной.

* * *

Письмо от тёти Саши пришло на следующее утро.

Соня утащила его к себе в комнату после завтрака, не распечатывая. Хотела почитать в одиночестве.

Тётя Саша очень милая и добрая. Правда, грустная всегда. Надо ей ответ написать быстрее. Хоть и не любит Софья писать писем, но телефона у тёти, увы, нет. А то бы звонила ей хоть каждый день.

«Здравствуй, милая Сонечка!

Пишу тебе из нашей заснеженной глуши. Снегопады нынче такие, что нас завалило почти полностью. Гулять совсем неудобно стало, поэтому я только на крылечко выхожу. Деревья белые-белые стоят, и река застыла, очень красиво вокруг. Фёдор дорожки кое-где прокопал, ездит на санях в деревню и на почту, так что с провизией у нас всё в порядке, и письма приходят регулярно. Дров мы тоже запасли с избытком, не замерзаем. А там, глядишь, и весна скоро, а за ней и лето, и вы меня навестить приедете, как обычно.

Очень по всем вам скучаю и жду встречи. Напиши мне, Сонечка, как твои дела, как учёба? Не нашла ли себе жениха? Знаю, знаю, ты сейчас фыркаешь, но вдруг приглянулся кто?

Маме твоей я отдельное письмо отправила. Передавай ей, и отцу, и Лёлику сердечный привет от меня.

Высылаю тебе фотокарточку. Это у нас ещё прошлым летом снимали, помнишь? Я запамятовала, забыла тогда готовую забрать, а владелец ателье, любезный Филипп Степанович, напечатал и прислал две копии, и даже цветные. Я тут в глуши про новинки не знаю, а оказывается, фотокарточки можно акварелью раскрасить. Диво дивное. Очень мы тут чудесно получились, как думаешь?

Обнимаю тебя от всей души и надеюсь на скорую встречу.

Твоя тётя Александра».

Из конверта на зелёное покрывало кровати выпала фотокарточка, и Соня сразу вспомнила. Июль, прошлый год. Тётя Саша обнимает с двух сторон Софью и Лёлика, все улыбаются. И… не может быть.

Нет, всё-таки может.

Разрозненная мозаика, крутившаяся в голове со вчерашнего вечера, сложилась полностью. Соне даже показалось, что она услышала характерный щелчок.

Зубатова, конечно, старуха со странностями, но не сумасшедшая. Разве что совсем немного.

И персидское яблоко – это не яблоко вовсе, а персик.

Дальше тянуть нельзя.

Пора действовать.

Глава 9,

в которой любитель с лёгкостью обходит профессионала

На службу Митя возвращался в мрачном настроении.

Дело Марии Барышкиной подвисло, как и предыдущие два. Ламарк злился и даже слышать не хотел о первых жертвах, а тем более объединять три дела в одно.

Какая горькая ирония: смерти портнихи и горничной никого не взволновали, а стоило найти тело дочери фабриканта – и все как с ума посходили. Митя понятия не имел, что начальник сыскной полиции сказал Барышкину, но тот скандалить и орать не осмелился. Молча забрал тело. Организовал тихие похороны. Официально считалось, что девочка умерла от тифа.

Митю шеф дёргал каждый день в надежде, что расследование вот-вот завершится. Оно же встало, как паровоз, в котором закончился уголь. Не помогал даже «думательный» чай Вишневского.

Самой перспективной казалась линия с официантом Никитой. И после суток в «холодной» тот, рыдая, признался. Не в убийстве, увы – в получении взятки. Целых десять рублей! Именно за эту сумму продажный официант согласился отдать тележку с завтраком «приятелю артистки Павловой». Поразительный идиотизм. И жадность. Даже лица не разглядел в полутёмном коридоре. Увидел красненькую бумажку и, как говорится, поплыл.

И что мы имеем? Лишь что убийца был мужчина и брюнет. И то не факт. Надел парик – стал брюнетом, нацепил бороду – стал извозчиком.

Официанта в кутузке пока придержали – на всякий случай. И за ночным портье решили присмотреть.

Среди персонала и гостей отеля нашлись несколько сомнительных личностей. А кто не без греха? Взять того же официанта Никиту. Может, подворовывал кто или проводил сомнительные операции, но обвинять в убийстве без прямых улик и веских доказательств? Тупик.

Вторая зацепка – Английский клуб, куда барышня телефонировала несколько раз за вечер. Женщинам туда вход, как известно, воспрещён. Телефонного собеседника там и нашли. Играл в бридж третьи сутки подряд, и не очень удачно. Какой-то хлыщ южных кровей с распутными глазами. Эх, Маша, и как же ты могла увлечься таким пижоном?

Южный щёголь в самом деле оказывал дочке фабриканта знаки внимания: красиво ухаживал и читал стихи, чем, несомненно, тронул девичье сердце. Вероятно, рассчитывал с помощью удачной женитьбы поправить свои финансы, изрядно отощавшие за ломберным столом. Но, узнав о дивном характере папеньки, внимательно изучил свои «карты» и решил, что он «пас». А то, что жениться обещал – так это он иносказательно, поэтически! Барышня себе напридумывала лишнего, фантазия у ней богатая.

Хлыщу захотелось дать в морду прямо в клубе. Митя сдержался. Но искренне посоветовал пижону погрузить свой азартный организм в ближайший поезд и никогда более в город не возвращаться. А то не ровён час Барышкину расскажут подробности, и тогда, может статься, читать стихи пылкий джигит будет рыбам на дне Москвы-реки. А полиция под водой, уж простите, надзор не осуществляет.

Немного помог Глеб. С помощью медиков из университета разобрались, наконец, со странной смесью в крови жертв. Дегидрированный амфитрин. Средство от кашля, кто бы мог подумать! Новое, популярное, доступно в каждой аптеке. В количестве нескольких капель в стакане воды достаточно безобидно, но в концентрированном виде и внутривенно – смертельная вещь. Причём особых условий тут не требуется – при желании всё можно сделать и дома. И что этим фармацевтам неймётся? Только с морфином разобрались, запретили, а тут новая напасть!

От такой дозы жертва засыпает мёртвым сном и буквально каменеет. Отрава ускоряет трупное окоченение, а значит, время смерти тоже нужно корректировать.

Триэтиловый эфир, судя по всему, преступник использует для предварительного обездвиживания. Подкрался, платком рот зажал – и всё, довольно одного вдоха. Так и сильного мужчину внезапно одурманить можно, не то что хрупкую девушку.

Зацепок с гулькин нос, Ламарк зол, душегуб гуляет на свободе и наверняка готовит четвёртое убийство. Скверный оборот.

В общем, в здание сыскной полиции Митя зашёл не в лучшем расположении духа. И сразу же наткнулся на небольшой скандал. Дежурный на входе вяло ругался с какой-то рыжеволосой девушкой.

– Что происходит?

– Здравия желаю, Дмитрий Александрович. Да вот барышня требует самого главного начальника и не говорит, по какому делу. Я ей толкую, что на приём нужно записываться или заявление оставить, а она и слышать не хочет.

– Это срочно! Как вы не понимаете, некогда мне заявления писать! – Тон у девушки был отчаянный, но уверенный.

Митя посмотрел на неё внимательно. Лет семнадцать на вид, немного растрёпанные косы, изящная фигурка, которую подчёркивает бархатное синее пальто с меховым воротником. Барышня не из простых. Симпатичная, пожалуй. Глазищи вон какие пронзительно-голубые. И вид у посетительницы хоть и немного испуганный, но решительный. Стопку книг в руках держит – обхватила так сильно, словно это самое ценное в мире сокровище.

– Может, я смогу вам помочь? – предложил Митя. Раз уж дело всё равно не движется, почему бы не отвлечься на миловидную барышню? Хоть что-то приятное должно быть в работе?

– А вы здесь служите? – Рыжая прошлась недоверчивым взглядом по серому костюму сыщика.

– Так точно.

– В каком департаменте?

– Я начальник Убойного отдела, занимаюсь смертельными случаями.

– Правда? – В глазах девушки мелькнула надежда.

Митя кивнул. Барышня перевела вопросительный взгляд на дежурного, и тот тоже кивнул – так и есть, мол.

– Вы-то мне и нужны.

– Что ж, пойдёмте.

Через общий кабинет оба прошли под заинтересованными взглядами Митиных сотрудников. Девушка села в предложенное кресло, но книг из рук не выпустила.

– Меня зовут Софья Загорская, Соня, – представилась она.

– А я Дмитрий Самарин. Итак, Соня, чем я могу вам помочь?

– Надеюсь, это я смогу вам помочь. Только прошу вас, не подумайте, что я сумасшедшая.

Митя удивлённо уставился на посетительницу. Нет, на сумасшедшую она никак не походила. Взволнованная – это да. Немного испугана, но храбрится.

– Поверьте, в этом кресле побывали люди самого разного толка. Пока вы мне кажетесь вполне здравомыслящей особой. Что у вас за дело?

– Дело Снегурочки первого января у Лубянского пассажа помните? Вы им занимались?

Вот это поворот! Митя ожидал чего угодно, но не этого вопроса.

– Конечно, помню. Я и сейчас им занимаюсь. Вы о нём что-то знаете?

– Думаю, да. Но скажите сначала – вы же не нашли убийцу?

– Пока нет. Дело… это очень сложное дело, Соня. Боюсь, оно почти не двигается. У вас есть какая-то информация?

Рыжая вздохнула и наконец расцепила руки, сжимавшие книги. Потом вытащила один том, раскрыла на нужной странице, развернула и положила сыщику на стол.

– Вот. – Девушка ткнула пальцем в картинку на странице. – Скажите, та Снегурочка так выглядела?

Митя вытаращил глаза. Видимо, выражение его лица было очень красноречивым, потому что барышня облегчённо выдохнула. Сыщик всматривался в детали картинки, в подпись и снова в картинку и не мог поверить глазам. Давешняя Снегурочка казалась точной копией нарисованной.

– Откуда вы?.. Как?.. Как вы узнали? – Вопросы бурлили в Митиной голове и опережали друг друга.

– Я всё объясню, правда-правда. Но сначала хочу ещё спросить. Первого февраля была ещё девушка на Александровском вокзале, так ведь? И тоже… странно выглядела.

– Верно, – подтвердил Митя. – Вы и про неё что-то знаете?

Соня раскрыла вторую книгу и положила рядом с первой. И снова Митя опешил от увиденного и поразился необычайному сходству. Ай да рыжая! Вот это поворот! Или девушка имеет отношение к этим случаям? Как она узнала?

– Соня, вы немедленно должны объясниться, как пришли к таким выводам.

– Пожалуйста, дайте мне ещё минутку, и я всё расскажу. Я просто хочу убедиться, что я не сошла с ума и поняла всё правильно. И если вы мне поможете, я всё объясню, хорошо?

– Договорились.

– Есть ещё… Я не уверена. Видите ли, про те случаи писали в газетах, а про этот нет. Но слухи ходят, и мне кажется, эта смерть не была естественной, и она тоже случилась в первый день месяца. Маша Барышкина. Вы её в таком виде нашли?

На этот раз рыжая не открывала никаких книг, но достала из сумки раскрашенную фотокарточку, которую положила перед Митей. На карточке была снята сама Соня с какой-то женщиной и мальчиком, а вот сзади… Сзади на стене висела картина. А на картине была копия Марии Барышкиной. Вернее сказать, это Маша в момент смерти достоверно скопировала нарисованный портрет. Как это сделали и две предыдущие жертвы.

Вот они, все трое, лежат на столе перед Митей. «Снегурочка» Виктора Васнецова, «Неизвестная» Ивана Крамского и «Девочка с персиками» Валентина Серова. Три мёртвые девушки. Три портрета.

А напротив сидит вполне живая и взволнованная барышня, которая каким-то невероятным образом всё это обнаружила.

– А теперь, Соня, мы с вами очень обстоятельно побеседуем.

* * *

Через две минуты Дмитрий вызвал Мишку, попросил забрать у Сони пальто и принести чаю со сладостями. Разговор, видимо, будет долгий.

– Дело в том, что у меня была сумасбродная гувернантка Елена. – Соня грызла пряник и одновременно пыталась рассказывать. – Извините. Я, когда волнуюсь, всегда хочу есть. Так-то она была нормальная, но совершенно одержима живописью. Теперь я понимаю, что её на самом деле художники интересовали.

– Художники?

– Ну да. Она сначала пыталась рисовать сама, но таланта не обнаружила. Потом мечтала стать для кого-нибудь музой – таскала меня с собой на выставки, вернисажи, художественные салоны. Мы скупали книги по искусству, папа не возражал. Я поначалу тоже была не против: это всё интересно, конечно. Но есть же и другие науки – литература, математика, языки… Образование должно быть разносторонним, как думаете?

– Наверное, да. Правда, боюсь, моё образование было очень далёким от живописи. В церковной школе я изучал лишь иконопись, а на полицейских курсах и в университете нам искусство не преподавали.

– А, тогда понятно, почему никто из ваших не догадался. Не обижайтесь, пожалуйста. Вы вроде нормальный полицейский, не то что некоторые городовые. Просто работа у вас такая, что надо уметь ловить преступников, а не отличать Моне от Мане.

Митя хотел было спросить, кто эти двое, но благоразумно промолчал.

– А вот эти три полотна, они известные?

– В общем, да. Вот эту «Снегурочку», – Соня указала на картинку, – я видела раз пятьдесят, наверное. Она висит в галерее Третьяковых.

– А остальные? Я не понимаю, почему никто их не узнал, если они так популярны.

– С ними сложнее. «Неизвестная», к примеру, наделала много шума, когда была представлена. Её сильно раскритиковали за вульгарность. Считалось, что прототипом героини послужила дама… не самых чётких моральных принципов.

– А вот это любопытно.

– Что именно?

– Видите ли… – Митя замялся, не будучи уверенным, стоит ли посвящать девушку в подробности расследования. С другой стороны, она только что сообщила такую ценную информацию, которая позволит взглянуть на все три дела совершенно по-новому. И ум у неё острый, вдруг до чего-то ещё доищется за время разговора? – Вторая жертва, Анастасия, тоже не очень-то придерживалась… принципов.

– Ага! То есть преступнику нужен не только похожий типаж, но и какая-то деталь, объединяющая жертву с прототипом, так?

– Вы рассуждаете как детектив. Я тоже об этом подумал. Первая жертва, Прасковья, была родом из Берендеево, как и Снегурочка. Но что же тогда объединяет Машу Барышкину и эту девочку на картине?

– Мне кажется, я знаю. Вот эта женщина на фотографии рядом со мной и братом Лёликом – тётя Саша, Александра Саввична Мамонтова. А девочка на картине – её сестра Вера. Они обе – дочки промышленника и фабриканта. Как и Маша.

– Звучит логично, спасибо за подсказку. Вы сказали, что «Снегурочка» находится в Третьяковке. А что с остальными, знаете?

– «Неизвестная» где-то в частной коллекции. Она сменила нескольких владельцев. Говорят, что у картины дурная слава и она приносит несчастья. Её давно не выставляли и, видимо, просто забыли. Портрету почти сорок лет. Если полотно долго не показывать людям, оно стирается из памяти. Поэтому, наверное, никто не понял, что Анастасия изображала эту картину.

– Но вы как-то поняли?

– Мне помогла хорошая память и один дотошный журналист. И журнал мод ещё.

– Соня, вы уникальная девушка. Жаль, в полицию не берут женщин – из вас бы вышел прекрасный сыщик. – Митя заметил, что щёки у рыжей порозовели, и она, смутившись, потянулась за очередным пряником. – А что по поводу третьей картины?

– А её почти никто не видел уже лет тридцать.

– Как так вышло?

– Она висит в усадьбе тёти Саши, в Абрамцево. Это недалеко от Москвы, на севере, мы там бываем каждое лето. Тётя Саша живёт очень уединённо, у неё нет родни и друзей. Наша семья – почти единственные люди, с кем она общается.

– Понятно. А скажите, может, вы обнаружили ещё что-то общее в этих трёх случаях?

Девушка задумалась. Внимательно посмотрела на книги и фотографию и покачала головой.

– Разве что одно. Все три картины написаны русскими художниками.

– Это тоже может пригодиться. Соня, вы не представляете, как я благодарен за помощь. Это очень ценная информация. Скажу честно, мы с таким раньше не сталкивались. Этот душегуб – очень нетипичный преступник. Но теперь, по крайней мере, мне отчасти понятно, что за вернисаж он устраивает. Спасибо вам. Жаль только, что мы не узнали этого раньше.

– Мне тоже жаль. Но ещё я очень рада, вы даже не представляете. Я ведь думала, что мне всё мерещится! Сюда боялась идти, думала, меня поднимут на смех. А вы меня выслушали так серьёзно. Значит, всё не зря.

– Поверьте, Соня, очень даже не зря. Я попрошу вас одолжить мне эти книги и фотокарточку, хорошо? Обещаю вернуть как можно быстрее. Запишите мне свой адрес, я сам их потом привезу. И, кстати – что случилось с вашей гувернанткой?

– О, у неё всё прекрасно! Мама, правда, её уволила, когда поняла, что моё образование пошло не туда, и меня перевели в гимназию. А Елена стала музой, как и хотела. Прислала мне открытку из Испании, написала, что встретила потрясающего мужчину и он рисует её портреты, только зовёт её почему-то Галей. Странные эти испанцы.

– Так вы ещё учитесь?

– Да, в частной гимназии Крейтера. Последний год заканчиваю.

– Я напишу благодарственное письмо вашему директору. Вы очень талантливая ученица.

– Умоляю, не делайте этого. У меня и так репутация заучки. А это не так, просто память хорошая. Прошу вас, не надо.

– Что ж, не буду настаивать. Тогда примите ещё раз мою благодарность.

Проводив девушку и вернувшись в общий кабинет, Дмитрий первым делом наткнулся на хитрый взгляд Горбунова.

– Какие интересные барышни к тебе, Митя, ходят. И симпатичные к тому же. А, напарники? – и Семён подмигнул остальным.

– Эта барышня, Семён, Софья Загорская, и она бесценный источник информации по самому важному делу.

– Загорская… – Горбунов подвигал бровями. – Это не профессора ли Загорского дочка?

– Живёт в Чудовском переулке, – заглянул Дмитрий в бумажку с адресом.

– Точно его! Хорошая семья. Матушка-то её в девичестве Ладыгина. Древний род, знатный. А он из обедневших дворян. Мезальянс, как говорили, совершила по любви, пошла против семьи. А он, Загорский, проницательный человек оказался, талантливый, работящий. Выучился сам, в гору пошёл, теперь других учит. Уважают его и студенты, и купцы, и князья даже.

– А какую бесценную информацию она принесла? – вмешался в разговор Мишка.

– Вы не поверите…

И Митя рассказал коллегам всё, что узнал от Сони.

Глава 10,

в которой душегуб получает имя, а сыщик – благосклонность

– Тихо! – Зычный голос Ламарка разнёсся по залу, и аудитория мгновенно присмирела.

В помещение для собраний в здании сыскной полиции набилось человек пятьдесят сотрудников. Карл Иванович обвёл взглядом зал:

– Я позвал вас ввиду особой важности дела. В Москве совершён ряд серьёзных убийств. Мы подозреваем, что это дело рук одного человека. Это не обычный душегуб, а некто… совершенно иной. Поэтому призываю всех внимательно выслушать и принять информацию к сведению. Подробнее вам доложит начальник Убойного отдела Самарин Дмитрий Александрович. Прошу.

Митя поднялся на сцену, чувствуя, как подрагивают руки, сжимающие листки с речью. Ещё ему публичных выступлений не хватало! Лишь бы голос не дрожал, а то совсем позор будет. Дмитрий поискал глазами своих. Вот они, в первом ряду. Мишка улыбнулся и показал большой палец. Присутствие подчинённых подействовало успокаивающе. Значит, всё будет хорошо. Главное, говорить уверенным голосом. Тему Дмитрий знает, текст всю ночь писал, наизусть выучил.

– Доброе утро… коллеги. – Митя прокашлялся. – Как уже сказал уважаемый Карл Иванович, мы действительно имеем дело с совершенно новым типом преступника, с которым ранее не сталкивались. По всем признакам это серийный душегуб наподобие лондонского Джека-потрошителя, о котором вы, разумеется, слышали.

В зале поднялся ропот.

– Но есть и отличия, – продолжил Самарин. – Лондонский душегуб действовал во многом импульсивно, неосмотрительно, оставлял следы. Наш убийца – другой. Он умён, продуман, дисциплинирован и очень аккуратен. Он тщательно заметает следы присутствия – отпечатки пальцев, обуви. Не оставляет улик. Вероятно, он знаком с основами криминалистики и знает, как себя обезопасить. Второе существенное отличие – в выборе жертв. Джек, как известно, предпочитал девушек лёгкого поведения. Для нашего преступника род занятий не так важен. Ему необходимо, чтобы жертва соответствовала определённому типажу. Это проще показать наглядно.

Митя подошёл к доске и кнопками прикрепил к ней заранее отпечатанные фотографии с мест преступлений и сделанные с Сониных книг фотокопии репродукций.

В зале зашумели. Раздались крики: «Ну ничего себе!», «Глянь, один в один!»

– Как видно, душегуб подбирает девушек, похожих на выбранные портреты, и максимально подробно воспроизводит нарисованное – причёски, позы, одежду. Сходство и вправду поражает.

– Художник, бляха-муха! – раздалось с галёрки.

– Не совсем художник, – возразил Митя. – Скорее… Визионер. Человек с богатым творческим воображением, мечтатель, если хотите. Просто он воплощает свои видения в такой вот чудовищной форме. Мы пока не знаем, зачем он это делает и что хочет этим сказать.

– А кто он такой? Его видели? Как он выглядит? – полетели вопросы из зала.

– Сведений крайне мало, – покачал головой Дмитрий. – Он хорошо маскируется, полагаю, использует парики и грим. На Александровском вокзале он переоделся извозчиком, в гостинице его видели лишь со спины и запомнили как брюнета среднего роста. Возможно, тоже в парике. Так что особых примет у нас нет.

– Но хоть что-то есть? Возраст, род занятий?

– Возраст тоже неизвестен. Ему может быть от двадцати до пятидесяти, но это опять же лишь предположение.

– А что мы вообще о нём знаем?

– Наши выводы, к сожалению, имеют вероятностный характер. Повторюсь, раньше с серийными душегубами сыскная полиция Москвы не сталкивалась. Это новый опыт для всех, так что действовать приходится методом проб и ошибок. Но я всё-таки озвучу некоторые умозаключения, к которым мы пришли вместе с моими сотрудниками.

Мы подозреваем, что преступник имеет какое-то отношение к миру искусства и соответствующее образование. У него есть вкус, поскольку свои замыслы убийца воплощает очень тщательно, соблюдая детали. Исходя из этого, предположу, что у него имеются средства, и неплохие, он не из простого сословия. Вероятно, он одинок, поскольку на подготовку такого рода убийств необходимо много времени, а тела надо где-то хранить и подготавливать. Такое сложно скрыть от семьи.

Есть версия, что убийца страдает половым бессилием – он не пытался надругаться над жертвами, невинность девушек не нарушена. Возможно, из-за своего недуга он и ощущает неприязнь к женскому полу. С другой стороны, Джек-потрошитель женщин тоже ненавидел и старался нанести им как можно больше увечий. Наш же душегуб, если можно так выразиться, чистоплюй – он довольствуется одним смертельным уколом, не бьёт девушек, не ранит их. В общем, его мотивы нам пока неясны.

– Думаете, он будет убивать и дальше?

– Уверен в этом. Наш убийца – педант и до сих пор чётко соблюдал график. Каждая новая жертва появлялась в первый день месяца. Ему важно действовать по намеченному плану. А значит, в конце марта он активизируется и начнёт новую охоту.

– Знать бы ещё, за кем именно.

– Да уж, знать бы…

– Не думали, что это ритуальные убийства? Как-то театрально всё выглядит.

– Не могу исключить эту версию. Сами знаете, сколько после войны развелось обществ возрождения магии. Сектантов и липовых колдунов хватает. В таком случае дело принимает совсем скверный оборот. Выходит, где-то у нас под носом действует неизвестная и организованная банда фанатиков, практикующих человеческие жертвоприношения. Это возможно. Но мне думается, что за всеми этими смертями стоит один… не человек. Чудовище.

* * *

Видимо, разговоры о сектантах и фанатиках что-то всколыхнули в душе, потому что по пути к Загорским сыщик внезапно повернул в крохотную церковь Святого Тируса – мага мудрости. А ведь много лет уже обходил храмы стороной.

Удивительно всё-таки получается. Всё детство отец объяснял маленькому Мите, что магия часто бывает незримой, но при этом существует. И маги обладают большой силой, но не расходуют её по пустякам. Порез на руке – это мелочь, не надо бежать с ним к церковному виталисту, лучше к доктору. Но та же оспа, например, совсем не ерунда. Почему тогда её тоже лечат врачи, а не маги? А прививка, которая не даёт заболеть, – это же волшебство! Но в ней, как выясняется, нет ничего магического. Одна лишь наука. Может, маги не так сильны, какими хотят казаться? Митя задавался вопросами, на которые отец не всегда находил ответ. И в таких случаях призывал лишь верить всем сердцем.

Дмитрий купил у служителя храма освящённый греческий орех и разломил его пополам. Одну половинку положил на алтарь, вторую, освободив от скорлупы, съел, разделяя мысли со святым Тирусом. Мудрость в поиске серийного убийцы сейчас бы не помешала.

Митя огляделся. Храмы обычно ставят входом на север, где, по преданиям, и обитает мудрость. Считается, что в святой дом надо заходить с холодным рассудком и чистыми помыслами. Но для церквей Тируса сделали исключение, иначе статую святого пришлось бы ставить сразу возле входа. А так она на своём месте – на северной стороне.

Этот храм был небольшим, и статуя ему под стать – не выше человеческого роста. Старая, каменная, с проросшим на ступнях Тируса мхом. В былые времена тут бы висела хотя бы парочка волшебных светильников. А теперь одно лишь электричество. Нет, магия – совсем не та сила, которой была много лет назад. Не та, о которой пишут в церковных книгах и продолжают верить написанному. Как там отец рассказывал пятилетнему Мите эту известную историю? Тогда она звучала как сказка: «Однажды много лет назад в Святом городе появился человек…

…и звали его Диос. Тогда его ещё не знали как бога и великого мага. И до сих пор никто не ведает, где он родился, как рос и что делал до того, как пришёл на Святую землю.

Он быстро завоевал сердца горожан, потому как был открыт любой душе и для каждой находил нужное слово. Исцелял незрячих и поднимал на ноги недвижных, превращал солёную воду в пресную, а мёртвую землю – в плодородную. Мог зажечь огонь движением пальца и пролить дождь взмахом руки. И даже, к радости ребятишек, иногда брал их с собой полетать.

Много раз его звали к себе на службу цари и знатные вельможи, обещая щедрую плату. Но никому он не стал служить, и денег за свою помощь никогда не брал.

Слова его были просты и понятны каждому, а деяния – убедительны.

Не все из учеников вынесли годы странствий и суровых испытаний.

Восемь лет странствовали Диос и его спутники по земле, пока не остановились в древнем Семиградье.

В последний день весны великий маг собрал на опушке леса учеников, коих к тому времени тоже осталось восемь, – вполовину мужчин и женщин:

Диос возложил свою руку на голову самого первого воспитанника:

– Тебе, Метеор, дарую я силу огня, власть над крохотными искрами и величайшими вулканами. Да будет пламя твоё горячим и ярким.

И на предплечье бывшего кузнеца Метеора зажёгся огненный символ, а глаза сверкнули как угольки.

– Тебе, Тифия, даю господство над силой воды. Будь рекой и морем, дождём и туманом, горным родником и каплей росы. Да будут помыслы и дела твои чисты и прозрачны.

У бывшей добытчицы жемчуга Тифии на запястье засверкал водяной знак, а глаза стали лазурными, как прохладный океан.

Каждый ученик получил свою силу, свою стихию. Их восемь, и они известны всем: огонь, вода, земля, воздух, жизнь, смерть, мудрость и любовь.

Последней же, Ашере, великий маг отдал силу жизни. И после этого закрыл глаза и отошёл в иной мир.

И когда остыло тело Учителя, новые маги поступили с ним, как было велено. Предали огню, развеяли пепел по ветру и оросили дождём, чтобы прах покрыл землю, чтобы из мёртвого вновь проросло живое и чтобы царили в мире разум и добросердечие.

После этого Ученики попрощались и разошлись по свету. Каждый выбрал свою дорогу. Каждый гордился своей силой, использовал во благо и одаривал ею потомство. С каждым годом магов становилось всё больше. И бывало, что рождались дети не с одной силой, а с двумя. Но никогда больше не появлялся маг столь великий, как Диос – повелитель всех стихий.

Символ его – восьмигранник. Две пирамидки, соединённые основаниями. У каждой грани три угла, означающие три состояния каждой силы. Как вода может быть льдом, паром или жидкостью, так и любая стихия принимает разные формы.

Силы-соперники – такие как жизнь и смерть – занимают противостоящие грани. Не зря мудрый Диос поделил их между разными полами. Жизнь есть женская стихия, оттого виталистки всегда сильнее магов жизни. А смерть есть стихия мужская. Оттого эти силы борются между собой, но, как и грани, соединяются в одной точке, потому что не могут жить друг без друга…

Митя вернулся из детских воспоминаний в реальность так же быстро, как в них погрузился. Съеденный орех оставил во рту неприятный привкус. Вот такая она – мудрость, доставшаяся ученику Тирусу. Спрятанная за крепкой скорлупой и при этом горькая. Воистину, как говорил Соломон, «во многой мудрости много печали».

Может, волшебство рассеялось как раз из-за того, что магов стало слишком много? Как будто каждое следующее поколение слабело и теряло часть своей мощи. Первые маги по сумме сил были равны великому Диосу, а их потомки через пятьсот лет и вполовину не обладали такими умениями. Да и потомков тех не сказать, что родилось много. Если верить статистике, число людей с магическими способностями никогда не превышало десятой доли процента. Что уж говорить про наше время…

Митя в детстве любил просматривать старые храмовые архивы и ещё тогда сильно удивлялся. Выходит, лет двести назад служители и воспитанники почти сплошь были «одарёнными». А в Митино время на всю общину служил один церковный виталист. Да в классе был маг-воздушник Филька, чей талант был лишь в виртуозном умении рассеивать кишечные газы по всему учебному классу.

Пора признать – магия и так иссякала. Церковники, конечно, как главные покровители чародейских знаний, до сих пор убеждены, что все это – лишь временное наваждение. Мол, магический фон над Россией по-прежнему огромен и стабилен, а сомневаться в этом – богохульство. Но их-то как раз понять можно.

Церковь, созданная вскоре после смерти Диоса, столетиями собирала и упорядочивала подаренные им знания, искала и взращивала новых магов, хранила традиции и создавала новые ритуалы. Согласиться с тем, что фундамент веры почти полностью обрушен, – значит, признать победу науки над магией и отдать первой бразды правления новой, «чудесной» эпохой. Нет, такого самоубийственного поступка оставшиеся маги и церковники никогда не совершат.

А в том, что волшебство не вернётся, Митя был практически уверен. Не надо быть ни магом, ни профессором, чтобы сопоставить так называемый Великий магический разлом с финальным боевым ударом русской армии в Семиградье три года назад. Не стоило вмешивать магов и их умения в военное противостояние. Слишком плохо это для них закончилось. Настолько, что нынче сил осталось лишь на создание простейших артефактов. Таких, которым инженеры и учёные уже нашли современные и дешёвые научные аналоги.

Митя сам по стечению обстоятельств оказался три года назад в Семиградье, в эпицентре событий, о чём не любил вспоминать. Да и документ о неразглашении обязывал. Нет уж, в деле Визионера точно придётся обойтись без волшебства. Надо действовать своим умом.

* * *

Белый особняк Загорских в Чудовском переулке Митя нашёл быстро. Ожидал почему-то увидеть нечто большое и роскошное, а дом оказался компактным, без показной вычурности. И внутреннее убранство Дмитрию понравилось – никаких пошлых завитушек и купидончиков, как в «Славянском базаре». Удобная мебель, светлые стены, картины, книги. Пахнет свежеиспечёнными булочками с корицей. Мм… Надо было, наверное, пообедать перед визитом. Хорошо, что ботинки почистил и новый воротничок надел. Царапается только, зараза.

Служанка, открывшая дверь, была милой и приветливой. Правда, лишь до тех пор, пока Митя не сообщил, что пришёл к мадемуазель Загорской, представился и уточнил, что он из сыскного. Глаза у девушки расширились, она прижала ладонь к открывшемуся рту и убежала куда-то в комнаты. Ну что за странная реакция?

Митя топтался в холле, когда в дверях появилась грациозная женщина в голубом платье, чем-то похожая на Соню – только гораздо старше и волосы темнее. Вид у неё был слегка нервный (Дмитрий заметил это лишь по лёгкой складке между бровями), но в целом держалась дама спокойно и с достоинством. Она остановилась напротив сыщика и спросила встревоженно:

– Что натворила моя дочь?

Через пару минут, когда недоразумение разрешилось и оба расположились в гостиной, Митя всё ещё чувствовал неловкость и не переставал извиняться:

– Простите ещё раз, Анна Петровна, за эту оплошность. Я как раз хотел уточнить цель визита, а ваша прислуга так быстро убежала, я и сказать ничего не успел.

– Давайте забудем, Дмитрий Александрович, этот неловкий казус. Просто Софья очень… непосредственная и неуёмная девушка. Я и подумать не могла, что она помогает полиции, а не затрудняет её работу.

– Здравствуйте! – Соня, запыхавшись, вбежала в комнату, но под взглядом матери сбавила скорость и чинно присела на диван. – Я очень рада вас видеть. Вы принесли мои книги?

– Добрый день, Софья. Я тоже рад. – Митя улыбнулся. Появление Сони окончательно развеяло возникшее до этого замешательство. – Возвращаю ваши книги, как и обещал. И ещё раз хочу выразить вам благодарность, вы оказали неоценимую помощь следствию.

– Позвольте узнать, Дмитрий Александрович, о каком именно деле идёт речь? – спросила Анна Петровна.

Соня в этот момент начала незаметно от матери странно таращить глаза и мотать головой. Митя догадался, что Загорской-старшей не нужно раскрывать всех подробностей.

– Это необычайно важное дело, связанное с убийством. Но вам, Анна Петровна, не стоит волноваться. Софья, точнее её знания по искусству, оказались неоценимы при работе с некоторыми уликами. Могу лишь выразить своё восхищение тем, что вы воспитали крайне инициативную и ответственную дочь.

Анна Петровна на мгновение показалась озадаченной. Как будто слова «дочь» и «ответственность», стоящие рядом, в её представлении совершенно противоречили друг другу.

– Благодарю вас, но перехваливать её нет нужды. Я рада, что Софья смогла вам помочь.

– По правде говоря, Анна Петровна, я надеялся и к вам обратиться с просьбой.

– Ко мне?

– Именно. – Митя достал из книги фотографию. – Софья немного рассказала мне про эту картину и её владелицу, вашу подругу. Насколько я понял, она живёт очень уединённо и избегает общения с людьми. А мне бы очень помогла в расследовании беседа с ней. Если картину почти никто не видел много лет, крайне важно узнать, интересовался ли кто-то ею в последнее время. Я был бы премного обязан, если бы вы поспособствовали организации этой встречи.

– Неожиданная просьба. – Анна Петровна призадумалась. – Александра недоверчива к чужим людям, у неё была непростая жизнь. И к полиции у неё определённые предубеждения, так уж вышло. Я, разумеется, могу её попросить, но не гарантирую, что…

– Мама́, – Соне внезапно пришла в голову идея, – а если мы поедем вместе? Меня тётя Саша знает, она будет рада увидеться, и ей не будет так неловко. Можно же? Пожалуйста…

– Ох, это так внезапно, Софья. А как же занятия? А Дмитрия Александровича не хочешь спросить? Вдруг ты только помешаешь?

– По-моему, это отличная идея. Безусловно, если вы не против, Анна Петровна. И под мою персональную ответственность, – вставил Митя.

– Ну если вы так считаете… Разумеется, я сначала наведу справки о вас, Дмитрий Александрович. Я должна знать, с кем поедет моя дочь. И, боюсь, лишь факта службы в полиции для этого недостаточно. Надеюсь, вы понимаете.

– Всецело с вами согласен.

– Если всё будет в порядке, я телеграфирую в Абрамцево, вас встретят на станции. Ближайшее воскресенье подойдёт?

– Вполне. Премного вам благодарен.

«Что, так и уйдёт? – Соня была немного раздосадована. – А как же обсудить расследование? Столько вопросов накопилось, а он даже не задержался, чтобы рассказать подробности. Наверное, при маме было неудобно. Ладно, если получится с поездкой в Абрамцево, там и расспрошу».

Глава 11,

в которой поднимается проблема отцов и детей

С выбором мест возник небольшой спор. Анна Петровна настаивала на первом классе, Митя, сопоставив цены, предпочёл бы третий. В итоге сошлись на втором. Самарину проездных, оплаченных полицией, не хватило – пришлось добавить из собственных средств.

Разместились в жёлтом вагоне, на мягких диванах. В холодное время года пригородные, они же дачные поезда, ходят полупустыми. И в этот раз желающих поехать в Северное Подмосковье оказалось мало. Носильщик поставил большую Сонину сумку рядом на сиденье, пожелав счастливого пути. Здание Ярославского вокзала за мутноватым стеклом дёрнулось и медленно поплыло назад.

Ехать предстояло недолго – около двух часов. День в Абрамцеве, и к ночи можно вернуться домой. «И зачем девушки всегда берут столько вещей, даже в короткую поездку?» – удивился про себя Митя.

– Гостинцев собрали для тёти Саши, – объяснила Соня, словно прочитав его мысли. – А ещё Варя успела положить кое-что для нас. – И девушка достала из сумки аппетитно пахнущий свёрток. – Мм… Ещё горячие! Есть с картошкой и с яблоками. Будете?

– Спасибо, не откажусь.

Пирожок был восхитителен – идеальное соотношение теста и начинки.

– Про расследование расскажете?

– После такого «подкупа» придётся, – рассмеялся Дмитрий. – С вашими подсказками нам удалось наконец объединить три дела в одно, это очень упростило работу. Но с поисками преступника пока далеко не продвинулись. Зато мы теперь понимаем, что наш убийца – человек не бедный и с художественным вкусом.

– Эстет, значит?

– В полиции ему дали кодовое имя «Визионер». Но это между нами, хорошо?

Дмитрий поделился ещё несколькими подробностями расследования. Некоторое время ехали молча. Мимо прополз очередной полустанок с памятной стелой в честь какого-то сражения.

– А вы были на войне? – внезапно спросила Соня.

– Был, – нахмурился Самарин. – Но я бы предпочёл не говорить об этом.

– Вас там ранили? – сочувственно поинтересовалась девушка. – Ваш шрам… Он оттуда, да?

– Шрам? – Митя коснулся левой брови. – Нет, что вы. Я ещё в детстве его приобрёл. Смешная история.

Это сейчас, по прошествии лет, история представлялась весёлой. В момент, когда шило в руке алтарника Стёпки чуть не проткнуло левый глаз, двенадцатилетнему Мите было совсем не смешно.

«А-а-а! Диавол! Диавольский глаз твой выколю! Бес в тебе сидит! Убью беса!» – орал Стёпка, размахивая шилом. По правде говоря, из них двоих бесноватым Митя считал самого алтарника, своего одноклассника. Дёрганый он какой-то, припадочный, вечно дразнит и подначивает.

«Не держи на него зла, Митрий, – приговаривал отец, перевязывая рассечённую бровь. – Прости ему грех. Не со злобы он, а лишь от глупости. “Зри не оком, но сердцем и разумом”. Так святой Тирус говорил. А твой глаз зелёный оттого, что матушка тебе по смерти частичку себя отдала, храни Диос её душу».

Матушку сыщик никогда не видел – она умерла, рожая Митю. А через год после той истории с глазом ушёл и священник-отец – заразился чёрной оспой, когда помогал заболевшим прихожанам.

Стёпка после этого взялся за старое с удвоенной силой. Уже без шила, правда, но кулаками и при поддержке пары приятелей. И что с того? У Мити тоже кулаки имеются, и пользоваться ими он быстро научился. Отец любил повторять слова: «На зло отвечай добром, на удар по щеке подставь другую». Прости, папа. Если ударили по щеке – надо бить в ответ. Пусть не самая добросердечная заповедь, но действенная.

Митя и сам не заметил, что, рассказав про шрам, давно уже переключился на воспоминания из детства. Соня слушала очень внимательно, подперев щёку ладошкой. Пирожки давно были съедены.

– Мне так жаль ваших родителей. Ваш отец, наверное, был очень хороший человек.

– Замечательный, мне его не хватает до сих пор. Хотя, знаете, мне повезло в жизни встретить хороших людей. Наш глава церкви, отец Фёдор, например. После папиной смерти он позволил мне жить в церковном доме, ходить в школу, кормил, одевал. Он и посоветовал потом учиться дальше и пойти на госслужбу. Нашёл протекцию в полиции, когда понял, что представителя церкви из меня не выйдет.

– А почему он так решил?

– Это было очевидно. Я всё детство провёл при храме и за это время не разуверился, но сильно разочаровался в церкви. Истинно верующих, благочестивых служителей там не так много, как должно было быть. При этом хватает стяжателей, лицемеров, тщеславных людей. После истории со шрамом пошли слухи про «дьявольский глаз», на меня косо смотрели. Внешность для священника у меня оказалась не самая подходящая. Я понял, что не смогу быть в этой среде. И отец Фёдор, как мне показалось, при всей своей доброте был рад от меня избавиться. Даже деньгами ссудил – мол, батюшка мой средства на учёбу оставил. Я, дурак, только через много лет понял, что не оставлял он никаких денег.

– А мне нравится, что у вас глаза разные. Правда-правда! Это так необычно. И ничего дьявольского в этом нет. Мне кажется, вам всё равно повезло. Такая захватывающая судьба. Не без горести, конечно, но всё равно увлекательная жизнь. Не то что моя…

– Подъезжаем к Абрамцево! Стоянка поезда одна минута! – зычным голосом оповестил о прибытии проводник.

* * *

Небольшая, в деревенском стиле, с розовой крышей, усадьба Абрамцево и вправду почти утонула в снегах по самые окна первого этажа.

– Сонечка! Как я рада! Не ждала до лета увидеть, а тут такая нечаянная оказия! – Женщина лет сорока крепко обняла и расцеловала Соню и лишь потом обратила внимание на её спутника. Дмитрий представился.

– Тётя Саша, вы не подумайте, он хороший, хоть и из полиции, – затараторила Соня. – Я ему помогаю с очень важным делом, и ему правда очень-очень надо с вами поговорить. Мы ловим преступника, это ужасный человек. А Дмитрий Александрович его обязательно поймает, если вы ему расскажете.

– Соня, Соня… Угомонись, душа моя. Если так нужно – всё расскажу. Но сначала обед. Надеюсь, вы голодные?

Когда наконец унесли пустые тарелки, Митя, не спускавший глаз с картины в течение последнего часа, попросил разрешения рассмотреть её поближе.

Полотно разительно контрастировало с окружающей обстановкой, но при этом, как ни странно, не казалось чем-то инородным. Интерьеры усадьбы напоминали чёрно-белую фотокарточку – мебель в чехлах, тусклые цвета, приглушённые оттенки. При этом дом не смотрелся заброшенным – казалось, он просто спал до наступления лета.

И оно уже просачивалось сюда с этой большой картины на стене. Там был жаркий август, солнце грело дом через большие окна, играло бликами на мебели. И пахло луговыми травами и персиками. И девочка, присевшая за стол, лукаво улыбалась и готова была в любой момент вскочить и побежать дальше по своим девчачьим делам.

– Очень красиво, – произнёс Дмитрий.

– Веруша… – Лицо женщины на миг просветлело. Она сама удивительно подходила этому дому – с поблёкшими глазами и строгой причёской, в чёрном платье, украшенном лишь серебряным кулоном на цепочке. – Честно говоря, не знаю, Дмитрий Александрович, чем могу вам помочь. Картина написана более тридцати лет назад и с тех пор тут и находится. Она и до смерти отца редко выезжала на выставки, а после и подавно.

– Что тогда произошло? Я немного навёл справки. Ваш отец, оказывается, был богатым предпринимателем, известным меценатом.

– Он был великим человеком. Увлечённым, смелым, прогрессивным. И авантюристом немного. Это его и подвело. Отца обвинили в злоупотреблениях и бросили в тюрьму. У него было много проектов, зачастую он спонсировал одно строительство за счёт прибыли от других предприятий. Что здесь преступного? Обвинители посчитали иначе. Прошёл суд. У нас был хороший адвокат, он сумел доказать, что отец невиновен. Но это уже не помогло.

– Кредиторы?

– Они самые. Слетелись, как коршуны на умирающего льва. Отец продавал всё – акции, ценные бумаги, дома, картины… Мама плакала и умоляла его не оставлять семью без средств. Он был непреклонен, сказал, что пока не отдаст долги до последней копейки – не сможет восстановить своё честное имя. На это ушло два года. Он рассчитался со всеми, но сам уже не смог оправиться. Через год его не стало[18]. А в восьмом году умерла и мама. Эта усадьба и несколько картин – всё, что осталось от огромного состояния.

– Какая страшная история. Мне правда очень жаль, что на долю вашей семьи выпало столько испытаний. Такое непросто пережить. Я слышал, до того, как всё случилось, здесь, в Абрамцеве, было что-то вроде объединения художников?

– Художественный кружок, всё верно. Это тоже идея отца. Он приглашал сюда знаменитых живописцев, музыкантов, актёров. Они жили тут месяцами – рисовали, творили, пели, ставили спектакли. Сейчас в это сложно поверить, но в доме всегда было полно народу, и отец это только приветствовал. Он обожал искусство, творческую богему. А после ареста и суда они враз исчезли, как отрезало.

– И больше никто сюда не приезжал?

– Отчего же, кредиторы наведывались. Многие из картин отец продал, но эту оставил, она была ему очень дорога. А художников и прочих «друзей» как ветром сдуло. Нас избегали, как прокажённых. Пожалуй, только Анечка, моя давняя подруга, и Сонина мама, а потом и её муж, не перестали общаться, я им так благодарна за это. Аня наперекор всем тогда пошла, заявила, что если общество решило не принимать Мамонтовых, то и ей такое общество без надобности. С тех пор, боюсь, кроме Загорских, картину особо никто и не видел. Лет пятнадцать назад ещё спрашивали про неё, хотели выкупить, а потом тишина. Нет, я её никогда не продам. Когда умру – подарю галерее Третьяковых, я так решила.

– Это очень благородно с вашей стороны. Скажите, а ваша сестра, Вера, которая здесь нарисована, как сложилась её судьба?

Женщина обхватила ладонью кулон на шее.

– Отца называли «Саввой Великолепным», он был блистателен и очень самолюбив. Вы знаете, что если сложить первые буквы имён его детей, то получится «САВВА»? Вот так. Серёжа, старший, скончался пять лет назад от болезни. Андрей в девяносто первом, отёк лёгких. Всеволод… считай, что тоже умер – уехал в глушь и ни с кем не хочет знаться. Веруша ушла в седьмом году, воспаление лёгких. Одна я осталась.

Александра перечисляла ушедших родственников так спокойно, словно зачитывала список покупок. И лишь пальцы, стискивающие кулон, стали очень белыми.

Митя покидал Абрамцево со смешанными чувствами. Собственные переживания детства и юности, и даже недолгое пребывание на войне, вдруг показались ему такими несущественными. Он тоже потерял родителей и не раз потом видел смерть, но никогда не был настолько одинок. У этой женщины рухнул весь её мир, а она держится и мечтает открыть в усадьбе музей в честь отца.

Об этом Александра рассказала сыщику напоследок, а также посоветовала заглянуть в Московское художественное общество. Все известные люди, связанные с миром искусства – живописцы, меценаты, коллекционеры, искусствоведы, критики – так или иначе связаны с этой организацией. Если где-то и искать информацию по делу, а возможно, и преступника – то там.

Соня выглядела удивительно притихшей. Живая и болтливая ещё во время обеда, после разговора сыщика с хозяйкой поместья девушка присмирела, и даже в поезде продолжала молчать. Митя забеспокоился:

– Соня, с вами всё в порядке? Вы молчите всю дорогу, это на вас непохоже.

– Я такая глупая!

– Что? Зачем вы так о себе?

– Я ведь туда езжу с детства, каждый год. И мне почему-то в голову не приходило узнать подробнее про тётю Сашу – почему она живёт совсем одна, где её родственники? Я принимала всё как есть. А сегодня услышала её историю, и у меня мурашки прям побежали. Это так несправедливо!

– Да, история немыслимая и жестокая. Но с другой стороны, подумайте, ваша семья не оставила её в беде, поддерживает всё это время. Такая дружба дорогого стоит.

– Наверное. И это меня тоже… беспокоит. Я не знаю, как объяснить. Вот тётя Саша сегодня рассказала про маму, и я… Понимаете, у нас сложные отношения. Она считает, что я несговорчивая и взбалмошная. А мне кажется, что её волнуют только наряды и мнение светского общества. Что скажут, что подумают, как сохранить лицо. И то, что тётя Саша рассказала сегодня, что мама её защищала вопреки всем, у меня это не укладывается в голове. И я не знаю, что с этим делать. Это же… очень смелый поступок, да?

– Конечно. Я восхищён её храбростью. И ваши переживания мне тоже близки. Ваше волнение и растерянность говорят о том, что вам не всё равно. Просто люди сложнее, чем кажутся на первый взгляд. Поверьте, если бы все преступники были абсолютными негодяями, полиции было бы легко работать. Но среди них есть обаятельные мошенники и убийцы, которые кормят бездомных котят. Что уж говорить про обычных, законопослушных людей. А ваша мама… Думаю, она очень вас любит и волнуется, просто выражает заботу так, что вам кажется, будто вас ограничивают.

– Иногда её опека просто невыносима. Мне скоро восемнадцать! Я сама могу решать, что делать. Без ежедневных указаний и постоянного контроля.

– Сможете, конечно. Но вспомните рассказ Александры. Думаю, когда случилась та история, вашей матери было ненамного больше лет, чем вам. И она приняла очень смелое решение. Смелое, но не безрассудное. Мне кажется, от безрассудства она и пытается вас уберечь, зная ваш упрямый характер. И тут я с ней согласен.

– Вот, и вы туда же, поучать и контролировать. Я-то думала, мы теперь команда.

– Но ведь одно не исключает другого? Работать в команде – это значит принимать коллективные решения, а не бросаться с разбегу в гущу событий, полагаясь только на догадки и интуицию. Тем более в таком запутанном и опасном деле.

– Это намёк, что я девушка без опыта и ничего не понимаю в полицейской работе?

– Нет, ваш пол и возраст ни при чём. У меня есть сотрудник, Миша, по совпадению тоже очень молодой. И такой же темпераментный и неудержимый. Это отличные качества для сыщика. Но иногда ему недостаёт терпения ждать, когда к делу присоединятся другие. Он хочет быстрее прийти к финишу и совершает ошибки, которые отражаются на всех. Приходится его притормаживать. Это не контроль, всего лишь способ направить энергию в нужное русло. Не теряя голову и не совершая необдуманных поступков.

– Это ужасно сложно – ждать, а не действовать. Папа говорит, что у меня в голове живёт воображаемый попугай, и это ужасно нетерпеливая и своевольная птица.

– Вы дали ему имя?

Тон у Мити был серьёзный, но в глазах прыгали весёлые бесенята. Соня не выдержала и рассмеялась первой. Через мгновение оба хохотали в голос..

Глава 12,

в которой возникают живописные детали и персонажи

– Если вы конкретизируете ваш интерес, Дмитрий Александрович, я буду рад помочь. Но пока, помилуйте, я не совсем понимаю, что от меня требуется.

Митя и сам пока не очень понимал, о чём именно следует расспрашивать невысокого пухлого секретаря Московского художественного общества, Олега Евсеевича Попышева. Вместе они прошлись по залам здания, в котором располагалось объединение. Богато живут, надо признаться. Одна парадная зала на пятьсот человек чего стоит. Везде картины, статуи, музейные витрины с древними экспонатами. Вычурная лепнина, блестящий паркет. И никого.

Попышев болтал без умолку. Иногда замирал возле очередного полотна, сложив маленькие ручки на груди, и с восторгом начинал расписывать его уникальность. На Дмитрия нескончаемой лавиной сыпались непонятные термины – «пленэр», «лессировка», «контрапост», «пастозность»… Сыщик давно внутренне позёвывал, но потока речи не прерывал, надеясь выловить в море бесполезной информации хоть что-то полезное. Крючок, к сожалению, оставался пустым.

Секретарь успел рассказать про историю Общества, которая насчитывала почти девяносто лет. Оно появилось как творческий кружок, натурный класс коллективного рисования. Через тринадцать лет на его базе были созданы Московское художественное общество и Училище живописи, ваяния и зодчества. Оба заведения тесно связаны до сих пор. Организация выделяет стипендии талантливым, но неимущим студентам, проводит благотворительные мероприятия в пользу нуждающихся художников, устраивает выставки. Одним словом, сплошная благодать и филантропия.

Как вторгнуться с убийствами в этот райский мирок? С какой стороны подобраться? Не спросишь же в лоб: «Кто у вас тут самый подозрительный и ненадёжный?» Митя медлил. Попышев словесно разливался. Улова по-прежнему не наблюдалось. В конце концов Олег Евсеевич предложил продолжить беседу в кабинете. Там и устроились.

Попышев болтал что-то о задачах современного художественного творчества, новой идеологии, страстном переживании искусства в новых формах… Сыщик огляделся по сторонам. Ничем не примечательная комната. Тёмно-зелёные полосатые обои, стол, шкаф, пара плюшевых кресел. На стенах порядком утомившие уже картины, в углу аккуратно сложены рамы и холсты. Слева от стола – большой настенный календарь. Репродукция и мартовский табель под ней. «Девочка с персиками». Снова эта проклятая девочка.

Митя, подчинившись спонтанному порыву, вскочил и подошёл ближе.

– Вы позволите?

– Да-да, разумеется, – недоумённо ответил служащий.

Самарин снял календарь со стены. Отличная печать, хорошая бумага. Митя рассеянно пролистнул страницы, пробежал взглядом остальные месяцы. Потом провёл пальцем по оторванным корешкам сверху. Ну да, разумеется – январь и февраль уже прошли.

– Откуда это у вас, Олег Евсеевич?

– Ах это… Наше общество выпустило. Такая традиция. Печатаем и дарим каждый год друзьям и соратникам.

– Всё раздарили? Целых не осталось случайно?

– Пожалуй, найдётся парочка.

Попышев, бормоча, задвигал ящиками стола и в нижнем обнаружил искомое.

– Вот, прошу вас. Примите в дар, от всей души.

Подарок слабо пах типографской краской. Митя прочёл выведенное витиеватым шрифтом на обложке: «Женский портрет глазами русских художников. Календарь Московского художественного общества на 1920 год» и аккуратно отвернул первую страницу.

Январь. «Снегурочка».

Февраль. «Неизвестная».

Таких совпадений не бывает.

Теперь осторожно. Не спугнуть.

Сыщик встал напротив секретаря. Наклонился над столом. Зловеще навис над испуганным человечком и, глядя в глаза и тщательно выговаривая каждое слово, угрожающе спросил:

– КТО, ЧЁРТ ВОЗЬМИ, ЭТО ПРИДУМАЛ???

* * *

– Ох, и напугали вы меня, Дмитрий Александрович! Аж сердце подпрыгнуло. Пощадите, мил-сударь, у меня здоровье и так слабое. Ну и методы у вас, – спустя минуту секретарь всё ещё вытирал платком вспотевшую лысину и нервно пил воду из стакана.

– Вам, Попышев, не следует волноваться, если вы ни в чём не замешаны. Или замешаны?

– Помилуйте, бог с вами. Я человек маленький, моё дело бумаги заполнять. Я и ведать не ведал, что наше объединение может заинтересовать полицию, а тем более Убийственный отдел.

– Убойный. Ладно, давайте к делу. Когда принималось решение выпустить календарь?

– Комитет, управляющий обществом, заседает раз в месяц. Календарь, стало быть, мы начали готовить заранее, в августе. С темой-то сразу определились – у нас все мужчины, ну, вы понимаете. А вот с выбором портретов спор возник. И какой! Два часа бились, препирались. Не могли прийти к единому мнению.

– Но кто-то в итоге выбрал? Председатель?

– Что вы, у нас демократия. Решили тайным голосованием. Поскольку членов комитета как раз двенадцать человек, каждый по одной и выбрал.

– И ни у кого предпочтения не совпали?

– К тому времени уже стало понятно, кто к чему склоняется, так что нет. Бог миловал, и так полдня прозаседали.

– То есть кто именно за кого голосовал – узнать уже невозможно.

– Боюсь, что нет.

– Кто курировал печать, вы?

– Нет, у нас есть подопечный, студент училища Анисим Самокрасов, очень талантливый юноша. Он занимался подбором репродукций и следил, чтобы календари изготовили вовремя.

– Сколько напечатано экземпляров?

– Пятьсот штук.

– Раздали, видимо, почти всё. И кому именно – вы наверняка не знаете.

– Отчего же. – Попышев возмущённо надул и без того пухлые щёки. – Представьте себе, знаю. Вы видели парадную залу? Каждый год в середине декабря мы устраиваем там большой приём. Вот на прошлом рауте и раздали. Список гостей, наверное, попросите? Так у меня есть.

– Это облегчает задачу. Когда следующее заседание вашего комитета?

– Двадцатого марта.

– Известите учредителей, что я тоже посещу собрание. Из уважения к их регалиям я не буду вызывать каждого на допрос, но сообщить о происшествии обязан.

Из здания общества Митя выходил со стопкой бумаг. Час от часу не легче. Ну почему, скажите на милость, в деле фигурируют не пьяные извозчики, не проигравшиеся драчуны, не обычная московская шпана? Двенадцать членов комитета – сплошь именитые художники, щедрые меценаты, видные искусствоведы. Пятьсот гостей большого приёма – вторая головная боль. Чиновники, купцы, дворяне, живописцы, коллекционеры. Аристократы и богема, чёрт их раздери. Все – люди с образцовой репутацией и приличными манерами. И где-то среди них есть чёрная овца. Или, скорее, волк.

Пинкертону и не снилось такое. Холмсу, пожалуй, тоже. Хорошо быть героем детектива. Там либо всё очевидно сразу, либо чудесным образом находятся невероятные намёки. Тут Митя себя одёрнул. Соня с её книжками и знаниями – тоже удивительная подсказка. И внезапно обнаруженный календарь – необычайное везение. Не надо прибедняться, Самарин.

С другой стороны, ну и бог с этими титулами и званиями. Убийства и среди знати происходят. Аристократы – тоже люди. Со своими слабостями и недостатками. Не небожители. Просто этот преступник оказался чуть умнее. Но неужели умнее всей полиции Москвы? Ха, это мы ещё посмотрим.

С такими размышлениями Митя возвращался в здание сыскной полиции. И всё же великодушно сгрузил список гостей на Вишневского, решив начать с «талантливого юноши» Самокрасова.

Подопечный художественного общества отыскался в натурном классе Московского училища живописи, ваяния и зодчества. Митя не раз, проходя мимо, обращал внимание на это нетипичное здание на углу Мясницкой и Юшкова переулка. Особняк буквально выпирал на перекрёсток округлым «животом» огромного балкона с монументальной колоннадой. Изнутри дом выглядел не менее основательным и богатым, хоть и пустынным. Видимо, урочное время, все на занятиях.

Студент Самокрасов увлечённо рисовал и появлению сыщика явно не обрадовался. Выглядел он именно так, как, по мнению Мити, и должен смотреться начинающий художник. Высокий, худой до измождённости, бледное лицо, встрёпанные чёрные волосы, простая рубашка и фартук, заляпанные краской.

– Руки не подам, сами видите. – Студент повернул к посетителю испачканную узкую ладонь с длинными пальцами. – Чем могу служить?

Глаза у Самокрасова были красноватые и воспалённые. Не выспался?

Митя объяснил цель визита.

– Заурядная рутина, – пожал плечами Анисим. – Собрал, отвёз, проследил, забрал готовые. Я и прошлый календарь тоже помогал делать. Всё как обычно. В девятнадцатом году были натюрморты, в двадцатом – женские портреты. Издательство Сытина их печатало, как и раньше.

– Удивительно, что простому студенту доверили такое ответственное дело.

– Я лучший. – Самокрасов сверкнул глазами. – Заслужил. Думаете, это легко? Седьмой год, изо дня в день, только и доказываю, что могу и достоин.

– Седьмой? Сколько же лет тут надо учиться?

– Художникам – восемь, архитекторам – десять. Конкурс огромный, а вылететь можно в два счёта. Тем более таким, как я – без связей и протекции.

– Ну, тут вы лукавите, Анисим. Общество вон для вас стипендию выбило, поддерживает всячески.

– Да, на пятом курсе только. Но я всё равно благодарен. Они и место помощника преподавателя мне выхлопотали. Копеечка, как говорится, а рубль бережёт.

– Нуждаетесь в деньгах?

– А кто не нуждается? – Анисим удивлённо уставился на сыщика. – Вы разве студентом не были? Кручусь как могу. Художник может быть голодным, но протягивать ноги от голода – увольте. Я ещё стану известным, вот увидите.

– А можно посмотреть, что вы сейчас рисуете? – Митя попытался заглянуть за холст с другой стороны.

– Нет! – резко выкрикнул Самокрасов и для верности даже отодвинул мольберт от сыщика. – Не люблю показывать неоконченные работы.

«До чего же нервные эти творческие натуры», – поморщился про себя Дмитрий.

– Простите великодушно, не хотел задеть ваш талант. – Мите показалось, что он вложил в слова достаточно сарказма, но студент, кажется, этого не заметил. – Где вы были в ночь с двадцать девятого февраля на первое марта?

– Что? – Анисим изменился в лице. – К чему этот вопрос?

– Мне повторить?

– Я… Дома, наверное. Не помню. Или на ночной смене.

– По ночам работаете?

– Иногда подменяю ночного сторожа. В театре Корша.

– Хм, а это любопытно, я проверю. Проживаете где?

– В «Ляпинке», это общежитие в Богословском переулке. Я не понимаю. В чём меня обвиняют?

– Пока ни в чём, Самокрасов. Но, может статься, вы нам ещё понадобитесь. Так что настоятельно рекомендую пределов города не покидать.

– Это возмутительно! Я буду жаловаться!

– А вы куда-то собирались?

Вопрос остался без ответа. Студент сжал челюсти, на щеках его проступил лихорадочный румянец. Интересно, почему он так негодует?

– Анисим, вот ты где! А я тебя ищу. Через десять минут занятие, а у нас ещё ничего не готово. – В помещение зашёл крупный шатен лет сорока пяти, с аккуратной эспаньолкой. В отличие от растрёпанного и заляпанного всеми цветами радуги Самокрасова этот выглядел очень опрятно – белая рубашка, бордовый галстук, синий жилет с большими карманами, из которых торчали наточенные карандаши. Наверняка учитель.

– Не знал, что у тебя посетитель, Анисим, – озадачился вошедший.

– Фараон, – процедил студент сквозь зубы.

Митя назвался.

– Вот как. – Мужчина улыбнулся и протянул руку Самарину. – Орест Максимович Ганеман, преподаватель натурного класса. Должен сказать, нечасто нас посещают представители закона. Анисим, неужели ты попал в переделку? Не ожидал, не ожидал…

– Ваш студент пока проходит свидетелем по делу об убийстве.

– Убийство, ну надо же. Какая неприятность. Уверен, он окажет всю необходимую помощь следствию. Он, знаете ли, на редкость прилежный и трудолюбивый юноша, хоть и вспыльчивый иногда. Ведь так, Анисим?

Самокрасов мрачно кивнул.

– Что ж, не буду вам мешать, ухожу, ухожу. А вы бы не хотели как-нибудь попозировать нашим ученикам? У вас очень фактурное лицо. Этот шрам…

– Благодарю покорно, – перебил Митя преподавателя. – Служба. Некогда.

– Жаль, жаль. Такая выразительная натура нечасто попадается. Вы всё-таки подумайте.

Ещё чего! Он сыщик, а не модель человека!

А студент что-то слишком нервничает. Надо бы за ним приглядеть.

* * *

В общем кабинете происходило что-то нетипичное. Видеть Митя не видел, зато слышал неплохо. Вот Горбунов бубнит что-то неразборчивое низким голосом, вот Мишка что-то весело восклицает, потом женский смех. Женский? Кто у них там?

Любопытство пересилило. Митя выглянул из-за приоткрытой двери.

– Здравствуйте! А я вот баранок вам принесла. – Соня встряхнула связкой сушек, которую держала в руке. – Вы не против?

– Соня, вы чудо, – ответил за начальника Семён. – Это очень к месту, я чайку сейчас организую.

«Вот умеет же, – с лёгкой завистью подумал Митя. – Второй раз в жизни их видит, а уже как своя. Что они так вокруг неё вьются?» На самом деле сыщик обрадовался и удивился, снова увидев нечаянную напарницу. После поездки в Абрамцево они не разговаривали. Мите показалось, что она тогда слегка обиделась. Или просто расстроилась? А сейчас вон какая жизнерадостная. Наверное, примерещилось. С барышнями никогда не угадаешь, какое у них настроение и по какой прихоти оно меняется.

Усевшись в кресло для посетителей и узнав новые подробности о деле, Соня сразу же сделалась сосредоточенной и серьёзной.

– Это же просто невероятно! – Девушка разглядывала календарь. – Совершенно безумный план. Этот ваш Визионер определённо маньяк. Но какой изобретательный!

– Зло тоже бывает гениальным, как оказалось. Зато теперь мы в курсе плана его действий, если я всё верно понял. До первого апреля ещё две недели. И если мы сможем угадать, кого он наметил на следующий… перформанс, то ничего не случится. Может, у вас есть какие-нибудь идеи?

Соня перелистнула календарь на апрель и прищурилась:

– Очень известное полотно кисти Врубеля. Висит в галерее Третьяковых уже десять лет. Это сказочный, мифический персонаж. У неё вроде как двойственная природа – тёмная, земная, и воздушная, небесная. Но так или иначе она царевна.

– Ещё нам царевен не хватало после дочки фабриканта. Надеюсь, никто из императорской семьи не планирует визитов в Москву. Три великие княжны, одна из которых наследница, я даже думать о таком опасаюсь.

– Ваш преступник, конечно, ловкий. Но там такая охрана, вы не представляете даже. Мы с родителями в прошлом году были на приёме, папе вручала награду княжна Татиана. Чужого человека на выстрел бы не подпустили к царской семье. Нет, он будет искать здесь.

– Это наша главная задача – узнать, кто именно ему нужен.

– Есть одна мысль… Через неделю состоится Цветочный бал.

– В марте? В разгар поста святой Ашеры?

Митя порой сам удивлялся, как его церковное воспитание вылезает иногда в самые неподходящие моменты.

– Общественный бал. Коммерсанты устраивают. Они люди новой формации, могут себе позволить манкировать правилами. Дело в другом. Ежегодно на балу выбирают цветочную царевну, коронуют самую красивую девушку. Я бы на месте вашего Визионера выбирала там.

– Соня, вам с мятой или с чабрецом заварить? – В проёме двери возникла худая фигура Вишневского.

– На ваш вкус, Лев Янович, благодарю.

«Ну надо же, даже этого педанта очаровала», – поразился Митя и ощутил что-то похожее на лёгкую досаду.

Если бы кто-то сведущий сказал сейчас сыщику, что это чувство называется ревность, Дмитрий рассмеялся бы ему в лицо.

Глупость какая.

Глава 13,

в которой шумят двенадцать разгневанных мужчин и одна типография

– …шут гороховый – этот ваш Язвицкий! Чёрная клякса, уродующая белизну листа!

– Дали бы ему шанс, глядишь, молодёжь больше бы интересовалась искусством.

– Только через мой труп!

– Поддержу. Это, простите, не живопись, а мазня!

– Тихо, тихо, коллеги, мы отвлеклись…

«Культурные, творческие люди, а кричат, как зазывалы на ярмарке», – размышлял Дмитрий в ожидании за дверями кабинета, где заседали двенадцать членов комитета Московского художественного общества.

За полчаса сыщик успел изучить все завитушки на резной ручке, паркетные узоры под ногами и пересчитать по три раза яблоки на натюрмортах. Томительное безделье иногда прерывалось шумными выкриками, которые не могла приглушить даже тяжёлая створка. Горячие у них там дискуссии. Кто же знал, что живопись – такой азартный вид искусства?

Дверь внезапно приоткрылась, и в коридор выкатился смущённый секретарь Попышев.

– Извините, Дмитрий Александрович, обсуждение авангардистов неожиданно затянулось. Такое случается. Сейчас с ними закончат, и я вас приглашу. Прошу прощения за задержку.

– Ничего, ничего, я подожду. Конечно, авангардисты важнее, чем три мёртвые барышни.

Попышев вздохнул и снова скрылся за дверью, чтобы через пять минут пригласить сыщика внутрь.

Собрание, судя по атмосфере, продолжалось уже не первый час. В комнате было душно и накурено, на большом овальном столе вперемешку теснились бумаги, рюмки и тарелки, пепельницы щетинились окурками. Кое-кто из комитетчиков уже развязал галстук, а иные и вовсе сняли пиджаки.

Двенадцать представительных мужчин. В возрасте от сорока и выше. Уработались. Расслабились. Немного устали. Лучший момент для «десерта».

Митя представился и занял место за столом.

– Сыскная полиция? – удивился кто-то из присутствующих. – Признавайтесь, господа, кто сверх меры пошалил? Никак вы, Марковец?

– Будет вам, Степан Степаныч…

– Что за балаган снова? Дайте послушать уже.

– Прежде всего, хочу предупредить о конфиденциальности нашей с вами беседы, – продолжил Дмитрий, когда утихли шепотки и смех. – Я рассчитываю на ваши благоразумие и честность. Подробности этого разговора должны остаться между нами. По крайней мере, до тех пор, пока идёт расследование и пока полиция сама не сделала публичной информацию, которую я вам намерен сообщить.

– Что за расследование? О чём речь?

– Три убийства, совершённые с начала года. Не без помощи изданного вашим обществом календаря.

Митя кратко изложил подробности.

В комнате повисло недоброе молчание. Потом некоторые нервно закурили, а кто-то начал лихорадочно теребить галстук.

– Неслыханно!

– Какая дерзость!

– Календарный убийца, надо же, какая фантазия.

– Это всё занятно, конечно, но мы-то здесь при чём?

– Вы нас в чём-то обвиняете?

На последний вопрос сыщик ответил:

– Не в моих привычках выдвигать обвинения без всяких на то оснований. Вы все уважаемые, влиятельные люди. Смею надеяться, что к тому же законопослушные. По крайней мере, без душегубских привычек. Но эта история отчасти задевает вашу организацию. Потому я счёл своим долгом предупредить, что ваш календарь фигурирует в этой прискорбной истории.

– Что вы от нас-то хотите?

– В общем-то, ничего исключительного. Возможно, вы что-то вспомните. Может, кто-то из вашего окружения проявлял повышенный интерес к календарю, выспрашивал о нём.

– То есть кто преступник – вы не знаете?

– Ведём поиск. В одном мы уверены точно – вкус у него имеется.

– Эстет, значит…

– Декадентская эстетика, Василий Петрович. Хтоническая, я бы сказал. В вашем духе.

– Я бы попросил… Вы, как всегда, путаете автора и замысел. А художник не есть его творение.

– Ради бога, не затевайте снова этот пустопорожний спор…

– А когда этих барышень находили? В первых числах?

– Да.

– У меня алиби имеется! Меня не было в Москве!

– Да что вы всё о себе, Чепелев? Кого волнует ваше алиби?

– Меня! Так и запишите себе, уважаемый сыщик.

– О господи, какая бессмыслица…

– Налить вам ещё?

– И мне, и мне капельку.

– Попышев, а кто там этот календарь печатал?

– Студент Самокрасов занимался сопровождением.

– Это же наш подопечный! Мы ему обучение оплатили, помните?

– Точно, был такой. А вы с ним не говорили, господин сыщик?

– Он мне никогда не нравился. Такой нервный, раздражённый юноша.

– Точно! Подозрительный тип. Вы его допросите с пристрастием.

– Оставьте Самокрасова в покое! Не похож он на душегуба.

– А вы много душегубов видели, Степан Степаныч? Не поделитесь, как они должны выглядеть?

– Да хватит уже!

– Говорил я, надо было открытки выпускать. С видами Москвы.

– Снова вы своего маляра Юмина тащите. Не будет ему протекции.

– Меня тоже в Новый год в Москве не было!

Митя молча наблюдал, как собрание превращается в балаган. Столько шума. И как все по-разному отреагировали. Один хмурился, второй кричал, третий курил не переставая, четвёртый оправдывался… Ситуация напоминала комическую сцену из какого-нибудь спектакля. Неплохая бы вышла постановка. Ещё бы дать ей яркое название. «Двенадцать разгневанных мужчин», например. А что, неплохо…

– Тихо! – Седовласый председатель, наконец, не выдержал. – Господа, бессодержательные прения ни к чему не приведут. Дмитрий Александрович, благодарю вас за информацию. Думаю, все понимают, что разглашать её пока не следует. Престиж общества и репутация не должны пострадать. А мы, со своей стороны, постараемся оказать следствию необходимую помощь. Согласны?

Раздались нестройные одобрительные возгласы.

Выходя из здания Художественного общества, Митя подумал, что своим заявлением спровоцировал бурную реакцию. Подобную той, что вызывает капля крови в банке с пероксидом водорода. Шипение и пена, лезущая во все стороны. Теперь эти приличные люди будут сердито ворчать и подозревать друг друга. Пусть. Может, из этого бурчания родится хоть крупинка полезной информации.

* * *

Не менее шумно было и в издательстве Сытина, куда Митя заехал узнать технические подробности изготовления календаря.

Типографские помещения занимали все четыре этажа монументального здания на Пятницкой. Большие полукруглые окна с частыми переплётами плохо пропускали свет из-за въевшейся чёрной пыли. Шум станков доносился на улицу через стены.

Митя вдруг подумал, что работа у него хоть и хлопотная, но всё-таки интересная. Не каждому любопытному доведётся посмотреть вживую, как делают книги и журналы. А здесь печатают треть всей продукции, издающейся в Москве.

В большом цеху сыщик практически оглох от грохота станков, которые как раз выдавали свежий тираж «Московского листка». Огромные рулоны бумаги медленно крутились, уходя в недра лязгающей машины, с другой стороны которой выезжали один за одним ещё тёплые, пахнущие краской экземпляры. Двое рабочих тут же их подхватывали и ловко сгибали, складывая в стопки. Пачки упакованных газет, перевязанные бечёвкой, ожидали отправки. Вот, значит, как делается ежедневная пресса.

Сотрудник типографии, молодой долговязый парень, долго кричал Дмитрию в ухо, пытаясь рассказать, как организован процесс. Но в итоге махнул рукой и провёл сыщика на второй этаж, где, к счастью, было тихо.

В большом помещении сидели за наборными станками люди в грязных фартуках и с чёрными пальцами и очень ловко укладывали в металлические формы маленькие брусочки. Сильно пахло свинцом и краской. Митя подошёл ближе, чтобы лучше рассмотреть, что происходит. Оказалось, что на каждом бруске есть буква или знак и рабочие находят нужный и складывают отдельные символы в слова. Так быстро! А главное – в зеркальном отражении.

– Никогда не видел, как это происходит, – признался Самарин сопровождающему. – Впечатляющая скорость. Как называется такой специалист?

– Наборщик, или метранпаж, – ответил провожатый. – Видите, у каждого есть верстатка, металлический уголок, в который ставятся литеры из наборной кассы. Когда страница или гранка полностью готова, её фиксируют и переносят на спускальную доску. Покрывают краской, сверху кладут бумагу, а потом уже под прессом делают оттиск.

– И сколько отпечатков так можно получить?

– Тысячи, десятки тысяч. Но для больших тиражей мы используем ротационные станки, вы их видели на первом этаже. А более мелкие заказы делаем тут, вручную.

– И календарь здесь делали?

– Само собой. Там набор совсем простой, текста почти нет, только сетки с датами.

– А репродукции?

– Это как раз была самая трудоёмкая часть. Гелиогравюры на медных пластинах. Их покрывают лаком, потом протравливают в кислоте, чтобы получить нужный рисунок. Процесс небыстрый, зато изображения получились очень качественные, вы сами видели.

– Жаль только, что не цветные.

– Ну, наука не стоит на месте. Думаю, кто-нибудь скоро до этого догадается. Можно было и акварелью раскрасить, но в таком количестве вышло бы крайне накладно. Это ведь ручная работа.

Отчётные документы по печати календаря Митя тоже просмотрел и убедился, что они в порядке. Подписи на месте, лишних тиражей нет, работа полностью оплачена.

– Хорошие заказчики, – одобрительно отозвался сопровождающий. – Не скупые, пунктуальные, с фантазией. Приятно с ними иметь дело.

– Представителем от них был Самокрасов, не так ли? Студент.

– Он самый. Серьёзный юноша, ответственный. Соблюдал сроки, с утверждением не тянул. Побольше бы таких клиентов.

– А кто-нибудь из ваших сотрудников проявлял к календарю повышенный интерес?

Экскурсовод рассмеялся.

– Вы, верно, шутите. Представьте себе булочника, который ежедневно выпекает сотни буханок. Как думаете, проявляет он особое внимание к какой-нибудь из них? У нас потоковое производство: каждый день выходят сотни книг, календарей, брошюр, учебников, газет… Как только заказ закрыт – о нём никто не помнит. Да и в процессе нет времени на пристальное изучение. Здесь конвейер, почти как у Форда.

Глядя, как стремительно наборщики (то есть метранпажи) выкладывают свинцовые литеры, Митя мысленно согласился со своим провожатым. Нет, у сотрудников типографии точно нет времени не то что на убийства, а даже на вдумчивое осмысление своей работы. Фантазии здесь не место.

* * *

– Эх, жалко, фотокарточек нет, – вздохнул Мишка и перелистнул страницу.

– Каких карточек? Ты что там изучаешь так внимательно? – удивился Самарин.

– Список дебютанток на Цветочном балу. Княжна Тамара хороша. Видел её фотографию в газете. Обворожительная красавица!

– Лев, это ты ему дал?

– Видимо, не уследил, у меня большое количество документов. Михаил, будь добр, верни список.

– Я же для дела! Кандидатуры вон присматриваю.

– Присматривает он. По одним фамилиям, без фотокарточек. Что-то мне подсказывает, Миша, тебя на этот бал точно брать не нужно. Ты не работать будешь, а барышень разглядывать.

– Так он и так их целыми днями разглядывает. У него открыток с актрисами полный ящик, – вставил Горбунов.

Мишка покраснел и, опустив глаза, вернул бумаги на стол Вишневского.

– И вообще Ламарк пока никаких балов не одобрил. Так что не надейся особо. Лев, а что со списком гостей с художественного приёма?

– Изучаю. Проверка такого количества людей займёт не один день.

– Может, тебе Мишу в помощь дать? Кажется, у него много свободного времени.

– Благодарю, но лучше я сам. В таком ответственном деле можно доверять лишь собственным умозаключениям. Не в обиду коллегам. У меня своя методика.

– Как скажешь, не буду мешать. Ты, Михаил, к мадам Шаттэ съездил с вещами Лазаренко и Барышкиной, как я просил?

– Угу. Она сказала, что это не фабричная одежда, а домашнее производство. Но строчки ровные, рука у портнихи набита. А ткани не новые, иным десяток лет уже. Некоторые вещи перешиты, перелицованы, потому что видны следы прежних швов.

– У душегуба бездонный гардероб, не иначе. Ты вот что сделай: пробегись с вещами по старьёвщикам на Сухаревке. Вдруг кто-нибудь опознает одежду.

– Будет сделано. А ещё мадам Виктория про тебя спрашивала.

– Что именно?

– Как у тебя дела, почему сам не заглянул? Вздыхала очень.

– Ох, авантажная мадама, – крутанул ус Горбунов. – Ежели бы не жена…

– Она же старая, – скривился Афремов.

– Глупый ты, Мишка, зелёный ещё, в женщинах разбираться, – проворчал Семён. – Ступай вон на Сухаревку, как начальство приказало.

– Ну и пойду. – Михаил сердито схватил мешок с одеждой и выскочил за дверь.

Вишневский проводил его укоризненным взглядом и облегчённо вздохнул. Лев предпочитал работать в тишине, а неуёмный рыжий сосед, напротив, не выносил молчания. Когда никто не поддерживал разговор, Афремов начинал вслух комментировать свои действия и мысли.

С Мишкиным уходом в кабинете воцарилось вожделенное Вишневским безмолвие.

Митя отстранённо наблюдал за разыгравшейся сценкой. Что поделать: в маленьком коллективе, как в семье – небольшие стычки неизбежны. Главное – чтобы в целом было согласие.

А мадам Виктория, значит, им, сыщиком, интересовалась. Зачем, спрашивается? Впрочем, Митя тут же отбросил эту мысль как несущественную, не подозревая, что навестить пылкую владелицу ателье придётся гораздо раньше, чем он планировал.

Глава 14,

в которой корона ищет достойную голову

– Софья, может быть, всё-таки розы? В оранжереях, говорят, вывели новый сорт прелестного голубого оттенка. Очень подошли бы к твоим глазам.

Соня, стоя на табуретке, мужественно отражала атаку с двух сторон. Слева – от матери с цветочным каталогом в руках, справа – от модистки, закалывающей булавками складки на недошитом платье.

– Мама́, только не это! Розы – это ужасно по́шло. Я бы предпочла васильки, но их в такое время года не найти.

– Васильки? Это так по-деревенски, ты же не сельчанка. А как тебе гиацинты?

– Запах не нравится. Незабудки! Хорошие цветы, и к глазам подойдут.

– Хорошо, закажем незабудки. Маруся, не надо так сильно сборить, нынче носят свободнее. А на плечи шифона больше добавь. Ох, сплошная головная боль с этим балом. И что тебе вдруг в голову взбрело, Софья? Ты же не хотела ехать и вдруг передумала. Теперь всё в ужасной спешке – цветы найти, платье за неделю сшить…

– Платье – это ваша идея. Я бы и в старом пошла.

– Вот ещё. Мы не мещане какие-нибудь.

Соня только вздохнула. Расследование требует жертв. Но если в качестве «пожертвования» придётся всего лишь надеть новое платье – то можно и потерпеть.

* * *

– Что это? – Самарин вертел в руках что-то огромное и изрядно помятое.

– Фрак, Митя. Парадный костюм. – Служащий «костюмерной» сыскной полиции минуту назад выудил это страшилище с верхних полок. – Замечательный костюм, почти новый, пыльный только. Никто раньше не спрашивал.

Полицейская кладовая славилась своими запасами одежды, обуви, париков и бород на любой вкус. Сыщикам часто приходится работать под прикрытием. Одеться извозчиком, почтальоном, посыльным, рабочим – не проблема. Но прикинуться дворянином… А вот поди ж ты – даже фрак нашёлся. Правда, размеров на пять больше, чем нужно.

– И куда мне такой? – Митя встряхнул костюм, в воздухе повисло облако пыли. – Это Ламарка размер или Горбунова. Я в нём утону.

– Ну поясом обмотайся. Булавками зацепи. Просил шикарный костюм? Вот тебе костюм, других не держу.

– Нет уж, благодарю.

Митя вернул великанское одеяние. Лучше вообще не идти на этот светский раут, чем таким огородным чучелом.

Ламарк идею с балом одобрил и поддержал: «Людей выделю, на охране и лакеями задействуем. А тебе, Митя, гостем придётся поработать. Да не тушуйся! Приглашение обеспечу. Наряд только себе подбери подобающий. Вот тебе десять рублей на чрезвычайные расходы».

Свои ежедневные костюмы Митя, конечно, придирчиво пересмотрел. Чёрный неплох, всего два раза надёван. Но всё равно не подойдёт. Какой там этикет, на этих балах? Перчатки надо или нет? Какого цвета? А галстук? Нет, без специалиста тут не разобраться. По счастью, есть у Мити одна знакомая, которую он давно не навещал…

* * *

– Дорогой мой, вы про меня совсем забыли, так и не заглянули с января. – В этот раз мадам Шаттэ была в чёрно-золотом и чем-то напоминала сытую и довольную тигрицу.

– Здравствуйте, мадам… Виктория, – успел в последний момент поправиться Дмитрий. – Боюсь, новостей о вашей работнице Прасковье я пока сообщить не могу. Расследование идёт, душегуб ещё не найден. Потому и не заходил.

– Что вы, милый мой, никакого упрёка. Служба, дела, всё понимаю. Но вам повода не нужно, я и без всяких предлогов всегда рада вас видеть.

– Вы очень добры. Но, откровенно говоря, я пришёл с поводом. Мне бы не помешал ваш совет в… одёжном вопросе.

Митя изложил свою проблему. Виктория расцвела в улыбке.

– Любезный мой, вы обратились к нужному человеку. Я, конечно, больше по части дамских нарядов, но вам с удовольствием помогу. Дуся-я-я! – Бархатный голос мадам внезапно прорезался мощным контральто.

– Да, мадам, – в дверях возникла испуганная девушка.

– Сбегай-ка через дорогу, к Аарону Моисеичу, возьми у него чёрный смокинг размера… – Виктория быстро окинула Митину фигуру профессиональным взглядом. – Сорок восемь, да поприличнее. Ещё сорочку, жилет, галстук, перчатки… В общем, всё, что нужно молодому человеку по бальному этикету, он au courant de toutes les choses[19]. Скажи, потом рассчитаемся. И побыстрее.

– Подождите, – растерялся Митя. – Я ведь только спросил. А вы уже так быстро всё организуете, так много вещей. Боюсь, я несколько стеснён в средствах, чтобы это оплатить.

– Дорогой мой, не портите мне творческий замысел своей унылой кредитоспособностью, – махнула рукой мадам. – Как-нибудь разберёмся. Не спорьте, я лучше знаю. Идите-ка вон лучше за ширму и раздевайтесь.

Спорить с Викторией Шаттэ было безнадёжно.

Через полчаса слегка пострадавший от булавок (физически) и непринуждённости владелицы ателье (морально) Митя покинул гостеприимное заведение с обещанием получить подогнанный по фигуре костюм через два дня.

И хотя сыщик был безмерно благодарен мадам за помощь, что-то подсказывало ему, что действовала она не полностью бескорыстно. Выданный Ламарком аванс Дмитрий после долгих препираний всё же вручил. Но кажется, Виктории нужны были совсем не деньги.

* * *

Безусловно, звездой вечера сегодня стала княжна Киприани. Юная жгучая брюнетка с огромными голубыми глазами покорила мужские сердца с первого взгляда. Все танцы красавицы были расписаны задолго до начала бальной части. И мало кто сомневался, что цветочная корона достанется прекрасной грузинке. Одно имя чего стоит – Тамара! Кому быть царевной, как не ей? Хорошенькая, молодая, прекрасное воспитание, знатный род, более чем достойное приданое – что ещё нужно для счастья?

Парадная зала арендованного особняка на Тверской чем-то напоминала витрину с мороженым или кондитерскую. Девичьи наряды светились самыми нежными оттенками белого, слоновой кости, голубого, розового, сиреневого… Пышные и воздушные платья пенились, как взбитые сливки, как невесомые меренги, как ажурные папильотки на ножке котлеты по-киевски… Мысленно дойдя до котлет, Софья Загорская поняла, что перед балом всё-таки не мешало перекусить.

Цветы были повсюду. Букеты, гирлянды, панно, корзины всех форм и размеров щедро украшали помещение.

Гости, само собой, тоже были богато декорированы флорой. Чего тут только не встречалось! Разумеется, весенние первенцы – крокусы, первоцветы, гиацинты и подснежники, ирисы и адонисы, тюльпаны и нарциссы. А ещё орхидеи и фиалки, камелии и лилии, фрезии и каллы… Надо полагать, оранжереи и цветочные лавки Москвы накануне события заметно оскудели ассортиментом, но собрали выручки на полгода вперёд.

Ароматы цветов и духов летали по помещениям, причудливо смешиваясь между собой. Ближе к утру, в разгар танцев, среди разгорячённых гостей они станут совсем пахучими и душными, бутоны будут мертвы и затоптаны каблуками. Но пока цветы ещё живы, а приглашённые – свежи и опрятны.

Тамара Киприани своим цветком выбрала розу. Крохотные розаны – живые и шёлковые – изобильно покрывали её розовое платье с широкой юбкой-панье[20]. Маленькими бутонами «клементин»[21] были отделаны сложная причёска и веер. Само собой, розочки были на туфельках и перчатках.

На взгляд Загорской-младшей, с цветами княжна всё-таки переусердствовала. Розовый куст какой-то вышел. Сама Соня сегодня была в голубом. Нижнее платье из плотной тафты, верхнее – из газа небесного оттенка, плечи прикрыты невесомым шифоном, юбка из отдельных «лепестков» разной длины, которые при движении волнуются и порхают. Незабудки в волосах и на корсаже смотрелись превосходно. В общем, Софья сама себе очень понравилась. И даже поймала несколько заинтересованных взглядов. Хотя до прелестной княжны Тамары ей, конечно, далеко. Вон как все вокруг неё вьются.

А полицейских, напротив, нигде не было видно. Соня знала, что они работают под прикрытием. Неужели так превосходно замаскировались? В ожидании танцев девушка рассеянно бродила возле буфета с шампанским, клюквенным морсом, миндальными напитками и фруктами. Слева внезапно возник официант с подносом и предложил Соне лимонаду. Какое у него знакомое лицо. Ой, это же Митин сотрудник – Михаил! Псевдолакей ничем, однако, себя не выдал, лишь в последний момент еле заметно подмигнул Софье. Соня моргнула в ответ – мол, сохраню тайну. Раз Миша здесь, значит, и его начальник неподалёку. И это обстоятельство почему-то заставляло волноваться в ожидании.

Двери залы между тем распахнулись, и церемониймейстер объявил о прибытии новых гостей (и кто же посмел так возмутительно опоздать?):

– Купец первой гильдии Алексей Кириллович Нечаев с дочерью Полиной!

Соне в её «буфетном» углу прибывших видно не было. Зато прекрасно ощущалось, как на пару мгновений затихла зала, а потом среди гостей начался невнятный ропот, который усиливался по мере продвижения вошедших от входа к центру. Соня прислушалась к обрывкам фраз, доносящихся из-за спин присутствующих.

– Святой Диос! Как непристойно!

– Где так носят? Что за фасон?

– Она приехала из Северо-Американских Штатов.

– Так вот откуда такой вульгарный стиль!

– Я что, вижу её коленки?

– Боже, я не зря считала Америку континентом зла и порока.

– Какие короткие волосы! У мужчин длиннее бывают!

– Ужасно неприлично, но какая шикарная вышивка!

– Восхитительный скандал! А ты говорила, будет скучно.

– Дорогая, её отец – один из устроителей этого бала. Она может надеть хоть мешок из-под картошки.

– Мешок бы выглядел более уместно.

Да что там такое происходит? Соня, бормоча «простите-извините», протиснулась между гостями в первый ряд, чтобы своими глазами посмотреть на неслыханное бесстыдство. И как раз попала на проходящих мимо Нечаевых.

Дивная Полина в своём красном платье пылала как масленичный костёр – на фоне пастельных оттенков туалетов барышень, тёмных одеяний замужних дам и чёрных мужских силуэтов. Наряд её необычного, прямого кроя завершался ниже колен длинной бахромой. Платье было обильно расшито геометрично расположенным бисером и стеклярусом. Волосы барышни, дерзко подстриженные «а-ля гарсон», опоясывало золотистое оголовье. Над левым ухом полыхал алый мак. Синие глаза смотрели самоуверенно и с вызовом.

Задний фасад безусловной новой звезды бала, оголённый примерно до талии, собрал не меньше восторженных и возмущённых оценок.

Проходя мимо Тамары, Полина еле уловимым движением наклонилась к уху княжны и шепнула нечто, отчего не коронованная ещё царевна пошла пунцовыми пятнами и замахала веером, с которого суетливо посыпались розы.

* * *

Праздник близился к середине, и Софья начала нервничать, сама не понимая почему. Балы она любила, и сегодня тоже отплясывала с удовольствием. Полонез достался сыну фабриканта Григорию Башмакову. Редкостный зануда, как назло, отхватил самый длинный танец. Кадриль получил весёлый Владислав Ирецкий, очень зажигательно исполнили. Уже и вальс прошёл. А Соня всё безотчётно ждала чего-то.

– Добрый вечер, Анна Петровна, Софья Николаевна. Вы обе сегодня очаровательно выглядите.

Ого! Соня поначалу даже не узнала сыщика. В чёрном облегающем смокинге и белоснежной рубашке он выглядел совсем иначе, даже осанка у Дмитрия изменилась. Из нагрудного кармана пиджака выглядывала маленькая бутоньерка… с незабудками. Надо же, какое совпадение.

– Здравствуйте! – ответила девушка и тут же добавила шёпотом, почти не разжимая губ: – Пригласите меня на танец. Быстрее, ну же.

Самарин поклонился и получил в ответ милостивый кивок от Загорской-старшей и протянутую руку от Загорской-младшей.

Заиграли мазурку.

«Я ведь даже не спросила, вдруг он танцевать не умеет, а отказаться было неловко?» – мысленно ужаснулась Соня, выйдя на середину залы. Митя между тем, решительно ведя партнёршу, свободно исполнил «па-де-буре»[22] влево-вправо и в завершение фигуры произвёл отличный «ку-де-талон», он же «голубец», он же – удар каблуками друг от друга. Соня синхронно щёлкнула своими каблучками и облегчённо выдохнула.

– Вы отлично танцуете, – прокомментировала она.

– А вы, кажется, удивлены этим, – заметил Митя. – В университете преподавали хореографию и часто устраивали студенческие балы. Мне нравится танцевать. А вам?

– Очень, особенно если партнёр хороший.

Вальсовый «па-де-баск»: «раз-два-три» с левой, «раз-два-три» с правой. Какие сильные, однако, у сыщика руки. Митя уверенно закружил Соню в вальсе, ещё немного – и она взлетит.

– Вам идёт смокинг. Я сразу вас и не узнала.

– Благодарю. А вам очень идут незабудки. Под цвет глаз.

– Спасибо. Вы тоже выбрали этот цветок, как я заметила. Кстати, видела в зале вашего сотрудника Михаила, в костюме лакея.

– Скажу по секрету, нас тут сегодня много, но в качестве гостя я один.

«Па глиссе» – два прыжка, вынос на «три». Названия фигур механически всплывали в Сониной голове, ноги же двигались сами собой, повторяя наизусть выученные движения. Как всё-таки приятно танцевать с опытным партнёром. Вся былая нервозность куда-то улетучилась, и Соня просто получала удовольствие.

– И как вам высший свет, так сказать, изнутри?

– Занимательно. Я даже фамилию не менял. Говорю всем, что из ярославской ветви Самариных, остальное уже сами додумывают, хотя дворян у нас в роду не было. Одна старушка, правда, очень дотошно о предках выспрашивала.

– Такая маленькая, сухонькая, на пальце огромный перстень с рубином?

– Она самая.

– О, это Зубатова. Вы ей лучше не попадайтесь, её провести невозможно.

– Буду иметь в виду. Но в целом, конечно, тут интересные люди.

– Интересные для расследования?

– Сложно сказать. Здесь ведь в основном промышленники, купцы. А наш преступник, как я предполагаю, из творческой среды. Есть одна зацепка в Училище живописи, один из студентов как раз готовил «убийственный» календарь. В общем, я тут пока хожу, знакомлюсь, присматриваюсь.

– Есть идеи насчёт предполагаемой царевны?

– Боюсь, трудно загадывать. Вначале я, как и многие, ставил на княжну Тамару…

– …пока не появилась Полина.

– Да, это было эффектное прибытие.

– Так кто из них, как считаете?

– Не знаю. Обе барышни, безусловно, прелестны и подходят под образ.

– Вот как.

Поворот. Следуя очередной фигуре танца, Соня развернулась к партнёру спиной и порадовалась, что в такой позиции не видно выражения лица. Митина реплика её отчего-то задела. Странно. Ведь Софья сама отметила, что обе – редкие красавицы. Но слышать это от сыщика почему-то было обидно.

– Но я не буду гадать, – продолжил Дмитрий. – Дождёмся церемонии награждения.

– Знаете, что я думаю? Все эти конкурсы красоты – редкостная чушь. Мне корона не нужна.

Митя опустился на одно колено и вытянул правую руку вверх, удерживая девичьи пальцы. Соня летящим шагом начала «променад» вокруг партнёра. И, глядя на её гордый профиль, на сверкающие глаза, на взлетающие при каждом шаге воздушные шифоновые «лепестки», Митя поймал себя на мысли, что при иных обстоятельствах он бы ещё поспорил, кого достойна цветочная корона.

Несколько минут спустя сыщик отвёл девушку к буфету с напитками.

– Я вот что придумала, – утолив жажду морсом, заявила Соня. – Вы упомянули про Училище живописи. Там скоро начинаются курсы рисования для вольнослушателей. Я, пожалуй, запишусь. Хочу посмотреть, что там за люди.

Митя помрачнел.

– Соня, мне кажется, это очень опрометчивая и рискованная идея.

– Вот ещё. Я видела апрельский табель. У меня совсем не тот типаж.

– Я решительно против. Даже если вы не подходите Визионеру в качестве жертвы, боже упаси, очень опасно переходить дорогу такому человеку.

– Вы ведь даже не знаете, там он или нет?

– Вероятность есть. Прошу вас, не надо никаких курсов. Не в моей власти запретить вам…

– Вот именно. Вы не мой папа.

– Именно поэтому я призываю, а не требую. Пожалуйста, будьте благоразумны. Прошу как ваш напарник, как друг, если хотите.

– Друзья на «вы» не обращаются. Если перейдём на «ты», тогда обещаю подумать.

– С ва… с тобой невозможно спорить. – Митя склонил голову. – Хорошо, тогда скажу как друг, без церемоний. Соня, ради нашей дружбы и удачного завершения дела, держись подальше от училища..

Глава 15,

в которой светский приём оборачивается скандалом

Вот уж кого не ожидала встретить в дамской комнате.

Соня, забежав освежиться после очередного танца, сполоснула руки, приложила холодные пальцы к вискам и лишь тогда заметила в зеркале красный силуэт. Полина Нечаева, сидя на кушетке и закинув ногу на ногу, артистически изгибала руку с длинным мундштуком, не обращая никакого внимания на происходящее вокруг.

Софья, раздираемая любопытством ещё с момента появления Нечаевых на балу, покусала губы и решительно развернулась к необычной гостье:

– Привет. Мне понравилось твоё платье.

– Неужели? – Полина скептически приподняла тонкую бровь.

Соня подошла ближе. Брови у барышни Нечаевой были потрясающие – тонкие, чёрные, огибающие высокими дугами яркие синие глаза. Все актрисы сейчас ходят с подобными. Соня, хоть и критически относилась к моде, попыталась как-то раз из интереса сделать такие же, незаметно утащив из маминого будуара специальные щипчики.

Оказалось, что быть модницей очень больно. Хватило пары вырванных волосков. Да и брови у Сони рыжие, а не чёрные, сильно на лице не выделяются. Не красить же их, в самом деле? Совсем нелепо будет выглядеть. А вот Полине новомодные брови очень шли. Как и шикарное платье, которое сверкало и переливалось стеклярусом и стразами.

Так что Соня, похвалив наряд, ни на секунду не слукавила.

– Правда, – ответила она. – Очень оригинальное и восхитительное платье, я такого никогда не видела. Тебе очень идёт.

– На то и был расчёт. – Девушка, усмехнувшись, откинулась на спинку дивана. – Полагаю, трюк удался. Ты видела лица этих снобов?

– Я думала, некоторых удар хватит на месте. Тут таких нарядов не носят. – Соня осмелела и присела рядом. – Но, мне кажется, такой переполох только на пользу. Все эти бесконечные правила этикета, обязательные церемонии, по-моему, прошлый век и ужасная скука. Почему не устроить просто танцы без занудной чопорности?

– Да, местные аристократы – ископаемые динозавры, – согласилась новая знакомая. – А ты вроде нормальная, не тепличный цветочек, раз в обморок не упала. Полина, – девушка протянула ладонь.

– Соня.

Рукопожатие у барышни Нечаевой было совсем не девичьим.

– Правда, что ты жила в Америке?

– Пять лет в Новом Орлеане и Чикаго. Северо-Американские Штаты – шикарная страна. Молодая, современная. Там всё по-другому.

– А ты видела небоскрёбы?

– Ха, я в них жила! Весь город – как на ладони. Дух захватывает.

– Это так сказочно звучит, мне бы тоже хотелось. Жаль, у нас высоких домов не строят. А что ещё интересного в Штатах?

– Да всё. Еда, например. Американцы очень любят есть «горячих собак». Это божественно вкусно.

– Собак? – ужаснулась Соня.

– Не настоящих! Так называют сосиску в булочке. Мясо, понятно, обычная свинина. Просто юмор такой. Американцы вообще весёлые люди.

Соня облегчённо рассмеялась.

– Я поняла. Это метафора – как картофель в мундире, да?

– Вроде того. Забавно, в Штатах картошку вообще не чистят, она всегда просто картошка – в мундире или без.

– Мне ещё кажется, что американцы изобретательные. Я в газетах постоянно про какие-нибудь технические новинки читаю.

– Пожалуй, что так, – согласилась Полина. – Но это понятно – в Америке всё определяет наука, ведь магия там не приживается.

– Это для меня всегда было удивительно.

– Ничего необычного. Мне один учёный рассказал, что всё дело в старом глобальном катаклизме. Вроде Великого разлома, который случился в конце войны три года назад. Профессор считает, что это был второй разлом в истории мира, и вообще правильнее называть его разрывом.

– Почему?

– Потому что вся планета когда-то была накрыта магической сетью – как паутиной. Так вот – на месте Северо-Американских Штатов в этой сети уже лет пятьсот как огромная дыра. Никто не знает почему. Но этот учёный предполагает, что виноваты сами люди. Потому что в конце Великой войны на территории Европы и России появилась такая же дыра. Ну, теперь и вы почти без магии. Так даже лучше.

– А мне нравилось. В детстве, помню, волшебные огоньки на Рождество и сказочные фигуры в небе. Так красиво было…

– Электричество и фейерверки чем хуже? Умный человек не на такие фокусы способен. Посмотри на Штаты! Они занялись наукой и техникой и правильно сделали. Пока Европа надеялась на чудеса, американцы строили небоскрёбы и железные дороги, изобретали автомобили, аэропланы, бытовые приборы. Кинематограф, в конце концов! Там можно воплотить любую мечту.

– Если там так хорошо, почему же вы вернулись в Россию?

– Папа закончил в Америке свои дела. И теперь мы тут. – Полина иронически закатила глаза.

– В Москве тоже интересно, – вступилась за родной город Софья. – Театров много, есть хорошие спектакли, концерты, балет. Балы опять же. Я танцевать люблю.

– Танцы… Полька, мазурка, полонез? Древность непроходимая. В Америке давно такое не танцуют.

– А что танцуют?

– О, каждый раз что-то новое. Вот, например, в прошлом году был безумно популярен Chicken Walk. Как это по-русски? Куриный шаг? Цыплячий ход? Я лучше покажу.

Полина вскочила и, прищёлкивая пальцами, начала выделывать странные фигуры, выворачивая вперёд то левую, то правую ступню и крутя бёдрами. Длинная бахрома игриво кружилась вокруг коленей. Мундштук в правой руке опасно сыпал искрами. В завершение девушка резко дёрнула ногу вбок носком внутрь.

– А вот это движение называется «свивл»! Я сама ещё не до конца выучила. Ну как?

– Ух ты… – Соня была под впечатлением. – А под какую музыку такое исполняют? Шопен вряд ли подойдёт.

– Эх, старик Шопен… В Штатах играют джаз и диксиленд. Каждый вечер в клубах танцы до утра. Там совершенно потрясающие джаз-бэнды – и чёрные, и белые. И люди открытые, не такие высокомерные. В Америке вообще свободные нравы, особенно на севере.

Соня в этот момент почувствовала себя деревенской дурочкой. Кажется, впервые в жизни.

– Никогда не слышала джаз? – удивилась Полина. – Мы это исправим, я чемодан граммофонных пластинок привезла, послушаем. И танцевать так научу, хочешь?

«Маменька не одобрит», – внезапно проснулась внутри воспитанная Загорская-младшая, но вслух сказала совсем иное:

«Хочу!»

– Эх, жаль здесь такого не играют, тут даже музыкального радио нет, – вздохнула бывшая американка.

– А твой папа был не против ночных клубов? – засомневалась вдруг Соня.

– Я уже совершеннолетняя, а он прогрессивный человек. В Америке невозможно быть старомодным, эта страна несётся как гонщик, только успевай. И женщины там гораздо независимее, чем в России. Почти во всех штатах им дали избирательные права.

– А в России во всех губерниях ещё два года назад, – ввернула Софья.

– Неужели? – удивилась Полина. – Надо же, опередили. Но ещё есть куда стремиться. Мужчины тут, конечно, совершенные архаисты и сторонники патриархата. Им с детства, что ли, это в голову вбивают – обращаться с девушкой, как с хрустальным бокалом? Будьте любезны, не дует ли на вас, не подвинуть ли вам стул, не изволите ли шампанского… Учтивые до тошноты. Хотя попался один интересный, с разными глазами. Люблю таких… отстранённых.

– Так ты из этих, суфражисток? – перевела Соня разговор с рискованной темы. Уж не на Митю ли эта американка глаз положила?

– Они тоже устарели, – махнула рукой девушка. – Теперь в Америке феминистки. Избирательное право – это хорошо, но есть же свобода личности, доступ к образованию, к распоряжению доходами. А если я не желаю выходить замуж? А если хочу носить штаны?

– В войну женщины штаны носили – и ничего, никого не возмущало, – заметила Соня.

– Вот именно! А сейчас снова пытаются вернуть старые порядки. Сплошное лицемерие. Да бог с ними. Что я всё о себе. А ты чем увлекаешься?

Наконец-то «сыщице» Загорской подвернулся шанс тоже произвести впечатление на новую знакомую и рассказать про своё участие в раскрытии преступления.

– С ума сойти! – ахнула Полина, выслушав историю про серийного убийцу. – Вот это, я понимаю, мужское занятие. Уважаю. Значит, ты на балу тоже по делу?

– Можно и так сказать, – замялась Соня, вспомнив, что, в общем-то, ничего полезного для расследования она сегодня не узнала. – Мы подозреваем, что на балу душегуб выберет новую жертву. Цветочную царевну. Пока есть две самые вероятные кандидатуры – княжна Киприани и… извини, ты.

– Ха! – рассмеялась предполагаемая жертва. – Пусть только попробует. Тоже мне маньяк. Смотри! – Полина задрала подол платья и вытащила засунутый за подвязку чулка крохотный пистолет, инкрустированный перламутром. – Кольт «Вест-Покет», шесть патронов. Маленький, зато стреляет без промаха. Я в тире выбиваю десять из десяти. Ваш убийца на выстрел не подойдёт.

– Твой отец знает, что у тебя есть оружие? – ужаснулась Соня.

– Он мне сам подарил. В Чикаго, знаешь ли, в последнее время было неспокойно. Сухой закон, гангстеры…

Таких необычных девушек Соня ещё не встречала и в этот момент поняла, что встретила родственную душу – ещё более смелую и дерзкую. Остаётся лишь надеяться, что полиция её защитит. С двумя первыми жертвами Софья знакома не была, а с Машей Барышкиной – лишь вскользь. Конечно, их всех было очень жалко. Но, по правде говоря, не настолько жалко, как потенциальную подругу. Нет, Визионеру такая увлекательная персона достаться не должна.

Заручившись обещанием обязательно встретиться ещё, Софья, покидая дамскую комнату, задержалась в дверях:

– Слушай… А что ты сказала княжне Тамаре? Тогда, в самом начале?

– Что она похожа на торт.

Девушки синхронно расхохотались. А ведь и вправду! Ну и насмешница эта Полина.

* * *

Бал продолжался. За окнами чернела ночная Москва, завывал ветер и бились в стёкла редкие снежинки. А в нарядной зале разгорячённые дамы и кавалеры, наскоро отужинав, продолжали кружиться и отплясывать. Самое старшее поколение незаметно подрёмывало в полутёмных нишах и курительных комнатах. Анна Петровна, убедившись, что дочь ведёт себя благопристойно и не уделяет каждому кавалеру более двух танцев подряд, отошла в буфетный угол побеседовать с подругами.

– Дотошная Зубатова меня снова подкараулила, – сообщил Митя Соне после очередного танца. – Ты была права, старушка очень любознательна и догадалась, что никакой я не дворянин. Но сказала, что не выдаст и даже может помочь.

– Иногда мне кажется, что Дарья Васильевна немного не в себе, – призналась Соня. – Это ведь она мне про Машу Барышкину рассказала. Очень странные вещи. Зубатова считает, что Визионер – это дьявол, который собирает души.

– И мне то же самое сообщила. Мол, общалась с духами предков, и те выдали ей предостережение.

– Ей-то чего опасаться? В календаре старушек нет.

– Я и предложил назвать имя, возраст и особые приметы дьявола. Если действительно хочет помочь.

– А она?

– Сказала, что мне надо сначала разобраться с собственными демонами. Мол, не одолеешь их – не одолеешь душегуба. Как колдунья из детской сказки, ей-богу.

– У тебя есть демоны? – рассмеялась Соня.

– Некоторым так казалось. – Митя почесал шрам на брови.

– Глупости всё это. Вот и подумаешь: может, не стоит жить до ста лет? Не могу себя представить такой же древней.

– Я бы не думал об этом ещё лет сорок, по крайней мере. И уж точно не на весеннем балу. Здесь такой… цветник. А нужный цветок до сих пор не определён.

Сыщик рассеянно поддел ботинком пожухлый тюльпан, валяющийся на полу. Паркет, зеркально блестевший ещё несколько часов назад, был усеян помятыми лепестками. Митина бутоньерка, как и Сонины незабудки в волосах, пока ещё стойко держалась.

– Чуть не забыла, – спохватилась Соня. – Я же познакомилась с Полиной Нечаевой. Она очень необычная и совсем не высокомерная.

– Ты же не рассказала ей про расследование?

– Ой!

Софья сделала вид, что очень внимательно изучает рассыпанные цветы.

– Соня…

– Она такая милая. А если её хотят убить? Лучше знать заранее, чтобы суметь себя обезопасить.

– Такая новость уже сама по себе способна «убить» барышню. Или вызвать обморок, по крайней мере. Не все же такие… подготовленные, как ты.

– О, поверь мне, Полина не их тех, кто падает в обморок. Она способна за себя постоять. И всё-таки я хочу тебя попросить. Вы же присмотрите за ней, да? Чтобы ничего не случилось.

– Ну конечно, присмотрим. Это наша работа. Соня, не переживай. С Полиной Нечаевой всё будет хорошо. Как и с княжной Тамарой. Если мы когда-нибудь дождёмся этой церемонии…

– Смотри, кажется, сейчас будет награждение! Давай подойдём поближе.

Музыка стихла. Гости собрались в центре и сосредоточились. Тучный и солидный церемониймейстер в белом фраке поднялся на сцену, прокашлялся и изрёк торжественным басом:

– Дамы и господа! От всей души благодарю оргкомитет за устроительство этого замечательного праздника, а вас за принятое приглашение. Рад приступить, так сказать, к кульминации бала и вручению цветочной короны для самой очаровательной барышни этого вечера. И, несмотря на то что все девушки, безусловно, прелестны и хороши собой, оргкомитет выбрал одну, по его мнению, самую обворожительную и достойную называться цветочной царевной. И это… – Распорядитель открыл золотой конверт, публика притихла. – Полина Нечаева!

Гости захлопали. Мужчины весьма бурно, дамы – крайне сдержанно. Кто-то с задних рядов даже залихватски засвистел, на него тут же зашикали. Рядом с ведущим возник мальчик с красной подушкой, на которой лежала корона с фиолетовыми сапфирами, ажурными цветами и листьями.

– Мадемуазель Полина! – призывал со сцены толстяк. – Прошу вас! Поднимайтесь сюда!

Толпа в зале растерянно оглядывалась по сторонам. Приметного красного платья нигде не наблюдалось. Зато на сцену взбежал лакей, зашептал что-то ведущему на ухо и передал клочок бумаги.

– Уважаемые гости! – после заминки продолжил церемониймейстер. – К большому сожалению, как мне сообщили, мадемуазель Полина и её отец уже покинули бал. Но барышня оставила записку, вероятно, с выражением извинений.

– Что там? – заинтересовалась публика.

Ведущий развернул бумагу:

– Мне в… – На этом месте он внезапно запнулся и пробежал взглядом остальные строчки, маленькие глазки толстяка к концу чтения заметно увеличились. – Я не… Я не уверен, что это публичное послание.

– Да читайте уже! – нетерпеливо раздалось из толпы. – Что за секретность?

– «Мне ваша корона даром не нужна, наденьте её на торт», – залпом зачитал ведущий записку и шумно выдохнул. – На торт… Почему на торт? – Он растерянно обернулся к организаторам, которые выстроились как на параде.

Княжна Киприани, прикрываясь веером, с рыданиями выбежала из залы. На это почти никто не обратил внимания.

Среди гостей царило смятение. Организаторы, разомкнув парадный строй, перешёптывались между собой. Лица у них были сердитые. Наконец один из устроителей поднялся на сцену, небрежно отодвинув распорядителя:

– Прощу прощения, дамы и господа, за это неприятное происшествие. Произошло недоразумение. Цветочная корона вручается Тамаре Киприани! Мадемуазель Тамара! Прошу вас!

Поиски прелестной княжны также не увенчались успехом.

Через несколько минут невостребованную корону унесли за кулисы. Феерическая концовка вечера была скомкана окончательно. Гости – разгневанные, удивлённые, заинтригованные – потянулись к выходу, продолжая обсуждать произошедшее.

Софья поймала взгляд стоящего рядом сыщика. Вид у Мити был такой же озадаченный, как у Сони.

Глава 16,

в которой случается спонтанное стихийное бедствие

– Хэллоу! – Судя по голосу в телефонной трубке, Полина пребывала в прекрасном расположении духа. – Так в Америке говорят вместо «привет». Ну что там? Кому вручили этот убогий символ тщеславия?

– Никому, – ответила Соня. – После твоей шутки Тамара тоже отказалась и сбежала. Гости до сих пор эпатированы. Но как ты догадалась заранее?

– Секрет. Зато душегубу выбирать будет не из кого, разве не так? Думаю, ваши снобы должны сказать мне «спасибо» за это.

– Это вряд ли, скандал вышел слишком знатный.

– Ну и бог с ними. Как там ваше дело движется?

– Не знаю, – призналась Софья. – Мне мало сообщают, а если я сама хочу что-то сделать, то не дают. Вот, хотела пойти на курсы рисования, присмотреться там, а начальник Убойного отдела запрещает.

– Он разве твой начальник? – удивилась Полина.

– Нет.

– А на каком основании тогда распоряжается? Ох уж эти мужчины, им лишь бы власть показать.

– Возможно, он прав. Это рискованно.

– Кто не рискует – тот умирает со скуки. Где, говоришь, эти твои курсы и когда?

– Через неделю, в Московском училище живописи.

– Пойдём вместе. Не спорь! Пора взбодрить этих штукатуров.

* * *

– Митя, ты извини. Знаю, нельзя так про женщин, но это не барышня, а фатальное стихийное бедствие! – Обычно спокойный и невозмутимый Горбунов волновался и нервно курсировал по кабинету. – Она как нарочно глумится!

Приставленные неделю назад присмотреть за Полиной Нечаевой сотрудники уже в первые сутки были готовы сами незаметно избавиться от неутомимой девицы. В отличие от благонравной княжны Киприани, которая после фиаско на балу никуда из дома не выходила и собиралась уехать на воды для лечения нервов, дочь купца первой гильдии носилась по Москве, как лиса от стаи гончих – путая следы и вводя преследователей в заблуждение.

Была на скачках, где сбежала из именной ложи и еле нашлась на верхних ярусах – орала и свистела вместе с какими-то студентами.

Гоняла на автомобиле, нарушая правила и скоростной режим и не давая никакого шанса для погони.

В пассажах передвигалась стремительно и хаотично, несколько раз улизнула через ход для персонала.

Пыталась попасть в мужской клуб, переодевшись джентльменом.

Вышла из дома, прикинувшись прислугой, была обнаружена только к вечеру в каком-то дешёвом театре.

И прочая, и прочая.

Догадалась она, что ли, о слежке? Конечно, могла догадаться, когда узнала, что может заинтересовать убийцу. Другая бы после такой новости сидела дома тихо, как мышь, а эта…

– Семён, ты успокойся, присядь. – Мите было откровенно жаль сотрудника. – Вишневскому вон помоги со списками. А я сам за этим стихийным бедствием пригляжу. Времени совсем немного осталось. Предлагали же уехать! Ни в какую. Упрямая как…

Самарин не нашёл подходящего приличного выражения.

Несмотря на то, что цветочная корона так и не была вручена, полиция оставалась начеку. Очередная роковая дата неминуемо приближалась, и работа шла по всем фронтам. Здесь и прежние улики, зацепки и экспертизы, старые и новые подозреваемые, списки знакомых, постояльцев гостиницы, членов комитета, художников, меценатов, искусствоведов… Дело разбухало на глазах, рук не хватало катастрофически.

А тут ещё и две некоронованные барышни. Ладно, одна, если исключить княжну Тамару, дай бог ей крепкого здоровья, как можно дальше отсюда. Но вторая… От неё одного морального ущерба, как от банды малолетних хулиганов. Даже Горбунов капитулировал. А у него опыта сколько по воспитанию необузданной молодёжи!

Митя, как он полагал, подготовился хорошо, наняв знакомого «лихача» и ожидая появления своенравной девушки возле дома Нечаевых. А вот и она – садится в автомобиль. Через мгновение красный «Мерседес», яростно ревя мотором и сигналя, умчался вперёд. За ним рванул сыщик. «Лихач» не подвёл. Знай наших – не только купеческая дочка умеет пренебрегать правилами.

Гонка продолжалась недолго. С визгом притормозив автомобиль возле Училища живописи, Полина Нечаева взлетела по ступенькам и забежала внутрь. Извозчик с сыщиком благоразумно остановился поодаль. Кажется, не заметила.

Но что она, чёрт возьми, тут забыла?

А через несколько минут Дмитрия ждал ещё один сюрприз.

У крыльца остановилась коляска, из которой вышла очень уж знакомая рыжеволосая девушка с папкой в руках. И тоже скрылась внутри здания.

Да они издеваются!

Самарин был настолько ошарашен, что даже не успел окликнуть «напарницу».

* * *

Соня в этот раз умудрилась не опоздать, но зашла в класс минута в минуту и сразу заметила призывно машущую рукой Полину: «Садись тут! Я тебе место придержала». Соня заняла последний пустой стул и огляделась.

В подобных студиях она часто бывала и знала, как организован процесс. В середине помещения постамент. В зависимости от темы занятия на нём может стоять и человек, и какая-нибудь ваза с фруктами или вовсе гипсовая голова. Интересно, что будет сегодня?

Вокруг расставлены мольберты. Тут, пожалуй, человек десять-двенадцать собралось. И все мужского пола, не считая их с Полиной. А вот рисовальные принадлежности можно было не брать – какой-то растрёпанный студент уже разносит всё необходимое.

– Здравствуйте, уважаемые вольнослушатели! – Возле постамента появился крепкий мужчина с русыми волосами и аккуратной эспаньолкой, из карманов его зелёного жилета торчали наточенные карандаши. – Меня зовут Орест Максимович Ганеман, я преподаватель Московского училища живописи, ваяния и зодчества. Я помогу вам подготовиться к вступительным экзаменам в наше учебное заведение или же просто улучшить ваши навыки рисования, ежели вы ставите перед собой такую цель. В любом случае, надеюсь, наше обучение будет плодотворным и полезным.

Будущие студенты внимали молча и сосредоточенно. Полина грызла карандаш.

– Разумеется, у каждого из вас уже есть уровень базовой подготовки, – продолжал Ганеман. – Но мы всё же начнём с азов. Академический рисунок является одной из базовых составляющих художественного образования. На его основе вы должны понимать объём, пространство и законы гармонии, создавать целостные и законченные композиции на заданном формате. Основа профессиональной культуры любого художника – это рисование с натуры. Мне хочется познакомиться с вами поближе и оценить уровень ваших умений. Поэтому сегодня мы начнём с самого сложного и одновременно самого простого – фигуры человека. Зиночка, прошу вас.

Из боковой двери вышла невысокая хрупкая натурщица-шатенка – босиком, в одном лёгком халатике. Буквально на цыпочках она пробежала в центр, одним движением сбросила накидку и вспрыгнула на постамент. Закинула левую руку за голову, а правую ногу присогнула в колене.

– Можете приступать, – предложил Орест Максимович. – Смена позы через пятнадцать минут.

Ох. Соня почувствовала, как щёки предательски заливаются краской. Нет, разумеется, она знала и видела в мастерских и студиях, что художники рисуют обнажённую натуру, но чтобы вот так оказаться в центре событий, да ещё и в компании молодых мужчин…

Хорошо всё-таки, что тут подготовленная публика. Вон, все работают, увлечённо шуршат карандашами. Никто не косится и не хихикает. Соберись, Соня.

Она украдкой взглянула на новую подругу. Та сидела с прямой спиной, губы были плотно сжаты, а глаза нехорошо сверкали. Ещё немного – и из них посыплются искры. Ой, что-то сейчас будет.

– Возмутительно! – вскочила Полина и с хрустом переломила карандаш. – Ты! – указала она на Зиночку. – Ты личность, а не вещь! Почему ты им потакаешь? Надо уважать себя, а не раздеваться по прихоти мужчин! Это дискриминация, я протестую!

Зиночка, к её профессиональной чести, не дрогнула ни одним мускулом и продолжала улыбаться, застыв в прежней позе.

– Мадемуазель Нечаева, если не ошибаюсь? – Ганеман возник возле возмущённой Полины и махнул рукой остальным ученикам: – Продолжайте работать, не отвлекайтесь.

– Вы шовинист! Вы её используете! – Полина чуть сбавила тон, но не градус негодования, и переключилась на учителя. – Женщина – не объект вожделения, не бездушный предмет! У нас тоже есть права!

– Полина, прежде всего, мы здесь художники, независимо от пола, – тембр у Ганемана был мягкий и успокаивающий. – А для художника любой объект рисования по сути есть предмет – будь то человек или горшок. Нам важны фактура, цвет, форма, игра света, объём, понимаете? Или вы предпочли бы натурщика-мужчину?

– Я не знаю, – смягчилась девушка, спокойный тон преподавателя её немного умиротворил. – Меня возмущает, когда с женщинами обращаются вот так – будто они куклы без характера и силы воли.

– Понимаю, у вас есть политические взгляды, я это уважаю. Но здесь принято политику оставлять за дверью и заниматься исключительно творчеством. Вы ведь пришли выразить себя в рисовании, так?

– Так. Но я не хочу рисовать обнажённую натуру. Мне претит это задание.

– Может быть, я смогу предложить вам особенное, персональное упражнение?

«А он молодец, – подумала Соня. – Сразу понял, что ей надо отличаться от всех».

– Какое? – заинтересовалась Полина.

– Скажите, что вы чувствуете, глядя на эту девушку на постаменте?

– Гнев. Ярость. Злость. Несправедливость.

– Нарисуйте это. Не рисуйте девушку. Нарисуйте свои эмоции, чувства. Как хотите, как видите. Сможете?

– Пожалуй, да. – Полина нахмурилась и прикусила губу.

– В выборе средств самовыражения я вас не ограничиваю. Творите. Анисим! Покажи барышне, где у нас краски, уголь, кисти, и выдай, будь добр, ей фартук. Продолжаем работать. Смена позы через восемь минут!

Тот же растрёпанный бледный студент недовольно принёс Полине плотный фартук, и через минуту она вернулась на своё место, нагруженная тюбиками и кистями.

В аудитории вновь воцарилась тишина. Лишь шелестели карандаши и мягко ступали ботинки Ореста Максимовича, который неспешно переходил от мольберта к мольберту.

* * *

Соня прекрасно понимала, что её собственные художественные способности ниже среднего, так что особенно не старалась. И всё же по истечении часа Ганеман озвучил пару одобрительных эпитетов в адрес её рисунков. В принципе, для каждого ученика у него нашлось благожелательное слово или поощрительный кивок. Преподаватель неумолимо продвигался к самой непредсказуемой ученице.

Там всё это время творилось нечто необъяснимое. Полина то хватала мелки и уголь, то махала кистью, стремительно смешивая цвета. Потом размазывала краски уже пальцами, с сосредоточенным выражением лица. Во все стороны шлёпались капли, сыпалась угольная крошка. Некогда чистый фартук и частично сама Полина были в цветных пятнах. Разобрать, какое изображение там выходит, было невозможно. Соню буквально рвало на части от любопытства.

Орест Максимович дошёл до мольберта барышни Нечаевой и остановился. Вид у преподавателя был задумчивый.

– Что ж, поздравляю, Полина. Вам удалось передать предмет беспредметно.

Заинтересованные ученики столпились вокруг. Соня, само собой, тоже заглянула.

Больше всего произведение напоминало взрыв. Полотно, поделённое вертикально напополам, слева отливало небесной лазурью, справа – непроглядной тьмой. Посередине – вспышка красного, разлетающиеся от центра брызги. Кажется, где-то угадывались глаза. Или зубы?

Картина, безусловно, производила впечатление. Было в ней что-то гипнотическое и немного пугающее. Ученики скупо обменивались мнениями, не решаясь громко и радикально высказывать критику. Желающих стать новой целью буйного нрава барышни не нашлось. Художница выглядела крайне довольной.

– Полина, за той дверью есть умывальник, можете привести себя в порядок, – предложил Ганеман. – Благодарю всех, вы молодцы, жду вас на следующем занятии.

Юноши быстро покинули класс, и Соня осталась одна, если не считать того самого студента-помощника. Анисим, кажется? Он собрал рисунки и карандаши и остановился возле картины Нечаевой. Лицо молодого человека приняло странное выражение. Соня не могла разобрать. Презрение? Зависть? Злорадство? Это продолжалось лишь пару мгновений, затем Анисим быстро вышел.

Через несколько минут, когда вернулась посвежевшая Полина, преподаватель выглянул из смежного кабинета.

– Мадемуазель Нечаева, вы не могли бы заглянуть на минутку? Можно с подругой, раз уж вы вместе.

Соня вслед за Полиной зашла в небольшой кабинет. Странно, что тут нет ни одной картины. Зато много книг, и между ними в шкафу чучело выдры в сарафане. Смешно. И куча фотографий. Миловидная женщина с тёмными волосами – одна и вместе с Орестом Максимовичем.

– Это ваша жена на фото? – поинтересовалась Софья.

– Моя прекрасная Регина. К сожалению, умерла от чахотки два года назад. – Ганеман отвечал, продолжая что-то искать на полках.

– Ох, простите, мне так жаль.

– Это невосполнимая утрата. В отличие от… Слава богу, нашёл. – Учитель достал книгу и протянул Полине. – Мне кажется, вас должно заинтересовать. Прислали друзья из Парижа. Уверен, французский вас не смутит. Ваш стиль крайне экзотичен, хотя и не нов. Призна́юсь, у нас в училище предпочитают академическую живопись, но лично я не чужд современных тенденций. Может быть, почерпнёте что-то любопытное для себя.

– Спасибо, вы очень любезны.

Полина взяла красочный том, на обложке которого было выведено: «L’innovation dans la peinture»[23].

– На этом всё, барышни, не смею больше вас задерживать и жду на следующем занятии.

– Ну как, тебе понравилось? – спросила Соня новую подругу, когда они вышли из здания.

– Было весело, – пожала плечами та. – Академисты, ретрограды, им встряска на пользу. Держу пари, они делают всё, чтобы принимать в училище как можно меньше женщин, хотя по закону права у всех равные. Да у них в самом названии заложено мужское превосходство!

– Где? – удивилась Софья.

– Вот, смотри, – Полина указала на вывеску. – Московское училище живописи, ваяния и зодчества. МУЖВЗ!

Соня не придумала, что возразить против такого железобетонного аргумента.

– А мне показалось, что все были довольно дружелюбны. И преподаватель вроде благосклонный, книгу тебе дал.

– Да, неплохой. Но это всё равно не моё. Хотя я ещё приду, пока не наскучило. А вот Анисим нервный какой-то, заметила?

– Согласна, он странный. Тревожный.

– Тебя подвезти? Я на автомобиле. – Полина звонко хлопнула по капоту красного блестящего «Мерседеса».

– А где твой шоффер? – поразилась Софья.

– Я сама себе и шоффер, и механик.

– Спасибо, но я пешком пройдусь, мне недалеко.

– Тогда чао! Я телефонирую!

С ужасным рёвом автомобиль с подругой умчался вдаль.

– Здравствуй, Соня.

Ой. Как он так незаметно подкрался? По Митиному лицу Софья сразу догадалась, что он всё видел и всё знает. Неловко-то как.

– Привет. Будешь сердиться?

– Не буду. Уже прошло, – вздохнул Дмитрий. – Пойдём, провожу тебя домой.

– А Полина как же? Она важнее.

– За ней следят три человека. Не уверен, что этого достаточно, тут и пятидесяти, наверное, мало будет. Но у нас штат не резиновый.

– Я в самом деле хотела подумать, идти на курсы или нет, – начала всё же оправдываться Соня. – Ты сказал, что это рискованно, я понимаю. Но она такая… напористая, решительная. Это очень заразительно.

– Вы подружились?

– Пожалуй, да. С ней интересно.

– Понимаю, – невесело усмехнулся Митя.

Соня заметила, что у него тёмные круги под глазами и в целом очень уставший вид. Совсем заработался. Девушка чувствовала досаду и смущение. Выходит, у полиции столько забот из-за одной Полины, а они с подругой в это время в сыщиков играют. В кои-то веки Софья встретила человека ещё упрямее и взбалмошнее, чем она сама, и пришла в восторг. Но сейчас восхищение вдруг сменилось осознанием того, какие проблемы такой непредсказуемый характер может доставить.

– Мы будем осторожнее, – пообещала она.

– Не будете, – возразил Дмитрий. – Постарайтесь хотя бы оставаться на виду и желательно в компании. Никаких тёмных переулков, сомнительных мест и одиночных поездок. И тогда мы поймаем преступника и закроем дело через несколько дней, а вы с барышней Нечаевой будете дружить ещё много лет и радоваться жизни всеми доступными средствами.

Грустная ирония почудилась Софье в его голосе.

– Студент Анисим показался мне очень нервным, – перевела она разговор от скользкой темы.

– И мне. За ним тоже следят, не беспокойся.

Разговор выходил скомканный и напряжённый. Митя отвечал односложно и без энтузиазма. «Лучше бы он сердился, чем вот так», – пожалела Соня, прощаясь с сыщиком у ворот своего дома и провожая взглядом его худую, напряжённую фигуру.

Трое соглядатаев в очередной раз проворонили Полину Нечаеву утром тридцать первого марта.

Глава 17,

в которой очевидное оборачивается не тем, чем кажется

Больше других времён года Трошка любил весну.

Зимой шибко холодно в драных обносках, что дядька Евсей вместо одёжи пожаловал. А дров старый куркуль жадничает так, что к утру вода в кувшине покрывается ледяной коркой.

Летом в крохотной каморке дядьки-сапожника – зной и духовитость. Откроешь наружную дверь – и оттуда смрадом несёт. Сосед-мясник свои отбросы вываливает прямо на улицу.

Осень – вестница зимы. Памятка о том, что впереди только холод и темень.

А вот весна – другое дело. Весной Москва чистая и умытая. И солнышко тёплое, не палящее. И хочется задержаться подольше, подставив ему лицо, и помечтать.

Это была третья Трошкина весна в Москве. И мечты в голове у одиннадцатилетнего ученика сапожника были ясные и немудрёные.

За два с лишним года в большом городе бывший деревенский мальчик пообвыкся. В Москву его привёз отец и отдал дядьке Евсею в услужение. Он и не дядька вовсе – так, дальний родственник. Угрюмый и необщительный. И рука крепкая. К подзатыльникам-то Трошка привычный – ему и дома они частенько доставались. А вот когда «ведьмой»[24] бьют – зело больно. Она железная, увесистая. А «ведьму» дядька Евсей доставал кажные пять дней, а то и чаще – когда много выпьет.

Первый год Трошка мечтал, что вернётся отец и заберёт его обратно в деревню, к братьям и сёстрам. Терпеливо сносил побои и непосильный труд. Отец и вправду заехал через год, потрепал светлые Трошкины вихры, сунул пряник, да и отбыл обратно.

Потом мальчик представлял, что закончит обучение и откроет собственную лавку. Уж получше, чем у дядьки Евсея, чтоб никакими зловонными мясниками по соседству не воняло.

Затем, пообщавшись с другими мальцами в округе, уразумел, что ничему-то новому он у дядьки не учится. Тот всё по старинке обувку делает и чинит – ножом, молотком, иглой да дратвой[25]. Сплошь дешёвые сапоги да рабочие ботинки. Иные клиенты редко водятся. А ведь в Москве столько примечательной обуви!

Трошка, поднабравшись учёности у других подмастерьев, сочинил себе игру. Идёшь по улице и смотришь только на ноги, а остальную внешность уже сам додумываешь. И так занимательно оказалось! Через несколько месяцев он почти безошибочно мог по обуви определить, кто там наверху.

Вот щёлкают хромовые «венские» штиблеты – чёрные, на двойной подошве, с медными крючками. Видать, молодой франт, намедни из Европ. Рядом с ним семенят женские туфельки шеврет[26] цвету «бордо» – одна перекладинка, стальная пряжка, испанский каблучок-рюмочка. Барышня – наверняка малорослая и миловидная. А вот важно ступают огромные яловые сапоги с американским лаком. Такие купцы или фабриканты уважают.

В общем, много интересного нашлось в Москве, и всё – за пределами дядькиной лавки.

Трошка медленно жевал калач, только что купленный за пятак, и наблюдал с Устьинского моста, как разгорается на востоке небо, как солнечные лучи красят дома в оранжевый и розовый, вспыхивают на восьмигранниках церковных куполов и отбрасывают блики на воду. Яуза нынче разлилась широко. Большое половодье – не то что в прошлом году.

Пятачком от щедрот одарил лавочник, которому Трошка спозаранку вернул чинёную обувь. На чай, мол. На чай – значит, дядьке Евсею знать не обязательно. Оно-то, конечно, лучше было приберечь копеечку, но когда ещё выдастся такое солнечное и тёплое утро? И калачи у лоточницы так вкусно пахли. Так что ученик сапожника, поборов сомнения, смаковал нехитрое лакомство и радовался заре, размышляя о будущем.

Может, на фабрику пойти? Фабричных Трошка часто встречал – одеты они всяко получше были. И видно, что «ведьмой» не битые. Да возьмут ли его, такого мелкого и нескладного?

Или на Хитровку[27] податься? Она вон рядом, за мостом начинается. Там таких, как Трошка, много – кто от хозяина сбёг, кто от отца-пьяницы. Жизнь у них весёлая, воровская, фартовая. Небогатая, но захватывающая.

Возвращаться к угрюмому дядьке таким прекрасным апрельским утром не хотелось совершенно, и Трошка растягивал завтрак как мог, откусывая потихоньку. Что же делать? «Богородица-Матушка, направь, дай знак», – мысленно попросил парнишка, как всегда молил в мудрёных ситуациях.

И Матушка на этот раз вдруг откликнулась.

Среди отблесков восхода на реке мелькнуло что-то светлое. Трошка пригляделся. Белая фигура приближалась, медленно плыла по воде в маленькой лодке прямо к мосту. Ближе, ещё ближе. Паренёк всмотрелся и ахнул. Ангел! Божественная посланница!

Ангельская дева была ослепительна. Утреннее солнце играло на её богатом алмазном венце, щедро рассыпая вокруг сверкающие искры и окутывая голову сияющим нимбом. Невесомое шёлковое одеяние летело по ветру, изгибаясь мягкими волнами, за спиной распластались огромные белоснежные крылья. Лицо ангела сияло небывалой красотой, синие глаза смотрели на мальчика с мягким упрёком и одновременно – с бесконечной, божественной любовью.

Трошка упал на колени, вцепился руками в чугунную ограду моста и заплакал от восторга.

(Жертва № 4. Михаил Врубель, «Царевна-Лебедь»)

* * *

– Мы ошиблись.

Первое, что малодушно почувствовал Митя, внимательно рассмотрев неизвестное «ангельское» лицо, – облегчение. Не Тамара. Не Полина. Значит, и она, и Соня в безопасности.

И тут же себя одёрнул. Не о том думаешь. Ещё одна девушка, пусть и незнакомая, убита. Значит, Визионер передумал? Или ему вообще не нужна была цветочная царевна? Из списка подозрительных лиц на балу никто замечен не был. Выходит, просчитались?

– А поганец вошёл во вкус. Вон какое шоу устроил, – проворчал Горбунов.

Приплытие «ангела» видели многие. Уж больно эффектное вышло зрелище. На мосту до сих пор толпились зеваки. Возле места, куда отбуксировали лодку с убитой, тоже собрался народ. И репортёры тут как тут. Огласки не избежать.

– Ты глянь, какая железная дева! – Кто-то из полицейских приподнял подол платья барышни, под которым обнаружился металлический каркас. – А я всё думал, как она в лодке стояла и не падала.

– Не Визионер, а инженер прям, – буркнул Семён. – Давайте-ка, ребятушки, освободим её от этой решётки.

С большим трудом барышню отделили от рамы и уложили на дно лодки.

– Глаза-то какие, ты посмотри! Как живая…

– А крылья! Лебяжьи вроде?

– Точно они. Это ж какая трудоёмкая работа.

– Ну надо же, Царица! – подошедший местный городовой вперился взглядом в лицо девушки.

– Царевна, – поправил Митя.

– Не. Это, брат, Царица! Её вся Хитровка под этим именем знает. А по паспорту – Анна Горелых.

– Так она местная знаменитость?

– Ещё какая! Известная на всю округу куртизанка. Девка простая, а замашки барские. Красивая очень. Была, – поправился городовой. – Когда ухажёр с деньгами попадётся – на широкую ногу жила. Пропивала всё – и опять по новой. Непутёвая. Ну хоть и вправду настоящей Царицей побыла напоследок. Упокой святой Орхус её беспутную душу. – Полицейский опустил голову и сложил пальцы пирамидкой.

Митя же, наклонившись, аккуратно отодвинул с шеи убитой край прозрачной фаты. Так и есть. След от укола. Всё, как и раньше. Знакомый почерк.

В Царицын флигелёк наведались чуть позже. Что там флигелёк – убогая деревянная хибара. Дорогие наряды вперемешку с рваным тряпьём. Битый хрусталь и дешёвая косметика. Пустые бутылки с окурками. Въевшийся в несвежее бельё запах табака, спирта и пота. Как можно прозябать в такой грязи? Самарин вспомнил детство. Они с папой тоже жили небогато, но в доме всегда был порядок. Отец на своём примере приучал Митю с малых лет держать в чистоте себя, вещи и жильё. Неплохо справлялись и без женских рук.

А тут… Сыщик считал себя небрезгливым человеком. В начале карьеры, помнится, вывернуло, когда впервые разложившегося утопленника увидел. На войне ещё, когда солдатику рядом голову разорвало, часть на Митю выплеснулась. Впрочем, тогда от неожиданности, скорее, стошнило. А в общем-то, на службе ко всякой мерзости привыкаешь. Но тут почему-то замутило.

Дмитрий вышел на улицу, вдохнул относительно чистый воздух. Горбунов понимающе протянул свою трубку: «На от, затянись, полегчает». Митя помотал головой.

– Снесут скоро эти развалюхи. – Семён обвёл взглядом хлипкие разномастные постройки вокруг. – Давно пора. Не та уже Хитровка, что в мою молодость. Злачное было место, опасное. То, что сейчас видишь – жалкие остатки. А всё равно живучая Хитровка, как клещ. Вцепилась и держится. Эх, надо было разом с ней покончить, а не отрезать хвост по частям.

Сыщик слушал Горбунова вполуха. Прав старый – хоть Хитровка уже и не та, а концы в воду прятать умеет мастерски. А тут и впрямь в воду получилось, не метафорически. В трущобах и не такие дела проворачиваются. А спросишь кого – никто не видел, не слышал, не знает. Круговая порука.

Митя мысленно представил себе чистоплюя Визионера в этих развалинах. Не сходится. Побрезговал бы. Или он расчётливее, чем представляется? Понял, что с Машей Барышкиной много шума вышло, и решил выбрать девушку попроще?

Одно понятно. Метод расследования «от жертвы» не годится. Пальцем в небо попали, сколько дней и сил потрачено зря.

Нет, лучше рассматривать дело «от преступника». Кто он и чего хочет. Мотив. Возможность. Средства. Если вошёл во вкус, то ради впечатляющего результата может стать не таким осторожным. Ошибётся. Обязательно ошибётся, это лишь вопрос времени.

А мы подождём.

* * *

– Он промахнулся.

Пару дней спустя Вишневский притащил в Митин кабинет «алмазную» корону и лупу.

– Еле обнаружил.

Тяжёлая серебряная корона, снятая с убитой девушки, выглядела помпезно и вычурно. Скорее, не корона даже – кокошник в русском стиле, щедро усыпанный драгоценными камнями.

– Она с виду роскошная, но по факту инкрустирована не бриллиантами, а горным хрусталём, – рассказывал Лев. – Однако топазы, гранаты, турмалины и жемчуг настоящие. Серебро высокой пробы. Сложная конфигурация. Штучная вещь. На уникальных изделиях обычно ставят клеймо. И оно есть.

Лев перевернул корону и навёл лупой на серебряное звено застёжки. Под увеличительным стеклом явственно проступила изящная монограмма из крохотных переплетённых букв «J» и «F». Редкая находка. До сих пор все вещи, которыми Визионер «одаривал» своих жертв, не имели ни бирок, ни вензелей, ни фабричных клейм. Молодец Вишневский.

– Я навёл справки, – продолжил Лев. – Эта вещь – из парюры[28] кутюрье Жюля Франка. Он создал её десять лет назад, специально для «Русских сезонов» в Париже, вместе с коллекцией нарядов. Набор уникальный – включает корону, колье, серьги и браслет, всё в единственном экземпляре.

– Жюль Франк… – задумался Митя. – Француз?

– Нет, москвич. Полагаю, что это псевдоним.

– Вот как. А кому гарнитур был продан после показа?

– Набор не продавался. Весь комплект хранится у создателя.

– Ещё любопытнее. Если бы такую редкую вещь украли – он бы наверняка известил полицию.

– Я проверил. Заявлений о краже не было.

– С этим Франком непременно надо поговорить.

– Пока не получится. Месье второго апреля отбыл на две недели в Италию вместе с супругой.

– Чёрт, как не вовремя.

– Здравствуйте, извините! – Соня, запыхавшись, вбежала в кабинет и перевела дыхание. – Я не хотела мешать, но мне Полина телефонировала!

Соня последние несколько дней места себе не находила. Ни Полины, ни её отца опять не было дома, прислуга ничего не знала, а звонить Самарину после прошедшего уклончивого разговора девушка не решалась. А тут с утра нашлась пропажа! Пересилив неуверенность, Софья всё-таки решила сообщить лично.

– Она за город уехала, сказала, что утомилась от постоянного надзора.

– А как мы утомились, – не удержался от сарказма Вишневский.

– Я рад, что с вами обеими всё в порядке, – улыбнулся Митя. – Лев, спасибо, отличная работа, можешь идти.

Последние дни сыщик чувствовал себя измотанным. С Соней вон невежливо совсем пообщался, когда провожал домой от училища. До сих пор неловко. Она-то в чём виновата? Хочет помочь, просто действует по своему усмотрению.

Но происшествие на реке, как ни странно, Самарина растормошило, прогнав мрачное настроение. А находка Вишневского разбудила привычный детективный азарт. Потрясающая зацепка. Корону надо беречь как зеницу ока. Для кутюрье будет достаточно и детальных фотографий. Побеседовать с ним определённо стоит.

– А это… – Софья подошла поближе и уставилась на корону. – Ещё одна, да?

– К сожалению. Барышня далеко не из высшего света, но, увы…

– Выходит, я направила всех по ложному следу, – расстроилась девушка.

– Ошибки случаются, Соня. Твоё предположение было хорошим, но неверным. Не огорчайся, такое бывает.

– И что теперь?

– Искать дальше. Тебе, случайно, не известно имя Жюль Франк?

– Модельер? Нет, мы не знакомы и не заказываем у него. Мама говорит, его стиль слишком претенциозный и вычурный.

– Эта корона – его авторства и была на очередной жертве. Вопрос в том, как она туда попала. Это я и собираюсь выяснить. Хочешь помочь?

– Правда? – обрадовалась Соня. – А то ты всё время говоришь, что я действую самовольно.

– Поэтому и предлагаю, пока ты не начала что-то выяснять в одиночку. Когда модельер вернётся в Москву, поедем к нему вместе. Сыграешь роль помощницы, стенографистки. Справишься?

– Я пишу быстрее всех в классе.

«Уж лучше пусть будет под моим присмотром», – посчитал Митя. Идея взять Соню с собой возникла спонтанно. Сыщик убеждал себя, что из вежливости нужно реабилитироваться за последнюю неудачную встречу. Любопытно, заметит ли Софья что-то, чего не разглядит он сам? А ещё просто хотелось увидеться вне службы, пускай и по делу. Мысль была внезапной и удивила Дмитрия не меньше, чем невольно вырвавшееся предложение.

Но сначала, конечно, стоит навести справки об этом кутюрье. О предосторожности забывать не стоит, особенно в присутствии симпатичной барышни.

Глава 18,

в которой самая непробиваемая защита даёт слабину

Кутюрье оказался Евгением Андреевичем. А вот фамилия «Франк» была настоящей.

– Но я предпочёл бы месье Жюль. Так привычнее.

Модельер принял сыщика и Соню в гостиной, где преобладали два цвета – голубой и золото. Каждая деталь интерьера всем своим видом говорила о достатке. Позолоченные рамки зеркал, ручки на тумбочках и комодах, барельефы на стенах. Белоснежный ковёр на полу. Массивная золочёная люстра. Шёлковые портьеры небесного цвета с золотыми кистями. В тон им диван и кресла с лазурной обивкой и гнутыми ножками.

На этом диване и восседал в данный момент хозяин дома, выгодно контрастируя со светлым интерьером. Сорокалетний месье Жюль был одет в чёрный, с тонким золотым кантом, бархатный халат поверх домашнего, опять же чёрного, костюма. Фигура подтянутая, русые волосы гладко зачёсаны назад, лицо гладко выбрито, глаза светло-серые, почти прозрачные, руки холёные, с перстнями и браслетами, хороший маникюр.

Софья тщательно фиксировала детали в блокнотик. Дойдя до описания рук, ненароком взглянула на свои. Да уж, у кутюрье и вправду маникюр получше будет.

Своей лощёной рукой модельер рассеянно поглаживал маленькую белую собачку с золотым ошейником, которая устроилась рядом на диване, и внимательно слушал Митю. Собачку Соня даже зарисовала и изумилась про себя, что на тёмном костюме месье Франка нет ни одной белой шерстинки. Умеют же люди быть такими аккуратными.

– Совершенно невозможно, – отрезал кутюрье, когда сыщик закончил свой рассказ. – Парюра находится в моём хранилище. То, что вы обнаружили – жалкая подделка.

Самарин достал фотографии. Снимки сделали чёткие, отличного качества, в том числе крупным планом – застёжку с монограммой. Жюль внимательно их рассмотрел, вглядываясь в детали.

– Должен признать, если это и фальшивка, то выполнена она весьма правдоподобно. Этот комплект уникален, я сам рисовал эскизы и прекрасно помню детали. Видите ли, я специализируюсь на одежде и обуви, драгоценности – не мой профиль. Но подходящих украшений для коллекции, которую я создавал под «Русские сезоны», не нашлось. Их изготовил ювелир по моим рисункам. Разумеется, я взял с него письменное обязательство не использовать нигде более эти модели. Уверен, он бы и не стал, репутация дороже.

– В таком случае можем ли мы взглянуть на оригинал? Чтобы, так сказать, удостовериться.

– Что ж… – Модельер заколебался. – Я убеждён, что с ним всё в порядке. Но вы, признаться, меня заинтриговали. Фальшивка сделана крайне искусно. Мы сходим в хранилище, хотя посторонние туда крайне редко допускаются. Но я человек порядочный и не хочу, чтобы меня обвинили в препятствовании следствию.

– Буду вам крайне признателен.

Хранилище располагалось на втором этаже особняка месье Франка, куда все трое поднялись по широкой лестнице – голубой ковёр и золочёные балясины, фигурные львы на торцах перил.

Остановились у массивной стальной двери. Подобные Митя видел разве что в банках. К чему такие меры предосторожности? Ещё больше сыщик удивился, когда Жюль достал из шкафчика на стене три «спасайки» и протянул две из них Мите и Соне.

– Надевайте.

«Спасайки» начали массово выпускать к концу войны. Когда на фронте участились газовые атаки, а противогазов не хватало, был срочно налажен выпуск защитных масок, которые тут же метко окрестили «спасайками». Себестоимость копеечная – прочная ткань с резинкой, которая плотно прилегает к лицу, и капля магии, дающая запас воздуха на десять-двенадцать минут. Митю на войне они не раз выручали. «Спасаек» наштамповали столько, что и после окончания военных действий остались солидные запасы. Пожарные ими часто пользуются. Да и в любом доме всегда найдётся пара штук – на случай утечки газа или задымления. Но зачем они в хранилище?

– Это ещё для чего? – спросил Митя.

– Стазис, – коротко ответил Франк.

Ну ничего себе! Дмитрий и Соня озадаченно переглянулись. Стазис теперь – вещь крайне редкая, раритетная. Воздух в нём мёртвый, для дыхания непригоден. Зато там не живут мыши и насекомые, не размножаются бактерии, нет пыли и влаги. В больших музеях осталась пара стазисных артефактов – для сохранности особо ценных экспонатов. У императорских магов наверняка сохранилось несколько штук. Но в частном доме?!

– Может, проще отключить его, пока мы в хранилище? – наивно поинтересовалась Соня.

Жюль окинул её снисходительным взглядом.

– Поверьте, ваши жизни, при всём уважении к органам правопорядка, гораздо менее дороги, чем мои модели. Эта коллекция бесценна. Артефакт работает двадцать четыре часа в сутки.

Соня молча натянула маску. Сыщик последовал её примеру. Кутюрье откинул железную панель на двери, и у Мити снова округлились глаза. Новейший кодовый английский замок! Одно из последних изобретений. Никаких ключей – лишь комбинация из четырёх цифр, которую надо набрать, крутя соответствующие рычажки. На лекции в сыскной полиции про такие замки рассказывали, вживую Дмитрий их ещё не видел и очень заинтересовался.

– Отвернитесь, пожалуйста, – вежливо, но настойчиво попросил хозяин дома.

Через несколько секунд щёлкнул открывшийся замок.

– Прошу.

Сыщик повернулся. На полу вдоль порога светилась тонкая голубая «нитка», обозначая границу стазиса. За дверью же открылся бездонный чёрный провал.

Чёрт, только не это. Не здесь. Не сейчас.

Митя обречённо понял, что не сдвинется с места, даже под дулом револьвера.

* * *

– Прошу вас, – нетерпеливо повторил Жюль. – Если через пятнадцать секунд не закрыть дверь, включится сигнальная сирена. Поверьте, будет очень шумно.

Митя понял, что не может пошевелиться и шагнуть в темноту. Боже, как стыдно, да ещё и при барышне. Спичку зажигать бесполезно – в стазисе гореть не будет. Почему он именно сегодня забыл фонарик?

«Зовам далёким не верь и крепко держи золотую дверь, там, за нею, желаний ад»[29], – всплыли вдруг строчки в голове. Откуда они взялись? Точно, Глеб же советовал в такие моменты вспоминать и читать про себя любые стихи. Главное, чтобы был ритм и рифма, сосредоточиться на них.

Помогла Соня. Словно почувствовала, что надо прийти на выручку.

– Ой, как там темно! – притворно ахнула она. – Можно я тебя под руку возьму? Боюсь оступиться.

Девушка ухватилась за Митин локоть, и это вывело сыщика из ступора. Соберись, Самарин, не позорься. Всего-то пару шагов сделать. Потом лампы включатся, должно же там быть освещение. Вместе проще. Дмитрий раздавил воздушную капсулу, зашитую в «спасайку», и деревянной походкой преодолел порог вдвоём с Соней. Франк зашёл следом, закрыл дверь и повернул выключатель. Яркий свет залил огромное помещение – уходящие вдаль вешалки, манекены, стеллажи, полки, шкафы… Понятно, почему тут было так темно – во всём хранилище ни одного окна. Лишь белые стены с четырёх сторон и одна дверь.

Митя даже не зажмурился от вспыхнувших ламп – после темноты он был бы рад и тусклой керосинке.

– Ого, сколько же здесь метров? – полюбопытствовала Софья.

– Около ста пятидесяти.

– И всё хранилище в стазисе? Надо же постоянно заряжать артефакт. Боже, это ведь безумные деньги!

– Оно того стоит. Мои модели, как я говорил, бесценны. На их сохранность не жалко никаких средств. Пойдёмте, у нас мало времени.

– А если не успеем? У вас же есть лишние «спасайки»?

– Внутри не держу. Я всегда верно рассчитываю время. Чем меньше здесь находятся люди – тем лучше для коллекции.

Соня поёжилась. Не хотелось бы вдруг задохнуться в этой гигантской кладовой.

Митя тоже находился под впечатлением. Этот модельер, верно, сумасшедший. Ради каких-то платьев тратить целое состояние на стазис, стальную дверь и кодовый замок! Проходя мимо стеллажей, сыщик обратил внимание на таблички с цифрами и буквами, закреплённые на стене.

– Позвольте узнать, что это за обозначения?

– Это моя собственная разработка системы хранения, классификации моделей. – Модельер отвечал с явным удовольствием. – Я присвоил номера всем цветам радуги, а также нейтральным – белому, серому и чёрному. Оттенки обозначены буквами. Таким образом, все вещи рассортированы по тону, и найти нужную можно очень быстро. У меня, конечно, есть полный каталог, но я и так помню каждую наизусть.

– Как интересно. И, наверное, очень удобно. Я бы не запомнил столько названий цветов.

– Весьма удобно, поверьте. Человек, между прочим, различает до пятнадцати тысяч оттенков. А нам, творцам, крайне важны нюансы. Вот взять, к примеру, платье барышни…

– А что с ним? – встрепенулась Соня. Платье было хорошее, практичное. Может, не очень нарядное, но она же стенографистку играет, вот и взяла самое неказистое.

– Цвет болотного торфа, четыре-ЖЛ. Довольно унылый и не очень модный. Знаю, рыжие девушки любят носить зелёный, но этот вам не идёт.

Соня надулась. Хорошо, что под маской незаметно. Вот грубиян.

– А вот ваш костюм, напротив, благородного оттенка, графитно-чёрный, ноль-АФ. – Жюль мягко пощупал ткань на Митином рукаве. – Прекрасный цвет и фактура.

– Ой, а что это? – Софья уже забыла, что хотела и дальше обижаться на модельера, очень уж интересное возникло на их пути платье.

– «Московская наяда», пятнадцатый год. В нём блистала на императорском балу княгиня Русанова, затмила всех. Я потом воссоздавал его вариации, чуть попроще. Не трогайте руками, умоляю.

Шёлковое, мелко плиссированное платье цвета морской волны стекало по манекену как вода. Юбка была расшита блестящими пайетками, которые к подолу сливались и превращались в подобие русалочьего хвоста, трансформируясь в длинный шлейф. Лиф и рукава украшали жемчужины и серебристые вышитые рыбки.

Надо признать, этот кутюрье умеет создавать красоту. Даже Соня с её нелюбовью к модным нарядам мысленно примерила на себя дивное одеяние. А через несколько метров обнаружила ещё одно чудо.

– Ой, а это что? Не могу понять, что за цвет.

Кружевное бальное платье с открытыми плечами буквально двоилось в глазах. Соня даже заморгала, решив, что просто устала от яркого света.

– О, это мой диамант «Jour-Nuit», «День-Ночь». Двенадцатый год, для графини Шуклиной. Все тогда как с ума посходили, спорили, какого же цвета платье – бело-золотое или чёрно-синее.

– А на самом деле?

– Настоящий творец не раскрывает своих секретов. Мы пришли.

Месье Франк открыл дверцы очередного шкафа и снял крышку с большой картонной коробки.

– Вот здесь хранится парюра. Как видите, всё…

Жюль запнулся на полуслове. И даже неискушённому в драгоценностях Мите стало понятно почему. Весь гарнитур в коробке был аккуратно разложен на синем бархате. И если колье, серьги и браслет не вызывали вопросов и вполне гармонировали между собой, то корона вызывающе блестела дешёвым металлом и разноцветными стекляшками. Хотя форму оригинала она повторяла в точности, и с нескольких метров их легко можно было спутать, но при ближайшем рассмотрении подлог был очевиден.

Как подделка попала сюда?

Митю прежде этого вопроса интересовала реакция модельера.

Жюль Франк выглядел потрясённым. Или он гениальный актёр, или на самом деле не знал, что хранит фальшивку.

– Пожалуй, это изделие мы тоже заберём и приобщим к делу, – сообщил сыщик.

Кутюрье даже не пытался возразить.

На выходе из хранилища Соня обнаружила, что от усердного черкания в блокноте (и зарисовки платьев на всякий случай) испачкала пальцы в грифеле.

– Извините, месье Жюль, где я могу привести себя в порядок?

– Туалетная комната слева, – рассеянно махнул кутюрье.

Быстро помыв руки, девушка вернулась в пустой уже коридор и возле входа в хранилище обнаружила приоткрытую дверь. Любопытство пересилило. Софья сделала несколько шагов внутрь. Судя по всему, это кабинет Франка. Жаль, трудно разглядеть интерьер – тяжёлые шторы плотно задёрнуты. Просматривается силуэт большого стола буквой «Т», с кучей бумаг, манекен, обёрнутый белой тканью, ещё один без одежды, слева камин, над ним картина. Кажется, портрет крупного мужчины или полной дамы.

В комнате витал лёгкий аромат духов и еле уловимый запах свежей масляной краски. Соня как раз принюхивалась, когда сзади внезапно раздалось «кхе-кхе». Лакей. Как не вовремя.

– Простите, я ошиблась дверью.

– Я провожу.

* * *

В гостиной, куда вернулась Соня, отчётливо пахло валерианой. Франк по-прежнему пребывал в лёгком шоке. Не переигрывает ли? Или вправду озадачен?

– Месье Жюль, – мягко начал Митя. – Я понимаю ваше потрясение.

– Это ужасно, ужасно. – Модельер обнял собачку, которая запрыгнула к нему на колени и начала лизать руки.

– В ваших интересах сообщить нам, при каких обстоятельствах вы последний раз видели настоящую корону.

– Мне её вернут?

– До тех пор, пока она является вещественным доказательством, корона останется у нас. Её сохранность я гарантирую. Чем подробнее вы расскажете, кто её брал и где она была, тем быстрее её возвратят.

– С момента премьеры в десятом году она хранилась здесь. А год назад, – Франк глубоко вздохнул, – княгиня Русанова одолжила драгоценности для своего юбилея. Она моя давняя клиентка и подруга, я не мог отказать. Я и сам был на этом приёме, парюра собрала много комплиментов. Наутро мой секретарь вернул набор украшений в хранилище.

– Сам?

– Нет, конечно. Код от замка известен только мне. Я его впустил и убедился, что он поставил коробку на место.

– И вы не проверили содержимое?

– Я и помыслить не мог, что, возможно, произошла подмена. Взглянул издалека, показалось, что всё в целости.

– Этот секретарь всё ещё у вас служит? Как его зовут?

– Алекс. Такой обходительный молодой человек. Нет, он уехал. Просто однажды утром не явился. Через несколько дней после того юбилея. Знаете, он всегда мечтал вернуться в Париж, мы туда ездили на показ мод. Думаете, Алекс мог подменить драгоценности? Такой воспитанный юноша, я бы никогда не подумал.

Франк задал вопрос с таким простодушием, что Митя чуть не поперхнулся. Да тут дураку понятно, что ушлый секретарь подложил фальшивку и сделал ноги.

– Вы не пытались его искать?

– Пробовал, но он при устройстве на должность дал не тот адрес. Видимо, просто перепутал от волнения.

«Идиот, – подумала Соня. – Или прикидывается идиотом». Модельер ей не нравился. Софья быстро застрочила карандашом в блокноте, опустив голову. А то заметит ещё – скрывать эмоции новоявленная стенографистка совершенно не умела. «А вот Митя молодец, – отметила мимоходом. – Сидит с бесстрастным лицом, слушает эти глупости. Как у него терпения хватает?»

– Месье Жюль, давайте предположим, что ваш секретарь ни при чём. Была ли у ваших сотрудников, слуг возможность подложить подделку в хранилище позже? Может, кто-то подсмотрел комбинацию цифр?

– Невозможно. Я крайне предусмотрителен.

«Ага. Только нанимаешь всяких прохвостов», – съязвил мысленно Митя.

– Вы сами видели, – продолжал Франк. – Вход в хранилище возможен только в моём сопровождении. Дверь можно держать открытой не более пятнадцати секунд, потом включается сирена. Если некто и смог бы проникнуть туда, он должен знать и внутренний код, который отличается от внешнего. Ну или быть чемпионом мира по бегу.

– Или взять большую пачку «спасаек» и сидеть внутри, перебирая цифры, – вставила Соня.

– Десять тысяч комбинаций, – Митя вспомнил часть лекции о кодовых замках. – Если даже по несколько секунд на один код, понадобится больше суток. Сомневаюсь.

– И правильно делаете, – сказал Франк. – После трёх неверных попыток замок блокируется на один час. Никаких «спасаек» не хватит.

Определённо, этот кутюрье просто помешан на безопасности.

Собачка на коленях у Франка вдруг заворочалась и негромко залаяла. В гостиную вошла девушка или же дама – высокая блондинка с уложенной модными волнами стрижкой, в облегающем синем платье на тонких лямках. Соня пыталась определить возраст – лет тридцать, но хочет выглядеть на двадцать, очень за собой следит. Такие большие глаза с поволокой без сильного макияжа не сделаешь. Выглядит как киноактриса.

– Дорогая, ты спустилась, – улыбнулся Франк. – А у нас, как видишь, внезапные гости из полиции.

Дама удостоила гостей лёгким кивком и присела в кресло.

– Моя супруга и муза – Натали, – представил её кутюрье. – Дорогая, ты не представляешь, произошла чудовищная трагедия. Кто-то подменил в хранилище корону из алмазной парюры русской коллекции. Полицейские подозревают, что это совершил Алекс. Помнишь моего секретаря Алекса?

– Это такой смазливый блондинчик?

– Нет, то был Поль. Алекс кудрявый брюнет, с римским носом.

– Прости, Жюль, они для меня все – на одно лицо.

– Какая трагедия. Вообразить себе не могу. Такой благовоспитанный, вежливый юноша…

– Милый, я давно тебе говорила – секретарей надо нанимать не по внешности, а за профессиональные качества.

– Он был очень исполнителен.

– О да.

Кресло с Натали буквально источало иронию.

Митя с Соней переглянулись. Кажется, пора покинуть этот дом. Не хватало ещё слушать чужие семейные ссоры. Дмитрий поднялся:

– Благодарю за оказанную помощь, месье Жюль, мадам. Буду держать вас в курсе дела. Один маленький вопрос напоследок – где вы были в ночь на первое апреля?

– Где я был? – слегка растерялся Франк. – Боже, это было так давно. Вероятно, дома, с женой. Точно, был дома. Да, дорогая?

Митя не обратил внимания, а Соня заметила на лице Натали внезапную вспышку гнева. Буквально на мгновение. Потом муза взяла себя в руки, ослепительно улыбнулась и подтвердила:

– Разумеется, мы всю ночь были дома.

Голос у мадам Франк был приторный, как медовая нуга.

* * *

– Ну как, я справилась? – спросила Софья, когда они ехали обратно.

– Вполне, – одобрил Митя. – Из тебя вышла прекрасная стенографистка. Заметила что-нибудь интересное?

Соня порозовела от похвалы.

– Да. Во-первых, месье Жюль крайне озабочен мерами безопасности, но ужасно неразборчив в выборе помощников. Разве это логично? По-моему, нет.

– Я тоже вижу здесь противоречие. Что-то не сходится.

– Во-вторых, его, возможно, не было дома в ту ночь. Жена очень странно отреагировала, когда он попросил её подтвердить алиби. Она разозлилась. Но всё равно его прикрыла.

– Да? Я не заметил. Но если ты это видела – верю.

– И, в-третьих, мне кажется, он недолюбливает женщин.

Митя расхохотался.

– Почему это? Франк посвятил им всю свою жизнь – он их одевает, создаёт для них наряды, воплощает их мечты. Да он женат практически на кинозвезде!

– Я так чувствую, вот и всё.

– Соня, я думаю, ему просто не понравилась лично ты. Да, это обидно, но, может быть, не стоит обобщать?

Соня неопределённо махнула головой, но осталась при своём мнении.

На самом деле было ещё четвёртое важное наблюдение. Кажется, отважный сыщик боится темноты. Но об этом Соня благоразумно решила не спрашивать.

Глава 19,

в которой нет единства, но идёт борьба противоположностей

– Любезный Анисим, а где у вас тут можно перекусить? – Полина Нечаева была само обаяние.

Лицо студента Самокрасова выражало широкий спектр эмоций. Любезность в этот список не входила, даже при обширной фантазии.

– Перекусить?

– Ну да. Пообедать. Потрапезничать. Заморить червячка. Полакомиться. Продегустировать блюда. Поесть от пуза…

– Я понял. На соседней улице есть кафе.

– Нет, это неинтересно. Где едят студенты?

– В столовой, во флигеле во дворе. Не думаю, что вам там понравится.

– А это позволь мне решать. Проводишь нас? Соня, пошли.

Озадаченный Самокрасов молча подчинился.

К пятому занятию на курсах Полина освоилась совершенно, хотя рисовала по-прежнему лишь то, что считала нужным, и в своей манере. Преподаватель не возражал, ученики были сосредоточены на собственных успехах, и лишь Анисим продолжал смотреть волком на обеих девушек в классе. И если Соню он просто игнорировал, то к барышне Нечаевой испытывал нескрываемую неприязнь.

«И зачем ей сдалась столовая?» – размышляла Соня по пути к флигелю, наблюдая, как впереди уверенно шагает подруга – размахивая полами широкой юбки-брюк. Нет, перекусить, само собой, хотелось невероятно – через два часа набросков вазы с фруктами Софья была готова съесть и яблоки из папье-маше, и даже восковой виноград. Но студенческая трапезная?

Два небольших помещения со сводчатыми потолками оказались вполне уютными. Чисто выскобленные деревянные столы с нарезанным хлебом, натюрморты, явно нарисованные учениками прямо на белёных стенах, запах каши и компота.

– Обед с мясом – четвертак, без мяса – пятнадцать копеек, тарелки и ложки там, – указал Анисим и первым взял себе посуду. Налил у старухи миску пустых щей и прошёл в самый дальний угол. Через минуту к нему подсели и две девушки. Студент удивлённо уставился на них – в помещении было не меньше десятка пустых столов.

Соня понюхала суп. Пахнет неплохо. И хлеб свежий. Полина отломила горбушку и уставилась на Самокрасова ясными синими глазами.

– А скажи мне, дорогой Анисим, почему ты ко мне так пристрастен?

– Кто вам такое сказал?

– Тебе. Давай без этих сантиментов. Откровенность за откровенность. Я же вижу, тебя аж коробит от моего присутствия.

– Ладно, – студент отодвинул тарелку, – раз сами вызвались. Я седьмой год здесь учусь и таких, как вы, повидал достаточно.

– Каких – таких? – прищурилась Полина.

– Богатых бездельников. Вам учёба не нужна, от скуки маетесь, зная, что всё оплачено и никто не отчислит. Вам с рождения всё дано, а ни рвения, ни таланта нет. Занимаете чужие места, а одарённые, но неимущие, пробиться не могут.

– А ты, значит, у нас из одарённых и неимущих, сам себе дорогу пробиваешь?

– Прорубаю. Я с серебряной ложкой во рту не родился, сам в люди вышел, вопреки происхождению. Своим трудом всего добился. От вас, толстосумов, одна польза – деньги и связи. Ни к чему более вы не пригодны.

– Вот как. В нашем классе есть и состоятельные юноши, но что-то ты к ним не так предвзят. Зубы не скалишь, лебезишь. А я прям как заноза в глазу. Что так?

– Вы избалованная вертихвостка и нахалка. Не понимаю, почему Ганеман вас терпит. Просили откровенности? Вот она. Такой, как вам, тут делать нечего. В социалистку играете? Не стоит. Идите вон на свои танцульки или к куафёру, закажите новое платье. Не марайте свои белые ручки.

– Вот эти? – Полина помахала ладонями.

– Они самые.

– Знаешь, Анисим, – девушка придирчиво окинула его взглядом, – в американских барах ковбои практикуют забавную игру – ристреслинг, рукоборье. Это когда подраться нельзя, а поговорить по душам хочется. Так вот, Анисим, есть у меня большое желание душевно с тобой побеседовать. Ты правша или левша?

– Что за… Не собираюсь я с вами бороться! И говорить не хочу! Оставьте меня в покое!

– Ну уж нет. Ты меня кисейной барышней назвал, вот и проверим, кто тут из какого теста. Руку давай! Или боишься?

Полина поставила локоть на стол и повернула ладонь как для рукопожатия. Соня наблюдала, как на лице студента идёт внутренняя борьба – челюсти нервно сжаты, брови сдвинуты, глаза бегают. В какой-то момент показалось, что он просто сбежит. Наконец Самокрасов принял решение и тоже поставил на стол правую руку.

– Не хочу сделать вам больно. Вы всё-таки девушка. Но раз уж так настаиваете…

– А ты попробуй. Если что – претензий иметь не буду. Соня, ты свидетель. И не вздумай поддаваться!

– Может, не надо? – Софья запоздало попыталась вмешаться, но никто не обратил на это внимания.

Противники сцепили руки.

Соня беспокоилась. Что за спектакль устроила Полина? Она, конечно, девушка рослая, крепкая, но и студент не доходяга – худой, но жилистый. Вон как мышцы вздулись на шее и запястье.

Замок из стиснутых рук дрожал, сохраняя хрупкое равновесие. Самокрасов выглядел удивлённым – видимо, соперница и впрямь оказалась сильнее, чем он рассчитывал. Студент стиснул зубы и усилил нажим. Конструкция из сжатых ладоней опасно закачалась.

– Вот этой самой белой ручкой, – Полина наклонилась к противнику и заглянула прямо в тёмные бешеные глаза, – я в одиннадцать лет построила первый плот. Пилой и молотком. Все пальцы отбила, но сделала. Этой самой рукой я автомобильное колесо меняла на гонках. Ты домкрат поднимал хоть раз в жизни, а? Вывих сможешь вправить? Копать умеешь? Из ружья стрелял когда-нибудь? Знаешь, какая отдача от двустволки? Седло на лошадь сможешь закинуть?

Анисим покрылся испариной. На лбу вздулись вены. Ногтями левой он вцепился в край стола. Правая рука дрожала. Пальцы побелели.

– Молчишь? – продолжала девушка. – Так я и думала, что ты тяжелее кисточки в руках ничего не держал. Ничтожество.

Резким рывком Полина припечатала руку студента к столешнице.

– Пойдём, Соня, что-то у меня аппетит пропал.

Суп из опрокинутой от удара тарелки быстро разливался тёмной лужей.

* * *

– Зачем вы меня позвали?

Появление в Убойном отделе звёздной Натали Франк произвело фурор. Горбунов звонко прищёлкнул языком, Лев засмущался и зарылся в бумаги, а Мишка начал суетиться больше обычного – принёс кресло получше, смахнул с него несуществующую пыль, предложил чаю, кофию, лимонаду, воды, спросил, не дует ли из окна, не слишком ли жарко… Потом просто бесцельно вился вокруг, пока не выскочил из кабинета под суровым Митиным взглядом.

«Хороша», – размышлял сыщик, разглядывая идеальные лицо и фигуру посетительницы. Натали, надевшая сегодня красное, изящно опустилась в предложенное кресло и закинула ногу на ногу. Тонкая ткань платья натянулась, подчёркивая крутой изгиб правого бедра. А когда мадам небрежно откинулась на спинку кресла, глубокое декольте съехало на пару сантиметров вниз, оставляя, впрочем, ещё достаточно места для воображения.

Шляпка в тон наряду бросала на лицо Натали лёгкую розовую тень, отчего мадам выглядела свежо и загадочно. На первой встрече Дмитрия больше интересовал сам месье Франк, но теперь наедине Самарин разглядел жену модельера внимательно. Да, кутюрье отхватил редкий бриллиант. Блестящий и твёрдый. Митя ещё в прошлый раз догадался, что характер у супруги модельера непростой. Как же её разговорить?

– Мадам Натали, я всего лишь хотел побеседовать с вами наедине.

Лёгкое разочарование на лице. Ну да, она привыкла к мужскому вниманию и, видимо, немного устала от него. Наверное, думает, что сыщик тоже поддался обаянию и просто захотел встречи «тет-а-тет».

– Признаться, я очарован вашей…

Насмешка в глазах, ожидание штампованного комплимента.

– …выдержкой.

Слегка удивлена. Ну хоть уже не скучает.

– Вы так стоически перенесли новость о происшествии в вашем доме. Знаете, редко встретишь даму с таким потрясающим самообладанием.

Слабая заинтересованность.

– Поэтому я обратился к вам лично. При всём уважении к вашему супругу, очевидно, именно вам он во многом обязан своей славой. За каждым успешным мужчиной стоит женщина. Кажется, так говорят?

Неопределённый кивок. Попал? Или не попал?

– Боюсь ошибиться, но мне представляется, в вашей семье вы олицетворяете прагматичность и здравомыслие. А месье человек импульсивный, увлекающийся…

– Он творец. Этим всё сказано.

Фух. Ну хоть что-то наконец выдала.

– Знаете, мало кто помнит, но пятнадцать лет назад я уже блистала на показах, а он был начинающим неизвестным модельером. Это я привела его в мир высокой моды, стала его вдохновением.

– Примите моё искреннее восхищение. Без вашей протекции он бы вряд ли смог добиться такого успеха. Мне кажется, месье – человек порывистый, эмоциональный и не очень разборчивый в знакомствах.

– Не без того, – вздохнула Натали. – Он так печётся о своей коллекции, но порой бывает безгранично доверчив к совершенно незнакомым людям. Эта бесконечная череда секретарей… Вы не представляете, как это утомляет.

– Меня это тоже тревожит. Боюсь, ваш супруг связался с не очень честными людьми, и происшествие с короной может отразиться на его репутации. А значит, не ровён час, и на вашей.

Тонкие брови нервно дёрнулись. Насторожилась.

– И что я могу сделать?

– Помочь месье Жюлю. Вы знаете, с кем он общается. Может быть, заметили каких-то подозрительных людей в последнее время?

Натали задумалась. Поменяла положение ног, продемонстрировав не менее идеальный изгиб левого бедра.

Размышляет. Внутренне приценивается. Знакомства мужа ей явно не нравятся. Воспользуется шансом избавиться от неугодных ей персонажей?

– Сейчас у него нет помощника. Но несколько месяцев назад он начал общаться с каким-то студентом. Иногда днём, иногда вечерами куда-то уезжают или приезжают. Не знаю, что у них за дела. Слышала лишь, что они обсуждают картины. Этот студент, видимо, художник.

– Как он выглядит?

– Худой, растрёпанный такой, нервный. Неприятный человек. Жюль называл его Анисим.

– Он был в вашем доме в ту ночь, о которой я спрашивал?

Пауза. Торгуется. Сдать или не сдать? Что меньше навредит?

– Да. Он что-то привёз в большом ящике.

* * *

Студент Самокрасов занимал комнату на мансардном этаже общежития для художников в Богословском переулке, так называемой «Ляпинке». Неплохо устроился – живёт один, остальные-то по трое-четверо в одной комнатушке ютятся.

– Что вам нужно?

Анисим открыл дверь и опешил. Да, представительная делегация пожаловала с утра – сыщик Самарин, Горбунов и два крупных урядника.

– У нас ордер на обыск. – Дмитрий помахал бумагой.

– По какому праву? За что? – Студент не скрывал раздражения.

Митя, не обращая на него внимания, прошагал внутрь комнаты. Какой творческий беспорядок, а говоря по-простому – бардак. Узкая кровать со смятым бельём. На столе рисунки вперемешку с остатками вчерашней трапезы. Холсты и подрамники свалены кучей. У мансардного окошка – мольберт, наскоро завешанный тряпкой. Запах краски. Самарин мельком взглянул на руки Анисима – тоже в краске. Потом подошёл к мольберту и, невзирая на протестующие вопли, резким движением сдёрнул ткань. Повернулся к студенту:

– Не изволите объясниться, Самокрасов?

– В чём объясниться? Я не понимаю.

– Почему вы рисуете следующую жертву?

– Какую жертву? О чём вы?

– Не прикидывайтесь идиотом, всё вы понимаете, – сыщик достал наручники. – Анисим Самокрасов, вы задержаны по подозрению в убийстве четырёх человек.

* * *

«Помариновать бы его в арестантской подольше. Может, и язык бы развязался», – размышлял Митя, разглядывая хмурого студента, сидящего напротив. Тот, будучи во время задержания буен и горяч, теперь сделался угрюм и неразговорчив. Неприветливое лицо Анисима украшал синяк на левом глазу. Неразумно сопротивляться аресту. Сам виноват.

«Начать издалека или сразу зайти с козырей?» – думал Самарин. Пожалуй, второе. Надо вывести его из себя.

– Обыск в вашей квартире, Самокрасов, показал много интересного. Особенно мне понравилась одна находка. Она многое объясняет. Вы поэтому решили убивать женщин?

Сыщик достал из кармана и поставил на стол найденный в жилище студента пузырёк: «Стимулол д-ра Глэза. Средство для лечения полового бессилия».

Худые щёки Анисима пошли красными пятнами.

– Молчите? – продолжал Дмитрий. – Тогда я расскажу за вас. Талантливый юноша из бедной семьи поступает в художественное училище, но оказывается недостаточно талантлив. Мы нашли при обыске кучу ваших полотен. Ни одно из них не продано, так ведь? А ещё отыскали множество набросков копий известных картин. Не поясните зачем? Я уже не говорю про портрет следующей жертвы убийства, но об этом мы ещё подробно побеседуем. В общем, творчество ваше оказалось никому не интересно, и вы начали с горя играть на скачках. Мы обнаружили целую коробку билетов от тотализатора. Игрок из вас тоже вышел негодный. Ни одного выигрыша. Потрясающее невезение. Я даже сочувствую, правда. Казалось бы, может, стоит забыть о творчестве и строить тихое семейное счастье? Но и здесь вышла неудача. Мне рассказали о вашем отношении к девушкам в училище. По-моему, всё очевидно. Вы не состоялись ни как художник, ни как мужчина и поэтому решили мстить. Признайтесь, Самокрасов, снимите груз с души.

– Мне не в чем признаваться. У вас больная фантазия, – глухо проворчал студент.

– Мои так называемые фантазии подкреплены уликами, тут вам не отвертеться. Вы лично занимались календарём и теперь воплощаете по нему свой чудовищный план. Ваша ненависть к женскому полу очевидна, и на то есть медицинское доказательство. – Митя указал на пузырёк на столе. – Ни одна жертва не подверглась половому насилию, и ваш недуг лишь подтверждает вину. Вы работаете сторожем в театре Корша и имеете беспрепятственный доступ к костюмерной. Я её посетил, там чёрт ногу сломит, и пропажи нескольких костюмов никто просто не заметит. Вы были в доме Франка в ночь убийства. Вас видели с грузом. Привезли туда труп? Или реквизит? Корону у кутюрье раньше взяли? Или он сам отдал? Он с вами в сговоре? Отпираться поздно, Анисим. У вас есть мотив, возможность и средства для совершения преступлений. Чистосердечное признание – ваш единственный шанс.

– Ненавижу. Ненавижу вас всех. – Студент поднял на Митю яростные тёмные глаза.

– О, это я сразу заметил. У вас, как это сказать, хроническое недовольство всеми и всем. Вы живёте за счёт раздражения и гнева, это ваша движущая сила. Что ж, возможно, пожизненная каторга научит вас хоть немного ценить то, что у вас было когда-то. Поверьте, там и не таких ломают.

– Все вы одинаковы, фараоны. Спихнуть на невиновного и закрыть дело побыстрее. Нет уж, не выйдет. Ничего я вам не скажу. У меня есть право на телефонный звонок. Вы обязаны его предоставить.

– Я и не препятствую, Самокрасов. Звоните. Но это вас уже никак не спасёт. Утром продолжим.

Глава 20,

в которой у одного задержанного появляются сразу два защитника

– Ну что, Самокрасов, не надумали посодействовать следствию?

За время, проведённое в арестантской, студент похудел ещё больше, но разговорчивее не стал. Митя накануне попросил подобрать ему сокамерников «поинтереснее», но «чтоб без рукоприкладства». Так что ночь Анисим провёл в приятной компании не особо чистоплотного забулдыги и незадачливого гиганта-плотника, который попался на краже. Плотник, хоть и великанского роста, нрава был смирного, зато всю ночь громко пел заунывные песни, сокрушаясь о своей горькой доле. Выпивоха подпевал сиплым фальцетом. Уснёшь тут. Вон, глаза у задержанного совсем красные.

Митя был почти уверен, что студент – и есть искомый душегуб. Всё сходится. Надо лишь немного поднажать. Пусть расскажет подробности, и дело закрыто. А этот упрямый художник продолжает играть в молчанку.

– Ладно, давайте по порядку. В момент ареста вы рисовали портрет. Вы не хуже меня знаете, что именно эта репродукция открывает месяц май на календаре. Хотели вдохновиться перед тем, как совершить очередное убийство?

– Можете не отвечать, – уверенный голос раздался из приоткрывшейся двери, и Митя тотчас увидел его обладателя. Плотный мужчина лет пятидесяти: скуластое, угловатое лицо с широко расставленными глазами, длинные тёмные волосы, тронутая сединой борода, шерстяной коричневый костюм с золотой цепочкой часов, свисающей из нагрудного кармана.

– Вы, простите, кто? – спросил Дмитрий.

– Я поверенный господина Самокрасова, Левко Василий Иванович. И дальнейшая беседа с ним будет вестись в моём присутствии.

Адвокат невозмутимо прошёл в кабинет и уселся возле Анисима. Митя на пару мгновений растерялся. Какой поворот событий. Фамилия Левко была широко известна не только в полицейских кругах. Самарин слышал её часто, но лично встретился впервые. Один из самых лучших, дорогих и изворотливых адвокатов Москвы. Бесплатно он не работает. Не в его правилах.

– Вас били? – Василий Иванович озабоченно рассматривал синяк под глазом подзащитного.

– Сопротивлялся аресту, – ответил за Анисима сыщик.

– Старая песня, – скептически парировал адвокат.

– Любопытно, откуда у бедного студента средства на столь престижного юриста? – Дмитрий решил показать, что и ему не чужда критичность.

– Мои услуги оплачены. Это всё, что вам необходимо знать. Итак, в чём подозревают господина Самокрасова?

– В причастности к смерти четырёх девушек. И подготовке к убийству пятой.

– Вы полагаете, что мой подзащитный – и есть ваш вожделенный Визионер?

– Откуда вы знаете это прозвище? Это внутренняя информация.

– У меня свои источники. Так на чём основаны ваши подозрения?

– Самокрасов лично занимался календарём, который по сути есть план убийств на год.

– Во-первых, на моём клиенте была лишь техническая часть, не он выбирал портреты. Арестуйте тогда уж непосредственных заказчиков, всю дюжину персон. Во-вторых, календарь получили по крайней мере человек пятьсот. У меня он, кстати, тоже есть. Приятная вещица. Меня тоже подозревать будете?

Митя пропустил колкость мимо ушей.

– Самокрасов рисовал копию портрета следующей жертвы.

– Он рисовал копию. Точка. Это что, запрещено законом? Насколько мне известно, все студенты училища так делают. Это часть процесса обучения – воспроизводить полотна известных мастеров, чтобы понять их технику. То, что на картине был образ предположительно следующей жертвы – чистое совпадение. Вы обнаружили копии других популярных произведений?

– Да, их было достаточно.

– И все с календаря?

– Только одна.

– Вот и ответ. Дальше.

Самарин нервничал. В глубине души он, конечно, понимал, что обнаруженные улики – косвенные. Но всё так отлично складывалось! Всего-то надо было дожать студента. А теперь он ни слова не скажет без одобрения юриста. Как некстати этот стряпчий, провалиться ему в тартарары.

Митя поставил на стол уже знакомый пузырёк с лекарством от импотенции:

– Это найдено в доме вашего клиента. Если вы осведомлены о кличке душегуба, то, вероятно, знаете, что он не надругался ни над одной жертвой.

– Может, потому, что убийца – женщина? Не приходила вам в голову такая идея? И каким образом «Стимулол» компрометирует моего подзащитного? Если честно, я бы на его месте подал иск к полиции о защите доброго имени и достоинства. Господин Самокрасов испытывает определённую дисфункцию организма, которая причиняет ему невыразимые моральные и физические страдания. А вы усугубляете его травму, издеваясь над его увечьем. Вам не совестно играть на болезни несчастного человека?

Вон как повернул. Верно говорят, хороший адвокат способен из обвиняемого за секунду сделать пострадавшего.

– В ночь убийства ваш клиент был замечен в доме кутюрье Франка, куда привозил какой-то груз. И, замечу, украшение авторства месье Жюля было надето на очередную жертву. Это тоже совпадение?

– Насколько мне известно, несколько дней назад месье Франк подал заявление на розыск бывшего секретаря за подмену хрустальной короны, совершённую в прошлом году. Мой подзащитный в глаза её не видел. Ведь так, Анисим?

Студент кивнул.

– А что касается ночного визита в дом модельера, это личные дела моего подзащитного с известным и уважаемым человеком. К вашему расследованию они не имеют никакого отношения. Разве дом кутюрье считается местом преступления?

– Нет.

– Тогда это вас не касается.

– Что он привёз в ящике? Если это и впрямь не имеет отношения к преступлению, я больше не буду спрашивать про его дела с месье Жюлем.

Самокрасов и адвокат переглянулись. Потом студент наклонился к Левко и что-то прошептал ему на ухо. Последний внимательно выслушал и успокаивающе похлопал подзащитного по руке.

– Мой клиент привёз написанную им собственную картину по заказу месье Франка. Это все ваши доводы, господин сыщик?

– Анисим – ночной сторож в театре. У него есть доступ к костюмерной и реквизиту.

– Театр заявлял о пропаже каких-то вещей? Может быть, сотрудники опознали свои наряды на убитых девушках?

Тон у поверенного стал издевательским. Митя молчал. Казавшиеся весомыми доказательства рассыпались на глазах.

– Позвольте поинтересоваться, – продолжал адвокат. – У вас есть прямые улики, указывающие на господина Самокрасова? Следы, отпечатки пальцев? Показания свидетелей? Вещи убитых найдены в его доме? Орудие преступления? Ничего? Тогда о чём мы тут говорим?

– У него нет стопроцентного алиби на даты убийства. Он живёт один, некому подтвердить его непричастность.

– Но и причастность тоже некому. Разве кто-то видел его на месте убийства и опознал? Насколько мне известно, у вас нет даже примерного описания преступника. Так что увольте, Дмитрий Александрович, но ваши домыслы – пшик. Вам просто не нравится мой клиент, зато он удобный претендент на роль душегуба. Да, он вспыльчивый и несдержанный человек, но это не повод делать из него убийцу без всяких на то доказательств. Признаться, я в вас разочарован.

– А я вроде не давал вам повода очароваться. – Митя от злости сорвался на грубость. Всё идёт кувырком.

Василий Иванович покачал головой:

– Эх, дерзость юности. Я ведь о вас наслышан. Молодой, перспективный, коллеги о вас хорошо отзываются. Я так надеялся, что в полиции наконец появились новые люди – прогрессивные, интеллигентные, избегающие устаревших экзекуторских методов, уважающие закон… А вижу, простите, то же, что и всегда. Жонглирование косвенными уликами и огульные обвинения. Жаль, очень жаль…

– А вот морали мне читать не надо, Василий Иванович. Уж кому-кому, а не адвокату произносить мне проповеди о манипуляции законами и чистоте ведения дел. Я тоже, знаете ли, наслышан.

– Туше. – Левко развёл руками и широко улыбнулся. – Так что, мой клиент свободен?

Митя лихорадочно соображал, вспоминая, не упустил ли он важной зацепки. Неужели все кончились? Нельзя так просто упускать этого студента!

– Минутку. – Митя открыл ящик стола, куда сложил некоторые из найденных у Самокрасова вещей. Вот оно! – Что ж, с обвинениями в убийстве мы пока повременим, но другое правонарушение вашего подзащитного я оставить без внимания не могу. И, боюсь, в доказательство этого проступка есть самые что ни на есть прямые улики.

Дмитрий поставил на стол коробку, доверху набитую билетами тотализатора. На купонах явственно читались надписи кривыми буквами: «Мустанг», «Сизарь», «Хвалёный»…

– Ваш клиент, Василий Иванович, – заядлый тотошник[30]. В этом сомнений нет. На билетах его почерк и отпечатки пальцев. Уверен, Анисима с удовольствием опознают многие завсегдатаи ипподрома. Вы отлично разбираетесь в законах. Игра на скачках и бегах запрещена воспитанникам всех учебных заведений. Так что господин Самокрасов до решения суда пока погостит у нас.

Студент, который совсем было расслабился, теперь снова напрягся, и Митя наконец уловил страх в тёмных глазах. А вот это и вправду серьёзно. За азартные игры могут и исключить. Анисим умоляюще уставился на адвоката.

– Не волнуйся, – по лицу Левко пробежала тень недовольства. – Я всё улажу. Сейчас же запрошу рассмотрение дела у мирового судьи на ближайшее время. Постараемся отделаться штрафом. Пару часов ещё побудешь здесь. Ничего никому не говори без моего присутствия.

Василий Иванович резко встал и направился к выходу.

– И ещё, Дмитрий Александрович. – Адвокат задержался в дверях. – Интересы месье Франка и его супруги тоже представляю я. Если у вас впредь возникнут к ним вопросы, прошу первым долгом обращаться ко мне.

Студент снова успокоился и даже изобразил какое-то подобие улыбки. Интересно, кто же всё-таки оплатил ему дорогого адвоката? Уж не сам ли Жюль Франк?

* * *

– К сожалению, на этот раз у вашего ученика серьёзные неприятности.

Стараниями поверенного Анисим после уплаты штрафа устроился в частной больнице для «лечения нервов». Заведение охранялось не хуже тюрьмы. Что ж, пусть сам подозреваемый пока недосягаем, зато с его знакомыми можно поговорить более детально. Был, помнится, в училище преподаватель, у которого Самокрасов работал помощником. Ганеман, кажется?

Учителя Дмитрий нашёл в примыкающем к натурному классу небольшом кабинете. С облегчением отметил отсутствие картин – кажется, это расследование привьёт ему стойкое отвращение к живописи на всю оставшуюся жизнь. Тут везде лишь фотокарточки какой-то брюнетки, да из-за стёкол книжного шкафа сверкает очками чучело бобра в цилиндре. Ну и причуды у этой творческой богемы.

– Крайне досадно это слышать. – Орест Максимович выглядел расстроенным. – Я, знаете ли, привязался к Анисиму за эти годы. Он очень старательный студент, аккуратный, трудолюбивый. Но ему почему-то постоянно не везёт. Уж не знаю, что тому причиной. Может, несдержанный характер или нетерпеливость.

– Боюсь, Самокрасова одолевают более опасные демоны, чем отсутствие выдержки. Сейчас он главный подозреваемый в деле о серии убийств. Постоянные неудачи любого выведут из равновесия, тем более такого горячего человека. Как думаете, он способен на убийство?

– Не знаю. – Ганеман задумался, пригладил аккуратную бородку. – Сложно поверить в такое. Видите ли, он вспыльчив, но труслив. У него было несколько разногласий со студентами, но он никогда не нападал первым, лишь огрызался в ответ. Он как… суслик, загнанный в угол. Шипит, скалится, но ущерба причинить не может.

– Знаете, даже жалкая мышь в безвыходной ситуации способна напасть на кота.

– Не тот типаж, как по мне. Я давно преподаю, вижу, как ученики выражают себя через рисование. Холст обмануть невозможно. Суть художника будет там видна, даже если он пытается её скрыть. Видите эту картину?

Ганеман повернулся в кресле и выдвинул из-за спины прислонённое к стене полотно. Митя, если честно, подумал, что в холст просто нечаянно бросили банку с красной краской и забыли выкинуть в мусор.

– Это работа одной из новых учениц, мадемуазель Нечаевой. Смотрите, сколько динамики, энергии, азарта. Автор, как она есть – квинтэссенция темперамента и страсти.

«Скорее эксцентричности и своеволия», – мысленно поправил Ганемана Дмитрий, услышав знакомое имя, и убедился, что швыряться банками – это в Полинином духе.

– А это последняя зарисовка Анисима. – Ганеман достал ещё один холст и поставил рядом. – Что думаете?

– Я не силён в живописи. – Сыщик рассеянно скользил взглядом по полотну. – Ну, дома, скамейки, улица. Варварка, кажется? Вон та церковь кажется знакомой. Где тут суть, о которой вы говорили?

– В том и дело. – Орест Максимович засунул большие пальцы в карманы жилета и чем-то напомнил Мите профессоров своего студенчества. Сейчас будет долго и терпеливо объяснять очевидные для него вещи. – С технической точки зрения картина безупречна. Правильные цвета, выдержанные пропорции, оптимальное распределение света и тени, идеальная композиция. В ней нет изъяна, и в этом проблема. На неё не хочется смотреть, она слишком… правильная. Я бы даже сказал «мёртвая», но, боюсь, в контексте нашей беседы эта метафора будет неуместной. Анисим каждый раз очень старается, стремится к красоте, к законченности. Но выходит лишь безукоризненный оттиск реальности. А ведь прелесть настоящего шедевра – в его несовершенстве.

– Вы сейчас, наверное, хотели защитить ученика, но вышло ровно наоборот. Стремление к безупречности как раз отличает нашего душегуба, он очень дотошен в деталях. Так что это, скорее, если не отягчающее обстоятельство, то уж явно ещё один подозрительный штрих.

– Жаль, если так. Я лишь хотел сказать, что не вижу в Анисиме тёмных демонов, о которых вы сказали. Вот здесь их полно, самого разного толка. – Ганеман указал на Полинину картину. – А его внутренние духи, мне кажется, желают лишь спокойствия и признания.

– Не буду спорить. В конце концов, это лишь рассуждения, их к делу не подошьёшь. Хотел у вас узнать ещё одну вещь. Мы нашли у Самокрасова много копий известных полотен. У вас часто практикуется такой метод преподавания?

– Не то чтобы часто, но бывает. Я знаю, он любит копировать. У него очень неплохо получается. Я заметил ещё на первых курсах, что он помогал другим ученикам, сразу улавливал их стиль и легко мог закончить за них работу.

– Это ведь жульничество, разве нет?

– Он делал это лишь изредка и никогда не брал денег, насколько я знаю. Анисим сильно изменился за это время. Не могу сказать, что в худшую сторону. Был неотёсанным деревенским пареньком, потом поднабрался манер, связей, стал лучше одеваться, правильнее говорить. Возможно, богатые студенты именно этим ему и платили за помощь в учёбе, он всегда искал знакомств в среде состоятельных учеников. Но так и остался для них чужим.

– А что насчёт девушек?

– Барышни в нашем заведении до сих пор редкость, хотя двери открыты для всех. В новой группе есть сразу две. Не могу сказать, что Анисим с ними дружен, но и вражды я не заметил.

– Что ж, спасибо за помощь, Орест Максимович. Скажите, Самокрасова отчислят за азартные игры?

– Я буду ходатайствовать, чтобы этого не случилось. – Ганеман посуровел лицом, но отвечал уверенно. – Ему и так досталось от судьбы, пусть доучится оставшийся год. Он порвал связи с родными, я в какой-то мере отвечаю за него. Каждый имеет право на ошибку и на прощение.

– А если подтвердится, что он не только игрок, но ещё и убийца?

– На всё воля Диоса, Дмитрий Александрович. Буду лишь надеяться, что это всё – череда ужасных совпадений и Анисим непричастен. А ежели нет… Значит, в этом есть и часть моей вины. Недоглядел, не увидел зла. Буду взывать к его покаянию и милости судей.

«До чего же ответственный человек, – размышлял Митя, покидая кабинет преподавателя. – Переживает за студента как за непутёвого сына. Заслуживает ли он такого отношения?»

Разговор с Ганеманом ещё больше убедил Дмитрия в том, что педантичный Самокрасов как нельзя лучше подходит на роль Визионера. Перфекционизм и стремление к совершенству – есть природа что одного, что второго. Значит ли это, что оба человека – суть одно лицо?

Как бы ещё добыть прямых улик и отодвинуть с дороги адвоката?

Глава 21,

в которой подтверждается, что мороженое – лучшее лекарство

«Всё-таки шарлот глясс[31] в такую погоду – лучший выбор», – мысленно похвалила себя Соня, аккуратно отломив ложечкой холодный десерт. Вот так – сверху вниз, чтобы в ложку попали и замороженные сливки с сахаром, и бисквит, пропитанный вареньем, и кусочек клубники маседуан[32]. И запить ледяным лимонадом.

Софья даже зажмурилась от удовольствия. А когда открыла глаза и посмотрела через большое окно на улицу – увидела на тротуаре рыжего кота, который так же жмурился, наслаждаясь солнцем.

Конец апреля в Москве выдался очень солнечным и тёплым. Здесь, на Кузнецком Мосту, где почти нет зелени, только каменные стены и булыжная мостовая, неожиданная жара чувствовалась особо явственно. Час пополудни, а всех снаружи уже разморило.

Хорошо, что в Сонином «убежище» – небольшой кофейне – царили тень и прохлада. Других посетителей не было, лишь буфетчик за кассой протирал и без того чистый прилавок. Тихо гудел вентилятор, покачивался прозрачный тюль на окнах, пахло ванилью и крокусами, расставленными на столах.

А ещё отсюда открывался отличный вид на улицу. Слева, чуть подальше, располагалось ателье некой мадам Шаттэ. Там сейчас стояла пышная дама в диковинном наряде, энергично обмахивалась веером и чихвостила какую-то девушку. Кажется, та забыла вовремя прислать извозчика. Справа находился магазин тканей товарищества Потапова. Шикарная витрина пестрела разноцветными рулонами, шелка и шифоны красиво переливались на солнце. У входа скучал белобрысый мальчик-посыльный, пытался вовлечь в игру кота, дёргая перед его мордой верёвочку с привязанным куском ситца. Котику было лениво. Он не хотел играть и вяло отмахивался лапой.

А почти напротив окна блестела золотая с голубым, поддерживаемая двумя амурами, вывеска «Модный дом месье Франка». Примерно двадцать минут назад туда вошла Полина.

Нет, разумеется, Соня вначале посоветовалась с сыщиком. Раз уж такое дело и он сам предложил поработать в команде, было хорошим тоном поставить его в известность. Ну и просто голос хотелось услышать, если честно. Такой приятный тембр по телефону. Митя ведь её похвалил за отлично сыгранную роль и за то, что обнаружила нестыковку в алиби. Напарнику надо доверять, он сам говорил, вот Соня и предупредила.

Встреча у кутюрье не давала покоя. Чего-то он явно недоговаривал, как показалось из прошлого разговора. Так что Соня решила за ним «присмотреть». Митя, как выяснилось, не очень возражал. Ему модельер был не так интересен и особых подозрений не вызывал. Другое дело – Анисим. От него сыщик попросил держаться подальше. Об этом можно было и не просить. Соне и самой не хотелось приближаться к нервному художнику, особенно после «рукоборного» поединка в студенческой столовой. К счастью, в последние дни на занятиях он не появлялся.

А вот Франк казался безобидным, но что-то скрывал. Так что Софья попросила Полину изобразить новую клиентку и войти в доверие к месье Жюлю. Самой не получится – он уже её видел и запомнил как стенографистку. Откуда у простого секретаря средства на дорогие наряды? А вот Полина – другое дело. Сыграть саму себя – дочку состоятельного купца – для неё не составит труда. И даже на руку, что характер у неё совсем не девичий. Может, Франку такая неординарная заказчица как раз придётся по нраву.

Полина, разумеется, пришла от идеи в восторг. Занятия в училище ей, кажется, уже наскучили. А тут новое приключение.

А вот и она. Сорок пять минут. Появилась в дверях ателье, сверкая на солнце бриллиантами и золотой тафтой длинного платья. Прищурилась на свет, зашла в кофейню и села напротив Софьи.

– Ну как? – нетерпеливо спросила Загорская-младшая.

– За такое доплачивать надо. – Нечаева-младшая уверенно подтянула к себе Сонин десерт и в три приёма стремительно с ним расправилась. Потом махнула рукой в сторону буфета. – Нам ещё два таких же, будьте любезны!

– Всё так плохо? – заволновалась Софья.

– Ты не представляешь, как это было… чудовищно. – Полина со вздохом потёрла мочки ушей. – Ох, быстрей бы снять эти ёлочные украшения. Чего не сделаешь ради дружбы.

– Что случилось?

– Да ничего особенного, take it easy[33]. Обычный манерный модельер, в Америке таких полно. Просто для человека его профессии у него ужасный вкус. Нет, я, конечно, понимала, что Москва далека от новинок моды, но не настолько же! Этот великодержавный пафос, боже мой, эти рюши, бесконечные оборки… Я думала, война хоть немного вправила мозги любителям роскоши. Ты сама видела, что он шьёт?

– Немного. Мама говорит, он слишком вычурный.

– Права твоя мама, ох права. Такое в театр только надевать, причём не в зал, а на сцену. Ну, или на костюмированный бал. А высокомерия-то сколько! Мол, я самый лучший, самый востребованный. Нет, с таким подходом он недолго будет модным. Хотя… Я смотрю, в России по-прежнему любят всё помпезное. Может, и продержится ещё.

– В Штатах разве не так?

– Там как-то проще, что ли, к деньгам относятся. Разбогател – и молодец, реализовал мечту. Напоказ не принято выставлять. По крайней мере, на себе. Ну автомобиль можно надёжный купить, большой дом, вложиться в доходные акции, детей устроить в хороший университет. Но так, чтобы на одежду тратиться, которая каждой пуговицей кричит, что она сшита на заказ в единственном экземпляре – нет.

– А что-то кроме этого удалось узнать?

– Его собачку зовут Мими, и этой лапушке три годика, – засюсюкала Полина, подражая, видимо, хозяину пёсика. – Ещё он любит живопись и без ума от Кустодиева.

– Буйство красок и плоти, – вспомнила Соня удачно подвернувшуюся фразу из чьей-то недавней рецензии.

– Не знаю, как насчёт плоти, все модели у него худосочные донельзя. А вот с красками да, явный переизбыток. В общем, было кошмарно, пойду ещё. Надо же с ним подружиться.

– Полина, ты моя спасительница!

– Не благодари, сочтёмся.

Соня так увлеклась беседой, что совсем забыла об осторожности. А когда нечаянно посмотрела в окно, то наткнулась на взгляд месье Франка. Тот стоял возле ателье и почти в упор рассматривал Софью и её собеседницу.

Ой! Соня запоздало отвернулась.

– Там месье Жюль, и, кажется, он нас заметил.

Что за невезение!

Полина даже не повернула головы.

– Не паникуй. Выкрутимся.

– Он ещё там?

Подруга незаметно скосила глаза влево.

– Садится в пролётку. Всё, уехал.

Эх, Соня, Соня, никудышный из тебя шпион. Ну кто же так глупо прячется на самом виду?

– Барышни, шарлот глясс специально для вас, – официант белозубо улыбнулся, наслаждаясь только что придуманной потрясающей рифмой и надеясь на щедрые чаевые.

Аппетит у Софьи опять пропал. Второй раз за месяц, прямо наказание.

* * *

– Нет, Дмитрий, даже не проси. – Ламарк сурово смотрел на Самарина. Митя поднял глаза на стену за спиной шефа. Оттуда с такой же непримиримостью во взгляде взирал московский градоначальник Николай Вадимович Русланов. Выражение лица один в один, только усы у Ламарка всё же пышнее. Сыщик перевёл взгляд в угол, где приткнулся пыльный контрабас. Тот, в отличие от усатых генералов, никаких эмоций не выражал, но всё равно выглядел укоризненно.

– Но как же, Карл Иванович, первое мая ведь!

– Вот именно, что первое мая! Весенние гулянья в Сокольниках и Петровском, а в этом году ещё и шествие рабочих по Тверской и Красной площади. Профсоюзы полгода готовились! Ты представляешь, что будет, если всё отменить? Русланов всех собирает – и нас, и городовых, и уездных, и даже жандармерию с казаками. Так что, Дмитрий, ни до первого мая, ни на сам праздник никому дела до этого душегуба не будет. И подмоги тоже не жди. Некому. Сотрудников твоих я тоже забираю на этот день, уж не обессудь. Нам все силы нужны.

– Как же я один-то?

– Крутись, Самарин. У тебя же есть подозреваемый?

– Есть, студент.

– А чего не прижмёшь?

– Адвокат там. Левко.

– Да, Левко – не пивко, быстро не выдохнется. – Ламарк хохотнул в ожидании, что и подчинённый оценит шутку. Митя вяло улыбнулся. – Найди подход, присмотри за этим студентом, поймай на месте преступления, в конце концов. Что за дурная идея вообще – убивать по первым числам? Нет, это очень некстати, нам порядок держать надо, вся Москва гулять будет.

– Карл Иванович, да ведь он как раз суматохой и воспользуется, чтобы очередное убийство провернуть!

– А ты сделай так, чтобы не воспользовался. Ну что ты, ей-богу, за одним студентом не уследишь? Скажи спасибо, что тебя в дежурство не ставлю. Всё, иди, работай.

Невесёлую новость Самарин озвучил сотрудникам.

– Ты, Митя, не тушуйся. – Горбунов пододвинул к сыщику чашку с чаем. – Мы всех наших предупредим, чтобы были начеку. А ты студентом занимайся. Возьмёшь его с поличным – и дело с концом.

Горячий чай в жару вызвал лишь досаду.

– В пекло всё. Пойду прогуляюсь.

Даже Вишневский удивился. Чтобы начальник посреди дня просто ушёл гулять?

* * *

«Как же всё-таки похорошела Москва весной, а я даже не замечал, – удивлялся Дмитрий, идя по улице и разглядывая прохожих и цветущие деревья. – Весь день в бумагах и разговорах проходит, а вокруг так красиво, оказывается».

Неожиданный прогул оказался приятным приключением. Сыщик даже купил у мороженщика шарик лимонного в вафельном рожке и, сидя на скамейке, расстегнув пиджак и ослабив галстук, наслаждался почти забытым ощущением. Когда он последний раз вот так, никуда не торопясь, просто отдыхал и ел мороженое? Пожалуй, в семь лет. Отец тогда первый раз привёз Митю в Москву, показал белокаменный Кремль и Царь-пушку, а потом угостил настоящим мороженым. В деревне-то такого не было – на Рождество лишь сладкую воду с ягодами замораживали, совсем не тот вкус.

Дмитрий вспомнил, как он жадно тогда ел лакомство, размазывая и капая на штаны, а отец смеялся и вытирал Митины щёки и одежду платком. Папино лицо почему-то трудно воскресить в памяти, черты расплываются, осталось только ощущение радости и покоя от того момента. Вот как сейчас.

Мысли о работе, конечно, пытались просочиться в голову. Митя отгонял их так же упорно, как назойливую осу, которая тоже нацелилась на лимонный шарик. Нет уж.

Рядом прогуливались нарядные дамы с кавалерами, степенно катили коляски дородные няньки в сарафанах. Пробежали мимо девушки – гимназистки или студентки – стрельнули глазами в Митину сторону и захихикали. Проехал почтальон на велосипеде. Тоже, что ли, такой купить? На работу можно ездить, на свежем воздухе. Сослуживцы засмеют, наверное. А не всё ли равно?

Митя встал, отряхнул крошки и решил спуститься к набережной. Возле воды ощущалась приятная прохлада, а ещё тут обнаружился второй «прогульщик» – светловолосый мальчуган лет пяти, в отглаженном синем матросском костюмчике. Ребёнок из богатой семьи – и без присмотра? Пацан исподлобья взглянул на сыщика, поднял камень и сообщил с вызовом: «Смотри, как я умею». После чего бросил окатыш в воду. Бульк!

– Впечатляет, – оценил Митя. – А я тоже умею камни кидать, но по-другому.

– Покажи, – требовательно попросил малец.

Митя присел, выискивая среди гальки подходящий экземпляр. Вот этот плоский подойдёт.

– Смотри. – Сыщик размахнулся и пустил по реке «блинчик». Раз, два, три, четыре – камушек пропрыгал по воде и исчез.

Мальчуган разинул рот и распахнул глаза.

– Ух ты! Я тоже так хочу! Научишь?

– Легко, – рассмеялся Митя. – Но нужен подходящий камень, очень плоский.

– Такой подойдёт?

– Вполне. А теперь отведи руку и бросай не сверху вниз, а вбок.

– Не выходит!

– Попробуй ещё раз, не торопись.

Пацан закусил губу, примерился и кинул очередной окатыш, который один раз отскочил от поверхности.

– Получилось!

– Молодец. Тренируйся ещё, и он будет прыгать дальше и дальше. А где, позволь узнать, твои родители?

– Арсений! – раздался крик сзади, и к ним подбежала запыхавшаяся девушка. – Боже мой, нельзя так убегать! А если бы ты совсем потерялся?

Митя отметил румяные щёчки, растрепавшиеся русые с рыжиной волосы и простое белое платье, облегающее ладную фигурку барышни. Ей лет двадцать – для мамы нового приятеля, пожалуй, слишком молода. Скорее нянька или гувернантка. А может, сестра?

– Ты меня так напугал. – Девушка присела перед мальчиком, достала салфетку и вытерла испачканные землёй маленькие ладошки. – Не сбегай больше. С кем же я буду играть? Он вам не досаждал? – спросила, повернув голову к Мите.

Серые глаза, пушистые ресницы. Симпатичная. Барышня дунула на локон, который выбился из причёски и загораживал обзор. Её пухлые губы и этот безыскусный жест вдруг показались сыщику очень милыми.

– Нет, всё в порядке, мы пускали «блинчики» по воде, – улыбнулся Дмитрий.

– Я теперь тоже умею! – вмешался Арсений.

– Ух ты, настоящие «блинчики»! Покажешь?

Малец продемонстрировал. Митя ему подмигнул и показал большой палец.

– Ты мой герой! – восхитилась девушка. – За такой успех полагается мороженое, как думаешь?

– Да!

– Спасибо вам, что присмотрели. Он хороший ребёнок, но очень шустрый, не уследишь. Пойдём, Арсений.

Девушка слегка замялась, как будто хотела продолжить разговор, но потом всё же взяла мальчика за руку и направилась прочь. Арсений обернулся и помахал Мите ладошкой, тот помахал в ответ.

«Милая, – размышлял Дмитрий, глядя вслед барышне. – К детям добра, лёгкий характер. Может, догнать и познакомиться? Кажется, она была бы не против. И волосы красивые, с рыжиной, почти как у Сони. Интересно, а Соня детей любит? Наверное, она и с ними так же легко сходится».

Митя неожиданно представил себе, как они с Соней могли бы пускать «блинчики» по воде и есть мороженое. И вместе с ними – мальчик, похожий на Арсения, только рыжий. Ох, придумается же. Сыщик встряхнул головой, прогоняя отчётливое видение. Но Соня из воображения исчезать не хотела. Может, пригласить её в кинематограф или театр? Или на прогулку? Не ради обсуждения дел, а просто так?

Свидание?

Самарин тут же себя одёрнул. Ну какое свидание? Где ты, а где она? Ей просто интересно расследование, а не ты сам. Она из хорошей семьи, конечно, ей уже подобрали подходящего по статусу жениха, который потом станет мужем. И отцом маленьких рыжеволосых арсениев. Нет, Самарин, ты в эту схему никак не укладываешься. Что ты ей можешь предложить? Съёмную квартиру и скромное жалованье полицейского? Не думай даже. Завершится дело – и завершится это нечаянное и приятное знакомство.

Но какая же она очаровательная была на балу, с этими незабудками! И как убедительно сыграла стенографистку у Франка!

Так. Всё. Забудь. Работать.

Глава 22,

в которой срываются покровы с некоторых тайн

– Галь, смотри, что сейчас будет! – Клава толкнула подругу в бок и указала на грузовичок, стоящий посреди улицы.

На высокую платформу, установленную в кузове, трое мужчин как раз помогали забраться спортивного вида барышне в странном наряде. Девушка придерживала руками непонятные валики, прикреплённые к талии. «Готова? Отпускай!» – крикнули снизу. Барышня разжала руки, и во все стороны цветным водопадом брызнули длинные и широкие атласные ленты. Люди внизу подхватили каждый по одной и выстроились вокруг автомобиля.

– Клава, как красиво! Она же как майское дерево!

– «Голутвинская мануфактура», – прочитала Клавдия на капоте грузовика. – Надеюсь, девица не свалится, вон как высоко стоит.

– Может, останемся, а? Тут так интересно. – Галя умоляюще сложила на груди руки с крохотной бисерной сумочкой.

– И что? Все на шествие будут смотреть, и зачем мы с тобой тогда наряжались? Нет уж, поедем в Сокольники, там тоже будет весело. Пошли, нам ещё на трамвай успеть надо, пока народу не очень много.

– Давай хотя бы по Тверской пойдём? Посмотрим, кто ещё чего придумал.

– Пойдём. – Клава подхватила подругу под руку, и они неспешно двинулись вдоль улицы, где готовились к предстоящему параду коллективы московских фабрик и заводов.

Барышни и вправду наряжались не зря – выглядели обе прелестно и ловили на себе немало восторженных взглядов. Блондинка Галя – в палевом платье с двойной юбкой, расшитой красными бабочками, брюнетка Клава – в наряде из белого муслина в мелкий синий цветок, с синей же окантовкой по краю. Обе – в соломенных шляпках и с маленькими сумочками в руках.

Да, не зря служащих самого известного торгового дома Москвы ласково называли «мюрмерилизочками» – туда брали лишь самых миловидных и приветливых. А Галина и Клавдия как раз работали у «Мюра и Мерилиза». Одна – в отделе дамских шляпок, другая – в секции французского белья. И сегодня у обеих случился вакантный день, который было решено провести в парке. Но вот попалось же по пути это рабочее шествие! Страсть как интересно. А людей-то! Наверное, не меньше, чем на народных гуляньях. Даже Тверскую для транспорта перегородили. Оставили только одиночные автомобили и упряжки, которые участвовали в параде. Как раз к нему все и готовились.

Клава и Галя осторожно пробирались между суетящимися людьми, лошадьми и фургонами.

– Ой, что это? – робкая Галя отдёрнула ногу в белой туфельке от растекающейся по тротуару пены.

– Поберегись! – весело кричал крепкий здоровяк, обильно заливая пеной из шланга нутро очередного грузовика. Посреди кузова красовалась гигантская кружка, из которой наполовину торчал кудрявый парень.

– Просто мыло, – принюхалась Клава. – Это он пивную пену изображает. Видимо, какое-то пивоваренное товарищество.

– Трёхгорка лучшая! – крикнул парень из кружки, зачерпнул немного пены и бросил в приятелей, стоящих внизу. Те, в свою очередь, радостно начали швыряться хлопьями в ответ.

– Пойдём быстрее. – Клава потянула подругу. – Не ровён час, заляпают ещё. Поосторожнее, пивовары, тут дамы!

Через несколько метров отчётливо запахло ванилью и шоколадом.

– О-о-о… – потянула курносым носиком Галя. – Оставь меня здесь, тут так хорошо.

Тройка белоснежных лошадей смирно стояла впереди телеги, превращённой стараниями неизвестного мастера в огромную коробку из-под печенья. Ну конечно, «Эйнем» – вот, на боках знакомые буквы. Гигантский короб был доверху набит большими бутафорскими пряниками, фруктами, пастилой, мармеладом и трюфелями в фольге.

– Вот так бы всё и съела, – мечтательно закатила глаза Галина.

– Они ж ненастоящие, – покосилась на фальшивые сладости практичная Клавдия.

– Ты посмотри на лошадок, у них на гривах карамельки вместо бантов. Какая прелесть!

Клава только усмехнулась.

Перед упряжкой выстраивались рядами кондитеры в таких же белоснежных кителях и колпаках. Один из них – высокий и румяный – вдруг отделился от своих и подбежал к девушкам.

– Милые барышни, вы прекрасны, как марципановые конфекты! Позвольте вас угостить?

Парень достал из кармана шоколадку в голубой обёртке и протянул Гале.

– Спасибо, – зарделась та.

– И куда вы, красавицы, идёте?

– А куда хотим, туда и идём, – отрезала Клава.

– В Сокольники, на праздник, – тихо добавила Галина.

– Я вас опосля найду. – Кондитер подмигнул застенчивой блондинке и умчался обратно.

– Ничего так, – хрустела шоколадом Клавдия несколько минут спустя. – «Каракас» с двойной ванилью. А меня один раз угостили с тройной, представляешь? «Пуэрто-Кабелла». Звучит как испанский танец, а? Бежим, наш трамвай идёт!

* * *

В Сокольниках было не менее шумно и людно. Казалось, вся оставшаяся Москва, которая не толпилась на Тверской, съехалась сюда. Глаза разбегались от разноцветных палаток, шатров, шумных аттракционов и каруселей. На въезде в парк даже образовалась вереница экипажей и автомобилей. Девушки порадовались, что приехали на трамвае, а не стали нанимать извозчика.

Сокольники шумели как сто растревоженных ульев. Шарманки, дудки, барабаны, паровые гудки, залпы игрушечных выстрелов. И, конечно, крики зазывал-коробейников.

– Нет в мире пряников полезней: излечивают зубы от любых болезней!

– Вали валом, народ, от Яузских ворот! Со Сретенки, с Лубянки! С Тверской, Моховой на товар дешёвый!

– Рыба селёдка – для желудка находка! Сам ловил, сам солил и сам продавать принёс! Сам выбирай, сам и денежки подавай!

– Ай да сбитень-сбитенёк! Ай да квас! С медком, с ледком!

Подруги выпили ледяного квасу, от которого сразу заломило зубы. Заели оставшимся шоколадом. Хорошо-то как!

На большой поляне светился красными надутыми боками воздушный шар. Человек, сидящий внутри притороченной к шару корзины, иногда включал горелку, и струя пламени опасно атаковала шёлковое нутро.

– Ай да шар-летун, вот он взвивается! Вот как поднимается, весь честной народ удивляется! – расхваливал свой аттракцион бородатый мужичок в под стать шару алой рубахе.

Желающих было немного. Рубль за персону, надо же! В конце концов из толпы вышел толстенький господин, ведущий под правую руку даму в белом платье, а в левой сжимающий бутылку шампанского и два бокала. Клиенты забрались в корзину, и красный шар, качнувшись, медленно поплыл вверх. Через какое-то время до оставшихся внизу зрителей долетел звук вылетевшей пробки.

– Клава, ты представляешь, как там наверху красиво? Вся Москва как на ладони! Хотела бы и я полетать как-нибудь. – Галя восхищённо провожала взглядом удаляющийся аэростат.

– Я высоты боюсь. Пойдём лучше на обезьяну посмотрим.

– Американская обезьянка Фока! Танцует без отдыха и срока! – рекламировал заморскую животинку очередной балаганщик.

Вопреки многообещающему анонсу, мартышка плясать не желала. Привязанная за верёвку, худосочная, в замызганной сатиновой юбке, Фока усиленно чесала зад и пыталась дотянуться жёлтыми клыками до предполагаемых (а возможно, и реально существующих) блох на спине.

– Танцуй, бисово отродье! – топнул сапогом владелец.

Обезьяна ощерила зубы и поскакала вдоль ряда зрителей. Выхватила леденец из рук у какого-то ребёнка и радостно принялась его грызть. Мальчик заорал. Хозяин замахнулся плёткой:

– Ах ты тварь!

Клава внезапно выдвинула вперёд крепкую грудь третьего размера в мелких синих цветочках:

– А ну не трогай зверушку! Она голодная, поди, ишь какая худая. Вот как городовому пожалуюсь на живодёрство!

Владелец стушевался. Галя посмотрела на подругу с уважением. Может, она и грубоватая иногда, но всё-таки добрая.

– Клав, пойдём, там сейчас памятник будут открывать.

Как удачно получилось протиснуться в первые ряды. Ох как много тут зевак собралось! А ещё казаки и жандармы. «И ради чего, спрашивается? Ну, очередная статуя какой-то Флоры, таких в каждом сквере полно», – удивлялась Клавдия. А ишь, собрались всякие важные шишки. Седой в белом пиджаке – не иначе директор парка или чиновник из управы, вон как перед ним люди заискивают.

Статуя, накрытая полотном, возвышалась на своём постаменте прямо напротив девушки. Седовласый что-то нудно вещал про весну и возрождение. Скукотища. Клава, украдкой грызя семечки, оглядела соседей. Все внимали с восторженным придыханием. Хотя нет. Не все. Вот молодой мужчина справа, со шрамом на брови. Очень напряжённый. Отчаянный даже. Почему у него такой обречённый взгляд?

Усатый закончил речь.

Быстро и тревожно забили барабаны.

Мальчик дёрнул за верёвку. Покрывало неохотно поползло вниз.

Публика затаила дыхание.

Мужчина со шрамом что-то тихо произнёс.

Клава прочитала по губам: «Не надо».

Покрывало рухнуло.

Толпа ахнула.

Через пару секунд Клавдия упала в обморок. Первый раз в жизни.

(Жертва № 5. Владимир Боровиковский, «Портрет М. И. Лопухиной»)

* * *

– Садись. – По лицу Ламарка сложно было понять, в каком тоне он устроит разнос. А в том, что это будет именно выволочка, Митя не сомневался. После такого-то публичного скандала! Сыщик морально приготовился к худшему.

Сам Карл Иванович садиться не спешил. Покрутил усы, одёрнул плотно сидящий мундир, провёл пальцем по блестящей столешнице, поправил на миллиметр мраморный письменный прибор с трёхглавым орлом. Настроение начальства никогда не угадаешь. То опекает почти по-отечески, то требует невозможного. На головомойку Дмитрий уже когда-то попадал. Иной раз шеф так кричит, что стёкла в окнах звенят, а может и сухо отчитать, без эмоций. Сложно сказать, какой из вариантов хуже.

Ламарк тем временем подошёл к пыльному контрабасу в углу, откинул переднюю панель и достал бутылку тёмного стекла и два широких стакана. Открыл, налил в каждую ёмкость на два пальца золотистую жидкость и пододвинул один стакан Мите: «Пей».

Под суровым взглядом шефа сыщик не рискнул спорить. Напиток огненной лавой стёк по горлу. Митя осторожно поставил стакан рядом с газетой, лежащей на столе. С первой полосы «Московского листка» кричали исполинские буквы: «В МОСКВЕ ОРУДУЕТ ТАЙНАЯ СЕКТА! ЧТО СКРЫВАЕТ ПОЛИЦИЯ?» Ламарк отхлебнул и внимательно уставился на сотрудника:

– Сколько мы с тобой знакомы, Дмитрий?

– Шесть лет, Карл Иванович.

– Шесть, значит. Как время-то летит. Помню, как ты студентом после третьего курса ко мне на практику заявился в Тверское отделение. – Шеф пригладил усы и неожиданно спросил: – Вот как ты думаешь, легко ли быть немцем в России?

– Я не знаю, Карл Иванович, – растерялся Митя.

– Ну да, отчего тебе знать. Ты же Самарин. Куда ещё русее с такой фамилией. Вот мои предки уже двести лет с гаком как в России. Моего пра-пра-пра… как его там… сам Пётр из Гамбурга пригласил. Так и прижились тут Ламарки, породнились с местными. У нас в семье славянские имена через одного. Да я по-русски лучше, чем по-немецки, говорю! А всё одно: чуть что не так – сразу тевтонские корни припоминают.

Митя молчал. У Ламарка, видимо, накипело. Пусть выговорится. Шеф отпил из стакана, поморщился.

– А я верующий, между прочим. И всё равно чужак. Война ещё эта, чтоб её. Что я, за амбиции Вильгельма расплачиваться должен? Уже три года как отвоевались, а до сих пор косо смотрят. Это Иванову какому-нибудь или Павлову любой промах простить могут, но не Ламарку.

– Всё так плохо, Карл Иванович?

– Не дождутся! – Шеф отхлебнул ещё и хлопнул стаканом об стол. – Не подсидят, проходимцы. Да я сам, Митя, обмишурился. Думаешь, не понимаю? Не поверил, что паршивец такое публичное шоу устроит. Ты подмоги просил, а у меня приказ свыше. Сам знаешь, что такое субординация. У них там, наверху, свои приоритеты, глобальные, государственные. Случился праздник – обеспечь охрану. А какими силами – никого не волнует. Вот и обеспечил, Donnerwetter![34]

– Ну хоть без давки обошлось, Карл Иванович, – начальника хотелось поддержать. Кажется, выволочка на сегодня отменяется.

– И то верно. Хоть на что-то вся эта гвардия сгодилась. Ни одного смертельного случая, Диос миловал.

Силы безопасности во время происшествия в Сокольниках действовали на удивление чётко и быстро пресекли начавшуюся было панику и неразбериху. Сам Митя в последний момент успел только поймать стоявшую рядом барышню в цветастом платье, которая потеряла сознание. А подруга у неё покрепче оказалась – хоть и побледнела как полотно, а помогла оттащить девушку в безопасное место.

– Но с этими прилюдными мёртвыми зрелищами надо, Митя, кончать. Второй раз нам такого не простят. Что там твой студент? Упустил?

– Я тут подумал, Карл Иванович, слишком гладко с ним всё сходится. Нам его словно намеренно подсовывают в качестве душегуба. Сомнения берут. Он, конечно, малоприятный персонаж, но, сдаётся мне, очень вспыльчив для такого дела. Этот, скорее, топором ударит в порыве гнева и убежит, бросив орудие преступления.

– А адвокат как же? Будет ли невиновный такого дорогого стряпчего нанимать? И откуда у него средства, у игрока-то?

– Согласен, выглядит подозрительно. Полагаю, тут замешан Франк. Я пока не разобрался, что у них там за тёмные дела. Если уж начистоту, Карл Иванович, то из модельера бы лучший убийца вышел. Он аккуратист, педант и помешан на порядке и безопасности.

– А ты его через жену копни. Видал её, та ещё штучка. Но с тобой вроде разоткровенничалась.

– Это и странно. С чего бы ей мне доверять? Или она преследует собственные интересы? В общем, что-то не так с этим семейством, и студент непонятно каким образом в их компанию затесался.

– Может, они втроём сообща действуют?

– Шайка свихнувшихся убийц? Я, Карл Иванович, уже любые версии рассматривать готов.

– Вот и подумай. Может, у них там тайное общество душегубов, масонский клуб, секта мистиков? Знаешь, сколько суеверий после войны развелось? Одних союзов возрождения магии десяток наберётся, шарлатанов и фанатиков. Кто знает, что там за бред у них в головах? Вон, газету почитай. – Ламарк пододвинул «Московский листок». – Бульварные писаки, само собой, но трактовка интересная. Так что копай, Дмитрий. Показатели-то у тебя неплохие, но вот это дело всю статистику портит. Всей сыскной полиции, заметь, а не только твоему отделу. Иди уже.

Из кабинета шефа Митя вышел в задумчивости.

Тайное общество. Ну а чем не идея? Что, если убитые девушки были принесены в жертву какому-нибудь божеству? Тому же Орхусу, например? Он, конечно, святой, но всё равно великий маг смерти. По крайней мере, эта версия не лишена логики. Желающих тем или иным способом возродить магию расплодилось немало. Правда, до сих пор никакие их усилия не увенчались успехом. Вон, только в прошлом году взяли группу липовых ведьм, которые изводили чёрных петухов да кошек. А когда мёртвые животные не помогают – там, глядишь, и до людских жертвоприношений недалеко.

Но, по крайней мере, один секрет, мучивший его несколько лет, Митя сегодня разгадал.

Вот для чего шефу нужен контрабас, на котором никто не играет.

Глава 23,

в которой не умолкая звонит телефон

Тик-так. Дзынь!

Тик-так. Дзынь!

Большие дубовые часы нарочито громко отщёлкивали время, но их «голос», поддержанный неумолкающей телефонной трелью, вносил нотку оживления в интерьер, который, казалось, застыл в оцепенении.

Занавешенные зеркала.

Фотографии с траурными лентами.

Еле слышный шёпот разговоров.

Шоркающие шаги.

Навершие часов – мифический маскарон[35] с закрытыми глазами и разинутым в ужасе ртом.

Дом, в который пришла беда.

– Простите, жена не спустится. Она не встаёт с тех пор, как узнала про Оленьку. Ей очень тяжело, она до сих пор не верит.

Отец последней жертвы, Ольги Лопухиной, сел напротив Мити, безвольно опустив худые руки. На левом рукаве сыщик заметил засохшую каплю яичного желтка. Пуговицы на чёрном сюртуке были застёгнуты криво.

– Примите мои соболезнования в связи с вашей утратой. – За время работы в полиции сыщик уверился, что казённые фразы в таких случаях звучат убедительнее, чем неискренние слова утешения. Хотя Роману Лопухину Дмитрий сейчас непритворно сочувствовал. Видно, что мягкий, покладистый человек. И любящий отец.

Кудрявая Оленька улыбалась с фотокарточек. Восемнадцать лет, студентка Московских высших женских курсов. Мечтала выучиться и преподавать, как и её родители. Любила море, зелёный цвет и вишнёвое варенье. Была весёлой и общительной.

Душегуб пресёк эти планы одним уколом и прислонил мёртвую Олю к постаменту статуи Флоры в парке Сокольники. Знаменитый «Портрет Лопухиной» кисти Боровиковского в исполнении Визионера. Не мудрил, гадёныш, в этот раз – просто нашёл однофамилицу. Хотелось бы надеяться, что несчастный отец этого не видел. Но вряд ли. Разве что «Биржевые ведомости» не сообщили о происшествии. Жёлтая же пресса разошлась вовсю. Не исключая снимков из парка. Крупным планом.

– Что вы хотели узнать?

– Всё, что могло бы помочь делу. Где она была в последние дни, с кем общалась. Новые знакомства, может быть?

– Зачем? Скажите, зачем он это сделал? – Уставшие карие глаза смотрят умоляюще. – Почему он выбрал именно Оленьку?

– Я не знаю, и, боюсь, рациональность тут бессильна. У Ольги были недоброжелатели? Враги, может быть?

– Враги, боже мой… Она такая милая девочка, приветливая, лёгкий характер. Никому плохого слова не скажет, мы нарадоваться не могли, и на курсах её хвалили.

– У неё был большой круг общения?

– Подруг много. Её все любили. Как же так, Оленька?

Горе горем, но риторические вопросы сейчас никак не помогут.

– Взгляните, пожалуйста, на эти фотокарточки. Не встречались ли вам среди знакомых дочери эти люди?

Митя положил перед отцом фотографию студента Самокрасова и, поколебавшись, модельера Франка. На лице Лопухина не отразилось никаких эмоций.

– Никогда их не видел. Кто эти люди? Это они сделали?

– Пока не могу сказать. Чем ваша дочь занималась накануне первого мая?

– Они с курсистками хотели посмотреть народные гулянья в Сокольниках. У одной из подруг там недалеко дача, они на пару дней уехали туда, а с утра собирались пойти на праздник. Боже, если бы я только знал, что так закончится, я бы никуда её не отпустил, никуда. – Лопухин уставился невидящим взглядом на фото дочери.

– Мне понадобятся имена и адреса этих подруг. Скажите ещё, у вас есть домашние животные?

– Животные? У Оленьки есть канарейка. Господи, мы совсем про неё забыли…

Впрочем, даже вспомнив о птичке, Лопухин не пошевелился. И остался сидеть на стуле, не обратив внимания на уход сыщика.

* * *

Нет, канарейка не подходит.

Дотошный доктор Шталь нашёл на платье и обуви последней жертвы какие-то шерстинки. Собака или кошка. Может, бегала возле статуи, вынюхивала, оставила следы? У Франка, помнится, есть пёсик. Не его ли шерсть?

Дачу Митя тоже осмотрел. Добротный дом посреди леса. Шесть подружек. Накануне сплетничали, пили чай, читали. Оля жаловалась на усталость, легла спать пораньше, в отдельной комнате, просила утром не будить. Ясно, почему никто не хватился. Девушки оставили завтрак и записку, ушли на праздник. А подруги уже и не было в доме к тому времени. Смятая кровать. Слабый запах нашатыря. И снова никаких чужих следов.

Впопыхах ведь действовал преступник. Впритык. Рисковал сильно. А если бы Лопухина не ушла спать? На что он тогда рассчитывал? Тело и закоченеть-то толком не успело. Каркас этот железный снова на жертву надел – на всё тело. Неужели вся эта спешка и риск – ради большого публичного эффекта?

Эффект, конечно, вышел грандиозный. Не поспоришь.

Проморгал, Самарин. В очередной раз.

Но вот как, скажите, одному сыщику разорваться на все края Москвы одновременно? Накануне первого мая Дмитрий рыскал между домом Франка и больницей, где лежал Самокрасов. И что проку с того? Сразу за всеми входами не уследишь. Гиблое дело.

Метания между двумя парками тоже не принесли никакой пользы. Всю ночь и там и там сновали грузовики и подводы: продавцы разгружали товар, устанавливали палатки, сколачивали помосты… Что ж теперь – каждую телегу и каждый шатёр проверять? Или бегать одному в тёмном лесу в поисках подозрительных лиц? Нет, затея с самого начала была неудачной.

Один, Митя, в поле не воин.

Слишком поздно понял, где будет пятая жертва. За пару секунд до её обнаружения. А ведь ночью прошёл мимо этой накрытой статуи раз пять. А тут как кольнуло что-то. Но время уже было упущено.

Ламарк слишком добр. Другой бы уволил уже. С занесением в личное дело.

Митя разложил фотографии пятерых жертв на столе вместе с репродукциями из календаря. Что же общего между ними? Где они все перешли дорогу одному человеку?

Прасковья, швея. Худенькая, русые волосы, карие глаза.

Анастасия, горничная. Крупная брюнетка, чёрные глаза.

Мария, дочка фабриканта. Среднего роста, брюнетка, ореховые глаза.

Анна, куртизанка. Высокая, чёрные волосы, глаза голубые.

И Ольга, студентка. Субтильная, золотистые кудряшки, глаза серые.

Ни одного общего для всех признака. Ни рост, ни цвет волос или глаз, ни тем более род занятий у всех вместе не совпадают.

Но что-то же должно быть? Где он их разыскивает? Посещают одно кафе? Ходят по одним улицам? Бывают в определённых магазинах, театрах, кино?

Хорошо, возьмём места преступлений. Лубянская площадь, Александровский вокзал, «Славянский базар», Яуза, Сокольники.

Дмитрий разложил карту Москвы и отметил все пять мест. Разные участки, независимые друг от друга локации. Вот было бы чудесно, сложись точки в какой-нибудь очевидный рисунок. Звезду там, буквы или иную фигуру. Но отметки хаотично чернели на карте, не желая превращаться ни в какие символы.

Сыщик положил перед собой фотографии Самокрасова и Франка. Первый или второй? Или некто третий? Может, секретарь художественного общества Попышев? С виду смешной, толстенький, но кто знает? Или тот преподаватель из училища, Ганеман? Мягко стелет, но мало ли что кроется за этим добродушием? Или неизвестный, который ещё не попадался на глаза? Нет ответов.

За два месяца никто из членов комитета Московского художественного общества в полицию не обратился и никаких новых сведений не сообщил. Что ж, ожидаемо. «Двенадцать разгневанных мужчин» аккуратно проверили. Чисто. По крайней мере, по части алиби, знакомства с жертвами и нахождения на месте преступлений.

Список гостей ежегодного приёма тоже тщательно проанализировали. Отмели женщин, стариков, инвалидов… В сухом остатке – ни одного стопроцентно подходящего кандидата. А может, женщин и не стоило вычёркивать? Взять ту же Полину – она не только коня на скаку остановит, но и целый паровоз, если понадобится.

Пятьсот календарей расползлись по всей Москве. Кто-то свой экземпляр выбросил, кто-то передарил или вообще отдал прислуге. Как понять, какой из владельцев распорядился подарком не по прямому назначению? И был ли вообще этот владелец в числе приглашённых?

Ладно, что там дальше? Митя, покопавшись в бумагах, выудил остатки календаря, вспомнил уже виденный раньше июнь и вздрогнул. Проклятье. Рыжая. Как он мог забыть?

Громкий звонок телефона вывел из раздумий.

– Дмитрий Александрович? Это Натали Франк.

– Натали? У вас всё в порядке?

– Я не знаю. – Голос у мадам был взволнованный. – Муж запретил с вами разговаривать, поэтому я звоню тайно, у меня мало времени.

– Что-то случилось? Снова появлялся тот студент?

– Нет, слава богу, он больше не приходит. Были другие странные посетители. Ах, я не должна об этом говорить, Жюль сказал, что надо всё решать через адвоката. Но они оба не хотят меня слушать.

– Что за посетители, мадам?

– Ночные гости. В конце апреля. Один какой-то старик, а второй… огромный, лысый, и на шее сзади у него татуировка. Чёрный квадрат. Что, если это сектанты? Я читала в газете, там пишут, что в городе орудует банда фанатиков.

А может быть, у Натали просто богатая фантазия? Чёрный квадрат, надо же.

– Что вы от меня хотите, мадам?

– Сделайте что-нибудь, вы же полицейский. А если они втягивают Жюля в какие-то тёмные дела? Он такой доверчивый…

– Натали, вы можете уехать из города?

– Уехать? Для курортов ещё не время, мы обычно едем на воды не раньше июня. Раве что в загородное имение. Думаете, мне что-то угрожает?

– Не знаю. Но я бы на вашем месте уехал немедленно. Боюсь, в Москве и правда небезопасно.

– Вы поможете Жюлю? Я за него так волнуюсь.

– Сделаю всё, что в моих силах. Всего доброго, мадам.

Митя положил трубку. Нет, с женой Франка явно творится что-то странное. Какую игру она ведёт? Прикрывается заботой о муже и тут же его сдаёт. Что за сектанты со странными символами?

Снова звонок. Натали забыла что-то сообщить?

– Митя, здравствуй!

– Добрый вечер, Соня. Как хорошо, что ты телефонировала. Я сам собирался.

– Есть хорошие новости?

– Боюсь, что нет. Как раз наоборот. Ты, кажется, за Франком хотела присмотреть? А я, дурак, одобрил. Теперь очень об этом жалею. Вокруг него всё как-то странно запутывается, тебе лучше оставить эту идею.

– А я уже… – Соня горестно вздохнула. – Он нас с Полиной засёк почти сразу. Так глупо вышло.

– Вот и хорошо, – обрадовался Дмитрий. – Лучше вам не пересекаться. Анисим больше в училище не появлялся?

– Нет, его никто не видел.

– Послушай, может быть, тебе уехать из Москвы ненадолго? До конца месяца?

Видимо, планида[36] у Мити сегодня такая – отправлять симпатичных барышень от себя подальше.

– Я не могу. У меня же выпускные экзамены.

– Плохо. Мне было бы спокойней, если бы ты находилась в безопасности.

– Ну что со мной может случиться?

Ох, Соня. Наивность и отвага в одном флаконе. Нет, напоминать ей про «рыжий» июнь не стоит.

– Просто нехорошие предчувствия. Извини, я драматизирую, наверное. Главное, помни об осторожности, обещаешь?

– Обещаю. Мы, наверное, не скоро увидимся, да? Мама говорит, что учёба сейчас важнее.

– Она права. Я бы тоже очень хотел увидеться, но пока вряд ли получится. Но я всегда буду рад услышать хотя бы твой голос.

– Правда? Тогда я буду телефонировать после каждого экзамена.

– Договорились. Береги себя, Соня.

В голову лезли тревожные подозрения, и Самарин не мог от них отделаться. Нет, это невыносимо. Мало ли в городе рыжих девушек? Почему Визионера должна интересовать именно Софья? И всё же будет гораздо лучше, если она сейчас уедет. В пекло экзамены. Этим обязательно надо будет заняться, но позже.

Опять звонок. Да начальник Убойного отдела сегодня популярен как никогда!

– Вы Самарин? Я репортёр Чижов из «Московского листка».

Кто ему дал этот номер? Ещё журналистов не хватало!

– Чем могу быть полезен?

– Я занимаюсь хроникой происшествий, мне нужна подробная информация об убийстве первого мая в Сокольниках.

– А это не вы ли – автор недавней статьи о том самом инциденте?

– Именно я.

– Ваша писанина – полный бред. Группа сектантов приносит кровавые жертвы? Глава тайного общества убивает девушек взглядом? Какая вам ещё нужна информация? Вы и так нафантазировали сверх меры ради дешёвой славы.

– А где, скажите мне, брать подробности, если полиция не хочет сотрудничать? Если вы так и будете молчать, версии будут множиться. Я лишь собрал слухи и транслирую всем народную молву. Читатели в панике. Вы ничего не хотите сказать?

– Тайна следствия. Никаких комментариев. Присылайте официальный запрос.

– Вам это с рук не сойдёт! Люди должны узнать правду!

Бросил трубку. Ну что за пронырливая порода! Ищейки без навыков, но с богатым воображением.

Четвёртый звонок. Да что они все, сговорились, что ли?

– Алло! – рявкнул сыщик в трубку.

– Митя, это Глеб.

– А, извини. День безумный. Ты по делу или так?

– Шерсть на платье Ольги Лопухиной. Я образцы биологам отдал. Это не собака и не кошка. Суслик.

– Не рановато ли для сусликов в Подмосковье?

– А это и не наш, не местный. Жёлтый суслик-песчаник, обитатель степей Средней Азии.

– Откуда он здесь оказался?

– Вопрос на миллион. В зоологическом саду есть парочка, но в московских парках они точно променад не устраивали.

– Изумительно. Теперь ещё и заморские грызуны на мою голову.

– Ты что-то не в духе. Тяжёлый день?

– Обычный. Теперь все дни такие. Газеты видел? Журналисты страх нагоняют – мол, в городе орудует группа мистиков и приносит человеческие жертвы, а их главный – воплощение горгоны Медузы.

– Ты бы меньше читал этой дряни. Писаки и не такое выдумают ради тиража.

– Что-то в этой версии есть…

– Я, Митя, человек науки и прагматики. Эти мракобесные культы – жалкая попытка вернуть невозможное.

– Но магия-то была! И до сих пор кое-что осталось, я недавно у одного кутюрье такой мощный артефакт видел.

– Магия… Поверь мне, то, что ты видел ещё до войны – убогие остатки. Чудотворца Диоса вспомни, он был магом вне категорий. Летал, ходил по воде, выращивал отсечённые органы. Ещё пятьсот лет назад маги природные катаклизмы устраивали, а к нашему веку сил осталось только на дешёвые аттракционы вроде фейерверков. А Великий разлом и с теми ошмётками покончил. Вспомни Семиградье. Нет тут, Митя, никакой мистики. Есть один человек – хитрый и расчётливый.

– Голова, если честно, уже лопается от разных гипотез.

– В кинотеатр не хочешь сходить? В «Вулкане» идёт криминальная драма «Скальпированный труп».

– Уволь, Глеб, я трупами сыт по горло. Удивляюсь, что тебе на них смотреть хочется после целого дня в прозекторской.

– Да, не подумал что-то. Привык, знаешь ли. Футбол? Цирковая борьба? У Орлова сегодня Циклоп против Злодея. Обещают техничный бур[37].

– Борьба? Другое дело. Надо как-то голову прочистить.

Прочистка не сильно помогла. Месяц май прошёл для Самарина как в тумане.

Глава 24,

в которой мир немного сходит с ума

«…Достоевский явственно показывает нам, на что способен пойти человек из-за отчаяния и что будет происходить с его душой после совершения тяжкого преступления…»

Соня дописала очередное предложение и задумалась. Думать сейчас, конечно, следовало о Родионе Раскольникове, но в голову упорно лез совсем другой преступник. Визионер. Какой же у него всё-таки мотив? И есть ли душа? Неужели после убийства пяти барышень у человека ещё может остаться душа?

Девушка рассеянно грызла кончик пера и предавалась размышлениям, когда вдруг поймала суровый взгляд учителя Лыткина. Преподаватель покачал седой головой и выразительно постучал ногтем по крышке часов, которые держал в руке. Гимназистки за соседними партами старательно выводили буквы. В стекло билась и жужжала одинокая муха.

Софья вздохнула и вернулась к сочинению. Экзамен по русской литературе. С этим предметом у неё никогда не было проблем. Библиотека дома большая, вся классическая проза давно прочитана и перечитана. Сочинение написать – тоже невеликое дело. Сколько их за эти годы уже написано. И Достоевского ведь сама сегодня выбрала. А вот поди ж ты – никак не удаётся собраться с мыслями.

Соня украдкой потянула из кармана овсяное печенье. Кажется, Лыткин не видит? Осторожно откусила, стараясь не хрустеть. Ура, не заметил. Сладкое подействовало, как всегда, быстро. Софья обмакнула перо в чернила и начала с новой строки: «Раскольников считал себя необыкновенным, особенным человеком, поэтому захотел проверить теорию на практике…»

– Ой, девочки, я от волнения всё перепутала. Написала, что содержатель ночлежки Коростылёв, а теперь вспомнила, что он Костылёв. Что теперь будет?

– Всё пропало! Балл точно снимут.

– Ой, ну что ты так её пугаешь? Это же совсем махонькая ошибка.

– А фамилию автора ты не перепутала? Он Горький, а не Солёный!

– А я слова забыла посчитать. Вдруг там меньше пятисот?

Соня отрешённо слушала щебетание одноклассниц в коридоре, уставившись в окно и снова задумавшись о своём. Какие же они всё-таки… несерьёзные. Переживают о какой-то ерунде. Интересно, у Визионера есть теория о собственной необыкновенности? Наверняка он тоже считает себя уникальным, как Раскольников. Гордится тем, что делает. Получает удовольствие.

Соня догрызала очередное печенье, когда почувствовала, что тон беседы за спиной изменился. Перешёл на вкрадчивый и приглушённый шёпот. Гимназистки таким тоном обычно обсуждают романтические увлечения. Ну, кто на этот раз? Артист или спортсмен?

– …и главный, говорят, у них красив как Аполлон, а глаза чёрные-пречёрные и глубокие как колодец. Он ищет себе невесту каждый месяц. А они красоты его неземной не выдерживают и умирают. В глаза посмотрят и сразу каменеют. Вот на Первомай очередная невеста испытания не выдержала.

– Ой, страсти какие, девочки. Так он как горгона Медуза, только в мужском обличье?

– Наверное, не знаю. В общем, говорят, что он будет искать до тех пор, пока не найдёт ту, что выдержит его взгляд. И тогда он подарит ей кольцо с огромным бриллиантом и сделает самой счастливой в мире.

– С ума сойти. Вот это романтика.

– Ой, девочки… Я, когда на фотокарточку Артура Звёздного смотрю, у меня сердце прям замирает. А если бы я на такого красавца взглянула… Оно бы разорвалось, наверное, на месте.

– И у меня. А расскажи ещё про глаза. Какие они?

– Говорю же – чёрные-пречёрные, как омут…

– Ах, если бы он меня выбрал, я бы смогла ему в глаза посмотреть.

– Ты на учителя Манюрина-то даже смотреть боишься. Вот я бы смогла. Из нас двоих он бы точно меня выбрал.

«Боже, какие дуры!» – чуть не заорала Соня. Но сдержалась. Повернулась к одноклассницам и заявила:

– Глупости всё это!

– Вот и не глупости! В газете про него писали!

– Мало ли что в газетах пишут, – возразила Соня. – А вы уши развесили. Никакой он не роковой красавец с пламенным взглядом. Он душегуб. Плохой человек. Опасный. И убивает совсем не глазами, а… по-другому. Думать о том, чтобы стать его «невестой» – это надо совсем легковерной дурочкой быть.

– Да ты просто завидуешь! Тебе вообще никто не нравится. Ты, Соня, неромантичная и заучка. Такую, как ты, он бы точно не выбрал.

– Не волнуйся, он бы и тебя не выбрал, – парировала Соня, скептически оглядев белобрысую худую одноклассницу.

– Это почему ещё? – нахмурилась та.

– Обликом не вышла.

– Ах ты дрянь!

– Барышни! Что за балаган вы тут устроили? – сердитый Лыткин выглянул из-за приоткрывшейся двери. – Вы мешаете комиссии проверять ваши работы! Умоляю, подождите на улице, нынче прекрасные погоды, моцион пойдёт вам только на пользу. К пяти пополудни можете возвращаться, не раньше.

Соня, быстро собрав вещи, пошла к выходу. За спиной слышался злой шёпот: «Да не трогай её, малахольную. Она просто завидует».

Сказочные дуры. Просто феерические.

* * *

Соня бесцельно бродила по улицам, радуясь, что больше не нужно слушать болтовню одноклассниц. Нет, ну надо же такое придумать?

– Глаша! – раздалось вдруг за спиной.

Соня продолжала идти.

– Глаша! Аглая! – снова громкий голос.

Софья покрутила головой. Слева на скамейке сидела старушка с маленьким мальчиком, справа лохматая собака увлечённо выкусывала из шерсти блох.

– Глаша, подождите! – послышалось практически за ухом.

Соня резко обернулась:

– Это вы мне?

– Конечно, вам! Глаша, здравствуйте, вы меня не помните?

Соня внимательно рассмотрела собеседника. Блондин. Мужчина лет тридцати. Запавшие глаза на худом лице. Знакомая внешность. Память подсказала почти сразу:

– Чижов. Сергей, – сказала Соня.

– Всё-таки помните. А я кричу, кричу, а вы не слышите. Уже думал, что обознался. Так надеялся вас снова встретить, и всё не выходило, а тут вот…

– Здравствуйте, я тоже очень рада, – соврала Софья.

Радости на самом деле никакой не было. Откуда он тут взялся? Только отвлёк от мыслей.

– Извините, я просто задумалась, не услышала сразу.

– Вы не торопитесь? Может быть, пройдёмся по бульвару? Погода замечательная.

– Да, пожалуй. Отличная идея.

Видимо, быстро отвязаться от журналиста не выйдет. Ну да ладно. Надо же как-то скоротать время до объявления результатов.

– Я так рад, что вас встретил, вы не представляете.

– Неужели?

– Да-да! Я ведь последовал вашему совету. Помните, вы зимой говорили, что мне нужно написать большой репортаж об интересном деле? Я его написал! Может, вы видели? Про убийство в Сокольниках. Автор – «Щегол». Это мой псевдоним.

Вот оно что! Так это он сочинил ту бредовую статью про тайное общество, после которой гимназистки как с ума посходили.

– Вы были правы, – продолжал восторженный Чижов. – Главное – это увлекательная история. Вы не представляете, какой поднялся резонанс! Тиражи были сумасшедшие, пришлось допечатывать. Я так вам благодарен. Давайте я угощу вас кофием? Вот как раз кондитерская по пути.

– Нет, спасибо, – мотнула головой Соня. – Что-то не хочется. Я читала ваш материал. Скажите, а где вы раздобыли сведения, о которых написали? Ну, вот эти – про мистическую секту и их главаря, который якобы красив как Аполлон…

– Знаете, Глаша, один из принципов работы журналиста – не раскрывать своих источников. Но по секрету скажу вам так – мои источники многочисленны и довольно убедительны. Видите, какая шумиха поднялась?

– А если они убедительны, почему вы не поделились информацией с полицейскими? – спросила Соня.

– Полиция? Вы так наивны, милая Глаша. Они же бездельники и тупицы. Полагаете, они ищут душегуба? Смешно. Найдут какого-нибудь бедолагу и повесят вину на него. Сами информацией делиться не хотят. Я уверен, у них просто ничего нет. Сказать нечего. А мои версии по крайней мере складываются в захватывающую историю. Между прочим, даже коллеги из Санкт-Петербурга звонили, интересовались.

– То есть вы просто собрали слухи и выдали их за истинные факты?

– Зачем вы так говорите? Любые догадки имеют место быть озвученными. Это свобода печати, милая Глаша. Вы просто ещё слишком молоды и не понимаете.

Соня резко остановилась и посмотрела на собеседника в упор.

– Знаете, я всегда полагала, что главный принцип работы журналиста – говорить правду.

– Правда, дорогая Глаша, не всегда однозначна. В этом суть нашей работы. Сухие факты неинтересны, безжизненны. Журналист может тасовать их вместе с измышлениями, гипотезами, намёками как карточную колоду. И расклад всегда будет разным.

– Особенно если карты краплёные, да?

– Не ожидал от вас услышать такую бестактность, – озадачился Чижов.

– А я ещё не всё сказала, – рассердилась Соня. – Вы ужасный человек, Чижов. Вы хуже душегуба, который убивает девушек. Он хотя бы по одной их отравляет, а вы травите сразу тысячи человек своими байками. Пишете всякую чушь, а девушки потом мечтают стать «невестами» изувера. То, что вы делаете – так же чудовищно. И полиция, между прочим, не сборище бездельников и тупиц. Они хорошие, честные люди и в отличие от вас действительно ищут правды и справедливости. Мне искренне жаль, что я с вами знакома. Вот теперь всё.

– Вы… Вы, наверное, сегодня плохо себя чувствуете. Такое бывает с барышнями. Может, присядете? Вы совсем на себя не похожи, я вас не узнаю.

– А вы меня и не знаете. И, кстати, я не Глаша. Я Софья.

Соня с вызовом посмотрела на вытянувшееся лицо журналиста, развернулась и пошла прочь, звонко печатая шаги по камням мостовой.

Главное, не сбиться. Спину держать. Нет, ну каков негодяй, а?

* * *

– А-а, Загорская… Вы, как всегда, последняя. – Учитель Лыткин складывал тетради в пустой аудитории. – Не в смысле успеваемости, а по времени. Курсистки-то ваши уже полчаса как всё узнали. Не волнуйтесь, у вас «отлично».

– Я рада. – Соня кивнула. Другого она и не ожидала.

– Мне понравилось ваше рассуждение о необратимости зла. О том, что с каждым преступным шагом оно спускается в сужающийся тоннель, тем самым закрывая себе оба выхода. Это любопытно.

– Спасибо.

– Завтра французский язык в десять. Умоляю вас, Загорская, не опоздайте.

– Я постараюсь. Всего доброго.

Домашние отреагировали на очередную «пятёрку» ожидаемо. Мама благожелательно кивнула, а кухарка Варя на радостях затеяла любимые Загорской-младшей ватрушки с творогом и яблоками. Запах свежей выпечки уже потянулся из кухни, но, как ни странно, оставил Соню равнодушной.

Странный день. И странные ощущения. Вроде бы надо радоваться очередной маленькой победе, но почему-то совсем не получается. То ли дурочки-одноклассницы тому виной, то ли вызывающее бахвальство журналиста Чижова. Ещё имел наглость заявить, что она сама ему подсказала написать интересный репортаж. Ну да, подсказала, но имела в виду совсем другое! Разве можно так откровенно врать людям и гордиться этим? От таких статей могут быть ужасные последствия, неужели Чижов этого не понимает? И в полиции наверняка из-за этого прибавилось проблем.

Соня рассеянно постукивала пальцами по телефонному аппарату. Страсть как хотелось обсудить произошедшее с Митей. Как назло, в последние недели он постоянно был занят. Может, на этот раз повезёт?

После долгих томительных гудков в трубке раздался сухой голос Вишневского:

– Убойный отдел. Слушаю вас.

– Здравствуйте, Лев Янович. Это Софья Загорская. А можно мне услышать Ми… Дмитрия Александровича?

– Добрый вечер, Софья. К сожалению, его нет на месте. Неотложные дела.

– Я понимаю, – вздохнула Соня. – В последнее время у него постоянно дела.

– Мне жаль, – посочувствовал в трубку Вишневский. – Увы, Софья, обстановка в Москве сейчас крайне неспокойная, в сыскную полицию поступает много заявлений от граждан. Криминальный фон крайне высок вследствие эпатажных заявлений прессы. Работаем, можно сказать, в авральном режиме.

Официальный ровный тон Вишневского подействовал на удивление успокаивающе. Соне даже стало немного совестно. У людей там куча серьёзных занятий, а она со своими глупыми переживаниями лезет.

– Передать Дмитрию Александровичу что-нибудь? – осведомился на прощанье Лев.

– Да. Передайте, пожалуйста, что я… – Соня на секунду запнулась, – что я сдала литературу на «отлично». Это всё. Спасибо.

* * *

Очередное «мистическое» убийство случилось в доходном доме на Малой Якиманке. Уже пятое за месяц. Прямо поветрие какое-то. Ревнивый муж заподозрил супругу в ведьмовстве, придушил в разгар ссоры, после чего сам вызвал полицию.

– Родинку, родинку видите? – пытался размахивать задержанный руками в наручниках, указывая на лежащее на полу тело. – А не было! Говорю же, ведьмой стала! Родинка – верный знак!

– Это мушка. – Горбунов нагнулся над темноволосой женщиной. – Ненастоящая родинка. Приклеенная.

– Врёте! Вы с ней сговорились! А ворон? Чёрный ворон весь день за окном сидит! Зыркает глазом! Ворон – это верный знак! Смерти знак!

Семён флегматично покосился в сторону окна:

– Это голубь. Сизый. И у него, кажется, крыло сломано.

Задержанный недоверчиво мотнул головой и переключился на Самарина:

– А вы? Вы с ней заодно, да? Глаз у вас бесовской. Зелёный. Зелёный! Окружили, окружили демоны…

Мужчина принялся раскачиваться на стуле, подвывая.

– Семён, – Митя понял, что ему надоел этот цирк, – звони-ка на «Канатчикову дачу». Кажется, это их клиент. У нас всё равно арестантские переполнены.

Мощные санитары из Дома умалишённых (а иных в это заведение не берут) прибыли быстро. Задержанный при виде двух молодцов в белых халатах расслабился и заулыбался:

– Ангелы! Ангелы явились ко мне божьей благодатью! От бесов спасти!

– Они самые. – Один из санитаров моментально оценил обстановку. – Спасать тебя пришли, горемычный ты наш. Сейчас вот бесы наручники снимут, а мы тебе ангельскую хламиду наденем. Белую, красивую. Нравится? Пойдёшь с нами ангелом работать? – Медбрат развернул в руках смирительную рубашку.

– Пойду, пойду! – быстро закивал головой задержанный. – Ангелом буду!

– Вот и славно, вот и хорошо. – Второй санитар ловко надел на мужика рубашку, обмотал длинные «хвосты» рукавов вокруг талии и крепко затянул на спине.

– А руки-то пошто повязали? – заволновался вдруг новый «ангел».

– Так это… Сейчас крылья резаться начнут. Чтоб не расчесал, значит.

– А-а… крылья. Это хорошо.

Новый пациент «Канатчиковой дачи» безропотно дал увести себя на улицу.

– Финиш! – резюмировал задержавшийся второй санитар. – Третий за день! У нас уже палаты переполнены, в коридорах приходится класть.

– Арестантские тоже забиты под завязку, – поделился Митя.

– Ясно. Всеобщее помешательство. Странно, что в мае. У нас пик обычно на март приходится. Весеннее обострение. А тут припозднились что-то.

– Май – месяц маетный. Вот и маются все. От жары, видать, – заметил Семён.

– Скорей бы закончился уже. Неделя осталась. Ну, бывайте, служивые. Удачи. – Санитар ушёл.

Через полчаса Дмитрий с Семёном тоже вышли на улицу. Труп «ведьмы» как раз увозили в катафалке, а вот служебного автомобиля возле подъезда не обнаружилось.

– А забрали его, – сообщил уличный городовой. – В Подколокольном большая драка – институтские против хитровских. Но вам сказали не приезжать, сами управятся.

– Пройдёмся пешком, тут недалеко, – решил Дмитрий.

Горбунов вздохнул, но возражать не стал.

– Действительно, массовое помешательство какое-то. – Митя замедлил шаг, пытаясь приноровиться к неторопливой походке сотрудника. – Ты когда-нибудь видел такое?

– Видел. Лет тридцать назад. Когда марксисты воду мутили. Вот примерно так же было. Молодёжь по улицам шлялась. Глаза безумные, с оружием, кричат. Кражи, грабежи, драки… Ну, тогда быстро все пресекли, не церемонились, как сейчас.

– Дума третий день заседает. Обсуждают свободу печати. Спорят, не пора ли её ограничить.

– Давно пора. А то ишь анархию развели. Надеюсь, гласные с этим непотребством покончат.

– Сейчас даже я готов с ними согласиться, – признал Дмитрий.

Некоторое время шли молча. Очередной поворот открыл взглядам обоих удивительную картину – толпу нарядно одетых барышень возле церкви.

– Это ещё что? – удивился Митя. – Гимназистки, что ли? Пришли помолиться святому Тирусу перед экзаменами?

– Если бы, – поморщился Семён. – Церква Святого Орхуса. Дары магу смерти они принесли. «Невесты». Так они себя называют. Каждая считает, что она избранная и достойна бессмертия.

– Что за бред? Они газет, что ли, начитались?

– Не без того. Сам же видел. А у них натура впечатлительная. Вот и ринулись все. За этой, как её… романтикой.

– Сумасшедший дом.

К Орхусу обычно ходят старушки и вдовы – помолиться за тех, кто покинул этот мир. А тут такой внезапный… праздник красоты и молодости. Барышни выглядели взволнованными и возбуждёнными. Большинство держало в руках горшки с засохшими цветами, некоторые принесли сломанные часы и разбитую посуду, другие прижимали к груди свёртки с пеплом и угольками. Орхусу принято дарить то, что мертво или не подлежит восстановлению.

На входе человек в длинной рубахе алтарника придирчиво осматривал дары.

– Что у вас в коробке? Открывайте! Что это?

– В…оробей, – заикаясь ответила очередная барышня.

– Вы с ума сошли? Какой воробей! Объявление читайте! Русским языком же написано!

Служитель ткнул рукой на большой, явно новодельный плакат: «Убедительная просьба к прихожанам! Не оставлять в качестве подношений мёртвых животных! Насекомые допускаются. Подношения должны быть в чистой таре и добыты честным путём. Спасибо за понимание. Благословит вас Диос. Администрация Храма Св. Орхуса».

Барышня, зарыдав, убежала в конец очереди. Следующая прихожанка гордо продемонстрировала алтарнику горшок с мумифицированной геранью.

– Проходите.

Митя был сбит с толку от нереальности происходящего.

Мир явно сошёл с ума.

Глава 25,

в которой одно маленькое ведро приводит к большой катастрофе

– Начнём, пожалуй, по порядку, с восемнадцатого века. Все согласны? – Орест Максимович оглядел свою небольшую группу, собравшуюся перед входом в Третьяковскую картинную галерею.

– Да, – нестройно согласились ученики.

Последнее занятие на курсах рисования Ганеман предложил провести не в классе, а в музее: «Техники и методики я вам уже рассказал, а вы в них достаточно попрактиковались. Давайте же посмотрим, как эти принципы и приёмы применяют настоящие мастера». Большинству идея пришлась по душе. Сидеть в душноватой студии, когда на улице конец мая и погода практически летняя, никому не хотелось.

Собрались у Храма Диоса Чудотворца, чтобы немного пройтись пешком. Пришли, правда, не все – пятеро юношей из группы, Соня с Полиной и сам преподаватель. Анисим до сих пор так и не появлялся.

Как же хорошо просто гулять по городу, когда все экзамены успешно сданы. Соня прятала лицо под кружевным зонтиком и радовалась свежему ветерку, который играл подолом лёгкого муслинового платья в белый горошек. Юноши тоже оделись по-летнему, и даже учитель сменил неизменный жилет на светлый льняной костюм. Полина шагала чуть впереди, засунув руки в большие карманы полосатой юбки. Как подруга гуляет на таком ярком солнце, и даже без шляпки?

– Ты же сгоришь, прячься под зонт, места хватит, – заволновалась Соня.

– Вот ещё! – рассмеялась Полина и запрокинула голову наверх. – Между прочим, загар полезен!

Сонина мама загара боялась, как заразного тифа. Когда Софья в прошлом году нечаянно задремала на солнце (всего-то на полчаса), Анна Петровна пришла в ужас и целую неделю потом заставляла мазаться кефиром и сметаной. Рыжие, увы, загорают плохо. Кожа красная, как у индейца, становится. А Полине всё нипочём – вон, руки и шея уже стали золотистыми. Везёт же некоторым.

– Прошу заметить, Большой Каменный мост и прилегающие набережные – прекрасные места для пленэрной живописи, – рассказывал по пути Ганеман. – Здесь всегда замечательное освещение и превосходный вид в любую сторону. Можно писать пейзажи, городские постройки, портреты…

На мосту, прямо на камнях, сидели несколько художников и увлечённо делали наброски. Соня заметила, как один из них стремительно зарисовал деловитый профиль Полины Нечаевой.

* * *

В помещениях галереи Третьяковых царили прохлада и тишина. Группа неспешно переходила из зала в зал, рассматривая полотна и обмениваясь впечатлениями. И хотя Соня бывала здесь часто, каждый раз отыскивала что-то новое.

Однажды, помнится, в период еженедельных прогулок с гувернанткой решила посчитать на картинах котиков. Нашлось восемь. Собак оказалось больше – четырнадцать.

На картине «Сватовство майора», у которой они сейчас остановились, котик есть. Не все его сразу замечают. Посетители обычно смотрят на испуганную невесту, на её сердитую мать, на довольного жениха, который лихо крутит ус, и других персонажей. Их там много, у каждого свой характер и эмоции, чувствуется напряжение и накал сцены. А в это время в углу расслабленно сидит и умывается как ни в чём не бывало кошка.

Считается, что она «намывает» гостей, но Соне всегда казалось, что усатая просто олицетворяет спокойствие и невозмутимость. Должен же хоть кто-то демонстрировать трезвый ум и рассудительность в такой нелепой ситуации? Почему бы и не кошка?

Соня попыталась представить себя на месте растерянной невесты. Нет, в её жизни такого происшествия не случится. Чтобы за неё решили, с кем вступать в брак? Мы же не в прошлом веке живём. Хотя и там удачные прецеденты бывали. Мама, между прочим, за папу вышла, не получив одобрения. И ничего, счастливо живут. И её семья с этим давно смирилась.

Вот только Соне женихов мама почему-то подсовывает сама, из «нужного круга». Ненавязчиво, не впрямую, но вполне однозначными намёками. Владислава Ирецкого, например, очень привечает. Он, конечно, весёлый и заводной, но слишком поверхностный, что ли. Одни банкеты и пирушки на уме. Да, Ирецкий умеет развлечь и рассмешить, но при этом ни одного романа не прочитал! Скучно, говорит, слишком много букв, не одолел. Как же он семейный союз тогда осилит? Чтобы в радости и печали, болезни и здравии, и главное – до конца жизни?

Или Башмаков, к примеру. Тоже один из маминых «любимчиков». Этот, наоборот, чересчур серьёзный. Служит у отца-фабриканта управляющим. Начинал там как простой рабочий, что, безусловно, вызывает уважение. Ответственный, обстоятельный, но такой зануда, что зевать хочется. У него уже всё распланировано. Через год жениться, через два стать директором фабрики и обзавестись наследником, через пять – купить ещё пару предприятий и получить второго сына. Можно дочку. Но потом в любом случае сына. Нет, с таким мужем вся жизнь, включая самые мелкие занятия и увлечения, будет идти по строгому расписанию. Тоска зелёная.

Интересно, кого Соня должна выбрать, чтобы мама наверняка не одобрила? Митю, например? Он не из маминого «круга». Он и шутить умеет, и бывает серьёзным. Не лишён привлекательности. Глаза у него такие – очаровательно разного цвета. И шрам на брови, который хочется потрогать. А как танцует прекрасно! Смокинг умеет носить. И Сонины увлечения воспринимает вдумчиво, не считает легкомысленной. В общем, всем хорош. Мама бы такой выбор точно не поддержала.

Да и нужно ли вообще это замужество? По крайней мере, в ближайшие годы? Соня надеялась после окончания гимназии пойти учиться в университет. На юриста, например, было бы неплохо. Или, может, на журналиста? Но мама эти пожелания как будто не слышала. Впрочем, как всегда.

Невольные Сонины мечты неожиданно прервала Полина, которая тоже уставилась на картину с невестой и возмущённо изрекла:

– Ну вот, опять!

– Что «опять», мадемуазель Нечаева? – озадачился преподаватель.

– Вот скажите мне, Орест Максимович, почему сюжеты в нашей живописи так патриархальны? Ну что за однобокость! Мы уже в пятом зале ходим, а я смотрю и не могу понять. Вот мужчины все как на подбор – важные, уверенные, напыщенные. Каждый гордо демонстрирует свой род занятий – певец, писатель, военный, чиновник, богатырь…

– Богатырь – не профессия, – робко вставил кто-то из учеников.

– Призвание! – отрезала Полина. – А женщины? Либо красуются, либо страдают. И всё! Никакой истории за этим, никакого характера, цели в жизни. Блистают наружностью или терзаются от несчастной любви. Какая-то пещерная эстетика, не находите?

– Ну а как же портреты государынь-императриц? – возразил Ганеман. – Екатерины, Елизаветы? Думаю, все согласятся, что там есть и характер, и устремление.

– Их по пальцам пересчитать можно. И потом – они всё-таки правительницы. А что насчёт обычных женщин?

– «Боярыня Морозова» Сурикова! – подсказал кто-то из группы.

– Молодец, отличный пример, – похвалил преподаватель. – Мало кто поспорит, что в этом образе есть темперамент, бесстрашие и, конечно же, жизненная цель.

– Я такого полотна не видела, – нахмурилась Полина.

– А давайте посмотрим и обсудим, оно как раз в следующей комнате.

– А нет там каких-нибудь девушек-кочегаров, авиаторов? Может быть, есть женщины-шахтёры? Шахтёрки? Шахтёрши? Вот видите, даже слова подходящего нет!

– Возможно, в залах двадцатого века найдётся что-то похожее, – рассмеялся Ганеман. – Пойдёмте.

Группа потянулась к выходу.

– Соня, ты идёшь? – окликнула подругу Полина.

– Я догоню.

Софья осталась возле грустной васнецовской «Алёнушки». Сидит, бедняжка, на берегу – рыжая, печальная. Соне эта картина всегда нравилась, несмотря на безрадостный сюжет. Девушка даже придумала для сиротки собственную историю – более беззаботную. Алёнушка просто устала и присела отдохнуть на минутку. А на самом деле у неё всё в порядке и никакой трагедии не случилось. Утомился человек немного, с кем не бывает?

«Всё будет хорошо», – шепнула Соня нарисованной девочке и вдруг вспомнила кое-что важное, о чём почти забыла. А ведь эта картина тоже была в «душегубском» календаре. Вот только в июне или июле?

* * *

Надо же суметь заблудиться в таких знакомых интерьерах! А всё из-за ремонта. Софья поняла, что свернула не туда, когда оказалась в незнакомом коридоре. Похоже, это служебные помещения. Зачем было перегораживать всё строительными лесами и завешивать тряпками! Как теперь отсюда выбраться? И где хотя бы один служащий? О, кажется, в соседней комнате кто-то есть. Соня прислушалась.

– Один последний раз, умоляю! Он хорошо заплатит.

– Нет, и не просите больше, я этим сыт по горло. Жалею, что позволил втянуть себя в сей гнусный проект. Это плохо кончится.

– Ты неблагодарный человек. Я ведь дал тебе адвоката!

– Да, и весь мой последний гонорар ушёл на него. Не будь вас с этой авантюрой – мне бы вовсе не понадобился юрист.

– Никто не узнает! Я обеспечу все меры безопасности, как в прошлые разы, даже лучше. Никаких улик.

– Увольте, с меня хватит.

– Семь тысяч. Пополам.

– А почему, кстати, пополам? Вам-то ничего не угрожает, всю грязную работу делаю я. У меня полиция на хвосте, а к вам никаких вопросов. Вечно вы, господа, чистыми из воды выходите.

– Этот заказчик вышел на меня, он мне доверяет. У него грандиозный замысел, и то, что мы уже выполнили, – лишь начало. Сам видишь, он крайне щедр, особенно если задача сложная, а сроки поджимают. Новая работа непременно нужна к первому числу. Ты ведь нуждаешься в средствах, Анисим?

«Анисим? – удивилась Соня. – То-то голос показался таким знакомым. А кто же второй? И что они замышляют к первому числу? Неужели они и есть душегубы? И что за таинственный заказчик?» Соня зажала ладонями открывшийся рот. Тихо. Нельзя себя выдать.

– А фараонов куда деть? – продолжал Анисим. – Они следят за каждым моим шагом. Сами видите, какая кутерьма поднялась.

– Я подыщу уединённое место, где никто не помешает. И подходящую модель сам найду, чтобы тебе было удобнее работать.

– Четыре тысячи.

Тяжкий вздох.

– Договорились.

Они и вправду хотят кого-то убить! Надо срочно сообщить Мите! Сердце стучало так громко, что, казалось, эти удары слышны во всём здании Третьяковки. Соня в ужасе попятилась и нечаянно задела ногой ведро с остатками краски. Жестянка с грохотом опрокинулась, и из проёма двери тут же выглянуло хмурое лицо студента Самокрасова. И второе – месье Франка.

Соня округлила глаза, пробормотала «извините» и опрометью бросилась наутёк.

Домой! И телефонировать! Или нет! В сыскную полицию и сообщить лично!

Соня выскочила на улицу, остановила городскую пролётку и уже внутри попыталась перевести дыхание. Страшно-то как! И увлекательно! Сейчас она всё расскажет, и Митя их сразу арестует. И найдёт этого загадочного заказчика, который, видимо, и разработал чудовищный план. Ох, с преподавателем и ребятами не попрощалась, это ведь было последнее занятие. И с Полиной тоже. Ладно, придётся потом, дело важнее.

– А нету его. – Дежурный сыскной полиции сочувственно посмотрел на запыхавшуюся барышню. – Дмитрий Александрович уехал по срочному вызову.

– А Семён Осипович? Лев Янович? Миша?

– Всем отделом отбыли, вряд ли скоро вернутся.

– Как не вовремя. А у меня такая важная информация! Можно хотя бы записку оставить?

– Пожалуйста. – Дежурный дал девушке карандаш и лист бумаги.

Что же написать? Буквы от волнения «танцевали» и выходили совсем кривыми.

«Дорогой Митя! Это крайне срочно! Я узнала кое-что важное насчёт Визионера, он действует не один. Пожалуйста, найди меня, я всё тебе подробно расскажу. Я буду ждать дома. Соня».

Софья сложила записку, отдала дежурному и вышла из здания, щурясь на солнце. Зонтик-то оставила в музее, так спешила! И что дальше? Теперь надо перестать волноваться, поехать домой и что-нибудь съесть. И надеяться, что Митя приедет как можно быстрее или позвонит. Превосходный план.

– Изволите ехать, барышня?

Возле неё остановилась закрытая карета с привычным зелёным фонарём. Надо же, и такие старинные повозки ещё по Москве ездят!

– Будьте любезны, в Чудовской переулок.

Софья забралась в тёмное нутро и облегчённо откинулась на мягкое сиденье, прикрыв глаза. Всё, можно расслабиться. Осталось только ждать.

Странно, почему здесь пахнет как в больнице?

Чья-то сильная рука вдруг крепко прижала к Сониному лицу влажный платок.

Что это?

Соня непроизвольно вдохнула.

Как же хочется спать…

Темнота.

Глава 26,

в которой доказывается, что в безвыходной ситуации бояться уже поздно

Темно. Почему так темно?

Кружится голова.

Какая-то ткань на лице. Платок?

Неудобно дышать.

Первой реакцией было сорвать тряпку, и Соня уже было потянула её вниз.

Стоп.

Не платок. «Спасайка».

Если на лице маска, значит, на это есть причина.

Соня попыталась пошевелиться. Так, руки-ноги на месте, не связаны. Одежда в целости. Уже хорошо. Голова ещё немного кружится – это, видимо, от той усыпляющей жидкости.

Немного ноет спина. Очень жёстко лежать. Соня ощупала руками твёрдую поверхность. Похоже, пол. Паркет или дерево.

Девушка поднялась, села на колени. Темно, хоть глаз выколи. Что за помещение? Есть ли тут стены? Осторожно вытянула руки в стороны, вперёд. Ничего. Встала. Слегка качает, но скоро пройдёт. Сделала шаг, ещё один. Пальцы наткнулись на преграду. Ну хоть что-то. Ощупала поверхность. Железо. Дверь? Ага, вот ручка. На себя, от себя. Закрыто.

Ладно, что дальше? Если есть дверь, может, недалеко от неё найдётся выключатель? Соня зашарила рукой по стене. Вот он, отлично. Повернула тумблер. Пространство вокруг вмиг залило ослепительным светом. Софья зажмурилась и развернулась от стены. Осторожно открыла глаза.

Боже мой, только не это.

Хранилище месье Франка.

Вдаль уходили знакомые шкафы и вешалки.

Соня сползла по стене и заплакала.

* * *

Слёзы застилали глаза.

Значит, вот так? И всё? Она здесь умрёт? В семнадцать лет?

Соня недолго колотила руками в дверь, кричала «помогите!». Нет, никто не поможет. Через такую бронированную громадину не просочится ни один звук. И потом – кто там ждёт, по ту сторону? Уж не тот ли человек, который её сюда привёз?

Сколько осталось воздуха в «спасайке»? На минуту? На пять минут? Может, тут есть запасные маски? «Внутри не держу. Я всегда верно рассчитываю время», – всплыл в памяти насмешливый голос Франка. Вот же больной психопат! Мог бы просто оставить её тут без сознания, Соня бы тихо отошла во сне. Но нет, специально надел маску, чтобы успела очнуться и помучиться. Маньяк!

Скорей бы Митя его арестовал. Сыщик же прочитал записку? Может, он уже едет спасать напарницу?

«Нет, наверное, ещё не успел, – покачала головой Софья. – Сколько же времени прошло? Он даже не знает, где меня искать. Я ведь написала, что буду дома».

От осознания такой несправедливости снова захотелось разрыдаться. Соня остановила рвущийся наружу всхлип. Митя бы, наверное, сообразил, что делать в такой ситуации. А что тут придумаешь? Деактивировать артефакт? Вон он, под потолком. Не дотянуться. А даже если дотянешься – как его выключить? Говорят, артефакт подчиняется только владельцу и создателю. Значит, всё бесполезно?

«Эй, глупая птица, ну хоть ты подскажи что-нибудь!» – в отчаянии обратилась Соня к вымышленному попугаю. Он сидел в углу клетки, в ужасе закрыв голову крыльями. И этот подвёл. Всё. Конец.

Мамочка, я не хочу умирать!

Ой, мама, наверное, будет так плакать. И папа, и даже Лёлик… И Митя расстроится. Интересно, уронит ли он хоть одну слезинку? Ему чёрный цвет так идёт. От воображаемого зрелища собственных похорон глаза опять намокли, а нос в «спасайке» предательски захлюпал.

Прекрасные наряды вокруг сверкали и переливались стразами и бусинками. Ощутив внезапный прилив злости, Соня вдруг захотела сдёрнуть их с манекенов, порвать на мелкие клочки и растоптать ногами. Пусть модельер подавится своей бесценной коллекцией. Софья уже потянулась было к ближайшему платью, но остановила себя. Нет, ярость и гнев в такой ситуации непродуктивны. Не стоит.

И вообще, надо прекратить панику. Время ещё есть. Оставить записку? Нет бумаги и карандаша. Написать кровью на полу? Страшно себя резать, да и нечем. И кто эту надпись найдёт? Сам Франк и обнаружит, скорее всего, если он Софью сюда и притащил. Кто ещё, кроме него, знает комбинацию от кодового замка?

Ах да, замок. Соня вытерла слёзы, подошла к двери и откинула панель, прикрывающую хитроумный механизм. Что там этот модельер говорил? После трёх неверных попыток дверь блокируется на час? Может, хотя бы попробовать?

«На твоей могильной плите так потом и напишут: “Она пыталась”», – угрюмо подал голос вымышленный попугай.

Заткнись, болван!

Все четыре рычажка были повёрнуты на «0». Нужны четыре цифры. Какие же? Если бы Соня придумывала код, она бы взяла какое-нибудь важное число, которое легко запомнить. Размер одежды и обуви, например, год взятия Бастилии, номер своего дома. Что же загадал Франк? Наверняка что-то, имеющее для него значение. День своих именин? Дату рождения жены? Собачки? Год первого модного показа? Ни одна из этих дат Софье неизвестна, тут и тысячи попыток не хватит, чтобы угадать. Тупик.

Соня обвела взглядом стеллажи, вешалки и таблички на стенах с цифрами и буквами. Кутюрье же говорил, что разработал собственную систему классификации цветов! А что, если на замке тоже цветовая кодировка? Как там было? Семь цветов радуги, а также белый, серый и чёрный. Сонино платье модельер обозначил кодом «четыре-ЖЛ». Получается, что четвёрка зелёная, и цвета радуги последовательно занимают места от единицы до семёрки. Митин костюм в системе Франка обозначался как «ноль-АФ». Значит, чёрный – это ноль. Выходит, белый – это восьмёрка, а серый – девятка? Пока получается логично. Но какие же цвета месье Жюль закодировал на замке?

Сонины глаза лихорадочно метались по хранилищу. Может быть, Франк зашифровал какой-нибудь особо ценный экспонат? Какой из них? Они все для него уникальны, сам говорил. Взгляд вдруг остановился на переливающемся платье «Jour-Nuit», «День-Ночь». Модельер ведь так и не ответил, какого оно цвета. Лишь что-то сказал про диамант и секрет творца. Секрет! А что, если?..

Попугай убрал крылья от головы и посмотрел заинтересованно.

В платье как раз четыре цвета. Может ли случиться, что Жюль слукавил и намеренно оставил подсказку на виду? «Хочешь спрятать вещь – положи её на самое заметное место», – говорит папа. А он никогда не ошибается.

Соня выдохнула. Хорошо, что «спасайка» ещё работает. Время пока есть.

Так. Платье сине-чёрное и бело-золотое одновременно. Или в обратном порядке? Ладно, попробуем так и так, всё равно есть три попытки. Синий – шесть, чёрный – ноль, белый – восемь, золотой, он же жёлтый – три.

Соня выкрутила рычажки на «6083». И что? Ничего. Через пару секунд они вернулись на свои места.

Значит, наоборот. Соня набрала «8360». Ну, теперь-то всё верно? Рычажки, «подумав», снова отщёлкнулись на нулевые отметки.

Нет! Почему? Опять навалилась паника. Софья была уверена, что угадала безошибочно. Должно было получиться!

Воздух в «спасайке» вдруг сделался густым и спёртым. Кажется, маска сейчас закончится. А вместе с ней и Соня. Думай, думай! Вспомни дословно, что именно сказал Франк! У тебя же отличная память!

«…все тогда как с ума посходили, спорили, какого же цвета платье – бело-золотое или чёрно-синее…» – Голос модельера звучал как будто издалека. Голова снова начала кружиться. Воздуха катастрофически не хватало.

Чёрно-синее, а не сине-чёрное!

Софья выкрутила рычажки на «8306». Цифры расплывались. Перед глазами начали задорно плясать крохотные мушки.

Ну же!

Замок лязгнул, открываясь.

Соня из последних сил навалилась на дверь и выпала наружу, срывая с лица маску.

* * *

Красивая.

Наконец-то стала спокойная и красивая. Как и должна была быть.

Человек поправил на девушке чёрную, в крупных розовых цветах, юбку, аккуратно завёл за ухо непослушную рыжую прядь. Встал, пошатываясь, на валуне, торчащем из воды, чтобы в последний раз посмотреть на свое творение.

Девушка сидела на большом камне, поджав ноги и положив голову на колени. Большие глаза мечтательно смотрели на отражение в заводи. Именно то выражение лица, которого он так добивался.

Идеально.

Она была слишком любопытной. В её статусе это, скорее, недостаток, чем достоинство. Но этим изъяном ему и приглянулась. Барышням не идёт суетливость, возникающая от чрезмерного жизнелюбия. Безмятежность и покой – теперь её спутники.

Подлинная красота.

Человек достал из кармана часы. Почти три пополуночи. Восход наступит с минуты на минуту. Первые посетители Нескучного сада появятся после пяти – дворники и владельцы визгливых маленьких собак. Её найдут быстро. Картинка не успеет испортиться.

Человек поморщился. Погода всё губит. Зной и солнце. Как хорошо было зимой. Мороз так хорошо схватывает тело, помогая остаться в нужной форме. Летом приходится прибегать к нелепым ухищрениям, придумывать поддерживающие конструкции. Хорошо, что под одеждой их не видно. Не должны эти «костыли» уродовать экспозицию. Но знание о том, что они есть, портило ощущение завершённости и гармонии.

А ведь впереди июль и август. Будет ещё сложнее, ещё жарче. Может, поэкспериментировать с составом раствора? Чтобы «цементировал» их ещё крепче? А запах? Что с ним делать? Как всё-таки недолговечно человеческое тело… Жаль, эту рыжую мало кто увидит. Как же роскошно вышло с пятой, какой ажиотаж, сколько зрителей. Надо будет придумать новый сюжет с подобным размахом.

Человек ловко перепрыгнул с одного валуна на другой. И уже примерился было сделать прыжок на берег, но вовремя остановился. Вот так и совершают глупые ошибки. Берег глинистый и влажный. Останутся чёткие следы. Не стоит давать подсказки полицейским. Они и так кружат слишком близко. Сыщики, конечно, недалёкого ума люди, но недооценивать их тоже не стоит. Возвращаться надо тем же путём, которым пришёл сюда. В обход, по камням и траве. Налегке будет быстрее.

Человек, петляя, покинул маленький пруд в Нескучном саду. Возле сидящей на берегу девушки ещё несколько минут витал лёгкий запах нашатырного спирта.

(Жертва № 6. Виктор Васнецов, «Алёнушка»)

Часть 2

Тьма близко

Глава 1,

в которой время, никого не подождав, убежало вперёд

Светло.

Почему так светло?

Соня открыла глаза. Картинка перед глазами слегка «плыла». Взгляду предстал очень белый потолок с солнечными квадратами. Слева обнаружилась ширма и кремовая стена за ней. Справа – окно с короткими молочными шторами. Они слегка покачивались на лёгком ветру. У окна дремала в кресле женщина, похожая на маму. Что она тут делает?

«А где я сама и что тут делаю? – подумала Соня. – Кажется, лежу в постели, но не дома. Обстановка незнакомая, матрас жёсткий, бельё слишком грубое». В нескольких метрах перед кроватью виднелась закрытая дверь. В изножье сидела на стуле девушка в белоснежном чепце и фартуке. Тоже спящая. Что за сонное царство посреди дня?

Есть тут хоть какой-нибудь цвет, кроме белого? Вот, кажется, у изголовья яркие пятна. Соня повернула голову и обнаружила тумбочку, заставленную букетами и открытками. Тёмно-красные вызывающие люпины торчали длинными свечками. Незабудки пышным облачком окутывали низкую вазу. Рядом вздымалась большая охапка белых пионов. Впрочем, нет, уже не белых. Они пожелтели и на кончиках лепестков стали неприятно коричневыми. Как тут оказались вянущие цветы? Этот вопрос почему-то показался Софье наиболее важным. Надо непременно выяснить, почему внимательная мама не заметила засыхающие растения. А потом уже разобраться, где находится она сама и почему все спят.

– Мама́…

Голос показался сиплым и чужим. Соня закашлялась, и сиделка на стуле тут же открыла глаза и распахнула рот в изумлении.

– Очнулась барышня! Господь милосердный, Анна Петровна, она очнулась!

Загорская-старшая (а это на самом деле была она) вскочила со своего кресла и в момент оказалась возле кровати.

– Сонечка, милая, наконец-то! Я так молилась! Боже, какое счастье, ты снова с нами!

Мама плакала, обнимала лежащую дочь, целовала её руки и лицо. Да что тут происходит? Почему все так удивлены? Отчего мама заливается слезами и зовёт Соню не полным именем, как всегда?

– Я позову доктора! – Сиделка выбежала из палаты, хлопнув дверью.

– Сонечка, как ты себя чувствуешь?

Лицо у мамы было очень взволнованное и уставшее. Морщинка между бровей обострилась, глаза припухли.

– Нормально, – прошептала Соня, прислушавшись к себе и не найдя очевидных причин для беспокойства.

И хотела было спросить про пионы, но дверь снова распахнулась, и в палату стремительно вошёл доктор – невысокого роста, худой, с седой бородкой и бакенбардами. Он очень ловко подхватил стул медсестры и уселся по другую сторону от кровати. Серые глаза под седыми бровями внимательно уставились на девушку.

– Ну-с, Софья Николаевна, вы очнулись. Поздравляю.

– Георгий Павлович, чудо-то какое. – Мама снова прижала к губам вялую Сонину руку, и на пальцы закапало что-то горячее.

– Толика чуда вашими молитвами, Анна Петровна. А по большей части наука физиология. Я вам говорил: организм молодой, здоровый, оправится.

– Я так признательна. Вы её исцелили.

– Ну, медицина в таких случаях довольно бесполезна. У барышень, знаете ли, тонкая нервическая настройка, вот и перетянуло где-то струну. Всего лишь нужно было время на восстановление. Надеюсь, всё вернулось в норму. Но проверить, разумеется, стоит. Вы позволите, Софья Николаевна?

Соня позволила. Пока лишь ясно, что она в больнице и с ней что-то случилось. Понять бы, что именно.

Доктор между тем достал железную лопаточку, заставил открыть рот и сказать «а-а», посветил фонариком в глаза, потрогал лоб, приложил сухие ловкие пальцы к запястью, удовлетворённо покачал головой. Потом вытащил из кармана стетоскоп.

Соня чувствовала себя куклой, которую бесцеремонно рассматривают и ощупывают со всех сторон. И молча потянула тонкое одеяло вниз. Под ним обнаружилась домашняя ночная рубашка – с кружевным воротом на завязках и вышитыми васильками. От этой внезапной родной находки почему-то стало тепло в груди, а в глазах защипало. Кажется, мамин плач заразителен.

Доктор послушал сердце и лёгкие и одобрительно кивнул:

– Что ж, на первый взгляд, телесных расстройств я не наблюдаю. Показатели укладываются в норму. Ничего не болит, не тянет, не беспокоит?

– Нет, – ответила Соня уже без всякой сиплости. Кажется, голос начинает возвращаться.

– Отлично. Давайте проверим ментальное самочувствие. Помните, как вас зовут?

– Софья Николаевна Загорская.

– А вашего отца?

– Николай Сергеевич. Он преподаёт и работает на бирже.

– Прекрасно, прекрасно. Где вы живёте?

– В Москве. Чудовской переулок, дом три.

– Кто нынче московский градоначальник?

– Николай Вадимович Русланов.

– Какой сейчас год?

– Тысяча девятьсот двадцатый.

– А число?

– Двадцать шестое мая.

Мама встревоженно взглянула на доктора. Тот успокаивающе улыбнулся Анне Петровне и снова повернулся к Соне:

– Ну разумеется, вопрос был с подвохом. Вы ведь спали и не могли следить за временем. Что вы помните о том дне?

Что значит «о том»? Почему не об «этом»? Не о «вчерашнем» хотя бы? Сколько прошло времени? Вопросы стремительно и хаотично проносились в голове, но Соня мысленно их отодвинула и сосредоточилась на фактах:

– Мы с однокурсниками и преподавателем собрались пойти в галерею Третьяковых. Место встречи было у Храма Диоса Чудотворца. Я помню, что одевалась, чтобы поехать туда, и… всё.

Соня вдруг осознала, что совершенно не представляет, что произошло дальше. Встретились они или нет? Дошли до музея? Вместо воспоминаний в памяти чернел пустой провал. Никаких, даже смутных подробностей «того дня».

– Частичная амнезия, – резюмировал доктор. – Не редкость в таких случаях. У вас было сильное нервическое потрясение. Ох уж эти экзамены… Неудивительно, что на солнце вы упали в обморок. Шляпки и зонтика при вас не было. Ай-яй-яй, как неосмотрительно. Результат налицо: помрачение сознания, сотрясение головы, потеря памяти.

– Боже мой, Георгий Павлович, это опасно? – Анна Петровна снова начала волноваться. – Вдруг она не только тот день забыла?

– Это мы выясним лишь после наблюдений и исследований. Но, на первый взгляд, амнезия затронула лишь кратковременный период – в частности, сам несчастный случай и предшествующие ему часы. Мозг просто попытался забыть неприятный инцидент. Такое случается. Не волнуйтесь, память восстановится. Не сразу, но со временем.

– Так какое сегодня число? – решила уточнить Соня.

– Третье июня, барышня. Вы пробыли в глубоком сне целую неделю.

Неделю! Ответ ошеломил. Так вот почему завяли пионы, а руки показались Софье очень бледными и худыми. Как можно было пойти гулять на солнце без зонтика? Соня усиленно пыталась вспомнить, взяла ли она его с собой, но даже не смогла воссоздать в голове цвет платья, которое тогда надела. Ужасное ощущение.

– И что теперь, доктор? Какие нужны лекарства? Мы достанем всё, что надо, – продолжала мама.

– Не думаю, что нужны особые медикаменты. Отдых, витамины и хорошее питание – вот лучшие целители в подобных случаях.

– На аппетит она никогда не жаловалась. Сонечка, ты голодна? Хочешь есть? – Анна Петровна озабоченно заглянула дочери в глаза.

– Пожалуй, я бы съела что-нибудь, – подумав, согласилась девушка. Голод чувствовался не особо, но прямой отказ рисковал вызвать очередной поток маминых слёз. Нет уж, хватит.

– Слава богу! Это же хороший признак, доктор?

– Замечательный. Уверен, Софья Николаевна быстро пойдёт на поправку. Разумеется, мы оставим её в больнице на несколько дней, последим за восстановлением. Но, думаю, долго она тут не задержится.

– А что дальше? Нужен особый режим?

– Меньше нервничать и волноваться, больше отдыхать и бывать на свежем воздухе, на природе. В тени! – Врач укоризненно вытянул вверх указательный палец.

– У моей подруги есть усадьба в Подмосковье, мы могли бы поехать туда.

– Вот и превосходно. Отдых за городом – то, что нужно. Анна Петровна, поверьте, случай вашей дочери далеко не единичный. Каждую весну наблюдаю одно и то же. Барышни во время экзаменов излишне тревожатся, изнуряют себя бессонницей, просиживая над учебниками, забывают о своевременном приёме пищи. Как результат – такие нервические припадки.

– Какая у нас безжалостная система образования.

– Всецело с вами согласен. Я убеждён, что ни к чему так нагружать девиц ненужными знаниями. Им к замужеству надо готовиться, к счастливой семейной жизни.

– Ох, Георгий Павлович, как же вы правы. Мир так изменился, в наше время он был гораздо устойчивее и безмятежнее.

– А теперь что ни сезон – так новые модные увлечения у молодёжи. И не все из них, увы, безобидного свойства. Вы, наверное, слышали о так называемых «невестах»? С тех пор, как они появились, неврологическое отделение работает круглые сутки…

Мама и доктор продолжали болтать о своём, почти позабыв о больной. Соня прикрыла глаза. «Нервический припадок. Глупость какая, – размышляла она. – Я ведь сдала все экзамены. И не зубрила учебники ночи напролёт. Что-то здесь не так. Но от этих двоих, видимо, откровенного ответа не добиться».

Следующие несколько дней одноместная больничная палата напоминала Гостиный двор в праздничные дни. Почти каждого из пришедших Соня пыталась выспросить о подробностях несчастного случая. К сожалению, нужных сведений среди вороха поздравлений и причитаний кот наплакал.

Приходил деловитый папа со стопкой свежих газет, что было очень кстати. К сожалению, про Сонин обморок заметки не нашлось. Зато много писали о «невестах». Градоначальник наконец обратил на них внимание и призвал органы правопорядка разобраться с «новой ересью».

Через пару дней папа по Сониной просьбе принёс книгу некоего английского доктора Кобба об исследованиях мозга. От Георгия Павловича-то никаких внятных объяснений не дождёшься. К сожалению, Кобб тоже не сильно помог в постижении механизмов работы памяти. Суть толстого трактата можно было уместить в одну строку, с которой он и начинался: «Путь к пониманию того, как работает наш разум, извилист и неизъясним».

Но по крайней мере одна интересная мысль у англичанина нашлась. Кобб полагал, что преодолеть ретроградную амнезию можно, повторно погрузившись в ситуацию, предшествовавшую травме. Не в точности повторяющую её, но похожую. Тогда есть шанс сознательно испытать то, что французы называют déjà vu.

Это что же получается – надо снова выйти на солнце без зонтика и упасть в обморок? Бред какой-то. Эта версия по-прежнему казалась Соне странной. Никогда в жизни не теряла сознания – и вот на́ тебе. Может, всё-таки произошло что-то другое? Но как тогда погрузиться в те же условия, если не помнишь, что случилось?

Задачка пока оставалась без решения, и это сильно злило.

Серьёзный брат Лёлик принёс карандашный рисунок со спящей сестрой и надписью: «Я рад што ты выспалась Соня». «Отличный каламбур», – рассмеялась Софья. Ну надо же, у этого молчуна, оказывается, есть чувство юмора.

Был серьёзный Башмаков с пунцовыми розами и Ирецкий с колодой карт. Сыграли несколько партий в пикет и рамс. Весёлые шуточки Владислава и необходимость считать очки и держать в голове карточные комбинации на время отвлекли от ноющей мысли о потерянном времени и ушедших воспоминаниях. Ирецкий даже позавидовал тому, что из Сониной головы выветрились некоторые эпизоды: «Эх, хотел бы я забыть, как, будучи нетрезв, сделал татуировку со львом, но его перекошенная морда на правой голени мне каждый раз об этом напоминает. Показать?» От разглядывания чужих ног Соня вежливо отказалась, но всё равно была благодарна хотя бы за поднявшееся настроение.

Самым ценным источником информации оказалась Полина, которая влетела в палату в один из дней, звонко чмокнула больную в щёку и уселась на кровать.

– Прости, что не пришла раньше, была за городом. Как себя чувствуешь?

– Хорошо. Лина, ну хоть ты мне скажи, что случилось в тот день?

– Как что? Мы были в музее, а потом ты просто исчезла. То есть задержалась в одном зале, сказала, что догонишь позже. Мы ходим-ходим, а тебя нет. Я всю галерею переполошила, искали тебя, но так и не нашли. Потом я к тебе домой приехала, и там уже узнала, что ты в больнице.

– Так мы всё-таки были в Третьяковке?

– Ты разве не помнишь? – вытаращила глаза подруга.

– Нет. Доктор сказал, что у меня частичная амнезия. Я лишь помню, что собиралась в музей, и всё.

– Ужас какой. Это очень странно. Мы были там вместе, а потом ты пропала.

– Сама не понимаю, что произошло. А почему я задержалась? Может, кого-то встретила?

– Не было в зале никого. Ты там одна осталась. Наверное, хотела рассмотреть какую-то картину.

– Слушай, а при мне был зонтик?

– Конечно, был! Ты ещё меня пыталась под него спрятать. Мы шли по мосту, было очень тепло, и ты переживала, что я обгорю на солнце. Помнишь?

– Ничего не помню.

– Хорошая моя, мне так жаль. Но ты не переживай. Я читала, что память быстро восстанавливается, если ты ещё в юном возрасте. Просто тебе надо выбраться отсюда быстрее. – Полина мрачно обвела взглядом казённую обстановку. – Уныние какое. Ты на фоне этих стен совершенно блёклая.

– А ты очень хорошо выглядишь. Совсем как южанка. И немного похожа на… енота, – пошутила Соня.

Руки и лицо подруги покрывал бронзовый загар, но вокруг глаз остались белые круги.

– На енота? А, ты про это! Ты же всё проспала! Я теперь авиатриса, обучаюсь в лётном клубе. А загар неровный от защитных очков. Знаешь, какой там ветер на высоте? Глаза выдувает.

– Никогда не летала, – призналась Соня.

– Значит, так… Выздоравливай быстрее, и я тебя прокачу. Пролечу. Это от «летать» и «лечить» одновременно. Ух, тебе понравится!

Визит Полины, при всей его полезности, оставил больше вопросов, чем ответов. Что произошло в музее? Как Софья оттуда вышла? Куда делся зонтик?

Воображаемый попугай деловито чистил перья и отвлекаться на бестолковые разговоры не желал.

Потом были бесконечные визиты медсестёр, какие-то уколы и таблетки, процедуры, долгие беседы с доктором, не очень вкусная больничная еда по расписанию и короткие прогулки по коридорам. Вставать ей пока разрешали ненадолго, и девушка начала маяться от скуки. Газеты давно были изучены вдоль и поперёк, и Соня в короткий период уединения размышляла, что бы ещё почитать. Выбор был невелик. Жалостливый роман Лидии Чарской, принесённый мамой, или подаренный княгиней Фальц-Фейн сборник её стихов. Оба хуже.

Соня была уже почти готова погрузиться в сентиментальную прозу, когда в приоткрывшейся двери снова возникла сиделка.

– К вам посетитель, Софья Николаевна. Молодой человек по фамилии Самарин. Пригласить?

Митя?

– Подождите! – Соня лихорадочно заметалась глазами вокруг себя. Книги, газеты, открытки, проклятые цветы… Где же… – Зеркало! Будьте добры, зеркало.

Сиделка прикрыла дверь изнутри, подошла к Сониной кровати и достала из кармана складное зеркальце с летящей ласточкой на жестяной крышке. За последние несколько дней особого желания разглядывать себя не было, даже во время водных процедур. По запястьям, лодыжкам и свободно висящей одежде Софья понимала, что похудела. Зеркало лишь подтвердило очевидный факт. Глаза запавшие, кожа прозрачная, скулы обострились. Бледная немочь. Настоящая дворянка. В иной ситуации мама была бы довольна.

– Вы прекрасно выглядите, – успокоила медсестра и участливо поправила выбившийся из причёски пациентки локон.

Соня лишь вздохнула.

– Жених? – понимающе шепнула сиделка.

– Друг, – ответила Софья и с некоторым удивлением обнаружила, что её бескровное отражение вдруг обзавелось румянцем.

Соня вернула зеркало, натянула одеяло до подбородка и кивнула:

– Я готова. Пригласите, пожалуйста.

Глава 2,

в которой сыщик получает шах и меняет стратегию

– Митя, ну зачем ей цветы? У ней там наверняка цельные корзины всякой поросли уже. – Горбунов скептически уставился на начальника.

– Так принято же, – озадачился Самарин.

– Эх, молодёжь, – продолжал критиковать Семён. – Ничего не понимаете в… задушевном отношении. Поверь мне, я тридцать шесть лет в браке. Женщине надо дарить не то, что принято, а что ей по сердцу. Вот моя Надя, к примеру, от цветов только чихает, но любит шёлковые косынки. Понимаешь?

– Я ж не как… к женщине, как к другу иду.

– К другу, – хмыкнул Горбунов. – Тем более тогда. Глеб твой друг, ты бы ему тоже цветы в больницу притащил? Купи то, что ей нравится.

Видя, что сыщик по-прежнему пребывает в задумчивости, Семён достал открытку и положил перед Митей:

– Вот, мы все на обороте подписали, с наилучшими пожеланиями.

На открытке была нарисована румяная девочка, сидящая за богато накрытым столом. Торт, кексы, фрукты, баранья нога, колбасы… Сверху вилась надпись: «Уж не знаю я, как быть. Чем бы первым закусить».

– Она сладкое любит, – вспомнил Митя.

– Наконец-то догадался! – просиял Горбунов. – Иди уже… к другу. Привет от нас передай, не забудь.

* * *

Зайдя в палату, Дмитрий мысленно поблагодарил прозорливого Семёна. Комната была завалена цветами. А при виде коробки с клюквенной пастилой Соня улыбнулась и порозовела. Она казалась такой маленькой и беззащитной на фоне белых стен и разноцветных букетов. Только волосы ярко сияли. И глаза. Трогательно выглядывали из-под ворота рубашки тонкие ключицы. И запястья, сложенные на одеяле, выглядели совсем хрупкими. В груди неприятно кольнуло. Какой же он всё-таки идиот. Как допустил, что она оказалась в больнице?

– Все несут цветы, а сладости никто не догадался, – обрадовалась Софья.

– Как ты себя чувствуешь? – Митя пристроил коробку и открытку на тумбочке.

– Я за последние дни десятки раз отвечаю на один и тот же вопрос, – вздохнула Соня. – В общем-то хорошо, но есть одно осложнение.

И она рассказала про частичную амнезию.

Митя помрачнел.

– Совсем ничего не помнишь? Даже вот этого?

Самарин достал из кармана сложенную записку и протянул девушке. Соня читала, не узнавая собственный почерк, хмурилась и перечитывала снова.

– Вообще не помню, чтобы я это писала. О чём, о ком… Где была записка?

– Ты оставила её у дежурного в сыскной полиции. И после этого исчезла.

– Господи, я ещё и в полиции побывала. – Соня прикрыла глаза. – Это невыносимо.

– Тебя нашли на улице совсем в другом районе. Мы пытаемся выяснить, что произошло. Думаю, это был не просто обморок. Ты узнала нечто важное, и кому-то это могло очень не понравиться.

– Ты говорил моей маме про записку?

– Пока нет, только собирался.

– Не надо, пожалуйста. Она и так сильно переживает.

– Соня, мне жаль, но всё равно придётся. Я ждал, когда ты очнёшься и сможешь что-то рассказать. Мы обязательно узнаем, что с тобой случилось и кто за этим стоит.

– Этот кто-то словно часть жизни у меня отобрал. Вырвал что-то ценное.

– Я понимаю…

– Ты ничего не понимаешь! Ты не спал целую неделю, чтобы потом ничего не помнить!

Сонины глаза наливались слезами. Она всхлипнула и задрала голову, чтобы не опозориться окончательно и не разреветься, как кисейная барышня.

Митю словно ударили в солнечное сплетение. Он аккуратно взял в руки маленькую ладонь, лежащую поверх одеяла. Какие тонкие розовые пальцы. Внезапно возникло желание перецеловать их по одному, лишь бы Соня не плакала. Дмитрий еле подавил этот порыв и теперь нежно баюкал хрупкую ладошку в руках.

– Соня, милая, послушай. Ты обязательно вспомнишь, но сейчас это не так важно. Главное, чтобы ты была здорова и в безопасности. Веришь мне?

Соня молча кивнула. И руку не выдернула. Глаза по-прежнему были полны слёз.

– Не думай о том, что случилось. Просто отдыхай и набирайся сил.

– А как же расследование?

– А куда оно денется? Без тебя мне, конечно, будет сложнее, но я постараюсь. А ты поправишься и вернёшься. К тому времени, надеюсь, всё закончится.

– Я не думала, что будет так…

– Страшно?

– Ненормально. Я была уверена, что Анисим преступник. А теперь совсем запуталась. В записке сказано, что Визионер действует не один. Значит, там целая группа убийц?

– Не важно, сколько их. Два, три, сотня человек. Мы их найдём. Ты и твоя жизнь сейчас важнее, чем любое расследование.

– Почему?

– Потому что…

Скрипнула дверь. Дмитрий обернулся и увидел в проёме Загорскую-старшую с очередным букетом.

Митя ещё секунду подержал Сонину руку в своих ладонях и аккуратно положил её на одеяло.

* * *

– Дмитрий Александрович…

Анна Петровна окликнула его уже в больничном коридоре. Осанка прямая, подбородок вздёрнут, лишь припухшие веки слегка портят безупречный образ.

– Я признательна вам за визит…

– Но?

– Простите?

– Это вы меня простите, Анна Петровна. Издержки службы. Если разговор начинается с выражения любезности, за ним обычно следует «но».

– Что ж, вы прямодушны, тогда и я буду откровенной. Вижу, вы искренне беспокоитесь о Софье, поэтому, надеюсь, разделите мою тревогу за неё. Она многое перенесла за последние месяцы: экзамены, стресс, обморок, потерю памяти. Я старалась с пониманием относиться к её… одержимости вашим расследованием. Но в нынешней ситуации, боюсь, вынуждена переменить свою точку зрения.

– Я понимаю. Любая мать на вашем месте поступила бы так же.

– Софье совершенно точно не нужны лишние переживания. Весь этот год складывается совсем не так, как мы планировали. В этом отчасти есть и моя вина. Я упустила ситуацию, и всё покатилось как снежный ком.

– Не стоит…

– С вас ответственности я тоже не снимаю, Дмитрий Александрович, извините за прямоту. Вы взрослый человек, а она увлекающаяся барышня. Сегодня ей интересны криминальные хроники, а завтра – история магии. Нельзя потакать каждому пристрастию. А вы, к сожалению, пошли у неё на поводу.

– Вам нет нужды извиняться, Анна Петровна. Я виноват. Мне не стоило втягивать вашу дочь в это дело. Я повёл себя глупо и легкомысленно, но слишком поздно это понял и искренне сожалею.

– Никогда не поздно признать ошибки. – Загорская-старшая смягчилась, не встретив ответных возражений. – Вы умеете это делать и не боитесь брать на себя ответственность. Этим вы мне нравитесь, Дмитрий Александрович. Я вижу, что вы испытываете к моей дочери дружескую симпатию. Поверьте, я не против вашего общения. Обсуждайте книги, музыку, театр, но, ради бога, не убийства и не чьи-то преступные замыслы.

– Благодарю за доверие, Анна Петровна. Не волнуйтесь, я более не побеспокою вашу дочь неуместными разговорами. Передайте ей мои пожелания скорейшего излечения.

Разговор с Загорской-старшей оставил двоякое впечатление. Ей-богу, как с нашкодившим щенком поступила. Вроде и не ругала сильно, но чётко указала на место и напомнила, что надо быть послушным мальчиком.

С этим пора что-то делать. Почему, чёрт возьми, взрослые женщины обходятся с ним так… снисходительно? Он уже давно не ребёнок. А каждый раз чувствует себя учеником младших классов или плохим сыном. Воспитание, что ли, тому виной? Или отсутствие матери? Может, Митя подсознательно видит её в каждой даме старше сорока, а они это чувствуют, вот и ведут себя так покровительственно?

Дмитрий злился на себя, одновременно понимая, что всё равно не смог бы повернуть разговор иначе. Возражать, начать спорить, доказывать, что Сонины увлечения и любознательность не прихоть, а черта характера, – риск получить в ответ уже не снисхождение, а разочарование, а то и презрение. Они, аристократы, это умеют как никто другой. Одно неверное слово, один шаг в сторону – и ты уже не провинившийся домашний пёсик, а блохастая дворняга, которая заслуживает разве что пинка под хвост.

И Соня на себя совсем не похожа. Это нервировало и пугало ещё больше. Всегда была такая энергичная и живая, а это происшествие её буквально надломило. Дмитрий заметил, как она изо всех сил пыталась не расплакаться перед ним. В тот день произошло что-то пострашнее обычного обморока. И пусть Соня не может вспомнить, но подсознательно явно чувствует.

Связан ли её несчастный случай с делом Визионера? Интуиция подсказывала, что исключать эту версию нельзя. Вот тебе, Митя, ещё один стимул вгрызться в это дело зубами – намертво, как бульдог. Личный мотив, если тебе мало профессиональных доводов. А Соня? Ей будет лучше подальше отсюда. От Визионера, от нескончаемой череды мёртвых тел. От Мити, в конце концов. Тут Анна Петровна права. Забудь, Самарин. Не твоего поля ягода.

* * *

Выставка работ учеников и выпускников художественного училища стала одним из ярких событий июня. Летом в Москве развлечений немного. Почти вся приличная публика разъехалась по курортам или загородным имениям. Оставшиеся в городе были рады любому мало-мальски интересному мероприятию. Вот и парадная зала Московского художественного общества пригодилась не только для большого ежегодного приёма.

Митя бродил среди гостей по знакомому уже помещению, превращённому на несколько недель в вернисаж. Организаторы расстарались и собрали больше двухсот полотен, развешанных на стенах, расставленных на мольбертах и деревянных конструкциях.

Сыщику, правда, показалось, что расслабленные посетители более интересуются буфетом с прохладительными напитками, нежели живописью. Но кто бы стал винить их за это? Грядущее лето обещало быть одним из самых жарких. Те, кто уехал подальше от этого пекла, к морю, на природу – несомненные счастливчики. Загорские, например, до конца лета переселились в Абрамцево. Зато все подозреваемые или кажущиеся таковыми остались здесь, в Москве. Более того, присутствовали на этой выставке. Редкая удача.

Митя неспешно ходил по большой зале, стараясь не терять нужных персонажей из виду. Натёртый до блеска паркет чередовался квадратами белёного дуба и эбенового дерева. «Как гигантская шахматная доска», – зафиксировал наблюдение Митя. Внезапная аналогия его восхитила, а действующие лица вдруг выстроились в логичную схему и заняли свои клетки.

Вот Олег Попышев, секретарь художественного общества. Мелкий, потный, суетливый, передвигается крохотными шажками. Пешка. Она же солдат или фермер. В игре не особо важен, но может превратиться в любую фигуру. Или только прикидывается самым слабым?

Попышев, что-то бормоча, пробежал мимо, не заметив сыщика.

Жюль Франк и Натали в парных бело-золотых нарядах. Эти двое, несомненно, изображают короля и королеву.

Король, царь, шах – важная шишка. И одновременно самая бестолковая. При умелой тактике прикрыт со всех сторон, но сам ограничен в действиях. Не способен на рискованные ходы, бережёт себя и предпочитает действовать из-за спин других. Кто он? Полководец? Мозг этого предприятия? Генератор идей?

Жюль прошёл мимо Мити, рассеянно посмотрев сквозь него. Узнал, но не подал виду и стал внимательно изучать одну из картин. Похоже, это то самое полотно, в которое Полина Нечаева бросила банку с краской.

Королева, она же ферзь, она же дама. Сильная фигура. Может двигаться в любом направлении, но почему-то совершает хаотичные и непоследовательные манёвры. Или у неё в голове долгосрочная стратегия? Многоходовая операция?

Натали бросила на Митю испуганный и одновременно призывный взгляд. «Спаси меня, и я буду благодарна», – словно говорили глаза прекрасной блондинки. Эта точно ведёт свою игру. И даже не в шахматы. Скорее, набирает самую выигрышную комбинацию в покере.

Анисим Самокрасов. Тура[38]. Осадная башня, которая ощетинилась пиками. Нетерпеливый, прямолинейный, импульсивный человек. Сначала делает, потом думает. Идёт напролом, не задумываясь о последствиях. Идеальный исполнитель.

Самокрасов встретился глазами с Митей, прищурился и демонстративно отвернулся.

Орест Ганеман. Этот, бесспорно, офицер[39]. Он же епископ или шут. Ходит по диагонали, избегает острых углов и неловких ситуаций. Сглаживает конфликты, обходит препятствия. Тайный советник? Доверенное лицо? Интриган?

Орест Максимович увидел Митю, приветливо улыбнулся и помахал рукой.

«Шахматные фигуры» передвигались по «доске», даже не догадываясь, что стали участниками грандиозной партии, происходящей в Митиной голове.

Все на своих местах. Не хватает только коня, рыцаря. Человека, действующего вопреки правилам. Того, кто совершает непредсказуемые ходы и ломает игру.

* * *

Новоприбывшего гостя заметили сразу. Трудно не заметить мощную, почти двухметровую фигуру, замотанную то ли в белый саван, то ли в античную тогу. Визитёр степенно прошагал в центр залы, принял величественную позу и обвёл присутствующих мрачным взглядом.

Голова гостя, увы, плохо сочеталась с «императорским» одеянием и царственной осанкой. Сюда бы более подошёл классический римский профиль и буйные кудри. Мужчина же обладал лысым бугристым черепом, мощными надбровными дугами, выдающейся челюстью и слегка кривым носом. Но это несоответствие образу в полной мере искупали глаза – тёмные, большие, магнетические.

Дамы оживлённо зашептались: «Какая прелесть, они даже декламатора пригласили. Или это актёр? Будет какая-то сценка?»

Между тем гость одним быстрым взмахом сбросил тогу, расправил плечи и провозгласил на всю залу: «Ваше искусство мертво!»

«Прекрасная акустика», – отметил сыщик. От раскатистого голоса подпрыгнули даже завсегдатаи дальнего буфета. Если это и сценка, то вряд ли она задумывалась в программе вечера.

Дамы ахнули и в едином порыве вскинули веера. Только блестевшие поверх перьев и кружев глаза выдавали волнение. Митя их, в общем-то, понимал. Избавившись от ненужного хитона, гость предстал перед публикой в костюме Адама. Вряд ли у Адама была возможность усердно заниматься спортом, а визитёр ею не пренебрегал. И не без самодовольства демонстрировал присутствующим отлично развитые бицепсы, трицепсы, четырёхглавые, икроножные и многие другие мышцы, названия которых помнят разве что медики и борцы. Поперёк груди мужчины красовалась надпись: «Хрен вам!»

Хрен, к слову, тоже имелся. Связанный из белой и зелёной пряжи, весьма правдиво повторяющий натуральную форму овоща, он прикрывал одну из выдающихся частей пониже пупка.

Старушка Зубатова в первом ряду, сверкнув рубиновым перстнем, поднесла к глазам лорнет, внимательно рассмотрела гостя и восхитилась: «Милый мой, вы сами это связали? На спицах или крючком? Такие ровные петли, загляденье!»

Мужчина не удостоил её ответом и продолжил свою речь:

– Ваши картины – тлен и прах! Их надо сжечь, их место на свалке истории! В войне прошлого с будущим исход определён! Этой плесени не место в новом мире! В мире, свободном от предрассудков и архаичных правил. Я есть вестник грядущего, живого, бурлящего!

Рычащий голос оратора перекатывался по зале. Из буфетного угла донеслись одинокие жидкие аплодисменты. Женщины стонали: «Ради бога, остановите его!», при этом всем своим видом демонстрируя искреннее желание слушать и смотреть дальше. Мужчины возмущённо перешёптывались, но прервать незваного гостя, а тем более выдворить его с выставки никто не решался.

Митя перехватил умоляющий взгляд секретаря Попышева, но лишь недоумённо пожал плечами: «Я не на службе, разбирайтесь сами».

Попышев, семеня короткими ножками, умчался к выходу.

Разумеется, сыщик мог бы вмешаться. Но внезапная сценка его так позабавила, что он предпочёл побыть сторонним наблюдателем и посмотреть, как эти напыщенные представители богемы сами разрешат конфликт.

– Моё тело – мой холст, – продолжал вещать гость. – Отбросьте стыд и условности, творите легко, играючи, включите фантазию. Я научу вас настоящему искусству.

Мужчина пристально посмотрел на пунцовых дам и игриво им подмигнул. Веера затрепыхались быстрее. Температура в зале стремительно росла.

Наконец в помещение снова вкатился потный Попышев в сопровождении двух городовых. Полицейских встретили одобрительными возгласами. Преимущественно мужскими.

Наручники на мощных запястьях хулигана не сомкнулись. Один из городовых долго и смешно подпрыгивал, пытаясь накинуть покрывало на плечи гиганта, но в итоге просто обмотал ткань вокруг пояса. Мужчина при этом сопротивления не оказывал, а лишь поворачивался во все стороны и широко улыбался.

Когда гостя уводили, сыщик заметил одну важную, но до сих пор не замеченную деталь. Сзади на шее у визитёра красовалась татуировка в виде чёрного квадрата. Та самая, о которой предупреждала Натали Франк.

«А вот и конь», – удовлетворённо подытожил Митя.

Глава 3,

в которой три барышни пытаются спасти одного хулигана

– Вы, Язвицкий, тот ещё хулиган. – Митя неторопливо листал пухлое досье задержанного.

Непрошеный гость выставки наотрез отказался надевать многократно стиранную арестантскую одежду и согласился лишь на абсолютно новый комплект. Визитёр сидел напротив сыщика, скрестив мощные руки на объёмной груди.

– Лучше Ильм, – поморщился мужчина. – Ненавижу свою фамилию.

– Она вам подходит как нельзя лучше. Отражает, так сказать, натуру.

Приключения Владимира Язвицкого (Ильма) занимали почти пятьдесят страниц дела.

– Двадцать шесть лет, а такая насыщенная жизнь, – читая, удивлялся Дмитрий. – Что тут у нас? Хулиганство, непристойное поведение, вандализм, нецензурная брань в публичном месте, снова аморальное поведение. Гулял обнажённым по Тверской в одном собачьем ошейнике… У вас проблемы с гардеробом? Не хватает средств на штаны?

– Уж лучше ошейник, чем уздечка и седло. А то и шоры.

– Это вы о ком сейчас?

– Не о вас. У вашей породы всё ещё хуже – к вам мундир намертво прилип, хоть вы его и не видите.

– А вы, значит, свободны от правил и формы.

– Живу в гармонии с природой, – широко улыбнулся Ильм. – В наготе стыда нет, одежда лишь навязанная условность. Я помыслами и телом чист, мне скрывать нечего. Закурить не будет, начальник?

– Не курю. И вам не советую. К чему этот спектакль на выставке? Чем вам художники не угодили?

– Дрянные, гнусные людишки. Мазилки. Я знаю, о чём говорю. Я сам художник.

– В деле написано, что вы безработный.

– Работой идиоты прикрывают своё невежество и бездарность, как штанами жопу. А я свободный творец.

– Да, творить вы умеете. В основном безобразия и глупости.

– А, так вы из этих, моралистов! То-то, смотрю, морда незнакомая. Долгошеев-то обычно не церемонится. Ночь в кутузке, штраф, свободен. А вы никак вразумлять меня собрались?

«Поговорить с начальником отдела охраны публичного порядка», – мысленно сделал заметку Дмитрий, решив пропустить «морду» мимо ушей.

– Просто хочу понять, что вы за человек.

– Неси чекушку, фараон, закуску не забудь, я пряную селёдку страсть как люблю. Всё расскажу про свою философию. Хотя нет. Пол-литру, пожалуй, бери. Тут четвертушкой не обойдёшься.

Так. «Морду» точно пропускать не следовало. Два-ноль. В пользу задержанного.

– Видите ли, Язвицкий, я не Долгошеев. У нас в УБОЙНОМ отделе методы другие. Наши гости не штрафом, а каторгой заканчивают. В лучшем случае.

– В Убойном? А я вам на кой хрен сдался? Признаться могу лишь в одном душегубстве. В том, что долго и сладострастно убивал в себе мещанина и обывателя. И таки разделался с этой паскудой, о чём нисколько не жалею!

– Паясничайте дальше, Язвицкий. Я никуда не тороплюсь.

Митя снова углубился в чтение досье, не обращая внимания на собеседника. Увлекательно-то как. Не хуже детективного романа. На седьмой странице Владимир шумно вздохнул.

– Ну ладно вам, убойный начальник. Хватит кота за яйца тянуть. Какие имеете ко мне претензии?

– Татуировка у вас на шее. Что она означает?

– Это мой Святой Источник, – вызывающе ответил Ильм, вернувшись к обычной манере поведения. – Вам не понять.

– А вы попробуйте объясниться.

– Жизнь и смерть, конец и начало, гармония и хаос, ничто и всё. Нулевая форма. Идеальная пустота.

«Чёрт бы побрал этих проклятых художников с их метафизикой и бессмысленной догматикой», – тоскливо подумал Дмитрий.

– Посему картины с той выставки надлежало бы сжечь и экспонировать пепел, – продолжал Владимир. – Они мертвы, безмолвны, бесполезны. О, дивная строка вышла. Надо запомнить. Я ещё стихи пишу. Да всё бы их искусство горело в аду синим пламенем, вся Третьяковская галерея.

– Порча государственного имущества в особо крупном размере. Пойдёт по категории экстремизма, а не мелкого вандализма. От пяти до семи лет. С выплатой суммы ущерба.

– Я ж образно! Аллегорически! Вы совсем шуток не понимаете?

– Вижу по бумагам, жандармерии вы тоже приглянулись. Тут написано, что с анархистами путаетесь.

– В Москве так мало приличных людей. Надо же с кем-то общаться.

– Сектанты? Магические культы? Какие изгои вам ещё близки по духу?

– Не, это не моё. Слишком много ритуалов и контроля. А я индивидуалист.

– Вы знакомы с Жюлем Франком?

– Впервые слышу. Кто это?

– Модельер.

Язвицкий громко заржал, запрокинув голову и демонстрируя крупные белые зубы. Ну, точно конь.

– Зачем слепому глазной врач? Зачем безногому сапоги? Модельер, бляха-муха! Беру свои слова назад, не весь юмор у вас в погоны слился. Может, всё-таки найдётся папироска, а?

Смех Язвицкого внезапно перебили истерические выкрики из коридора. Судя по тону, женские. Что там происходит? Митя прислушался. Скандал явно набирал обороты, громкость воплей усиливалась.

Сыщик вышел из кабинета, тщательно закрыв дверь.

* * *

Первой пришла маленькая блондинка в шляпке с пионами. Привстала на цыпочках у окошка дежурного и вежливо поинтересовалась:

– Будьте добры, подскажите, а господин Ильм, он же Язвицкий, здесь содержится?

– Содержится. Допрашивается, – подтвердил полицейский.

– Я бы хотела внести за него залог. Кажется, это так называется?

– Пока не закончен допрос, не составлен протокол и не определена мера пресечения – никаких залогов. Ожидайте.

Блондинка с пионами вздохнула, выбрала дальний стул и присела.

Крупная блондинка с бакелитовым[40] ридикюлем появилась минут через десять. Наклонилась к окошку и потребовала:

– Здравствуйте! Я по поводу Язвицкого. Забрать его хочу. Сколько?

– Вы его жена? Родственница?

– Знакомая.

Дежурный терпеливо повторил барышне то же, что сообщил блондинке с пионами.

В этот момент обе встретились глазами.

– Ага! – ехидно воскликнула большая блондинка, уперев руки в бока, отчего ридикюль подпрыгнул. – И ты здесь! Я первая на него глаз положила!

– Вот и неправда, Лариса. – Маленькая блондинка подошла к большой и задрала голову в тщетной попытке сравняться ростом. – Я тебе сразу сказала, что он интересный. Ещё до того, как он разделся.

– Светочка, ты мышь белая! Фитюлька! Ну куда тебе эти два метра? Он тебя не заметит даже! Ты ему по колено!

– Маленькие женщины созданы для любви. А большие… чтобы мешки таскать. Мужчины, знаешь ли, предпочитают беречь и защищать. А не защищаться от таких… упитанных девиц.

– Ты меня толстой назвала? Меня? – Большая блондинка угрожающе нависла над маленькой, помахивая ридикюлем. Та выставила вперёд единственное оружие – острые ноготки с перламутровым лаком.

– Глаза выцарапаю, – ласково промурлыкала блондинка с пионами. – Волосья повыдергаю.

– А ну, попробуй!

– А вот и попробую!

– Пигалица крашеная!

– Баржа с прицепом!

– Лилипутка маломерная!

– Хавронья семипудовая!

Блондинки так увлеклись беседой, что не заметили, как возле окошка появилась ещё одна девушка. На этот раз брюнетка. Дежурный уже не сомневался, что и эта явилась по душу (или, скорее, тело) Язвицкого. Так и вышло. Пришлось третий раз повторять уже сказанное.

Услышав знакомую фамилию, блондинки вмиг прекратили ссору, развернулись к новой посетительнице и хором спросили:

– А ты кто такая?

* * *

В этот момент в помещении появился Самарин.

– Что здесь происходит?

Митя успел застать сцену в самом её разгаре. В вестибюле отделения для арестантов громко выясняли отношения две блондинки – большая и маленькая. Чуть поодаль от них молча стояла… Полина Нечаева?

А она что тут забыла?

При виде сыщика блондинки на секунду замолкли, а потом затараторили, перебивая друг друга:

– Я за Владимиром Язвицким, я его подруга! Вы должны его отпустить!

– Нет, я за ним приехала! А она ему никто!

– Я заплачу штраф!

– Нет, я! Сколько нужно?

– Он не виноват! Зачем вы его удерживаете?

– Что ты лезешь, мелочь растительная, а сама разберусь!

– Молчи, кобыла! Стоянка для тяжеловозов на улице!

– Тихо, барышни! – наконец прикрикнул Митя.

Блондинки замолчали.

– Господин Язвицкий останется в арестантской до утра. Суд завтра в десять, можете прийти туда для духовной поддержки. А теперь настоятельно прошу вас покинуть помещение и не мешать работе полиции.

– Так нечестно!

– Несправедливо! Произвол!

– Он ничего не сделал, отпустите его!

– Совести у вас нет!

– Я буду жаловаться!

– Куда? В полицию? – иронично подсказал Митя.

Большая блондинка возмущённо толкнула маленькую в плечо, отчего пионы на шляпке нервно затрепетали:

– Света, посмотри на него, он ещё и издевается!

– Ты права, Лариса. Эти полицейские – ужасно невоспитанные люди.

– А если мы Владимира силой заберём? – Большая блондинка вдруг подбоченилась и перехватила ридикюль поудобнее.

– Не советую, – проникновенно ответил Дмитрий. – Сотрудников правопорядка в здании – около пятидесяти человек. Уйти не успеете. А за нападение на полицейских сами попадёте в арестантскую.

– Я готова! – пискнула маленькая блондинка, и в глазах её Митя увидел предвкушение романтической тюремной трапезы в одной камере с задержанным Язвицким.

– Женское отделение не здесь, а на Пятницкой. Далековато будет.

– Что же нам теперь делать?

Мелкая была готова заплакать. Подруга сочувственно положила ей на плечо руку, отчего маленькая блондинка стала ещё на пару сантиметров меньше.

– Идите домой. Суд завтра в десять, как я и сказал. Всего доброго.

Девушки обиженно скривились, но всё же развернулись и направились к выходу. Ссора их теперь была забыта, и мелкая блондинка даже уцепилась за ридикюль большой, не дотянувшись до массивного локтя.

Дмитрий поискал глазами Полину Нечаеву. Но та, воспользовавшись суматохой, уже незаметно ускользнула. Вот лиса! И что, чёрт возьми, она тут вообще делала?

Сыщик нагнулся к окошку дежурного. Оттуда на него посмотрели испуганные глаза ученика полицейских курсов. Понятно. Совсем зелёный.

– Виноват, Дмитрий Александрович. Они все трое… Разом… Язвицкий… Кричат… Я не…

– Закурить не будет? – спросил Митя.

Дежурный закивал и слегка дрожащей рукой протянул пачку. Митя забрал всю и поинтересовался напоследок:

– Третья барышня тут была, тёмненькая. Она тоже Язвицкого спрашивала?

– Так точно, Дмитрий Александрович, интересовалась.

Вот зараза!

* * *

Вернувшись в комнату для допросов, сыщик молча выложил на стол табак, коробок спичек и пододвинул к Владимиру.

– О, другое дело! – обрадовался тот, придирчиво выбрал самую дальнюю папиросу из пачки и закурил.

– Знаете, вас сейчас пришли спасать сразу три барышни.

– Привлекательные?

Митя подтвердил.

– Женщины… – мечтательно произнёс Язвицкий и выпустил клуб дыма в потолок. – Страсть как люблю дамочек, но знаете… Иногда их хочется просто взять и убить.

– Прям так и убить?

– Ага. Вот лежишь себе, размышляешь о мироустройстве, а она рядом прикорнет и щебечет не переставая, шепчет всякие глупости. А ты думаешь – хорошая моя, да замолчи ты уже, усни ради бога вечным сном, не опошляй сцену. Нет, вы не подумайте. Женщина как муза порой даже лучше алкоголя.

– Неужели?

– Ага. Драматургия отменная выходит, экспрессия, сочность. А с другой стороны, пустая бутылка у тебя никогда не спросит, почему ты её выбросил и купил другую. Понимаете?

Добиться от Владимира внятных показаний так и не удалось.

«Скоморох, сумасшедший или ловкий манипулятор?» – гадал Митя по поводу Язвицкого. Не так он прост, как хочет казаться. Странно, что не появился в поле внимания раньше. Необычный персонаж. И с миром искусства связан напрямую. Неслучайное совпадение. Может, просто выжидал полгода, готовил почву для скандального появления, а теперь решил поиграть в открытую? Хотя, судя по досье, он и раньше не отличался скромностью. Решил выйти на новый уровень? За внешним позёрством явно что-то скрывается. Самарин решил посоветоваться с коллегами.

– Шут гороховый! Бездельник и нигилист! – сурово отчеканил всезнающий Горбунов. – Отца его я немного знал, земля ему пухом. Рукастый был человек.

– Рабочая семья? – уточнил Митя.

– Если бы! Мясозаводчик он был! Скотобойнями владел, жил в достатке. Жена, сын – всё как у людей. Сын обычный мальчик был, учился неплохо. А в свои шестнадцать приобщился дурных взглядов, да и пошёл по наклонной. Сам видишь, что выросло.

– А что отец?

– Сердце не выдержало, и года не прошло. Матушка с горя в монастырь подалась. А деньги-то кому? Других наследников не родил. Вот этому… шуту всё и досталось.

– Он уже давно всё прокутил, наверное. С таким-то образом жизни.

– Э-э, не скажи. Он с виду фигляр, а денежку считать умеет. Счёт в банке держит, одну скотобойню в мастерскую переделал. Учит таких же, как он, оболтусов всякому непотребству. Тьфу!

– Не понимаю. Что может заставить юношу из хорошей семьи променять нормальную жизнь на этот… абсурд?

– Австрийский доктор Фройд считает, что психические проблемы и комплексы человека проистекают из травматического детства, – внезапно подал голос Вишневский.

– Какие там травмы? – возмутился Семён. – Меня отец в детстве розгами лупил, и ничего. Только на пользу пошло, лишнюю дурь выбил.

– Я говорю о психологическом, ментальном увечье, – возразил Лев. – Человек видит какое-то страшное событие и чувствует себя беспомощным из-за невозможности устранить опасность. А дальше эта тревожность приобретает разные формы в зависимости от склада характера. Один спивается, другой избегает общения, третий придумывает себе новый, иллюзорный мир…

– В том числе такой, где каждый месяц начинается с мёртвой девушки?

– Почему бы и нет?

Вишневский, сам того не подозревая, сейчас метко бил по Митиным болевым точкам. В том, что значит испытывать беспомощность и тревожность, сыщик разбирался прекрасно. Но коллегам об этом знать не нужно. Знал только Глеб. И хранил секрет вот уже три года.

– Вот что, Лев. – Дмитрий решил поддержать сотрудника. – Мне нравится твоя идея. Ты в документах любишь копаться, вот и поищи в прошлом травматические эпизоды. Прямо с детства.

– У Язвицкого?

– У него, а также у Самокрасова, Франка и его жены. И если время будет, проверь заодно Ганемана и Попышева. Но последних не к спеху.

«Визионером нельзя родиться, но им можно стать, – ухватил мысль Митя. – Вишневский прав, каждый переживает трагедию по-своему. Убийца – не безумец. Он испытал какую-то травму и теперь воссоздаёт её образ раз за разом. Действует не один. Значит, нашёл приверженцев своей идеи. Обладает даром убеждения? Облёк свою теорию в привлекательную обёртку? Проще простого. Щепотка мистики, капля магии – и новый культ готов».

Тьма, нечаянно разбуженная Вишневским, лениво шевельнулась в груди. Как некстати. Кажется, пора поговорить с Глебом.

Глава 4,

в которой открываются новые горизонты познания

Шестой, июньской, жертвой Визионер, снова не хитря, выбрал одноимённую Алёну Елагину, пепиньерку[41] Воспитательного дома. Восемнадцать лет, будущая наставница для младших сирот. «Бывшая», – поправился мысленно Митя.

Нашли её на берегу пруда в Нескучном саду ранние собачники. Дмитрий воскресил в памяти то утро, с которого прошло уже две недели. «Картина», при всей её чудовищности, казалась такой нежной и умиротворяющей. Восходящее солнце играло на рыжих локонах, и Митя вспомнил, как вздрогнул от вида этой пламенеющей копны волос. Вздрогнул, хотя знал, что хорошо знакомая ему рыжая лежит в больнице и находиться в саду не может.

– Полный отчёт по «Алёнушке». – Глеб Шталь пододвинул к Мите тонкую папку. – Чай будешь?

– Буду. И покрепче. Что-то новое есть? Или как всегда?

Глеб махнул ближайшей медсестре, и та немедленно принесла две дымящиеся кружки.

– Спасибо, милая, – улыбнулся доктор. – Паршивец, увы, выказывает редкое постоянство. Смертельная инъекция, как и у предыдущих девушек. Знаешь, мне даже начинает нравиться его подход. Эти деревянные «костыли», такое бережное отношение. Другой бы на его месте, не думая, забил бы гвозди прямо в тело. Оно ж мёртвое уже, какая разница. А этот старается не повредить, оберегает, что ли.

– Они что-то значат для него.

– Возможно. Но тут, скорее, задача для психиатра, а не для прозектора.

– Из тебя бы тоже вышел неплохой специалист по психиатрии.

– Нет уж, благодарю. Я своих пациентов, знаешь, почему люблю? Они ни на что не жалуются. Как представлю, что каждый день придётся выслушивать бесконечное нытьё про измены и бездарное начальство, дурно становится. Нет уж. Мёртвый больной – лучший больной.

– Моё нытьё ты терпишь.

– А куда я денусь? Приходится. Но скажу в сотый раз, хоть ты и не послушаешь: обратись к специалисту. Это не страшнее, чем рассказать другу.

– Нет. Не хочу, чтобы кто-то ещё знал.

– Оно тебя сожрёт, Митя. Так ментальные проблемы не решаются. Нельзя отрицать свои страхи и делать вид, что их нет. В последнее время приступы были?

Сыщик молчал, сосредоточенно размешивая сахар в кружке тщательными, размеренными движениями.

– Значит, были, – истолковал тишину проницательный Глеб.

– Два месяца назад, в апреле. Я просто не ожидал днём, не взял фонарик.

– А спички?

– Стазис. Кто в наше время его использует дома? Всё так быстро произошло, ещё и при барышне. Я думал, умру на месте со стыда.

– А барышня, случайно, не Софья?

– Да. И от этого ещё хуже. Я с места не мог двинуться.

– И как выкрутился?

– Она, видимо, тоже испугалась темноты, взяла меня под руку, и немного легче стало. Ответственность, что ли, во мне включилась оттого, что слабая девушка рядом.

– Какая умница всё-таки, – восхитился Глеб. – Она ещё находчивее, чем я думал. А ты идиот.

– Спасибо, утешил. Давай сменим тему, а? Тут Лев про Визионера интересную мысль подкинул, из области психологии. Мол, согласно учению доктора Фройда, искать мотив искажённого поведения преступника надо в детстве.

– Забавно, что Фройда цитирует человек, в тридцать три года живущий с мамой.

– Да? Не знал. Но есть в этой идее что-то стоящее?

– Не исключено. Детские травмы – большое непаханое поле. Что там выросло и на каких удобрениях – один бог знает. А грань такая тонкая, что сразу и не поймёшь, где заканчивается норма и начинаются отклонения. Взять мытьё рук, например. Если ты пришёл с улицы и их помыл или испачкал и помыл – это логично. Но если ты их моешь после каждого рукопожатия, после каждой дверной ручки – это как минимум эксцентрично.

– Любопытно, что ты привёл именно этот пример. Мы тут одного… персонажа задержали, у него, по-моему, пунктик на частях тела.

– Просто к слову пришлось. Вот и Визионер твой… наш. Может, он в детстве любил кукол наряжать, а его родителям это не нравилось. А теперь он мёртвых барышень одевает, уже не видя разницы.

– По части нарядов у нас Франк, тот ещё любитель платьев. Тоже противоречивый типаж. Знаешь, я ещё про Сонину записку всё время думаю. Она написала, что преступник действует не один, а теперь ничего об этом не помнит. И история эта загадочная с обмороком…

– Я мёртвых воскрешать не умею, а воспоминания тем более, уж извини. Менталистов на всю империю пара человек осталась, и ради такой ерунды они не пошевелятся. Разве что гипноз попробовать… Но без гарантии. Тут только ждать, когда память вернётся. Если вернётся. Не знаю, что видела Соня. Может, там целая группа работает. Но я всё-таки считаю, это дело рук одиночки. Тут что-то глубоко личное. Твоя задача – залезть к нему в голову и понять, как он думает.

– Я уже полгода пытаюсь. А выходит только бессмысленное блуждание в потёмках.

– Во тьме, Митя. Ты её не признаёшь, а сам в ней постоянно находишься. Будешь её и дальше отрицать – она тебя сожрёт. Как друг говорю.

Разговор нечаянно вернулся к скользкой теме фобий. В который раз выслушивать неприятную правду было больно. И Самарин привычно соглашался, осознавая при этом, что всё равно не найдёт смелости разобраться со своими страхами и лишь затолкает их ещё глубже.

* * *

Бывшую скотобойню на Дубровке Митя отыскал быстро. Приземистое и облезлое розовое здание издалека казалось заброшенным. Но, подъехав ближе, Дмитрий обнаружил признаки жизни. Над входом нависала надпись «МОСХ», составленная из ржавых труб. Во дворе валялась гигантская деревянная скорлупка греческого ореха, доверху набитая мусором. Рядом лениво почёсывалась плешивая собака в нарядном кружевном жабо. У крыльца вызывающе сверкал лимонным цветом кузова и красной кожей сидений двухместный автомобиль без крыши. «Hispano-Suiza», – прочитал Митя на кожухе радиатора. Кажется, такие собирают по патенту на Русско-Балтийском заводе. Ограниченная серия.

Зайдя внутрь, сыщик словно оказался в голове буйнопомешанного. Здесь правили полный хаос и отсутствие логики. Одна из стен была густо исписана надписями, по большей части неприличного толка. Вторая оказалась увешана часами, самоварами и музыкальными инструментами, выкрашенными в синий цвет. Повсюду валялись коробки, рулоны обоев, поломанная мебель, со стен свисали засохшие растения и чьи-то хвосты. Под потолком мерно покачивалось чучело коровы. С зелёными рогами.

У третьей стены внезапно обнаружился роскошный синий бархатный диван. Над ним висела картина со смутно знакомым сосновым лесом. К холсту в разных позах были приколочены четыре плюшевых медведя. На самом диване, поначалу принятый сыщиком за часть интерьера, восседал с книгой Владимир Язвицкий. Ярко-жёлтая пижама художника не оставляла сомнений в том, кто является владельцем лимонного автомобиля.

– Недурной антураж, – начал вместо приветствия сыщик.

– Сказал и замолчал, и впрямь сошёл с ума,

Как будто наползла на это солнце тьма.

Рассудок хаосом затмился. В гордом храме,

Блиставшем некогда богатыми дарами,

Где жизнь гармонии была подчинена,

Всё поглотила ночь, настала тишина,

Как в запертом на ключ, заброшенном подвале.

Язвицкий дочитал вслух и захлопнул книгу.

– Гений Бодлер ко всякому случаю уместен. С чем пожаловали, убойный сыщик? Снова арестовывать будете?

– Не сегодня. Приехал посмотреть, как вы живёте.

– Как видите. Просто, без излишеств.

Владимир развёл руками. Чучело коровы одобряюще качнулось.

– Экскурсию не проведёте? Говорят, у вас тут передовые методики преподавания искусства. Вот, стало интересно взглянуть.

– Отчего же не провести? Мне скрывать нечего. – Язвицкий вскочил с дивана. – Пойдёмте.

– Что значит «МОСХ»? Надпись на входе.

– Московское общество свободных художников.

– И много таких?

– Хватает. Прошу, деревообделочный цех. – Владимир открыл дверь, из которой повеяло запахом свежей стружки. – Тут у меня двое молодцов. Никак не могу запомнить имена, поэтому зову их Боб и Доб.

«Молодцы», не обращая внимания на вошедших, усердно пилили большое бревно.

– А здесь металлическая мастерская.

В следующей комнате крепкий юноша гнул из железных прутов что-то похожее на гигантскую паутину.

– Что он делает? – спросил Митя.

– Да кто ж его разберёт. Может, ловушку для мух, а может, модель мироздания. Сами спросите.

Но юноша так вдумчиво пыхтел, что Самарин не рискнул отвлекать его от дела.

– Я не понимаю, – озадачился сыщик. – Говорите, что вы художники, а тут дерево, металл…

– Типичная ошибка обывателя. Смотреть прямо и двухмерно. Искусство не на плоскости, оно вне её. Его нельзя уместить в рамки, как это делают мазилки из училища. Вот, к слову. – Язвицкий открыл очередную дверь. – Тут мы развиваем расширенное смотрение путём медитации и общения с природой.

Большая зала утопала в растениях, а пол был устлан китайскими соломенными циновками. На створке распахнутого окна мелодично позвякивала странная конструкция из тонких стеклянных трубок.

– Медитация – лучший метод расслабиться и отрешённо наблюдать за происходящим. У вас взгляд периферический, а у меня сферический. «Глаз мой огромен! Многогранен! Он зрит вперёд, назад, налево, вправо!» Увлёкся. Себя цитирую. В общем, ничто так не помогает работе воображения, чем акт медитации.

«Ну, точно секта. Практикуют групповые оргии», – решил сыщик. Как ни странно, Язвицкий сегодня на сектанта или фанатика совсем не походил. Наоборот, был серьёзен, почти не зубоскалил и не отпускал скабрезных шуточек. Было заметно, что своим детищем он по-настоящему гордится.

– Ничего противозаконного? – на всякий случай уточнил Митя.

– Если вы считаете преступными мыслительный процесс и тренировку дыхания, то мне искренне жаль органы правопорядка. Текстильный цех.

Комната была завалена разнообразным тряпьём, среди которого почти потерялись три барышни. Дмитрий присмотрелся к разбросанной одежде – попадались и рваные обноски, и вполне приличные вещи.

– Володя, Володя, – защебетали девушки. – Мы почти закончили твой костюм для премьеры!

– Пчёлки мои! – расцвёл Язвицкий. – Ну, показывайте.

Барышни разложили на широком столе одеяние, похожее на рыболовную сеть, украшенное бумажными фантиками, аппликациями в виде кошек, железными цепями и колокольчиками.

– А шуба как же?

– Красим, красим ещё!

Овчинная шуба на манекене отливала золотом и лазурью.

– Красьте, жужелицы мои. Мы решили спектакль поставить, – пояснил Язвицкий сыщику. – Реквизита много требуется, старьёвщики постоянно приносят. В конце сентября премьера, я в главной роли.

– И кого играете? – Митя разглядывал несуразный наряд, не в силах представить хотя бы примерную фабулу постановки.

– Ну очевидно же – Диоса Чудотворца.

Изучению биографии Святого Диоса Самарин в церковной школе посвятил немало времени. Ни кошек, ни колокольчиков, ни тем более золотых шуб в жизнеописании великого мага ему ни разу не встречалось.

– А вы приходите на премьеру. Вдруг понравится.

«Ох, сомневаюсь», – мрачно подумал сыщик, но на всякий случай кивнул.

– Скульптурный цех. – Владимир пригласил сыщика в очередную комнату.

В небольшой мастерской отчётливо пахло кислым хлебом. Подсохшие буханки были свалены грудой на полу. Серьёзная барышня в комбинезоне брала из большого таза размокший мякиш и лепила его на хлебную скульптуру. В очертаниях угадывалась фигура сидящего человека с протянутой рукой.

– Как называется ваше… произведение? – поинтересовался Митя.

– Подаяние, – буркнула барышня. – Не отвлекайте, пожалуйста.

Язвицкий прижал палец к губам и на цыпочках вышел, потянув сыщика за рукав.

– Я вам лучше живописную мастерскую покажу. Там более традиционно.

«Куда уж традиционнее», – опешил сыщик в следующем помещении, хотя уже дал себе зарок ничему не удивляться.

– Дыр бул щыл![42] – проорал стоящий на рояле человек, измазанный синей краской. Посмотрел на вошедших и с криком «Та-бу-э-шит!» плюхнулся вниз, на расстеленные матрасы, накрытые холстом. Судя по отпечаткам, попытка была уже пятой или шестой. Человек удовлетворённо оглядел свежий след и вновь забрался на рояль. Критически осмотрел картину сверху.

– Ссакууи? – Он задумчиво наклонил голову. – Зарья? Качрюк! Красный! Красный!

Бородатый мужичок, неприметно стоящий в углу, молча взял ведро с нужной краской и одним резким взмахом вылил на синего.

– Убеш щур! – обрадовался тот. – Скум!

Случился очередной плюх, и холст обзавёлся красным отпечатком.

– Мощь! Талантище! – восхитился Язвицкий. – Далеко пойдёт!

Совершенно очумевший от экскурсии сыщик, дойдя до кабинета Язвицкого, впал в некоторое оцепенение. Что там ещё может обнаружиться? Сиреневый крокодил? Плюшевая дыба? Горизонтальный самовар? Тридцать метров сметаны? Тьфу, да что за нелепые метафоры лезут в голову? Этот их абсурдизм, кажется, заразен.

По счастью, апартаменты оказались не более странными, чем всё остальное. Или Самарин уже привык? Ну, кровать под парусом, ну, тигриная шкура, треугольный стол, кресло из веников. Ерунда какая. А вот картина в комнате оказалась подозрительно знакомой. Опять нечаевский «шедевр» с брошенной банкой. Третий раз уже попадается на глаза.

– А это полотно я уже видел, – с видом знатока сообщил сыщик.

– Сила! Подлинная живопись действия! Приобрёл через друзей на той выставке. Единственная вещь, достойная внимания, – восторженно отозвался Владимир.

– Вы знаете её автора?

– Пока нет, но страсть как жажду познакомиться.

«Не дай бог», – мысленно простонал Митя.

Глава 5,

в которой зреют планы и яблоки

«За Язвицким следует присмотреть», – размышлял Митя в своём кабинете. Чем не предполагаемый душегуб? Средства у него имеются, и немалые, возможности – широчайшие. На бывшей скотобойне целый гардероб реквизита и инструментов. Помещений там куча, половина пустует. Выходов из здания несколько, в том числе неприметных. Ах да, и ледник ещё. Очень удобно.

«А мотив?» – задался вопросом сыщик. С мотивом пока ясности не появилось. Вишневский продолжал копаться в архивах. С другой стороны, может, и ни к чему такие глубокие поиски? Достаточно посмотреть, как Язвицкий обращается с женщинами. Использует их расположение. Очевидно, они с первого взгляда испытывают к нему душевную (и не только) приязнь. И что в нём такого? Нос кривой, голова лысая, ведёт себя как неотёсанный мужлан. Неужели им это нравится?

Найдётся ли тут мотив? Отчего не быть. Может, Язвицкий подустал от излишнего вожделения и бесконечной череды романов. Или вообще относится к женскому полу как к расходному материалу. Что он там про пустые бутылки говорил? Ещё вот это его бесхитростное: «Иногда их хочется просто взять и убить». Или тут, напротив, двойная хитрость? Кто ж вас поймёт, Владимир Язвицкий, он же Ильм?

И что, кстати, значит «Ильм»? Несёт ли какой-то тайный смысл? Митя открыл шкаф, достал пухлый том Толкового словаря и, к своему удивлению, нашёл искомое слово:

«Ильм (лат. Úlmus) – род деревьев семейства Вязовые».

Вяз. ВЯЗ. В. ЯЗ. В. Язвицкий. Вот оно что. Каламбурщик беспортошный. Позёр.

Как бы незаметно встретиться с Натали и показать ей фото? Он или не он? И если так – что он делал в доме Франка, знакомство с которым отрицает?

И картина ещё эта у него в кабинете. Полина Нечаева в отделении для арестантов. Что она там делала? Предупредить бы её, чтобы не общалась с этим… Да разве послушает? Упрямая. Наоборот – со всех ног побежит знакомиться. Если уже не… Но предостеречь надо бы. Всё-таки Сонина подруга.

Соня… Как же её не хватает. Её советов, подсказок, острого ума. Соня бы навела на какую-нибудь идею, помогла понять, что делать дальше. Да хотя бы рассказала о следующей картине – где она находится и какова её история.

Митя со вздохом пододвинул ненавистный календарь. За вторую треть июня перевалило, а догадок по новой жертве почти нет. И девушка с июльского табеля ни о чём ему не говорит. Кто она? Чем известна? Где искать оригинал? Митя вгляделся в репродукцию и вдруг заметил уходящую от картинки вправо тонкую карандашную стрелку. Последняя привела к одному слову, написанному на полях ровным девичьим почерком: «Третьяковка». Ай да Соня! Уехала, но оставила подсказку. И когда успела? В галерею и вправду стоит ещё раз наведаться и по другому поводу. Оттуда, по словам однокурсников, Софья и исчезла. Может, вскроются новые обстоятельства?

* * *

Солнце наполняло ягоды изнутри, подсвечивало их жёлтым и нежно-зелёным. Того и гляди – лопнут, брызнут сладким соком. И девушка с её румянцем и круглыми оголёнными плечами казалась такой же спелой и сочной, как гроздь винограда в её руке. Митя вздохнул и поёжился. Вульгарность, конечно, но как же эта полногрудая крестьянка хороша… «Жениться вам пора», – некстати вспомнился совет прислуги. Видимо, в самом деле пора, раз от классической живописи такие мысли в голову лезут.

– Завораживает, правда? – раздался спокойный голос прямо возле уха.

Сыщик дёрнулся и резко повернул голову, потянувшись к револьверу. Орест Ганеман в белом льняном костюме виновато улыбнулся:

– Прошу прощения, Дмитрий Александрович, не хотел вас напугать.

– Не напугали. Не люблю, когда подкрадываются сзади. Где вы научились так тихо ходить?

– Увлекаюсь охотой. Там это полезный навык. Ещё раз приношу глубочайшие извинения. Вас, я вижу, сильно увлекла эта картина?

– Не то чтобы… Скорее, совмещаю работу с искусством.

– Похвальный выбор. Прекрасное полотно, очаровательная модель. Такая стройная гармония.

– Вы не могли бы рассказать о ней подробнее? В просветительских целях, так сказать?

– Почту за честь. Знаете, Брюллова высоко ставят за портреты княгинь и графинь, но мне эта пейзанская естественность более по сердцу. Как, вижу, и вам. Хотя, признаться, Карла Павловича за неё сильно бранили.

– Почему же?

– «Ваша модель была более приятных, нежели изящных соразмерностей». Цитирую критиков по памяти, но суть, надеюсь, передал. Пропорции барышни показались им не классическими, не идеальными. Мол, негоже простой крестьянке быть натурщицей для известного мастера.

– А моделью была крестьянка?

– Считается, что да. Но кто же теперь проверит? Брюллов писал её в Италии почти сто лет назад. Может, пригласил соседскую девушку попозировать. Но, знаете, я в ней вижу не просто селянку.

– А кого же?

– Мне чудится тут античная менада, спутница Диониса. Свободная, необузданная, трепетная.

– У вас богатое воображение.

– Издержки профессии. Надеюсь, я вам помог?

– Более чем, благодарю. Кстати, Орест Максимович, вы ведь были здесь, в галерее, с группой учеников, когда пропала Софья Загорская?

– Вы правы, был. И до сих пор упрекаю себя за нерадивость. Не уследил, увлёкся. Недостойное преподавателя поведение.

– Что вы помните о том дне?

– Софья задержалась в зале с васнецовской «Алёнушкой», а мы спохватились лишь какое-то время спустя. Точнее, мадемуазель Нечаева спохватилась, а я, признаться, так предался лекции, что совсем не смотрел на часы. Полина устроила полнейший переполох и, как оказалось, не зря. Мне так жаль. Я отправлял в больницу цветы и открытки, но без ответа. Надеюсь, мадемуазель Загорская не держит на меня обиды?

– Уверяю вас, не держит. Она вообще… плохо помнит, что произошло.

– Боже, дай ей сил и здоровья. Пожалуйста, передайте ей мои чистосердечные пожелания исцеления и благополучия. Она очень искренняя и милая барышня, хоть и не столь талантливая, как её подруга.

– А у Полины и вправду есть талант?

– О, боюсь их множество, и мы ещё половины не видели. Поверьте мне, она станет знаменитой. И не обязательно в области искусства.

– Позвольте ещё один вопрос. Вы были на последней выставке и, значит, видели эпатажное выступление господина Язвицкого. Он вам, случайно, не знаком?

– Увы, да, хоть и не близко. Он у нас учился, но пробыл недолго, всего один год. Думаю, вы догадываетесь, по какой причине.

– Не гармонировал с заведённым порядком?

– Это не первостепенный повод. Я даю студентам свободу творчества, спросите хоть у той же мадемуазель Нечаевой. Однако мне не по душе анархия и вседозволенность. У всего есть рамки приличия, Дмитрий Александрович. Но, боюсь, господин Язвицкий не признаёт никаких границ. Он, безусловно, яркий юноша, но уж слишком непредсказуемый.

* * *

– Вчерась дожж-от токо потрусил, а сёдни с утра вёдро. Прижарит к обедне. – Дед Лука довольно оглядел ровные ряды яблонь, уходящие вдаль, и повернулся к Лёньке: – Ты жбан-то сюдой ставь, отседова и начнём.

Лёнька снял с ноющих плеч жёсткие лямки и с облегчением поставил тяжёлую латунную флягу на землю. Почти пуд веса, но терпимо. А с каждой стоянкой ноша будет всё легче и легче. У Лёньки-то спина крепкая. Четырнадцать лет – это вам не семьдесят, как деду Луке. Тот эту пудовую поклажу, считай, всю жизнь проносил. Теперь и отдохнуть можно. А Лёньке не трудно помочь. Наоборот – в радость.

Лёнька проворно размотал резиновый шланг, насадил один конец на трубку на крышке жбана, второй протянул деду.

– Ну, пошла, бурливая, – скомандовал Лука, и Лёнька потянул вверх истёртую деревянную рукоятку ручного насоса, потом толкнул её вниз. Руки заработали в привычном монотонном ритме. Из шланга веером брызнула вода, и дед направил поток на крону дерева, поливая листья и маленькие незрелые плоды. В воздухе отчётливо запахло полынью.

– Плодожорка-то, она сама зловредна насекомая, – объяснял дед, направляя воду то выше, то ниже. – Яблоку жрёт изнутре. И грушу не брезгает, и сливу. А полыню, или емшан-траву, шибко не любит, вот мы её полыней-то и морим. Само верно зелье.

– Чеснок ещё помогает, – подсказал Лёнька.

– Верно баешь. Ишь, запомнил. Но от чесночного взвару дух шибко ядрёный, для яблоков нехорош. А вот полыня на нос горька, а вкусу не портит. Смекаешь?

– Смекаю, дедушка.

– Оттоль мы их промежду яблонек и высеваем, но на взвар только емшан-трава годна.

– А чеснок-то не пора ещё собирать, деда?

– Ты погоди-то! Ишь, торопкий какой! Пусть ишо попоростет.

Внук с дедом неторопливо переходили от одного дерева к другому, и жбан с отваром легчал. Лука продолжал рассказывать, как ухаживать за садом, и Лёнька старательно ловил каждое слово, хотя слышал эти народные мудрости и приметы уже десятки раз.

В июне ещё зелёные яблоки надо проредить, чтобы дерево смогло прокормить будущий урожай. А он в этом году обещает быть щедрым. В жару нужен обильный полив, после которого должно прорыхлить землю и укрыть соломой. Так влага сохранится дольше. В конце июля хорошо бы подпитать корни древесной золой. А в начале августа время ставить деревянные рогульки, чтобы ветви смогли удержать спелые плоды.

И тогда, если всё сделать правильно, Красный сад на Таганке к концу лета и вправду станет красным от обилия сочных яблок. Они тут вырастали крупные, хрусткие, сахарные – лучшие в Москве.

Что-то необычайно успокоительное и согревающее было в неторопливом голосе деда, в его нехитрых советах и житейских наставлениях. Старый Лука любил этот сад, в котором провёл всю жизнь, и помнил каждую яблоньку в нём. А теперь и Лёнька начинал их узнавать. Вот эту в прошлом году лечили от мучнистой росы, с трудом вы́ходили. А вон той Лёнька сломанную ветку подвязывал. А у этого дерева… вдруг обнаружилась деревянная лестница. А на ней – крепкие босые ноги, прикрытые ниже колен пышным подолом юбки. Тело и голова женщины скрывались где-то в листве.

– Деда, – Лёнька окликнул близорукого Луку. – Матрёна, что ли, с утра вышла подсобить? Вроде не её день сегодня.

– Хде? – обернулся дед. – Ах, девка-егоза! Невсутерпь[43] без дела сиживать! Кликни её, Лёнька, нешто окачу щас.

– Матрёна! – Лёнька подошёл к лестнице. – Слышишь? Слезь на минутку, нам полить надо!

Девушка не отзывалась. Лёнька попытался разглядеть в листьях её лицо. Не видно. Слегка дёрнул за подол. Ноги не пошевелились.

– Чегой она бавится[44]? Али оглохла?

Лёнька схватился за лестницу и слегка потряс. Ничего. Он дёрнул сильнее, не рассчитав рывок, и лестница вдруг отклонилась от ствола и неумолимо начала заваливаться наружу. Лёнька попытался было остановить падение, но куда там! Он хоть и крепкий, но худой, а Матрёна – девка крупная.

– А-а-а! – заорал Лёнька и в последний момент отпрыгнул вбок.

Лестница с глухим ударом рухнула вместе с ношей.

А потом Лёнька позорно заорал ещё раз, потому что лежащая на земле Матрёна, придавленная лестницей, смотрела вверх блестящими глазами и даже не пыталась подняться.

«Убил! Убил!» – метались в Лёнькиной голове панические мысли. Он схватился за перекладины и не сразу понял, что Матрёнины руки крепко к ним привязаны, и руки эти почему-то холодные и липкие. И пахло от Матрёны очень нехорошо. От мёртвых собак, что на солнце подгнили, похоже пахнет. Падалью. Лёнька в ужасе дёрнулся и вытер ладони о штаны.

– Лёнька! Пошто расселся! Подмогни ей встать-то! Вона как жмякнулась!

– Деда… – Слова давались с трудом, Лёньку трясло от страха и отвращения. – Тут… не подмогнёшь уже. Помёрла она. И, кажется, давно уже.

– Как помёрла? – Лука наклонился, рассматривая лежащую девушку. – Диос помилуй, Матушка спаси… Сдушегубили девку, лихо-то какое.

Дед охнул и приложил руку к сердцу:

– Лёнька… Чой-то мне на душе спёрло. Дыхнуть тяжло.

Лёнька, сразу забыв о мёртвой Матрёне, метнулся к Луке, аккуратно усадил его на землю и прислонил к яблоне.

– Сейчас, сейчас, деда, всё пройдёт. Посиди немножко. А я помощь позову.

– Лёнька…

– Что, деда?

– Дивный сад мы уродили…

– Да, деда, красивый.

– Ухрани, Лёнька. Не дай…

Лука закрыл глаза. Лицо его посерело, рука, прижатая к груди, безвольно упала.

– Деда? Деда! Дедушка!!!

(Жертва № 7. Карл Брюллов, «Итальянский полдень»)

Глава 6,

в которой горько и сладко пахнет полынью

Митя привалился спиной к дереву и рассеянно наблюдал, как суетятся в яблочном саду сотрудники. Вот же бессмыслица выходит: он самый главный в этом деле и самый бесполезный сейчас персонаж.

Ну а что? Со свидетелем пообщался, место преступления осмотрел. Остальное – дело рук специалистов. А ты сиди и думай, Самарин.

Глеб Шталь с помощью Вишневского осторожно разматывали повязки на запястьях и животе мёртвой Матрёны Фиориной. Двадцать три года, садовница из крестьянской семьи в селе Троицком недалеко от Москвы.

Повязки, повязки… Логично. В такую жару тело по-другому не удержать. Митя вдруг вспомнил обрывки ткани, найденные в номере Маши Барышкиной, жертвы номер три. Что, если Визионер так же порвал тогда простыню, фиксируя труп в нужном положении? Надо будет внимательно посмотреть докторские отчёты. Вдруг и на других девушках были волокна ткани. Хорошо бы сравнить.

Фиорина. Любопытная фамилия. Тем более для крестьянки. Если ударение ставить на вторую «и», то почти по-итальянски выходит. Фиорина. Фиора. Флора. Цветок на латыни – «флор», на французском – «флёр». Интересно, как на итальянском будет? Надо бы посмотреть в словаре.

Мишка бродил вокруг с фотоаппаратом, непрестанно щёлкая. Новое увлечение сотрудника Афремова. Что ж, отлично, если выберет себе эту специальность. Техника с каждым годом становится всё совершеннее. Недалёк тот день, когда фотографии станут цветными. А глаз у Мишки острый, подмечает все детали.

Семён неподалёку беседовал с подростком Лёнькой. Вот уж кому не повезло вдвойне. И мёртвую девушку обнаружил, и деда потерял. Луку увезли сразу, не стали парня ранить ещё больше. «Дело ясное, сердце», – сделал вывод Глеб, едва посмотрев на старика. Тот выглядел очень спокойным и безмятежным, на лице застыла улыбка. Скорее всего, умер быстро и легко, в своём уютном мирке, в окружении прекрасных яблонь.

Это Лёнька, рыдая, рассказал, что дед всю жизнь проработал в Красном саду и заботился о нём, как о своём ребёнке. И раз уж так угодно небесам, то лучшего места, чтоб старому Луке упокоиться, и найти нельзя. Но почему так внезапно и сейчас? В нём ещё столько сил было!

Горбунов успокаивал всё ещё всхлипывающего Лёньку, ласково гладил его по голове и что-то рассказывал. Наверняка про то, что каждый оставляет на этой земле след, что хороший человек садит дерево, а дед Лука был прекрасным человеком, потому что посадил целый сад, и теперь в каждой яблоне есть частица его души. Какие-нибудь безыскусные и утешительные вещи объяснял мальчишке Семён – простыми, понятными словами, как он умеет.

Сад и правда выглядел ухоженным и аккуратным. Идиллию места нарушало лишь мёртвое женское тело, которого не должно было здесь быть.

Сыщик прикрыл глаза и вдохнул густой, горьковатый запах полыни. Оказывается, её отваром опрыскивают деревья от вредителей. Терпкий аромат вдруг перенёс Митю на четыре года назад. Туда, где так же пахло полынью. И ещё корицей. Странное, нелепое сочетание. Впрочем, весь день тогда вышел странным и нелепым…

* * *

…Первый бой после двух недель довольно бестолковой учёбы. Внезапное наступление. Фельдфебель Ефимов раскатисто орёт: «Стройся!» И откуда столько мощи в его впалой грудной клетке и прокуренных лёгких? Фельдфебель курит не переставая. Даже сейчас, когда бегает перед шеренгой «гороховых»[45] солдатиков и придирчиво осматривает их разномастные ряды. Выпускает клуб дыма и тут же отдаёт короткие команды: «Ремень! Фуражка! Винтовку как держишь? Поправить!»

И через пару минут: «На изготовку! Огонь!»

Они стреляют. Ветер в их сторону. От дыма начинают слезиться глаза. Митя дёргает стебель затвора своей «мосинки» – вверх, назад, вперёд, вниз. Всё, как учил фельдфебель. Второй выстрел. Вверх-назад-вперёд-вниз. Третий. После пятого наполнить магазин.

Ефимов истошно орёт: «В атаку!» И они бегут. И рядовой Канищев, который бежит слева и на шаг впереди, оборачивается к Мите, подмигивает карим глазом и щербато улыбается: «Щас мы им вмажем!»

У него нет верхнего переднего зуба, у Петьки Канищева, парня из села Лопатино Самарской губернии. «Тесаком в детстве махнул мимо!» – смеётся он на обеде и ловко сплёвывает через дыру, утапливая в земле нерасторопную муху. Солдаты ржут и хрюкают. «А на стену смогёшь?» – подначивают Петьку бойцы. Вторая муха – на холщовой стене палатки, в трёх метрах. И Канищев, примерившись, метким плевком сбивает и её. Он тренировался годами и рад потешить публику.

Сейчас бегущий в полуметре впереди Петька опять дыряво лыбится и готовится сплюнуть. А в следующий момент голова Канищева взрывается вместе с карими глазами и отсутствующим зубом, и Митю окатывает горячая липкая волна, заливая лицо и лишая зрения. Он спотыкается и падает от неожиданности, стирает с лица тёплую кашу. В руке что-то красное вперемешку с белым, какие-то бесформенные куски и комки. Митя переводит взгляд туда, где лежит Канищев. Вместо головы у того бурое месиво, а ноги почему-то подёргиваются, как будто щербатый Петька всё ещё продолжает бежать.

В животе сразу же поднимается мощный спазм. Митя пытается зажать рот ладонью, запоздало вспоминая, что рука испачкана в «каше». Теперь поток, рвущийся наружу, остановить уже невозможно. Митя падает на руки и исторгает из себя завтрак.

Заведующий кухней ефрейтор Тарасенко сегодня особенно расстарался и налил всем по щедрой порции густых щей. И Митя сейчас выворачивает из себя всю заботливо нарезанную солдатскими руками капусту, картошку и даже крохотные кусочки мяса. Всё дочиста, пока из горла не начинает литься только горькая желчь.

«Вставай! Вперёд!» – визгливо кричит Ефимов Мите в ухо.

И тот, наскоро вытерев рот рукавом, поднимается и обходит Канищева, который наконец перестал бежать и уже никуда не торопится.

А Митя бежит и торопится. И орёт, потому что все вокруг бегут и орут. Потом снова появляется фельдфебель и ревёт: «Газ! Маски!»

Он повсюду, этот неуязвимый фельдфебель. Он дух и суть войны, он её смазочный материал. Он цепко держит их вместе и не даёт рассыпаться незамысловатому людскому механизму. Они все – лишь маленькие детальки. И Митя – тоже деталь. Винт. Звено. Функция. Вверх-назад-вперёд-вниз. После пятого выстрела наполнить магазин.

Митя мешкает в поисках «спасайки», надевает её и давит воздушную капсулу. Воздух мгновенно наполняется запахом желчи и крови, а желудок опять предательски сжимается. Митя давит эти позывы и бежит – прочь, дальше от желтоватого тумана. И снова орёт и стреляет, уже плохо понимая – что кричит и в кого именно целится.

Кажется, что бой длится весь день. Однако к концу сражения вторая «спасайка» ещё работает. Всё как-то сразу стихает и останавливается, а Митя находит себя бредущим к знакомым палаткам.

«Ранен? В лазарет!» – снова рычит фельдфебель, вглядываясь в серо-бурое лицо солдата. Митя подчиняется, не задумываясь, нужен ли ему доктор. Приказано идти – иди.

В медицинской палатке на удивление спокойно. Молча снуют медсёстры с бинтами, раненых совсем немного. Из-за ширмы, вытирая руки полотенцем, выходит доктор в забрызганном халате, подходит к Мите.

«Какой же он врач? – отстранённо думает Митя. – Едва ли на пару лет старше меня».

Доктор снимает шапочку, обнаруживая внезапную копну светлых кудрявых волос. Затем заученным движением пытается пригладить причёску.

«Твоя кровь?» – деловито спрашивает он, разглядывая Митину голову и запачканную одежду.

Митя отрицательно мотает головой. Доктор протягивает ему полотенце: «Вода слева от входа. Умойся и приходи обратно».

Митя тщательно моется, трёт щёткой лицо и руки, пытаясь содрать с них и Петьку Канищева, и утренние щи, и неистребимый запах гари. Долго полощет рот, надеясь избавиться от мерзкого привкуса. Застирывает на себе рубаху. «Молескин лучше обычного сукна. Он почти не пропускает воду, и его легко чистить». Так говорил фельдфебель Ефимов. Не врал.

Когда Митя возвращается, доктор уже сменил испачканный халат на обычную гороховую гимнастёрку.

«Так-то лучше, – резюмирует врач. – Первый бой?»

Митя молча кивает. Почему-то говорить не хочется. Слов в голове нет. Никаких. Нет эмоций. Ощущений. Нет ничего. Есть запах дыма и горечь во рту.

«Пойдём», – говорит доктор, и Митя идёт.

Так легче. На войне всё устроено просто. Говорят – делаешь. Выполняешь свою функцию. Без уточнений.

Они идут к ближайшему городку. Не городок даже – деревня Шапарток в паре километров от их позиций. Триста шестнадцать жителей до войны. Большинство из них давно уехали.

Новый знакомый по пути говорит за двоих. Рассказывает, что его зовут Глеб Шталь и он на самом деле прозектор. Свежий выпускник медицинского вуза. Ныне полевой хирург и вообще врач широкой квалификации. «Здесь я на все руки доктор. Разве что не акушер», – шутит Глеб. На войне не нужны врачи, дающие жизнь. Нужны принимающие смерть. Те, кто знает о ней всё.

Они доходят до деревни и минуют трактир, где обычно отдыхают солдаты. Глеб останавливается через несколько домов у крохотной, неприметной харчевни. Удивительно, что она работает. Внутри всего три стола. Посетителей, кроме них, нет. Митя садится на лавку, и перед ним словно из ниоткуда возникает наполовину налитый стакан. Митя пьёт залпом, не разбирая ни вкуса, ни запаха. Лишь обожжённое желчью горло сигнализирует, что напиток ядрёный.

Глеб беседует с женщиной и что-то кладёт на прилавок, возле которого она стоит. Ей лет тридцать, а может, и меньше. Девушки как-то быстро вянут на войне, словно она тянет из них жизненные силы. У женщины прямые чёрные волосы, сильные загорелые руки и длинные ноги. Она босиком, и широкая юбка слегка прикрывает крепкие икры. Светлые глаза блестят под тёмными густыми бровями. Местный колорит. Здесь у всех тёмные волосы и смуглая кожа, а глаза – разных оттенков неба, которое кажется таким близким в этой гористой местности.

Женщина кивает Глебу и подходит к Мите.

– Vino dupa Mine[46]. Идём.

Вдвоём они поднимаются по шаткой лестнице на второй этаж. Не полноценный этаж – высокий чердак, мансарда. Здесь лишь полуторная кровать, дубовый шкаф и маленький столик у наклонного окна.

Женщина берёт Митю за руку, ложится на кровать и тянет его за собой. Он мешком валится на бок, утыкаясь спутнице в плечо.

Её зовут Крина. Она гладит Митю по лицу и шепчет что-то на своём певучем и непонятном языке. Имя – это всё, что он может разобрать из её слов.

Её прямые чёрные волосы напоминают конскую гриву. Но на ощупь оказываются на удивление шелковистыми. От них пахнет полынью и корицей. Этот запах успокаивает и будоражит, кажется одновременно родным и загадочным.

У неё сухие потрескавшиеся губы. Митя отвечает на поцелуй, прижимает к себе горячее, высушенное солнцем тело. Оно как будто состоит из одних мышц и жил, но под его напором внезапно становится мягким и гибким – плавится, течёт, уступает.

Эта податливость будит в Мите какие-то отчаянные, звериные инстинкты. Как будто всё пережитое за последние часы, все скопившиеся эмоции, все застрявшие в голове слова, все истлевшие в пепел чувства вдруг разом собрались в тугой ком и требуют немедленного выхода. В венах начинает бурлить кипяток, и с этим бешеным круговоротом приходит осознание единственно верной мысли.

Живой! Чёрт возьми, я живой!

Мир вокруг взрывается, обретает краски, звуки, запахи. И удивительную чёткость. Глаза женщины распахнуты, рот приоткрыт, над верхней губой выступили крохотные капельки пота. На загорелой груди блестит крохотный прозрачный восьмигранник святого Диоса на тонкой цепочке.

Митя рывком задирает широкую юбку Крины, одним движением расправляется с лишней одеждой. Не осталось никакой нежности. Лишь животное, яростное желание жить. Давать жизнь. Выплёскивать её из себя. Вколачивать в каждую клеточку этого упругого смуглого тела.

Горите все в аду, я живой!

Исступление. Вспышка. Эйфория.

Когда Митя приходит в себя, девушки уже нет рядом. Он одевается, идёт вниз и находит за столом доктора. Забирает у того стакан и залпом допивает то, что осталось. Напиток омерзительно приятен и крепок.

Доктор пристально разглядывает Митино лицо.

– Дай угадаю, – говорит он. – Первая?

– Да, – отвечает Митя. Кажется, это единственное слово, которое он произнёс сегодня.

– Да ты счастливчик! – смеётся Глеб. – Два боевых крещения в один день.

Он ловко разливает из бутылки по двум стаканам и пододвигает Мите: «Будем живы!»

– Адреналину надо давать выход, – поучительно говорит доктор. – Лучшие способы – пахать до изнеможения, лечь с женщиной или убить врага. Но третий ты, кажется, ещё не пробовал?

– Пока не довелось.

– Сколько тебе лет, солдат?

– Двадцать один. И я Дмитрий Самарин, – отвечает Митя.

Он ищет глазами Крину. Она стоит за прилавком и режет овощи, не обращая никакого внимания на гостей.

Глеб перехватывает Митин взгляд и слегка мрачнеет.

– Позволь дать совет, Митя, – говорит он. – Будь ей благодарен, но не влюбляйся.

– Я и не…

– …собирался. Я вижу. Она всегда останется первой. Но не единственной. Ты не женишься на ней, не будешь дарить ей цветы, вы не обвенчаетесь, и она не родит тебе детей. И она об этом прекрасно знает.

– Но…

– Жалеть её тоже не надо. Вообще забудь про жалость, пока ты на войне. Живи здесь и сейчас. Этой минутой, этим мгновением.

– Все врачи такие циники?

– Не самый плохой способ уцелеть. Ты жить хочешь? Хочешь вернуться домой?

– Хочу.

– Не верю.

– Хочу, чёрт побери!

– Тогда не раскисай, как гимназистка. Завтра будет легче. Пей.

И они пьют.

В следующие недели Митя наведывается в крохотную харчевню ещё два раза.

На третий вместо дома обнаруживает свежее пепелище.

Имя Крина с их причудливого языка переводится как «лилия».

Цветы лилии пахнут совсем по-другому. Резко и приторно…

* * *

– Митя! Ты уснул, что ли? Эй!

Дмитрий открыл глаза. Надо же, и вправду задремал. Перед лицом, слегка расплываясь, маячила кудрявая голова Шталя.

– Я говорю, мы закончили. Можно ехать. Виноград будешь?

Глеб размахивал «трофейной» гроздью.

– Не трогай вещдок, – проворчал Митя. – Мало ли какая там зараза.

– Один раз живём! – засмеялся Глеб, отщипнул виноградину и закинул в рот.

Четыре года прошло со дня знакомства. А как был циником, так и остался.

Глава 7,

в которой что-то в мире начинает меняться

Соня по вновь сложившейся привычке проснулась рано.

Удивительно всё-таки получается. В Москве так трудно встать с кровати, хотя вокруг множество звуков. Шумят машины, начинают звенеть трамваи, прислуга ходит по дому и гремит посудой… А всё равно лежишь и притворяешься до последнего в надежде, что удастся ещё вздремнуть.

А тут, за городом, так тихо, а глаза сами поутру открываются. Соня посмотрела на часы – почти шесть. Потянулась, прогоняя остатки сна, прислушалась. Тишина. Только за окном щебечут птички. Но она за месяц так привыкла к их пению, что воспринимала как неощутимый фон. Так же и со сверчками вышло. В первую ночь в усадьбе Абрамцево Софья не могла уснуть – казалось, что стрекотание идёт прямо из-под кровати. А теперь их и не слышно совсем.

Ко всему привыкаешь. К размеренной дачной жизни – очень быстро. Тут всё подчинено незатейливому распорядку, без строгости и педантизма. Никто никуда не спешит, не срывается с места, не устраивает внезапных выходок. Развлечения просты и безыскусны. Да и много ли развлечений в загородном доме посреди леса?

Можно пойти по землянику или вместе с Лёликом собирать гербарий. Трав и полевых цветов вокруг множество, и Соня с удовольствием помогала брату в составлении коллекции.

Можно собраться семьёй на пикник возле речки Вори. Она тут совсем рядом – пять минут небыстрым шагом. Милое дело – валяться на расстеленной скатерти, пить холодный морс с пирожками и наблюдать, как помощник тёти Саши Фёдор ловко чистит только что пойманную рыбу и кидает её в котелок, бурлящий на костре. Уха у него получалась чудесная – густая, дымная, с еле уловимым, но не отталкивающим запахом тины. И почему-то именно на природе есть эту уху было вкуснее всего – деревянной ложкой, пристроив жестяную миску на коленях и отламывая большие куски пахучего деревенского хлеба. И даже мама (что удивительно) на такое небрежение этикетом не сердилась, а смотрела благодушно.

Мама хотя бы перестала причитать и постоянно виться вокруг Сони, как в первые дни. Видимо, поняла, что здоровье дочери уверенно улучшается и с аппетитом у неё всё в порядке. А раз так, то некоторыми правилами можно и пренебречь, чем Софья невозбранно пользовалась. Ну забыла перчатки и чулки надеть, что такого? Ну подол травой испачкала, чепуха какая. Главное, шляпку не забыть. Насчёт шляпки у мамы, видимо, был особый пунктик. Но это и стерпеть можно, тем более что облезлый нос никакую девушку не украшает. И чешется ещё.

В жаркие дни вместе с мамой и тётей Сашей они ходили плавать на ту же речку, где Фёдор обустроил кабинку для переодевания и отгородил купальню. И от кого, спрашивается, прятаться? До деревни пара километров по реке, местные там и купаются, а чужие на территорию усадьбы не заходят. Но мама настояла – мол, надо блюсти приличия. Один вопрос – перед кем?

Мама и плавание считала моветоном. Заходила в воду лишь по колено и дочери пыталась запретить погружаться глубже. Но тут уже Соня взбунтовалась. Да что же такое! Плавать она умела не очень хорошо и далеко забираться не рисковала. Но вода была такой прохладной и освежающей, а руки с каждым разом становились сильнее и держали её на поверхности всё лучше. Так что Соня гребла, пока хватало сил, под возмущённые причитания Анны Петровны на берегу.

Случилось за месяц и несколько дождливых дней. Но и в такую погоду можно было найти занятие. Сыграть в шахматы, карты или гусёк, почитать книгу. Мама с тётей Сашей постоянно рукодельничали, но, к счастью, уже не пытались приобщить к делу Соню. Поняли, что это напрасная трата сил. Однообразные увлечения ей быстро надоедали.

Иногда Соня ездила с Фёдором в деревню. Там можно было покормить и погладить лошадок на конюшне, купить свежей сметаны, забрать на почте газеты и письма. Последних, увы, было немного. Полина раз в неделю присылала короткие сообщения, написанные, судя по ужасному почерку, в кабине аэроплана во время полёта. Строчки были кривые, беспорядочные и стремительные, и Соня с грустью понимала, что подруга, хоть и скучает, но спешит вернуться в свою насыщенную, полную приключений жизнь. И события в той жизни происходят гораздо более увлекательные, чем составление гербария.

Ирецкий иногда присылал смешные открытки и пересказывал городские сплетни. Бывшие сокурсницы из гимназии хвастались, что собираются замуж или за границу, и спрашивали Соню о её планах. Она бы и ответила, но сама смутно представляла, что будет дальше. Однажды пришло письмо от Ганемана, в котором тот извинялся и сокрушался, что не усмотрел за ученицей. Хотя за что тут виниться? Сама куда-то помчалась, он тут при чём?

И ни одной весточки из сыскной полиции. А газеты после скандальных майских репортажей, кажется, вообще забыли про «невест» и Визионера и полностью переключились на предстоящий юбилей царствования императорского дома.

Гостей в Абрамцево практически не было. По выходным приезжал из города папа, и в эти же дни наведывался одышливый дачный сосед Бабунин. Тот сразу уводил отца в кабинет и часами выспрашивал, куда выгоднее вложиться – в нефть или золото. Никакого такта. Неужели не понятно, что занятому чиновнику тоже хочется иногда побыть с семьёй?

Что до тёмного провала в памяти, то никуда он за это время не исчез, как Соня ни пыталась с ним бороться.

За месяц с лишним она полностью погрузилась в размеренный дачный ритм, но сегодня утром почувствовала, что начала уставать от однообразия. «Надо что-то делать», – подумала Соня, но пока не решила, что именно. Мозг требовал работы, и простое чтение его уже не удовлетворяло. Библиотека в Абрамцево была неплохая, но по большей части состояла из дамских романов, к которым тётя Саша пристрастилась в последние годы. Сплошные охи-вздохи при луне и романтические томления. Никакой пищи для ума.

Увы, и этот день прошёл в ничем не примечательном порядке. С утра Соня сбегала в курятник, принесла на кухню три найденных яйца, попила парного молока, поболтала с кухаркой Варей. После завтрака сходила с хозяйкой усадьбы в крохотную домовую церковь, помогла прибрать могилы Мамонтовых – родителей, братьев и сестры тёти Саши, оставила там свежие цветы. Съездила с Фёдором в деревню, повязав для разнообразия на голову платок на манер деревенских девчонок. Привезла оттуда газет и свежей малины.

Потом обед, гербарий, книги, дневной сон… И вот уже день заканчивался, как всегда – вечерними посиделками на большой террасе. Соня забралась с ногами в кресло-качалку, вполуха слушая женские разговоры и рассеянно пролистывая «Московский листок». Самовар тускло поблёскивал под светом жёлтого абажура, вокруг суетились мотыльки, пахло свежей выпечкой и скошенной травой. Сумерки постепенно сгущались, скрывая деревья и соседние постройки. Мама с тётей Сашей вышивали и негромко обсуждали дела на завтра – что распорядиться приготовить на обед и не пополнить ли запасы пряжи. Соня иногда зачитывала им забавные новости. Всё как обычно. Мило. Расслабляюще. Скучно.

Соня деликатно подавила зевок и перевернула последнюю страницу газеты. Опять ничего интересного. Хотя…

– Софья, что-то ты примолкла, – заметила мама через несколько минут. – Нашла что-то интересное?

– Кажется, да, – задумчиво ответила Соня, водя пальцем по странице и хмуря лоб.

– Не хмурься, милая, останутся морщины. Надеюсь, ты не колонку происшествий читаешь?

– Нет, мама́, тут совсем другое. Извините, мне нужен карандаш.

Соня вскочила, умчалась в дом и вскоре вернулась, снова забравшись с ногами в кресло.

– Так что ты, Сонечка, обнаружила? – мягко спросила тётя Саша.

– Тут появилась новая рубрика, называется «Магический квадрат». Это что-то вроде головоломки. Есть сетка с квадратами, и в них надо вписывать загаданное слово. Сверху вниз и слева направо. И если отгадать одно, его буквы могут стать подсказкой для другого.

– Пока не очень понятно, – заметила мама.

– Это надо в процессе объяснять. Вот, например: «Дух леса в человеческом обличье». Думаю, это леший. А как называется «Ежегодный подъём уровня воды в реке»?

– Паводок.

– А вот и нет. В этом слове девять букв, и третья будет «л», если я правильно угадала лешего.

– Половодье, – подумав, подсказала тётя Саша.

– Подходит! – Соня вписала карандашом новое слово.

– Чепуха какая-то, – вставила мама.

– А мне нравится. Такое экзотическое развлечение, – поддержала Соню тётя Саша. – Загадывай дальше, Сонечка.

– Ага. «Смещение костей в суставе, нарушающее их подвижность». Пять букв, первая «в».

К сожалению, «Магический квадрат» закончился быстро. За час управились с головоломкой. И даже Анна Петровна в итоге увлеклась и помогла отгадать «волан» и «лапти».

– Софья, милая, мы тут с Шурочкой подумали… – Мама отложила вышивку и серьёзно взглянула на дочь. – Кажется, ты немного заскучала, а ведь скоро твой день рождения. Может быть, устроим небольшой праздник?

– Семейный?

– Ну, не только. Пригласим нескольких друзей.

– Тётя Саша, а вы не против? Я знаю, вы не любите гостей.

– Сонечка, я так давно тут живу одна, что скоро, пожалуй, врасту в землю, как наш старый дуб. Небольшое веселье нам всем не повредит.

– Полагаю, уместно будет позвать Фальц-Фейнов, Ирецкого, Башмаковых…

– Матушка…

– Что, дорогая?

– Это всё-таки мой день рождения. И мне будет восемнадцать. Нет, я не против Ирецкого, Фальц-Фейнов и даже зануды Башмакова, но это мой праздник. Взрослый. Я бы хотела и своих друзей увидеть.

– Разумеется, Софья. Ты вольна пригласить, кого пожелаешь.

– Я позову Полину и… Дмитрия Александровича.

– Самарина? Из полиции?

– Вы против?

– Нет, что ты. Просто он… не совсем нашего круга.

– Вот, значит, как?

– Дорогая, он вроде неплохой человек. Я лишь полагаю, что ему будет неловко в компании людей… иного достатка.

– Мама́! Мне кажется, несколько… старомодно так считать. Не важно, кто откуда родом и сколько у него денег.

– Анюта, мой дед по отцу, если помнишь, торговал вином в трактире, стоя за прилавком, – неожиданно вступилась за младшую Загорскую тётя Саша. – Сонечка права, нравы сейчас гораздо либеральнее. А Дмитрий Александрович в свой приезд на меня произвёл хорошее впечатление. Он был вежлив, воспитан и вовсе не тушевался.

«Милая, хорошая тётя Саша! Как же я тебя люблю!» – мысленно поблагодарила Соня.

– Будь по-вашему, вы меня убедили, – сдалась мама. – Столько забот теперь. Разослать приглашения, распланировать обед и развлечения. Не подать ли волованы с творогом? Будет свежо и в деревенском антураже. Ах, у Вари не всегда поднимается французское тесто. Надо будет провести репетицию…

Анна Петровна погрузилась в размышления о предстоящем празднике. А тётя Саша посмотрела на Соню и лукаво ей улыбнулась. Правда-правда! Соня и сама бы не поверила, если бы не увидела. Видимо, что-то в этом мире начинает меняться.

* * *

«Здравствуй, Митя!

Надеюсь, у тебя всё хорошо и расследование идёт своим порядком. Ты, видимо, очень увлечён работой, поэтому и не писал. Я понимаю и не держу за это обиды. Мой папа такой же увлечённый человек и очень любит дело, которым занимается. Ему даже в вакантные дни не дают расслабиться.

Я чувствую себя прекрасно. Много отдыхаю, собираю ягоды и гербарий для Лёлика, мы ходим купаться на речку и ездим в деревню за молоком и сметаной. Я чувствую себя хорошо, но воспоминания так и не вернулись. Это грустно, но я стараюсь не думать об этом. Мама говорит, что память когда-нибудь возвратится. Надеюсь, что так и будет.

Мы тут останемся, наверное, до конца лета. Доктор так советует, и родители с ним согласны. За городом хорошо, но иногда становится скучно. Если бы не новая головоломка “Магический квадрат”, я бы стала совсем как медуза. Аморфная и похожая на кисель. Ой, ты же, наверное, не знаешь, что такое “Магический квадрат”! Я при встрече обязательно расскажу.

Кстати, о встрече. Я ведь для этого и пишу тебе письмо. Скоро мне исполняется восемнадцать. 14 июля, День взятия Бастилии. Очень легко запомнить. По этому случаю мы решили устроить небольшой праздник – только семья и близкие друзья. Я буду очень рада увидеть тебя на дне рождения. Мама не против, если ты волнуешься об этом. Приезжай, пожалуйста. Дорогу ты, надеюсь, помнишь. Если отправишь телеграмму с номером поезда, Фёдор встретит тебя на станции и отвезёт в Абрамцево.

Передавай большой привет от меня своей команде. И Семену Осиповичу, и Льву Яновичу, и Михаилу. Надеюсь, у них тоже всё благополучно.

С надеждой на скорую встречу, Соня Загорская».

Митя улыбнулся, перечитал письмо и убрал в карман. Неожиданная весточка от Сони была очень милой и согревающей. Значит, день рождения. Что ж, невежливо отказываться, очевидных препятствий нет. Почему бы не съездить? Перед Дмитрием на мгновение возникло серьёзное лицо Загорской-старшей, напоминающее о данном обещании. Митя моргнул, прогоняя нечаянное видение. Простите, Анна Петровна, но это не ваш праздник. Этикет рекомендует принять дружеское приглашение и не говорить ни слова о работе. Только ли этикет? Да какая разница? Просто очень хочется увидеть напарницу.

Митя вынул из конверта открытку, на которой деревенские дети – девочка в сарафане и мальчик лет семи – собирали землянику. Прислонил к основанию лампы. Неплохо для начала. А то кабинет совсем безликий, стол завален лишь папками преступлений, ничего своего. У Горбунова вон вся поверхность уставлена фотографиями жены, детей и внуков. У Вишневского одна карточка – мамина. А Мишка открытки меняет каждую неделю. То Вера Каралли у него в фаворе, то Юлия Солнцева. Разве упомнишь имена всех актрис?

Так что на первых порах и дети с земляникой подойдут. Но лучше бы, конечно, Соня прислала свою фотокарточку…

Глава 8,

в которой предвидится шпионаж и битва полов

– Последняя жертва, Матрёна Фиорина, и впрямь имеет итальянские корни, – обстоятельный Вишневский разложил перед собой аккуратные стопки документов. – Её дальний предок Джулиано Фиоре приехал в Россию более века назад и влюбился в крепостную девушку. Внёс выкупные, оформил вольную и сочетался браком.

– Вот это драма, – мечтательно сказал Мишка. – Наверное, красивая была холопка.

– Цыц! – шикнул на него Семён.

– Фамилию он сменил на «Фиорин», обрусел. Человек был не великого достатка, аграрный инженер. Все средства, видимо, на выкуп потратил. Завёл хозяйство, пошёл по крестьянской стезе.

– Понятно теперь, чем Визионеру Матрёна приглянулась, – произнёс Митя. – Надо же, дотошный. Интересно, как он о её происхождении узнал?

– Возможно, как и я – через церковные метрические книги. Сам знаешь, за небольшую мзду можно выискать любые сведения.

– Стяжательство у служителей неистребимо. Ничего со времен детства не изменилось. А что по нашим подозреваемым? Нашлись интересные факты в прошлом?

– В большом количестве. Пришлось пересмотреть кипу документов и пообщаться со множеством людей. Точнее, общались в основном полицейские служащие в губерниях, я лишь проанализировал и структурировал. С кого предпочтительнее начать?

– С Язвицкого, пожалуй.

– У него как раз всё более-менее благополучно, если можно так сказать. По крайней мере, было до его шестнадцати лет. Единственный ребёнок, любимый сын, семья добропорядочная, преуспевающая, отец не рукоприкладствовал. Увы, внятных причин смены уклада жизни и системы ценностей я пока не обнаружил. Да, он общался с представителями различных политических течений, в том числе радикальных, но ни к одним не присоединился.

– Мой старшой в семнадцать, помню, взбрыкнул. Марксистами увлёкся, радикалами, – вклинился Горбунов. – За честный рабочий труд стал призывать. Так я быстро его охолонил-то. Ремня дал да к золотарям подсобить отправил на месячишко. И, скажу тебе, быстро он к тяжкому труду охладел. В университет запросился.

– У каждого свои методы воспитания. Я продолжу?

– Да, пожалуйста. Что там Самокрасов?

– Здесь, безусловно, трагический жизненный поворот. Анисим, да будет мне дозволено сказать, предполагаемый плод адюльтера. Ошибка молодости матери с заезжим скульптором. Впрямую, конечно, никто не говорил, но все догадывались. Городок небольшой, всё на виду. И внешностью, и характером мальчик сильно отличался от младших братьев и сестёр.

– Служил постоянным напоминанием о грехе?

– Вероятно. Поэтому при первой возможности он уехал в Москву и с семьёй общение прекратил. Пытался отыскать предполагаемого отца, но неизвестно, нашёл ли.

– По крайней мере, понятно, отчего у Самокрасова такие амбиции. Хочет доказать, что тоже не обделён талантом. А что с Франком?

– Отец в его воспитании никакой роли не играл, а вот мать, как рассказывают, очень строгая и властная женщина. Она не демонстрировала особой привязанности к ребёнку. Сын с раннего детства обучался в английском частном пансионе для мальчиков, домой приезжал пару раз в год. Про британскую систему воспитания мы наслышаны – жёсткий устав, суровый быт, ежедневная муштра…

– Вот правильный подход! – снова перебил Горбунов.

«И как он умудряется сочетать такую грубую методику с любовью к детям? – удивился про себя Митя. – Семён же добрый человек, это видно. Но в некоторых вопросах совершенно непреклонен».

– Его родители ещё живы? – спросил сыщик.

– Живы и здравствуют. Франк после окончания пансиона уехал в Европу, сменил имя, занялся модой, приобрёл популярность. Потом женился и перебрался в Москву. Матушку и отца навещает редко, отношения нельзя назвать тёплыми. Она считает его своим разочарованием, несмотря на успех и известность.

– Прямо собрание классических типажей для психоаналитика. А что насчёт Натали Франк?

– Да-да, что насчёт неё? – снова вдохновился Мишка.

– Натали, она же Наталья Евтюхова. На подиуме была известна как Натали Вуд. Мать её после смерти отца вторично вышла замуж за состоятельного торговца. Но отношения с отчимом у падчерицы, видимо, не сложились. В пятнадцать лет убежала из дома. Обнаружилась уже в Париже под новым именем, построила успешную карьеру модели, вышла замуж.

– С семьёй отношения поддерживает?

– Иногда пишет матери. Та считает, что дочь сбежала, поскольку позавидовала её счастью и пыталась соблазнить нового мужа.

– О, барышня с прошлым, какой волнительный образ…

– Миша, ты кинофильмов, что ли, пересмотрел? Соберись!

– Извините.

– Ну и по Ганеману немного успел посмотреть. Потерял жену два года назад, туберкулёз. Долгий счастливый брак, детей нет. Она, кстати, была его кузиной. Редкий по нашим временам факт, но не уникальный. Мать с отчимом погибли более двадцати лет назад, при ограблении. Что там с отцом случилось – пока не выяснил. И к Попышеву ещё не приступал.

– Это не к спеху. Отличная работа, Лев. Есть над чем подумать, – сказал Митя. – Бумаги я заберу, надо самому перечитать, вникнуть. Миша! Для тебя есть особое задание. А то, смотрю, ты в кабинете засиделся, кипишь, как самовар.

– А я завсегда! Куда бежать?

– В мастерскую к Язвицкому. Стой! Не прямо сейчас! Как у тебя с фотографированием, есть успехи?

– У меня самые чёткие карточки выходят! Сам Карл Иванович похвалил.

– Вот и славно. Пойдёшь туда под видом ученика. Там таких… энергичных любят. Наснимай наперёд какой-нибудь ахинеи самого бредового толка, им понравится.

– Ахинея у меня есть!

Мишка метнулся к своему столу и принёс карточку, которую гордо положил на стол. На фотографии важно восседал в строгом костюме человек с надетым на голову скворечником.

– Что это?

– Это мы с приятелем дурачились просто.

– Дурачились, значит. Кажется, Михаил, у тебя излишек вакантного времени и казённых пластин.

– Я на свои покупал!

– Проверю. Ну, с такими фотографиями ты там легко за своего сойдёшь. Даже притворяться не надо будет. Смотри, изучай, запоминай. Войди в доверие. В первую очередь, к Язвицкому. Усвоил?

– Ага. Вот это мощное дело! Под прикрытием буду, как шпион.

– Не увлекайся, Миша. Это работа, а не приключение. Они там с виду только шуты, а на деле могут быть опасными сектантами. И Язвицкий – один из подозреваемых. В семи убийствах.

– Да понял я, понял.

– Я уеду на день-два. Туда, где нет телефонной связи. Так что будь добр, не натвори глупостей за это время.

– Ах да, чуть не забыл. – Лев достал из стопки ещё одну бумагу. – Я отправил запрос в художественное общество относительно следующей, августовской картины. Это «Купчиха за чаем» Кустодиева. Сегодня пришёл ответ. Полотно было продано с аукциона в марте этого года.

– Кому же?

– Месье Жюлю Франку.

– И почему я не удивлён? Как ни крути, этот модельер появляется снова и снова. Пора взяться за него всерьёз.

* * *

Как же всё-таки хорошо за городом!

Митя радовался свежему прохладному воздуху и с интересом оглядывался по сторонам. В прошлый, мартовский, приезд в Абрамцево ещё стояла зима, и пейзаж был чёрно-белым, тоскливым. Теперь всё вокруг цвело, зеленело и восхищало глаз. От наваленного в телегу сена упоительно пахло луговыми травами, и Митя с наслаждением вдыхал знакомый запах. Маленьким он часто сопровождал отца в поездки по окрестным деревням – так же, на простой телеге. Внезапное погружение в детство было уютным и ласковым. Правда, Фёдор при встрече на станции долго извинялся за неказистый транспорт:

– Вы уж не серчайте, барин, что по-простому ехать придётся. Экипаж летний никак не починим.

– Да какой я барин! – засмеялся сыщик и ловко запрыгнул на сено, пристроив рядом цветочные букеты и свёрток с подарком.

Повозка неторопливо катила по укатанной колее, и Митя, поддавшись порыву, разлёгся на сене, закинув руки за голову и рассматривая медленно проплывающие облака и кроны деревьев. Это было изумительно.

Идиллию момента разорвал звук автомобильного клаксона. Резкий, громкий и абсолютно неуместный.

– Кто ж там такой скорый? – обернулся возчик.

Митя тоже приподнялся с мягкого травяного ложа. Сзади за телегой пристроился блестящий красный автомобиль, шоффер которого неистово подавал сигналы. Самарин присмотрелся. Шофферка. Полина Нечаева.

– Ишь, какая стрекоза, – проворчал Фёдор и направил лошадку на обочину, освобождая дорогу.

Автомобиль с рёвом пронёсся мимо, подпрыгнув на ухабах и обдав Митю и Фёдора клубами пыли.

– Ездют тут… – беззлобно буркнул возчик и натянул повод, выворачивая лошадь и телегу обратно. – Пшла!

Знакомая розовая крыша поместья Абрамцево показалась через несколько минут. «Летом тут гораздо красивее», – отметил Митя, стряхивая с одежды сухие травинки и разглядывая утопающую в цветах усадьбу. Во дворе под тканевым навесом был накрыт белой скатертью стол, рядом в тени большого дуба расположились в креслах гости. Прислуга суетилась, бегая в дом и обратно с блюдами и приборами. Безмятежная, пасторальная картинка благополучного семейного отдыха нарушалась лишь радостными девичьими визгами. Соня и Полина обнимались и прыгали под немного укоризненным взглядом Анны Петровны. «Никаких разговоров о работе», – напомнил себе Митя, глубоко вздохнул и направился к гостям.

* * *

– И представьте себе – заходит он в тёмный будуар, как было оговорено, видит у окна силуэт, немедленно обхватывает за талию и начинает страстно целовать. И тут – раз! Включается свет – а у него в объятьях не мадам Русанова, а старушка Зубатова!

– С ума сойти, наша Зубатова!

– Воображаете, какая пикантная сцена? Это они вдвоём сговорились, чтобы Дарья Васильевна сыграла роль. А то мадам уже не знала, как от ухаживаний отбиться. Ну неприлично же замужней женщины так настойчиво домогаться, когда муж в отъезде. Конфуз вышел презабавный! Гости хохотали, прощу прощения, до колик. А Кобылин этот покраснел как помидор да и выскочил вон, только шпоры и сверкали.

– Боже мой, какая прелестная сценка! Надо же, скомпрометировал столетнюю старушку!

– Зубатова-то больше всех смеялась, думали, удар её хватит. Ещё и кричала ему вослед: мол, вернитесь, милый, я такой страсти уже лет семьдесят не испытывала. Куда там! Думаю, Кобылина мы ещё не скоро увидим.

– Ох, Ирецкий, у вас талант собирать самые неприличные анекдоты!

– Анна Петровна, ну вам же понравилось, я вижу!

– Всё же тут незамужние барышни, Владислав…

– Вот пусть и учатся тактике обороны от нахалов. В жизни всё пригодится!

– У меня с такими наглыми ухажёрами метод один – апперкот с правой.

– Полечка, бедная вы наша… В этих Штатах, видно, совсем варварские нравы, если девушке приходится применять силу.

– Да бог с вами! Америка – свободная и современная страна. Почему женщина непременно должна быть хрупкой и нежной? Кто это придумал?

– Ну что за вопрос? Это природой заведено. У каждого своя роль, свои занятия.

– Глупость какая. Готовка – традиционно женское занятие. Почему тогда большинство поваров мужчины?

– Кстати, Анюта, изумительные волованы у твоей кухарки вышли. Надо будет взять рецепт французского теста.

– Ах, там всё просто. Просто надо муку просеять три раза и…

– А я, кажется, поняла, о чём говорит Полина. Мужчины открыто вторгаются на исконно женскую территорию вроде кухни или шитья, а вот обратная рокировка почти невозможна.

– Вот именно! Ужасная несправедливость. Взять хотя бы летние Олимпийские игры в Антверпене, они начнутся через месяц. Заявлены состязания по двадцати восьми дисциплинам. И как вы полагаете, в скольких видах спорта допущены женщины?

– Боюсь даже вообразить.

– В четырёх! Плавание, прыжки в воду, лаун-теннис и фигурное катание. Возмутительно.

– Полина, помилуйте. При всём восхищении женским полом, я не могу представить себе барышню, играющую в регби или, упаси Диос, в футбол. Это суровые, жёсткие игры, требующие изнурительных тренировок и серьёзной подготовки.

– Согласен! То ли дело фигурное катание. Они так мило кружатся в этих коротких юбочках.

– Вам бы лишь красоту женских ножек оценивать.

– Ничего не могу поделать. Зов природы. Когда барышня одолеет меня в спорте, я первым признаю её превосходство в чём-то, кроме привлекательности и изящности, коими вы, прекрасная Полина, кстати, обладаете в полной мере.

– Проверим, господин Ирецкий?

– Как же, позвольте узнать?

– Я привезла сетку и ракетки для лаун-тенниса. Лужайка тут вполне подходящая.

– Предупреждаю, игрок из меня неважный.

– Тогда уравняем шансы. Парная игра. Двое на двое. Соня?

– Я играла в гимназии. Не скажу, что очень успешно.

– Ракетку держать умеешь? Вот и хорошо. Кого возьмёте в напарники, Ирецкий?

– Башмаков, дружище?

– Подвижные занятия на таком солнце губительны для здоровья.

– Вы зануда, Башмаков. Впрочем, как и всегда. Николай Сергеевич, не хотите составить компанию?

– Увы, мой юный друг. Моё поле битвы – таблицы и графики котировок.

– Дмитрий, а вы играете?

– Как сказать… В университете я был капитаном команды по лаун-теннису.

– О, мой нежданный спаситель! Всё, прекрасная Полина, мужская команда готова.

– Фёдор! Нужна твоя помощь с сеткой! Я покажу, что делать.

– Ох, что за игры они затеяли посреди дня.

– Анюта, не ворчи. Пусть молодёжь резвится. Ах, я в их годы была такой же легконогой и бойкой. Теперь только и осталось, что степенно пить чай до послеобеденного сна. А нет ли ещё этих чудесных волованов?

– Разумеется, дорогая. Варя! Принеси ещё закусок!

* * *

«Вот умеет же самую безобидную беседу превратить в битву», – размышлял Митя, глядя на деловитую Полину. Та уже успела забрать у Фёдора кувалду и теперь сама забивала колышки и размечала границы поля, не подпуская никого к ответственному делу.

И тем не менее нечаянный выходной проходил легко и приятно. Компания Мите понравилась. Все были любезны и приветливы. Анна Петровна выглядела благосклонной и доброжелательной. Её подруга, княгиня Фальц-Фейн, бросила на сыщика пару соблазнительных взглядов из-под длинных ресниц. Не флиртуя – лишь оттачивая наработанный годами приём. Сонин папа Николай Сергеевич оказался располагающим человеком с крепким рукопожатием. Говорил немного, по делу, показал неожиданно серьёзное владение вопросами организации правопорядка и даже похвалил московскую полицию за грамотное руководство. Такое было лестно услышать.

Александра Мамонтова сегодня не выглядела бледной тенью, как в прошлый приезд. Тихо улыбалась и даже шутила. А ещё за столом оказались двое новых людей – Григорий Башмаков и Владислав Ирецкий. Две полных противоположности. Башмаков – белёсый, грузный, медлительный, затянутый в тесный сюртук. Ирецкий – худой, чернявый, подвижный, ухитряющийся одновременно говорить, пить и что-то показывать. Наблюдая, как приветливо Анна Петровна поглядывает то на одного, то на другого, Митя вдруг ощутил укол досады. Так не смотрят на обычных друзей семьи. Так прицениваются к предполагаемым родственникам. Взглядом будущей тёщи.

Интересно, догадывалась ли Загорская-младшая об этих потенциальных торгах? Сложно сказать. Судя по лицу, Соня просто была счастлива. Митя незаметно её рассматривал, подмечая, что за месяц девушка избавилась от болезненной худобы и вернула обычный румянец вместо больничной бледности.

Соня выглядела отдохнувшей и безмятежной. И красивой. Почему он раньше не замечал, какая она… обворожительная? Есть всё-таки прелесть в этих летних девичьих нарядах – лёгких, воздушных, не скрывающих изящества форм. Подчёркивающих тонкую талию, грациозный изгиб шеи и матовость кожи. Как он раньше не обращал на это внимания? Почему не разглядел хотя бы эти милые ямочки на щеках?

Ямочки внезапно обнаружились, когда Соня развернула Митин подарок.

– Это совсем новая книга, – пояснил Дмитрий. – Даже на русский пока не переведена. Автор – начинающая английская писательница, миссис Кристи. Это её первый детективный роман. Говорят, очень захватывающий.

– Спасибо, какой чудесный подарок, – обрадовалась Соня. – Ты не представляешь, как меня утомили дамские книги про любовь. Тут совершенно нечего читать.

Тогда-то Митя вдруг и увидел ямочки и нежный пух на щеке, подсвеченный солнцем. И удивился, что раньше не подмечал этих очаровательных деталей. А ещё сыщик, называется.

Теперь вид у Сони накануне поединка был сосредоточенный. Она деловито заправила рыжий локон за ухо (прелестное розовое ухо) и прошептала:

– Я давно не играла, боюсь оконфузиться.

– Всё будет хорошо, – заверил он её.

– Разбираем оружие! – Полина, закончив, наконец, устанавливать сетку и вымерять зоны корта, принесла охапку ракеток.

Ну что же. Да будет битва.

Глава 9,

в которой сталкиваются противоречия

Первым делом Полина избавилась от Сониной шляпки и надела подруге на голову плотный тканевый козырёк, защищающий глаза от солнца. На своих волосах Полина накрутила тюлевое бандо из снятого со шляпы платка. Потом придирчиво осмотрела Сонину обувь – мягкие туфли – и, кажется, осталась довольна.

Ирецкий снял пиджак и закатал рукава сорочки, вслед за ним и Митя сделал то же самое. Невольно сравнив обоих, Соня отметила, что сложение у сыщика гораздо атлетичнее. Вон какие мускулы и загорелые руки.

Наблюдать за Митей вне службы оказалось… увлекательно. Это он у себя в полиции почти всегда серьёзный и насторожённый. А тут – обычный гость, как и остальные. После маминых слов о человеке «не нашего круга» Соня немного переживала. А вдруг сыщик и правда не впишется в здешнее общество? Но нет. Кажется, обошлось. И в компанию неплохо влился, и папе вроде понравился. И даже в спорте хорош, как внезапно выяснилось. Интересно, о чём Митя ещё не рассказал? Сколько подобных секретов у него припрятано?

– На какой приз играем, барышни? – спросил Владислав, подбрасывая монетку.

– На фант. Победитель загадывает желание, – предложила Полина.

– Чудесный выбор. Орёл или решка?

– Орёл, – загадала Соня.

Ирецкий поймал монетку и раскрыл ладонь, показав трёхглавого орла.

– Соня, ты у сетки, я подаю.

И Полина, подбросив мяч и широко размахнувшись, сделала резкую кручёную подачу на сторону соперников.

Первые пятнадцать очков они взяли почти сразу – Ирецкий, отбивая мяч на отскоке, на самой границе поля, неловко наклонился и чиркнул ракеткой по траве, смазывая удар. Через пару минут обратный кросс от Мити пропустила Полина, и мяч упрыгал в кусты. Серьёзный брат Лёлик вручил игрокам запасной и полез искать пропажу.

– Пятнадцать – пятнадцать! – объявил Башмаков, согласившийся побыть судьёй.

Игра продолжилась под одобрительные возгласы зрителей.

Первый сет выиграли барышни со счётом 6:4. Все выпили холодного кваса, освежились, обменялись впечатлениями и продолжили.

– Митя, надо поднажать! – кричал Ирецкий.

– Нужно больше давить их слева, они там слабее, – поучала подругу Полина.

Соня кивнула, сжимая ракетку в руке. Нет, всё-таки лаун-теннис не её вид спорта. Слишком быстро и резко надо двигаться, координации и скорости не хватает. Хорошо, что руки и ноги после постоянных купаний стали сильнее. Но тело всё равно с непривычки ноет.

Митя вдруг оказался совсем рядом, прямо за сеткой, и Соня отчётливо увидела, как прилипли ко лбу его тёмные волосы, как напряглись мышцы на руках и блеснула серебристая цепочка в расстёгнутом вороте сорочки. Митя замахнулся, Соня приготовилась отбить удар и запоздало поняла, что соперник в последний момент подкручивает ракетку. Вместо ожидаемого короткого выпада он послал высокую «свечу». «Вот обманщик!» – возмутилась Соня, глядя, как над головой пролетает недосягаемый мяч.

– Соня, не спи! – прикрикнула Полина.

А Митя подмигнул! После такой вероломной хитрости ещё и подмигнул!

– Второй сет в пользу мужчин, – объявил Башмаков. – Перерыв две минуты.

Снова квас. Хоть немного отдышаться. А подруга, кажется, совсем не устала. Как и Митя.

Третий, решающий сет, Полина вела как яростная тигрица и чрезмерно заботливая бабушка одновременно. Носилась по полю, постоянно «опекала» Соню и перехватывала её мячи. В общем, играла практически за двоих. Впрочем, на той стороне сложилась похожая ситуация. Митя вошёл в азарт, а Ирецкий явно устал и всё чаще промахивался. Несмотря на это, соперники шли нос к носу до самого конца матча.

– Ничья! – подвёл итог арбитр Башмаков.

Гости за столом захлопали.

– Нет! – возразила Полина. – По условиям игры тай-брейк до семи очков, с разницей в два.

– Лина, помилуй, я совсем без сил, – взмолилась Соня. – Ничья – это прекрасный результат, все выиграли.

– Я согласен, – простонал Ирецкий, обмахиваясь ракеткой.

– Тогда один на один? – Полина вздёрнула бровь и вопросительно уставилась на оставшегося противника.

– К вашим услугам, – ответил Митя.

Соня с облегчением упала на стул и приложила к щеке запотевший стакан. На лужайке продолжалась битва. Уже серьёзная, без шуточек и прибауток, как до этого. Соня внимательно следила. Вот Полина подпрыгнула и до удара мяча на своей стороне резко и низко отбила его обратно. Митя не успел отреагировать. Вот, наоборот, сыщик застал соперницу врасплох, отправляя мяч в левый угол, который она только что покинула. Пять – пять.

Соню раздирали мучительные противоречия. С одной стороны, хотелось, чтобы победила женская команда, с другой – Митя тоже показывал отличную игру. Недавнюю хитрость Соня ему уже простила. Почти.

Сыщик тем временем выполнил неожиданный укороченный удар, и Полина со всех ног бросилась к сетке. Отбила, но неудачно, и тут же получила в ответ длинную «свечу» почти до кромки поля. Шесть – пять. Соня вдруг поняла, что сильно сжимает давно опустевший стакан. Родители и гости негромко разговаривали, перестав следить за игрой. Только Ирецкий неотрывно наблюдал за тем, что происходит на поле, и Башмаков вертел туда-сюда головой и вытирал красную шею платком.

Последние минуты Полина гоняла соперника по полю как проклятого. Влево, вправо, по диагонали, посылая мячи по самым причудливым траекториям. А Митя каким-то невероятным образом ухитрялся их отбивать – из-за плеча, чуть ли не с колена, едва дотягиваясь в прыжке. Пикировка ускорилась почти до огнестрельной. Мяч метался в воздухе как бешеный. Девушка била резко, жёстко, ожесточённо, выматывая противника. Митя стремительно парировал. Вон она снова замахнулась, ударила, и… мяч со всей силы впечатался в сетку. Полина в ярости бросила на землю ракетку и топнула по ней ногой. Раздался хруст.

– Гейм. Сет. Матч. Дмитрий Самарин, – провозгласил уставший Башмаков со своей судейской табуретки. – Наконец-то.

Гости снова зааплодировали.

– Ура! Молодец! – заорал Ирецкий, подскочил к Мите, обхватил его и попытался приподнять. Куда там! Владислав, не смутившись, радостно похлопал сыщика по спине, потом изящно склонился перед соперницей:

– Вы были великолепны, прекрасная Полина. Право загадать желание передаю своему блестящему напарнику. А у меня потребность одна – выпить шампанского за победу. Анна Петровна! Срочно нужно шампанское!

Ирецкий умчался в дом, а Соня встревоженно наблюдала за друзьями. Полину было очень жаль. Она вообще не умеет проигрывать, а тут, выходит, потерпела неудачу из-за своей досадной ошибки. Просто переутомилась. Вдвойне обидно. Полина явно сердилась, но держалась очень прямо. Подошла к сетке и протянула руку. Митя аккуратно её пожал и что-то сказал. Соне с её места не было слышно, что именно. Полина кивнула и ответила. А потом Митя добавил нечто, отчего подруга рывком выдернула руку и мотнула головой. «Что? Нет! Да как вы смеете!» – прочитала Соня по губам и возмущённому выражению лица.

Полина резко повернулась, засунула сжатые кулаки глубоко в карманы полосатой юбки и вздёрнула подбородок вверх. Соню вдруг волной накрыло ощущение уже виденного, как будто этот самый момент она уже наблюдала и переживала. Где? Когда? Иллюзия растворилась так же быстро, как и возникла. Гневную сцену между соперниками никто, кроме Софьи, не заметил.

– После таких подвижных игр барышни, наверное, хотят переодеться и освежиться, – заметила тётя Саша.

– Да, да, Шурочка, ты права. Нам всем надо немного отдохнуть до ужина, – согласилась мама.

– А мы с Митей пойдём на речку купаться! – сообщил Ирецкий. – Пойдём же?

– Далеко до неё?

– Две минуты бегом.

– Наперегонки?

– Легко! – Ирецкий залпом допил шампанское, и они с сыщиком стремительно унеслись в сторону реки.

«Ну, чисто мальчишки, – покачала головой Соня, вдруг почувствовав себя взрослой и умной. – И что же такого ужасного Митя сказал Полине?»

Лицо подруги выглядело расслабленным и спокойным, но Соня уже научилась читать его скрытую мимику. Эта слишком ровная линия губ и слегка прищуренные глаза говорили об одном: Полина очень сильно злится.

* * *

Митя рассеянно разгуливал по пустому дому. Вот, значит, какая она – загородная жизнь людей с достатком. Посидели, поели, поговорили – и почивать. До следующего приёма пищи. Мите спать не хотелось совершенно. Теннисный матч и купание в холодной реке его, наоборот, взбодрили. А Ирецкий очень кстати одолжил свежую сорочку. Благо размер подошёл. Дмитрий и не догадался взять сменную одежду – оказывается, на дачу надо чуть ли не с чемоданом ехать. Остаётся надеяться, что к ужину вдруг не понадобится смокинг.

«Новый друг» после плавания сразу улёгся спать. Впрочем, «друг» – это его, Владислава, выражение. Митя не был уверен, что такое знакомство может перерасти в дружбу. Но Ирецкий, видимо, каждого приятного ему персонажа уже после пяти минут знакомства записывал в друзья. Такой вот лёгкий у него характер. И одеждой сам поделился, без вопросов. Вроде неплохой человек. Приятель. Напарник. Соперник.

Последний эпитет всплыл в голове внезапно, и Митя сам себе удивился. За что им с Ирецким соперничать? Или, вернее будет спросить – за кого?

Митя тихо бродил по дому в поисках библиотеки, чтобы скоротать время до вечера. Как назло, даже прислуга навстречу не попадалась. Тоже, что ли, спит? Очередные двери показались ему знакомыми. Кажется, это столовая, где они с Соней были весной и где висит «Девочка с персиками». Дмитрий толкнул приоткрытую створку и обнаружил в комнате сидящую за столом Александру Мамонтову. Она перелистывала толстый альбом.

– Извините, не хотел помешать, – смутился Митя.

– Бог с вами, Дмитрий. Вы ничуть меня не побеспокоили. Я не поклонница дневного сна. Вы, кажется, тоже?

– Терпеть его не могу. Потом чувствую себя разбитым. Так что надеялся почитать какую-нибудь книгу, чтобы никому не докучать.

– Боюсь, моя библиотека будет не в вашем вкусе. Она слишком… сентиментальна, а для человека вашего склада ума и профессии может показаться даже смешной. Да вы присаживайтесь, не стойте.

– Благодарю. Позвольте узнать, а что вы смотрите? Это семейный альбом?

– Мои воспоминания. Чудесное время, ушедшее навсегда. Порой мне печально глядеть на них, но это светлая грусть, щемящая и нежная. Вам, наверное, сложно это понять, вы так молоды.

– У меня есть фотография отца, его не стало больше десяти лет назад. А мама… даже карточки её не осталось, я никогда её не видел. Думаю, я понимаю, о чём вы говорите.

– Ну надо же. Мне так жаль. Мы с вами потерянные дети, хоть и из разных поколений. Хотите, посмотрим вместе?

– С удовольствием.

– Тогда лучше начать с первых снимков. Это мама с папой и старший брат Серёжа, здесь ему три. Тут отец ещё не совсем облысел. Рано начал и очень стеснялся. А это фото снято гораздо позже, здесь уже все пятеро детей.

– Я вас и не узнал сразу, с этим ёжиком на голове.

– Переболела свинкой, пришлось подстричь волосы. Я поэтому тут такая сердитая, не хотела фотографироваться. А это мой выпускной год в гимназии. Барышню рядом со мной узнаёте?

– Это же… Анна Петровна!

– Да, Анечка.

– Как же они с Соней похожи. Но Соня, пожалуй, чаще улыбается.

– В ней столько жизни. Наше солнышко. А это папа с художниками здесь, в Абрамцево. Тут Серов, Репин и Суриков.

– Ваш отец и на рояле играл? Уникальная личность.

– Несомненно. Другого такого нет. А здесь летнее чаепитие на террасе. За столом ни одного свободного места, так было каждый день. Можете себе представить?

– После сегодняшнего праздника уже могу. Мне кажется, ваш дом нуждается в людях, скучает без них. Простите, если я кажусь бестактным. Это не моё дело, конечно…

– Отнюдь. Я и сама сегодня поняла, что заскучала без общества. Как хорошо, что мы устроили праздник.

– А это лицо мне знакомо… Постойте, это же Орест Ганеман?

– Да, как раз недавно женился тогда. Вот его Регина рядом.

– Она, кажется, умерла пару лет назад?

– Да, такая трагедия. Хотя нетривиальная, скажу вам, была дама – резковатая и холодная, но на сцене совершенно преображалась. Орест её просто боготворил.

– На сцене?

– Она ведь была актрисой, и довольно известной. Прима Московского художественного театра. Может, в обществе слыла не самой участливой женщиной, но её потрясающий актёрский талант искупал это несовершенство. Вот, кстати, смотрите: это мы устраивали во дворе театральную постановку. Регина играла святую Ашеру, а Орест – Орхуса.

– Какой отличный грим, сразу и не узнать никого.

– А костюмы какие, заметьте! Это Женя Франк придумал и сшил, такой талантливый мальчик. Слышала, он потом стал известным модельером. Вот он и сам, кстати – играл тогда Алдону.

– Это Жюль Франк? Никогда бы не подумал. И они с Ганеманом, оказывается, знакомы?

– Творческие люди, богема – это очень тесный мир. Все на виду. Какое изумительное было время. Каждый что-то созидал, играл, творил… Как я скучаю по той атмосфере.

– Вы ведь хотели открыть здесь музей, Александра Саввична. Оставили эту затею?

– Что вы, я по-прежнему горю идеей. Каждый месяц пишу в городскую управу с просьбой дать разрешение. Но, увы, ответа нет. Видимо, моё дело не кажется им важным.

– Жаль это слышать. Хотел бы я посодействовать, но, к сожалению, знакомств в управе не имею.

– На всё воля божья. Если ему будет угодно мне помочь – так и случится рано или поздно.

– Вот вы где! – В дверях возникла знакомая рыжая голова. – Все спят как заколдованные, а на улице так хорошо.

– Сонечка, может, тогда покажешь Дмитрию наши владения? А то он толком и не видел ничего, кроме дома и речки.

– Конечно, тётя Саша. Прогуляемся?

Глава 10,

в которой заканчивается пастораль и начинается фарс

– Я хотела на тебя обидеться, но потом передумала, – заявила Соня сыщику, когда они вышли на улицу. – Это баня, она похожа на сказочный теремок. Построена по проекту архитектора Ропета.

Митя засмотрелся на деревянное кружево наличников и четырёхскатную крышу в красно-зелёных ромбах и лишь потом спохватился:

– Обидеться? За что?

– Ты жульничал в игре!

– Вовсе нет. Приём был хитрый, но легальный. Ты просто его поздно раскусила.

– Не люблю теннис. Но, признаю́, ты выиграл честно. А Полина просто поддалась эмоциям, поэтому ошиблась.

– Она отлично играет, но ты права – ей недостаёт выдержки.

Соню так и подмывало спросить, что же Дмитрий ужасно неприятного сказал Полине, отчего она так злилась. Но нет. Пусть сам расскажет. Увы, Митя не торопился этого сделать. А барышне невместно задавать такие щекотливые вопросы. Поэтому Соня, положив пальцы на любезно предложенный сгиб локтя, с видом радушной хозяйки шла по дорожке и рассказывала гостю об усадебных постройках.

Незаданный вопрос тихо зудел на задворках сознания, как недобитый прислугой увёртливый комар.

– Это семейный храм? – спросил Митя, увидев впереди небольшое здание с характерным восьмигранным куполом.

– Да. Здесь похоронены Мамонтовы, мы с тётей Сашей сюда ходим каждое утро. Присядем? Тут очень спокойно, мне нравится это место.

Лавочка на теневой стороне церкви, оплетённая вьюнками, словно располагала к созерцанию и приятной беседе. Соня сорвала цветок и теперь задумчиво вертела его в руках.

– Расскажешь про расследование?

Митя вздохнул:

– Я обещал твоей маме…

– Я так и думала! – Соня возмущённо надула щёки и смяла в пальцах цветок. – Она мне даже газеты не давала читать в первые дни, представляешь? Говорила, что мне нельзя волноваться.

– Её можно понять, Соня. Она сильно испугалась за тебя. Да мы все тогда переволновались.

– Со мной всё в порядке. Я по-прежнему ничего не помню, но меня это уже не волнует. Я тут от скуки с ума схожу. Сначала было хорошо, а потом вдруг надоело. Гостей нет, книг нормальных нет. Если бы не головоломки в «Московском листке», я бы засохла как гербарий.

– Я тоже ими увлёкся. Хорошая тренировка для ума.

– Этого мало. Так расскажешь, как движется дело?

Митя снова вздохнул.

– Вынуждаешь меня идти на правонарушение. Анна Петровна…

– Ничего не узнает. – Соня скрестила пальцы и прижала к губам. – Клянусь. Ну пожалуйста…

Сыщик посмотрел на неё и чуть не заскрипел зубами. До чего же мучительный выбор! С одной стороны – данное обещание, с другой – такая искренняя просьба. И глаза эти – ясные, голубые, умоляющие… А, к чёрту!

– Хотел бы порадовать новостями, но дело идёт не так быстро, как хотелось бы. Я помню твою записку и держу в голове, что преступник может быть не один. Иногда кажется, что я подобрался очень близко, но никак не могу понять, кто, как и почему действует. А главное – каким образом они между собой связаны.

– Анисим по-прежнему в этом списке?

– И он, и Франк, и другие знакомые тебе персонажи. Недавно, кстати, появился новый подозреваемый. Непредсказуемый и опасный человек. Его тоже что-то объединяет со всеми этими людьми. Но вот что? Неизвестно. Кажется, я тебя ещё больше запутал.

– Пускай. Приятно подумать о чём-нибудь, кроме еды и шляпок. Напомни, кого душегуб наметил на август?

– «Купчиху за чаем» Кустодиева. Мы попытались было пересчитать купеческих жён. Гиблое дело. Москва – слишком большой город, хоть и провинция.

– А ты нашёл мою подсказку на июль?

– Нашёл, и она мне очень помогла. Не представляю, когда ты успела.

– Не скажу. – Соня лукаво улыбнулась. – Но где «Купчиха», я, к сожалению, не знаю.

– Зато мы знаем. Её купил Франк в марте этого года.

– Опять этот Франк. Подожди-ка…

Соня замерла и прикрыла глаза:

– Я, кажется, кое-что вспомнила.

– Про тот самый день?

– Нет, гораздо раньше, когда мы с тобой были у месье Жюля, весной. Я тогда испачкала пальцы и зашла помыть руки. А потом по пути заглянула в кабинет. Там было темно, и я мало что разглядела. Но картину помню. То есть очертания портрета показались мне знакомыми. Там был нарисован кто-то очень большой. И я сейчас думаю, что это была та самая купчиха. А ещё в комнате пахло одеколоном Франка и… свежей краской! Точно! Там был запах краски. А потом появился лакей, и мне пришлось уйти.

– Ты думаешь, что краской пахло именно от этого портрета?

– Да. Я уверена.

– Соня, это невозможно. Полотно написано в восемнадцатом году. Я, конечно, дилетант в живописи, но, думаю, все ароматы за это время должны выветриться. Наверное, там висел другой портрет.

– Может быть. Но мне кажется, это был именно он.

– Я всё равно собирался посетить Франка, так что заодно и проверю.

– Хоть чем-то помогла. Может, ещё что-нибудь расскажешь?

Митя покачал головой:

– Пока, наверное, достаточно. Я и так лишнего наговорил.

– Ну вот опять. А мне тут ещё полтора месяца отдыхать, собирая цветочки. – Соня смяла очередной вьюнок, бросила на землю и придавила туфлей. Следом раздался горестный вздох, плечи у девушки печально поникли, а губы задрожали.

Митя занервничал, и слова вырвались сами собой:

– Кажется, я придумал для тебя задание. Поговори аккуратно с Александрой Саввичной. Сегодня в её альбоме я видел фотографии молодого Франка. Он, оказывается, тут бывал. Расспроси её, может, она что-то о нём вспомнит. Что делал, с кем дружил, чем интересовался… И напиши потом мне. Договорились?

– Вот как? Не знала, что он тут бывал. Это я могу.

Соня оживилась, а Самарин в этот момент мысленно осыпал себя упрёками: «Идиот! Бесчестный человек! Снова втянул девушку в опасное дело. Доволен?» Хотя что теперь себя укорять. Сказанного не вернёшь обратно. Зато она так обрадовалась. Или же… Соня его переиграла? Куда делись слёзы и надутые губы? Ведь минуту назад были! Как же всё-таки утончённо коварны женщины. Даже если им только что исполнилось восемнадцать.

Пока Самарин удивлённо пытался осмыслить произошедшее, Соня уже переключилась на совершенно безобидную тему:

– Ты ведь останешься до завтра? Впереди ещё много развлечений.

– Не могу, прости. Надо быть на службе. Уеду ночным поездом, Владислав обещал подбросить меня до станции.

– Вы теперь друзья?

– Он считает так. Это для меня неожиданное знакомство, мы очень разные. Но он вроде приятный человек.

– Мама полагает, что из него выйдет неплохой муж. «Если приложить усилия, Софья, его энергию можно обуздать и направить в нужное русло». А ты как думаешь?

Теперь настала Митина очередь обрывать несчастный вьюнок. Лицом сыщик при этом тщательно старался ничего не выразить.

– Я думаю… Только ты должна решать, кого выбрать в супруги. Если он тебе нравится…

– Ирецкий забавный. Он меня веселит.

– Если тебе этого достаточно…

– Не знаю. Откуда мне знать, какие качества нужны для семейной жизни? Я же никогда не была замужем.

– Никто не знает, Соня. Может, надо просто ощущать, что человек тебе нужен как воздух, что тебе хочется смотреть на него, и быть с ним, и чувствовать себя счастливым оттого, что он улыбается?

Соня задумалась, ковыряя песок пальцами ноги. Туфлю она сбросила, и Митя вдруг понял, что не может оторвать взгляд от этих маленьких пальцев и тонкой щиколотки без чулка. Жаль, зрелище было недолгим. Соня надела туфлю обратно, встала и отряхнула платье.

– Это всё как-то сложно. Пойдём лучше, я покажу тебе каменную бабу. Ей тысяча лет.

– Как старушке Зубатовой?

Соня прыснула в кулак, а потом рассмеялась уже без стеснения.

– Вот посмотришь и скажешь, кто из них старше.

* * *

Праздник закончился только за полночь. Был прекрасный ужин с мясными пирогами, уткой под рыжиками, жареной осетриной, снитками[47] и местными раками. Было мороженое с лесными ягодами и огромный медовый торт, украшенный сахарными цветами и цифрой «18». А после десерта Загорский-старший достал знакомую Соне с детства коробку с магическими огоньками. И где только нашёл? Их же сейчас нигде не сыскать. Огоньков было немного: всего на пару минут в тёмном небе над гостями пронеслись призрачные светящиеся кони, за ними искристые лебеди и красный дракон, потом огни выстроились в сказочный замок и рассыпались разноцветными искрами. Соня радовалась, кажется, больше Лёлика. Фейерверки, конечно, тоже красивые, но настоящего чуда в них нет.

После ужина достали патефон и устроили во дворе танцы. Сначала играли привычные вальсы и польки, а потом Полина принесла пластинки с джазом, и началось настоящее веселье. Софья уже успела полюбить и эти нездешние мелодии, и необычные танцевальные шаги. Башмаков, само собой, от таких плясок отказался, а вот Митя учился с интересом и быстро освоил новинку. Ирецкий от американской музыки пришёл в восторг, чего не скажешь об Анне Петровне. Молодёжь отплясывала с упоением, и даже Ангелина Фальц-Фейн, не выдержав, попросила показать ей движения. В голове княгини уже зрела идея создания музыкального салона: «Полечка, вы непременно должны рассказать мне всё об этом джазе! Мы устроим грандиозный приём».

Именинница танцевала со всеми и чувствовала себя совершенно счастливой. Она вдруг вспомнила весенний бал, а Митя в этот вечер так же уверенно, как тогда, вёл и кружил Соню, и она чувствовала себя лёгкой, как пёрышко. Около полуночи он всё-таки уехал – поцеловал на прощанье руку и ещё раз поздравил. А вскоре остальные гости начали незаметно позёвывать и прикрывать глаза. Самый лучший день рождения подошёл к концу.

Соня в ночной рубашке уже заплетала косы на ночь, когда в дверь, крадучись, прошмыгнула Полина в длинной сорочке, что-то пряча за спиной.

– А я вот что нашла! – сообщила она, падая рядом на кровать и размахивая бутылкой с остатками шампанского. – С днём рождения, подруга! – отпила глоток и протянула Соне.

– Лина, ты неисправима, – рассмеялась Софья и тоже чуть-чуть отхлебнула из горлышка. – Надеюсь, мама не видела.

– Подруга, тебе теперь восемнадцать, привыкай быть взрослой. Я своё совершеннолетие отмечала на яхте. За штурвалом, кстати. Целый месяц училась.

– Остался ещё транспорт, которым ты не управляла?

– Погоди… – Полина задумалась. – Поезд! Машинистом паровоза я ещё не была. Надо будет выяснить, как это сделать.

– Завидую твоей энергии. Я здесь на даче совершенно размякла.

– Тут просто обстановка такая. Как в санатории для ветеранов. Вот вернёшься в Москву – и снова будешь бодрая и весёлая. Уже придумала, чем займёшься?

Соня покачала головой:

– Не знаю. Ничего в голову пока не приходит. С расследованием помогу немного, есть одно задание…

– От Самарина?

Полина хлебнула ещё шампанского и поморщилась. Точно не от игристого вина. Оно ведь сладкое. Соня вдруг вспомнила, что подруга старательно игнорировала сыщика весь вечер, и не выдержала:

– Он тебя чем-то обидел?

– Обидел? Он меня разозлил! Абсолютно бестактный человек.

– Митя-то? На него совсем не похоже.

– У него совершенно ужасная манера лезть не в своё дело и командовать другими.

– Так чего он хотел?

– Понимаешь… Мне нравится один мужчина. Он такой необычный, странный, удивительный. Мы познакомились недавно, и я хочу видеть его чаще. А Самарин… чтоб его… сегодня заявил, что я не должна с ним общаться, представляешь? Мол, это для моей же безопасности.

– Может, у него были причины на это? Возможно, твой знакомый не совсем… законопослушен?

– Даже если так, какое этот фараон имеет право решать, с кем мне встречаться? Я не пойму, ты его оправдываешь, что ли?

– Лина, я просто пытаюсь посмотреть на ситуацию с разных сторон. Митя и меня оберегал, когда считал, что с кем-то опасно водить знакомство. Не обижайся, у него работа такая. Я уверена, он не хотел тебя рассердить.

– Это не его дело. Точка. Ещё раз подойдёт с таким предложением… – Полина выразительно помахала бутылкой. – Но играет хорошо, зараза. Техника мастерская, ум холодный. Надо будет взять реванш как-нибудь.

«Так Митя ради этого хотел выиграть? – удивилась Соня. – Так странно потратил желание. Видимо, не знал, что, если Полине что-то запретить, она сделает ровно наоборот».

– А этот твой новый знакомый, как его зовут? Чем он занимается?

– Его зовут Владимир, и он совершенно ошеломительный, я таких ещё не встречала. Он купил мою картину, и я была у него в студии. Потрясающее место, такая энергетика. Он абсолютно одержимый. В хорошем смысле, конечно. С богатой фантазией. Не падает мне в ноги и не носится как с хрустальной вазой.

– Он, видимо, тебе очень нравится.

– Не то слово, подруга.

– А вы целовались?

– Ох, Соня, какая же ты всё-таки маленькая… Держи. – Полина протянула почти пустую бутылку. – Тебе самой-то нравится кто-нибудь?

– Возможно, – уклончиво ответила Соня и глотнула шампанского.

– Главное – замуж не торопись. Иначе однажды проснёшься и обнаружишь себя толстой, старой и с тремя детьми.

– И с таким же толстым мужем…

– Ага, вроде Башмакова. Ему двадцать два, а он уже пожилой. Вот от таких точно надо держаться подальше. Ладно, давай спать уже.

– Спокойной ночи, Лина.

– Спокойной ночи.

«Это всё тёти Сашины дамские романы виноваты, – подумала Соня, засыпая. – Начиталась про любовь, теперь лезет в голову всякая романтика. А этот Владимир, наверное, очень красивый, раз Полина в него влюбилась».

Софья мысленно попыталась представить себе мужчину мечты, который бы мог так вскружить голову сумасбродной подруге. Но вместо него почему-то упорно появлялся Митя с расстёгнутой рубашке, который раз за разом замахивался ракеткой, а потом поворачивался к Соне и улыбался.

* * *

Фотографии, обнаруженные в семейном альбоме Мамонтовых, навели Митю на интересную мысль: «А не попробовать ли убить двух зайцев разом?» Немного посомневавшись, он всё же набрал первый номер:

– Василий Иванович? Здравствуйте, это Самарин из сыскной полиции. Мне бы хотелось осмотреть одну картину в доме вашего клиента, месье Франка. Нет, не обыск. Просто осмотр. Это полотно фигурирует в деле, я бы хотел лишь взглянуть и задать пару вопросов о нём супругам Франкам. Разумеется, в вашем присутствии. Благодарю за содействие.

Так, один готов. Теперь второй. Митя снова снял трубку телефона:

– Орест Максимович, добрый день. Это Самарин из полиции. Спасибо, у меня всё хорошо. Мне бы не помешала ваша помощь в качестве эксперта по живописи. Ну что вы, не скромничайте, вы отлично разбираетесь в искусстве. Нужно лишь взглянуть на одну картину в частном доме. Благодарю, вы очень любезны. До встречи.

Второй готов. Интересно, что из этого выйдет?

– Вы меня заинтриговали, Дмитрий Александрович. – Ганеман выбрался из пролётки и подошёл к ожидающему у входа сыщику. – Чей это дом? И что за картину мы будем смотреть?

– Сейчас узнаете. Прошу.

Жюль, Натали и адвокат Левко уже ждали их. Мужчины были в чёрном, и мадам в лёгком голубом платье выгодно оттеняла этот похоронный дуэт. Лица, правда, у всех были насторожённые, но дежурные улыбки – на месте.

– Здравствуйте, господа, – радостно поздоровался Дмитрий. – Заранее примите благодарность за помощь. Наш визит не займёт много времени. Я пригласил консультанта по живописи. Надеюсь, вы не против? Это Орест Максимович Ганеман, преподаватель художественного училища.

Жюль Франк слегка дёрнул бровью, но всё же протянул руку. Ганеман пожал её и вгляделся в лицо модельера:

– Евгений… Андреевич, если не ошибаюсь? Мне кажется, мы с вами были знакомы когда-то. Очень давно, на даче у Мамонтовых, не помните?

– Боюсь, что нет. Не припоминаю. И зовите меня месье Франк, так привычнее. Какую картину вы хотели посмотреть?

– «Купчиху», разумеется, – сказал сыщик, отметив про себя первое противоречие. – Видите ли, она намечена следующей жертвой, и мне бы крайне помогло изучение прототипа. Репродукция не передаёт всех подробностей. А оригинал мог бы нам подсказать идею, заметить скрытые нюансы, помочь предотвратить очередное убийство. Вы ведь не откажетесь помочь спасти чью-то невинную жизнь?

Левко иронически усмехнулся, но промолчал. А Франк ответил: «Я уже дал своё согласие. Пойдёмте». Очевидно, что эти двое заранее обсудили каждое слово и каждый жест. Лишнего никто не скажет. Да это и не нужно.

Вместе они поднялись по золочёной лестнице на второй этаж, прошли мимо бронированной двери в хранилище и остановились у следующей.

– Картина в моём кабинете с тех пор, как я приобрёл её на аукционе Московского художественного общества.

– Когда это было?

– В марте. Прошу.

«Значит, Соня не ошиблась, – подумал Митя. – Картина та самая».

В кабинете Ганеман сразу отправился изучать полотно вблизи. Митя не мешал, лишь бегло осмотрелся, отметив в комнате некоторое запустение. Как будто сюда заходят нечасто. На большом столе лёгкий слой пыли, и ткань на манекене выглядит слегка полинявшей. Прислуга тут нерадивая, что ли? Сыщик решил задать несколько вопросов хозяину.

– Чем вас привлекла эта картина, месье Франк?

Модельер переглянулся с адвокатом. Тот кивнул. Значит, и это обсудили.

– Мне нравится творчество Кустодиева. Считаю его перспективным мастером. Я приобрёл уже три его картины. Думаю, это хорошая инвестиция.

– Если не секрет, сколько вы за неё отдали?

– Это публичная информация. Двадцать тысяч рублей.

– Немало за не столь знаменитого художника.

– Он прикован к инвалидному креслу. С таким диагнозом, как у него, долго не живут. Ещё несколько лет и…

– Жюль… – вмешался Левко и покачал головой.

Ага. Вышел за рамки, значит.

– А вы циничный человек, месье Франк.

– Я предприниматель. Ещё вопросы?

– Кто-нибудь интересовался картиной до меня?

– После покупки я дал небольшой приём для узкого круга друзей. Василий Иванович предоставит вам список, если это необходимо. Но, прошу отметить, все они состоятельные и благонамеренные люди. До сих пор частного интереса к этому полотну никто не проявлял.

– От списка не откажусь, Василий Иванович. Просто для понимания. Тревожить этих персон я не буду. Ну что там, Орест Максимович, вы всё рассмотрели?

– Да, – отозвался Ганеман и подошёл к остальным. – Прекрасная картина, изумительная. Такие сочные цвета, яркий колорит… Слегка лубочного толка, но в этом и заключается ироничный подход современников. Правда, есть один нюанс…

– Какой же?

– Это подделка. – Ганеман извиняюще улыбнулся.

– Да как вы смеете заявлять такое! – вспылил Франк. – Вы невежда!

– Увы. Картина превосходно выполнена, но определённо она подложная. Разумеется, вы можете пригласить эксперта, я ведь лишь преподаватель. Но мой многолетний опыт говорит мне, что это крайне искусная фальшивка. А я редко ошибаюсь.

– Самарин, что за шоу вы устроили? Это намеренная провокация? Что за фокусы? – Адвокат отодвинул эмоционального кутюрье и выдвинулся вперёд.

– А вы, месье Франк, прямо коллекционер фальсификата. – Митя не обращал внимания на Левко. – Уже второй подлог в вашем доме. Осмелюсь спросить, вы сами-то настоящий?

Василий Иванович еле успел перехватить рвущегося вперёд модельера:

– Визит окончен. Покиньте дом, будьте любезны.

– Вы мне крайне помогли. Всего доброго.

– Я провожу, – произнесла до сих пор молчавшая мадам. – Правила приличия никто не отменял.

Левко остался в кабинете, что-то объясняя всё ещё негодующему Франку. Натали спускалась по лестнице с очень прямой спиной, лицо её было бесстрастным. Таким же, как несколько минут ранее, когда прозвучало скандальное заявление.

– У вас всё в порядке? – шёпотом спросил Митя.

Она коротко кивнула. Сыщик, не переставая идти, достал из-за пазухи маленькое фото Язвицкого и украдкой показал его Натали.

– Это он был в вашем доме в конце апреля и на последней выставке?

Она быстро опустила глаза и опять еле заметно кивнула.

– Спасибо, – прошептал Дмитрий. – Если нужна будет помощь, вы знаете, где меня найти.

– Орест Максимович, вы уверены? – спросил Митя Ганемана уже на улице.

– На девяносто девять процентов. Я видел оригинал, память у меня хорошая.

– Может, тогда и автора фальшивки назовёте?

Серые глаза Ганемана на мгновение метнулись влево и вверх, как будто он вспоминал что-то. Потом преподаватель пожал плечами и всё так же извиняюще улыбнулся:

– Вы таки преувеличиваете мои компетенции, Дмитрий Александрович.

– Что ж, ваши услуги и так оказались бесценными. Кстати, удивительное совпадение. Вы, оказывается, ранее были знакомы с Франком?

– Да, очень давно общались в одном кругу единомышленников. Я его хорошо запомнил.

– А он вас нет, как видите. Не находите это странным?

– Ничуть. – Ганеман пожал плечами. – Я ведь преподаватель, у меня отличная память на имена и лица. Не все обладают таковой, особенно когда речь идёт о событиях, давно минувших.

– Пожалуй. Ну, благодарю за содействие.

– Всегда рад помочь.

«Удачно вышло», – похвалил себя Митя. Но почему же не отпускает чувство, что он ухватил что-то важное, но совсем не относящееся к делу?

Глава 11,

в которой появляется выдающаяся женщина и далеко идущие выводы

– Животное своё заберите, мешает, – проворчал Горбунов, отпихивая ногой полосатого кота, который упорно лез обратно к обнаруженному телу.

– Это не наш, – сообщил лакей Илья, и его узкое длинное лицо вытянулось ещё больше. – У нас только собака.

– А чего он тогда так к барыне ластится?

– Да кто его разберёт?

– Валериана. – Глеб Шталь принюхался к кружеву платья дородной купчихи. – Щедро полил. Странно, что сюда все кошки с округи не сбежались.

– Всё равно унесите. Как тут работать?

– Погоди, Семён. – Митя погладил кота, и тот сразу ткнулся лбом в подставленную ладонь. – Кот – часть композиции. А значит, живая улика. Придётся его приобщить к делу. Вот что, Илья Егорович… Будьте добры, отыщите в доме старую корзину и немного требухи или печёнки.

Кот словно этого и ждал. Сразу прыгнул вслед за куском еды на дно корзины, был накрыт крышкой и отнесён недовольным Семёном в служебный автомобиль. Осматривать место преступления без постоянного мельтешения усатой морды стало гораздо проще.

Старая усадьба на окраине Москвы была выстроена с купеческим шиком. Цве́та яичного желтка, с белоснежными резными наличниками, она пряталась от посторонних взглядов за густой листвой тополей и сирени. С улицы почти невозможно было разглядеть ни мраморного фонтана во дворе, ни пышных цветников, ни просторной террасы с круглым столом, ни трупа хозяйки, за этим столом восседавшей.

– И как он её сюда перетащил-то? – удивлялся Горбунов. – Экая сдобная баба. В ней пудов десять, не меньше. Почти как моя Надька.

– Не перетаскивал. – Глеб Шталь, пыхтя, выбрался из-под стола, за которым сидела купчиха. – Навскидку следов волочения не вижу. Скорее всего, здесь и умерла. Там каркас опять под платьем, но установлен уже после смерти. Его-то я сниму, а вот с телом втроём не справимся, надо подмогу вызывать.

Вернувшийся после разговора с лакеем Митя подтвердил, что барыня Лидия Потаповна из дома со вчерашнего дня никуда не отлучалась. И, судя по всему, так и умерла, сидя за столом.

Картина из общения с прислугой вырисовывалась следующая. Пару-тройку недель назад у купчихи Лидии Сушкиной, вдовы тридцати двух лет, появился тайный воздыхатель. Не то чтобы раньше претендентов на пышную красавицу не водилось, но все попадались какие-то плюгавые и косноязычные. А этот был особо настойчив и велеречив. Не раскрывая своего имени, поклонник через мальчишек-посыльных заваливал Лидию Потаповну пышными букетами, коробками шоколада и ромовых бисквитов, до которых вдовая купчиха была особо охоча. А ещё писал письма, в которых весьма цветисто воспевал и Венерины формы предмета обожания, и её необыкновенную красоту души.

Вдова, как говорится, поплыла по волнам любви. И страдала лишь от того, что не может ни выразить ответных чувств, ни узнать хотя бы имени таинственного обожателя. И вот в очередном письме поклонник сообщил, что намерен в выбранный день открыться и явиться воочию. А также прислал платье – вот это самое, синее, бархатное, в котором её и нашли, – намекая, что изысканный наряд как нельзя лучше подойдёт к свиданию. И ещё попросил отослать прочь прислугу, дабы холопские уши дворни не слышали соловьиную песнь влюблённой пары. А петь они будут громко и страстно. До утра.

Зная решительный характер барыни, которая одиноко вдовела уже три года и вымещала излишний пыл на лакейских спинах, прислуга сделала всё, как было велено. Перестелила простыни, надушила бельё, накрыла роскошный стол на веранде и отбыла в соседнюю деревню с наказом не являться раньше следующего дня.

Результат налицо. Терраса. Мёртвая купчиха. Почти нетронутый ужин. Судя по гладким простыням, до песни соловья дело так и не дошло.

– Письма остались? – поинтересовался Митя.

– Пожалуйста. – Илья вручил сыщику пачку, перевязанную розовой атласной ленточкой. Кое-где из бумаг выглядывали засушенные цветы. От писем пахло приторными сладкими духами.

Лакей держался лучше остальных. Женская часть прислуги до сих пор рыдала и завывала где-то в глубинах дома, горюя о «матушке-барыне», которая покинула их так безвременно и внезапно. Илья же смотрел на бывшую хозяйку со странной смесью жалости и облегчения. И иногда незаметно потирал поясницу. Видимо, крепкий нрав был у купчихи.

«Значит, поклонник, – размышлял Митя. – Удобный способ выбрал. Сама оделась, сама уселась как надо, ненужных свидетелей отослала. Приходи и твори что хочешь. Подкрасться сзади к женщине на открытой террасе, сделать укол – дело нескольких минут. А дальше можно и не торопиться, обставляя детали. Даже если пройдёт кто-то мимо дома, увидит лишь часть композиции. Ну, сидит хозяйка, чаёвничает, дело привычное. Но соседей всё-таки надо опросить. Вдруг что заметили».

Забираясь в автомобиль, Митя чуть не сел на корзину, из которой раздалось возмущённое «мяу».

– Чтоб тебя! Совсем про него забыл. У кого есть знакомый ветеринар?

(Жертва № 8. Борис Кустодиев, «Купчиха за чаем»)

* * *

– Купчиха-то с сюрпризом оказалась, – хитро улыбнулся доктор Шталь.

В помещении прозекторской царила приятная прохлада, и Дмитрий на мгновение позавидовал другу. У них-то в здании сыскного такая же жара, как на улице, никакие сквозняки не спасают. А тут такой прекрасный холодок. Если не думать о том, что рядом несколько трупов. В том числе купчиха с подвохом.

– Не люблю сюрпризов, – поморщился Митя.

– Этот тебе понравится. У неё на правой руке под ногтями частички эпителия. И это не её, я выяснил. Коготки у барыни крепкие, острые. Думаю, она его оцарапала.

– Убийцу? Какая отличная зацепка. А есть варианты, в каком месте?

– Возникла у меня одна идея. Ну-ка сядь на стул. Представь, что ты купчиха. Сидишь на террасе, пьёшь чай. Лето, жара. На столе много сладостей – арбуз, шоколад, мёд… И вдруг тебя кто-то кусает в шею. Кто это может быть?

– Оса? Пчела?

– Верно мыслишь. А теперь смотри. – И Шталь неожиданно ткнул Митю в шею карандашом.

– Ай! – Сыщик рефлекторно взмахнул ладонью и наткнулся на пальцы Глеба.

– Понял?

– Чёрт возьми! Как у неё сил хватило в руку вцепиться?

– Ты видел её комплекцию? Такую женщину обездвижить большая доза нужна. Учитывая, что следов триэтилового эфира я не обнаружил, душегуб обошёлся без платка со снотворным. Подкрался сзади и сразу сделал укол. Но, видимо, не рассчитал ответную реакцию. Так что ищи человека с поцарапанной правой рукой.

– Глеб, ты гений. Это же прямая улика. Эх, если бы по частичкам кожи можно было и личность сразу установить. А крови там не было?

– Немного. Для анализа мало, увы. Группу не определить.

– И на том спасибо. Тут-то я его и возьму, поганца. Или хотя бы исключу непричастных. А то всё кажется, что подозреваю совсем не тех. Благодарю, Лидия Потаповна, вы во всех смыслах выдающаяся женщина. – Митя почтительно поклонился простыне, возвышающейся горой над прозекторским столом.

– Но-но, ты мне пациенток тут не соблазняй. Сотрудника-то нового оформили в штат?

– Какого? – непонимающе уставился на друга Митя.

– Кота! Кого ещё?

– Понятия не имею, что с ним делать. Выкинуть жалко. Домой унести? Так я на службе круглыми сутками. Ветеринар его смотрел. Сказал лишь, что это определённо кот и ему примерно три года. Здоровый. Тебе не нужен, кстати?

– Горбунову предложи. У него такая семья, что лишнего рта никто не заметит.

– Семён кошек не любит.

Горбунов и вправду всем своим видом выражал недовольство от присутствия в кабинете нового «сотрудника». Кот по приезде деловито обошёл обе комнаты, обнюхал мебель, прогулялся по столам и, видимо, решил остаться. Митя на всякий случай открыл для него форточку: захочет – сам уйдёт. Кот рассудил по-своему и форточкой пользовался лишь после обеда, неизменно возвращаясь обратно.

– Кормить дармоеда не буду, – отрезал Горбунов, и Дмитрий теперь по дороге на работу покупал печёнку и рыбу.

Вишневский, немного смущаясь, принёс через пару дней мягкий шерстяной коврик.

– Мама связала, – пояснил он. – Животному тоже необходим комфорт.

Кот подарок оценил. И сейчас, свернувшись на подстилке, подслушивал людские разговоры. Глаза его вдруг расширились, тело сжалось, и зверь стремительно скакнул в угол. Раздался тихий писк, и через мгновение кот с добычей вспрыгнул на стол Горбунова и положил на бумаги мышь.

– Подхалим, значит, – пробурчал Семён, но без злости. – Ишь, глупая тварь, а понимает, что содержание надо отрабатывать. – И Семён толстым пальцем провёл пару раз по шерсти. Кот довольно прищурился. – Ну иди уже. Всё, молодец.

Горбунов взял мышь за хвост и незаметно выбросил в мусорное ведро.

– Может, имя ему дать? – предложил Митя.

– Мурзик?

– Матрос?

– Тигр?

Кот не пошевелил ухом.

– Ух ты! У нас теперь кот! – В дверях неожиданно возник Мишка. – Как его зовут?

– Как раз имя выбираем.

– Карась! Он же полосатый.

– Это окунь, пустая твоя башка!

– Да какая разница!

На «Карася», как ни странно, кот отозвался.

– Миша, а что за вид? Как тебя дежурный сюда пустил?

– Я же в образе! Времени не было переодеться.

Афремов прибыл в какой-то невообразимо широкой зелёной хламиде, с обмотанным вокруг шеи полосатым шарфом. Наряд дополняли клетчатые штаны и цыганская серьга в ухе.

– В образе он. Ты, главное, не забудь из него выйти потом, а то так и останешься. Пойдём, расскажешь про свою шпионскую работу.

В Митином кабинете Мишка присмирел и стал серьёзнее.

– Я там уже две недели. Смотрю, наблюдаю, делаю фотографии. Всё, как просил. – Афремов достал толстую пачку карточек и выложил на стол. – Народ там интересный, творческий.

– Это я и без тебя знаю. Что конкретно по Язвицкому? Чем занимается, с кем общается?

– Да со всеми понемногу. Стихи читает, учит выражать себя, медитации проводит.

– Ты и в ЭТОМ участвовал?

– А что такого? Лежишь на циновке и думаешь о чём-нибудь приятном. Я о борще думал… Кормят там не очень. Готовить не умеют, заказывают из трактира хлеб с ветчиной и пирожки.

– Гости у него часто бывают?

– Постоянно. То такие же безумные художники, то серьёзная публика. Всегда разные. Старьёвщики одежду приносят каждый день. Я всех фотографирую, когда могу.

– Молодец. Женщины приходят?

– Много. Вокруг него, в принципе, все барышни вьются. Но постоянных две. Есть Зина, она натурщица. И ещё Полина Нечаева.

– Вот зараза! – не удержался Митя.

– Он вроде и с одной и с другой встречается. Но Полина в последнее время приезжает чаще.

Сыщик лишь скрипнул зубами.

– Распорядок или график там какой-нибудь есть?

– Никакого. Двери не запираются, режима нет. Язвицкий иногда пропадает сутками, а иногда не выходит даже. Ну, медитации или собрания заранее объявляют. И репетиции ещё.

– Репетиции?

– Ну да. Мы же спектакль ставим о судьбе Диоса Чудотворца. Премьера будет в конце сентября в Московском художественном театре.

– И Язвицкий играет Диоса…

– Ага. У него такой потрясающий костюм! Полина тоже участвует – играет святую Ашеру, а Зина – святую Алдону.

– Жизнь и любовь – как поэтично…

– А мне тоже роль дали! Там целых два слова! – Мишка встал, поклонился и картинно отвёл правую руку в сторону. – Еда пришла!

– Куда пришла?

– К людям! Я говорю, и после этого на сцену выходят тыквы, яблоки, поросята и укладываются в живописную композицию.

Дмитрий не знал, смеяться ему или плакать – настолько Мишка был серьёзен. Может, и вправду стоит посетить эту потрясающую премьеру?

– В общем, тебя нормально приняли?

– Ну да. Там весело. Я фотографии делаю, для истории МОСХ.

– Миша… Фотографии ты делаешь для полицейского архива. И находишься там не для веселья, а по работе. Надеюсь, ты это помнишь?

– Помню, – вздохнул Мишка.

– Держи это в голове. Каждую секунду. До конца месяца оставлю, потом свернём, если зацепок не будет. Кстати, о них. Ты не заметил у Язвицкого свежих шрамов или царапин на руках?

– Так они в бинтах уже несколько дней. Подрался, говорит. Судя по лицу, так и было. Не первый раз уже.

– Отлично. Осторожен будь вдвойне. Может, и не придётся там торчать ещё три недели, пару дней всего.

«Забинтованные руки, конечно, верный сигнал. Но всё же стоит проверить остальных, прежде чем брать Владимира», – решил Митя.

В художественном училище, несмотря на летние вакации, работа шла вовсю. Как удобно придумали: если ученики умеют пользоваться кистями и краской, то почему бы этим не воспользоваться, делая ремонт? Митя пробирался среди строительного мусора, корыт с известью и вёдер с белилами, жалея, что надел новые ботинки. Заляпанные студенты указали ему на строительные леса, стоя на которых Самокрасов с приятелем обновляли гипсовую потолочную лепнину. Сыщик крикнул и помахал рукой.

Анисим изволил спуститься через пять минут – в «спасайке», весь засыпанный побелкой и гипсовой крошкой. А за ним – и «товарищ по лесам», в котором Дмитрий не без труда узнал Ореста Ганемана. Надо же, какой трудолюбивый преподаватель.

– Чем обязан? – хмуро спросил студент.

– Будьте любезны, покажите руки.

Самокрасов недоумённо протянул испачканные ладони, перевернул. На коже, усеянной белыми точками, отчётливо виднелись свежие царапины.

– И где вы так поранились?

– Упал.

– Откуда?

– Так отсюда и упал.

– Мы скверно установили леса́, – вмешался Ганеман. – Моя недоработка. Хорошо, что Анисим обошёлся лишь царапинами.

– А вы, Орест Максимович, тоже упали? – спросил сыщик, заметив на руках преподавателя почти идентичные ссадины.

– А я ловил Анисима, – усмехнулся тот. – Как видите, неудачно. Сам поранился.

– Что ж, берегите себя. Оба.

Митю охватило какое-то отчаянное веселье. Эй, мироздание, тебе там, наверху, наверное, тоже смешно? Усаживаясь с биноклем напротив ателье Франка на Кузнецком Мосту, Митя заранее был готов увидеть нечто, оправдывающее ожидания.

Мироздание не подвело. Через полчаса из здания вышел месье Франк. В одной руке – поводок с собачкой, за локоть другой держится прекрасная Натали. Митя навёл фокус и с мрачным удовлетворением отметил, что на правой руке модельера красуется жёлтый пластырь. Никак собака покусала?

Натали, как истинная светская дама, была в белых перчатках.

И лишь Вишневский, отправленный для проверки аукционных документов в Московское художественное общество, доложил, что руки секретаря Попышева «не имеют следов инвазивного воздействия».

Пять из шести. Прекрасно. Куда уж проще.

Глава 12,

в которой письменная речь показывает превосходство над устной

«…я писал, что полюбил Вас с первого взгляда. Ничего подобного со мной давно уже не было. Просто не знаю, что и делать…»

«…погибнуть, не насладившись Вашей любовью, – это адская мука. Мир утратит для меня всю свою прелесть и соблазн, если Вы не одарите меня ответным чувством…»

«…с той поры, как я узнал Вас, я потерял покой. Ваш очаровательный образ с нежной улыбкой неотступно следует за мной и днём и ночью… О, осчастливьте ответной любовью Вашего верного обожателя…»

«…как бы хотелось мне провести день у Ваших ног, положив голову Вам на колени, грезить о прекрасном и прижимать к губам край Вашего платья!..»

«…мы могли бы провести восхитительные ночи, если бы у меня было больше решительности… Наберусь ли я смелости в моём несчастном одиночестве?..»

После таких горячих признаний дрогнуло бы даже сердце каменной бабы в Абрамцево. Митя читал присланные Лидии Потаповне письма одно за одним в надежде найти хоть какую-то зацепку – намёк на возраст, внешность, род занятий автора. К сожалению, тайный обожатель секрет своей личности хранил глубоко. Ни одного определённого слова о себе. Зато анатомию купчихи по этим посланиям изучить можно было досконально. И «коралловые губы», и «алебастровый лоб», и «снежно-белые плечи», и иные части тела, в приличном обществе скрываемые под одеждой.

Строчки были слащавые и приторные, как и духи, которыми Лидия Потаповна обильно оросила письма. Неужели и эта пачка ценных улик ни к чему не приведёт?

– В Санкт-Петербурге есть экспериментальная лаборатория графологии, – как всегда вовремя подал идею Вишневский. – Там диагностируют почерк и определяют по нему черты характера человека, возраст, профессию. А ещё могут сравнить различные образцы и найти между ними сходство.

– Думаешь, преступник подделал почерк и стиль в письмах?

– Он расчётливый. Подстраховался и на такой грубой ошибке не попался бы. Но почерковеды считают, что стиль письма заложен на подсознательном уровне и полностью контролировать процесс невозможно. Какие-то элементы будут совпадать. Но это, повторюсь, экспериментальный метод. Вряд ли такой анализ будет считаться весомым доказательством.

– Нам любой метод сейчас подойдёт. Свяжись с ними. Отправь письма и образцы почерка всех подозреваемых. Включая мадам Франк. А Попышева, пожалуй, можно исключить. Слишком мелок. Он, кстати, тебе протоколы с весеннего аукциона показал?

– Документы в порядке. Есть экспертное заключение о том, что месье Франку был продан подлинник.

– Куда же он его дел? И, главное, почему?

– А если Ганеман ошибся?

– А как проверить?

– Показать картину тому же специалисту, который делал заключение. Или автору. Он ведь ещё жив. И лучше пусть Попышев сам попросит об этом Франка.

– На каком основании?

– Об этом я подумать не успел.

– Может, его припугнуть? Он такой нервный, от любого звука вздрагивает. Скажем, пригрозить обвинениями в торговле фальшивками. Чтобы избежать скандала, он на любые уловки пойдёт.

– Коварный ты человек, Митя.

– Будешь тут другим. Восемь трупов, а преступник так и не пойман. Его-то, небось, угрызения совести не мучают, и в методах он не деликатничает.

Попышев, как и следовало ожидать, от поступившего предложения подался в панику. Рыдал, дрожал, заламывал руки, но в итоге всё-таки сдался и уговорил Франка одолжить картину. Через пару дней «Купчиха» была доставлена в сыскную полицию.

– Может, у себя оставим? – предложил Горбунов. – Аппетитная женщина, сразу чайку захотелось с ней за компанию.

– А работать кто будет? Кот? – усмехнулся Митя.

Дверь кабинета осторожно приоткрылась, и в проёме возник худой ушастый паренёк в курсантской форме.

– Здравствуйте! Стажёр Валерьянов прибыл! Разрешите обратиться с просьбой, Дмитрий Александрович?

Смотрел стажёр при этом на Горбунова. Тот пару раз скосил глаза в сторону Самарина и тихо покашлял.

– Извините! – Валерьянов залился краской. – Перепутал! Виноват!

– Не нервничайте вы так, – ответил Митя. – Бывает. Что за поручение у вас?

– Начальник архивного отдела капитан Дудыкин приказал получить разрешение у начальника Убойного отдела, то есть вас, чтобы отрядить в архив сержанта Карася для оказания посильной помощи в ликвидации млекопитающих отряда «грызуны», наносящих ущерб государственному имуществу! – Валерьянов выпалил длинную фразу скороговоркой и шумно выдохнул. Видать, долго учил.

– Кого отрядить? – переспросил Митя.

– Сержанта Карася! – отчеканил стажёр.

– Ой, я не могу! – Горбунов уронил голову на стол и затрясся в булькающем смехе. – Дудыкин, хрен старый! Чтоб его порвало поперёк! Карася!

По толстым щекам Семёна потекли слёзы. Он вытер их платком, шумно высморкался и заржал в голос. Стажёр стоял по стойке «смирно», с вытаращенными глазами.

Митя сам еле сдерживался, чтобы не засмеяться.

– Вы, Валерьянов, первый день на стажировке?

– Так точно!

– Понятно. Ну что же, как начальник Убойного отдела, не возражаю против присутствия сержанта Карася в архиве для оказания помощи. Но вам придётся его убедить в срочности и необходимости этой работы.

– В-виноват. Н-не понял… – Стажёр из-за волнения начал заикаться.

– Сержант Карась, как видите, изволит почивать. – Митя указал на коврик, где, свернувшись клубком, спал кот. – Если уговорите его проснуться ради ловли мышей, я не против.

– А… О… – На лице Валерьянова пронеслась широкая гамма эмоций. Он снова густо покраснел, теперь включая и оттопыренные уши.

Горбунов за столом уже не смеялся, а хрюкал.

Стажёр между тем собрал остатки самообладания, присел перед котом, почесал того за ухом и сообщил:

– Просыпайтесь, сержант Карась. Есть важное дело.

Кот открыл глаза, лениво потянулся и неторопливо зашагал к выходу, сопровождаемый Валерьяновым.

– Ишь. Скотина усатая, а понимает. – Горбунов, наконец, успокоился и вытер глаза.

– Вот ты смеёшься, а меня Дудыкин в первый день знаешь куда отправил? Оборудовать в хранилище место для глухарей[48]!

– А-ха-ха! Ох, умеет шельма пошутить! А ты что?

– Ну как что? Бросился сетку и зерно покупать. Вовремя остановили.

– Ой, не могу больше, икать сейчас начну…

К моменту, когда в кабинете появился аукционный эксперт, улыбаться продолжала только «Купчиха», установленная на мольберте.

– Зельдес, – представился специалист, протянув для пожатия сухую ладонь с узловатыми пальцами. Глаза оценщика щурились за толстыми стёклами в роговой оправе, большой горбатый нос резко выдавался вперёд, намертво удерживая очки на переносице.

– Вам, наверное, понадобится отдельное помещение и достаточно времени, чтобы изучить полотно? – поинтересовался Митя.

– Здесь. Одна минута.

– Так быстро?

Зельдес вместо ответа достал из кармана небольшую коробочку, обошёл мольберт сзади, открыл крышку и вытащил светящуюся голубую сферу размером с грецкий орех. Поводил сферой в левом нижнем углу картины и молча спрятал обратно в коробку. Потом повернулся к сыщику и произнёс одно слово:

– Подделка.

– Вот так сразу? Что вы сделали? Вы же смотрели с изнанки! Может, стоит взглянуть и с лицевой стороны?

– Нет нужды. Фальшивка.

«А он чертовски немногословен», – отметил Митя.

– Объяснитесь, будьте любезны. Как вы определили? Что за сфера у вас?

– Артефакт. Водный. Личный. Ставлю знак. Вода. Из храма Тифии. Слёзы. Реагирует, если символ есть. Тут нет.

Зельдес выдавал одно слово за другим, как будто каждое из них доставляло ему невыразимые мучения.

– А… Кажется, я понял. Вы проверяете картины и оставляете на них незаметный водяной знак. Артефакт его как-то подсвечивает, да? На «Купчихе» вы его тоже оставили, но здесь вашей «подписи» нет, значит, полотно фальшивое. Всё верно?

– Именно.

– Потрясающе. Об этом знает кто-то ещё?

– Секрет.

– Понял. Я не раскрою ваш метод, но попрошу сделать письменное свидетельство о фальсификации.

– Бумагу. Перо.

Эксперт стремительно набросал документ и витиевато расписался. Письмо явно давалось ему легче, чем устная речь.

Уходя, Зельдес бросил последний взгляд на картину, замер и вдруг подскочил к ней вплотную, чуть не уткнувшись носом в холст.

– А, – сказал он.

– Что «а»?

– Буква. Лишняя. Скатерть.

Митя присмотрелся. В складках скатерти просматривалась невнятная надпись. Разобрать можно было лишь отдельные буквы. Заглавная «А» читалась очень неплохо.

– Уверены?

– Лишняя. Автограф.

– Полагаете, автор не удержался от соблазна и оставил подпись?

– Тщеславие.

Вот оно, слабое место любого художника – боязнь остаться неизвестным. Но какое же орлиное зрение у этого молчуна Зельдеса!

* * *

– Софья, ты целый день что-то пишешь. Неужели любовный роман?

– Я пишу письмо, мама́.

– Ну надо же. Видимо, вы очень долго не общались с адресатом, раз у тебя накопилось столько новостей. Ты не могла бы прерваться на минутку? Нам нужно поговорить.

«Ох, не к добру такое начало», – подумала Соня, но отчёт для Мити всё-таки отложила.

– Конечно.

– Мы скоро вернёмся домой. Надо бы нам с тобой посмотреть расписание балов и приёмов до конца года, определить приоритетные визиты, заказать новый гардероб…

– Мама́, зачем это всё?

– Ну как зачем? Милая, тебе восемнадцать, пора уже активнее выезжать в свет и определяться с выбором…

– Супруга?

– Разумеется. Пока ты училась, я старалась не нарушать твой график. Но теперь, когда гимназия окончена, можно всерьёз заняться поиском подходящей кандидатуры.

– Вы с папа́ полагаете, что гимназии достаточно?

– Конечно. Ты освоила языки, танцы, светские манеры и основы домоводства. Точные науки, конечно, тоже пригодятся, когда будешь вести домашнее хозяйство. Но в целом для барышни твоего статуса этого вполне довольно.

– Прошу прощения, мама́, но у меня другие планы.

– Позволь узнать, какие?

– Я собираюсь пойти в Императорский университет, на курсы журналистики.

– Что ты придумала? Зачем тебе это?

– Мне нравится общаться с людьми, узнавать истории. Хочу научиться их рассказывать.

– Софья, этим можно прекрасно заниматься в свободное время. Посмотри на Ангелину Фальц-Фейн. Она иногда пишет в дамские журналы, даёт советы по организации обедов и безупречной сервировке. Не надо ради этого тратить годы в университете.

– Мама́, мы совсем о разных вещах говорим. Журналы мод меня совершенно не интересуют, я постоянно об этом упоминала. Я репортажи хочу делать как настоящий корреспондент.

– Ты всё равно опоздала. Вступительные экзамены давно прошли.

– Пойду как вольнослушательница, – пожала плечами Соня. – Буду ходить на занятия и устроюсь работать.

– Святой Диос… Работать? Кем? Куда?

– В «Московский листок» попрошусь стажёром. Надеюсь, не откажут.

– Софья, ты ставишь меня в мучительное положение. Дочка Загорского в бульварной газетёнке? Ты представляешь, что скажут люди?

– Какие люди? И почему их должно это волновать?

– Есть правила, есть приличия. Есть сообразность и уместность, в конце концов. Ты должна это понимать.

– В такой работе нет ничего непристойного. Я же не в куртизанки собралась. Просто хочу заняться тем, что мне нравится. И прошу меня извинить ещё раз, но «карусель» женихов мне тоже неинтересна. Пустая трата времени. Я буду рада, если встречу кого-то, к кому возникнут чувства. Пусть это случится само собой. Расходовать на эти поиски неделю за неделей я не хочу.

– Софья, это просто неприлично. Не знаю, где ты набралась таких радикальных идей. Видимо, от дочки Нечаева. Ох, он слишком либерален и потворствует ей во всём.

– Полина, между прочим, счастлива. Она пробует новое, ищет себя и своё место в этом мире. Я иногда ей завидую. Её чужие суждения точно не волнуют.

– Она подаёт не лучший пример. Мы живём в обществе, и его мнение всегда надо учитывать.

– А вы с отцом как обвенчались, с одобрения родителей? А за тётю Сашу кто вступился, когда от Мамонтовых все отвернулись?

– Не уходи от разговора. Это совсем другое.

– Это, мама́, двойные стандарты.

– Софья, ты грубишь. Мне придётся серьёзно поговорить с твоим отцом.

– Я сама с ним поговорю. Надеюсь, хоть он меня послушает. С вашего позволения, мне надо пойти к себе и закончить письмо.

«…тётя Саша говорит, что он уже тогда отличался стремлением к вычурности и поразительной детализации создаваемых нарядов. Она показывала фотографии с других театральных представлений здесь, на даче. Исторические костюмы выглядят очень правдоподобно, а ведь они такие сложные. А он ухитрялся чуть ли не из подручных материалов на месте всё шить.

Вот ещё, чуть не забыла, а это же самое главное. Однажды они устроили тут показ под названием “Живые картины”. Был импровизированный подиум, и по нему ходили барышни в образе Моны Лизы, Девушки с жемчужной серёжкой и других известных портретов. Кто это придумал, тётя Саша, к сожалению, уже не помнит. Но костюмы для премьеры тоже сделал Жюль Франк. Это же важно, да?

Может, его роль – лишь в подготовке платьев и декораций, а убивает девушек кто-то другой? Тётя Саша говорит, что он страшно боялся вида мёртвых животных. Весь бледнел и сразу убегал. А Орест Максимович здесь охотился и постоянно приносил к столу убитых уток и рябчиков. И иногда, как нарочно, кидал их чуть ли не под ноги Франку, чтобы посмотреть, как тот пугается.

Честно говоря, не могу представить себе Ганемана с ружьём – он такой спокойный, обходительный. Зато понятно теперь, откуда у него чучела в кабинете. Бр-р… Мрачноватое увлечение, как по мне. И животных жалко».

Соня склонилась над столом, тщательно выводя слова. Строчки немного плясали – возмущение от разговора с мамой ещё не прошло. Ну что за манера у неё – всегда решать за других? Пусть Лёликом занимается, Соня уже взрослая. Вся надежда на папу. Надо только успокоиться и изложить ему убедительные аргументы. Меньше эмоций, больше логики. Нужно будет составить список доводов в пользу Сониного выбора. С папой мама спорить не будет. Если убедить его – ей придётся согласиться.

Соня откусила печенье, сдула крошки с бумаги и закончила письмо:

«…надеюсь, эта информация тебе поможет. Прости, что её немного, всё-таки это было давно и тётя Саша многого уже не помнит.

Я вернусь в Москву через пару недель, если выдержу битву с родителями. Жаль, что женщин не берут в сыщики. Кажется, я сейчас очень понимаю Полину, которая требует равенства во всех сферах жизни. С другой стороны, у журналиста свободы действий гораздо больше, как мне кажется. По крайней мере, я хочу попробовать.

Вот и все новости к этому дню. Пойду собирать малину. Передавай привет всей команде.

С наилучшими пожеланиями, Соня».

Митя перечитал письмо, аккуратно сложил и спрятал в конверт. «Живые картины», значит. Это что же выходит – Франк ещё двадцать лет назад начал готовиться? Зачем так долго выжидал? Пора вызвать его на серьёзную беседу. Пусть и в присутствии адвоката. Слишком много накопилось вопросов.

Глава 13,

в которой от эмоций отключается здравомыслие

– У меня, Дмитрий Александрович, складывается впечатление, что полиция намеренно преследует моего клиента. – Широко расставленные карие глаза адвоката Левко внимательно изучали Дмитрия Самарина.

Клиент в лице Жюля Франка сидел, небрежно закинув ногу на ногу, и с нескрываемой брезгливостью изучал обстановку Митиного кабинета. Модельер, как обычно, был в чёрном. Трагичность костюма разбавляли белоснежная рубашка и золотой жилет. Перед тем как сесть, кутюрье внимательно изучил предложенное кресло и обмахнул его платочком. Сыщик подумал было, что Франк сейчас постелет этот платок на сиденье. Нет, не стал. Но всей позой выражал презрение и к Мите, и к интерьеру, и ко всей ситуации.

– Что поделать, Василий Иванович? Месье Франк раз за разом всплывает в моём деле. У меня есть две версии: либо ваш клиент действительно в нём замешан, либо он до крайности невезучий человек, по злой иронии нечаянно попавший в переплёт. Вам какой вариант больше по душе?

– Тот, при котором вы оставите его в покое и перестанете донимать своими беспочвенными подозрениями.

– Увы… Пока не могу этого обещать. У вас своя работа, Василий Иванович, у меня своя.

– По существу, будьте добры. Мой клиент – крайне занятой человек.

Занятого человека в данный момент более всего интересовали невидимые соринки на рукаве пиджака.

– Месье Жюль, где и когда вы поранились?

– А? – очнулся модельер и потёр пластырь на руке. – Собачка поцарапала. Вы не представляете, как сложно подстричь когти шпицу.

– Почему вас интересует здоровье месье Франка?

– Последняя жертва, Лидия Сушкина, оцарапала убийцу. Как раз на правой руке.

– Это вам частицы кожи под ногтями подсказали, что именно на правой?

– Следственный эксперимент установил. К врачу обращались, месье Жюль?

– Не было нужды. Лёгкая царапина.

– А свидетели нападения имеются?

– Это. Была. Царапина. Оставленная собакой, – чётко выделяя каждое слово, ответил адвокат.

– Как скажете. Давайте о прошлых делах поговорим, вы не против? Имение Абрамцево, проект «Живые картины» не помните?

– Не могу помнить всех показов, их были сотни.

– Вы там девушек наряжали в стиле известных полотен. Моны Лизы, например… Ничего не вспоминается?

– Не отвечайте.

– Ну, может, и было такое. Почти двадцать лет прошло. Я многим в молодости увлекался.

– Память у вас не очень. Ганемана вон не узнали на последней встрече.

– У меня широкий круг общения. Всех имён не заучишь. Тем более тех, кого давно не видел.

– Как насчёт этого человека? Такую внешность сложно забыть, а уж фамилию тем более. – Митя положил на стол фото Язвицкого.

В глазах модельера мелькнуло что-то. Досада? Возмущение?

– Не отвечайте.

– Я его не знаю.

– Так и думал. Кстати, Василий Иванович, как продвигаются поиски бывшего секретаря, который подменил хрустальную корону из хранилища?

– Никак. Полиция работает из рук вон плохо. Впрочем, как всегда.

– Может, вашему клиенту стоит написать ещё одно заявление? Теперь уже на поиск оригинала «Купчихи за чаем»?

– Вы опять за своё, Дмитрий Александрович? Мало было того спектакля, который вы устроили в доме месье?

– На этот раз я подстраховался. Картина у нас, и её проверили ещё раз.

– Попышев, карлик мелкий! Я его убью! Сказал, что возьмёт на замену рамы!

– Жюль, успокойся. Самарин, ваши инсинуации омерзительны.

– А ваш клиент демонстрирует всем фальшивку, уверяя, что это настоящий Кустодиев. Один – один.

– Вы не наигрались ещё? Полагаете, вам это сойдёт с рук?

– Думайте как хотите. Зато у меня есть замечательный анализ. От аукционного эксперта.

Митя подвинул адвокату свежее заключение Зельдеса. Франк успел выхватить его первым и быстро пробежал глазами по строчкам. Потом швырнул документ обратно на стол и закрыл лицо руками. Адвокат Левко тоже прочитал бумагу, и брови на его скуластом лице слегка изогнулись. Видимо, этот нюанс с клиентом не обсуждался.

– Где оригинал, Евгений Андреевич? Вы его продали? Подарили? Кому? Зачем? Чего вы испугались?

– Не отвечайте.

– Это всё Самокрасов! Это он! Он её подменил!

– Жюль, замолчи.

– Так вы знакомы?

– Он давно к ней присматривался! Вошёл в доверие! Он умеет копировать! Я ни при чём! Это все он!

– Жюль, умоляю, прекрати истерику, ты сейчас наговоришь лишнего.

– Меня обманули! Меня снова обманули!

– Дмитрий Александрович, мой клиент не в себе. В таком состоянии ему нельзя продолжать разговор.

– А по-моему, он как раз начал откровенничать.

– Я настаиваю. Мне нужно побеседовать с ним наедине.

– Ради бога. Самое необходимое я уже узнал. Один вопрос вам, как адвокату. Вы, помнится, заявляли, что Самокрасов – тоже ваш клиент. А сейчас налицо конфликт интересов. Кого выберете, Василий Иванович?

Левко не ответил и молча потянул нервного кутюрье за рукав к выходу.

– Ну, значит, с Анисимом я могу поговорить без всяких препятствий. Спасибо за помощь, месье Франк!

* * *

– Все выносить? – поинтересовался упитанный ефрейтор, окинув взглядом небольшую мансардную комнатку, уставленную картинами. Они, вероятно, могли бы придать творящемуся вокруг бардаку богемный колорит, но на деле лишь усиливали беспорядок.

– Да, – ответил Самарин. – Картины возьмём все, а там разберёмся.

Жильца комнаты – Самокрасова – увезли в допросную чуть раньше. Обошлось без эксцессов, как в прошлый раз. В драку тот не полез, но глазами яростно сверкал так, как будто намеревался поджечь взглядом присутствующих.

Картин в небольшой каморке набралось больше тридцати штук. Да, привалило работы для эксперта Зельдеса. Хотя с его стремительным подходом оценка должна занять немного времени.

Помимо полотен, в жилище Анисима нашлись и другие любопытные находки. На этот раз не квитанции тотализатора, а лотерейные билеты. Вот, значит, как обошёл запрет на азартные игры. Что ж, тут не подкопаешься. В лотереях даже детям участвовать не возбраняется. Сыщик бегло просмотрел толстую пачку корешков. Перемена игры удачи Самокрасову не принесла. Ни одного выигрыша.

Полотна Дмитрий сгрузил в одном из пустующих кабинетов в здании сыскной полиции. Слухи по учреждению разнеслись, конечно, быстро. В комнату то и дело заглядывали любопытные коллеги, хмыкали и отпускали шуточки в духе: «Смертники вернисаж устроили». Митя старался не обращать внимания.

Зельдес появился в оговорённое время, минута в минуту. Оглядев фронт работ, эксперт лишь слегка приподнял бровь и полез в карман за артефактом.

– Не утруждайтесь магической проверкой, – остановил его сыщик. – Почти все картины здесь поддельные. Мы ищем другое. Тот же знак «А», что вы видели на «Купчихе». Что-то мне подсказывает, что здесь эти символы тоже есть.

Интуиция не подвела. На проверку всех полотен оценщику потребовалось не более часа. Искомые буквы «А» обнаружились на всех. Когда Митя вернулся на импровизированную выставку, Зельдес как раз заканчивал расставлять картины. Часть из них он переместил в один угол, часть – в другой.

– И в чём различие? – поинтересовался сыщик.

– Свои, – махнул эксперт в одну сторону. – Копии, – в другую.

– А на своих тоже есть знак?

– На виду.

Зельдес указал. Свои полотна Самокрасов отметил крупной буквой «А» в нижнем правом углу.

– А как насчёт копий?

– Спрятал. Хитрец. Но я хитрее.

Осмотр второй группы занял больше времени. Каждую находку пришлось не только пристально разглядеть, но и сфотографировать. Но, несомненно, нужный символ присутствовал на каждой. К концу обследования Митя уже и сам смог обнаружить парочку почти без подсказок. И чем только служба не оборачивается! Того и гляди – станешь специалистом по липовой живописи.

– Можете ли вы утверждать, что «Купчиха» и эти картины выполнены одним человеком?

Зельдес задумался лишь на мгновение и кивнул:

– Без сомнений. Техника. Рука. Почерк. – Эксперт обвёл взглядом фальшивки, и в его глазах промелькнуло что-то похожее на восхищение. – Талант.

– Я передам автору ваш комплимент. Благодарю за оказанное содействие. Ваша помощь была неоценима.

Через несколько часов Дмитрий с новым заключением от Зельдеса и пачкой свежеотпечатанных фотографий спустился в арестантскую.

– Давно не виделись, – поздоровался сыщик.

В глазах студента читалось лишь одно приветствие: «Век бы вас не видеть».

– Знаете, что губит самоуверенных преступников, Самокрасов? Тщеславие. Честолюбие. Фанфаронство. У них включается азарт. Сильное, возбуждающее чувство. Оно ведь вам хорошо знакомо, не так ли? С ним практически невозможно бороться.

Анисим молчал. Привычная тактика. Будет играть в немого до последнего.

– Но знаете, в чём каверза азарта? С ним приходит упоение, ажитация. А заодно отключается здравомыслие. Кажется, что ты недосягаем, безнаказан, всевластен… Увы. Излишняя самонадеянность приводит к печальным последствиям. Взять, к примеру, «Шахматную банду». Не слышали про такую? Известные налётчики были пару лет назад. Специализировались на мелких банках и лавочных кассах. Рисковые парни, лихие. На каждом месте кражи оставляли шахматную фигурку. Из дерева абаши. Главарь, как выяснилось, сам резал. Увлечённый человек.

Студент рассеянно слушал и хмурился, не понимая, к чему ведёт Самарин, погружаясь в эти воспоминания.

– Дерево абаши – не такая уж редкость, – продолжал Дмитрий. – В Москве им торговали десятки столярных лавок. Но иных зацепок у нас не было. В одной из лавчонок главарь и попался. На сущей ерунде. Пришёл покупать партию заготовок и придрался к какой-то мелочи – то ли цена завышенной показалась, то ли качество не понравилось. В общем, учинил там скандал. С мордобитием. Полиция с тем его и взяла. За нарушение общественного порядка. А там слово за слово – и ниточка потянулась ко всей их шайке. Улавливаете иронию? Тысячи рублей из касс выносил, а на копейке попался.

Митя достал из папки фотографии и начал аккуратно раскладывать их на столе перед Самокрасовым:

– Тщеславие, Анисим, искажает картину мира как кривое зеркало. Кажется, что окружающие видят лишь широкую панораму вашего великого триумфа, не замечая деталей. Спешу вас огорчить – это не так. Я люблю цепляться за мелочи. Благо вы их оставили вдоволь. Конечно, вы можете и дальше утверждать, что лишь практиковались для учёбы. Но что-то мне подсказывает: если пройтись по сомнительным художественным галереям, я найду ещё не одну картину с этим прекрасным автографом. А это, сами понимаете, уже статья.

– Ищите, – буркнул Самокрасов. – Нет факта сбыта.

– Пока нет. Уверен, мы их обнаружим. Может, не в Москве, здесь всё-таки искушённая публика. Но продать натюрморт какому-нибудь провинциальному купцу из Тулы или Астрахани – легче лёгкого. Не сомневайтесь, мы найдём. А пока есть одно серьёзное обвинение от месье Жюля Франка. Он утверждает, что вы вероломно подменили его «Купчиху за чаем» своей копией.

– Что? Вот кретин ряженый! – не сдержался Самокрасов.

– Есть заключение эксперта. Факты неопровержимые. Это ваших рук дело, Самокрасов.

– Урод, как и все они. Вот урод! Знал же, с кем связался…

– Значит, всё-таки связались?

– Мне нужен адвокат.

– Не проблема. Можем предоставить. Бесплатно. Видите ли, Василий Иванович не может одновременно защищать потерпевшего и обвиняемого. Он выбор сделал. Не в вашу пользу. Ваши и без того тощие счета сейчас арестованы. Единственный вариант для вас – казённый защитник. Сами знаете, как они… щепетильны.

– Что мне грозит?

– Вот. Хорошо, что мы перешли к практическим вопросам. По одному лишь этому обвинению – от года до двух тюрьмы с выплатой ущерба в двукратном размере. «Купчиха», если я не ошибаюсь, была продана за двадцать тысяч рублей. Значит, Франку придётся выплатить не менее сорока. И, вероятно, столько же автору. А он обязательно узнает и тоже выдвинет требования.

– Чёрт! Чёрт!

– Да, Анисим, дела ваши хуже некуда. Но я предлагаю если не выход, то приемлемое решение. Начните сотрудничать. Расскажите вашу версию. Мне кажется, всё не так просто, как утверждает месье Франк. Вижу, вы возмущены его заявлением.

– Да я просто в ярости! Вот мерзавец…

– Вы, конечно, можете отмалчиваться и дальше, но это непродуктивно. А в вашем случае чревато большими осложнениями. Я ведь ещё не перешёл к главным обвинениям в убийстве, в которых вы, как я считаю, тоже замешаны. Я вам не друг, Самокрасов. Я всего лишь хочу доискаться до правды. Не знаю, что сделал Франк, но если вы не начнёте говорить, этот «ряженый кретин», как вы выразились, выйдет сухим из воды. Как это делают все богатые и известные люди.

Митя не удержался от того, чтобы напоследок поддеть ещё одно слабое место студента. Анисим ожидаемо заскрипел зубами. Не любит он богачей. Ох не любит…

– Мне нужно подумать.

– Думайте. Но недолго. Время играет против вас.

К моменту, когда Самокрасов подумал, в Убойный отдел вразвалочку возвратился новоявленный сержант Карась. За последние несколько дней неожиданной «командировки» в архивный отдел бока у кота заметно округлились. «Вот кому повезло, – подумал Митя. – Не напрягаясь, совмещает приятное с полезным». Карась, не подозревая, что стал объектом внезапного восхищения, тщательно вылизывал заднюю лапу, задрав её вверх. И эта поза, несмотря на круглые бока, была преисполнена изящества и самодовольства.

– Мне нужны гарантии, – заявил Самокрасов, вернувшись в допросную.

– Обещать ничего не могу. Но постараюсь помочь, если вы признаете вину и будете содействовать.

– Я невезучий человек. Всю жизнь. Матери не нужен был, отца не знал, друзей не завёл. А я хотел быть лучшим, понимаете! Хоть в чём-то! Доказать им всем!

Анисим сорвался на крик, сжал кулаки, несколько раз шумно выдохнул. Митя тихонько пододвинул к нему кружку с успокоительным чаем. Хорошо, что Вишневский недавно пополнил запас. Студент схватил её и жадно отпил почти половину. Немного расслабился.

– Я люблю копировать. На первых курсах начал и понял, что хорошо получается. Однокурсники тоже узнали. Стали просить делать за них работу. Никчёмные, бесталанные людишки. Но со связями и средствами. Денег у них не брал. Брезговал. А вот связи другое дело. Знаете, как легко в этом якобы высшем обществе сойти за своего? Оденься поприличнее, не ешь устриц вилкой для салата, выучи пару модных имён и несколько слов по-французски. И ты свой. Я думал, что попаду в хрустальный дворец, а он оказался дешёвой стекляшкой. Эти люди все липовые, ненастоящие.

– Поэтому вы их использовали?

– Как и они меня. Я делал за них работу и обрастал знакомствами и манерами. Вскоре я и правда стал почти своим. Появились клиенты. Такие же невежественные и кичливые, как и вся их среда.

– Вы стали продавать им подделки?

– Они знали, что берут фальшивки. Их это не останавливало. Цену я ставил невысокую, зато какой-нибудь купчишка мог у себя в Урюпинске рассказывать всем, что приобрёл настоящего Репина. Кто там проверять будет? Дутое бахвальство, но в провинции на такое падки.

– Не пробовали заодно продавать своё?

– Никто не брал! Даже с большой убавкой, даже в нагрузку! Не понимаю… До сих пор не понимаю. Той же рукой написано.

Анисим потянулся за кружкой и отхлебнул ещё чая.

– Я рисовал мишек в лесу и ненавидел их всей душой, хотя понимал, что они принесут мне деньги. Я оставлял автографы в незаметных местах. Вы правы, меня обуял азарт. И злость. Какое-то злое веселье. Может, подсознательно мне хотелось, чтобы эти метки нашли? Но тщетно. Через пару лет я достиг определённого мастерства и решился на более серьёзную работу. Я взял старый холст, краски и написал морской пейзаж. Якобы неизвестное утерянное полотно Айвазовского, которое досталось мне по случаю. И его купили! Репутация моя была уже довольно высокой. Если кто и заподозрил неладное, виду не показал. Поверьте, там хватает прощелыг разного толка. А потом меня нашёл Франк…

Глава 14,

в которой лидирует, но пока не побеждает азарт

– Когда вы познакомились с месье Франком? – продолжил допрос Митя.

– В конце прошлого года, – ответил Самокрасов. – Он подошёл на одном из вернисажей. Сказал, что наслышан о моём таланте, и сообщил, что я растрачиваю себя на мелочи, в то время как у него есть серьёзный клиент. И на этом можно заработать не десятки, а тысячи рублей. Деньги, как вы понимаете, мне нужны были всегда.

– Скачки? Вы что, не могли остановиться?

– Вы сами сказали: от азарта отключается здравомыслие. Я испытывал удачу раз за разом, надеясь, что мне повезёт хотя бы в тотализаторе. Хоть где-то же должно было повезти! И я согласился.

– Он называл имя этого клиента?

– Никогда. Просто мистер «Икс». Я лишь понял, что он иностранец и не живёт в России. Ему нужны были качественные, дорогие фальшивки. Вроде утерянного Айвазовского. Я не выбирал, кого подделывать. Все пожелания передавал Франк, я лишь выполнял работу. А он переправлял полотна заказчику, получал свою долю и новый заказ.

– Сколько картин?

– Не так много. Это кропотливая работа. За полгода вышло четыре. Третьей была та самая «Купчиха».

– Я не понимаю. Зачем Франку подделывать картину, которую он честно приобрёл на свои же деньги, и оставлять себе фальшивку?

– Поверьте, для меня это тоже загадка. Однажды он просто сообщил, что нужно сделать с неё копию. Не объясняя зачем. Он вообще старался как можно меньше обсуждать эти дела. Как будто ему они не доставляли удовольствия. Я тоже не спрашивал. Он разрешил делать фотографии, я несколько раз приезжал к нему, чтобы посмотреть картину вблизи. Доставить копию он попросил ночью, тайком.

– Это было в ночь на первое апреля?

– Откуда вы знаете?

– Вас видели… Не важно кто. Франка устроил результат?

– Вполне. Он был очень доволен.

– Куда он дел оригинал?

– Понятия не имею. Честное слово! Я лишь привёз свою работу, оставил её и получил деньги.

– Натали Франк тоже была в этом замешана?

– Нет. Насколько мне известно, она ничего не знает.

– Это Франк нанял вам адвоката тогда, в апреле?

– Да, он помог, когда я позвонил. Думаю, он запаниковал. Испугался, что наши махинации раскроют. Но платил я из своего гонорара.

– Что было дальше?

– Где-то на месяц он затаился. А в конце мая снова вышел на меня с заказом от того же клиента.

– Что на этот раз?

– Женский портрет якобы кисти Кипренского. Предвосхищая ваш вопрос, скажу: его нет в календаре. Франк пообещал заплатить четыре тысячи рублей. Я не смог отвергнуть предложение, снова был на мели. Написал картину и получил деньги, но отказался работать дальше, потому что…

Анисим вдруг прервался, скривился и отпил ещё чая. Митя внимательно следил за студентом. Тот явно хотел закончить фразу по-другому, но вдруг понял, что сейчас скажет лишнее.

– Потому что?

– Это всё вдруг показалось мне тошнотворным, мерзким. – Самокрасов взял себя в руки. – Кроме того, я поговорил с преподавателем. Кажется, он что-то начал подозревать. Ганеман сказал, что глупо растрачивать талант на вымышленное искусство. Что творчество должно идти из глубин души и сокровенных желаний, что в нём важна честность. В общем, я решил оставить это дело.

– И вы оставили? Думаете, поэтому Франк затаил на вас обиду? Вы лишили его серьёзного дохода.

– Наверное. Я не знаю. Мы не общались с тех пор. Поверьте, он сам попросил сделать копию «Купчихи», я ничего не крал и не подменял. Я рассказал всё, как было.

– Допустим, я вам верю. Это увлекательная история, Самокрасов. В ней не хватает лишь пары нюансов. Точнее, восьми, если быть дотошным. Восьми мёртвых барышень. Кто их убил? Вы или Франк?

– Барышень? Вы с ума сошли? Я никого не убивал! Клянусь святым Диосом! Я всё рассказал! Мы лишь обманывали людей, но убийство? Я никого из этих девушек не тронул!

– Тогда почему, чёрт возьми, эти убийства раз за разом приводят меня то к вам, то к Франку, а? Как вы это объясните?

– Я не знаю! Я сам пытался понять. Это какое-то зловещее совпадение!

– Вы отвечали за календарь! Вы рисовали их портреты! Кому ещё, как не вам, знать о них?

– Это не я, не я! Как вам ещё доказать? Я рисовал всего двоих, а их было восемь! Это роковое стечение обстоятельств! Наказание за мой обман!

– Вы же ненавидите женщин, разве не так, Анисим?

– Я их боюсь! Они смеются надо мной! Унижают, вытирают об меня ноги из-за моего недуга. О, я бы с удовольствием придушил парочку из них. Я бы растоптал их, покалечил, извалял в грязи, вырвал бы им язык, выколол бы глаза…

Анисим орал и размахивал уже пустой кружкой. Надо же, какая экспрессия, даже успокоительный чай не помог. Потом Самокрасов вдруг остановился, наткнувшись на внимательный взгляд сыщика. Митя сидел молча, наблюдая, как беснуется арестованный. Студент остановился, аккуратно поставил кружку, закрыл глаза и несколько раз глубоко вдохнул и выдохнул. Пауза затянулась почти на минуту.

– Знаю, я сейчас наговорил лишнего. Плевать. Хочу, чтобы вы поняли. Если бы я вдруг решил убивать женщин, я бы сделал это по-другому. Не так красиво. Я бы не стал выставлять их напоказ – нарядными, как картинки. Они этого не заслужили.

– Хотел бы поверить, но не могу. Вы показали редкую изобретательность в изготовлении подделок. Такой азартный человек вполне мог увлечься и чем-то посерьёзнее.

– Да я видеть женщин не хочу! Не то что выслеживать неделями. Как вы не понимаете?

– Будь на моём месте кто-нибудь менее дотошный, вы бы уже наслаждались природой Восточной Сибири, а скорее – пеньковой петлёй. Это вы не понимаете, насколько всё серьёзно. Восемь девушек! Вы постоянно попадаете в поле зрения, не говоря уже о календаре, с которого всё началось.

– Проклятый календарь! Знал бы – никогда бы не взялся за него. Я готов ответить за подделки, но за душегубство? Улики! Василий Иванович говорил про прямые улики. У вас их нет. Не может быть.

– Одна есть. Ваша поцарапанная рука. На ваше счастье, вы не единственный с таким ранением. И всё же это крайне подозрительное совпадение. Знаете, какая у меня версия? Вы и Франк напрямую причастны к этим убийствам. Может, вы лично и не трогали девушек. Допустим. А Жюль? Способен он на такое?

Самокрасов задумался.

– Ещё в начале года я бы сказал, что нет. Он слишком брезглив. Любит красивые вещи. Не выносит грязи, бедности. Сторонится мусора и мёртвых животных. Но… Сейчас мне кажется, что он мог бы.

– Что вас заставило переменить мнение?

– Я пообщался с ним. Он расчётливый, педантичный, хоть и представляется ранимым и эмоциональным. Думаю, ради достижения своей цели он мог бы пойти на многое.

– Чего-то вы недоговариваете, Самокрасов. Но это не последняя наша беседа. Пожалуй, стоит выслушать вас обоих. Вместе.

– Да ради бога. Мне терять уже нечего. К чёрту всё. Не везло и не будет. Повесите на меня восемь трупов? Вперёд! Не жалейте, что уж там. Студент-мошенник, который ненавидит женщин! Журналисты будут в восторге.

– Не в моих правилах, Самокрасов, так решать дела. За подделку картин ответите, тут без вариантов. Постараюсь смягчить, как смогу, хоть это и не моё дело. Передам коллегам в отдел по мошенничествам. А по убийствам… Буду копать дальше. Вы отличный кандидат, это верно. Может быть, вы не являетесь непосредственным исполнителем, но как-то замешаны в этом. Есть сведения, что душегуб – не одиночка. А значит, вы вольно или невольно втянуты в серию убийств. И я выясню, как именно.

* * *

– Ты как? – спросила, обернувшись, Полина.

Соня смогла прочитать вопрос лишь по губам. Кто же знал, что здесь, на высоте, будет так шумно и ветрено?

– Хорошо! – ответила Софья и кивнула, надеясь, что подруга поймёт.

Полина выставила вверх большой палец в перчатке и вернулась к штурвалу. А Соня с некоторым стыдом подумала, что «хорошо» – не совсем честный ответ. Летать на аэроплане оказалось не так весело, как она представляла. Ремень немилосердно давил на живот, в кабинке было тесно и неудобно. И это только на земле!

В воздухе стало ещё хуже. Деревянная конструкция поскрипывала и потрескивала. Аэроплан круто забирал вверх, а потом на мгновения проваливался вниз, отчего завтрак предательски подпрыгивал в желудке. Куда тут смотреть по сторонам! Соня сидела, вцепившись руками в сиденье, и боялась пошевелиться. Слегка тошнило. Не опозориться бы. Она изо всех сил старалась придать себе непринуждённый вид перед подругой, которая явно получала от полёта удовольствие.

Полина сидела впереди, в кабинке пилота, и рулила так невозмутимо, как будто управляла автомобилем, а не деревянным аэропланом. Как он вообще летает? Фанера, обтянутая лакированной тканью? Всего лишь с одним винтом впереди? А если упадёт? Соня никогда не считала себя трусихой, но сейчас готова была на всё, лишь бы снова почувствовать под ногами твёрдую землю.

Нет, на воздушном шаре было не так страшно. Поднимаешься себе спокойно, медленно, панорама внизу постепенно расширяется… Красиво! А тут не видно ничего. Борта высоко, и перегнуться через них Соня не рисковала. Ещё и мотор шумел так, что даже стука сердца не было слышно. А оно трепетало, как пойманная птичка. И коленки дрожали.

Аэроплан снова нырнул в очередную яму и выровнялся. Полина что-то покрутила на приборной панели, щёлкнула тумблером, и двигатель внезапно затих. Подняла большие очки на лоб и повернулась назад:

– Ну всё, прилетели!

– Что случилось? – запаниковала Соня. – Мотор сломался? Кончился бензин? Мы упадём, да?

– Не паникуй, подруга. У меня всё под контролем. Планируем на восходящих тёплых потоках. Несколько минут можно.

– Ты так уже делала? Это безопасно?

– Абсолютно. Да расслабься ты! Я тебе хотела Москву показать с высоты. Смотри, как красиво!

Соня осторожно высунулась из кабинки. Воздух был прохладный и приятный, а вокруг стояла удивительная тишина. Пушистые облака, казалось, были совсем рядом, а внизу расстилался родной и одновременно совсем незнакомый город.

– Ух ты! Какие все маленькие!

Под крылом по улицам ездили крохотные автомобили и двигались совсем игрушечные лошадки. Здания с непривычного ракурса поначалу казались странными, но понемногу Соня начала их узнавать.

– Это же Кремль! И Москва-река. Храм Святого Диоса. Как купола красиво сверкают!

– Я же говорила, тебе понравится.

– Лина, это так чудесно! А мой дом, наверное, отсюда не видно.

– Вряд ли, мы не очень высоко поднялись.

– Всё равно восхитительно. Я не знала, что Москва такая зелёная и громадная. Ты наверное, уже десятки раз это видела.

– А знаешь, не надоедает. Тут настоящая свобода. Чувствуешь?

– Ещё бы!

– Всю жизнь бы тут провела, в небе. Или полетела бы далеко-далеко. В Америку.

– В газетах пишут, что многие пытались, но ни у кого пока не вышло пересечь океан.

– Я бы смогла. Не на этой пташке, конечно. Нужно что-нибудь посерьёзнее.

– Честно, я вообще не понимаю, как летает аэроплан. Он же тяжёлый и деревянный.

– Если быть точной, это биплан. У него два крыла. А как летает? Я бы тебе могла прочитать лекцию про скороподъёмность, обтекаемость, сопротивление воздуха… Но не буду. Считай, что это просто чудо.

– Волшебство. Как магия.

– Лучше. Магию нельзя развить, она с каждым годом слабеет. А техника лишь совершенствуется. Думаю, надо построить свой самолёт. Из алюминия. На деревянном океан точно не перелетишь. А вдруг я буду первой?

– Я бы на это поставила.

– Ну что, готова лететь дальше? Больше не страшно?

– Нет. Готова.

Полина завела мотор, и аэроплан (точнее, биплан) устремился вперёд. Ветер снова бил в лицо, крылья опасно наклонялись на крутых поворотах, но Соня уже не боялась. Здесь, наверху, было легко и свободно. Свежий воздух как будто развеял в голове все беспокойные мысли. О том, как учиться дальше, как договориться с мамой, как вернуть воспоминания, когда же закончится история с Визионером и кто стоит за этим прозвищем. Сейчас это было не важно. Соня подставила лицо ветру и с восторгом разглядывала город.

Уже после полёта она незаметно погладила обтянутое тканью крыло биплана и прошептала ему «спасибо». В каждом настоящем чуде не может не быть души.

Снова оказавшись на земле, Полина деловито вытащила из кармана увесистые часы на толстой цепочке, откинула крышку:

– Так. Репетиция начнётся через полчаса. Мы как раз успеваем.

– Какая репетиция?

– Увидишь. Хочу тебя познакомить кое с кем.

Они приехали к какому-то заброшенному на вид зданию, перед которым валялась облезлая собака и стоял ярко-жёлтый автомобиль.

– Ничему не удивляйся, – предупредила Полина, когда они зашли внутрь.

И Соня постаралась не удивляться. Честно говоря, после высотной панорамы Москвы интерьеры МОСХ (она прочитала вывеску на входе) уже не казались поразительными. Ну, творческий беспорядок, ну, расписанные стены, корова на потолке. В мастерских художников и не такое встречается.

В помещении суетились какие-то люди, среди которых ярко выделялся один мужчина – высокий и мощный, с лысой головой, в оранжевой рубахе. Увидев девушек, он прищёлкнул языком и сообщил с лёгким укором:

– Опаздываешь, птица счастья.

– Залеталась, Володя.

Мужчина звонко чмокнул Полину в щёку и вопросительно взглянул на Соню.

– Подруга. Она посидит, посмотрит, – пояснила Полина.

– Только тихо, – махнул рукой великан. – Всем внимание! По местам! Начинаем! Первый акт!

Соня присела в какое-то невообразимо мохнатое кресло и приготовилась смотреть. Сцены как таковой тут не было, просто пол у разрисованной стены был приподнят. Декораций тоже не наблюдалось.

Уловить сюжет пьесы получилось с трудом. Постановка была, можно сказать, экспериментальной. Критики про такое обычно пишут что-то в духе: «Очень смелое, новаторское решение». Может, с реквизитом и костюмами было бы понятнее. Но сейчас смысл от Сони ускользал.

Кажется, пьеса была посвящена святому Диосу, которого играл тот самый Владимир. Он-то и вносил смятение в действо, поскольку сам выступал одновременно режиссёром. Прерывал других актёров на полуслове, ругался, заставлял повторять текст на разные лады, а частенько и сам входил в роль, показывая, как надо правильно играть. Из-за этого сюжет окончательно уплыл из поля зрения.

Владимир был громкий, резкий, нахальный. Барышням при этом улыбался и отпускал в их адрес шуточки, отчего некоторые девушки краснели и смущались. Полина так откровенно на провокации не поддавалась, но явно была рада вниманию со стороны режиссёра. «Неужели это и есть тот самый мужчина, который ей нравится? – подумала Соня. – Что она в нём нашла? Бесцеремонный, некрасивый. Каким-то обаянием он, пожалуй, обладает. И авторитетом. Вон как все слушаются. Но разве этого достаточно?»

Сонины размышления внезапно прервала очень знакомая барышня, появившаяся на сцене. Соня всмотрелась и вдруг узнала Зину, натурщицу, которая иногда позировала на курсах рисования. Зина, к счастью, сегодня была одета, но в такой откровенный наряд, что, в общем-то, особой разницы не наблюдалось. Соня поняла, что натурщица играет магиню любви Алдону. Та, если верить летописям и статуям, любила открытые платья в греческом стиле. Но не настолько же неприличные!

Подруга, игравшая магиню жизни Ашеру, на сцену так и вышла в лётном костюме, который не сменила после воздушной прогулки. Тёмно-серый, из грубой ткани, рядом с воздушным нарядом Зиночки он смотрелся бы тряпьём, если бы не Полина. Она шла в нём так, словно несла на плечах королевское одеяние. И Соня в очередной раз отметила, сколько же в ней жизненной силы и уверенности в себе.

Владимир с особой благосклонностью смотрел на обеих актрис, а между барышнями явно проскакивали колючие искры ревности. Да, интересный у них тут спектакль.

А потом в пьесе появился человек, которого Соня точно не рассчитывала здесь увидеть. Михаил, Митин сотрудник. Софья чуть не открыла рот от неожиданности, но вовремя спохватилась. Роль у Мишки была совсем маленькая: он меньше минуты пробыл на сцене и успел увидеть Соню, но виду не показал.

Что же получается – этот Владимир тоже замешан в деле Визионера, если Миша тут? А значит, Митя не зря предупреждал Полину? Надо срочно поговорить с сыщиком, узнать, в чём дело. Что, если этот человек и вправду опасен?

Репетиция тем временем закончилась, и подруга вместе с режиссёром спустились в зал.

– Соня, это мой друг и владелец мастерских Владимир Ильм. Володя, моя подруга Соня, – представила их друг другу Полина.

– Какой тициановский[49] цветочек, – восхищённо произнёс Ильм.

– Скорее подсолнух Ван Гога, – парировала Соня.

– О, я мог бы стать для вас солнцем.

– Предпочитаю другие источники света. Ваш слишком резок. Глаза болят.

– Я вам не нравлюсь?

– Нет.

– Честная и нахалка. – Владимир улыбнулся и приобнял Полину за талию. – Вам понравилась постановка?

– Трудно сказать. Вы же постоянно прерывали репетицию. Сложно было уследить за сюжетом.

– Приходите на премьеру. Увидите всё. От начала до конца.

– Приду. Но не ради вас. Из-за подруги.

– Володя… – возле них вдруг возникла Зина. – Мне нужна твоя помощь. Я никак не могу разобраться с последним диалогом. Если бы ты мне показал индивидуально… Я бы лучше вошла в роль. Ты так доступно объясняешь.

– Конечно, бабочка моя. Сейчас порепетируем. Барышни. – Владимир манерно поклонился. – Софья, приятно было познакомиться. Полечка, птичка моя, до вечера. – Он снова чмокнул её в щёку и ушёл к сцене.

«Наглец и хам», – подвела итог Соня и перевела взгляд на подругу. У Полины в глазах светилось знакомое пламя азарта. Предвкушение схватки. Примерно с таким же выражением лица она пару часов назад забиралась в аэроплан. Нет, Полина не отдаст мужчину, который ей нравится, какой-то натурщице в прозрачном платье. И что она в нём такого нашла? Что они все в нём нашли?

«Не мой типаж, – убедилась Соня. – Надо срочно выяснить, какие против него у Мити есть улики. Пока Полина не влюбилась окончательно».

Глава 15,

в которой вход превращается в выход

– Как хорошо, что мы все наконец собрались вместе. – Митя улыбнулся и обвёл взглядом собравшихся.

По лицам присутствующих явственно читалось, что никаких приятных эмоций от встречи они не испытывают. Самокрасов угрюмо сверкал глазами из-под копны нечёсаных волос, Франк недовольно морщился, адвокат Левко изображал благожелательную скуку.

– Хочу предупредить сразу, что ваши дела будут переданы в профильный отдел, занимающийся мошенничествами. Его начальник, капитан Александр Ильич Суровейко, здесь присутствует. Но поскольку я со всеми вами уже встречался и не раз выслушивал ваши показания, он любезно разрешил мне провести эту очную ставку. Возражений нет?

Возражений не последовало.

– Прекрасно. Объясню установленный порядок. Вначале я заново заслушаю ваши показания, потом сверю их с предыдущими и в случае расхождений задам вопросы. Прошу стороны не перебивать друг друга и вести себя сдержанно. Ваши реплики, эмоции, выпады будут занесены в протокол с последующей оценкой. Если у вас возникнут замечания, вы сможете озвучить их позже. Всё ясно?

Собравшиеся кивнули. В том числе адвокат. С этим надо быть осторожнее. К каждой мелочи придерётся, к каждому незначительному нарушению установленного порядка.

– Что ж, начнём с вас, Евгений Андреевич…

Франк при этих словах скривился.

– Расскажите, как вы приобрели картину «Купчиха за чаем» и что с ней происходило до того момента, как полиция произвела её осмотр в вашем доме.

– Я приобрёл её на аукционе в марте этого года за двадцать тысяч рублей. Полотно висело у меня в кабинете совсем недолго. Потом один… знакомый изъявил большое желание выкупить картину. Мне тяжело было с ней расставаться, но я уступил. Он предложил хорошую цену.

– Имя этого знакомого можете назвать?

– Не хотелось бы впутывать его. Он иностранец, честный приобретатель. Живёт за пределами России.

– Раз вы продали «Купчиху» так скоро, откуда же взялась фальшивка?

– Я сам её заказал. Господину Самокрасову, который здесь присутствует. Видите ли, в обществе принято покупать полотна как инвестиции, надолго. И столь быстрая перепродажа вызвала бы ненужные пересуды. Поэтому я провёл сделку конфиденциально, а господина Самокрасова попросил обеспечить меня приличной копией до тех пор, пока факт продажи можно будет предать огласке.

– Что вы планировали с ней сделать?

– В нужное время я бы просто её уничтожил, у меня не было намерений нажиться на подделке. Господин Самокрасов добросовестно выполнил свою работу и получил за неё вознаграждение. У меня нет к нему претензий.

– Уничтожил бы? – Студент возмущённо подскочил. – Вот, значит, как вы цените мою работу?

– Самокрасов, сядьте. Свои замечания озвучите после. Евгений Андреевич, в последний раз вы заявляли, что Анисим вошёл к вам в доверие и вероломно подменил «Купчиху». Вот протокол нашей беседы, можете ознакомиться, если забыли.

– Плохо помню. Я был не в себе.

– Позвольте, – вмешался Левко. – У месье Франка эмоциональное расстройство. У него случаются нервные приступы, во время которых он не осознаёт, что говорит, и может нести полную ахинею. У меня есть заключение лечащего врача.

– Не сомневаюсь.

Митя внимательно изучил документ, любезно предоставленный адвокатом. Известный дорогой невролог подписал: «Подвержен нервным припадкам…», «проходит лечение…», «легковозбудимый…». Не придерёшься. Неужели опять выкрутился?

– Давно это у вас, Евгений Андреевич?

– Уже несколько лет. К сожалению, иногда я забываю принять лекарство, и тогда в минуты душевного расстройства могу… присочинить лишнего.

– Василий Иванович, а вы можете гарантировать, что ваш клиент в данный момент осознаёт, что говорит, и ничего не выдумывает?

– Абсолютно. Сейчас он в спокойном эмоциональном состоянии, я лично проследил за тем, чтобы он принял необходимые препараты. Если вы сомневаетесь, мы можем пригласить доктора.

– Нет нужды. Уверен, вы озаботились составлением длинной и подробной истории болезни. Итак, Евгений Андреевич, вы подтверждаете, что, будучи не в себе, огульно оговорили Самокрасова, но теперь снимаете обвинения в подмене?

– Именно так. Приношу свои извинения и готов материально компенсировать ему издержки пребывания в вашем… учреждении.

– Самокрасов, а вы можете подтвердить, что всё было так, как рассказал Франк?

– Да, – буркнул Анисим.

– У вас есть возражения?

– Нет.

– Последний вопрос, Евгений Андреевич. В прошлый раз я показывал вам фото Владимира Язвицкого. Вот оно. – Митя пододвинул карточку. – Ваша память, которая сейчас в добром здравии, не прояснила факт знакомства с этим человеком?

– Нет. Мы не знакомы.

– Спасибо. А вы, Самокрасов, этого персонажа случайно не знаете?

– Видел его на выставке, в июне, – нахмурился студент. – Но лично не знаком.

– Хорошо. Теперь, Самокрасов, перейдём к вам. Расскажите, как вы познакомились с господином Франком и какого рода деятельность вас связывает.

Студент вздохнул, и Мите показалось, что и этот сейчас изложит совершенно иную версию событий. Но Самокрасов удивил. Почти слово в слово пересказал своё недавнее повествование. Назвал даты, картины и полученные суммы. Говорил ровно и спокойно, хотя невозмутимость давалась ему с трудом.

Рассказ занял гораздо больше времени, чем повествование модельера. Тот сидел молча, не показывая никаких эмоций. И правда, что ли, успокоительные препараты принял? Левко периодически закатывал глаза.

– У меня всё, – закончил Анисим.

– Согласно предыдущему протоколу расхождений нет. Капитан?

– Показания сходятся.

– Есть что возразить, Евгений Андреевич?

– Смешно комментировать бред больного воображения.

Самокрасов задвигал челюстями.

– Жюль, надо осторожнее выбирать выражения для протокола, – вмешался Левко. – Мой клиент хотел сказать, что у господина Самокрасова богатая фантазия, что неудивительно при его профессии. Вероятно, он слегка спутал творческие вымыслы с жизненной реальностью.

– Вы хотите сказать, Франк, что он всё выдумал?

– Почти. «Купчиху» он и вправду нарисовал, но остального не было и не могло быть.

– Вы не у одного доктора случайно наблюдаетесь? Прямо парад мечтателей сегодня.

– Дмитрий Александрович, надеюсь, вы помните о презумпции невиновности? – снова вклинился адвокат. – Самокрасов рассказывает какие-то небылицы без всяких на то оснований. Мы что, должны просто поверить ему на слово? Он ненадёжный свидетель, копировщик и тотошник.

– Это не мешало вам так же яростно защищать его несколько месяцев назад. Вы переобуваетесь на лету, Василий Иванович. Браво. Непревзойдённая акробатика.

– Пока нет доказательств, его заявления остаются домыслами. Есть свидетели? Расписки? Имя заказчика? Адреса? Нету? Стыдно должно быть, Самокрасов, наговаривать на известного и уважаемого человека. К счастью, принимая во внимание обсуждённый вначале инцидент, мы с месье не будем выдвигать обвинений. Говорите меньше, рисуйте больше, там ваша фантазия будет уместнее.

– Вы стоите друг друга, – усмехнулся Анисим и добавил шёпотом: – Два змея.

– Я проверю информацию, – вмешался до сих пор молчавший Суровейко.

Вопреки фамилии, выглядел он совсем не грозным. Мало кто подозревал, что за пухлыми щеками и добродушной улыбкой капитана скрывается беспощадный цербер. Вот и сейчас говорил Александр Ильич мягко и обходительно, но Митя знал, что этот, если взял след, уже не упустит.

– Для человека с богатой фантазией Самокрасов слишком складно врёт, – продолжал капитан. – Помнит даты, суммы. Мы уже несколько раз допрашивали его, и ни разу не поймали на нестыковках. Придётся навести справки. Так что будьте готовы к полной финансовой проверке.

– Если вам угодно. При наличии соответствующих ордеров, – ответил Левко. – К месье Франку больше нет вопросов? Мы хотели бы быстрее подписать бумаги и покинуть ваше гостеприимное заведение.

– Пожалуйста. – Митя пододвинул документы. – Хочу предупредить, Евгений Андреевич. Я тоже буду за вами внимательно следить. Расследование по Визионеру продолжается, а вы то и дело из него выпрыгиваете, как чёртик из коробочки. Я выясню почему. Найду прямые улики. Или такое количество косвенных, при которых вас никакой адвокат не спасёт.

– Угрожаете, Дмитрий Александрович?

– Уведомляю. Всего доброго.

Левко напоследок ещё раз окинул студента осуждающим взглядом и укоризненно покачал головой.

Анисим всё это время сидел молча, угрюмо наблюдая и сжимая кулаки. И когда модельер уже почти дошёл до двери, крикнул ему в спину с какой-то отчаянной решимостью:

– Франк! Третьяковка!

Жюль слегка вздрогнул, но не остановился и вышел, пропустив адвоката и аккуратно прикрыв за собой дверь.

– Что это было, Самокрасов? – спросил Митя.

– Ничего, – буркнул студент. – Личное.

– И что с вами делать?

– Оснований для дальнейшего задержания не вижу, – пожал плечами Суровейко. – Франк обвинения снял, а новых потерпевших не наблюдается. Фактов сбыта нет. Ваше признание, Анисим, конечно, было драматичным, но без доказательств пока бессмысленно. Подпишете бумагу о содействии, будете помогать расследованию о мошенничестве. Из поля зрения мы вас не упустим, не сомневайтесь. А пока свободны.

– Я хочу остаться.

– Что? – хором удивились Александр Ильич и Митя.

– Хочу остаться в арестантской. До второго сентября.

– Самокрасов, тут вам не гостиница! Зачем, чёрт возьми, вам ещё неделю там сидеть? Заняться нечем больше? Идите домой, не морочьте нам голову!

– Вы, Дмитрий Александрович, считаете, что я причастен к убийству девушек. А я знаю, что невиновен. Так вот вам предложение. Я здесь уже восемь дней. Ни с кем не общался, никому не звонил. Останусь ещё на неделю. Если первого числа не будет новой жертвы – что ж, попробуйте повесить их на меня. А если будет – вы от меня отстанете раз и навсегда с этим делом. Я не душегуб и хочу это доказать.

– Интересный поворот. Александр Ильич, вы когда-нибудь с таким сталкивались?

– Ни разу. И вправду занимательный казус. Видел оборванцев, которые нарочно мелкую пакость устраивали, чтобы в арестантской отоспаться и поесть нормально. Но нарочно остаться в камере, чтобы доказать свою невиновность, – никогда.

– Вы, Анисим, удивляете меня всё больше. Ну, раз хотите, оставайтесь. Мест много. Валерьянов! – Митя окликнул знакомого ушастого курсанта, который дежурил возле входа. – Сопроводите господина Самокрасова в камеру.

– Есть!

* * *

– Самокрасов, на выход!

Знакомый курсант Валерьянов открыл тяжёлую дверь и повёл студента привычным маршрутом – на третий этаж, в кабинет капитана Суровейко. За дни, проведённые в заключении, Анисим ходил этим путём многократно.

По правде говоря, бесконечные допросы на одну и ту же тему хоть и утомляли, но вносили какое-то разнообразие в размеренную жизнь изолированного в одиночной камере узника. Распорядок в арестантской простой и унылый. Часов в камере нет, и следить за временем можно, лишь ориентируясь на желудок. Завтрак в семь – каша или водянистый омлет, обед в два – суп, иногда даже с крупицами мяса, ужин в восемь – как правило, рыба с картошкой. Жидкий чай и хлеб в придачу к каждому приёму пищи. В общем, неплохо.

Валерьянов по доброте душевной иногда подкидывал дешёвые леденцы, а также принёс пару книг и бумагу с карандашом. От прогулок и визитов Самокрасов отказался сам. Так что допросы, пусть и длинные, оказались неплохим способом скоротать время, помимо чтения и рисования. А ещё при таком однообразном режиме перестаёшь считать дни и следить за календарём.

Анисим сел на знакомый скрипучий стул напротив Суровейко и приготовился в сотый раз отвечать на одни и те же вопросы. Александр Ильич благодушно улыбался, складывая бумаги, а потом положил их перед студентом:

– Подпишите, Самокрасов.

– Что это?

– Согласие на сотрудничество с полицией по вашему делу, документ о неразглашении и подписка о том, что вы обязуетесь не покидать пределов Москвы до окончания расследования.

Анисим бегло прочитал и расписался. После всего рассказанного глупо идти на попятную.

– Ваши вещи. – Суровейко пододвинул к студенту потёртый кошелёк и ключ на верёвочке. – Можете идти.

– Что? Я свободен?

– Пока да. С вами свяжутся. Идите.

– Погодите, какое сегодня число?

– Первое сентября, Самокрасов.

– Это значит, что?..

– Значит. Не испытывайте моё терпение. Свободны.

– Я могу поговорить с Самариным?

– Тут не дружеский клуб по интересам. Если он сочтёт нужным – сам с вами свяжется.

Анисим сгрёб свои вещи и направился к выходу.

– Самокрасов!

– Да. – Студент обернулся. На его худом лице неприкрыто проступала улыбка.

– Или вы гениально обвели нас вокруг пальца, как это сделали со своими фальшивками, или действительно невиновны. Я бы, честно говоря, поставил на первое. Но Самарин распорядился вас отпустить, ему виднее.

– Вся наша жизнь – азартная игра. Всего доброго.

Суровейко проводил странного гостя внимательным взглядом. Интересный персонаж. С ним ещё работать и работать. Если всё рассказанное им – правда, есть отличный шанс размотать большую жульническую аферу международного масштаба. Но что, если студент намеренно приоткрыл лишь одну сложную схему, чтобы отвлечь внимание от другой, не менее грандиозной?

Капитан вспомнил, как рано утром к нему заглянул начальник Убойного – невыспавшийся, с красными глазами – и сообщил лишь: «Выпускай. Девятую нашли». Самарин в эту минуту сам напоминал смертника, и Александр Ильич даже испытал что-то вроде сочувствия к молодому коллеге. Слишком непростое ему досталось дело. Но пусть справляется. Тут либо выплывешь, либо утонешь. По-другому опыта не набраться.

Анисим вышел на улицу и полной грудью вдохнул свежий воздух. В городе ещё чувствовались отголоски августовской жары, и зелень казалась сочной и налитой, как в разгар лета. Но что-то неуловимо подбиралось, подкрадывалось, намекало на скорую перемену. То ли начинающая желтеть трава, то ли изменившийся на полтона оттенок неба.

В Москву постучалась осень.

Глава 16,

в которой поднимается вопрос о ценностях

– Осторожничает, – изрёк Митя, оглядывая небольшое тёмное помещение кружевной мастерской и мёртвую девушку, склонившуюся над столом. – Неужели что-то почуял?

– Почему так думаешь? – Семён Горбунов аккуратно отодвинул шторку, прикрывающую небольшое мутное окно, чтобы впустить в комнату больше света.

– Сам посуди. Небольшая мастерская почти на окраине. Кто здесь находку увидит, кроме других работников? А вспомни зиму и весну. С размахом всё делал, в центре города, выбирал публичные места. Мне Первомай до сих пор иногда снится.

– Может, сдулся? Интерес потерял?

– Думаю, тут другое. Знает, что мы рядом. Остерегается.

– Так, а кто тогда? Ты у дома Франка две ночи провёл, я у Ганемана дежурил, Мишка за Язвицким присматривал. Вроде чисто всё.

– Вроде. Для круглосуточной слежки, Семён, нас слишком мало. Один человек за двумя входами не уследит. Да и спать когда-то надо. У меня кофий скоро из ушей польётся. А вспомогательных сотрудников нам Ламарк не даст. Точно не ради какой-то кружевницы.

– Жалко девчонку-то. На мою младшую похожа. Как её там зовут? Арина?

– Ирина. Витушкина.

– Может, их всех разом – и в холодную, а? Эх, в моей молодости законы проще были. Посидит трое суток – во всём признается, голубчик. А теперь либерализм, чтоб его. В наше время и слов-то таких не знали.

– В то время процент оправдательных приговоров выше пяти не поднимался. И несправедливо осуждённых пачками на каторгу отправляли. До сих пор апелляции рассматриваются. Посмертно. Нет, Семён, всё должно быть по закону.

– Ты новая метла, тебе и мести. Я своё мнение сказал.

– Левое окно тоже приоткрой, будь добр. Не видно почти ничего. Как они при такой работе на освещении экономят? Ослепнуть же можно.

– Так кружевницы обычно к двадцати годам и слепнут.

– А эта, значит, не успела…

Ирина Витушкина, кружевница из Ельца, молча наблюдала за разговором двух полицейских, глядя на них круглыми голубыми глазами. Короткие рукава простого серого платья открывали загорелые руки. Лёгкая белая косынка свободно лежала на плечах. Русые волосы были забраны в простой узел, из которого выбивались задорные кудряшки. Лёгкая полуулыбка жертвы казалась жутковатой и совершенно неуместной в этом маленьком полуподвальном помещении.

Судя по числу столов, здесь одновременно работали пять мастериц. Четверо вместе с управляющей сейчас ожидали на улице, когда полиция закончит осмотр и увезёт тело. Одна из кружевниц, первой обнаружившая мёртвую товарку, до сих пор всхлипывала и причитала. Её сдавленные рыдания доносились с улицы.

Митя вышел наружу и вдохнул свежий утренний воздух. К сыщику тут же подошла высокая женщина со строгой причёской и поджатыми губами – управляющая Елена Алексеевна.

– Простите, Дмитрий Александрович, но долго ли ещё? Я, конечно, всё понимаю, ужасная трагедия. Девочки расстроены. Но время – деньги, как говорится. Хозяйке я уже сообщила. Она в совершенном расстройстве. И так вчера внеурочный выходной дала всем по широте душевной, в честь своих именин. А вон как обернулось. Клиенты ждать не будут. Жизнь продолжается. Это не цинизм, всего лишь практический расчёт.

«И когда ценность человеческой жизни стала такой ничтожной?» – отстранённо подумал Митя. Двое суток без сна и несчётное количество кружек кофия, с одной стороны, притупили физическое восприятие, а с другой – обострили эмоции и чувства. Слова и образы вызывали почти болезненное раздражение.

Или это жертва тому виной? Митя в очередной раз поразился тому, насколько филигранно Визионер смог передать нужное настроение, оперируя лишь мёртвым телом и масляной краской. После смерти Ирина выглядела такой лукавой, озорной и милой. Красиво. Чёрт возьми, при всей чудовищности произошедшего это было красиво. А деловитая женщина с карими глазами всё твердит про деньги. Ну как так?

– По закону я вообще могу опечатать место преступления до окончания расследования. Боюсь, вы считаете не те убытки, Елена Алексеевна.

– Закрыть мастерскую было бы крайне неразумно. Вы полагаете, я просто бесчувственная экономка? Это не так. Я набожная женщина. Пока вы тут рыскали, я сходила в храм Святого Орхуса и помолилась за упокой души Ирины. И девочек успокоила, предложила им в складчину оплатить похороны. Родных-то у покойной не было. Мы всё сделаем как надо, вы не сомневайтесь. Все нужные обряды проведём, проводим как полагается.

«Истинная прихожанка, – размышлял Митя. – Набожная, благочестивая, усердная». В своём детстве он на похожих насмотрелся вволю. Есть такая порода прагматичных и праведных женщин, что прикрывают равнодушие и безразличие к чужому горю молитвами, поклонами и чётким соблюдением ритуалов. На деле им всё равно.

Управляющую вдруг захотелось схватить сзади за шею, протащить через низкую дверь в это мрачное помещение, поставить перед трупом и заставить смотреть в упор. Наклонить её прямо к лукавому лицу с круглыми голубыми глазами и орать в ухо: «Смотри! Смотри, сука! Эта девушка была живой ещё вчера! Двигалась! Говорила! Хотела жить! Рожать детей! Да она и сейчас мёртвая выглядит живее тебя!» Интересно, расслабит ли управляющая тогда свою высокомерно поджатую челюсть или будет трусливо скулить и пускать сопли?

Видение было настолько чётким, что Митя непроизвольно сжал кулаки. По телу прокатилась волна ярости. Стоп. Не на ту направляешь гнев. Не она убийца. Остынь, Самарин. Сыщик перевёл взгляд на группу кружевниц, сгрудившихся неподалёку. Они обнимали подругу, которая обнаружила труп, что-то тихо шептали и передавали друг дружке носовые платки и воду. Хорошие девчонки. Юные, искренние, наивные. Конечно, они скинутся из своего скудного жалованья, чтобы достойно похоронить подругу. Хотя той же хозяйке или управляющей ничего бы не стоило взять эти траты на себя. Бешенство отхлынуло так же быстро, как и возникло, уступив место глухому раздражению.

– Ждите, – сухо бросил сыщик управляющей и снова скрылся внутри.

Через несколько часов полицейские покидали кружевную мастерскую. Последним выходил Семён, неся в руках большую коробку с рукодельными принадлежностями убитой мастерицы. Елена Алексеевна проводила его недоверчивым взглядом, потом метнулась внутрь и тут же выскочила обратно.

– Погодите!

– Что такое?

– Вы, значит, и инструменты, и недоделанную работу хотите забрать?

– Это вещественные улики.

– Коклюшки-то дубовые, дорогие! А нить золотая волочёная? Пять метров было выделено! Кто её посчитает? Канитель серебряная? Шантилья графская почти готова была. Вы должны вернуть!

– Вот вам опись изъятого. Подпишите. Как закончим изучать – вернём.

– Безобразие. Я напишу вашему начальству. Совершенно не цените чужой труд и имущество. Барышни, погоревали и хватит. Нет нужды тротуар поливать слезами, работа горит.

(Жертва № 9. Василий Тропинин, «Кружевница»)

* * *

– Что такое для вас ценности? Какие объекты или явления вы можете назвать этим словом и почему?

Преподаватель – невысокий, худой, с торчащими в разные стороны седыми прядями – обвёл взглядом аудиторию. Голос у лектора был негромкий и суховатый, но акустика в помещении оказалась отличная, и слова были отчётливо слышны даже на верхних рядах.

Соня впервые очутилась в таком огромном учебном классе, где не было обычных парт, а места для слушателей располагались ярусами, полукругом спускаясь к центру, где стояла кафедра. Похоже на римский амфитеатр в уменьшенном виде. Соня, как всегда, оказалась в числе опоздавших, зайдя в последние секунды, так что заняла место на галёрке.

Желающих послушать лекцию по философии набралось около ста человек – студентов всех факультетов и вольнослушателей. Это потом, на старших курсах, как объяснили Софье, начинается предметная специализация. А первые занятия идут в потоковом режиме. Соня с любопытством разглядывала однокурсников, отметив, что барышень здесь совсем немного – едва ли наберётся десяток. А вот юноши на последних рядах собрались, видимо, самые бойкие и шумные.

– Ну же, смелее, господа студенты, – подбодрил преподаватель.

– Деньги! – выкрикнул один из соседей слева. – Их всегда не хватает!

Галёрка зашлась в одобрительном хохоте.

– Хорошо. Что ещё?

– Крыша над головой!

– Положение в обществе!

– Семья!

– Ценность – то, что имеет цену, и может быть за неё продано.

– Отлично сказано. Любая ценность имеет стоимость. Как вы думаете, равны ли эти понятия, взаимосвязаны ли между собой?

– Конечно! Какой-нибудь редкий алмаз стоит миллионы. Это справедливо.

– Что ж… – Преподаватель подошёл к кафедре и налил из графина стакан воды, потом поставил его на стол в первом ряду.

– Сколько, по-вашему, стоит эта вода?

– Нисколько! Она же бесплатная.

– В ресторане такой стакан вышел бы в копейку.

– Ты глянь, какой барчук – по ресторанам ходит!

– Тихо-тихо… Давайте предположим, что эта вода стоит копейку. Кто готов её сейчас купить за эту цену?

Аудитория примолкла.

– Я бы купил, – раздался чей-то голос из середины. – Очень пить хочется. Но подожду конца лекции. В коридоре есть питьевой фонтан.

– Хорошо. – Преподаватель поднялся на несколько ступеней и поставил стакан перед жаждущим студентом. – А если представить, что фонтан не работает и в здании сломался водопровод, тогда бы купили?

– Возможно. Или сбегал бы на улицу в перерыве.

– А если бы с вами прямо сейчас случился приступ кашля?

– Тогда, пожалуй, купил бы.

– И я бы купил!

– Кажется, у меня уже в горле першит!

– А за пять копеек купили бы?

– Насколько сильный кашель?

– Очень сильный. Душераздирающий.

– Купил бы и за пять, если бы это помогло.

– О, торги пошли! Я бы дал десять!

– Даю пятнадцать!

В аудитории царило оживление. Студенты шутили и перебрасывались ценами.

– А теперь представьте, что вы умираете от жажды в пустыне и этот стакан – ваше единственное спасение. Что вы были бы готовы отдать за него?

Студент задумался, покусал губы.

– Всё. Я бы отдал всё, что имею.

Группа притихла.

– Именно. – Преподаватель повернулся и стал спускаться обратно к кафедре, оставив стакан. – Кстати, можете утолить жажду. Бесплатно. Так о чём нам говорит этот эксперимент? Ценность и стоимость не тождественны. Стоимость устанавливается продавцом, и цена этой воды по-прежнему одна копейка. Но ценность… Ценность определяет покупатель, его отношение, значение, которое он придаёт объекту. И в ряде случаев, как мы убедились, ценность желаемого может взлететь до небес. А ведь мы с вами взяли в пример простое вещество. Что же будет в случае с абстрактными понятиями? Некоторые из них вы уже назвали. Давайте подумаем, какие есть в мире нематериальные ценности – очевидные и значимые для большинства людей?

– Свобода!

– Истина!

– Любовь!

– Духовный рост!

– Самореализация!

– Вы правы. Это действительно важные ценности. Ещё древние греки считали, что стремление лишь к материальным благам – ничтожная цель, в то время как человек просвещённый, культурный ставит во главу угла озвученные вами ценности. Можем ли мы назвать их совершенными, абсолютными?

– Конечно!

– Это же очевидно!

– А если человек определяет целью своего бытия одну или несколько таких ценностей и неуклонно следует им, можем ли мы назвать такого человека нравственным, добродетельным, благонравным?

– Разумеется. Если кто-то всю жизнь борется за свободу, конечно, он герой.

– Герой… Превосходно. Кто-нибудь из вас слышал о городе Рингим?

– Кажется, там жила и похоронена святая Ашера.

– Всё верно. Легендарная магиня жизни. Семьсот лет назад Рингим славился своими виталистами. Они действительно умели многое. Глава города гордился тем, что его маги способны победить почти все болезни, и вознамерился сделать Рингим самым здоровым местом в мире. Казалось бы, благая цель?

– Похоже на то.

– Он не учёл того, что маги не всесильны. Им подвластны не все недуги. Врождённые увечья, хронические болезни, серьёзные патологии – бороться с ними виталистам было не под силу. И дети с такими отклонениями рождались. Не больше и не меньше, чем в других городах. Но Рингиму они портили статистику, как сказали бы в наше время. Взрослые астматики и диабетики тоже снижали показатели. Что сделал глава? Он собрал всех магов и повелел изгнать неизлечимых больных из города, а новорождённых с отклонениями умерщвлять при появлении на свет.

– И виталисты согласились?

– Видимо, он умел убеждать. Ради высокой цели, ради звания самого здорового города они на это пошли. Ради достижения абсолютной, как вы сказали, ценности, маги жизни стали дарить смерть. Как милосердие.

– А что случилось дальше?

– Через несколько лет там и правда не осталось больных и увечных. Рингим стал процветающим и здоровым городом, пусть это благоденствие и было достигнуто чудовищными методами. А потом в Европу пришла чума… Катилась лавиной по странам, не щадя никого. И жители окрестных и отдалённых городков и деревень, спасаясь от смерти, хлынули в единственное место, которое болезни обходили стороной и в котором целебными считались даже камни улиц. Исход, я полагаю, вам понятен…

«Слишком высокая плотность населения напрямую влияет на распространение инфекций», – вспомнила вдруг Соня то ли цитату из медицинского учебника, то ли фразу из газетной статьи. Вот же вылезет иногда факт из глубин памяти. Какую же страшную историю рассказал лектор.

– Ценности могут стремиться к абсолюту, – продолжил преподаватель. – Но их трактовка, понимание, истолкование зависят от субъекта, носителя. От его нравственных установок. Даже самая благая цель, самая очевидная ценность может принять уродливую форму. И наоборот. Война в широком понимании – антиценность. Но она – важнейший источник информации для учёного-историка, полигон обкатки новейших изобретений для инженера и доблесть для простого солдата, защищающего свою семью и землю. Подумайте об этом. Поразмышляйте о том, что ценно для вас и почему. Ваши работы объёмом не менее трёх тысяч слов я жду на следующем занятии. Используйте труды Платона, Декарта, Канта, Вебера – это самые известные философы, рассуждавшие на эту тему. На этом все свободны. Очередная лекция – в четверг, в это же время.

Слушатели зашумели, собирая вещи и обсуждая занятие. Соня молча засунула исписанный блокнот в сумку и двинулась к выходу. Мысли в голове были смешанные. Вот, значит, какое оно – учение в университете. Ей почему-то казалось, что будет как в гимназии, просто чуть сложнее. Тебе рассказывают факты, а ты просто запоминаешь. А тут совсем по-другому. Надо думать, размышлять, сопоставлять одно с другим, анализировать. Это Соне очень понравилось. В то же время никаких чётких выводов в голове пока не образовалось. Надо, наверное, сходить в библиотеку и взять этого, как его там, Канта. И Вебера. Платон дома есть. Надо перечитать внимательно. А то, кроме «Учения о душе», ничего не вспоминается.

Соня в задумчивости пробиралась среди торопливых студентов, погружённая в свои мысли, когда услышала краем уха:

– Мадемуазель Загорская!

Софья повернулась и с удивлением уставилась на вопрошающего.

– Ой! Здравствуйте! Не ожидала вас здесь увидеть.

– Здравствуйте, Софья. Я иногда читаю здесь лекции по эстетике. Рад видеть вас в добром здравии. – Орест Ганеман мягко улыбнулся.

– Простите, мне так неловко. Вы мне присылали открытки, пока я была в больнице, а я так толком и не ответила и не объяснилась.

– Что вы, не волнуйтесь. Я беспокоился и чувствовал свою вину, когда с вами случилось несчастье. Но теперь вижу, что всё в порядке. Я рад.

– В общем, да. Я так и не вспомнила тот день, но теперь это не важно. Вот, пришла в университет как вольнослушательница.

– На какой факультет?

– На курсы журналистики.

– Это совсем новый курс. Крайне интересный. А вы любознательная барышня, вижу, вам это по душе. Какая была первая лекция?

– Философия. Преподаватель рассказывал нам о ценностях.

– О, дайте угадаю. Он поведал ужасную историю города Рингима?

– Откуда вы знаете?

– Софья, здесь у каждого лектора свой, так сказать, пунктик, который он любит оттачивать на первокурсниках. И как? Получилось? Вы определились со своими ценностями?

– Кхм… Я ещё думаю. Но, наверное, выберу правду. И справедливость.

– Похвальный выбор. Интересно было бы взглянуть на вашу работу.

– А у вас какие главные ценности, Орест Максимович?

– Неожиданный вопрос от студентки. – Ганеман задумался. – Изысканность. Гармония. Без них мир кажется безжизненным, лишённым красок. Люди так несовершенны, что не замечают настоящей красоты.

– Как интересно. Вы на лекциях по эстетике тоже об этом рассказываете?

– В том числе.

– Кажется, у меня в расписании есть и этот предмет.

– Что ж, буду рад видеть вас снова на своих занятиях.

– Я тоже. Ой, мне пора бежать, извините.

– Не задерживаю. Был рад встрече.

– И я! До свидания!

Соня умчалась по коридору на следующую лекцию. Как же неудобно, что лекционные залы на разных этажах и в разных кабинетах! И сколько же тут народу! Хорошо, что попалось хоть одно знакомое лицо. А то вокруг одни нахальные юноши, которые каждый раз что-то говорят в спину и хохочут.

Соня, запыхавшись, влетела в нужную аудиторию и пристроилась на последнем ряду, суетливо доставая из сумки блокнот.

Преподаватель – на этот раз упитанный крепыш с редеющими волосами – вещал:

– Итак, мы определили, что суждение – это форма мышления, в которой что-либо утверждается или отрицается, а умозаключение – это форма мышления, в которой из двух или нескольких суждений вытекает новое суждение, называемое заключением или выводом. Обсудим пример. Суждение номер один: «Ни один офицер не откажется протанцевать с дамой». Суждение номер два: «Ни одна утка не танцует». Оба суждения истинны. Какое умозаключение из них следует?

«О чём вообще речь? – удивилась Соня. – Какие-то утки, офицеры… Что происходит?»

Слушатели при этом выглядели очень серьёзными и сосредоточенными.

– Ни один офицер не является уткой, – подал голос кто-то с первых рядов.

Соня, не сдержавшись, прыснула. Соседи посмотрели на неё неодобрительно, а преподаватель бросил задумчивый взгляд на галёрку. Серьёзно? Ну глупость же полнейшая.

– Или ни одна утка – не офицер, – сказал кто-то ещё.

– Совершенно верно. Оба вывода истинны, – согласился преподаватель. – Теперь перейдём к четырём основным законам логики…

Соня задавила смех и начала быстро черкать карандашом в блокноте. Что ж, утки и правда не офицеры, не поспоришь. Логично, хотя звучит как полный бред. Кажется, учение будет очень интересным.

Глава 17,

в которой обнаруживается тайник с секретом

Жилая комнатка кружевницы Ирины Витушкиной в доходном доме на Малой Воскресенской улице оказалась маленькой и опрятной. Обстановка простая, если не сказать скудная, но нет пыли и грязи. Из мебели – узкая кровать с лоскутным покрывалом, сундук с одеждой, комод и стол со стулом возле небольшого окна. Стол, судя по всему, использовался попеременно как рабочий и обеденный.

Столешницу украшала кружевная салфетка – не иначе работа хозяйки. И не из дорогой серебряной канители, как изъятая «графская шантилья», а из хлопковых ниток. Рядом лежали простые липовые коклюшки и завёрнутая в вощёную бумагу половина сайки. Под окном, в прохладной нише, обнаружился кувшин молока, уже подкисшего. Вот и весь несостоявшийся обед.

Содержимое сундука тоже оказалось небогатым: несколько пар белья, старое шерстяное платье, ещё одно саржевое – поновее, зимнее пальто, смена обуви… Несомненным достоинством комнаты была печь – небольшая «голландка», украшенная синими изразцами. Видимо, поэтому цена этой каморки была чуть выше остальных. Зимой, наверное, хорошо греться у такой печки.

Митя открыл дверцу топки, посветил внутрь фонариком. Чисто. Провёл рукой по прохладным изразцам с цветочными узорами. Задержался взглядом на дешёвых открытках, что стояли рядком на кирпичном выступе. Взял наугад одну, с рождественской елью, перевернул. На обороте были несколько строк, написанных явно женской рукой: «Милая Ирина! Поздравляю тебя с Рождеством! Будь всегда здорова и счастлива! Обнимаю крепко. Твоя подруга Ольга».

«Кстати, а что там с графологической экспертизой почерков? – вспомнил вдруг сыщик. – Не забыть бы спросить у Вишневского».

Дмитрий аккуратно поставил открытку на место, и одна из плиток шевельнулась под пальцами. Раствор рассохся? Митя поддел плитку ногтем, и она легко отошла, обнаружив за собой небольшое углубление. Тайник? Иринины «сокровища», найденные внутри, были завёрнуты в платок: серебряный рубль, моток золотистых шёлковых ниток, дешёвая брошка в виде розы и рисунок на листе бумаги. Последний сыщика заинтересовал больше всего. Остальные «драгоценности» были объяснимы, но зачем хранить простой карандашный набросок?

Митя вертел в руках рисунок, с которого улыбалась Ирина Витушкина. Обычная бумага небольшого формата. Никаких подписей и автографов. Благо экспертов у него теперь более чем достаточно. Кому бы показать находку?

– Рука у мастера набита, – с видом знатока заявила Соня, рассматривая набросок в Митином кабинете несколько часов спустя. – Видишь, какие стремительные и лаконичные линии?

Соня появилась в Убойном отделе внезапно – с обаятельной улыбкой и коробкой печенья. Рабочий график от этого визита сбился совершенно. Горбунов, как всегда, хлопотал у самовара, Вишневский придирчиво выбирал самый вкусный чай, а Соня без умолку рассказывала свои летние новости и подробности первых дней учёбы в университете. Ошалевший от почёсываний и поглаживаний Карась дремал у неё на коленях. Митя слушал и улыбался. День выдался хмурый и нервный. А неожиданное появление Загорской-младшей – энергичной, шумной, жизнерадостной – сделало его чуть лучше. Намного лучше, если быть честным.

Соня выглядела как настоящая курсистка – в строгом синем платье, подчеркивающем изящную фигуру. Митя отметил, что Соня стала выше, а в облике появилась какая-то плавность и грациозность. Но характер остался тот же – непосредственный и живой. Она заразительно смеялась над рассказом Семёна про «сержанта Карася» и стряхивала с этого самого Карася крошки печенья. Жалела, что на службе нет Михаила, и хвалила маму Вишневского за чудесный коврик для кота. Рассказала про полёт на биплане и про то, как непросто учиться на курсах журналистики.

Через полчаса Митя, напомнив сотрудникам, что рабочий день всё ещё в разгаре, пригласил напарницу в свой кабинет. Достойный повод есть – найденный рисунок. Соня, конечно, заинтересовалась и теперь объясняла сыщику, что думает по поводу находки.

– Я, конечно, не эксперт, и лучше бы показать набросок специалисту – тому же Ганеману, например. Кстати, я его встретила в университете, представляешь? Он там лекции иногда читает. Так вот. Про рисунок. Я бы сказала, что это быстрый набросок, с натуры. И, мне кажется, он сделан не в студии.

– Почему? Фона тут нет, и по освещению непонятно.

– Просто такое ощущение. Как будто модель шла по улице и художник поймал её настроение в моменте. Какой ужас, конечно. Такая красивая и неживая теперь. Это убийца нарисовал, да?

– Как неожиданно. Вот что значит взгляд со стороны. Если честно, я даже не думал, что автором может быть душегуб. Девушка почему-то хранила этот набросок, он был ей дорог.

– Я просто предположила. Хотя убийца, наверное, забрал бы рисунок. Это же улика.

– Он хранился в тайнике. Может, преступник просто его не нашёл.

– А нельзя с этого листа снять отпечатки пальцев? Ой! Я же в руках его держала! Всё перемешается теперь.

– К сожалению, не получится – бумага слишком шершавая. А насчёт авторства всё-таки оригинальная мысль. Техника рисования тебе никого не напоминает? Кого-нибудь из наших… знакомых?

– Вблизи я видела только работы Анисима. Это совсем не его стиль.

– Боюсь, Анисима придётся исключить из числа подозреваемых.

– Как же так?

Митя рассказал, как Самокрасов признался в изготовлении подделок, настоял на добровольном заточении и чем оно завершилось.

– С ума сойти, – удивилась Соня. – А вдруг это хитрый план? И они, ну, те, кто за этим стоит, специально устроили такой спектакль? Например, Самокрасов и Франк, на па́ру?

– Всё возможно. Я никаких вариантов не исключаю. К Франку подобраться гораздо сложнее, у него на коротком поводке цербер в виде адвоката. И соломка подстелена в самых опасных местах.

– А мне его «Живые картины» покоя не дают. Неужели это была репетиция? И потом… – Соня снова повертела в руках рисунок. – Модельеры постоянно делают наброски, сравнить бы.

– Сравним. Франк на крючке, по делу о мошенничестве. Надеюсь, хоть таким путём с него что-нибудь вытянем и размотаем этот клубок.

– А с виду такой приличный человек.

– Из таких приличных отменные преступники и получаются. В тихом омуте…

– Я вот ещё что хотела сказать. Нам на лекции говорили о ценностях. О том, что их истолкование зависит от нравственных установок субъекта. И если человек понимает их превратно, то может эти ценности опошлить, вывернуть наизнанку, изуродовать. И я подумала, а вдруг этот Визионер видит в мёртвых девушках такую искажённую ценность? То есть для всех нас это ужасно, а для него красиво, например?

– Я как раз недавно задумался об этом. О том, как он пытается передать… настроение, что ли. Из мёртвого сделать живое. Ужасно звучит.

– Может, он считает, что так делает мир лучше?

– Ох, Соня… Выходит какая-то сложная философия, а мы в нашей работе стараемся оперировать фактами. Я бы, конечно, очень хотел покопаться у него в голове, но, боюсь, такого научного метода ещё не придумали.

– Ну, я просто предположила. Хотела спросить ещё, не стала при всех. Вдруг это секрет? Я видела вашего Михаила в одном странном месте. Называется МОСХ…

– Ты была в мастерских у Язвицкого? Что ты там делала, бога ради? – Митя от неожиданности повысил голос и тут же наткнулся на укоризненный Сонин взгляд.

– Зачем так кричать? Я не знаю, кто такой Язвицкий. Главный там Владимир Ильм, меня Полина с ним познакомила.

– Это один и тот же человек. Извини. Просто не ожидал такое услышать. Я тебе летом рассказывал про нового подозреваемого. Как раз про него, Ильма. А теперь ты говоришь, что была в его… заведении.

– Случайно вышло. Я сама не ожидала. Кстати, там довольно интересно. А Владимир мне не понравился. Он шумный и наглый, хотя Полина от него в восторге.

– Полина в восторге от всего, что вызывает эпатаж и выходит за рамки приличия. Боже, я говорю как ханжа. Наверное, от Горбунова перенял.

– Или от моей мамы, – хихикнула Соня.

– Владимир непредсказуем и опасен. Я пытался предупредить Полину в Абрамцево…

– …И сделал только хуже. Она ещё больше заинтересовалась.

– Я не идиот, понял уже. Михаил там под прикрытием, присматривает за Язвицким.

– Он правда опасен? Может навредить кому-то?

– На него бумаг в полиции толщиной с роман Льва Толстого. В нашем деле Владимир тоже промелькнул пару раз в невыясненном пока статусе. И с Франком знаком, хотя оба это отрицают. Видишь, как всё переплелось.

– Значит, я тоже за ним присмотрю. Независимо от Михаила. Я, кстати, даже Полине не сказала, что у них там шпион из полиции. Это, наверное, не очень по-дружески, но я за неё очень волнуюсь.

– Соня, умоляю… Не надо рисковать. Миша справится.

– Она моя подруга! Единственная. У тебя разве нет друзей?

– Есть, конечно.

– Тогда ты должен понять, что значит переживать за близких.

– Как раз это я сейчас и делаю. – Митя вздохнул и в упор посмотрел на Соню, надеясь, что она догадается. Та смутилась и начала пристально рассматривать уже изученный вдоль и поперёк рисунок. Рыжий локон выбился из причёски, упав на лицо, и Мите вдруг захотелось протянуть руку и заправить его обратно. Соня его опередила.

– Какой-то замкнутый круг получается, – растерянно сказала она. – Вроде и одно истинно, и второе, а логичного умозаключения не выходит.

– Я тоже изучал логику. Иногда вывод кажется абсурдным, но потом понимаешь, что он верный.

– Этот Владимир – один ходячий абсурд. Но вдруг ты ошибаешься насчёт него? Помнишь, как ты весной предупреждал про Самокрасова, а теперь выходит, что он непричастен.

– Против Ильма нет прямых улик. Их в принципе нет. Просто есть необъяснимое плохое предчувствие. Этот человек умеет доставлять неприятности.

– Смотря какие. Ты, к сожалению, плохо знаешь Полину. Если она чем-то увлечётся, её невозможно остановить. Сейчас она увлечена Ильмом. Но это может быстро пройти, как проходило всё остальное. В любом случае, я думаю, до дня премьеры их спектакля лучше не вмешиваться.

– Двадцать девятого сентября, если я не ошибаюсь?

– Да. Меня, кстати, пригласили на выступление. Может, пойдём вместе?

– Соня, я бы с удовольствием посетил вместе с тобой любую постановку, даже эту нелепицу, которую они называют «новым перформансом». И, вероятно, я там буду, но не как зритель.

– А мне кажется, будет интересно.

– А я уверен, он в очередной раз всех шокирует. Хорошо, что тебя не было на летней выставке, где эпатажно выступил Язвицкий. Скандал был знатный.

– Ой, а что там случилось? – Соня в ожидании распахнула глаза и подалась вперёд.

Митя вдруг сообразил, что перед ним сидит невинная и хорошо воспитанная барышня, а не бывалый сотрудник полиции, и теперь сам смутился.

– Язвицкий вёл себя непристойно. Без подробностей. Боюсь, чего-то подобного следует ожидать и в театре.

– Точно надо идти, – убеждённо сказала Соня. – Может, Полина тогда поймёт, что он неподходящий человек. Кажется, я тоже заразилась от мамы. Нельзя лезть в чужую личную жизнь и указывать, что делать. Но если подруга делает опасный выбор, я должна её предостеречь.

– Может, у тебя получится тоже увлечь её учёбой? В университете много разных направлений.

– Надо подумать. Например, курсы медсестёр?

– Если ей больше понравится ставить уколы и препарировать умерших, я был бы только рад. Всё что угодно, только не этот скоморох.

– Я попробую. Но обещать не буду.

– Тебе самой нравится в университете?

– Очень! Там так интересно, не то что в гимназии. Студенты такие начитанные, весёлые, отзывчивые. Позаниматься предлагали дополнительно, если я не буду успевать.

Митя вдруг представил Соню в окружении радостных и самоуверенных юношей, вспомнил свои университетские годы и внутренне поёжился. В то время барышень среди учащихся были единицы, да и сейчас их ненамного больше. Каждая студентка, даже самая невзрачная, привлекала повышенное внимание.

– Соня, ты, пожалуйста, с ними… поосторожнее будь. Это вольная публика, не у всех достойное воспитание.

– Говоришь как моя мама.

– Как она, кстати, на твою идею отозвалась? Смирилась?

– Я пообщалась с папой, привела ему убедительные аргументы. И ей пришлось согласиться. А ещё я ходила в «Московский листок», но меня туда не взяли, даже стажёром. Сказали, что сначала нужно предоставить заметки или статьи. А где их взять?

– Напиши про что-нибудь интересное. Только не про наше расследование.

– Ну вот. А я надеялась. Придумала! Напишу про премьеру спектакля. Если ты предполагаешь, что там будет переполох, это как раз тема для газеты.

– Я лишь надеюсь, что обойдётся без рукоприкладства.

Проводив Соню, Митя задумчиво оглядел пустой Мишкин стол. Вернуть сотрудника или пусть ещё пошпионит? Никаких прорывных сведений Афремов пока не добыл, зато получал явное удовольствие от длительной творческой командировки. Как бы начинающий полицейский не сменил ненароком профессию. Или всё-таки подождать премьеры?

Так и не решив в голове эту проблему, Дмитрий перешёл к другим насущным вопросам.

– Семён, нам с тобой придётся ещё раз навестить родственников и знакомых всех жертв. Этот найденный набросок не даёт мне покоя.

– Думаешь, и другие рисунки имеются?

– Есть такое предположение. Не помешает проверить. Но если я и ошибаюсь, то лишний раз пообщаться тоже не повредит. Вдруг всплыли какие-то подробности или детали за это время.

– Шипова-то, вдова, бывшая хозяйка горничной Лазаренко, померла три месяца назад. Наследников нет, дом с молотка пустили, как и остальное имущество.

– Хотел бы пособолезновать, да больно неприятная старуха была. Ну, прислуга-то обычно при доме остаётся, может, вещи горничной и разобрали себе. В общем, работа нам предстоит хлопотная, времени много прошло, но сделать её надо.

– Да я разве против? – флегматично осведомился Горбунов. – Бог с ней, с Шиповой, земля пухом. А вот мадам Викторию я бы с удовольствием навестил. Ох, фемина…

Митя вдруг вспомнил пылкую владелицу ателье, которую не видел с весеннего Цветочного бала, и решил, что этот визит точно возложит на Семёна. Она, конечно, щедрая женщина и очень его тогда выручила, но эти её вздохи, взгляды, намёки, мурлыкающие интонации в голосе… Мадам явно желала чего-то большего. В очередной раз прикидываться перед ней непонимающим идиотом не хотелось. Пусть Горбунов с ней поговорит, раз сам так рвётся.

– Лев, а ты получил результаты экспертизы почерков из лаборатории графологии?

– Да, но порадовать результатами не могу. – Вишневский вытащил из стопки лист бумаги и зачитал: – «Исходя из анализа предоставленных экземпляров эпистолярного жанра и образцов почерка подозреваемых лиц, наши специалисты не могут всецело и безоговорочно соотнести какой-либо из них с эталонным образцом и уверенно констатировать исключительную принадлежность письма одному из субъектов».

– Проще говоря, или преступник хитрее, или его нет среди тех, кого мы отправили на проверку. Или вся это графология – обычное шарлатанство, – резюмировал Митя.

– Это новая наука, – слегка обиженно отозвался Вишневский. – Её методики ещё экспериментальны и вариативны.

– Без обид, Лев. Просто я ждал чего-то более определённого. Что ж, будем искать другие зацепки.

Глава 18,

в которой появляются божественные знаки

Бывший особняк вдовы Шиповой на Большой Никитской приятно удивил сыщика обновлённым фасадом и вымытыми окнами. Разительный контраст с тем, что Митя видел зимой. Въездные ворота и парадные двери дома были распахнуты настежь, во дворе стоял набитый мебелью и коробками грузовой автомобиль. Туда и обратно деловито сновали люди, перетаскивая вещи в дом. Не иначе как новые жильцы переезжают.

В суматохе на появление Самарина никто не обратил внимания, и Дмитрий, войдя внутрь, застыл в дверях, рассматривая преобразившийся холл. Особняк всего лишь сменил хозяев, а уже стал совершенно другим, несмотря на разбросанные повсюду коробки и царящий хаос. Стены были чистые и яркие, новая мебель – светлой и нарядной. Сверкал медным раструбом новенький патефон, возле него примостился на полу вязаный розовый заяц. И этот несуразный заяц почему-то окончательно убедил Митю в том, что теперь в этом доме всё будет хорошо.

Дмитрий вспомнил, как приезжал сюда в феврале, какими тоскливыми и мрачными были комнаты и коридоры, какой безрадостной и унылой казалась атмосфера. Вспомнил и лицо старухи Шиповой: её поджатые губы и морщины, образовавшиеся от постоянной брезгливой гримасы на лице. Нет, старуху было совсем не жалко. А вот горничную Настю, вторую жертву… Митя вдруг подумал, что, работай Анастасия в таком светлом доме с другими хозяевами – ничего плохого с ней бы не случилось. Не пришлось бы искать лучшей жизни и бежать в ночь, не успев собрать вещи. Кто знает, была бы она жива, сложись всё иначе?

– Посторонись! – прервал Митины размышления зычный бас.

Сыщик подвинулся, и рослые грузчики пронесли мимо него зелёный диван.

– Вы из аукционного дома? Заверить документы? – снова раздался за спиной голос, более спокойный и интеллигентный. Самарин обернулся. Обладателем голоса оказался невысокий мужчина около сорока: бородка «клинышком», чёрный сюртук, ворох бумаг в руках. Управляющий?

– Хозяин, шкап кудой нести? – Рабочие снова возникли рядом, с трудом волоча дубовый комод.

– Будьте любезны, в кабинет, налево, – махнул рукой мужчина.

«Значит, всё-таки владелец», – сделал вывод Митя, поздоровался и представился.

– Какие-то неурядицы с правами на дом? Неожиданно нашлись наследники? – заволновался новый собственник.

– Никаких проблем, – успокоил его сыщик. – Это старое дело бывшей горничной, к вам оно касательства не имеет. Скажите, остался ли в доме кто-то из прислуги вдовы Шиповой?

– Экономка, кухарка, дворник – все, кто здесь служил. Я предложил хорошее жалованье, и они согласились.

– Вы не возражаете, если я с ними побеседую?

– Если вам угодно. Женская часть прислуги на кухне – направо и по коридору до конца. Проводить вас не смогу, нужно присмотреть за разгрузкой вещей, сами понимаете.

– Не беспокойтесь, я найду дорогу.

Митя, лавируя между ящиками, направился по коридору. Одна из дверей вдруг распахнулась, и оттуда выбежал светловолосый мальчуган лет пяти. Чуть не врезался в сыщика, обогнул его и помчался к выходу, заливаясь смехом. Внешность мальчишки показалась Мите смутно знакомой. А когда вслед за ним выскочила миловидная девушка с криком: «Арсений! Туда нельзя!», Самарин вспомнил окончательно. Этих двоих он уже встречал в мае, на набережной. Надо же, какой всё-таки маленький город Москва.

Девушка вскользь бросила взгляд на Митю. В глазах её мелькнуло что-то похожее на узнавание, но сбежавший Арсений оказался важнее, и она бросилась за ним. Дмитрий улыбнулся и пошёл дальше. Милая. Добрая. Не та.

Экономка – пожилая и дородная – помогала не менее упитанной кухарке расставлять по шкафам посуду и утварь. На кухне творился такой же беспорядок, как и в остальном доме. Женщины выглядели подуставшими и, кажется, были рады небольшому отдыху.

– Полиция? – удивилась экономка. – Все знают, что у хозяйки случился сердечный приступ, царствие ей небесное. – Женщина сложила пальцы пирамидкой, и кухарка повторила жест. – Или вы что-то новое узнали?

– Нет, у меня вопросы по поводу другой персоны – горничной Анастасии Лазаренко.

– Насти-то? Так она ж, бедняжка, в начале года ещё сгинула. Вы наконец нашли убивца?

– Не нашли. Я пришёл узнать по поводу её вещей. Она ведь покинула дом в спешке и многие из них оставила здесь. Мы их тогда, зимой, осмотрели мельком, потому что не знали, что искать. Теперь знаем. Что стало с вещами?

Кухарка и экономка боязливо переглянулись.

– Так это… Что-то ценное, что ли, там было?

– Мы ничего не крали! Одёжа-то старая хозяйкина досталась!

– Послушайте, я не собираюсь вас в чём-то обвинять. Если вы взяли что-то из вещей себе, ваше дело. Меня это не волнует. Мне важно знать одно. Находили вы там рисунок? Настин портрет, на бумаге, карандашный набросок?

Прислуга облегчённо выдохнула.

– Не, рисунков не было. Так, женские побрякушки, одежонка. Ну не выбрасывать же добро. Родни-то у Настьки не водилось…

– Уверены, что не было?

– Точно.

– Ну, всего доброго, спасибо за помощь.

Женщины пожали плечами и снова принялись за работу.

* * *

Особняк коммерсанта Павла Барышкина на Тверской, напротив, казался если не заброшенным, то каким-то неухоженным, что ли. Дорожки к дому не подметены, кусты во дворе разрослись, трава пожухла. Привратник, открывший дверь, выглядел помятым и неопрятным.

– Павел Кириллович в семейной часовне, на обеденной молитве, – сообщил он Дмитрию. – Обычно заканчивает в два пополудни. Вам лучше снаружи подождать, он не любит, когда его отвлекают.

Памятуя о вспыльчивом нраве фабриканта, Митя решил последовать совету и присел на лавочку возле входа в часовню. Семейный храм, в отличие от особняка, выглядел очень чистым и аккуратным. Витражные окна переливались разноцветной мозаикой, а восьмигранные купола блестели золотом на ярком сентябрьском солнце. «Умеют всё-таки церковники преподнести свой “товар”», – отстранённо подумал Дмитрий. Вокруг часовни было тихо и благостно, как и полагается в богоугодном месте.

Через несколько минут входная дверь отворилась, и на улицу, медленно ступая, вышел благообразный старец – с длинной окладистой бородой, в простых штанах и рубахе, перемотанной на поясе верёвкой. Босиком. Благочестивый праведник? Таких часто приглашают помолиться в богатые дома. Считается, что блаженные притягивают счастье и достаток.

Старик подошёл ближе, и Митя, вглядевшись в его лицо, оторопел. Никакой это не старец. Павел Барышкин собственной персоной. Отец жертвы номер три. Постаревший, похудевший почти вдвое и отрастивший длинные волосы и бороду. Только по глазам и угадывался в этом немолодом человеке бывший шумный и грозный коммерсант.

– Доброго тебе дня, гость, – поздоровался Барышкин, чем ещё больше ошеломил сыщика.

Доброго дня? Он серьёзно, что ли?

– Здравствуйте, Павел Кириллович, – осторожно поприветствовал фабриканта Митя и представился.

– С хорошими ли вестями ты посетил меня?

Голос у «старца» был спокойный и вкрадчивый, голубые глаза смотрели безмятежно. Вряд ли нашёлся бы человек, осмелившийся сказать «нет» прежнему Барышкину. Но Митя и нынешнему не отважился бы. Кто знает, что кроется за этим спокойствием?

– Я, скорее, не с вестями, а с вопросами, – уклончиво ответил сыщик. – Я не отниму у вас много времени.

– Кто я, чтобы дать ответы? Червь земляной. Один лишь Господь имеет разумение и всезнание над всеми нами. Всё моё время принадлежит ему. Ни вам, ни другим бренным созданиям не отнять его у меня. Ибо кто усердствует Господу, тот воистину не должен радеть о всяческой смертной, обманчивой и тленной прелести мира сего.

Так. Кажется, налицо форма религиозной экзальтации. Скверно. Прежний Барышкин даже в гневе не выпадал из реальности. А этот сейчас где находится? В каких высших сферах?

Коммерсант по-прежнему был абсолютно спокоен. Руки его при этом суетливо двигались, крутя восьмигранную двойную пирамидку святого Диоса. Дорогая. Хрустальная. С острыми вершинами. У аристократов, как правило, эти кристаллы в золотой оплётке, которая смягчает контакт с божественным и не даёт пораниться.

Пальцы же и ладони Барышкина выглядели основательно исколотыми. Митя едва заметно вздохнул. Кажется, пришло время вспомнить почти забытое церковное воспитание.

– Благотворящий просящему даёт взаймы Господу, и он воздаст ему за благодеяние. – Митя обратился к памяти, воскресая в голове старые проповеди отца Фёдора. – Ибо чрез просящих нас о помощи милосердный испытывает сердца наши.

– Не может алкать сотворивший хлеб, не может жаждать сотворивший воду, не может быть болен источник здравия, – моментально парировал «старец». – Богу ничего от нас для себя не надобно, он ни в чём не нуждается.

– Творение дел добрых оказывает неизмеримую помощь в уклонении от дел злых. Ибо вряд ли кто-нибудь может уклониться от зла, не творя при сём блага, – отбил атаку Митя.

– Чтобы я не превозносился чрезвычайностью откровений, дано мне жало в плоть – удручать меня, – ответил Барышкин и сжал пирамидку. На его пальцах выступила кровь.

– Велика сила истины, и ничто в мире не может её одолеть. Из двух людей Бог выберет не того, кто внешне выглядит праведным, а того, у кого сердце исполнено здравой правды.

– Очи Господа обозревают всю землю, чтобы поддерживать тех, чьё сердце вполне предано ему.

– Так, – у Мити начало заканчиваться терпение, – Павел Кириллович, мы с вами можем бесконечно упражняться в богословии. Поверьте, у меня тоже богатый опыт по этой части. Давайте остановимся, и я освобожу вам время для служения Диосу, а вы моё – для службы государству. Меня интересует конкретная вещь. Рисунок. Портрет вашей дочери. Карандашом. На простой бумаге. Если вы видели или найдёте таковой в её вещах, я буду крайне признателен. Это бы очень ускорило наше расследование.

– Деяния ваши пустопорожни. Машеньку Диавол забрал за мои грехи. Не отмолить за всю жизнь теперь. Не ищите его на земле, ибо тело и дух его в геенне пламенной.

– Рисунок, Павел Алексеевич. Найдите его. А мы вашего диавола отыщем, в какой бы преисподней он ни обретался.

– С Богом бы отпустил вас, да глаз у вас… бесовской, – прищурился вдруг Барышкин.

Митя снова вздохнул и, не попрощавшись, пошёл к воротам.

Возле выхода дворник лениво подметал скопившийся на дорожке мусор.

– Никак с барином беседовали? – спросил он сыщика, прервав своё занятие.

– Если это можно назвать беседой…

Дворник понимающе хмыкнул.

– Давно он… такой? – поинтересовался Митя.

– Почитай, как младшенькую схоронил, – охотно отозвался мужичок. – Молится с утра до вечера. В её комнату не пускает никого, ничего там трогать не разрешает. Скоро вернётся, говорит, душа-то. Всё должно быть как раньше. А нам что? У их, баринов, кажный день новая причуда. То кричит как оглашённый, то поклоны бьёт. Жалованье платит – и то добро.

Дворник снова флегматично заскрёб метлой по камням.

Выходя из ворот, Митя оглянулся. Павла Барышкина возле часовни уже не было.

* * *

Квартира учителей Лопухиных, произведшая на Дмитрия тягостное впечатление в мае, тоже преобразилась. Чехлы с зеркал и мебели исчезли, недавняя беда не ощущалась так явственно, и даже маскарон на часах, по-прежнему раскрывавший рот, казалось, просто зевал.

Отец жертвы номер пять, Роман Лопухин, открывший дверь, уже не выглядел тенью себя самого, и все пуговицы на его сюртуке были застёгнуты ровно. Митю учитель сразу узнал, и в глазах его вспыхнула надежда.

– Вы нашли его?

– Увы, нет.

Сыщик в этот момент почувствовал себя негодяем, который отдёргивает руку от утопающего. Лопухин сник, но всё же пригласил Дмитрия в гостиную.

– Роман Сергеевич, мне искренне жаль вас расстраивать, но дело оказалось серьёзнее, чем мы ожидали. К настоящему времени убиты уже девять девушек, и нам сейчас как никогда нужно ваше содействие.

– Боже, какой кошмар. Он безумец… – Лопухин сжал руки. – Не понимаю, как земля терпит такое чудовище. Сколько ему нужно, чтобы остановиться?

– Полагаю, как минимум двенадцать. Надеюсь, до этого не дойдёт. Простите, что я спрашиваю о бытовых материях, но вы ведь разбирали вещи вашей дочери после того, как?..

Лопухин отреагировал спокойнее, чем ожидалось.

– Да, разумеется. Одежду отдали на благотворительность. Подруги Оленьки кое-что из мелочей на память взяли. А в чём дело?

– Вы не находили среди вещей рисунок? Портрет вашей дочери, карандашом, на простой бумаге?

– Рисунок? – Лопухин задумался. – Нет. У неё, знаете ли, к живописи душа не лежала. Никогда не любила рисовать, не интересовалась этим. А вот записывать – другое дело. Конспектов и заметок много нашли. Она все лекции из университета набело переписывала. И черновики сохраняла. И ещё… дневник вела. Мы случайно его обнаружили.

– Дневник? – заинтересовался Митя. – Там было что-то примечательное?

– Не знаю, – развёл руками Лопухин. – Я открыл, понял, что это, и не стал читать. И жена не стала. Всё-таки это личное. Думаю, Оленька не хотела бы, чтобы другие знали её секреты.

– Вам что – не было любопытно?

– Видите ли, я учу детей уважению к частной жизни и этическим границам. А если сам не следуешь заданным установкам – разве можешь считать себя хорошим учителем и честным человеком?

«Вот это выдержка», – восхитился про себя Дмитрий, но вслух сказал:

– Роман Сергеевич, нам очень нужен этот дневник. Может, вам, как отцу и преподавателю, неловко лезть в чужие тайны. Мне, как следователю – нет. Более того – возможно, там есть ключ, подсказка к обстоятельствам смерти вашей дочери. Понимаете?

– Как-то не думал об этом, простите. Я, конечно, его принесу. Только…

– Разумеется, всё изложенное там останется в рамках следствия и не будет разглашаться. И сам дневник я вам верну.

Лопухин встал и поднялся наверх. Митя огляделся в ожидании. Маскарон на часах по-прежнему зевал. На каминной полке улыбалась с фотографии в траурной рамке навеки восемнадцатилетняя Оленька. А рядом стояла ещё одна карточка – девочки лет шести, с такими же светлыми кудряшками, чем-то отдалённо похожей на Ольгу. Дмитрий нахмурился. Кажется, в этой семье был всего один ребёнок. Откуда вторая девочка?

Сыщик осмотрелся внимательнее и заметил ещё пару деталей, поначалу не бросавшихся в глаза. Красный мячик, выглядывающий из-под дивана. Исчёрканные цветными карандашами стены возле камина.

– Вот, возьмите, пожалуйста. – Вернувшийся Лопухин протянул сыщику толстую тетрадь. – Надеюсь, это поможет.

– Благодарю. Я верну его как можно быстрее, не волнуйтесь за сохранность. Роман Сергеевич, вы говорили, что у вас одна дочь. Но, мне кажется, в доме появился ещё один ребёнок?

– Да. – Учитель улыбнулся и перевёл взгляд на каминную полку. – Мы сами не ожидали. Отвозили с женой Оленькины вещи в Воспитательный дом, а там эта девочка. Она была так похожа и так смотрела… Мы не смогли оставить её в интернате. Наденька. Надежда… Они с супругой сейчас гуляют. Это такое чудо. Танечка-то моя уже не смогла бы выносить дитя, но тут сам Диос нам послал знак.

– Я… рад за вас. – Митя проглотил неожиданный ком в горле. – Думаю, Оля бы тоже поддержала. Вы с женой очень хорошие люди.

– Оленька всегда будет с нами. Прошу вас, найдите это чудовище. Такое не должно повториться больше.

– Я постараюсь. Всего доброго.

Митя вышел на улицу и с удовольствием вдохнул прохладный сентябрьский воздух. Почти девять месяцев прошло с того дня, как он стоял на Лубянской площади первого января, рассматривая заледеневшую Снегурочку под ёлкой. Девять месяцев. За это время женщина успела бы выносить ребёнка. А что успел он, Дмитрий Самарин?

Нашёл девять мёртвых барышень. Обнаружил несколько важных зацепок. Понял план действий душегуба. Допросил нескольких вероятных подозреваемых. А толку-то? Удивительно, что остальная работа при этом шла как по накатанной. Показатели Убойного отдела выглядели не хуже остальных, если бы не это дело. И, сдавая ежемесячные отчёты, Митя то и дело ловил вопрошающий взгляд Ламарка: вижу, мол, что хорошо работаете, а с Визионером как дело движется?

Никак, по большому счёту. Не даётся.

А жизнь-то продолжается. Вон, дом Шиповой зажил новой жизнью, Барышкин сменил гнев на милость, а Лопухины нашли надежду в найденной сиротке. У всех что-то в жизни поменялось. А в твоей жизни, Самарин, что нового произошло? В чём ты изменился за это время? Что приобрёл?

Митя прикрыл глаза, и в голове тут же возник Сонин образ. Как она смеётся и кружится в танце, как заправляет непослушный локон за ухо, как болтает ногами, сидя на скамейке, и какие тонкие у неё щиколотки… Близкая. Недосягаемая. Желанная.

Как бы хотелось разделить два самых важных дела в жизни. Покончить, наконец, с Визионером и рассказать Соне, как она для него дорога. И не важно, кто там встанет на пути – суровая Анна Петровна или всё светское общество. Плевать. Ему нужна эта девушка.

Но почему-то выходит так, что два ключевых события идут рука об руку. Не разберёшься с одним – не подступишься к другому. Митя вдруг представил, как бы могло выглядеть недалёкое будущее. Он ловит преступника, Ламарк жмёт руку, градоначальник Русланов улыбается и повышает в звании. А то и даёт медаль. Фото в газетах. Восторженные отзывы. Загорская-старшая становится благосклонной и смотрит на него совсем иначе. Как на Ирецкого или Башмакова, например. Предложение. Свадьба. Счастливый конец. Так это должно выглядеть?

Митя сжал зубы, пытаясь представить себе развитие событий. Увы, Соня в белом платье перед глазами не возникала. Зато поочерёдно появлялись девять мёртвых барышень и смотрели с укором. А потом почему-то вспомнилась старушка Зубатова с весеннего бала, с напутствием о том, что вначале придётся побороть собственных демонов, прежде чем идти на главного злодея.

Каких демонов, чёрт побери? Безумная бабка. И мысли у неё такие же одержимые.

Митя выдохнул, мысленно отмахнулся от девяти мёртвых девушек и сосредоточился на трёх оставшихся.

Нет. Хватит. Ни одна больше не должна погибнуть. Иначе эти девять месяцев прожиты зря. И нет ничего впереди. Ни любви, ни признания.

Глава 19,

в которой полезная ноша оказывается бесполезной

– Флигель-то Царицын сгорел, не дождался сноса. Двое беспризорников там и задохлись, ночевать залезли. Горемыки… – Горбунов докладывал о том, как обошёл «свою» часть родственников жертв.

– А отчего пожар случился? – поинтересовался Митя.

– Да кто ж разберёт. Может, грелись, а может, и поджёг кто. Концов не найти уже. Хитровка.

Сыщик постучал карандашом по листу, на котором составил список из девяти барышень. «Плюс», обозначающий найденный рисунок, стоял пока только напротив последней, Ирины Витушкиной. Возле второй, Насти Лазаренко, и пятой, Ольги Лопухиной, красовались жирные «минусы», а Машу Барышкину (третью) Дмитрий пока отметил знаком вопроса. Но что теперь делать с Царицей (она же четвёртая жертва – Анна Горелых)? Митя, поколебавшись, обозначил её «нулём». Если рисунок в сгоревшем флигеле и был, об этом уже никто никогда не узнает.

– Понятно. В Воспитательный дом наведался? Что там по шестой, Елагиной?

– Был. Тоже глухо. Пепиньерки-то, сокурсницы её, разъехались по губерниям. Со старшой их наставницей поговорил. У них там процедура простая в таких ситуациях. Одёжа казённая – в стирку да на вырост другим сиротам, а бумаги, ежели родственников нет, – в топку. Никто их толком и не смотрел, сожгли всё.

– Ясно. – Митя поставил ещё один «ноль». – Седьмая, Матрёна Фиорина?

– С роднёй её поговорил. Никаких рисунков не находили.

Сыщик вздохнул и нарисовал «минус». Определённо, картинка не складывалась.

– Полагаю, с первой, Прасковьей Молчановой, та же история?

– А вот не скажи, – усмехнулся Горбунов. – Я с подружкой её, Катериной, побеседовал. Прося-то, если помнишь, по письму из деревни в дорогу собралась и все вещи сложила. Где они сгинули – одному душегубу известно. Катерина уверена, что рисунка там не было… Но! – Семён поднял указательный палец и сделал драматическую паузу.

– Что? Да не томи уже!

– Его там и не могло быть. Но сама картинка была.

– Как так? Не понимаю.

– Катерина вспомнила, что около года назад дело было. Гуляли они вдвоём и проходили по какому-то мосту. Там художники сидели. И Прасковья одному из них приглянулась, он её попросил попозировать тут же, на пару минут. Сделал набросок и хотел ей подарить, но Прося, говорит, засмущалась сильно и картинку не взяла. А портрет хороший был. По описанию точь-в-точь как у Витушкиной.

– Что за художник? Как выглядел? – разволновался Митя.

– Эк ты засуетился, – понимающе кивнул Горбунов. – Плохо она помнит, почти год прошёл. Ни лица, ни роста. Он же на земле сидел. Просто, говорит, был старичок. Безобидный. Рисовал и расспрашивал немного, кто она да откуда.

– Знаем мы таких старичков. Мастер маскировки.

– Скорее всего. Вряд ли настоящий старик за такое бы взялся. Тут силы нужны.

– Возражаю, – откликнулся Вишневский со своего места. Оказывается, следил за разговором, не отрываясь от бумаг. – Январское дело Миропольского. Восемьдесят лет, изрубил топором соседа и скрылся. Немощность не всегда сопутствует старости. А в состоянии возбуждения человек на всякие действия способен. Может быть, зря мы ограничиваем предполагаемый возраст преступника? Я тут подумал. Старик в состоянии поднять топор и тем более сделать смертельную инъекцию, но вот на что он вряд ли способен в силу возраста, так это… – Вишневский выразительно посмотрел на коллег, не решаясь озвучить вслух пикантную подробность.

Всё, что касалось отношений между мужчинами и женщинами, вгоняло обычно невозмутимого Льва в краску. Митя подозревал, что сотрудник рискует до конца жизни остаться непорочным холостяком, если и дальше продолжит жить с мамой. Родительница Вишневского отличалась завидным здоровьем и неуёмной энергией, направленной в основном на алчных девиц, вьющихся над её «кровиночкой». Усилия по отсеиванию недостойных барышень не мешали матушке Льва периодически вздыхать о внуках.

– А… О! Так ты про баб, что ли? – расхохотался Горбунов. – Старый конь борозды не попортит, потому что плуг рассохся? А что, дельная мысль!

– Почему мы не рассматривали её раньше? – нахмурился Дмитрий. – Старики, как правило, выглядят безобидными и не вызывают опасений. Я, конечно, предполагал половое бессилие убийцы, но чтобы в силу возраста…

– Вот! – обрадовался Семён. – Оттого-то все девки и нетронутые были! У старого сморчок трухлявый! Хрен обмяк, морква сопрела, шишка…

– Семён, мы поняли, – остановил Горбунова Митя.

Вишневский зарылся в бумаги. Наружу торчала лишь чёрная макушка и кончики полыхающих ушей.

– А на каком мосту это было, Катерина помнит? – вернулся сыщик к разговору.

– Увы.

– А если преступник перемещается и не сидит на одном месте? Что ж теперь, проверять все мосты? Сколько их там?

– Основных двенадцать, – приглушённо подсказали всё ещё красные уши с соседнего стола.

– Спасибо, Лев. И тебе, Семён. Две из девяти – уже хоть что-то. Нужно только к купчихе съездить. Вдруг и там что найдётся.

Митя оставил коллег и зашёл в свой кабинет. Стол, заваленный документами, недвусмысленно напоминал, что работы не убавилось. Почти половину бюро занимали бумаги по делу Визионера. Сверху лежал дневник Оленьки Лопухиной. Митя взял его в руки, рассеянно пролистнул страницы. Может, домой забрать? Тут совершенно нет времени на чтение. А надо ещё в дом купчихи Сушкиной заехать. Две из девяти – просто совпадение? Для выборки маловато. Нет, купчиху тоже надо проверить. И если там ничего не найдётся, можно ставить на этой версии крест. На содействие и здравомыслие Павла Барышкина, судя по всему, можно не рассчитывать.

– Митя, привет! Я не помешала?

В дверях возникла знакомая рыжеволосая голова.

– Здравствуй, Соня, заходи.

– А я вот мимо шла с занятий и решила заглянуть.

Соня бесхитростно улыбалась, и Митя тоже улыбнулся, принимая игру. Оба прекрасно знали, что прямой путь от университета к Сониному дому пролегал совсем по другому маршруту.

– Очень рад тебя видеть, но, по правде говоря, я как раз собирался уходить.

– Ну вот…

Соня вздохнула и надула губы, привычным жестом заправила за ухо непослушный локон. Выглядела она при этом такой расстроенной, что у Мити вырвалось само собой:

– Хочешь поехать со мной?

– Правда? Хочу! Мы поедем к подозреваемому? Или к свидетелю? По делу Визионера, да?

– По нему. Надо съездить в один купеческий дом. Я надеюсь найти там ещё один рисунок.

– Конечно, я с тобой! А других рисунков ты ещё не нашёл? А кто их автор, вы не узнали? А…

– Так, – притормозил вдруг Дмитрий. – Анна Петровна не будет волноваться, что ты задержалась с занятий?

– У нас отменили последнюю пару, преподаватель заболел. Она и не заметит.

Самарин покачал головой. В груди кольнул лёгкий укол совести. Обманывать нехорошо. Но Соня так обрадовалась и так нетерпеливо стучала каблучками по полу, что Митя задавил неуместное чувство.

Он уже было направился к выходу, когда обнаружил, что всё ещё держит в руках дневник. Сыщик рассеянно выдвинул верхний ящик стола, положил туда тетрадь и заметил лежавший внутри ручной фонарь. Взять – не взять? Митя бросил быстрый взгляд в окно. Там ярко светило солнце, отбрасывая блики на мебель и подсвечивая золотом Сонины волосы. Глупость полная – брать фонарь среди бела дня. Но, как говорят, полезная ноша карман не тянет. Пригодится.

* * *

– Эй, есть кто-нибудь дома?

Митин голос эхом разлетелся по пустому особняку купчихи Сушкиной. Странно, что тут никого нет. По завещанию дом достался младшей сестре Лидии Потаповны. Неужели до сих пор не вступила в наследство? И куда делась прислуга?

Митя для приличия постучался и, не дождавшись ответа, вошёл – благо входная дверь оказалась не заперта. В доме было сумрачно и пыльно. Сквозь щели от закрытых деревянных ставень пробивались узкие солнечные лучи. Мягкая мебель стояла в чехлах. Тишина. Лишь изредка хлопала где-то вдалеке створка окна, и носился по комнатам лёгкий сквозняк, лениво шевеля шторы.

– Эй! – крикнул сыщик ещё раз и сделал пару шагов внутрь. – Соня, может, тебе лучше остаться снаружи? Не нравится мне тут.

– Просто заброшенный дом. Тут никого нет, чего бояться? – Софья провела пальцем по поверхности бюро. – Пыльно как.

– Это и странно. Если дом заброшен, почему двери открыты? Эй!

– Кто там? Иду я, иду! – раздалось вдруг сверху. На лестнице появился запыхавшийся толстячок и практически скатился по ступенькам. – Что вы так кричите? Сами опоздали, вы ещё вчера должны были явиться!

– Мы? Неужели? – удивился Дмитрий.

– Ну не я же! Я в газовые эти агрегаты не полезу. Ваша работа! Давайте уже, отключайте, что надо, а я пока бумаги подпишу. Где они? У вас, барышня?

Толстяк был очень словоохотливый и раздражённый. Плотной комплекцией и деловитостью он чем-то напоминал бобра. Невольное сравнение дополняли передние зубы – крупные и немного торчащие вперёд.

– Погодите, любезный, – осадил его сыщик. – Вы, кажется, нас с кем-то спутали. Мы из полиции, из Убойного отдела.

– А… – Толстяк запнулся на полуслове, достал из кармана большой клетчатый платок и вытер вспотевший лоб. – Извините, бога ради. Я в такой суматохе. Описи составляю наверху, вот и не услышал сразу. На стремянку залезть пришлось, а я высоты боюсь, между прочим! Пока все книги перепишешь… Прислугу-то рассчитал уже, один тут кручусь. А надо газ ещё отключить, эти бездельники из газовой компании никак не дойдут, уже не знаю, как их застращать…

– А вы, простите, кто? – прервал Митя поток слов.

– Ох, я такой рассеянный, даже не представился. Казюков я, поверенный Ульяны Потаповны. Наследственное имущество вот в порядок привожу.

– Что-то не похоже на порядок, – наморщила нос Соня и продемонстрировала стряпчему пыльный указательный палец.

– Документы у вас имеются?

– Конечно! – засуетился Казюков, достал из-за пазухи бумаги и протянул сыщику. – Вот паспорт, доверенность, разрешение от владелицы. Всё по установленной форме. Уполномочен, так сказать, легально.

– А где же сама Ульяна Потаповна? – поинтересовался сыщик, внимательно изучив документы. И правда подлинные, вопросов нет.

– Так я о том и говорю! На похороны сестры, стало быть, прибыла, посмотрела особняк, понравился. Бумаги подписала. Но переезжать пока повременила – к зиме, говорит, ещё свои дела уладить надо, не к спеху переселение затевать. У ней там тоже хозяйство большое. Сызранские мы. Я в Москве вообще впервые. Ужасный город, ужасный. Столько людей… Почему все такие необязательные и непунктуальные? У нас-то в Сызрани по всяким трубам главный – старик Михалыч, ему четвертушку местной принесёшь, и сразу всё…

– Вы, кажется, отвлеклись. Так Ульяна Потаповна поручила вам провести ревизию имущества и закрыть дом на зиму?

– Ну да! Я ж о том и говорю! Всё один, всё один. Сам дурак. Надо было сначала опись сделать, а потом уже прислугу отпускать. Думал, помощника найму. Куда там! Такие цены ломят. Откуда в Москве такие цены? Чай, не столица же, а замашки экие… Ну, драгоценности-то и деньги барыня увезла, документы я с посыльным ей отправил. Электричество в дому отключили уже, чего деньги зазря тратить. А вот газ этот – что с ним делать? У нас газу нет, углём сподручнее как-то. Сланцы ещё горючие. Возле города, знаете, месторождение открыли…

– Документы какие отправили? Все бумаги, которые были в доме? – Митя понял, что сейчас они с Соней рискуют выслушать всю историю Сызрани, с момента основания.

– Да куда ж все! – Толстяк ничуть не обиделся, что его перебили. – Только нужные – купчие там, расписки, домовые книги. А всякие письма да заметки – зачем их возить? Почта-то по весу берёт, а их там пудов пять всяких бумажек. Так я в подполе сложил в коробках. Подпол тут хороший, сухой. Чай, за зиму не попортятся. Знаете, у бабки моей, царствие ей небесное, как-то подпол затопило и…

– Где подвал?

– Так на кухне. Я всё аккуратно сложил, вы не думайте. У Лидии Потаповны там порядок был. Соленья по годам расставлены, одёжа сезонная в нафталине в сундуках. Хозяйственная женщина была, земля ей пухом. И Ульяна Потаповна такая же. У них это семейное. Знаете, батюшка их, помню, лет пятнадцать назад…

Митя мысленно отключил слух, чтобы не засорять голову словесными излияниями стряпчего. А Соня слушала внимательно и даже кивала и улыбалась в нужных местах.

Кухня, куда обоих привёл говорливый Казюков, отличалась большими размерами и богатым набором утвари. Судя по габаритам купчихи, с аппетитом проблем у покойной не было. Готовить тут любили. Сейчас, правда, едой тут и не пахло. Деревянные столешницы матово блестели, аккуратными рядами свисали медные сковородки и ковшики. И хлопала на сквозняке створка окна.

– Ох, и плотника же ещё найти надо. Раму тут перекосило, и ставень сломан. У вас нет знакомого плотника? Так оставлять нельзя. А если залезет кто? А вам эти бумаги зачем? Что хотите найти? А, тайна следствия, понимаю, понимаю. Подпол тут, надо за кольцо потянуть. Вы уж сами, крышка тяжёлая, а я совсем без сил.

Соня смотрела, как Дмитрий потянул за железное кольцо и откинул толстую крышку люка, которая повисла на петлях, слегка покачиваясь. Из открывшегося входа в подвал пахнуло прохладным запахом земли, древесины и старой картошки. Внутри была абсолютная темнота, и Соня заметила, как нервно дёрнулось лицо у Мити.

– Электричество, значит, отключили? – сухо поинтересовался он.

– Ну да, ещё вчера. Но тут есть керосиновая лампа, я вам одолжу. Там сразу слева полки, и на них коробки с бумагами. Даже искать не надо. Вы с барышней вдвоём всё быстро найдёте.

– А я думал, вы сами. Вы же их туда сложили, может, и обратно достанете?

– Я могу одна спуститься, мне несложно, – вызвалась Соня.

– Не стоит вам, барышня, тяжёлое таскать, вредно это. А я в подпол, уж простите, больше не полезу. Ступеньки крутые шибко. Я и так спину сорвал, пока тут хлопотал. Мне ещё пятьсот книг в опись внести и главного по газу дождаться. Так что вы уж сами как-нибудь. Лампу возьмёте?

– Не стоит. У меня есть фонарик.

Митя достал небольшой фонарь и повернул рычажок на корпусе. Яркий жёлтый луч осветил уходящие вниз ступеньки.

– Экая хорошая штука, – одобрил Казюков. – Мериканская, поди?

– Соня, тебе лучше тут подождать. – Голос у Мити по-прежнему был очень сухой и бесстрастный. А вот лицо бледное. – Я быстро.

– Вот ещё! А кто фонарик держать будет, когда ты коробки понесёшь?

– Ну хорошо, – вздохнул сыщик. – Я иду первым, ты за мной. Смотри под ноги, не торопись, ступай осторожно. Дай руку.

Медленно они спустились по ступенькам. Казюков наблюдал, придерживая тяжёлую крышку.

– Нормально прошли? – крикнул он сверху. – Полки видите?

– Всё хорошо, видим! – ответила Софья.

– Вот слева бумаги и лежат! Я наверх пошёл. Кочергой вон подопру дверцу, чтоб не упала. Позовите, как закончите!

Пальцы у Мити были почему-то очень холодные. «Наверное, оттого, что в подвале прохладно, – подумала Соня. – Или?.. Он же темноту не любит. Вот у Франка тогда перед хранилищем такое же лицо было. Растерянное».

Соня не стала комментировать догадки вслух, лишь сильнее сжала Митину руку. Луч фонаря высветил ровные ряды банок с огурцами и вареньем и чуть подальше – картонные коробки, на которых ровным почерком значилось содержимое: «Письма», «Заметки», «Всякое».

– С чего бы начать? Как думаешь? – спросил сыщик.

– Я бы начала со «Всякого», – предложила Соня.

– Согласен.

Дальнейшее произошло очень быстро. Что-то мягкое и маленькое ткнулось девушке в туфлю и пискнуло. Соня посмотрела вниз, заорала, дёрнулась вбок и толкнула Митю. Да так неловко, что он выронил фонарик. Тот металлически звякнул о каменный пол, подпрыгнул, ударился снова. Раздался хруст разбитого стекла. Свет погас.

И тут же следом наверху хлопнула створка окна. На этот раз очень сильно. Что-то проехало по полу и свалилось с железным звоном. Видимо, кочерга. А за ней с грохотом упала на место крышка люка.

В полной темноте Соня почувствовала, как бешено бьётся сердце и шумит в ушах. Она изо всех сил сжала Митину руку. Пальцы у него стали совсем холодными.

– Митя? – Соня ощутила, что за эти несколько секунд сама покрылась ледяной испариной.

Так, надо взять себя в руки. Ничего страшного не произошло.

– Ты в порядке? – Голос у Мити был глухой и хриплый. – Что случилось? Не ушиблась?

– Нет, я просто… Немного испугалась.

– Понимаю. Не волнуйся, я сейчас зажгу спичку. Можешь отпустить мою руку?

– Да, прости. – Соня неохотно расцепила пальцы.

Через мгновение чиркнула спичка, осветив обоих. Лицо у Мити было хмурое, взгляд он отводил в сторону.

– Я сейчас проверю фонарик, стой на месте. – Он нагнулся и зашарил рукой по полу. Зажёг новую спичку. Потом снизу донеслось: – Проклятье! Извини.

– Ничего. Я бы тоже ругалась. Совсем сломался, да?

– Лампа разбита. – Митя поднялся с фонарём в руке, бросил сгоревшую спичку и зажёг следующую.

– Это я виновата. Прости, пожалуйста!

– Соня, всё в порядке, ты ни в чём не виновата. Это просто случайность.

– Понимаешь, мне в ногу ткнулась мышь…

– Ты боишься мышей?

– Не очень. Просто это было неожиданно, вот я и дёрнулась.

– Главное, что ты цела. Сейчас выберемся отсюда и возьмём лампу.

– Крышка упала. Она тяжёлая и захлопнулась, наверное.

– Попробую поднять. – Дмитрий зажёг очередную спичку.

Соня вдруг увидела, что в коробке их больше не осталось и что рука с огнём слегка дрожит. Да что ж такое! Соня, повинуясь порыву, обхватила Митину руку правой ладонью и для верности – ещё и левой.

– Митя, послушай. Посмотри на меня!

Он наконец поднял глаза. Совсем чёрные. Это было немного страшно, но ещё больше пугало выражение лица. Отчаянное. Хотя Дмитрий тщательно пытался это скрыть.

– Всё будет хорошо. – Соня постаралась говорить успокаивающе и убедительно. – Я вижу, что тебе… неуютно. Расскажи мне. Я не буду смеяться, правда. Я же чувствую, что у тебя что-то случилось. Наверное, очень давно…

– Ничего не случилось, Соня. Сейчас не время. Сначала надо выбраться отсюда.

– Нет! Сейчас как раз нужное время! Потом ты снова закроешься. Я же друг, я хочу помочь. Пожалуйста, объясни мне. Тебе станет легче.

Огонёк опасно подобрался к пальцам, и Соня аккуратно его задула, но рук не разжала.

– Закрой глаза, – попросила она. – Представь, что мы… на балу. Помнишь весенний бал? Как там было красиво, столько огней, музыка. Помнишь?

– Помню.

– Вот. И мы просто танцуем и говорим обо всём. Знаешь, я правда мышей не очень боюсь. А вот пауков очень. Их, наверное, тут много в подвале. Но я стараюсь об этом не думать. И потом – ты же рядом, поэтому мне не очень страшно. Я тебе доверяю. А ты?

– Конечно.

– Расскажи мне. Я всё пойму. Я здесь, я с тобой… Что с тобой случилось? И когда?

– Три… – Митя прервался. Вздохнул. Соня сжала ладони сильнее. – Три года назад…

Глава 20,

в которой тьма начинает разговаривать

«Я здесь, я с тобой, – вкрадчиво нашёптывала тьма, – пусти меня».

Когда она обрела голос? Кажется, к исходу первых суток? Или раньше? Сейчас сложно вспомнить. Под землёй, без солнца, время течёт совсем по-другому. Минута кажется часом, а часы тянутся как бесконечные рельсы железной дороги. Вязко и монотонно.

Это в первые минуты, прокашлявшись от песка и пыли и убедившись, что серьёзных повреждений нет – так, ушибы и царапины – Митя обрадовался, что жив. И лишь позже понял, что оказался в ловушке. А потом пришла тьма. И заговорила. А с утра было такое яркое солнце…

…Солнце слепит с густо-синего неба, и спрятаться от него некуда. Даже здесь, на дне глубокого окопа, от него не найти спасения. Почти нет тени. Солнце в зените. Сейчас, в разгар дня, оно кажется обманчиво жарким. Но как только светило скатывается за вершины, приходит холод. В горах всё нагревается и остывает одинаково быстро. Жухлые жёлтые травинки, которые днём изнемогали от зноя, утром покрыты ледяной изморозью.

Здесь, в окопе, по крайней мере есть подобие прохлады. И нет вездесущего фельдфебеля Ефимова. Митя размеренно протирает ветошкой, смазанной в деревянном масле, свою «мосинку». С ней и так всё в порядке, но спокойно отдыхать в одиночестве фельдфебель не позволит. Не в его правилах.

Митя смотрит на свои руки – загорелые до черноты, с обломанными, грязными ногтями. Руки кажутся чужими, незнакомыми. На ноги смотреть ещё хуже – бурые, в мозолях и волдырях. Сапоги стоят рядом, а заскорузлые портянки в них вызывают отвращение. С водой тут беда. Речки высохли, родники попадаются редко. Вода – лишь для питья и технических нужд. Мытьё и стирка – это роскошь.

Воды нет. Зато есть проклятое солнце. Теперь его сослуживцы, даже некогда бледнолицый финн Арви, сравнялись цветом кожи с кавказцем Алиханом. Все на одно лицо. И пахнут одинаково. И он такой же.

Сейчас бы провести ладонью по ледяной, заиндевевшей траве, почувствовать пальцами холодные колючки, упасть в них лицом… А восемь часов назад, глядя спросонья на белёсые в предрассветном сумраке травинки, Митя мечтал совсем о другом – лечь на нагретые солнцем камни, чтобы хоть немного согреться.

Странное всё-таки создание – человек. Всегда желает противоположных вещей.

Солдат на войне привыкает ко всему. И от всего же устаёт. Однообразие – враг всего живого и думающего. Цикличность и монотонность любого превратят в животное. Больше месяца их подразделение преодолевало невысокие горы, а потом межгорное плато. Длинный привал после долгого перехода поначалу казался благом, но теперь все устали от безделья и ожидания.

Их пехотную роту оставили в арьергарде, прикрывать тылы на всякий случай. Глеб Шталь со своим передвижным лазаретом остался далеко позади. Основные силы – в первую очередь магические – ушли вперёд и сейчас уже должны были добраться до Семиградья и соединиться с остальными. Операция «Волшебный круг». Простых солдат, понятно, в подробности не посвящают, но слухи просачиваются. Мол, магов и мощные артефакты свезли, чтобы задействовать новое разрушительное чудо-оружие, которое раз и навсегда покончит с этой войной.

Сегодня. Это должно случиться сегодня. В пяти километрах на запад, где поднимается Семиградский горный хребет. Даже фельдфебель Ефимов отдыхает, не придумав, чем занять подопечных. В первые дни он ещё пытался заставить солдат укреплять окопы, но потом и на это плюнул. Местность тут и так удобная, изрезанная высохшими руслами рек и речушек, с естественными глубокими оврагами, которые за сотни лет расширил ветер. Рыть каменистую твёрдую почву сапёрными лопатками – бесполезное занятие.

Ефимов сегодня благодушен. Солдатики прикатили и поставили перед окопом сломанную телегу, накидали туда сухой травы поверх мешков с песком и теперь валяются в ожидании. Передают друг другу кувшин с козьим молоком и самокрутку. Внизу до Мити доносятся лишь обрывки фраз и слабый запах дыма.

– Самарин! – Сверху, частично загораживая солнце, вдруг возникает голова. – А ты чего тут сидишь один, отстраняешься от товарищей?

– Занимаюсь чисткой вверенного оружия, господин фельдфебель.

– Дурак ты, рядовой Самарин. Самое интересное пропустишь! Такое событие раз в жизни бывает.

– Я не любитель зрелищ, господин фельдфебель.

– Не любитель он. А-а… Ты ж у нас идейный, церковник. Осуждаешь, поди?

– Никак нет, господин фельдфебель.

– По глазам вижу – осуждаешь. А зря. Я сам, между прочим, верующий. Но для благого дела и святыню тронуть не грех. Ради победы, Самарин, ничего не должно быть жалко. Понимаешь?

– Так точно, господин фельдфебель.

– Ну и сиди там. Детям своим и рассказать-то тебе будет нечего. – Ефимов сплёвывает на дно окопа. – Мундир потом мой парадный в порядок приведи. Чую, пригодится скоро.

– Будет сделано, господин фельдфебель.

Митя продолжает протирать мягкой тряпкой винтовку. Нет, с Ефимовым вступать в спор не стоит. Может, им наверху виднее, но Митю не покидает ощущение, что происходит что-то неправильное, недопустимое, оскорбительное.

Семиградье – место силы с тех пор, как здесь окончил свои дни Диос Чудотворец. И пусть нет на этой земле его могилы, каждый камень, каждое деревце хранят память. Это место – святое, сакральное. Понятно, почему для финального удара выбрали именно его. Но нельзя же так – использовать эту мощь для того, чтобы пустить в ход смертоносное оружие. Неужели никто не понимает?

Победа. Победа, конечно, нужна. Но такой ли ценой? Говорят, немецкие маги применяли тёмные ритуалы для усиления армии. Надо, мол, показать им, что наши не хуже. Вот и придумали сверхсекретное оружие невиданной силы.

Опасно затевать игру с Богом на равных. Но разве кому объяснишь? Все хотят закончить войну как можно скорее. Все устали. Все надеются на чудо. Кто он такой, чтобы их разубеждать?

Митя наклоняется вниз, чтобы сложить принадлежности для чистки в брезентовый мешочек, и в этот момент всё пространство вокруг заливает ослепительно белым светом. Такое ощущение, что взорвалось солнце.

Что за?..

Сияние немного блёкнет, и сразу же пространство накрывает низкий гул, переходящий в рокот, стремительно накатывает звуковая волна. За доли секунды грохот становится невыносимым, и Митя успевает лишь, как учили, закрыть уши и открыть рот. Артиллерия? Авиация? Что это, чёрт возьми?

Последнее, что он видит – летящая в окоп телега.

Тишина. Темнота.

Через какое-то время он приходит в себя. Рот и горло забиты хрусткой песчаной крошкой. Митя долго и надрывно кашляет, пытаясь прочистить лёгкие, так что в итоге во рту появляется солоноватый привкус крови. Темно. В ушах до сих пор стоит звон. Руки-ноги вроде на месте. Левую ступню чем-то прижало. Митя шарит вслепую, пытаясь разобраться. Похоже, винтовка. Упала плашмя, и с краёв её тоже чем-то придавило, не пошевелить.

Стоп. В кармане же были спички. Митя, извернувшись в тесном пространстве, достаёт коробок и зажигает одну. Царапая ногтями землю, выдёргивает винтовку и освобождает ногу. Вроде без перелома, просто ушиб. Побаливает голова, спиной о стенку тоже хорошо приложило. Но в целом ерунда. Могло быть хуже.

Вторая спичка. Он осторожно проводит рукой вокруг себя, пытаясь понять размеры… убежища? Или узилища? Сверху под наклоном нависает дно телеги. Упала с креном, перегородив окоп, и тем самым, видимо, спасла ему жизнь. Хорошо ещё, что сидел, а не стоял. Иначе бы эта телега просто проломила ему череп. Слева и справа – завалы земли и камней.

Митя осторожно стучит по днищу. Звук глухой. Пытается приподнять «потолок». Куда там! В повозке ведь были мешки с песком, сено и… сослуживцы с фельдфебелем Ефимовым. Они ведь всё ещё там? Живые?

«Эй! Слышите меня? Я тут!» – Митя кричит и колотит в доски. Тишина. От голоса лёгкие снова взрываются надсадным кашлем. Вода. Была же вода во фляге. Митя вдруг понимает, что всё это время фляга давит на поясницу сзади. Открывает и жадно пьёт, но вовремя себя останавливает. Фляга почти полная, но кто знает, сколько придётся тут ждать помощи?

Очередная спичка. Митя снова осматривает убежище более внимательно. В плане выходит прямоугольный треугольник. Небольшой. Можно немного вытянуть ноги, а вот встать уже не получится. «Мосинку», отцепив штык, он ставит рядом, и та упирается в «потолок». Выходит, высота укрытия около метра тридцати.

В одном из углов сверху пламя начинает дрожать. Значит, какой-то приток воздуха есть, и шанс задохнуться невелик. Что ж, неплохая новость. Новую спичку Митя тратит на поиски чего-нибудь полезного. Мешочек с сухарями. Некоторые рассыпались по земле, и Митя бережно собирает их обратно. Патрон. Всего один. Остальные, видимо, раскидало в стороны.

Неплохо. Главное, что есть вода. С ней можно продержаться до прихода помощи. Митя прислушивается, снова стучит по деревянным доскам, пытается докричаться до тех, кто сверху. Тишина. Нужно ждать. Он устраивается поудобнее и проваливается в сон.

Сколько же прошло времени? Час? Три? Восемь? Снаружи по-прежнему тихо, и это кажется странным. Митя снова пробует дозваться до тех, кто остался наверху. Бесполезно. Он съедает пару сухарей, запивает водой. В тесном пространстве, стоя на коленях, сражается с пуговицами на штанах, ругаясь на так некстати заявивший о себе мочевой пузырь. Но лучше уж терпеть запах, чем умереть от жажды.

Время даже не тянется. Оно просто остановилось. Митя пытается считать минуты, но сбивается после первой сотни. Есть ли в этом смысл? Нет, это просто невыносимо – сидеть и ничего не делать. Он недолго ковыряет завал штыком от «мосинки». Без толку. Сверху лишь сыплется земля с мелкими камнями, а телега опускается ещё на пару сантиметров. Долбить стену за спиной – совсем пустое занятие. Но Митя пробует. Штык с противным хрустом входит в твёрдую породу, пока не утыкается в большой камень. Всё. И здесь тупик.

Следующие часы Митя проводит в состоянии полусна, сжимая в пальцах патрон. Он кажется единственным реальным и осязаемым предметом в этом тихом и тёмном мирке. А через некоторое время в убежище просачивается запах. Нет, не тот из дальнего мокрого угла, к которому Митя уже привык. Пахнет гарью. И разложением. Эту вонь ни с чем не перепутать.

Проклятье! Всё ещё хуже, чем он полагал. Убежище всё больше начинает походить на могилу. Митя снова орёт, пока не срывает голос и не падает с очередным приступом кашля. Пять глотков, чтобы успокоить горло и лёгкие. Слишком много. А надо ли вообще экономить воду, чтобы оттянуть неизбежное?

Нет, нет, так думать нельзя. Не надо призывать смерть. В любой ситуации нужно надеяться на лучшее. В следующие часы Митя вспоминает известные молитвы и повторяет их по кругу, шёпотом. Сколько раз их надо прочесть? Например, восемь раз по восемь? Хорошее число. Убедительное.

Вот так и появляются мистические ритуалы. Заговорённые пули и счастливые кисеты. Митя с иронией наблюдал когда-то, как солдаты придумывают себе счастливые и несчастливые приметы, но сейчас сам готов поверить в любую из них, лишь бы сработала.

Не срабатывает.

А потом приходит тьма. И говорит. Поначалу это даже кажется удивительным и прекрасным, потому что тишина невыносима, а собственный голос отзывается глухим кашлем.

– Привет, – говорит тьма, и Митя ей шёпотом отвечает.

– Я здесь, пусти меня, – просит она.

И остатки рассудка воют: «Зачем? Что тебе нужно?»

– Я помогу. Тебе не будет одиноко. Слушай.

Тьма проскальзывает в ухо, и в голове словно включают рацию, настроенную на десятки волн одновременно. Удивительная симфония. Митя, очарованный, слушает.

Шуршат, раздвигая почву, корни растений. Тянутся вниз, туда, где журчат подземные ручейки и реки. Пищат в норках мелкие мыши, медленно роет тоннель чёрный крот, в лабиринте ходов ползают медведки, обустраивая гнездо для потомства. Где-то в глубине глухо ворчит старый вулкан – как будто слегка похрапывает во сне. Жизнь кипит. И если напрячь слух ещё сильнее, то можно услышать, как за десятки и сотни километров вколачивают в землю сваи строящегося дома, как переговариваются археологи в большой пещере, как звонко плюхается ведро в глубокий колодец… Невероятный, чарующий мир.

– Оставайся, – шепчет тьма. – Тебе понравится. Наверху ничего нет, там всё мертво. Здесь будет хорошо. Ни боли, ни жажды, ни страданий. Пусти меня насовсем…

– Врёшь, – выныривает из забытья Митя. – Там есть живые, меня спасут.

– Тогда почему они не отвечают? – усмехается тьма. – Ты ведь знаешь.

– Уходи, – бормочет Митя. – Уходи! – кричит, зажигает спичку и смотрит, как незваная гостья тёмными клубами уползает в щели.

– Глупый, – смеётся тьма, растекаясь по земле. – Сам позовёшь. Я умею ждать. Я всегда рядом.

Она приходит ещё несколько раз, и он пугает её огнём. А когда заканчиваются спички, зажимает уши и выгоняет голосом – снова и снова.

– Смешной, – хихикает тьма. – Думаешь, так ты от меня закроешься?

«Я сошёл с ума, – думает Митя. – Повредился рассудком и говорю сам с собой. Или я давно умер, и всё это лишь кошмарный посмертный сон. Мой персональный ад».

– Ещё не поздно отказаться от моего рая. Пусть там нет света, но и без него бытие неистребимо.

– Сгинь! – кричит Митя. – Сгинь, сука!

Он орёт и размахивает штыком в стороны, тычет им в землю, в ярости бьёт кулаками в деревянное дно телеги, сбивая костяшки в кровь. Бьёт туда же ногами, уже мало соображая, что делает. Лишь бы заткнуть её, лишь бы выбраться отсюда, лишь бы всё это закончилось. Он беснуется внутри ловушки, как загнанное животное, и в какой-то момент обнаруживает себя со штыком, приставленным к горлу…

– Осталось чуть-чуть, – шепчет тьма. – Давай…

– Замолчи, тварь!

Митя отбрасывает штык и откидывается на стену. Нельзя плакать, нельзя. Нельзя терять воду. Но слёзы такие обжигающие и так хорошо греют хотя бы на несколько секунд. Кажется, там, наверху, снова наступила ночь. Какая по счёту?

Крошки на дне мешочка с сухарями перемешаны с песком и пылью. Вода кончилась недавно, но если перевернуть флягу и подождать, может, удастся ухватить несколько капель. О том, чем придётся наполнить флягу в следующий раз, Митя старается не думать.

В конце концов он просто ложится, согнув ноги и сжимая в руке бесполезный патрон. И когда в тишине вдруг раздаются неясные отдалённые звуки, Мите кажется, что это очередные выходки тьмы. Снова явилась со своими галлюцинациями. Митя старается не обращать внимания, но звуки не исчезают. И на подземные шорохи они мало похожи. Кажется, это голоса и шум автомобиля. Или опять мерещится?

– Мерещится, – охотно и слишком быстро отзывается тьма, и в её голосе Митя как будто угадывает… волнение? Тревогу?

Он напрягает слух, из последних сил прислоняясь к деревянному дну телеги, не обращая внимания на отвратительный запах. Голоса, шаги, шум мотора.

– Эй, я здесь! Слышите меня? – Митя пытается кричать, но выходит лишь сиплый шёпот. Стучит в дно, но звук совсем глухой и негромкий. А голоса, кажется, затихают и начинают удаляться. Да что же это? Подождите!

Горячий патрон в руке почти обжигает пальцы, и Митя, повинуясь внезапной догадке, нащупывает ствол «мосинки». Лихорадочно загоняет патрон в патронник.

Стебель затвора – вверх, назад, вперёд вниз…

– Ты что делаешь? – паникует тьма. – Остановись!

– Заткнись, сука, – отвечает Митя и жмёт спусковой крючок.

В тесном пространстве от грохота ненадолго закладывает уши. Пуля уходит куда-то вверх, на Митю сыпется струйка песка. Получилось или нет?

Через несколько минут шум становится громче, уже можно различить отдельные слова, стук лопат, топот ног по дереву. «К грузовику подцепляй!» – слышит Митя. Там, наверху, видимо, пытаются выдернуть телегу. За секунду до того, как она будет поднята, тьма тонкой струйкой проскальзывает в сознание и шепчет: «Не думай, что ты от меня сбежал. Я всегда буду рядом».

Тварь. Гнусная тварь, гори в своём чёрном аду.

Солнечный свет настолько ослепителен, что Митя в первый момент зажмуривается и прикрывает глаза рукой. Изнанка век оранжево-красная, и это самый чудесный в мире цвет. Сверху кричат: «Руку, руку давай!» Митя вслепую тянет ладонь, и его быстро вытаскивают наверх, хлопают по плечам и громко удивляются: «Ну надо же, живой!»

– Самарин! Митька! – слышится знакомый голос, и Митя сквозь слезящиеся глаза пытается разглядеть его обладателя. В следующий момент Глеб Шталь крепко обнимает друга, который еле держится на ногах: «Живой! Выглядишь как труп, но живой! Счастливчик! Воды, дайте воды!»

Глеб медленно ведёт его к грузовику, отвлекая шутками. У Мити кружится голова, а ноги подгибаются. Но он всё равно продолжает идти. Как же прекрасно идти, а не сидеть!

Глаза постепенно начинают привыкать к свету, и Митя, всё ещё щурясь, пытается рассмотреть местность вокруг. Трава чёрная. Был пожар? Земля слишком ровная, как будто её сровняли трактором. Овраги почти засыпаны.

– Глеб, что случилось?

Шталь перестаёт улыбаться и отвечает совершенно серьёзным тоном:

– Война кончилась, Митя.

– Мы победили?

Глеб долго молчит и смотрит в одну точку вдали. Потом повторяет:

– Война закончилась. Пойдём.

Митя переводит взгляд в ту же сторону. На западе горные вершины Семиградья срезаны наполовину – ровно, как по линейке…

* * *

Митя рассказывал, закрыв глаза, представляя, что видит тот самый, чудесный оранжево-красный отсвет. Соня всё это время молчала, лишь сжимала руки крепче, и он был благодарен ей за это. Что не стала всхлипывать и причитать или задавать глупые вопросы. Просто внимательно слушала. Митя закончил рассказ, почти наклонившись к её уху. И лишь когда замолчал, вдруг понял, как мягко щекочут лицо Сонины волосы и как пахнет от них свежей мятой. И что сама Соня стоит совсем рядом, почти вплотную. В иных обстоятельствах такое нарушение дистанции сочли бы неприличным. Но, чёрт возьми, как же хорошо было находиться так близко!

Тьма, конечно, никуда не делась. Вилась вокруг, посмеиваясь. Ей было приятно, что Митя про неё вспомнил. Но сейчас это почти не имело значения.

Соня перевела дыхание и спросила очень тихо:

– Как долго?

– Почти четверо суток. Мне Глеб потом рассказал. Они ждали, когда всё уляжется, и поехали собирать убитых. А нашли меня.

– Ты очень смелый, – произнесла Соня.

– Да какая тут смелость…

– Не говори так! Я бы на твоём месте умерла от страха. Или сошла с ума. А ты выжил. Ты очень смелый, Митя.

– Смелый, а боюсь тьмы теперь. Как мальчишка. И думаю, что она живая и разговаривает. Ну разве это не сумасшествие?

– Нет. Вы с ней просто… не закончили. Она, наверное, считает, что ты улизнул, обманул её. Вот и злится. Хотя на самом деле она не очень злая.

– Знаешь, Соня, за что я тебя л… – Митя запнулся. – Ценю. Ты во всех стараешься найти что-то хорошее. Даже во тьме, которая пытается меня сожрать.

– Ты обязательно с ней разберёшься. Я в это верю. И никому не расскажу. Спасибо, что поделился со мной.

Наверху заскрипели доски, послышалось кряхтение, и на потолке появилась полоска света. С тяжким вздохом поверенный Казюков откинул крышку погреба и заорал вниз:

– Эй, вы там в порядке? Что случилось?

– У нас разбился фонарик! – крикнула Соня. – А люк захлопнулся от сквозняка!

– Ох, горе-то какое, сейчас лампу принесу. Одну минуту!

В неярком свете обнаружилось, что выход был совсем рядом. Соня наконец расцепила руки, но не отстранилась. Глаза у неё подозрительно блестели, но вид был такой решительный, как будто она собралась дать бой тьме прямо сейчас. И в этот момент Митя не выдержал и сделал то, о чём мечтал уже давно – протянул руку, мягко поддел пальцами непослушный рыжий локон и аккуратно завёл его за ухо.

И Соня снова не отодвинулась. Наоборот – еле заметно улыбнулась, прикрыла глаза и чуть подалась вперёд. Митя обхватил её за талию (какая же тонкая!), притянул к себе, наклонил голову, потянулся губами к губам… Близко, ещё ближе. Запах мяты, бешеный стук сердца, горячее дыхание и…

– Эй! Лампу держите! – из люка свесилась рука с керосиновым фонарём.

Оба вздрогнули и отпрянули друг от друга. Соня метнулась к лестнице и застучала каблучками по ступенькам.

А Митя был готов убивать поверенного Казюкова самыми изощрёнными способами.

Тьма хихикнула особо издевательски и растворилась среди полок и сундуков.

Рисунок обнаружился в первой же коробке с надписью «Всякое».

Глава 21,

в которой сыщик получает откровение за откровение

Три. Три портрета барышень из девяти – уже закономерность. А значит – нужно искать «старичка», кем бы он ни был.

С какого же начать моста? Основных в Москве – двенадцать, как правильно подсказал Вишневский, но больших среди них не так много. Какой-нибудь Тессинский мост через Яузу вряд ли подойдёт – узкий, пешеходный, людей там ходит мало. Следует начать с самых крупных. А тут выбор невелик: Большой Каменный или Москворецкий. Митя подбросил монетку. Решка. Что ж, значит, Большой Каменный.

До места сыщик решил пройтись пешком. Когда идёшь один, есть время подумать, а настроение города как-то направляет на нужный лад. Иногда Москва суетливая и нервная, порой напыщенная и гордая. В этот раз она показалась Мите задумчивой. Стояла середина сентября, пушкинская осень… Город неспешно переодевался в золото и багрянец, как будто сомневаясь, не рано ли менять облик. Так достают из сундуков одежду на сезон – придирчиво рассматривая, стряхивая пыль и выискивая прорехи и проплешины. Ну как, прослужит ли ещё год?

Быстрее всего было добраться переулками, но ноги сами понесли Митю на Тверскую, а оттуда – на Моховую, мимо здания Университета. За его оградой переговаривались и смеялись студенты, и сыщик вдруг подумал, что сейчас не прочь вернуться в то беззаботное и голодное время. Денег вечно не хватало, учёба порой отнимала бессонные ночи, но какими же насыщенными и яркими были эти дни! Теперь там и Соня, среди весёлых студиозусов. Проучится пару месяцев, заведёт новых друзей, найдёт себе другие увлечения…

После «подвального происшествия» они уже несколько дней не виделись и не говорили. И это, пожалуй, было даже к лучшему. Не то чтобы Митя сокрушался о проявленной откровенности и о том, что рассказал Соне свою самую большую тайну. Ну разве что совсем немного. Стоит ли открывать барышне свои слабости? И вообще – уместно ли мужчине быть слабым? Но слова как-то полились сами собой, и сыщик выложил всю историю, подробности которой до сих пор знал лишь Глеб Шталь.

Выложил, разумеется, только личное, без деталей операции «Волшебный круг», все невольные свидетели которой, оставшиеся в живых, подписали бумаги о неразглашении. И Митя подписал. Хотя что он там видел-то? Кроме дна телеги и срезанных верхушек гор?

Больше всего Митя боялся, что Соня будет его жалеть. Не стала. Наоборот, назвала смелым. Удивительная девушка. Других таких нет. И ещё этот несостоявшийся поцелуй. Проклятый Казюков! Что ему мешало принести фонарь на минуту позже? А всё, момент упущен. И кто знает, повторится ли он снова?

Соня взяла паузу. Как будто чувствовала, что ему надо в одиночку всё осмыслить и разобраться. Может, прав был Глеб? Что нужно найти специалиста и решить, наконец, эту «тёмную» проблему? Может, она и есть тот самый «внутренний демон», о котором предупреждала старуха Зубатова?

Теперь уже поздно волноваться. Рассказал и рассказал. Стало немного легче. Ненадолго. А тьма никуда не ушла. Караулит. Ждёт.

– Жду, – охотно отозвалась тьма из чёрного провала арки.

Да чтоб тебя!

Только вступив на мост, Митя понял, что сделал правильный выбор. Среди неистребимых коробейников, зазывал и попрошаек обнаружились и рисовальщики. Последние, в отличие от остальных, свой товар не нахваливали и не бегали за покупателями. Некоторые сидели на раскладных стульях, а большинство – просто на мостовой.

Дмитрий выбрал свободный участок возле чугунных перил, сел на камни и достал из кармана блокнот с карандашом. Если кто-то и удивился нетипичному художнику, то виду не подал. Публика тут была разная. И неброско одетые студенты, и франтоватые профессионалы с намётанным взглядом. Обнаружилась даже парочка барышень с мольбертами. Старичков пока не наблюдалось.

Сыщик бездумно черкал карандашом в блокноте, искоса поглядывая на соседей. Слева сидел на деревянном чурбаке мужчина средних лет и увлечённо набрасывал цветными мелками пейзаж с храмом Диоса Чудотворца. Художник выглядел сосредоточенным и, заметив Митин интерес, нахмурился ещё больше. Этот точно не из болтливых.

Справа примостился белобрысый юноша – видимо, студент – с пачкой бумаги. Этот пытался зарисовать девушку на другой стороне моста. Вытягивал вперёд руку с карандашом, что-то бормотал, поворачивал голову так и сяк. Митя присмотрелся к наброску. Нет, белобрысый – точно не автор найденных рисунков. Но рука поставлена неплохо.

«Это откуда сейчас фраза вылезла? – удивился про себя Митя. – Не иначе поднабрался за этот год». Как бы невзначай заговорить с одним из соседей? Свой настоящий род занятий озвучивать вряд ли стоит – сразу закроются. Пока ещё можно сойти за своего – любителей тут хватает. Надо постараться и дальше удержать это хрупкое доверие.

Решение нашлось почти сразу. Мимо как раз проплывала румяная лоточница, окутанная умопомрачительным ароматом свежей выпечки. И, заметив, каким голодным взглядом провожает торговку студент, сыщик решился.

«Два калача, барышня, будьте любезны», – попросил он, вытащив из кармана мелочь. И, получив ещё тёплые калачи, протянул один белобрысому соседу:

– Угощайтесь. Я сам когда-то был студентом.

– Вот спасибо! – обрадовался тот. – Стипендия через неделю только.

– Училище живописи? – уточнил сыщик.

– Ага. Третий курс, – ответил сосед, жадно откусывая калач. – Я Степан, кстати. Можно на «ты».

– Дмитрий.

– Новенький? Решил в художники податься?

– Вроде того. Ищу отдохновение от службы. Я сам-то на юриста отучился, но всегда мечтал приобщиться искусству. Вот, подсказали, что на мосту практиковаться можно. Мол, художники здесь рисуют и общаются.

– Запомни, профессионалы пишут, а не рисуют. Ты правильно пришёл. Виды хорошие, людей много. Я третий год сюда хожу на зарисовки. Натурщицы денег просят, а тут бесплатно любой типаж можно найти.

– Барышня тебе удалась, – похвалил Митя, кивнув на лист белобрысого.

– Да это так… Для домашней работы сойдёт. Живая линия пока не даётся. Надо чтобы – раз! – и безупречный силуэт. Я пока не могу. Вот был тут один старичок…

Студент задумчиво посмотрел на дужку калача, испачканную в грифеле, и всё же отправил её в рот, медленно пережёвывая.

«Старичок!» – взвыла в голове у Мити маленькая сирена. Сам же сыщик остался спокойным и выждал паузу, прежде чем спросить как можно равнодушнее:

– И что старичок?

– Да был тут в прошлом году и в этом. Самоучка, видимо. Никто не знает, кто он и откуда. Тоже портреты писал. Линия – блеск! С одного движения образ ловил. Убедительно так. А денег не брал никогда. Чудак человек. Причем в перчатках всегда работал. Знаете, такие, без пальцев бывают. Может, руки у него покалеченные были. Но рисовал как боженька.

Митя поборол секундное сомнение, но всё-таки полез за пазуху и достал рисунок с портретом Ирины Витушкиной.

– А это не его авторства случайно?

– Точно его! Видишь, какой изгиб мастерский? Говорю же – самопальный талант. А у тебя откуда это? – вдруг насторожился студент.

– Это моя… сестра, – нашёлся Дмитрий. – Я когда решил попробовать рисовать, она предложила прийти сюда и найти этого художника. Вдруг покажет, как научиться так же.

– Забавный ты, – рассмеялся белобрысый. – Такому годами учатся или рождаются уже с умением. А старичка этого ты вряд ли найдёшь.

– Почему?

– Давно уже не появлялся. Так-то каждую неделю, считай, приходил, а с начала августа я его не видел. Может, другое занятие нашёл, а может, душу Диосу отдал, кто ж его знает.

– А выглядел он хоть как? Какие приметы?

– Да какие приметы? – пожал плечами студент. – Старик и старик. Бывают, знаешь, фактурные типажи – борода там окладистая или взгляд мудрый. А этот… никакой. Через пять минут лица не вспомнишь. Вот, смотри! Вот это фактура!

Возле них остановился дородный купец, как будто сошедший с лубочной картинки – в малиновом кафтане и сверкающих яловых сапогах, с огромными золотыми часами в руке. Купец приценивался с товару какого-то коробейника, как бы невзначай поигрывая хронометром на толстой цепи.

Студент увлечённо бросился запечатлевать яркий образ, и Митя понял, что сбор сведений на этом можно считать законченным. Он выдержал для приличия ещё несколько минут и поднялся, попрощавшись с новым знакомым.

Второй калач Самарин отдал самому щуплому малолетнему попрошайке на мосту.

Значит, неизвестный старичок – всё-таки не миф, а реально существующий человек. Как бы его теперь отыскать?

* * *

– Семён, – Митя присел к столу сотрудника, – нужно найти в Москве одного человека. А у тебя связи обширные.

– Отчего ж не найти. Если надобно – найдём. Да, Карась? – Горбунов откинулся на спинку кресла и почесал кота, лежащего прямо на бумагах.

Нет, ну что за человек! Ещё месяц назад терпеть этого кота не мог, а теперь оба – не разлей вода. Хоть бы документы от зверя прятал. А то как ни отчёт от Горбунова – так вечно украшен или шерстью, или следами зубов.

Карась негромко тарахтел, отзываясь на ласку, и щурил зелёные глаза.

– Нужно отыскать того самого старичка. Рисовальщика. Я знаю, у тебя всякая шпана была на участке прикормлена. Будь добр, подними старые связи. Вот. – Митя порылся в карманах. – Два рубля. На расходы для агентов.

– Да я-то подниму, – кивнул Семён. – Приметы давай. Какого возраста, роста, во что одет…

– А примет нету, – вздохнул Митя. – Никаких, кроме пола и примерного возраста. И того, что рисовать любит. Любил. До начала августа часто появлялся на Большом Каменном мосту. Ещё, говорят, всегда был в перчатках без пальцев, даже летом. Больше, боюсь, ничего не известно.

– Умеешь задачу поставить, начальник. Пойди туда, не знаю куда, найди то, не знаю что.

– Ну, извини, Семён, подробных описаний и фотокарточек на этот раз не дали. Копии рисунков я тебе сделал на всякий случай.

Горбунов молча сгрёб деньги и фотографии со стола.

– Ладно, попробуем. Да, Карасик? Пойдём, мой хороший, рыбки тебе возьмём. Тараньку любишь? А кто ж её не любит? Вот и купим. С людьми интересными познакомишься.

Семён вразвалочку вышел, сопровождаемый котом. Хвост Карася, задранный вертикально, нетерпеливо подрагивал самым кончиком.

Митя надеялся, что эти двое не будут терять времени зря. Сейчас Горбунов неторопливо добредёт до набережной, сядет в кабаке где-нибудь на Ленивке или Неглинной, возьмёт пива и сушёной рыбки и будет вести беседы. Угощать старых знакомых, привечать новых, невзначай выспрашивать новости…

Жаль, часто такой агентурной сетью не попользоваться – никаких денег не хватит. А бюджетных средств на эти расходы Ламарк не выделяет. Да и не к каждому делу таких помощников приобщить можно. Большинство из них сами не в ладах с законом, но так – по мелочи. Круговую поруку тем не менее стараются блюсти и «своих» выдают неохотно. А могут и вовсе отказаться сотрудничать. Намекать доморощенным агентам, что старичок – кандидат на роль Визионера, и вовсе не стоит. Он в их кругах – легенда, фактически небожитель.

Но и Горбунов – человек опытный, придумает достоверную историю. Сегодня на возвращение сотрудника (точнее, двух) можно уже не надеяться. Пусть. У каждого свои методы. Главное, чтобы результат был.

Вишневский за своим столом с уходом Семёна едва заметно, но с видимым облегчением выдохнул. Самарин вспомнил, как поначалу сомневался – приживётся ли в коллективе такой сухарь, да ещё и без опыта полицейской работы? А вот оказалось, что прекрасно освоился и влился в команду. И всё равно любит редкие минуты тишины и одиночества.

– Лев, ты оригинал октябрьской репродукции поискал? Удалось найти покупателя?

– Картина была продана предпринимателю из Калифорнии в одна тысяча девятьсот пятнадцатом году.

– В Америке, значит, находится.

– Именно так. Ещё я взял на себя смелость прояснить… Видишь ли, октябрьская девушка на картине необычная. А мы знаем, как дотошен душегуб… Не знаю, прав ли я, но последние жертвы были из простых, даже купчиха Сушкина – не самая богатая и известная дама, а тут…

– Да говори уже прямо.

Когда Вишневский волновался, мог излагать свои мысли совсем витиевато и пространно.

– Я опасаюсь повторения мартовской истории с дочкой Барышкина. На картине – боярышня. То есть дочка боярина, государственного человека. В общем, я поднял архивы и составил список потомков боярских родов, а также дворян, занимающих служивые посты, с дочерьми подходящего возраста. Получилось восемнадцать человек.

Митя присвистнул:

– Хорошо, что мы в провинции живём, в столице бы перечень на порядок длиннее был. И за каждую из этого списка Ламарк снесёт нам головы.

– Я потому и подготовился. Посчитал, что жертва из привилегированного сословия позволит нам рассчитывать на дополнительное подкрепление.

– Лев, ты гений, это невероятно. Завтра же к Ламарку с докладом пойду. Вот что значит математический склад ума. Я, наверное, не говорил раньше, но я очень рад, что ты в нашей команде.

– Я просто люблю иметь дело с цифрами и данными, анализировать и систематизировать, – сухо улыбнулся Вишневский.

– Вот это и удивительно. Ты ведь работал в Управлении статистики, так? Там куча данных и цифр. Просто рай для человека твоего склада ума. Почему ты перевёлся сюда, в сыскную полицию?

Лев слегка дёрнул бровями, как делал всякий раз, когда вопросы становились слишком личными. Но всё же ответил:

– Действительно, прежняя служба мне очень нравилась. Однако… я вдруг понял, что привычные методы исследования и классификации не позволяют мне видеть результата своей работы. Я могу лишь констатировать итог своих вычислений, но не могу повлиять на общую картину. А здесь… Я способен понять некоторую закономерность совершаемых преступлений и найти решение для их минимизации. А возможно, даже выработать стратегию по предотвращению злодеяний.

– Например?

– Например, я нахожу взаимосвязь между развитием электрического освещения и сокращением числа уличных грабежей. Но это довольно очевидная причинность. А, к примеру, зависимость числа насильственных преступлений против женщин от повышения акцизов на шёлк не так безусловна, но определённо имеет место. Могу показать расчёты.

– В следующий раз обязательно покажешь. Это всё крайне интересно, Лев, но не сейчас. Работы много. И с делом Визионера ты предложил много отличных подсказок, но картина в целом, увы, не прояснилась. Видимо, математический анализ хорош, но не всегда.

– Чем сложнее задача, тем интереснее искать решение. Я уверен, когда в архиве сыскной полиции наберётся со временем десяток «Визионеров», мы будем точно знать, какой типаж преступника за ними стоит и что им движет.

– Десяток? Типун тебе на язык. Мы с одним-то бьёмся…

– Я всего лишь хотел сказать, что для статистики важна широкая выборка.

Митя не нашёлся что ответить и ушёл к себе. Вишневский, конечно, ценный сотрудник. Тот случай, когда отсутствие опыта полицейской работы – не недостаток, а достоинство. Умеет находить нетривиальные решения, даже если не все из них приводят к положительному результату.

А вот с причиной перевода, пожалуй, темнит. Лукавит. Нет, дело тут совсем не в эффективности работы. Неужели что-то личное? Женщина, например? Впрочем, не важно. Каждый имеет право на тайну. Уж кому, как не Мите, об этом было знать.

Глава 22,

в которой даётся первый акт абсурдного спектакля

«Памяти Регины Климо́. Ты была собою лишь на сцене».

Жену Ореста Ганемана Соня узнала сразу, хоть и видела её фотографию лишь однажды, полгода назад. Тёмные волосы, собранные в пучок, высокие скулы, выразительные глаза. Взгляд женщины казался надменным. Его обладательницу, пожалуй, сложно было назвать классической красавицей. Но притягательность в образе определённо имелась.

А если посмотреть на другие фотокарточки на стенде, становилось ясно, что вся эта надменность – мнимая, показная. Вот юная Регина в образе романтической Ани из «Вишнёвого сада», здесь – уже постарше – в роли мятущейся Татьяны в «Мещанах». Из последних фотографий – Гертруда в «Гамлете». И ведь не побоялась играть возрастную роль в свои… сколько ей там было? Тридцать пять? Сорок? Другие-то примы наверняка настаивали бы непременно на Офелии. Лет так до пятидесяти. Соня не раз с удивлением наблюдала престарелых Офелий и Джульетт в Большом театре. Да и в Малом тоже. Но этот – Московский художественный – новый, частный, не императорский. Видимо, и режиссёры более свободомыслящие.

Регину Климо тут, без сомнения, ценили. Выходит, прошло два года с её смерти, как говорил Орест Максимович, а памятный стенд до сих пор стоит. И цветы свежие. Да, наверное, интересная была актриса. Жаль, Соня не застала. Любопытно было бы взглянуть на неё на сцене.

Соня рассматривала стенд и интерьеры театра, стоя в пустом фойе. Пришла за час до представления, как просила Полина. И зачем так рано, спрашивается? С другой стороны, пока никого нет, можно внимательно рассмотреть обстановку.

Интерьеры Софье очень понравились. Странно, что стиль модерн широко не прижился. Он ведь такой простой и изысканный. Никаких тебе помпезных украшений, вычурных люстр и диванов, великолепных дверей, проходя через которые чувствуешь себя мелкой блохой в неподходящем наряде…

Здесь всё было лаконично и пропорционально. И неброские квадратные светильники, и ненавязчивый золотистый узор по верху стен, и сдержанные цвета. И даже (удивительная находка!) необычная ломаная спираль, «роза Глазго», притаившаяся в чугунной ограде перил.

Красота, которая прячется, а не кричит. Да, Регине Климо тут было самое место…

– Пшт! Соня! – раздалось вдруг в холле.

– Лина? – Софья увидела, как подруга машет рукой из приоткрывшейся неприметной двери.

– Ты почему здесь? Я же сказала: зайди с другого входа – и сразу в гримёрные.

– Хотела интерьеры посмотреть.

– Пойдём быстрее! – Полина Нечаева схватила Соню за руку и втащила внутрь.

Они долго петляли полутёмными коридорами, пока не добрались до ещё одной двери, за которой обнаружилась небольшая гримёрка.

– Чёрт знает что! – выругалась Полина, падая на банкетку у зеркала. Достала пуховку и начала нервно пудрить лицо.

– Волнуешься перед премьерой?

– Я? – Подруга скептически изогнула бровь, но, заметив в отражении ироничный Сонин взгляд, расхохоталась. – Ну да, кого я обманываю? Волнуюсь страшно. Гримёрка тесная, платье ужасное…

– Очень красивое, – попыталась подбодрить актрису Соня.

Сценическое платье на вешалке отливало тёмными, глубокими оттенками синего и зелёного. Длинное, прямого кроя, оно выглядело обманчиво простым, но изысканным. Рядом висел атласный плащ с большим капюшоном – ярко-зелёный, как свежая трава, украшенный по подолу растительными орнаментами. Сама жизнь. То, что надо.

– Ну ладно. Это я так. – Полина схватила карандаш и начала подрисовывать и без того идеальный глаз. – Ты не видела Зиночкино платье. Вот там и правда тихий ужас. Наяда бездарная.

Видимо, градус ревности между двумя ведущими актрисами к моменту премьеры достиг точки кипения.

– Не думай о ней. Ты лучшая, даже не сомневайся.

– Кстати. – Подруга разгребла на столе ворох косметики и конфетных фантиков. – Твои билеты. Два, как просила. Первый ряд партера, ничего не пропустишь.

– Спасибо.

– Надеешься, что твой… фараон всё-таки появится?

– Не надо о нём так… снисходительно. Он хороший, – запротестовала Софья.

Полинины слова показались очень обидными. Ну почему два самых близких в её жизни человека не могут между собой договориться? Соня вдруг поняла, что, представив сейчас в голове «самых близких», даже не вспомнила о родителях и брате.

– Прости, перегнула палку. – Полина повернулась и протянула руку. – Это всё нервы. Без обид?

– Всё в порядке. – Соня пожала горячие пальцы.

– Хорошо, что ты пришла. Я это ценю, подруга. Знаешь что? Мы планируем после спектакля пойти в ресторан и отметить премьеру. Приглашаю тебя тоже. И Самарин пусть приходит. Обещаю не ёрничать!

– Договорились, – улыбнулась Соня. – Я пойду, не буду мешать. Не знаю, говорят так актёрам или нет, но – ни пуха ни пера.

– К чёрту!

* * *

Жёсткое дубовое кресло вместо привычного плюшевого поначалу показалось неудобным. Зато в таком точно не уснёшь. Соня положила шляпку на соседнее сиденье – а вдруг Митя всё-таки появится? Софья очень хотела его увидеть и одновременно отчаянно трусила. Поэтому старательно избегала встречи после того происшествия в подвале.

Митина история произвела на неё сильное впечатление. Это ужасно – пережить такое и остаться в здравом рассудке. Как он держится вообще? А потом этот неслучившийся поцелуй. Соня вспомнила, как бешено колотилось у неё сердце, когда Митя собирался её поцеловать. Ведь собирался же? Это было так приятно, захватывающе и немного страшно, и голова кружилась… Совсем не те ощущения, когда целуют руку или чмокают в щёку.

В прошлом году на танцах какой-то офицерик, помнится, тоже хотел её поцеловать. Такой был милый, обходительный, вёл себя прилично, а потом вдруг сгрёб в охапку и попытался обслюнявить. Соня вспомнила его тонкие усики и брезгливо поморщилась. Фу. Это было противно. А тут? Определённо, ничего противного в подвале не происходило. Наоборот – было необычно, но притягательно. Так почему она сбежала?

Это всё Казюков виноват! Хотя, признаться, его неожиданное появление стало отличным поводом, чтобы улизнуть. «Трусиха ты», – подал вдруг голос вымышленный попугай, и Соня с ним грустно согласилась. Как есть трусиха. Упустила момент. И кто знает, повторится ли он снова? А вдруг нет?

Мысли в Сониной голове путались и вились прерывистой, неровной волной – совсем как серебристый фриз на стенах театральной залы. И уже знакомый силуэт ломаной спирали вдруг показался отталкивающим и неприятным в своей угловатости.

«Пусть Митя придёт. А то я с ума сойду от этой недосказанности», – мысленно попросила Соня и украдкой посмотрела на лежащую рядом шляпку, как будто та чудесным образом могла превратиться во что-то иное. Или в кого-то.

В этот момент на соседнее сиденье упала тень.

– Сонечка! Прекрасно выглядишь! Ты сегодня без сопровождения? Мама заболела? Подруга не пришла?

Возле кресла стояла старушка Зубатова – в старомодном фиолетовом платье и с неизменным рубиновым перстнем на среднем пальце. За последние месяцы она, кажется, ссохлась ещё больше, но маленькие глазки буравили пространство с прежней цепкостью. Вопросы из Зубатовой сыпались как частые горошины, так что Соня даже растерялась, на какой из них ответить первым.

– А… Я… Да. Здравствуйте, Дарья Васильевна.

Зубатова истолковала ответ по-своему: схватила шляпку, сунула её Соне в руки и уселась на соседнее сиденье.

– Ну, раз так, я с тобой посижу, составлю компанию. Ты же не против? Какие отличные места, всё видно. Партер! Не то что мне подсунули, где-то на балконе.

Прозвенел третий звонок, и Соня едва заметно вздохнула. Как некстати появилась эта Зубатова. Но не прогонять же её! Видимо, Митя сегодня не придёт. Софья вымученно улыбалась, рассеянно слушая соседку. Свет постепенно начал гаснуть, и последнее, что она успела разглядеть – как в расположенной рядом ложе бенуара[50] усаживаются в кресла Жюль Франк и Натали.

Свет погас, и занавес с белой чайкой поехал в стороны.

Как ни надеялась Соня уловить внятный сюжет пьесы, он решительно ускользал. На сцене высились вперемешку горы мусора, сломанная мебель, вешалки, мятая одежда и искусственные цветы, череп и ружьё… Кажется, Язвицкий просто перетащил в театр всю свою мастерскую. Даже чучело коровы приволок.

На подмостках постоянно что-то происходило: то пронзительно грустное, то уморительно смешное, но по большей части – непонятное. Предугадать, что случится в следующий момент, было совершенно невозможно. Диалоги то затягивались до скуки, то обрывались на самом интересном месте. Актёры бегали по сцене, пили чай, мяукали, изображали трёхглавого орла…

В какой-то момент они по-турецки уселись вокруг арбуза, который Владимир лихо разрубил топором на куски, и принялись за трапезу, звучно сплёвывая семечки на пол. В наступившей тишине голос с балкона произнёс с явной завистью: «Вкусный, поди…» Язвицкий не растерялся. «Человек! – крикнул он за кулисы. – Галёрке кишки сводит, угости публику!» «Человек», в котором Соня без труда узнала Митиного сотрудника Мишу, побежал с блюдом на балкон. Пару кусков для других желающих Владимир просто швырнул в зал.

В общем, устав искать сюжет и смысл в происходящем, Соня просто следила за Полиной. Та на самом деле играла талантливо. «Ей бы к нормальному режиссёру в хорошую пьесу, отличная вышла бы актриса», – подумала Соня.

А вот старушка Зубатова была в полном восторге. Смеялась и хлопала, вытирала глаза платочком и даже пыталась свистеть в паре мест. Объявленный антракт Соня восприняла с некоторым облегчением и под громкие крики «браво!» с соседнего кресла.

– Вам правда нравится? – с удивлением спросила она.

– Прекрасная постановка! – с чувством ответила Дарья Васильевна. – Давно не видела на сцене такой ехидной и меткой сатиры.

Лицо у Сони, видимо, по-прежнему осталось недоумённым, поэтому Зубатова утешительно похлопала её по руке:

– Милая, ты просто слишком молода, чтобы знать, что такое бессмысленность жизни и насколько комичны попытки человека в стремлении её познать. А дочка Нечаева хороша! Пойдём-ка, посетим буфет. Я театры всегда по буфетам ранжирую. В Малом никогда не бери осетрину – она у них второй свежести, можешь себе вообразить?

Зубатова крепко ухватилась за Соню и, не переставая говорить, потащила её к выходу. Ничего не оставалось, как безропотно смириться. Раз уж Митя не пришёл, придётся сегодня побыть нянькой для старушки.

– Эй, любезный! Нам всего и понемногу, и чай покрепче завари! – приказала Зубатова официанту в буфетной, усаживаясь вместе с Соней за стол. – Запишешь на мой счёт!

Стол Дарья Васильевна стратегически выбрала самый правильный – в углу, откуда прекрасно просматривался весь буфет и находящиеся в нём зрители.

– Ты ешь, ешь, – подталкивала она Соню острым локотком. – Худая совсем. Пирожные бери. Хорошие, крема не пожалели.

Пирожные и правда были вкусными, и к Соне вернулся обычный аппетит. Что, в самом деле, страдать непонятно из-за чего? Ну, не пришёл Митя, ну, постановка оказалась нелепая. Зато у Полины сегодня триумф, и Зубатова, если подумать, остроумная собеседница. Не портить же себе вечер.

Дарья Васильевна поглощала закуски с большим энтузиазмом, не забывая разглядывать публику, здороваться со знакомыми и отпускать комментарии по поводу присутствующих персон.

– Франк явился, ты посмотри, – заговорщицки шепнула она Соне. – А ведь под следствием и весь в долгах. Ателье-то перезаложено уже.

– Неужели?

– Истинно говорю. Ты жену его видела? В старом платье пришла. Его авторства, но восьмилетней давности. Невместно красотке носить démodé[51].

Соня не обнаружила в буфете Натали и покосилась на платье Зубатовой, которое наверняка вышло из моды ещё в конце прошлого века.

– На меня не смотри, – перехватила взгляд старушка. – Я дама вне категорий. Даже если шаровары натяну – никто не заметит.

Софья хихикнула и потянулась за очередным пирожным.

– А это у нас кто? – Дарья Васильевна поднесла к глазам лорнет и прищурилась. – Неужели Кобылин? Господин Кобылин! – закричала она на весь буфет и призывно замахала сухонькой ладошкой.

Чернявый офицер повернул голову в их сторону, наткнулся взглядом на Зубатову и… Соня никогда не видела, чтобы цвет лица человека столь быстро сравнялся с оттенком надетого на нём красного мундира. Кобылин стремительно развернулся на каблуках и выскочил из буфета.

– Надо же, помнит. – Старушка удовлетворённо отхлебнула чаю. – Соблазнить меня пытался, охальник. Слышала небось?

– Ирецкий рассказал, – засмеялась Соня. – Как вы помогли княгине Русановой избежать компрометации.

– Ирецкий… Ухаживает за тобой?

– Вроде бы. Маме он нравится. А мы просто… друзья, наверное.

– Погремушка, – вынесла приговор Зубатова. – Шума много, вид нарядный, толку ноль. Так, на пять минут дурочку весельем занять. Не твоё.

Соня не придумала, что ответить. Возразить старушке, в общем-то, было нечего. При всей нелепости метафоры она была удивительно точной. Софья опустила голову, внимательно пересчитывая чаинки в чашке.

– Дарья Васильевна, Софья Николаевна, здравствуйте.

«Митя?» – пронеслось в голове. Соня подняла глаза. Напротив стола и в самом деле стоял Митя.

– А вот это другое дело! – обрадовалась Зубатова. – И вам добрый вечер, ненастоящий дворянин Самарин. И как вы, позвольте спросить, ускользнули от моего всевидящего ока?

– Простите, не могу сообщить. Служебная тайна, – ответил сыщик и едва заметно подмигнул Соне левым глазом. Зелёным. Сердце у неё забилось чуть быстрее.

– Всё секретничаете, – беззлобно проворчала Дарья Васильевна. – Убивца-то когда поймаешь уже, Дмитрий? Чего тянешь?

– Я… – Митя на секунду растерялся, но потом взял себя в руки. – Расследование идёт своим чередом. Если вам что-то известно…

– Не более, чем другим. Я тебе что весной говорила? Не послушал, самонадеянный.

– Дарья Васильевна, мы, полицейские, оперируем фактами, а не фантазиями.

– И до чего тебя факты довели? Пока ты бумажки перекладываешь, он уже девятерых собрал! И десятая здесь…

– Где? – кажется, хором, хоть и очень тихо, спросили Соня и Митя.

– Здесь. – Зубатова обвела взглядом огромное помещение буфета, в котором толпилась не одна сотня человек.

– Дарья Васильевна, если вы о чём-то догадались, поделитесь, прошу вас. Кто она? Её имя? Вы её знаете?

– Кабы знала – сказала бы, – отрезала Зубатова. – Чай, сострадание не растеряла. Кровь чует, что она близко. И он. Вот и всё.

За столом вдруг стало очень холодно – как в морозный день. И люди вокруг замедлились и как будто застыли – словно кусочки морковки в ланспике[52]. Рубин на перстне у старушки медленно вспыхивал и гас, как будто внутри него билось крохотное сердце. Соня смотрела на него как заворожённая, потом перевела взгляд на Митю. Тот обследовал буфет безнадёжным взглядом. Сколько тут девушек? Не один десяток. Что теперь – запереть их всех внутри?

– Пожалуйста, – Софья схватила старушку за руку, – Дарья Васильевна, умоляю. Он же снова убьёт кого-нибудь. Если вы знаете, что сделать, как помочь…

– Я – нет. Он знает. – Зубатова кивнула на сыщика. – Но боится.

– Митя! – Соня, забыв про этикет, позвала его по имени.

Дмитрий дёрнул бровью, словно не обратив на это внимания, и наклонился к Зубатовой:

– Это, простите, полный бред. Я вам ещё тогда говорил…

– А я тебе повторю. Со своими демонами вначале разберись, Дмитрий, если хочешь с душегубом потягаться. Не тьмы бояться надо, а того света, что её прикрывает. Тьма – не зло, если по уму с нею договориться.

Ещё полгода назад Соня сочла бы слова старушки совершенной ерундой, но теперь, узнав Митину историю, кажется, начала понимать, что имела в виду Зубатова. Может, она не совсем сумасшедшая?

– Митя! – Соня была готова заплакать. – Прошу тебя! Ты же смелый! Ты ведь сможешь, после того как…

Софья запнулась на полуслове и замолчала, наткнувшись на Митин взгляд – тяжёлый, жёсткий и бесстрастный.

Мир вокруг вдруг вынырнул из застывшего бульона – обрёл звуки, запахи и цвета. Зрители шумно переговаривались и смеялись. Цокали каблуки, шелестели платья, шипел сифон с газировкой. Резко задребезжал звонок, извещающий о конце антракта.

– А… – Зубатова вздрогнула и словно очнулась ото сна, как и остальные посетители буфета. – Сонечка, что же ты молчишь? Засиделись мы с тобой, пора в зал. Пойдём, пойдём, опаздывать нехорошо.

И, подхватив Соню за руку, она настойчиво поволокла её к выходу. Сыщик остался на месте, и Софья, обернувшись, бросила на него последний умоляющий взгляд. Пусть увидит, пусть поймёт!

Митя встретился с ней глазами в последний момент. Едва заметно качнул головой и отвернулся.

Глава 23,

в которой даётся второй акт абсурдного спектакля

– Да что же ты извертелась вся! – Зубатова больно ткнула Соню в бок. – И сама не смотришь, и другим мешаешь.

– Извините.

Больше всего Соне хотелось вскочить с кресла и выбежать из полутёмной залы – посреди спектакля, переступив через приличия. Куда? Зачем? Она и сама смутно понимала. Но после разговора в антракте просто сидеть на месте казалось совершенно невозможным. Надо что-то сделать! Нужно помочь Мите! Видимо, она всё-таки попыталась привстать, потому что Дарья Васильевна положила твёрдую ладонь ей на плечо и пригвоздила обратно к месту.

– Сядь! – в старушечьем шёпоте прорезались угрожающие нотки. – Ты сейчас ничем не поможешь, а скорее – навредишь. На вот. – Она протянула Соне горсть леденцов. – В буфете взяла. Мятные. Успокаивают.

Софья механически развернула конфету и положила в рот, не почувствовав вкуса. По горлу растёкся ледяной холод, а она впала в какое-то оцепенение. Лишь мысли в голове продолжали лихорадочно мельтешить. Кто среди присутствующих душегуб? Из подозреваемых тут только Франк и Язвицкий. Кто из них? И кто новая жертва? Скорей бы уже этот спектакль закончился!

На подмостках между тем происходил, видимо, трагический сюжетный поворот. Владимир стоял в центре сцены, в золотой шубе, освещённый сверху узким лучом софита, остальные актёры выстроились за ним полукругом, опустив головы. Язвицкий смотрел вдаль печальным и роковым взглядом. Все молчали. Зал еле дышал. Лишь из-за кулис доносился методичный и громкий бой часов.

…Девять, десять, одиннадцать, двенадцать…

Звук напоминал набат – тревожный и гулкий. От него хотелось закрыть уши. Соня почувствовала, как руки покрываются мурашками.

Тринадцать…

Звон неожиданно смолк, и в наступившей тишине из ложи бенуара отчётливо донеслось окончание фразы: «…бездарная ахинея, поставленная режиссёром-кретином!»

Владимир поднял голову, и глаза его нехорошо сверкнули:

– Это кто сейчас сказал?

– Ну, я сказал, – раздался из ложи презрительный голос Франка. – Выразил общее мнение. Ваша пьеса – полная чушь. Деньги верните.

– Я тебе сейчас верну, сука! И сдачу сверху! – Язвицкий спрыгнул со сцены и кинулся в зал.

– Не удивлюсь, если это тоже часть постановки, – шепнула Соне Зубатова. – Вовлечение зрителей в игру, как свежо.

Соня не была так уверена. Актёры и зрители выглядели растерянными. Луч света в центре сцены беспомощно заметался в стороны и наконец нацелился на ложу. Внутри Язвицкий самозабвенно бил правым кулаком в челюсть модельеру, левой при этом удерживая того за отвороты сюртука. Франк, и сам немалой комплекции, неплохо отбивался ногами и пытался тыкать противника под рёбра. «Не в лицо! – хрипел он между ударами. – Не надо в лицо!» Хрусть! Кажется, Язвицкий врезал ему по носу, и хрипы прекратились. В ярком свете софита кулак Владимира отливал тёмным и блестящим. Язвицкий потряс им над головой и триумфально усмехнулся.

В зале кто-то несмело захлопал. Несколько зрителей подхватили.

– Что вы аплодируете? Идиоты! – закричала Натали Франк, повернувшись к залу. Глаза её были огромными и испуганными. – Сделайте что-нибудь! Он же его сейчас убьёт!

Среди публики волной прошелестел невнятный ропот. Несколько теней двинулись в сторону ложи.

– Свет! Дайте свет! – крикнул кто-то.

Одна из теней метнулась сзади к Язвицкому, попытавшись его оттащить, и тут же сложилась пополам, отброшенная назад одним движением мощного локтя.

Свет внезапно вспыхнул во всём зале – яркий и безжалостный. Стало ясно, что в постановку эпизод с дракой точно не входил. Язвицкий продолжал мутузить почти обмякшего модельера. Уже не по лицу, которое было залито кровью, а по всему корпусу.

– А-а! – завизжала Натали. – Да помогите же кто-нибудь, ради бога!

– Охрану зовите! Полицию!

Дамы в зале охали. Несколько мужчин бросились к ложе. Натали, устав ждать поддержки, сама вцепилась сзади в золотую шубу.

– Оставьте моего мужа, вы, животное!

С шубы с мелодичным звоном посыпались колокольчики, а также бусины и стразы. Язвицкий не обратил на это никакого внимания. Зато обратила актриса Нечаева.

– Ты кого животным назвала, выхухоль крашеная?

Полина одним прыжком соскочила со сцены в зал, зацепившись плащом за выступ. Свирепо дёрнула край, порвав подол, и бросилась на жену Франка. Схватила ту за тщательно уложенные кудри и перегнула через барьер, что-то яростно крича в ухо. Визг Натали по высоте тембра перешёл практически в поросячий.

– Лина! – Соня тоже попыталась вскочить и снова была остановлена жёсткой рукой Зубатовой.

– С ума сошла? Собираешься в драку лезть?

– Там моя подруга!

– Подругу твою телегой не перешибёшь! А мужчины сами разберутся.

– Надо позвать помощь!

– Скоро появятся, не сомневайся.

Зал волновался. Самые предусмотрительные осторожно пробирались к выходам наверху, минуя опасную ложу, где продолжалась драка. Нижняя дверь с другой стороны почему-то оказалась закрыта. На Язвицкого сзади напрыгнули уже трое. Пока без особого успеха. Он лишь зарычал и одним движением плеч скинул шубу вместе с людьми.

Франка уже почти не было видно. Удары сыпались со всех сторон. Полина продолжала встряхивать блондинку за волосы и что-то шипеть ей в ухо. Натали махала руками, пытаясь поцарапать соперницу, но длинные ногти лишь скользили по гладкому атласу плаща.

Соня перевела взгляд на сцену, где в этот момент вторая ведущая актриса – Зиночка – очень ненатурально упала в обморок. Прямо на кучу мягкого мусора, неприлично вздёрнув до колен полупрозрачное платье. «И тут бездарно сыграла», – отстранённо подумала Соня. К Зиночке тем не менее бросились на помощь другие актёры.

Один из них, русоволосый парень, вдруг схватил со стойки висевшее на ней ружьё и направил его вверх. «Эй, хватит! – завопил он, потрясая ружьём. – Прекратите мордобой!»

Грохнул выстрел, и на сцену с жалобным звоном рухнул потолочный светильник, по счастью, никого не задев. Женщины истошно завизжали и бросились к верхним выходам, моментально устроив давку. Мужчины не отставали, энергично работая локтями. Какой-то толстый господин в панике подёргал ручку нижней двери, а потом с неожиданной для него прыткостью побежал вверх по ступенькам, расталкивая соседей.

Парень с ружьём удивлённо уставился на осколки светильника, потом на двустволку в руке и произнёс: «Ну надо же. Было заряжено».

– Прекрасно. Прямо по Чехову, – удовлетворённо отметила Зубатова и устроилась в кресле поудобнее. – Ещё конфетку?

– Вы шутите? – закричала Соня. – Какие конфеты? Надо выбираться отсюда!

– Куда? – иронично спросила старушка. – Наверх, в самую толпу? Уволь, не полезу. И тебя не пущу. Здесь пока безопасно.

– Я позову помощь! – вскочила Соня.

– Ой, что-то мне нехорошо… – Дарья Васильевна прикрыла глаза и приложила ко лбу сморщенные пальцы. – Голова кружится. Ты же не бросишь тут больную старуху одну?

Да что же это такое! Соня опустилась обратно в кресло и в отчаянии обвела взглядом зал. В ложе продолжалась потасовка, к ней присоединились ещё несколько человек. Полина уже отшвырнула рыдающую Натали в угол и раздавала пинки и подзатыльники облепившим Язвицкого «врагам». У выходов толпились, давили друг друга и кричали зрители.

Соня подняла голову. Балкон был усеян посетителями галёрки, которые свешивались вниз, вытягивали шеи и возбуждённо лузгали семечки. Драка явно пришлась им по вкусу больше, чем спектакль.

– Разойдись! Представление окончено! Все на выход! – раздалось вдруг сверху, и среди поредевших зрителей появился Митя. Он тоже свесился вниз: оглядел дерущихся, закрытые двери, людскую давку у выходов. Увидел Соню и перекинул ногу через ограждение балкона, потом вторую…

«Ой, мамочки!» – только успела испугаться Соня, когда сыщик ловко спрыгнул в проход и даже удержался на ногах. И тут же распахнулись, наконец, запертые двери внизу, а за ними появились несколько швейцаров и городовых. Впереди шёл Мишка, прямо в сценическом костюме – клетчатых штанах и крестьянской рубахе.

– Миша! Выводи людей, обеспечь охрану! – кивнул сыщик в сторону Сони с Дарьей Васильевной и немногих оставшихся в партере зрителей. – Швейцары, наверх! Давку прекратить, пострадавших – в буфет до прибытия медиков. Остальные за мной. Оружие не применять!

И бросился в кучу дерущихся.

– Пойдёмте! – сразу засуетился Мишка, протянул руку Зубатовой и настойчиво подтолкнул Соню к выходу.

– А как же Митя?

– Он на службе, Соня. Вам сейчас лучше уйти.

– А Полина?

Мишка бросил хмурый взгляд на место происшествия, где Дмитрий как раз пытался оттащить яростно брыкающуюся Полину от остальных.

– Разберёмся.

Зубатова по-прежнему охала, причитала и крепко держалась за Соню. Той даже стало немного страшно – а вдруг старушка в самом деле сейчас упадёт в обморок или… хуже того? Нет уж, раз взялась сегодня опекать Дарью Васильевну, надо довести дело до конца.

У выхода Софья обернулась и бросила последний взгляд в зал. Дерущихся почти разняли. В стороне стояла Натали – всхлипывая и обхватив себя за плечи. Платье на ней, порванное у ворота, переливалось, постоянно меняя цвет. Чёрно-синее. Бело-золотое. Снова чёрно-синее… «Оно называется “День-Ночь”», – вспомнила Соня.

Мерцание вдруг вызвало тошноту и невыносимую головную боль, но оторваться от него было совершенно невозможно. Чёрное. Синее. Белое. Золотое. Чёрное. Синее…

– Софья! Что с тобой? Ты бледная совсем! – Старушка дёрнула её за рукав.

– Мне… надо… на… воздух. – Соня еле проталкивала слова через горло.

– Веди быстрее, фараон рыжий! Не видишь – барышне плохо! – прикрикнула на Мишку Зубатова.

На улице и правда стало легче. Холодный сентябрьский воздух взъерошил волосы и подол платья. Соня зябко поёжилась. Пальто-то в гардеробе осталось, а обратно уже не вернуться. Улица перед зданием театра была запружена полицейскими, врачами, зрителями и зеваками. Кареты «скорых» медиков подъезжали и уезжали одна за одной, неистово сигналя. Вразнобой галдела толпа. Навзрыд плакал ребёнок. Кто-то сидел прямо на мостовой, держась за голову, одна дама громко требовала вернуть ей зонт и деньги за билет.

– М-да, – мрачно огляделась вокруг Зубатова. – Тут мы извозчика не наймём.

– Сейчас. – Мишка повертел головой и повёл их в сторону полицейского автомобиля с красно-синим фонарём на крыше. Постучал пальцем в стекло.

– Чего надо? – приоткрыл дверь усатый шоффер.

– Отвезите этих дам, куда они скажут. Приказ начальства.

– Ты, что ли, начальство? – заржал усатый, оглядывая несуразный Мишкин наряд.

– А ну завёл свою тарантайку и повёз, куда велят! Не то Ламарку доложу, я его ещё в пелёнках видала! – рявкнула вдруг Зубатова командным голосом.

И куда вдруг подевалась вся её немощность? С такой же внезапно появившейся в хрупком тельце энергией Дарья Васильевна рванула на себя дверь автомобиля, буквально забросила внутрь Соню и запрыгнула сама: «Гони давай!»

Сложно сказать, что произвело на шоффера большее впечатление – образ начальника в пелёнках или старушка-берсерк, но он рванул с места, не задав больше ни одного вопроса.

Всю дорогу домой Софья дрожала – то ли от холода, то ли от пережитого в театре. Перед глазами продолжало попеременно вспыхивать чёрное и синее, белое и золотое. Она прислонилась лбом к холодному стеклу – так было проще бороться с тошнотой и зудящим шумом в ушах.

Через мучительные пятнадцать минут автомобиль остановился у ворот особняка Загорских в Чудовском переулке.

– Беги домой, деточка. И береги себя. – Зубатова на прощанье сжала её руку. – От тебя уже ничего не зависит, только от него.

Сил отвечать и выяснять, что старушка имела в виду, не было. Соня безучастно открыла входную дверь, зашла внутрь, да так и осталась в прихожей. Голова болела немилосердно: просто разрывалась, как будто вымышленный попугай сошёл с ума – лихорадочно метался по «клетке» и неистово бил клювом в череп изнутри. Между вспышками боли в мозгу полыхали обрывочные мысли. Как теперь быть? Что станет с Полиной? Что сказать маме?

– Софья? – Анна Петровна выглянула из гостиной. – Ты почему тут стоишь? Что за вид? Где твоё пальто и шляпка? Софья, ты меня слышишь?

Соня молча глядела на маму и не могла ничего ответить. Глаза постыдно наливались слезами, а губы начали дрожать.

– Милая, что случилось? – В голосе Анны Петровны прорезалась паника. – Тебя кто-то обидел? Коля! Иди сюда! Да быстрее же!

Соня всхлипнула.

– Сонечка… – Мама подошла ближе и приподняла ей голову за подбородок, потом охнула и приложила ладонь ко лбу. – Господи, ты вся бледная и горячая. У тебя жар! Коля!

Подбежавший папа успел поймать падающую без сознания дочь в последний момент.

Последнее, что она запомнила – как отец несёт её по лестнице наверх, а мама кричит прислуге бежать за доктором.

После этого Соня провалилась в темноту.

Глава 24,

в которой сыщик думает одно, говорит другое, а делает третье

– Чёрт возьми, Язвицкий! Вы сгниёте в тюрьме, я лично за этим прослежу!

– Со мной сидеть будете? Ну, чтоб следить за гниением? – Язвицкий (он же Ильм) криво усмехнулся, показав красно-чёрную дыру на месте выбитого клыка. – Нет уж. Требую одноместный нумер! Без подселения! – громко выкрикнул он, так, чтобы надзиратели за дверью непременно услышали.

– Вы перешли все мыслимые границы. – Митя не мог сдержать гнева в голосе. – Это не голым по выставке бегать. На этот раз всё. Баста.

– Границы? Где? Какие? – Владимир поднял окровавленные руки в наручниках над головой и начал недоумённо озираться вокруг. – Ничего не вижу. У вас никак морок, гражданин убойный начальник?

«Сука», – с глухой яростью подумал Митя.

А потом чей-то очень спокойный и рассудительный голос в его голове произнёс: «Одна пуля. Между бровей. Оказал сопротивление на допросе, представлял опасность, совершил нападение. Конвой подтвердит, что он и при аресте буянил. Давай».

Голос был так убедителен, что сыщик непроизвольно потянулся к кобуре. А Язвицкий, видимо, что-то прочёл на его лице, широко улыбнулся и наклонился вперёд:

– Убить меня хотите? Ведь хотите же? Так зачем тянуть?

«Убью», – подумал Митя. Вслух же сказал:

– Чтобы из вас потом сделали героя, замученного безжалостными фараонами? Не доставлю вам такой радости.

– Так не бери на понт, начальник.

– А ты корчи меньше строй и не валяй Ваньку, баклан ветошный. Грязи наешься – там тебя за вкрученные баки не в стас возьмут, а тёмный киф устроят. Пожалеешь, что фараонов горох не поймал[53].

– Во-от… Можем ведь как культурные люди общаться, – заржал Владимир и тут же скривился и согнулся.

Интересно, почки ему отбили до или после задержания?

«Хорошо, если и до и после», – подумал Митя. Но вслух спросил:

– По какой причине вы устроили драку?

– По причине идиотизма отдельных тупиц, не понимающих искусства.

– А вы, оказывается, такой ранимый. Как кисейная барышня.

– Мимо. За труппу обидно. Они же готовились, репетировали… А тут этот баран в сюртуке.

– У вас имеется зуб на месье Франка?

– Зуба нету. Уже. – Язвицкий ткнул пальцем в отсутствующий клык. – А Франк – это кто?

«Полоумный, – подумал Митя. – Или слишком умный». Вслух же ответил:

– Мужчина, которого вы избили.

– Да я знать его не знаю! Второй раз в жизни вижу!

– Второй? А первый когда же?

– Весной видал. По одному делу.

– Вы издеваетесь, Язвицкий? Я вас после выставки допрашивал о знакомстве с Франком, а вы его отрицали. Не помните?

– Так я не знал, что он – это он.

«Диос, дай мне терпения», – подумал Митя. А вслух сухо поинтересовался:

– Что за дело?

– Да так, халтурка от одного иноземца.

– Думал, вы брезгуете работой, тем более – на других людей.

– Говорю ж – халтурка. Картинку одну перевезти. Точнее, сделать вид, что я перевозчик…

– А с этого места поподробнее.

Владимир хитро прищурился.

«Проклятье, – подумал Митя. – Увидел интерес. Будет торговаться».

– Папироску бы, – лениво протянул Язвицкий.

– В аду накуритесь.

– Ну, тогда там же и наговорюсь.

– Расскажете про «халтурку» – передам записку Полине Нечаевой.

– А Полечка тоже здесь? – оживился Владимир.

– Пока да. Но ненадолго.

– Ай спасибо, начальник. Но я бы и так рассказал. Халтурка-то пустяковая, ерунда на часок.

«Убью», – снова подумал Митя, но без прежнего энтузиазма. Так – будто смирившись с неизбежностью.

– Говорите уже.

– В конце апреля дело было. Вышли на меня посланцы какого-то коммерсанта. Вроде итальяшка, не помню уже. Имён никто не называл. Попросили съездить ночью на адрес и забрать одну картинку. Точнее – прикинуться носильщиком, а на деле – заодно проверить на подлинность.

– Вас? Вы что – эксперт?

– Сразу видно дилетанта. Знаете, сколько Малевич сделал достоверных набросков с натуры, прежде чем пришёл к абсолюту? Да кому я говорю, вам даже фамилия эта незнакома. Не суть важно. Эксперта они тоже наняли, но, видимо, не доверяли одному мнению. Я им для страховки нужен был.

– Какой адрес? Чей дом? И что за «картинка»?

– Адрес не помню, безвкусный особняк где-то на Тверской. Хозяином там был этот самый баран в сюртуке… как его… Франк? Мне он имени тоже не сообщил, но морду эту брезгливую я запомнил. А полотно… «Купчиха» то была.

– За чаем? – тихо спросил Митя.

– Уж точно не за кофием, – скривился Язвицкий. – Кустодиев… Талант ведь, а в вульгарность и мещанство ушёл, поймал струю.

В Митиной голове в этот момент стремительно складывался пазл. Самокрасов подделал «Купчиху» и привёз копию в дом Франка в марте. Раз. Соня тогда учуяла запах краски, и так они потом нашли фальшивку. Два. Натали видела Язвицкого ночью в доме, когда он забирал оригинал в конце апреля. Три. Пока всё сходилось. Оставалось два вопроса.

– Кто заказчик?

– Не имею понятия. – Язвицкий попытался развести руками, но помешали наручники. – «Что в имени тебе моём? Ты оцени лишь мзды объём».

– Нанятый эксперт, вы с ним общались? Как он выглядел?

– Какой-то дед…

«Снова дед!» – взвыла сирена в голове.

– Какой? – аккуратно спросил Митя.

– Высокий. Не очень старый, не развалина. Странный он был… Руки прятал. И лицо такое…

– Какое?

– Не запомнишь. Вроде смотришь – ясно, какие глаза или нос там. А отвернёшься – и почти забыл уже.

– Нарисовать сможете?

– Да на кой хрен он вам сдался?

– Митя! – Дверь допросной открылась, и в проёме возник Мишка. – Там Нечаев пришёл, по поводу дочки. Я его в твой кабинет проводил.

– Ясно. – Митя поднялся и внимательно посмотрел на Владимира. – Мы не закончили. Вернусь – продолжим.

– А записку-то, начальник? Вы обещали!

– Миша! Принеси ему бумагу и карандаш. А вы, Язвицкий, помните: сначала – рисунок, потом – записка. И не вздумайте юлить. Нарисуете мне химеру – пойдёте в камеру к мокрятникам[54].

* * *

– Алексей Кириллович, здравствуйте. Хотел бы пожелать вам доброго вечера, но, боюсь, обстоятельства нашей встречи не столь добры.

– Приветствую, Дмитрий. Ко мне тоже можно без отчества. – Нечаев-старший слегка привстал с кресла и крепко пожал протянутую руку. – Хотел бы я оказаться дома, у камина, with glass of bourbon right now[55], но раз уж так сложилось…

Из фразы на подзабытом английском Самарин выловил только «бурбон». Ну да, Нечаев же в Америке прожил последние несколько лет. Видимо, оттуда такой странный этикет, нетипичный гардероб и внешность. Митя уселся за свой стол и с интересом начал рассматривать визитёра.

Купец первой гильдии Нечаев меньше всего походил на типичного русского купца. Худой, темноволосый, подтянутый, гладко выбритый. Одетый в чёрный кожаный плащ, он, скорее, напоминал пресловутых bootleggers[56] из голливудских кинокартин. Образ отлично дополняла дежурная белозубая улыбка и ярко-синие глаза – холодные и бесстрастные, словно незамёрзшая Москва-река. Такие поглотят без остатка, даже булькнуть не успеешь. Интересный человек. Умный. Проницательный. Опасный.

«Будет угрожать, потом предлагать взятку. Или наоборот», – подумал Митя. Вслух же произнёс:

– Как вам наверняка уже известно, ваша дочь Полина сегодня была задержана в театре.

– Наслышан. Восхищён и возмущён, – ответил Алексей Кириллович и закинул ногу на ногу, поправив плащ и «нечаянно» продемонстрировав край поясной кобуры.

– И что же больше? – любезно поинтересовался Митя, откинувшись на спинку кресла и так же «ненамеренно» проведя рукой по сюртуку слева, где под мышкой пряталось табельное оружие.

Нечаев оценил жест и понимающе улыбнулся.

– Видите ли, ситуация и правда… нетривиальная. А я деловой человек. Ценю время и деньги.

– Не сомневаюсь.

– Но… – Нечаев поменял ноги, и кобура застенчиво скрылась за полой плаща. – Вы не были в Северо-Американских Штатах?

– Не довелось.

– Интересная культура. Совершенно другой менталитет. Люди совсем не берут взяток, можете себе вообразить?

– Представьте себе – могу.

«Приценивается, – подумал Митя. – Пробует на зуб. С краешка».

– Их подход поневоле вызывает уважение. Особенно когда через годы возвращаешься домой, в родные и крепкие объятья мздоимства и подкупности. Такой контраст…

Митя молча слушал. Нечаев задумчиво покачал головой и тут же подобрался, сменив тон на практичный:

– К делу. Что вменяют в вину моей дочери?

– Пока лишь участие в беспорядках. Сомневаюсь, что она нанесла сколь-либо серьёзные увечья мужчинам. Но вот мадам Франк, с которой ваша дочь, скажем так, убедительно побеседовала, может выдвинуть обвинения. Сейчас мадам и её муж находятся в больнице и не в состоянии делать какие-то заявления. Но, немного зная их лично, я полагаю, непременно обратятся.

– Ясно. Побеседовала, значит. С телесными повреждениями?

– К счастью, нет. В убытках – порванное платье и некоторое… публичное унижение.

– Сколько вы намерены тут её продержать?

– По закону – можем до двух суток, пока судья не определит меру наказания. Учитывая, что это её первый раз, думаю, ваша дочь отделается небольшим штрафом. Если не будет иска от мадам Франк…

– Не первый, – махнул рукой нетипичный купец. – В Штатах похожая процедура, просто хотел уточнить.

«А она та ещё рецидивистка», – с некоторым сочувствием к Нечаеву подумал Митя, но вслух сказал:

– Международного обмена сведениями с американскими ведомствами нет, так что для наших органов правосудия ваша дочь – добропорядочная барышня, которая слегка… погорячилась. Поверьте, судья будет снисходителен. Но вы, конечно, пришлёте защитника, который может…

– Нет. – Нечаев ответил мягко, с улыбкой, но так категорично, что Митя оторопел.

– Нет? Не будет адвоката? Вам безразлична судьба дочери?

– Ну что вы. Она – мой единственный и горячо любимый ребёнок. Особенно с тех пор, как нас покинула её мать. Но мы давным-давно заключили сделку. И до сих пор тщательно соблюдали её условия. Сейчас я их тоже не нарушу, и Полина прекрасно об этом знает. Поэтому и не звонила мне. Я сам приехал.

– Вы не проясните, что за сделка? – Мите казалось, что он уже раскусил все «сюрпризы» Нечаева, но купцу в очередной раз удалось его удивить.

– О, это довольно простой business contract[57]. Видите ли, Полина с ранних лет демонстрировала стремление к свободе во всех её проявлениях. И мятежная атмосфера Америки как нельзя лучше удовлетворяла эту потребность. Первая поправка там неизменна уже более века. Я сказал дочери, что она вольна взять свободы столько, сколько пожелает, я не буду чинить препятствий. Но за каждую совершённую ошибку, за каждый проступок она будет нести полную ответственность, по закону, не полагаясь на мои связи и деньги.

– Это крайне… нетрадиционный метод воспитания.

– Зато рабочий. Поверьте, я насмотрелся вволю на избалованных родовитых отпрысков, из которых вырастают бездельники и прожигатели жизни. Моя дочь не такая. Она не идеальна и совершает ошибки, но умеет их признавать и выходить из любой ситуации сильнее и умнее, чем прежде. Поверьте, даже если я разорюсь или внезапно покину этот мир, она не пропадёт.

«Точно не пропадёт», – подумал Митя, вспомнив Полинины умения и увлечения. Вслух же засомневался:

– И вы никогда не нарушали условий контракта?

– Нет. Правда, в нём есть одно исключение, force majeure[58]. Дочь всегда может рассчитывать на мою помощь в случае смертельной опасности. И тогда, поверьте, меня не остановят никакие границы, связи и деньги.

Нечаев перекинул ногу на ногу, вновь приоткрыв край кожаной портупеи. Под ледяным взглядом гостя Митя внутренне поёжился. Такого точно ничто не остановит. Этот пойдёт по головам и перевернёт землю, если понадобится.

– Но ведь сейчас ей не угрожает серьёзная опасность? – улыбнулся Алексей Кириллович, и от этой улыбки вдруг захотелось оказаться как можно дальше.

– Нет. Всего лишь недолгое пребывание в казённом учреждении.

– Вот и славно. Я могу с ней поговорить?

– Разумеется. Пойдёмте, я вас провожу. Она не в арестантской, в отдельном кабинете. Женское отделение в другом квартале, её пока не перевезли.

В коридоре за спиной Нечаева вдруг образовалась тень в виде невзрачного человека с большим саквояжем. Купец перехватил недоумённый взгляд сыщика:

– Кое-какие вещи для Полечки привёз.

– Я не буду их досматривать, если пообещаете, что там нет ничего противозаконного.

– Слово Нечаева. Я знаю, что нужно девушке в заточении. Книги, одежда, дамские штучки, кое-что из еды. Напильника в буханке там нет.

– Тогда, если вас не затруднит, заберите у неё револьвер. Мы барышень не обыскиваем, но в женском отделении его всё равно изымут.

Дежурящий снаружи Горбунов открыл дверь. Нечаев понимающе рассмеялся и скрылся внутри. И вернулся уже через пару минут, исподволь качнув полой плаща с потяжелевшим карманом. Митя признательно кивнул.

– Всего доброго, господа!

Необычный купец развернулся и стремительно ушёл.

– Интересный человек… – задумчиво протянул Дмитрий.

– Интересный? Эк ты подсластил пилюлю! – фыркнул Семён. – От него московские коммерсанты уже белугой воют.

– Почему? – озадачился Митя.

– Через него ж вся торговля с Америкой идёт. Считай, главный посредник на их товары – от кофия до станков. А дела ведёт так, что хоть стреляйся. Подарков не дарит и сам не берёт, в баню на беседы не ходит, все разговоры – только на службе и только по сути. А ещё поблажек для «своих» не даёт и сомнительных сделок избегает.

– То есть просто честно ведёт дела?

– Ну как с таким работать? – простодушно продолжал Семён. – Вот они и воют, а деваться некуда. А вскорости им вовсе тяжко придётся. Его ж губернским заместителем министра по торговле назначили. На днях объявят, но кулуарно уже решено. Был купец, а будет государственный человек, боярин…

– Что ты сказал? – вдруг вскинулся Митя от последнего слова.

– Боярин, говорю. Ну, как раньше, при царях…

– Твою ж налево! – выругался сыщик и зажмурился.

Перед глазами вдруг ясно появилась октябрьская репродукция из календаря – «Боярышня» Маковского. А он всё пытался понять, кого она так напоминает? Пересмотрел не по одному разу карточки всех девушек из списка Вишневского – некоторые были отдалённо похожи, но не так чтобы… А тут – убрать кокошник, щёки сделать чуть меньше, переодеть… И вот она! Нечаевой в списке не было. Не могло быть ещё три недели назад. Но теперь-то! И в театре она тоже находилась. Если даже не брать во внимание бред старушки Зубатовой, всё сходится.

– Митя? – Горбунов озабоченно потряс его за плечо. – Ты чего задумался?

– Сейчас. – Сыщик открыл глаза и потёр лицо ладонями. – Кажется, понял кое-что. Пойдём.

Он постучал в дверь «темницы» и, выждав несколько секунд, вошёл. Модель «боярышни», уже переодетая в лётный комбинезон, сидела за столом и листала книгу. «Справочник авиатора», – прочёл Дмитрий на обложке. Сценическое платье и плащ небрежно свисали со спинки стула.

Полина подняла голову. Глаза у неё были ясные, синие и чуть утомлённые – как на той самой картине. «Я не ошибся, – подумал Митя. – Не ошибся. Не в этот раз». Вслух же поинтересовался:

– Не хотите позвонить адвокату?

– Нет. Сама справлюсь.

Полина выглядела очень спокойной. Интересно, что сказал ей отец? От прежней яростной тигрицы в театре не осталось и следа. В кабинете сидела обычная барышня. Впрочем, не совсем обычная. Гордая. Сильная. Немного уставшая. Такая не будет рыдать, давить на жалость и падать в обморок, а примет любое испытание с достоинством.

Митя вдруг почувствовал к ней какое-то уважение. И это было странно, потому что до сих пор впечатления от Нечаевой-младшей варьировались от недоумения до досады. Что кривить душой, как лучшую Сонину подругу, временами он её просто терпел.

Теперь перед ним сидела предполагаемая новая жертва. Не факт. Просто догадка. Интуиция. Что же делать с Полиной? Можно догнать Нечаева и сказать, что произошёл тот самый force majeure, что его дочь в смертельной опасности – и пусть сам разбирается. Этот разберётся. Может, даже и душегуба поймает по горячим следам. И притопит в Москве-реке без суда и следствия. Нет, не вариант. Думай, думай, Самарин…

– Дмитрий Александрович! – В дверях возник знакомый стажёр Валерьянов. – Автомобиль для перевозки барышни готов. Разрешите сопроводить?

– Погоди. Зайди-ка, Валерьянов.

Стажёр зашёл и вытянулся по стойке «смирно». Митя оглядел его внимательно. Высокий, худой, долговязый. Ростом примерно… с Полину и есть. Волосы короткие, конечно, и уши торчат, но… Митя вдруг схватил оставленный на стуле сценический наряд, сунул в руки Валерьянову и указал на смежную дверь в подсобку.

– Переодевайся.

– П-простите, не понял…

– Две минуты! Бегом!

Хлопнула дверь.

– Ты что задумал, Митя? – почему-то шёпотом спросил Горбунов.

А Полина лишь иронично изогнула бровь и перевернула страницу.

Валерьянов появился через две минуты – с красным лицом и полыхающими ушами, нервно комкая в руках свои вещи.

– Отлично! – кивнул Митя. – Одежду сюда давай. – Забрал её у стажёра, быстро закатал в узел и вручил Семёну.

– Думаешь, сработает? – с сомнением спросил Горбунов.

– Капюшон накинет, голову опустит. Лица не видно будет. Все будут смотреть на плащ, очень уж приметный. Ну-ка Валерьянов, пройдись, как барышни ходят.

Стажёр мелко засеменил ногами, путаясь в длинном подоле. Полина поморщилась и вскочила:

– Да не так! У меня шаг шире. Смотри.

Полина показала, и через минуту Валерьянов вполне убедительно изобразил женскую походку.

– Семён. – Митя глубоко вздохнул. – Доставишь его на Пятницкую, в женское отделение. Там пусть незаметно переоденется обратно. Вернётесь порознь. И чтоб ни одна живая душа… Очень на тебя рассчитываю.

– И не такое проворачивали, – усмехнулся Семён. – Сделаю по высшему разряду.

– Валерьянов… Как тебя по имени-то?

– Фёдор, – пробормотал стажёр.

– Фёдор Валерьянов, если справишься с заданием и сумеешь не раскрыть себя, возьму на стажировку в Убойный. Всяко лучше, чем в архиве ковыряться. Всё понял?

– Так точно!

Стажёр накинул капюшон, опустил голову, смиренно сложил руки под плащом и вышел под конвоем Горбунова, слегка покачивая бёдрами.

Полина усмехнулась и захлопнула книгу:

– Вы, оказывается, тот ещё выдумщик. А меня куда отправите? В подземелье?

– Есть места получше. Пойдёмте.

Митя подхватил Полинин саквояж, и они вышли в коридор. Хорошо, что уже ночь и в здании почти никого не осталось. Никто не увидит. Лишние свидетели сейчас точно не нужны. Даже среди своих.

По пустым коридорам они поднялись на последний этаж, в дальнее крыло. Митя открыл дверь в самом конце и щёлкнул выключателем.

– Ну надо же! – не сдержала удивления Полина.

Просторная комната больше всего походила на номер в неплохой гостинице. Дубовое бюро с большим зеркалом, мягкие кресла вокруг низкого столика, вместительный комод, просторная кровать в алькове и неприметная дверь, ведущая в отдельный санузел. Впрочем, в гостиничных номерах вряд ли встречаются такие маленькие окна под потолком, да ещё и с решётками.

– Это крыло пустует. Тут была комната отдыха бывшего начальника полиции. Ламарк ею не пользуется. Но её держат в порядке для некоторых важных персон. Таковые бывают крайне редко.

– Я не просила для себя особых привилегий, – возмутилась Полина.

– А это и не привилегия. У нас арестантская забита, а в женское отделение по ряду причин я вас доставить не могу. Дверь я запру, не сомневайтесь. Но буду снаружи. Если что – стучите.

На лице Полины шла внутренняя борьба. Потом она встряхнула головой, смирившись. Разумный выбор, даже для такой гордой птицы. Уж лучше горячая ванна и мягкая постель, чем жёсткие нары в холодной камере.

– Доброй ночи. Завтрак будет в восемь.

Он уже взялся за ручку двери, когда Полина тихо спросила:

– Как там Володя?

– В своём репертуаре. Язвит и шутит.

– А Соня? Она не пострадала?

– Насколько я знаю, она уехала домой и с ней всё в порядке.

– Спасибо.

Сыщик закрыл дверь, спустился в Убойный отдел, быстро набросал записку и оставил на столе у Горбунова. После этого поднялся обратно, бросил на пол возле двери пальто и сел сверху.

«Не спать», – приказал себе Митя и тут же провалился в сон.

Глава 25,

в которой выясняется, что жизнь полна сюрпризов

– Митя, проснись.

Сыщик вздрогнул и пошевелился, потёр глаза. Сразу же заныли затёкшие ноги и спина. Всё-таки уснул! Сидя на полу, неловко-то как.

– Который час? – хрипло спросил Дмитрий.

– Восемь. Я завтрак для барышни принёс. – Семён стоял с подносом, уставленным посудой. Возле ног Горбунова крутился Карась.

Митя поднялся, разминая ноги, и с удивлением уставился на поднос:

– Ты из трактира, что ли, заказывал?

– Приличная барышня всё-таки. Что ж её, баландой кормить?

– Превосходно. Заключённые питаются лучше, чем охрана.

– А ты не бурчи. Я тебе пирожков взял, – примирительно ответил Семён.

– Как с Валерьяновым прошло?

– Без заминок. Никто не заподозрил. Ты иди к себе, мы тут подежурим.

Кот одобрительно мяукнул.

Митя постучал и, дождавшись ответного «войдите!», открыл. Семён величественно вплыл внутрь в сопровождении Карася. Из комнаты тут же донеслось: «Ой, какой милый! Кис-кис!» Что ж, Нечаева жива и здорова и никуда за ночь не пропала. Уже хорошо. Дмитрий подхватил скомканное и пыльное пальто и спустился в Убойный отдел.

Лев и Михаил уже были на местах и растерянно уставились на начальника. Ну да, вид у него сейчас был такой, как будто Митя спал в подворотне. Небритый, помятый, волосы всклокочены.

– У меня есть бритва и зубная щётка. Держу на всякий случай, – неуверенно предложил Вишневский.

– Потом, – отмахнулся Митя, ссыпал горсть заварки в кружку и залил кипятком. Откусил оставленный на столе Семёна пирожок. С картошкой. Утро начало налаживаться. – У нас гостья. Полина Нечаева. В «тайной комнате» на пару дней.

Дмитрий рассказал сотрудникам подробности ночного разговора с купцом, который вдруг оказался боярином, и костюмированного спектакля с участием стажёра Валерьянова.

– Об этом знаем только мы четверо, включая Семёна. О Нечаевой – никому. Даже Ламарку, даже родной матери. Сторожить будем по очереди.

– И долго ты планируешь её прятать? – спросил Мишка.

– До второго октября хочу потянуть. Момент сейчас самый благоприятный. Возможная жертва в тайнике, два главных подозреваемых – под присмотром. Один в больнице, второй в арестантской. И я постараюсь, чтобы никто до срока оттуда не вышел.

– А как же дед? Ну, тот самый.

– Как раз дедом и займусь. Язвицкий мне его портрет обещал нарисовать. Если не соврал. И если это тот самый дед, а не какой-нибудь другой. А может, этот «дед» как раз сейчас в арестантской. Или в больнице. Сводки готовы по вчерашнему происшествию в театре?

– Убитых, слава богу, нет. – Вишневский подтянул стопку документов. – Пострадавших двадцать три человека. Из них двенадцать в больнице, в состоянии от лёгкой до средней тяжести. Дирекция театра уже готовит требование о взыскании к Язвицкому. Полагаю, будет перекладывать ответственность за инцидент на него, потому что коллективного иска от зрителей не избежать. Адвокаты уже соревнуются, дело обещает быть крайне прибыльным.

– Ну ещё бы. А что Франки? От них нет новостей?

– Месье и мадам находятся в частной лечебнице. Заявлений от них пока не поступало.

– О, эти двое основательно подготовятся: каждую царапину и каждую оторванную пуговицу пересчитают. Ну, если на этом всё, пойду досаждать Язвицкому.

– Вообще-то не всё… – Лев вытащил ещё одну бумагу. – В четыре пополуночи было странное происшествие на Пятницкой. В женском арестантском отделении.

– Что случилось?

– Сработала пожарная сирена. Был запах горелого и дым, пришлось всех в спешном порядке эвакуировать. Сообщают, что суматоха случилась большая, но причину и источник задымления пока толком не определили.

– Кто-то пострадал? Совершил побег?

– Нет, обошлось без потерь. Уже через час всех вернули по камерам.

– Любопытно. Первый раз на моей памяти такое. Лев, график дежурств составь. И, пожалуй, я воспользуюсь твоим предложением, если оно ещё в силе.

Стряхивая белую пену в служебный умывальник, Митя мысленно себя хвалил. Нет, не зря он оставил Полину здесь. Может, неожиданный пожар на Пятницкой и случайность, но как же «удачно» он произошёл именно сегодня ночью. Значит, решение было верным и некто пытался добраться до Нечаевой? Точно не Язвицкий или Франк. Их подельник? Заказчик? Таинственный дед? Или, возможно, Нечаев-старший с его необычными методами? И такого варианта исключать нельзя.

Пока всё складывалось очень неплохо. Митя умылся, побрился, почистил костюм и сразу почувствовал себя лучше. Всё, теперь можно и к Язвицкому, чтоб ему икалось. Опять несколько часов выматывающих допросов. И если бы они выматывали только Язвицкого… Сам потом выходишь оттуда как давленый цитрон. А ведь только в приличный вид себя привёл. Хоть сейчас на свидание.

Кстати, о свиданиях… Как там Соня? Совсем забыл. Митя набрал номер Загорских. Трубку взяла горничная. Глаша, кажется?

– Аглая, доброе утро. Это Самарин из полиции. Будьте любезны, пригласите к аппарату Софью Николаевну.

– Здравствуйте вам. Извините очень, господин полицейский, но барышня сейчас подойти не может. Ей нездоровится.

– Что случилось? Что-то серьёзное?

– Не могу знать. Доктор приходил, говорит, нервное переутомление, – зашептала в трубку горничная. – Жар у ней, но не сильный. Врач говорит, просто отдых нужен и этот… перинный режим. Извините, я пойду, меня хозяйка кличет.

Митя положил трубку. Настроение немного испортилось. Если бы Соне сильно нездоровилось, Загорские отвезли бы дочь в больницу. А раз дома – значит, ничего страшного. Это Полина может подраться и переночевать в темнице, не потеряв аппетита. А Соня… Она же такая хрупкая и впечатлительная, хоть и храбрая. Неудивительно, что после увиденной вчера давки и потасовки ей стало нехорошо.

«Позже навестить Загорских», – сделал Митя мысленную пометку и снова сосредоточился на насущных делах. Франк. Язвицкий. Неизвестный дед. Полина. Они сейчас важнее.

* * *

– Вот. – Владимир пододвинул Мите рисунок. – Насколько я помню.

И вовсе не химера. Вполне пристойный портрет пожилого мужчины. Самого обычного. Действительно, ничем не примечательная внешность.

Эксперт. Дед. «А что, если это Зельдес? Тот немногословный оценщик из Аукционного дома?» – мелькнула вдруг мысль. Возраст подходит. И профессия смежная. Правда, у Зельдеса нос слишком выдающийся, а у этого на картинке совсем заурядный. Но вдруг? Язвицкому, как известно, верить нельзя. Ни словам, ни поступкам.

– У этого эксперта в доме Франка был с собой артефакт? – спросил Дмитрий.

– Нет. И не забудьте послание для Полечки. – Владимир подтолкнул к сыщику сложенный лист бумаги и улыбнулся во все тридцать два… точнее, уже тридцать один зуб.

Митя молча забрал то и другое и вышел. Несколько часов разговора с Язвицким испортят настроение любому. В такой атмосфере даже молоко бы скисло в секунду.

Сыщик развернул записку, борясь с желанием порвать её на мелкие клочки и тут же выбросить в мусор.

«…И в пролёт не брошусь,

и не выпью яда,

и курок не смогу над виском нажать.

Надо мною,

кроме твоего взгляда,

не властно лезвие ни одного ножа.

Завтра забудешь,

что тебя короновал,

что душу цветущую любовью выжег,

и суетных дней взметённый карнавал

растреплет страницы моих книжек…

Слов моих сухие листья ли

заставят остановиться,

жадно дыша?

Дай хоть

последней нежностью выстелить

твой уходящий шаг»[59].

Ты посмотри, какой виршеплёт. Неужели сам сочинил? Лучше бы на допросе так красиво излагал обстоятельства своей жизни. Или в стихах есть тайное послание? Ладно, подождёт. Не решив пока, что делать с запиской, Митя положил её в карман.

Внезапный визит к Зельдесу не принёс особых результатов. Посмотрев на эксперта вблизи, Дмитрий убедился, что с образом «мифологического» деда и ночного посетителя Франка тот не имеет ничего общего. Да и в конце апреля Зельдеса в Москве не было. Сам оценщик на портрет старичка отреагировал вяло: «Не знаю, не видел». А вот рисунок из тайника Ирины Витушкиной заинтересовал его больше: «Крайне умелая рука». Из уст молчуна Зельдеса это звучало как наивысшая похвала.

Пробегав весь день, к вечернему дежурству Митя вернулся на службу и поднялся к «тайной комнате». Чтобы скоротать время, прихватил дневник Ольги Лопухиной. Давно уже пора было с ним ознакомиться.

У двери на стуле сидел Семён и вслух читал коту статью из «Московского листка» про скандальное театральное представление. Карась слушал очень внимательно. Но только ли он? Судя по громкости голоса, декламация предназначалась и для гостьи за дверью.

– Смена караула, – объявил Дмитрий и протянул Горбунову рисунок, полученный от Владимира. – Ориентир тебе для поиска. За достоверность ручаться не могу, но что имеем. Этот якобы эксперт связан с Франком и Язвицким. И мне кажется, что он и есть наш неуловимый старик. Студент на мосту сказал, что художник всегда был в перчатках, а Язвицкий – что эксперт прятал руки. Думаю, это не случайное совпадение. Твои уличные агенты пока никого не приметили?

– Ищем. С картинкой-то сподручней будет. Ты до утра тут?

– Нет, ночью Лев сменит. Надеюсь, хоть сегодня посплю дома.

– Ну, удачного дежурства. Пойдём, Карасик.

Митя постучался и вошёл в комнату. Теперь она ещё больше напоминала обжитой гостиничный номер – тапочки, одежда, косметика на бюро, пустые тарелки… Полина в халате, забравшись с ногами в кресло, пила какао и листала очередной справочник. Заметив некоторую Митину обескураженность, она ехидно прищурилась:

– Вот и я думаю, что это мало похоже на заключение. Зачем вы меня тут держите? Меня ведь даже не допрашивают.

– Вам скучно?

– Мне есть чем заняться. И всё-таки… Давайте, спросите меня, как я связалась с таким неподходящим человеком, пошла, как это говорят, по наклонной дорожке. Мораль прочитайте. Выясните, где Володя был и что делал, с кем дружил, а кого ненавидел. Вам ведь это интересно?

– Не думаю, что в такой беседе будет толк.

– Почему же? Самый удобный момент, чтобы сказать: «А я вас предупреждал!»

– Сейчас я понимаю, что это было бессмысленно. Ваш отец прав. Вы взрослая барышня и сами несёте ответственность за свои решения. Вот. – Митя вытащил из кармана записку. – Владимир просил вам передать.

Девушка стремительно схватила бумагу, развернула и начала читать. Сыщик внимательно следил за реакцией. Брови у Полины взлетели вверх, сошлись к переносице, потом она грустно улыбнулась, прикусила губу… Глаза у Нечаевой заблестели.

– Вот теперь я убедился, что допрашивать вас бесполезно.

– Почему? – буркнула Полина, не отрывая взгляда от записки.

– Влюблённая женщина никогда не сдаст своего мужчину. Даже если он сущий дьявол. Доброго вечера.

Митя уселся на стул за дверью и раскрыл дневник: «Пятое января. Утро сегодня было солнечное и морозное. Встала поздно, завтракали пшённой кашей и…»

* * *

– Тяжёлая какая! – На следующее утро Мишка еле протиснулся в кабинет, держа в руках большую коробку, перевязанную красным бантом. – Дежурный внизу вручил, говорит, оставили для Самарина. По какому случаю, интересно?

– Эх, Мишка, бесполезная твоя голова, – ответил Семён. – Если бы ты не только собой интересовался, то знал бы, что у начальника сегодня день рождения.

– Как – сегодня? – ахнул Мишка и поставил коробку на стол. – Я не знал. И что делать? Отмечать будем? А подарок? А это от Ламарка, наверное, презент?

– Слишком много вопросов с утра, – поморщился Семён. – И шуму. Не до праздников сейчас, сам видишь. Первое число опять же.

– Ночью никакую мёртвую барышню не нашли?

– Нет. Но день только начался, кто знает. Начальство придёт – там решим, будет ли повод праздновать. Так что беги Льва смени. Да погоди! Подарок-то Мите в кабинет поставь, пусть хоть сюрприз будет.

– Ага!

На стол вспрыгнул Карась, понюхал картонку и вдруг весь распушился и зашипел.

– Карась, ты чего? – удивился Мишка. – Коробки не любишь, что ли? Или красный бант не понравился?

Мишка прошёл в кабинет начальника, оставил подарок, захлопнул за собой дверь и умчался наверх. Семён лишь покачал головой и придирчиво начал перебирать сладости в жестянке. Остановился на прянике.

Митя появился через пару минут. В новом тёмно-сером, со стальным отливом костюме и белоснежной сорочке. И, видимо, в отличном настроении.

– Доброе утро, Семён. Ну как, сегодня без происшествий?

– Доброе, Митя. Тьфу-тьфу, Диос пока миловал. Может, нам правда повезло на сей раз, а? В честь нарождения твоего. Поздравляю, кстати, от всей души.

– Спасибо. Очень надеюсь, что мы не ошиблись. Остальные где?

– Мишка Льва пошёл сменять.

– Хорошо. Ну если протянем сегодняшний день без инцидентов, вечером сходим в ресторан. Я угощаю.

– В таком шикарном костюме только к Тестову и идти, – хитро прищурился Семён.

– А хоть бы и туда.

– Щедрой ты души человек, Митя. Там, кстати, презент у тебя в кабинете. У дежурного с утра кто-то оставил.

Дмитрий двинулся в сторону кабинета и остановился на полпути. Посреди прохода вдруг возник кот – выгнув дугой спину и злобно шипя.

– Карась, ты чего? Не признал, что ли?

– Да он с утра что-то беспокойный, – отозвался Горбунов из дальнего угла, где наливал кипяток в кружку.

Митя попытался обойти кота, но тот снова перегородил дорогу. Вместо шипения из него теперь доносилось какое-то утробное завывание – низкое и угрожающее. Карась прижал уши и сузил глаза.

– Карась, это не смешно. Пропусти.

Митя аккуратно подвинул кота ногой и сделал ещё шаг.

– Ай, чтоб тебя!

Кот бросился на штанину и вцепился в ногу зубами и когтями. Митя броском развернулся, стряхивая зверя с брюк.

– Мря-у-у! – с диким воплем отскочил кот и снова вздыбил шерсть. Он смотрел на сыщика, покачивался как пьяный, завывал дурным голосом и явно готовился к новой атаке.

– Ты с ума сошёл? Или бешенство подхватил?

Семён хлопнул кружкой об стол:

– Карась! Я тебе сей…

Зрачки у кота вдруг округлились, полностью закрыв зелёную радужку.

Удар обрушился сзади – мощный и сокрушительный. В Митю как будто с размаху швырнули раскалённой каменной глыбой.

Из лёгких сразу выбило весь воздух.

Невыносимый грохот почти разорвал уши. И тут же слух отключился. Совсем.

Митя лишь успел понять, что падает и что в спину ему мучительно вонзаются тысячи острых стрел.

Последнее, что мелькнуло у него перед глазами – исчезающий под столом полосатый хвост.

(Жертва № 10. Наутро первого октября не обнаружена. Константин Маковский, «Боярышня»)

Глава 26,

в которой память возвращается, но совсем не вовремя

Сны были путаные и обрывочные. Соне мерещилась то Полина, почему-то стреляющая из ружья, то старушка Зубатова в чёрно-синем… нет, бело-золотом платье, которая дико хохотала и разбрасывала вокруг себя мятные леденцы.

Иногда кошмары прекращались, и как будто сквозь пуховую перину Соня слышала смутно знакомые голоса. До неё доносились обрывки фраз: «…арья Васильевна, да хранит её Диос…», «…да смотрят власти», «…говорят, тоже задержана», «…сменить компресс».

Голоса словно тоже были частью лихорадочных грёз, так что Соня перестала различать сон и реальность. Ей казалось, что она замерла где-то посередине и не может ни пошевелиться, ни сказать ни слова.

Потом ей на лоб опускалась чья-то ласковая рука с прохладной мокрой тканью, пахнущей уксусом, и видения уходили, а голоса пропадали совсем.

После очередного цикла полудрёмы она снова провалилась в сон – глубокий и ровный, без всяких фантазий. И когда через несколько часов открыла глаза, вдруг поняла, что чувствует себя гораздо лучше.

Соня огляделась и обнаружила, что за окном раннее утро, а она лежит в своей постели. Вспомнила вечер в театре – разговор с Зубатовой, драку, давку, Митю, плачущую Натали, дорогу домой…

А потом в её голове вдруг повернулся невидимый тумблер, и маленькими яркими вспышками высветил совсем другой день. Весна, конец мая, прогулка по мосту, Полина в полосатой юбке, Третьяковка, Алёнушка, упавшее ведро, Франк и Анисим, визит в полицию, записка, странный экипаж, хранилище, «спасайка» на лице, платье «День-Ночь», кодовый замок…

Картинки стремительно замелькали перед глазами и сложились в чёткую и понятную схему, как в игрушечном калейдоскопе.

Соня всё вспомнила.

«О господи», – ахнула она и села на кровати. А вдруг это тоже сон? Она для верности прикусила себя за палец и, почувствовав боль, немного успокоилась. «Это же всё меняет, – подумала Соня. – Совсем всё. Сегодня последний день сентября, надо торопиться. Нужно успеть рассказать, если ещё не поздно».

Соня даже не успела запоздало испугаться того, что Франк пытался её убить, и задуматься о том, почему он не довёл начатое до конца. Она вскочила с кровати и тут же покачнулась. Ноги были ватными, но Софья, стиснув зубы, дотащила себя до ванной комнаты и заставила принять контрастный душ, попеременно ёжась от холода и морщась от кипятка.

Процедура помогла – слабости в теле почти не осталось. «Надо позавтракать, – решила Соня. – Лишние пятнадцать минут ничего не изменят».

В столовой никого не оказалось. Софья бросила взгляд на часы – почти половина восьмого. До завтрака ещё много времени. Она тихо пробралась на кухню, где Варя что-то взбивала в миске, тихо напевая под нос. При виде Сони кухарка всплеснула руками, уронив плошку на стол:

– Сонечка, деточка моя, ты зачем с постели больная встала? Тебе лежать надо.

– Я есть хочу.

– Ах ты ж бедная моя. Иди обратно в кровать, я принесу мигом.

– Варежка, я лучше тут поем. – Соня присела у большого стола, засыпанного мукой. – Ты мне чаю налей с пирожком каким-нибудь.

– Ох горюшко ты моё. Сейчас, сейчас…

Варя засуетилась, одновременно протирая столешницу, наливая чай и расставляя вокруг Сони тарелки:

– Шанежки, горячие ещё, с утра пекла. В сметанку макай. Варенье твоё любимое, малиновое. Блиночки с маслом, груша печёная, каша только поспела.

Соня вдруг обнаружила в себе зверский аппетит и, почти не стесняясь, начала поглощать всё подряд. Наверное, со стороны это выглядело ужасно неприлично. Хорошо, что мама не видит. Невместно барышне так набрасываться на еду.

Варя растроганно промокнула глаза кончиком фартука.

– Деточка моя, совсем оголодала. Где ж это видано – больше суток ни маковой росинки во рту.

Соня застыла с половиной ватрушки в руке:

– Сколько?

– Ты ж как с театру пришла, так и пролежала в лихорадке ночь и день, и снова ночь. Я и бульон вчера варила, думала, хоть попьёшь малость… А ты только спала и бредила.

– Варя, сегодня что, первое число?

– Оно, милая. Октябрь пришёл.

– Спасибо, мне пора.

Соня вскочила и, в один глоток допив чай, выбежала вон.

Времени совсем нет!

Софья оставила в комнате записку, слабо надеясь на то, что мама прочитает и поймёт. Вряд ли. Будет скандал. Но позже.

Улица встретила мелким противным дождём. Такой даже не капает, а оседает мелкой водяной пылью на волосах и одежде. Хорошо, что извозчик нашёлся сразу. Он быстро доехал до Тверской, свернул в Малый Гнездниковский переулок и вдруг остановился, не доехав до сыскной полиции сотни метров:

– Дальше никак, барышня. Сами поглядите.

Соня выглянула, обомлела и, быстро расплатившись с кучером, бросилась к знакомому зданию.

Там творилось что-то странное и пугающее, чем-то похожее на последствия пережитого в театре кошмара. Улицу перед особняком заполнили полицейские экипажи. Из дверей здания выходили и выбегали люди в форме и без. У красного грузовика суетились пожарные, спешно разворачивая шланг. Соня подняла глаза. Из окон на втором этаже шёл чёрный дым.

Из окон Митиного кабинета!

Сердце ухнуло куда-то в низ живота. Перехватило дыхание.

Соня заметалась взглядом вокруг. На мостовой валялись осколки стёкол и куски штукатурки. Что произошло? Среди сновавших вокруг полицейских не оказалось ни одного знакомого лица. И когда в проёме дверей показалась грузная фигура Горбунова, Соня бросилась вперёд.

– Куда! – остановил её ближайший ефрейтор. – С ума сошли, барышня! Туда нельзя!

– Мне надо! – попыталась прорваться Соня. – Семён Осипович!

Горбунов вяло повернулся к ней и так же неторопливо двинулся вперёд. Остановился рядом. Софья рассматривала его с изумлением и ужасом. Семён Осипович выглядел ошеломлённым и был равномерно покрыт мелкой серой пылью. Под моросящим дождём она быстро намокла и теперь медленно стекала по лицу грязными ручейками, застревая в усах. Обеими руками Горбунов крепко прижимал к груди кота. Оторванный кончик правого уха у Карася кровил, а выражение морды было таким же очумелым.

– Что случилось? – внезапно севшим голосом спросила Соня. – Где Митя? Что с ним?

– Митя… – Горбунов будто не до конца понимал, где находится. – Был взрыв. Соня, вам нельзя здесь, тут опасно.

– Взрыв? Митя жив? Он в порядке?

– Я не…

Из дверей здания в этот момент вышли два санитара с носилками, на которых лежало тело. Почему-то лицом вниз. Из-под простыни выглядывали лишь чёрные ботинки с одной стороны и макушка с тёмными волосами с другой. На белой ткани стремительно расплывались ярко-красные пятна. Горбунов запнулся на полуслове и проводил носилки пристальным и полным сожаления взглядом. Санитары начали грузить ношу в автомобиль.

Соня поймала этот взгляд и вдруг с ужасом поняла, что тёмная макушка выглядит очень знакомо. И ботинки. В горле поднялся спазм, и Соня закричала, срывая голос:

– Это он? Господи, это он? Он что, умер? Пустите, пустите меня!

Горбунов бросил кота и схватил девушку за плечи, неделикатно встряхнув.

– Прекрати истерику! Никто не умер! Слышишь меня? Врачи приехали быстро. Они сделают всё, что можно. Тихо, тихо…

Семён крепко её обнял и прижал к себе. От пиджака пахло извёсткой и гарью. Соня кашляла и рыдала одновременно, уткнувшись в пыльное сукно. Казалось, лёгкие и сердце сейчас разорвутся. Глаза невыносимо жгло от горячих слёз. Она совершенно забыла, зачем сюда приехала. В голове билась только одна мысль – хоть бы Митя был жив.

Через несколько минут спазмы в груди немного отпустили, дышать стало легче. Горбунов отодвинулся, достал из кармана платок и грубовато, но заботливо вытер Сонино лицо.

– Успокоилась немного? Теперь езжай домой. Как ты вообще тут оказалась?

– Я… – Соня вдруг вспомнила, что хотела рассказать. – У меня была важная информация…

– Потом, всё потом, – невежливо перебил её Семён. – Видишь, что творится. Слава Диосу, все живы остались. Беги домой, после расскажешь. И Митя будет в порядке, слышишь?

– Да, – кивнула Соня. В глазах всё расплывалось – видимо, от дождя. Лицо опять намокло.

Горбунов отошёл, и его тут же перехватили коллеги, о чём-то спрашивая.

Соня растерянно огляделась. Суеты вокруг уже не было. Люди в форме выстраивали вокруг здания оцепление, чётко и коротко отдавая команды. Почти всех зевак разогнали. Дым из окна почти не шёл. И даже у Карася, сидящего на мостовой, вид стал такой же деловой и сосредоточенный, как и у полицейских. Кот загребал лапой за ухом и тщательно вылизывал припорошённую извёсткой шерсть.

К зданию, виляя между полицейскими экипажами и сминая газоны, вдруг прорвался чёрный автомобиль и с визгом притормозил у входа. Сильно хлопнув дверью, из салона вышел мужчина и направился к оцеплению. Соня узнала Полининого отца, Алексея Кирилловича. Вид у него был злой и решительный, движения – порывистые, а глаза так и сверкали из-под нахмуренных бровей. Полы чёрного плаща развевались за спиной как крылья. В этот момент Нечаев как никогда напоминал ожившую аллегорию возмездия.

«Почему он здесь?» – успела удивиться Соня.

Нечаев схватил ближайшего городового за лацкан сюртука, притянул к себе и начал что-то яростно втолковывать прямо в лицо. Городовой разводил руками и мотал головой, все своим видом показывая непонимание. Потом возле них возникла худая фигура Вишневского. Он коротко шепнул Нечаеву на ухо и махнул рукой вдаль. Вместе они двинулись за угол особняка. Алексей Кириллович щёлкнул пальцами, давая знак водителю, и чёрный автомобиль медленно пополз в ту же сторону.

А за ними, вытирая вновь набегающие слёзы, направилась Соня.

* * *

Купца Нечаева Вишневский узнал сразу, хотя никогда вживую не видел. Уж очень красочно Митя описал его необычную внешность и манеры. А когда Лев услышал, что требует от растерянного городового этот суровый мужчина в плаще, уверился в своей догадке окончательно.

– Где моя дочь? – рычал Нечаев, встряхивая полицейского. – Где она, мать вашу? Что за бедлам у вас творится?

– Алексей Кириллович… Прошу, пройдёмте со мной.

– А вы кто такой? – Нечаев повернул лицо и уставился на Льва ледяными глазами.

– Моя фамилия Вишневский, я сотрудник Убойного отдела. Я провожу вас к дочери. С другого входа. Нужно обогнуть здание.

– Ведите. – Нечаев щёлкнул пальцами, и чёрный автомобиль медленно двинулся вперёд.

Вишневский поднимался по лестнице, буквально затылком ощущая исходящую от купца угрозу.

– Вы мне объясните, чёрт побери, что произошло? Стоит на сутки уехать из города – и всё летит под откос. Я только что из женского отделения, где прошлой ночью, оказывается, случился пожар. И Полины там нет. Где она, я вас спрашиваю?

– Не волнуйтесь, она здесь. В целости и сохранности.

– Я волнуюсь? Да я готов разнести вашу контору по кирпичу! Где Самарин? Он мне за всё ответит.

– Боюсь, Дмитрий Александрович не скоро сможет ответить на ваши вопросы. И в стремлении разнести тут всё на обломки вас уже, как видите, опередили.

– Что случилось?

– Сработало взрывное устройство. Думаю, некто покушался на Самарина. Могу лишь догадываться, по какой причине. Видите ли, Дмитрий Александрович пошёл на хитрость, спрятав Полину здесь, и, полагаю, тем самым спас ей жизнь.

– Пожар на Пятницкой тоже связан с этим делом?

– Не исключено.

– Damned![60] Может, хитрость Самарину и удалась, но он обязан был поставить меня в известность. Он лично гарантировал, что Полине ничего не угрожает!

– Обстоятельства изменились, Алексей Кириллович. Нам пришлось импровизировать. Послушайте. – Лев остановился, повернулся и заставил себя посмотреть в эти страшные ледяные глаза. – Я осведомлён о вашем контракте с дочерью. Она ещё не знает о последних новостях, но, полагаю, сейчас наступил тот самый «форс-мажор», когда вам нужно вмешаться и увезти её из города немедленно. Как можно дальше.

– Приму к сведению. Кто этот одержимый некто? Я сам с ним разберусь, раз полиция не в силах.

– Кто-то неизвестный, настойчивый и, кажется, потерявший хладнокровие. Вы разумный человек, Алексей Кириллович, не уподобляйтесь этому зверю. Суды Линча не приветствуются ни в Америке, ни в России.

– А вот это мне решать.

– Не смею спорить. Мы пришли.

Вишневский кивнул ожидающему Мишке и постучал, на миг оцепенев и с ужасом представив, что дочка Нечаева вдруг испарилась из закрытой комнаты. Но оттуда донеслось «да-да!», и Лев открыл дверь.

Полина вскочила с кресла:

– Папа, что ты здесь делаешь?

– Собирайся, Поля, мы уезжаем.

– Я никуда не поеду! – Полина сжала кулаки. – Ты обещал, что не будешь вмешиваться.

– Положение изменилось. У нас мало времени.

– Нет! Ты меня не заставишь. Ты не можешь нарушать правила, которые сам установил!

Они стояли друг напротив друга – сердитые, решительные и удивительно похожие. Глаза у Полины были такие же синие, но не заледеневшие, как у отца, а живые и негодующие.

Вишневский уже приготовился к яростной дискуссии, а то и к применению силы, но Нечаев лишь коротко выдохнул и произнёс одно слово:

– Иллинойс.

И оно произвело волшебный эффект. Полина коротко взвыла и кинулась складывать в саквояж вещи. Собралась она за три минуты.

* * *

Соня томилась на улице возле входа, где несколько минут назад исчезли Вишневский и Нечаев. Что они там делают? Может, пойти за ними? Или поехать в больницу? Автомобиль тоже дежурил поблизости, и Софья решила остаться, несмотря на промокшее пальто и начавшие хлюпать ботинки.

Дверь наконец распахнулась, и из неё вышли Лев Янович, Алексей Кириллович, Мишка и…

– Лина! – Соня бросилась вперёд, забыв про конспирацию.

– Соня!

Подруги крепко обнялись.

– Лина, ты в порядке? Как ты здесь оказалась?

– А ты? Я… Столько всего произошло, даже не знаю, с чего начать. – Полина посмотрела на отца, но тот отрицательно покачал головой. – Соня, послушай. Сейчас мне нужно ехать, я обязательно тебе позвоню, как только смогу. Обещаю.

– Как же? Куда ты?

– Береги себя, всё будет хорошо. Я позвоню.

Полина поцеловала Софью в мокрую щёку. Нечаевы сели в автомобиль, который резко рванул с места и скрылся за дымкой дождя.

– Соня, здравствуйте, не ожидал вас тут увидеть, – к ней подошёл Вишневский. – Честно говоря, сегодня не лучший день для визита в полицию. Позвольте вызвать вам извозчика, здесь сейчас небезопасно.

– Лев Янович. – Соня сглотнула ком в горле и посмотрела на него в полной растерянности. – Я совершенно ничего не понимаю…

И снова заплакала.

Глава 27,

в которой появляются незваные гости

Пол был коричневый, деревянный, состоящий из нешироких досок, много раз покрытых краской.

Каждый раз, когда Митя ненадолго открывал глаза, то обнаруживал этот унылый пол. Прямо по направлению взгляда в одной из досок чернела дыра от выпавшего сучка. В ней скопилась пыль и мелкий мусор. Иногда по доскам проезжала мокрая застиранная тряпка, и мусора в дыре прибавлялось. Это сильно раздражало.

Зрелище обычно было кратким, но очень тоскливым. Однажды, устав от этого однообразия, Митя попытался повернуть голову и не смог. Помешала какая-то жёсткая конструкция на шее, а в самой шее вдруг кольнуло острой, стреляющей болью, от которой сыщик отключился.

Болело вообще всё. Даже если не шевелиться. Когда боль становилась совсем невыносимой, на полу появлялись ноги в мягких белых туфлях. Потом в руку что-то кололо, и боль отступала до следующего раза, а Митя проваливался в забытье. Иногда обладательница белых туфель, тихо причитая, снимала повязки на спине, чем-то мазала кожу и заматывала снова.

О том, что это его спина, Митя догадался не сразу. Тело вообще ощущалось как чужое, непривычное. В один из дней в голову даже пришла паническая мысль: «Я что – парализован?» Сыщик попытался пошевелить руками и ногами. Они двигались очень медленно и вяло. Но, видимо, его попытки были замечены, потому что однажды возле белых туфель появились чёрно-белые ботинки, а руки и ноги кто-то стал периодически разминать. Пальцы от такой процедуры простреливало крохотными иголками, но это ощущение на фоне остального было чертовски приятным.

Счёт времени Митя потерял. Пробуждения были слишком редкими, а видения – слишком отрывочными, чтобы их запомнить. В один из дней он внезапно обнаружил вместо привычных досок светлый потолок. А чуть позже увидел обладательницу белых туфель. Ей оказалось около пятидесяти – широкое лицо, русые волосы с сединой, забранные под косынку, мягкие руки.

За эту мягкую руку Митя попытался её схватить, когда почувствовал на сгибе локтя очередной укол. Уколы, несомненно, приносили облегчение, но после них голова была совершенно ватной, сознание уплывало, а тело расслаблялось в приятной истоме, от которой ничего не хотелось делать.

Митя схватил медсестру за руку и прохрипел:

– Не… надо.

– Надо, хороший мой, надо. – Она с лёгкостью разжала его пальцы и вдавила поршень до конца.

Митя снова отключился.

Кое-что после этого случая всё-таки изменилось. Видимо, дозу обезболивающего снизили, потому что Митя хотя бы чаще оставался в сознании. И боль уже была не такой сильной. С шеи сняли гипсовый корсет. Медсестра (Мария Павловна, как выяснил Митя) продолжала кормить его с ложки, но теперь заставляла сжимать в руках теннисный мячик. Он казался сделанным из железа. А через несколько дней в палате появился обладатель чёрно-белых ботинок – невысокий, худощавый, с седой бородкой и бакенбардами.

– Георгий Павлович Вересов, ваш доктор, – представился он, усевшись на табурет возле кровати. – Как чувствуете себя?

– Лучше, – ответил Митя.

– Вам крупно повезло.

– Неужели?

– Можете не верить, но это так. Знаете, я в кои-то веки возрадовался, что в казённых учреждениях экономят на мебели и ремонте. – Врач наклонился, и табуретка под ним печально скрипнула, словно подтверждая сказанное.

– Не улавливаю связь…

– Видите ли, будь вы непосредственно возле взрывного устройства, от вас бы мало что осталось. Но вы находились в другом помещении, за дверью. Будь эта дверь, скажем, из крепкого дуба, она слетела бы с петель и убила вас на месте. Но дверь оказалась дрянная, дешёвая. Она приняла удар и просто разлетелась в щепки, к сожалению, нашпиговав ими вас. И это тоже могло быть смертельно. Однако артерии и важные органы не задело просто чудом. Двести шестнадцать деревянных элементов, если быть точным. Не волнуйтесь, мы достали все.

– Ими ведь не ограничилось?

– Увы, нет. В анамнезе контузия, ушибы, перелом двух рёбер, трещина в шейном отделе позвоночника, внутреннее кровоизлияние, перфорация барабанных перепонок…

– И вы говорите, что мне крупно повезло?

– Учитывая обстоятельства – несказанно. Слышите меня, кстати, хорошо?

– Не очень. Как через подушку.

– Это пройдёт. Организм восстанавливается. Рад также сообщить, что у вас по-прежнему две почки. А то, знаете, мы сомневались, что одну удастся спасти. Но обошлось.

– Спасибо.

– Благодарите судьбу за этот подарок. Поправляйтесь. Я зайду позже.

«Судьбу зовут Карась, – подумал Митя. – Интересно, он успел убежать? Наверняка успел. У кота же девять жизней. А Семён? Он ведь стоял достаточно далеко, не должен был пострадать».

Этой ночью Митю посетила старая знакомая. Он проснулся от снова нахлынувшей боли, раздумывая, не позвать ли медсестру, и решил, что всё-таки не стоит. Хватит уколов. Сыщик морщился и ворочался на жёстком матрасе. Из щели под дверью пробивалась узкая полоска света, а вокруг неё клубился чёрный туман.

– Выкарабкался, значит. Снова, – с мрачным удовлетворением отметила тьма.

«Вот и всё, – равнодушно подумал Митя. – Теперь никуда не деться».

Удачное время выбрала. Как раз в тот момент, когда он обрёл надежду на выздоровление. С другой стороны, физически он сейчас совсем немощен, но голова-то работает. Если враг пришёл тебя добить – можно хоть посмеяться над ним напоследок.

– Что, съела, тёмная? Не дождёшься, – ответил Митя.

– А ты не бравируй. Думаешь, что особенный? Просто два раза поймал удачу там, где её и быть не могло. Тем интереснее. Бог, знаешь ли, троицу любит.

– Что за глупая фраза? При чём тут тройка? – озадачился сыщик.

– Ах да, забыла. У вас же религия с магией через… – Тьма внезапно замолчала, и Мите показалось, что ей стало неловко, как будто она сболтнула глупость.

Тьме. Неловко. Какой бред. Не откажись он от обезболивающего, подумал бы, что это дурманящий эффект от лекарства.

– Что тебе нужно, а? Зачем снова явилась?

– Ты забавный. Упрямишься. Когда добыча дважды уходит из-под носа – просыпается, знаешь ли, азарт. Воодушевление даже. М-да, презабавный оксюморон вышел.

– Я не добыча.

– Все вы – добыча. Рано или поздно…

– Так чего медлишь?

– А куда мне торопиться? Поправляйся. Я позже зайду.

Передразнив последние слова доктора, тьма расхохоталась и больше не посчитала нужным продолжать разговор. А Митя подумал, что надо выбираться из больницы как можно быстрее.

Удивительно, что встреча со старым кошмаром на этот раз почти не вызвала привычной паники и страха, а прошла почти… по-приятельски, что ли. Если вообще можно приятельствовать с врагом. Нет. С такими визитёрами надо быть начеку каждую секунду. А тьма, судя по всему, давно его приговорила. Просто в очередной раз дала передышку. Играет. Как кошка с мышью.

Так что Митя попросил оставлять на ночь дверь открытой и лишь надеялся, что в следующий раз к нему явится более приятный посетитель.

Через пару дней в палате появился Ламарк. Сыщик при виде начальства попытался было привстать на постели, но Карл Иванович протестующе выставил ладонь:

– Куда! Лежи! Врач твой говорит, что вставать ещё рано.

Митя с врачом был не согласен и не без участия медсестры уже сделал пару попыток. С помощью Марии Павловны за десять минут он смог преодолеть «гигантское» расстояние в несколько метров. От кровати до окна. И это окончательно лишило его сил, так что обратно сиделка практически донесла его на себе.

Развалина. Старик. Мешок с костями.

Ламарк уселся на жалобно взвизгнувшей табуретке и сложил руки на животе:

– Оклемался, значит. Это хорошо. А то ж мы поначалу думали – всё, не увидим тебя больше.

– Кроме меня, никто не пострадал?

– Диос миловал. Горбунова присыпало слегка. Но ни одной царапины.

– А кот?

– Дмитрий! Ты чуть не умер, а про кота спрашиваешь?

– Он мне жизнь спас, Карл Иванович. Это ведь он меня в кабинет не пустил. Где бомба была.

– Вот оно как. Жив ваш кот. Как его там Дудыкин зовёт? Сержант Карась? Раз такое дело – оформим в штат. Нам столь чуткие сотрудники пригодятся.

– А что по взрыву? Есть подробности? Что за бомба, кто её прислал?

– Следствие идёт. Тут такое дело… Покушение на полицейского, да ещё и на службе – происшествие незаурядное. Следователя к нам прислали из Санкт-Петербурга. Очень… деятельного полковника Жилкина. – Ламарк нервно дёрнул правым усом.

– И что он выяснил?

– Если и выяснил, мне не доложил. Он только столичным отчитывается, особые полномочия, понимаешь. – Ламарк дёрнул левым усом. – И ещё. Дело Визионера его очень заинтересовало. А поскольку ты сейчас не в форме…

– Он что – его себе забрал?

– Откажешь тут. Не люблю я этих столичных выскочек. А куда деваться? Документы-то при взрыве большей частью погибли. Считай, всё сначала надо распутывать. Вот он и взялся. И парней твоих в оборот взял. У них-то в головах сведения остались.

Митя прикрыл глаза и застонал, вспоминая, сколько бумаг было на столе. Документы! Исследования! Протоколы! Рисунки! Всё сгорело. Весь труд с начала года насмарку. А теперь ещё и команду неизвестный столичный следователь подгрёб под себя.

– Как же так, Карл Иванович?

– Ну а что ты хотел? Ты тут лежишь, почитай, месяц – ни жив ни мёртв. А служба, сам знаешь, ждать не будет.

– Лучше бы я умер…

– Отставить! – рявкнул вдруг Ламарк. – Удумал тоже. Не первое твоё дело и не последнее. А ты, Митя, к нему слишком прикипел. Так, что потерял бдительность и критическое мышление. Может, оно и к лучшему. Пусть новый человек со стороны взглянет. А тебе ещё будет чем заняться.

«Ламарк слишком тактичен, чтобы напрямую сказать, что я дилетант, проваливший самое важное расследование», – с тоской подумал Митя. Судя по всему, после больницы придётся писать заявление об увольнении со службы.

– Ну-ну, ты не огорчайся так. – Ламарк похлопал его по руке. – Думаешь, я мало промашек совершил? А вон как-то дослужился до генерала. И ты, даст бог, сможешь. Талантом, чай, не обделён. Последний-то твой фокус удался, хоть тебе и выговор за него влепить не мешало бы.

– Вы про Полину Нечаеву?

– Ты, видать, верно рассчитал, что за ней охота ведётся. Или тому причиной, что Франк и Язвицкий под присмотром были. Но первого числа новой жертвы не случилось. И второго. И до сих пор, Gott danken[61], никаких мёртвых боярышень. Так что Жилкин этот, думаю, быстро обиходит твоих подозреваемых и дело закроет.

– Я, значит, почти год их выслеживал, допрашивал, собирал улики, а этот на всё готовое придёт и себе в заслугу поставит? – Митя горько усмехнулся.

– So ist das Leben[62], – сочувственно вздохнул Ламарк. – Наша служба такая, неблагодарная. Ты можешь трудиться в поте лица, тянуть лямку, вкладывать душу, но всегда найдётся желающий снять сливки. Не жди признания и наград, Дмитрий, иначе ты выбрал не ту профессию. Про Визионера забудь. Выздоравливай. И возвращайся на службу. Если ещё хочешь послужить.

– Так точно, Карл Иванович.

После ухода Ламарка Митя ненадолго погрузился в тупое безразличие. Всё оказалось впустую. Бессмысленно прожитый год. Полностью провалился как сыщик. А как мужчина чувствует себя сейчас не на двадцать шесть, а на все девяносто. Может, тьма права и он зря тратит время? Пусть приходит и забирает с потрохами, раз ей так хочется.

А потом в груди поднялась глухая ярость. Нет, так не пойдёт. Нельзя себя хоронить из-за одного просчёта. Ламарк прав. Слишком ты, Самарин, врос в это дело. А загадку так и не решил. Может, столичный сыщик справится лучше. Что тебе важнее, в конце концов – получить пять минут славы или отправить в петлю душегуба?

– Не дождёшься, – шепнул Митя пустому углу, где ночью клубилась тёмная гостья. И, помогая себе руками, спустил непослушные ноги с кровати и подтянул к себе костыли.

Путь до двери занял двадцать минут.

* * *

Полковник Владислав Юрьевич Жилкин не понравился Соне сразу. Весь целиком и отдельными частями тела. Не пришёлся ей по душе ни ровный, в ниточку, пробор на светлых волосах, ни узкий подбородок, ни дипломатичная улыбка тонких губ. При этом полковника, пожалуй, можно было назвать привлекательным мужчиной лет сорока пяти, и наверняка он себя таковым считал. Сюртук на Жилкине был самый модный – толстый, с широкими плечами. Под таким фигура кажется массивнее, чем на самом деле. И эта маленькая хитрость Соне тоже не понравилась.

Полковник в слишком большом сюртуке сидел за столом и смотрел на Соню добродушно-снисходительно.

– У вас шесть минут, барышня, чтобы изложить вашу просьбу. И то, потому что сотрудники Убойного отдела меня очень просили. Я крайне занят.

Соня чуть не задохнулась от возмущения. Этот Жилкин почти две недели избегал встречи, а теперь может уделить только шесть минут? Если бы Соня не проплакала эти дни дома, она бы и сейчас, наверное, пустила слезу. Но все слёзы уже вышли.

Вначале, конечно, по возвращении домой в тот страшный день, они лились постоянно. Так что мама даже хотела снова вызвать доктора и почти не ругалась на внезапное Сонино исчезновение.

Потом ещё раз – в больнице, у палаты, где дежурили двое полицейских и куда Соню не пустили. Она рыдала взахлёб, когда пожилая медсестра сжала её руку и тихо шепнула: «Молись, милая. В нём душа еле держится, только чудо поможет». И Соня молилась, хотя никогда не считала себя набожной и молитвы знала в основном только праздничные. Молилась как могла – своими словами, но со всей искренностью.

Потом плакала снова, когда позвонила Полина и рассказала о своих приключениях. И хотя она изо всех сил старалась представить их в комическом свете, Соня с очевидностью поняла, какой ужасной участи чудом избежала подруга.

Неужели Визионер решил расправиться с Митей за этот трюк? Кому ещё это было нужно?

Через несколько дней слёзы, наконец, иссякли, и Соня приказала себе перестать отчаиваться и заняться чем-то полезным. Например, рассказать полицейским о том весеннем дне, когда Франк и Самокрасов пытались её убить.

Если бы всё было так просто! Попасть в здание сыскной полиции оказалось ещё труднее, чем в больницу. Видимо, порядки после происшествия сильно изменились, и сотрудники уже не были такими приветливыми, как раньше. На крыльце теперь дежурили двое городовых с ружьями и собакой на цепи. А внутрь пускали лишь в сопровождении полицейского чина или по специальному пропуску.

С трудом Соня смогла дозвониться до Горбунова. От него и узнала о полковнике Жилкине, который взял на себя расследование по взрыву, а также дело Визионера. Семён Осипович пообещал организовать встречу, и почти две недели этот неуловимый столичный начальник не мог найти возможности. И вот нашёл. Целых шесть минут.

Соня мысленно поблагодарила Горбунова, который посоветовал не терять до встречи время и записать всё на бумаге. Софья писала почти неделю. Строчила, рвала, выбрасывала и писала снова, пока не получилось приличное изложение. Никаких домыслов и эмоций. Только подробные факты.

Так что, услышав про шесть минут, она сжала зубы и вытащила из сумки пачку исписанных листов.

– Я знаю, что вы занялись делом Визионера, пока Дмитрий Александрович в больнице, – сказала Соня. – Я часто ему помогала в этом расследовании. И сейчас вспомнила очень важную информацию. Думаю, она вам пригодится для поимки преступника. Точнее, двоих.

Соня протянула бумаги. Жилкин забрал их и начал бегло читать.

– Кхм… Да. Однако. Помогали, значит? – спросил он, не отрывая взгляда от заметок.

– Да, – серьёзно ответила Соня. – И мои знания очень помогли в расследовании.

– Какая милая провинциальная непосредственность. – Владислав Юрьевич оторвался от бумаг и одарил Соню покровительственной улыбкой. – Никак не могу привыкнуть к здешним нравам.

– Вы как будто сомневаетесь?

– Я наслышан о вашем участии. Не могу отрицать, пару занятных идей вы подсказали, но это… – Жилкин постучал ногтем по бумагам. – При всём желании принять как убедительное подтверждение не могу.

– Почему?

– Вы ненадёжный свидетель. Барышня, потерявшая память и как по волшебству вернувшая её обратно. Какие-то похитители, жуткая кладовая, тайный шифр… Звучит как сценарий для голливудской кинокартины или сюжет дешёвого дамского романа. Не хватает только героя, который должен был прийти на помощь и спасти прекрасную героиню.

– Вы считаете, что я всё это выдумала?

– Полагаю, у вас честолюбивые устремления и много свободного времени. Решили поиграть в детектива, возжелали славы, причастности к громкому делу. Или… А-а… Я, кажется, понял! Хотели произвести впечатление на Самарина? Ну да, это же очевидно. Он молод, хорош собой, перспективен. Правда, сейчас немного калека, но…

– Да как вы смеете! – Соня почувствовала, что щёки заливаются краской.

Жилкин понимающе усмехнулся:

– Значит, угадал. Что ж, не могу винить вас за это. Вы тоже молоды и полны фантазий. Но будьте любезны, реализуйте свои матримониальные желания вне сыскной полиции. А нам позвольте заниматься своей работой. Каждый должен делать своё дело. Дилетантские практики на государственной службе недопустимы.

– Вы!.. Вы! – Соня вскочила с кресла, не найдя приличных слов, чтобы ответить.

– Пропуск не забудьте, барышня. Иначе не выпустят.

Жилкин звучно хлопнул печатью на листке и протянул Соне. Она выхватила бумагу и бросилась из кабинета.

К выходу её провожал Мишка.

– Плохо прошло, да? – спросил он, увидев полыхающие Сонины щёки и закушенную губу.

– Чудовищно! Он мне не поверил. Ужасный человек.

– А мы с ним каждый день работаем…

– Ну ты-то мне веришь?

– Я верю. И Семён, и Лев, но… – Мишка вздохнул. – Теперь всё по-другому, Соня. Никакой самостоятельности. На каждую инициативу надо бумажку писать и заверить кучей подписей и печатей. Этот Жилкин все ниточки держит.

– Без Мити всё не так. Ты у него был? Как он себя чувствует?

– Нас тоже в больницу не пускают. Но врач говорит, он идёт на поправку и скоро должен выйти.

– Скорей бы.

– Он вернётся – и всё будет по-прежнему, вот увидишь.

– Надеюсь.

Соня вышла на улицу, и ветер бросил ей в лицо горсть колючих снежинок. Вот и зима намекает, что скоро придёт её время. Что ж, если столичный следователь Жилкин не хочет ей верить, придётся спросить напрямую у этих двоих: «Месье Франк и Анисим Самокрасов, почему вы хотели меня убить? И почему не довели дело до конца?»

Глава 28,

в которой звучат два откровенных признания

Полковник Владислав Юрьевич Жилкин не понравился Мите сразу. Не пришлось ему по душе ни замаскированное под обходительность высокомерие, ни мнимая непринуждённость речи, ни раздражающе ровная ниточка пробора на приглаженных волосах.

Но дело теперь у Жилкина, тут ничего не попишешь. Только от него зависит, чем завершится расследование. И субординацию блюсти полагается. Так что Митя сжал зубы, положил трость на колени и приготовился к непростому разговору.

– А… Наш бессмертный герой Самарин, – улыбнулся полковник. – Вы рано. Мы вас не ждали раньше ноября.

– Я посчитал нужным прийти сейчас, Владислав Юрьевич. Сегодня ведь тридцатое число, и…

– Разумеется, я понимаю. Но, право, не было нужды так рваться на службу. Ваши сотрудники мне обстоятельно изложили на бумаге подробности дела. Обоих дел. И вас утруждать долгими беседами я тоже не намерен. Вам о здоровье думать надо. А свои показания можете оформить письменно, я с ними непременно ознакомлюсь.

Видимо, Жилкин, как и Вишневский, предпочитал иметь дело не с людьми, а с документами.

– Что по взрыву, Владислав Юрьевич? У вас есть подозреваемые?

– Работаем. Вы, Дмитрий Александрович, человек молодой, но должны понимать, насколько опасная у нас служба. Убойный отдел – это не канцелярия. Скольких человек вы отправили на виселицу? А на пожизненную каторгу? У каждого из них есть родственники, друзья… Дело в другом. Как я заметил, вопросы охраны и безопасности в московской полиции были поставлены на крайне допотопном уровне. Это недопустимо. Но я уже принял меры.

– Я заметил…

– Вот видите! Чёткий порядок на госслужбе – необходимость. Теперь в здание не то что бомбу – неучтённую пулю не пронесут. А то у вас тут, простите, не государственное учреждение было, а какой-то проходной двор.

Митя молча проглотил издёвку. Не то время. Не та ситуация. Не тот человек.

– Я слышал, что вы занялись делом Визионера…

– Крайне интересный случай. Крайне. Знаете, я даже был несколько удивлён. Встретить здесь, в захолустье, столь изобретательного и неглупого преступника. У нас в столице тоже ведь появлялся серийный душегуб. Но как же топорно обставлял дела… Я в прямом смысле и в метафорическом тоже. Так что, надеюсь, вы понимаете, почему я взялся за это дело.

– Мне оно, как видите, оказалось не по зубам…

– Вы просто ещё не набрали опыта. Но по тем сведениям, что я узнал, вы неплохо поработали и даже арестовали предполагаемого убийцу.

– Неужели? И кто же он?

– Язвицкий, очевидно же. Он неблагонадёжен, опасен, неоднократно привлекался, имеет широкие знакомства в преступной среде. Ну и сам факт того, что последнего убийства не случилось, когда он находился в арестантской…

– А почему не Франк? Он в это же время был в больнице. Ну и как изобретательный и неглупый душегуб, он на эту роль подходит лучше, разве нет?

– Вам и вправду недостаёт сноровки, Дмитрий Александрович. Это придёт с годами. Видите ли, месье Франк, несомненно, нечист на руку, учитывая дело о фальшивых картинах. Но его тип личности преступника – корыстный, случившийся в силу неблагоприятного стечения личных обстоятельств. Визионер же есть типаж, совершающий умышленные насильственные преступления из-за аномалий поведенческого характера. Вы же не будете отрицать, что Язвицкий – сплошная ходячая аномалия? Его действия – антиобщественны. Именно поэтому я уверен, он и есть искомый душегуб.

– Простите, не силён в типологии, тем более новомодной. Как вы намерены доказать его вину? Прямых улик мы ни разу не находили.

– Будем, что называется, ловить на живца. Я усыпил его бдительность, выпустив на прошлой неделе. Пусть расслабится, почувствует себя в безопасности. Тут-то мы его и возьмём.

– То есть вы готовы рискнуть ещё одной барышней?

– До этого не дойдёт. Было непросто, но работу местной полиции я, как видите, наладил. И в этом расследовании всё под контролем, вам не о чем волноваться. Запишите, что помните из ваших бесед с Язвицким. Это будет не лишним. Ну и в итоговом отчёте я, разумеется, упомяну ваше участие в этом деле. Теперь не смею дольше вас задерживать. Поправляйтесь.

* * *

– А вот, говорят, Петрович, ночь сегодня была самая тёмная в году. В такую злые духи и всякая нечисть по улицам разгуливают…

– Ты больше бабских россказней слушай, Михалыч. Ночь как ночь. Тихо прошла. А ты ежели болтать будешь, а не мести́, Гор Горыч[63] явится и точно злым духом обернётся. Глянь, как подморозило-то. Кабы не расшиблись люди.

– Ты давай ломиком-то наледь разбей, а я сейчас песка принесу.

– Угу. – Дворник, которого звали Петрович, начал скалывать лёд на схватившейся за ночь луже возле входа в магазин.

И откуда в Москве лужи берутся? На окраине ещё, где брусчатки нет и сплошная грязь, можно понять. Но здесь, на Тверской, в самом центре? А ишь образуются как по колдовству.

Вернувшийся Михалыч поставил ящик с песком на землю, и оба дворника с помощью лопат споро раскидали его по тротуару.

– Ну вот, совсем другое дело. Теперь никто не грохнется.

В предрассветном сумраке и оранжевом свете уличных фонарей тёмная песчаная дорожка вдоль знаменитого магазина Елисеева заметно выделялась на фоне блестевших ото льда соседних участков. Дворники выглядели очень довольными проделанной работой.

– Ну что, теперь роллеты?

– Чтоб их поперёк! Всё нутро вынули уже.

– Да охолонись, Петрович. Надо просто их салом смазать, чтоб не скрипели так. Или ты хочешь всю ночь тут торчать, стёкла стеречь?

– Удумают тоже… Пошто такие огромные окна делать? Глазеют только все да грязными руками хватают. Хошь поглазеть – ступай внутрь и там щупай. А это ж не покупатели – шпана да голодранцы.

– Это, Петрович, реклама такая. Товар лицом. Чтоб все видели, какой изобильный сортимент.

– Всё одно – нам не по карману.

– Крути уже давай.

Дворники сняли навесные замки с обеих сторон железной роллеты и начали вращать ручки подъёмного механизма. С противным скрипом ставня поехала вверх, открывая витрину, за которой плавали в аквариумах снулые рыбины. Рядом на песке сидела восковая русалка с зелёными волосами, держа перед собой огромного камчатского краба.

– Ишь, рыб показывают, – снова заворчал Петрович. – И чего на них смотреть?

– Красивые, – отозвался Михалыч. – Нерка вон какая румяная. И вкусная, поди.

Смотрел Михалыч при этом на восковые русалочьи прелести, едва прикрытые клешнями.

Так, переговариваясь, дворники открыли ещё три витрины – с дичью, сырами и сладостями. Пятая далась тяжелее всего: на середине механизм заело. Но в итоге последняя роллета всё-таки уехала вверх, явив за собой летнюю беседку, увитую ненастоящей зеленью. Внутри, окружённая корзинами с яблоками, гранатами и тыквами, сидела барышня в голубом платье и жёлтой шляпке, с раскрытой книгой на коленях. Вид у барышни был слегка томный – как будто она только что перепробовала как минимум половину фруктов.

– Ну, всё, – удовлетворённо отметил Петрович. – Ты вечером сало не забудь. Не могу этот скрип больше слушать.

– Ага, – отозвался Михалыч, рассматривая барышню. – Кажись, не было её вчера.

– Ну, значит, Гор Горыч приказал поставить. Пойдём уже.

– Зина? – раздался вдруг сзади жуткий шёпот.

Дворники обернулись. За ними стоял огромный человек с лысым черепом, кривым носом и в жёлтом пальто. Глаза у мужчины были совершенно безумные.

– Святый боже! – вскрикнул Михалыч и суеверно сложил пальцы пирамидкой. – Нечисть явилась!

– Зина! – завыл сумасшедший и кинулся к витрине. – Зина!

– Бесами одержимый, – в ужасе прошептал Петрович и тоже сложил пальцы.

Лысый тем временем, продолжая завывать, начал бросаться на витрину. Она опасно задрожала. А сумасшедший вдруг сложил правую руку в кулак и ударил. Раз, второй…

– Куда! – запоздало бросился к нему Петрович, а за ним и Михалыч. – Стекло, чтоб тебя, скотина, не трожь!

Гигантское стекло треснуло и с неуместно весёлым звоном рухнуло вниз, разбиваясь на маленькие осколки. Под светом фонаря они блестели и переливались гораздо ярче и красивее, чем обледеневшие булыжники.

(Жертва № 11. Константин Коровин, «Портрет хористки»)

* * *

Шестнадцать… Семнадцать… Восемнадцать. Всё. Дрожь в руках стала невыносимой, и Митя рухнул на пол, пытаясь отдышаться и прийти в себя.

Восемнадцать отжиманий. Прямо мировой рекорд. Хоть сейчас на Олимпиаду.

Дмитрий полежал ещё минуту и направился в душ. Ничего, несколько недель, и форма восстановится. А шрамы… Сыщик извернулся, пытаясь рассмотреть в зеркале исполосованную спину. Бог с ними. Было бы хуже, если бы спереди посекло. А на спину кто смотреть будет?

Но Соне, конечно, в таком виде показываться пока нельзя. Худой, одежда висит как на вешалке, сил нет даже гирю несколько раз поднять. Хорошо, что Ламарк разрешил побыть дома, восстановиться.

– Митрий Саныч, завтрак готов! – донеслось с кухни.

Прислуга Даша, увидев нанимателя после выхода из больницы, только сокрушённо всплеснула руками и принялась деятельно хлопотать, не принимая никаких возражений. Теперь она приходила каждое утро – готовила еду, стирала, наводила порядок, бегала за лекарствами… И Митя был ей благодарен, понимая, что сам вряд ли бы справился.

Готовила Даша просто, но сытно. Вот и сейчас она поставила перед Митей тарелку с дымящейся кашей и стопку блинов.

– Газет ещё свежих прихватила, – сообщила служанка и, потупив глаза, добавила: – А кофий опять убежал, не уследила.

Кофий прислуга считала варварским питьём и каждый раз то проливала, то просыпала, то не могла по уму сварить. Митя подозревал, что все эти происшествия носили не случайный характер.

– Спасибо, Дарья. Значит, снова чаю попью.

Митя схватил блин, пододвинул к себе газету и замер. На первой полосе «Московского листка» смотрел с фотографии Язвицкий в наручниках. Гигантские буквы занимали почти треть страницы: «ВИЗИОНЕР ПОЙМАН! ДУШЕГУБ ВО ВСЁМ ПРИЗНАЛСЯ!» Дмитрий бросил взгляд в конец статьи, где стояло имя автора. «Щегол». Ну разумеется. Уже знакомый проныра журналист Чижов. Его стиль.

В заметке Щегол, прибегая к живописным метафорам и неуместной патетике, в красках описал сцену обнаружения последней жертвы в витрине магазина «Елисеевский» и драматическое задержание Язвицкого на месте преступления:

«…душегуб, державший в страхе Москву весь текущий год, уже сознался в причастности к убийству натурщицы Зинаиды Плещеевой, с которой состоял в любовной связи. Какой трагичный конец! Юная прелестная дева доверилась жестокому негодяю, который не только похитил её наивное сердце, но и забрал полную надежд и мечтаний жизнь. Сейчас преступник даёт признательные показания по обстоятельствам смерти других жертв. Убеждён, что вскоре мы узнаем все страшные подробности этой чудовищной истории.

Но один факт нам, мои дорогие читатели, сейчас ясен со всей очевидностью. Без деятельного вмешательства столичного следователя, полковника В. Ю. Жилкина, эта цепочка омерзительных убийств могла бы тянуться ещё долго, и десятки юных дев стали бы жертвой ужасного маниака.

Теперь же москвичи могут, наконец, вздохнуть спокойно и заняться праздничными приготовлениями к грядущему Рождеству. Кстати, в магазине Елисеева нынче открыта прелестная выставка сезонных овощей и фруктов, а скидки на амурскую паюсную икру…»

Митя доел и отложил газету. Что ж, в таланте Чижову не откажешь. Написано омерзительно, но бодро. Даже аппетит никуда не делся. Статья, как ни странно, не вызвала у сыщика сильных эмоций. После разговора с Жилкиным задержание Владимира выглядело очевидным шагом. Да, Зину полковник не смог сберечь, но наверняка выкрутится. Спишет на случайные потери. Главное – душегуб задержан на месте, да ещё и сознался. Молодец, Владислав Юрьевич. Дело закрыто.

– Митрий Саныч, вы закончили? Вам доктор моцион назначил, помните? Так что одевайтесь потеплее и идите на прогулку. Погоды нынче хорошие. А я тут приберу пока.

Даша обмотала ему шею тёплым шарфом, всунула перчатки и трость. К этому аксессуару Митя за последние дни даже как-то привык. Не то чтобы сыщик гулял как франт – лёгким шагом, небрежно помахивая тросточкой. Но и не плёлся уже как старик, опираясь на костыль. Странное, наверное, со стороны было зрелище – идёт человек, вроде и молодой, но очень неспешно шагает, слегка прихрамывая. Ноги от долгого лежания почему-то одряхлели сильнее всего.

«Весной надо будет начать бегать по утрам, – подумал Митя. – А, собственно, почему весной? Зачем тянуть? С нового года и начну».

– Дмитрий Александрович! – раздался голос сбоку.

Сыщик повернулся и, поскольку на прогулке обычно смотрел вниз, выбирая место для трости, то первым делом увидел ноги в ботиках – красивые и стройные, обтянутые шёлковыми чулками. Взгляд пошёл выше и выловил другие детали: короткое меховое пальто, нервно сжатые руки в чёрных перчатках, решительный подбородок и, наконец, пронзительные синие глаза под маленькой шляпкой. Мадемуазель Нечаева.

– Здравствуйте, Полина.

– Дмитрий Александрович! Вы должны мне помочь! Мне больше не к кому обратиться.

Вид у Полины был отчаянный.

– В чём дело? Что произошло?

– Володя! Его арестовали и обвинили! А он ни в чём не виноват.

– Откуда вам это известно? Вы знаете, что он невиновен? Почему?

– Потому что я… – Глаза у девушки вдруг налились слезами, и Митя понял, что она еле держит себя в руках. – Я… его люблю!

И Полина Нечаева, феминистка и нахалка, уткнулась Мите в плечо и совершенно по-бабски разрыдалась.

Митя в первое мгновение растерялся, а после осторожно приобнял барышню и дал ей время успокоиться. Плечи у Полины ещё несколько минут вздрагивали, потом она затихла и отстранилась. Сыщик протянул ей платок.

– Возьмите. Давайте присядем, и вы мне всё расскажете, хорошо?

Она кивнула, вытирая слёзы, и опустилась на скамейку.

– Итак, вы говорите, что Язвицкий невиновен…

– Да! У меня нет доказательств, но я просто знаю, чувствую.

Митя покачал головой:

– Вы же понимаете, что одних чувств недостаточно. Нужны веские доказательства. Например, алиби. Если бы, скажем, он был с вами последние двое суток…

– А это помогло бы? – спросила Полина с надеждой.

Митя истолковал это ожидание по-своему:

– Во-первых, лгать, давая показания, недопустимо. А во-вторых, вас могут посчитать предвзятой, учитывая ваш… интерес к господину Язвицкому.

– Неужели ничего нельзя сделать? Помогите, прошу вас!

Митя покачал головой:

– При всём желании я бы не смог. Меня отстранили от дела.

– Это новый следователь из Санкт-Петербурга, да? Жилкин? Про него писали в газетах.

– Он самый. Поверьте, Жилкин вам тоже не поможет. Он и слушать вас не станет. Я говорил с ним и пытался намекнуть, что Язвицкий, возможно, не тот, кто нам нужен. Он уверен в обратном. А учитывая последние новости – что Владимира задержали на месте преступления и что он признался… Боюсь, тем самым Язвицкий отрезал себе остальные варианты.

– Его заставили! Я уверена, из него просто выбили признание. Зачем ему убивать Зину? Он с ней расстался совсем недавно, сказал, что чувства угасли и…

– Вы правда не понимаете? Это отягощающее обстоятельство, дополнительный мотив.

– Господи… Выхода нет. – Полина сжала руки, комкая платок.

– Умоляю вас, только не вздумайте устраивать ему побег. Жилкин там наверняка поставил тройную охрану. Язвицкий сейчас самый ценный заключённый в Москве, а может, и во всей империи.

– Меня к нему даже не пустили…

– И не пустят.

– А вы можете с ним увидеться?

– Не уверен.

– Можете просто поговорить? Хотя бы минутку? Передать, что я всё равно его люблю и ни на минуту не поверю, что он кого-то убил?

– Вы поразительная девушка, Полина. И удивляете меня всё больше. Такая беззаветная преданность человеку, который столько раз демонстрировал свою ненадёжность.

– Вы его совершенно не знаете. Со мной он совсем другой. И это его истинная натура.

К Полине вернулось её обычное упрямство, и Митя решил не спорить:

– Не могу обещать, но я попытаюсь с ним встретиться и передать ваши слова.

– Спасибо. – Полина поднялась со скамейки и, словно спохватившись, спросила напоследок: – Кстати… Почему вы до сих пор не позвонили Соне? Она так переживала, бегала в больницу. А вы уже вышли оттуда, но до сих пор с ней не встретились.

– Я… – Митя смутился. – Если честно, не хотел её пугать своим обликом. Сами видите, хожу еле-еле, с тростью. Зачем ей видеть такого… инвалида.

Полина закатила глаза:

– Боже мой. Вы, мужчины, зачастую такие… толстокожие. Вы всерьёз полагаете, что её волнует ваш внешний вид? Крепкие ли у вас мышцы и быстро ли вы ходите? Да она была бы счастлива, даже если бы вы остались в инвалидной коляске, но живой. Понимаете?

Митя молчал, запоздало осознавая, что Полина, наверное, права. А она продолжила его отчитывать:

– Хватит терзаться неуместными угрызениями. Поверьте, на её долю досталось не меньше страданий. Не надо их усугублять. Позвоните ей. А лучше встретьтесь. Пусть хоть кому-нибудь посчастливится.

Глава 29,

в которой сыщик решается на авантюру

– Пять минут. Мне больше и не надо.

– А больше и не выйдет, Дмитрий Александрович. Меня скоро Садыгов сменит, а он точно никого к Язвицкому не пустит.

– Буду должен, – шепнул Дмитрий дежурному, направляясь к камере, где содержался Владимир.

Язвицкий, и в обычные дни не отличавшийся привлекательностью, теперь выглядел так, словно им поиграло в футбол стадо слонов. Левый глаз заплыл полностью, нос распух, на лице и руках порезы и кровоподтёки… Даже Митю пробрало. Владимир же, уловив реакцию на лице сыщика, всё же попытался усмехнуться разбитыми губами:

– А-а… Соскучились по мне? Так и знал, что не выдержите разлуки, придёте навестить.

Голос у Язвицкого был сорван, и вместо привычных рычащих интонаций выходил какой-то свистящий шёпот. Звучало это жутковато.

– Вы признались в убийстве Зинаиды Плещеевой, это так?

– Я виноват. – Владимир прикрыл глаза, точнее один, который не был заплывшим. – Виноват в том, что она умерла.

– Вы не ответили прямо на вопрос. Вы её убили?

– В каком-то смысле да.

– А остальных девушек?

– А какая вам разница? Ещё пара душевных бесед с господином Жилкиным, и я признаюсь в убийстве императора Александра.

– Это случилось сорок лет назад, вас ещё на свете тогда не было.

– Вот видите, какой я закоренелый преступник. Ещё в утробе не образовался, а уже злоумышлял смертоубийства направо и налево.

– Всё шутите. А вас ведь теперь петля ждёт. За содеянное.

В ответ Язвицкий внезапно заговорил по-английски:

– So rantingly, so wantonly,So dauntingly went he,He played a spring, and danced it roundBelow the gallows-tree[64]

– Что это?

– Странно, что Бёрнса так мало переводят на русский. В нём ведь столько живости, так называемого народного духа, к которому так любят обращаться и наши поэты.

– Вы уходите от темы.

– Разве? Я как раз в неё всецело погружён. Пожалуй, стоит перевести эту прекрасную балладу о шотландском разбойнике, пока есть время. «Macpherson’s Farewell», так она называется. Знаете, накануне казни он сочинил музыку и слова, а Бёрнс придумал новую версию. Я напишу свою. Что-нибудь про веселье и отчаянность там непременно будет. Спою перед виселицей. Или последнюю папироску попрошу. Пока не решил.

– Вы из своей смерти хотите устроить шоу?

– Хочу, чтобы меня запомнили.

– В этом можете не сомневаться. Вас запомнят как чудовище, убившее десять невинных женщин. Я зашёл лишь удостовериться, что Жилкин поступил правильно.

– Очень убедительный полковник. – Язвицкий ощерил рот, в котором не хватало уже нескольких зубов. – Не то что вы. Но вы ещё научитесь, лейтенант Самарин.

«А может, и вправду признание из него выбили насильно?» – засомневался вдруг Митя, но затолкал эти подозрения поглубже и вспомнил о просьбе Нечаевой:

– И ещё… Полина просила передать, что она вам верит, несмотря ни на что.

– Полечка – умная девушка. Видит людей насквозь.

– А если она ошибается?

– А вы сами подумайте. Мозги-то вам вроде взрывом не отбило.

«А ведь он совершенно не боится смерти, – покидая камеру, подумал Митя. – Только истинно сумасшедшие могут её не бояться».

* * *

Ажиотаж у «Елисеевского» не спал и через неделю после обнаружения страшной находки. Напротив – желающих поглазеть на ту самую витрину, кажется, прибавилось. Митя шёл по Тверской мимо магазина, с удивлением наблюдая кучу зевак у входа.

«Руками стекло не трожь!» – гаркнул вдруг из центра толпы дворник. А потом до Мити донеслось: «Ну да, тут всё и случилось. Вышел я, значится, утром на службу лёд убрать…»

И почему людей так тянет на места преступлений и катастроф? Неужели сильных впечатлений в собственной жизни не хватает?

Митя свернул в Камергерский переулок и, обойдя сзади Большой театр, купил в Солодовском пассаже коробку абрикосовской клюквенной пастилы. Проходя по Кузнецкому Мосту, на всякий случай ускорил шаг возле ателье мадам Шаттэ. Обошлось. Пышная Виктория за стёклами не промелькнула. А вот модный дом месье Франка по соседству выглядел заброшенным. Двери закрыты, в окнах темнота, дорожка перед зданием не почищена.

Погода, хоть и морозная, радовала ярким солнцем. Прав был доктор: ежедневные прогулки – лучшее лекарство. И голову прочищают, и организму дают хорошую, но не выматывающую нагрузку. Дмитрий и сам не заметил, как прошёл весь путь до Чудовского переулка, практически не устав.

В доме Загорских всё было по-прежнему. Так же светло, уютно и пахло свежей выпечкой. Соня выскочила из дверей в прихожую – стремительная и взволнованная. Сыщику даже на мгновение показалось, что она хотела броситься ему на шею.

– Митя! Как я рада, что ты пришёл!

Глаза у Сони сияли, и Самарин вдруг подумал, что он полный идиот, который непонятно почему так долго тянул с визитом.

– Здравствуй, Соня. Я с извинениями за долгое отсутствие и с подарком.

Дмитрий протянул коробку с пастилой. Соня взялась за неё, накрыв его пальцы своими, и Митя не смог разжать руки. Наверное, они долго так стояли, держась за упаковку с обеих сторон и не замечая ничего вокруг, потому что через несколько минут рядом послышалось деликатное покашливание. Сыщик очнулся и выпустил коробку из рук.

– День добрый, Анна Петровна.

– И вам доброго дня, Дмитрий Александрович. Как ваше здоровье? Я читала про покушение, какое жуткое происшествие. Просто чудо, что вы остались живы.

– Благодарю за участие, мне уже гораздо лучше.

– Какой ужас. Надеюсь, этот бомбист не избежит наказания.

– Не волнуйтесь об этом, его обязательно привлекут к ответственности.

– Что же вы стоите? Проходите. Для обеда ещё рано, я прикажу накрыть к чаю.

Соня вдруг начала незаметно от матери странно таращить глаза и двигать бровями, и Митя чуть не рассмеялся. То же самое она делала в его самый первый визит. Сыщик улыбнулся Загорской-старшей как можно вежливее:

– Сердечно благодарю за приглашение, Анна Петровна, но, к сожалению, сейчас не могу его принять. Мой доктор рекомендовал как можно больше бывать на свежем воздухе. А поскольку погода сегодня благоволит… Вы не возражаете, если я приглашу вашу дочь на небольшую прогулку?

– Ну разумеется, я не против. Если врач так считает.

– Я мигом соберусь! – Соня убежала одеваться.

На улице она крепко ухватилась за Митин локоть и на мгновение прижалась к его плечу щекой. Или просто показалось?

– Ты не представляешь, какой это был кошмарный месяц. Я думала, что ты умрёшь. Было больно, да?

– Терпимо. Меня, видимо, не так просто убить.

– Столько всего произошло. И всё так изменилось. Это было как страшный сон. Иногда мне кажется, что я до сих пор не проснулась.

– Очень знакомое ощущение. Я теперь часто гуляю, смотрю на людей, дома, улицы… И вроде окружающее кажется знакомым и привычным, но в то же время как будто ненастоящим, что ли.

– Я должна рассказать тебе что-то очень важное. – Соня замолчала, прошла несколько метров, потом остановилась и заглянула Мите в глаза. – Наверное, лучше присесть.

– Хорошо.

Они устроились на лавочке возле Чистых прудов. У берегов вода уже схватилась ледяной коркой, чуть поодаль плавали утки. Ребятня кидала им хлебные горбушки и зерно.

– Это случилось накануне первого октября. – Соня глубоко вздохнула. – Когда я возвратилась из театра, после этого ужасного представления у меня случилась лихорадка, и я проспала больше суток. А когда очнулась, то вспомнила, что со мной случилось в конце мая…

Соня рассказывала долго, и Митя не перебивал, лишь иногда задавая короткие уточняющие вопросы. За это время он внутренне пережил широкий спектр эмоций, но к концу повествования осталась лишь одна – холодная ярость. Хватит миндальничать с Франком. Пора избавиться от него раз и навсегда. И от Самокрасова тоже.

– Вот, пожалуй, и всё, – закончила Соня. – Ты же мне веришь?

– Конечно, верю. – Митя постарался говорить с ней как можно спокойнее, хотя внутри ощущал ледяное кипение. – Тебе просто чудом повезло, что они не довели начатое до конца.

– А Жилкин не поверил.

– Ты была у него?

– Была, и рассказала, и отдала ему записи. Он меня высмеял, сказал, что у меня много свободного времени и честолюбия. – Соня немного покраснела.

– Насколько я понял, полковник Жилкин из тех людей, которые предпочитают прислушиваться к себе. Он поставил на Язвицкого. Не могу отрицать, на то есть серьёзные причины.

– Полина постоянно твердит, что он невиновен. Она места себе не находит.

– Я знаю, видел её. И Язвицкого. Против него действительно серьёзные улики.

– Ты можешь быть абсолютно уверен, что убийца – именно он?

– Это очень вероятно. Но твоя история открыла новые подробности. Жаль, мы не знали их раньше. Теперь, боюсь, немного поздно. К этому делу ни меня, ни моих сотрудников уже не допустят.

– Я так и поняла, поэтому сама сходила к Самокрасову.

– Соня!

– Пожалуйста, не ругайся! У меня не было выхода. Я хотела и с Франком поговорить, но его не было ни дома, ни в ателье. Поэтому пошла в Училище живописи.

– Господи, Соня… А если бы он там попытался на тебя напасть? Или потом подкараулил? Эти двое хотели тебя убить! Понятия не имею, что их остановило, но я рад, что ты выбралась живой. А теперь снова полезла в ту же ловушку.

– Прости. Я лишь хотела доискаться правды, вот и всё.

– И как? Получилось?

– Нет. Он не захотел со мной разговаривать. Сказал лишь, что я всё превратно поняла и что эти вопросы надо задавать Франку. Злился очень. Я так расстроилась, меня потом Орест Максимович долго чаем отпаивал.

Митя вздохнул и откинулся на спинку скамейки. Да что же такое! Хочешь выбросить из головы свою самую большую неудачу, а она вылезает то одним боком, то другим. Сыщик хотел было отругать Соню за неуместную отвагу и безрассудность, но вовремя остановился. Осуждать других легче всего. А ты попробуй поставить себя на её место. Одна, с ужасными воспоминаниями, в которые никто не верит, без поддержки и помощи, лишь с одним желанием – добиться правды.

Решение пришло внезапно. Что ж, если Соня готова действовать нестандартными методами, что ему мешает поступить так же?

– Вот что мы сделаем, – решил Митя и сжал Сонину руку в замшевой перчатке. – С этими двумя я побеседую сам. Так, что не отвертятся. А ты, пожалуйста, пообещай к ним больше не приближаться. Ты мне очень дорога, Соня. Я бы хотел видеть тебя живой, здоровой и счастливой. Поэтому позволь мне разобраться с этим, хорошо?

Румянец у неё стал ещё ярче. Наверное, от мороза.

– Вот теперь я вижу, что ты почти поправился, – повеселела Соня. – Пойдём пить кофий в кондитерскую?

– Ты не представляешь, как я соскучился по кофию.

* * *

У трёх сотрудников Убойного отдела радость от появления на службе прежнего начальника тоже была совершенно искренней. Митя пожимал руки, улыбался, отвечал на приветствия. Но нет-нет, да и бросал взгляд в сторону своего кабинета, вход в который закрывала новая дверь. Точь-в-точь похожая на старую. Горбунов заметил некоторую нервозность Самарина.

– Ты не переживай, там полный ремонт сделали, всё поменяли. Я стулья мягкие у завхоза выпросил. Не те развалюхи, что раньше.

– Ну, давайте поглядим.

Митя открыл дверь. Комната и вправду смотрелась совершенно по-другому. Стены перекрасили в зелёный, новый паркет под ногами поскрипывал, мебель поменяла оттенок на более светлый, но выглядела так же основательно.

Митя прошёл на своё место, уселся в кожаное кресло и оглядел стол. Совершенно гигантский и пустой, если не считать новенького чернильного прибора. Выполненный из зелёной бронзы, по периметру он был окружён миниатюрным забором. Навершие венчала большая бронзовая подкова.

На стол тут же вспрыгнул Карась, понюхал подкову и боднул Митину руку головой. Сыщик почесал его за ухом, борясь с желанием схватить кота и крепко обнять. Потом. Когда никто не будет видеть.

– Неужели на складе у нас такой ценный инвентарь хранился? – удивился Митя, кивнув на прибор.

– Не, это наш подарок, – ответил Горбунов. – На день рождения. На удачу. Мы ж не успели тогда.

– Спасибо. – Сыщик был очень тронут. – Не ожидал. Вы не волнуйтесь, я в порядке. Могло быть гораздо хуже.

– Например, полковник Жилкин, – пробормотал Мишка.

– Михаил! Субординацию блюди, совсем от рук отбился! – возмутился Горбунов.

– Семён прав, Миша. Какой бы ни был характер у Жилкина, вышестоящее начальство следует уважать, а его приказы – исполнять.

– Надо признать, что некоторые методики и практики Владислава Юрьевича вызывают у меня восхищение, – заметил Вишневский. – В частности, вопросы организации документооборота и мер безопасности.

Горбунов крякнул, видимо, тоже желая нарушить субординацию, но всё же решил не комментировать.

– Я подготовил список текущих дел за последний месяц и рассортировал по важности, – продолжил Лев.

– Отлично. Я ими обязательно займусь, но позже. Сейчас есть одна неотложная проблема…

Сыщик подробно изложил сотрудникам последний разговор с Соней и возникшую у него идею о том, как разговорить Франка. В комнате повисла драматическая пауза.

– Понимаю, что решение неординарное, – продолжил Митя. – Нам придётся если не нарушить закон, то, скажем так, пройти по краю. Поэтому никого не буду принуждать. Это должно быть ваше решение. Если кто-то против – пойму и не буду настаивать. В одиночку я тоже смогу справиться.

– Я в деле! – сразу вызвался Мишка.

– Хм… – Горбунов усмехнулся и пригладил усы. – Давно я не хулиганил. Соскучился по старым временам.

– А я против, – отозвался Вишневский.

– Да ты что! – вскинулся Семён. – Против команды идёшь?

– Семён, остынь. Я сказал, что никого принуждать не буду.

– Митя, этот метод идёт вразрез с моими принципами. Я не могу участвовать в подобной авантюре. Но препятствовать тоже не буду. И, можете не сомневаться, никто посторонний об этом от меня никогда не узнает.

– Спасибо, Лев. Я уважаю твой выбор. Тогда мы, с твоего позволения, обговорим детали.

Вишневский вышел, а трое оставшихся, склонившись над столом, принялись обсуждать предстоящую операцию.

Глава 30,

в которой тайное становится явным, но не очевидным

Выманить Франка из дома поздним вечером оказалось проще простого. Один телефонный звонок с сообщением о том, что мальчишки кидают камни в окна ателье – и встревоженный модельер через несколько минут показался в дверях дома и махнул рукой ближайшему городскому извозчику.

Митя хорошо запомнил детали Сониной истории и нашёл если не тот самый, но максимально похожий экипаж – старинную закрытую карету. Извозчика, который тогда невольно поучаствовал в похищении, ещё предстоит отыскать. И показания его будут не лишними. Но это потом.

Пока же Горбунов очень убедительно изобразил кучера. А Митя, весь в чёрном, спрятался в салоне и, дождавшись Франка, быстро прижал к лицу кутюрье платок, пропитанный эфиром. Мишка, притаившийся в углу, придержал пассажира за ноги, которые перестали дрыгаться уже через несколько секунд.

Сыщик стукнул в кучерское окошко, и Семён крикнул «пшла!», умело подражая интонациям московских извозчиков. Экипаж бодро проехал по Тверской, пронёсся по пустынной Красной площади, повернул на Москворецкую набережную и остановился возле облупленного и заброшенного двухэтажного дома.

«Похитители» занесли бесчувственного Франка в одну из пустых комнат и усадили на пол возле стены. Митя обошёл помещение с керосиновой лампой, пнул разбросанный хлам, подёргал доски, закрывающие окна, и остался доволен.

– Всё, дальше я сам, – распорядился сыщик. – Миша, карауль за дверью на всякий случай, внутрь не соваться ни в коем случае. Семён, ты на улице, с экипажем. Если что – дай сигнал, как договорились.

Оставшись вдвоём с модельером, Митя вытащил из кармана железную коробку, проверил содержимое, пощёлкал тумблером фонарика. Потом подтянул к себе ободранный, но крепкий стул, уселся, положил трость на колени и приготовился ждать.

Франк очнулся через несколько минут. Застонал и схватился за лоб, согнул ноги. Потом поднял голову, увидел Митю, и взгляд модельера прояснился. В нём появилось удивление.

– Что? Где я?

– Ну как, Евгений Андреевич, понравился вам такой метод похищения? – Митя наклонился вперёд. – Или, может, надо было бросить вас в хранилище и оставить с запасом воздуха на пять минут?

В глазах Франка мелькнул испуг. Понял, о чём речь. Догадался.

– Да как вы посмели! Отпустите меня немедленно!

Франк заворочался, пытаясь подняться на ноги.

– Сидеть! – Сыщик ткнул его тростью под рёбра и пригвоздил к стене. – Здесь я решаю, кого и когда отпускать.

«Универсальная штука – эта трость», – восхитился Митя и улыбнулся, надеясь, что улыбка при таком освещении выглядит достаточно зловеще. Из тёмного угла кто-то одобрительно хихикнул. Или показалось?

Видимо, ухмылка удалась, потому что Франк вдруг набрал полную грудь воздуха и заорал визгливым фальцетом: «Помогите!»

Митя поморщился.

– Можете кричать, пока не сорвёте голос. Знаете, где мы? На Хитровке. Приличные люди, а их тут водится немного, слыша крики о помощи, бегут от них как можно дальше. А люди неприличные, напротив, торопятся со всех ног разделать добычу. Вам точно этого хочется?

Франк с тоской оглядел скудную обстановку и заколоченные окна.

– Что вам нужно? Зачем вы меня сюда привезли?

– Честно говоря, Евгений Андреевич, после того, как я недавно узнал о вашей выходке с похищением Софьи Загорской, у меня осталось только одно желание. Видите ли… – Митя аккуратно отложил трость и прижал её ногой, потянулся к кобуре. – Я человек терпеливый и долго мирился с вашими выкрутасами: поддельными картинами, мнимыми болезнями и бесконечной ложью. Но это… – Сыщик достал револьвер и прокрутил барабан. – Вы перешли грань и попытались убить девушку, которая мне очень дорога. Вы не оставили мне выбора.

Жюль в панике смотрел на револьвер.

– Вы не посмеете! Полицейские должны соблюдать закон!

– Вы тоже. Но не сделали этого. Чем я лучше?

– Меня найдут! Вас найдут и осудят! Свои же!

– Это вряд ли. Знаете, чем хороша служба в Убойном отделе? Ты наблюдаешь убийства каждый день, во всех деталях, практически изнутри. Видишь ошибки и промахи преступников. И понимаешь, как избежать просчёта. Мы с вами, Евгений Андреевич, находимся в бывшей ночлежке, которую на днях снесут. Под зданием – сеть подземных ходов. В некоторые из них и в прежние времена не совались даже самые лихие хитровцы. Думаете, властям хочется ковырять этот могильник? Они закатают всё асфальтом и забудут как страшный сон.

Митя говорил очень ровным, спокойным голосом, вертя в руках револьвер. «Ну же, начинай юлить и торговаться, – подумал сыщик. – Надеюсь, я тебя достаточно напугал».

– Послушайте, так нельзя! Мы же разумные люди, можем договориться. Жалованье у вас невысокое, я знаю. Сколько вы хотите за… беспокойство? Тысячу рублей? Две?

– Ваши финансовые дела, насколько мне известно, сейчас довольно плохи.

– Я найду! Займу! Сколько?

– Деньги меня не интересуют.

– Тогда что, ради бога, вам нужно?

– Правда. Хочу знать, почему вы и Самокрасов намеревались убить Софью Загорскую. Если честно расскажете, как всё было, может, останетесь в живых.

Глаза у Франка забегали. Видимо, ухватился за последнюю ниточку. Трусливый. Хочет жить. Надеется спасти шкуру любой ценой.

– Я всё расскажу! Это Самокрасов, это была его идея…

– Старая песня, – перебил Митя. – Я уже это слышал. Будете валить всё на студента и утверждать, что вы ни при чём.

– Это правда! Он меня заставил!

– Вот что. – Сыщик полез в карман и достал железную коробку. – Я предполагал, что вы снова будете лгать и изворачиваться, поэтому припас одно средство. Найти его, признаться, было непросто, а применять и вовсе противозаконно. Но чего не сделаешь ради благой цели?

Митя открыл коробку и вытащил шприц, наполненный слегка светящейся зеленоватой жидкостью.

– Что это? – задёргался Франк и заёрзал на полу.

– То, что поможет вам быть искренним.

Митя встал и направился к модельеру. Тот попытался отползти в сторону. Сыщик взвёл курок револьвера.

– Выбирайте.

– Я не хочу!

– Значит, я выберу.

Митя подошёл вплотную, не переставая держать Франка на прицеле, и вогнал ему шприц в плечо, прямо через сюртук, вдавив поршень до упора. Потом уселся обратно на стул и наклонил голову, рассматривая модельера. Тот схватился рукой за уколотое место. Из тёмного угла послышался разочарованный вздох. Или снова показалось?

– Что это? Что вы мне вкололи? Господи, это яд?

Митя выдержал театральную паузу:

– Лучше. Это «Гнев Истины».

На лице Франка недоверие сменилось пониманием, а затем ужасом.

– Нет, это невозможно. Незаконно! Его запретили ещё до войны! Всё было изъято, а сейчас маги просто не способны…

– А кем изъято, Евгений Андреевич? – с улыбкой спросил Митя. – У вас дома тоже есть не вполне законный старинный артефакт. Как думаете, сколько этого добра в полиции?

– Святой Диос…

Митя убрал револьвер, включил фонарик, направил яркий луч в лицо Франку и наклонился вперёд:

– Старое доброе магическое зелье. Работает крайне быстро и эффективно. Чувствуете, как быстро бьётся сердце? Будете молчать – и оно станет биться ещё сильнее. Начнёте врать – и оно заколотится так, что разорвёт вам грудную клетку. Неприятное зрелище, я уже наблюдал. Жуткая, мучительная смерть. – Митя понизил голос до вкрадчивого шёпота, сделал паузу, а потом заорал: – В глаза смотреть! Говорите, почему вы хотели убить Соню?!

– Я не хотел! Я только думал её напугать! Заставить молчать! Она услышала то, что не должна была.

– Что именно?

– Наш разговор с Анисимом в Третьяковке. Мы обсуждали дела.

– Очередное убийство?

– Боже, нет! Новый заказ на поддельное полотно. Я клянусь! Самокрасов тогда рассказал вам правду. Мы организовали выпуск фальшивок. И как раз обговаривали новое задание, а эта барышня подслушала.

– И вы решили её, как вы сказали, напугать?

– Ну да! Я видел её чуть раньше возле ателье, а потом встретил ещё раз в галерее и подумал, что это не случайность. Я запаниковал!

– Анисим тоже участвовал в похищении?

– А… – Франк запнулся, и лицо его приняло мучительное выражение.

– Не врать, если жить хотите! – прикрикнул сыщик, здраво рассудив, что модельер снова попытается схитрить.

– Нет, он был против. Пытался мне помешать, сказал, что это плохая идея.

– Что было дальше?

– Я взял городскую пролётку, нагнал барышню у здания полиции и увидел, что она вышла практически сразу. Я рассудил, что она не успела ничего рассказать, и попросил кучера взять её в экипаж. А там усыпил…

– Откуда у вас с собой был эфир?

– Я… – Франк вздрогнул. – Самокрасов был очень несговорчивым человеком. Я прихватил средство на всякий случай, если он будет упираться. Ему не нравилось внимание полиции, и он хотел приостановить нашу… работу.

– К нему ещё вернёмся. Вы привезли Соню к себе домой. Что было дальше?

– Я оставил её в хранилище. Я не хотел её смерти, клянусь вам! Я лишь надеялся, что она немного испугается, и я смогу убедить её не болтать об услышанном. Я засёк время, чтобы открыть дверь, но она сама… Это было так неожиданно. На шум прибежал лакей, и я понял, что затея провалилась. Я дал ему денег, попросил вынести барышню на улицу и обставить так, что она упала в обморок. Он так и поступил.

– Этот лакей ещё у вас служит?

– Да.

– Что-то вы не продумали, как убрать свидетеля.

– Я был взволнован, действовал на эмоциях. А потом уже было поздно. Теперь у этого лакея жалованье выше, чем у экономки…

– Что случилось после?

– Я места себе не находил. Всё ждал, что ко мне явятся полицейские. Но никого не было. Я осторожно навёл справки и выяснил, что девушка потеряла память.

– И вздохнули с облегчением?

– Не без того.

– А теперь давайте поговорим о вашем итальянском заказчике. Кто он?

– Я не… Я не могу! – запаниковал Франк. – Он меня убьёт!

– «Гнев Истины» убьёт быстрее! Мне добавить дозу? Кто он такой? Как его зовут?

– Джу… Джузеппе Гравиано, – выдохнул модельер и схватился руками за голову. – Вы не понимаете, это страшные люди. Они не прощают ошибок.

– Поздно бояться, Евгений Андреевич. Этих людей тут нет, а я есть. Выкладывайте.

Франк оперся о стену и прикрыл глаза. И как-то вмиг потерял весь лоск и респектабельность. Перед Митей сидел уставший, осунувшийся мужчина, который выглядел на все свои сорок с лишним.

– Всё одно я не жилец. Дела идут плохо последние несколько лет. В России я вдруг стал немодным, с молодыми сложно тягаться. Прошлым летом я поехал искать вдохновения и новых клиентов в Италию, на Сицилию. И встретил сеньора Гравиано. Он проникся ко мне сердечным расположением с первой минуты, и я был счастлив. Богатый и щедрый клиент, он восторгался моими коллекциями и идеями, скупил все модели, пригласил друзей, которые тоже заинтересовались.

– Мечта, а не заказчик.

– Поначалу так и было. Он ввёл меня в свой дом, познакомил с семьёй, меня принимали как старого друга. Джузеппе казался таким отзывчивым человеком – несколько раз выручил меня в мелких делах, приходил на помощь, оказывал небольшие услуги. Я списывал это на итальянское радушие и гостеприимство. Мы с Натали стали часто ездить к нему. И когда сеньор Гравиано попросил меня о небольшом одолжении, конечно, я не смог отказать.

– Что за одолжение?

– Передать посылку друзьям из России. Те, в свою очередь, вручили мне ответный подарок для Джузеппе. Так я невольно стал постоянным курьером.

– Дайте угадаю. Контрабанда наркотиков? Оружия?

– Наверняка что-то из этого. Я даже не догадывался. А потом знающие люди просветили меня, что Гравиано – это не просто семья. Семья с большой буквы. Из тех, что на Сицилии называют mafia.

– Надо же, как вам «повезло».

– Я не поверил, набрался смелости и однажды спросил Джузеппе. Он похлопал меня по плечу и сказал, что тревожиться не о чем и содержимое посылок не должно меня волновать. Что я для него – практически член семьи. А в семье все стоят друг за друга горой. Тут я понял, что влип по самую макушку и выбраться мне уже не позволят. Так и вышло.

– Когда он переключился на произведения искусства?

– В конце прошлого года. В Италии случилась мода на русскую живопись, интерес к ней был колоссальный. У Джузеппе возникла идея торговать поддельными полотнами на закрытых аукционах. По его поручению я нашёл и нанял Анисима. Дальнейшее вы знаете.

– Не проще было найти художника в Италии?

– Почерк не тот. Итальянские мастера, конечно, великолепны, но техника совсем другая.

– Значит, всё, что рассказал Самокрасов – правда?

– Да, он ничего не приукрасил.

– В эту чудесную схему не вписывается только «Купчиха». Не проясните, что с ней произошло?

– Всё просто. Джузеппе хотел купить её для себя, но по очевидным причинам не мог сделать этого сам. Он не покидает пределов Сицилии. Я приобрёл полотно для него, попросил Анисима изготовить копию и переправил оригинал заказчику.

– С помощью «эксперта» и «носильщика»? Их тоже нанял Джузеппе?

– Да. Он периодически проверял меня. Я этих людей увидел впервые, когда они приехали за картиной. Имён никто не называл. Старика я более не встречал, а Язвицкий… Ну, вы знаете.

– Вы имеете отношение к убийствам девушек из календаря?

– Нет, клянусь вам! Для меня было полной неожиданностью ваше появление в марте и фальшивая корона в моём хранилище. Думаю, её всё-таки подменил давным-давно Алекс и просто сбежал. Эта находка была очень некстати. Я сильно занервничал. Вы постоянно дёргали то меня, то Самокрасова по делу об убийствах. А мы тревожились лишь о том, чтобы не раскрыли нашу схему.

– Анисим причастен к этим смертям?

– Не думаю. Он тоже был весьма обескуражен и зол, ругался на проклятый календарь, который поставил под угрозу наше дело. Летом я было думал, что обошлось, а тут эта чёртова «Купчиха». В общем, у Анисима в очередной раз просто сдали нервы, и он во всём сознался.

– Или у него нашлись остатки совести в отличие от вас. На очной ставке он кричал вам в спину «Третьяковка». Почему?

– Видимо, намекал на историю с похищением Софьи Загорской. Ему не понравилось, как я припугнул барышню. Он тоже на неё сильно разозлился, но посчитал такое решение слишком жёстким. После той истории он выполнил последний заказ и наотрез отказался дальше со мной работать.

– Как отреагировал сеньор Гравиано?

– Ожидаемо. Он, мягко говоря, был расстроен. Я пытался найти замену Анисиму, но пока безуспешно. Джузеппе предупредил, что я, выражаясь их языком, «на бегущих процентах». А теперь ещё и вы…

– Хотел бы посочувствовать, да не получается. Вы сами вырыли себе могилу. Последний вопрос: жена была в курсе ваших махинаций?

– Натали? Нет, что вы. Она, конечно, неглупая женщина и могла о чём-то догадаться, но я никогда её не посвящал в эти дела.

– Что ж, вы в полной мере удовлетворили моё любопытство. И теперь…

Митя полез за пазуху, и Франк подобрался, обхватив колени руками. Сыщик усмехнулся и достал свёрнутую в трубку пачку бумаги, перо и чернильницу-непроливайку. Встал со стула, положил всё на сиденье и пододвинул к модельеру.

– Пишите, Евгений Андреевич.

– Что писать?

– Всё, что вы только что рассказали. Пишите с красной строки: «Чистосердечное признание…» Если то, что я знаю об итальянских мафиози, правда, то российская тюрьма для вас – самое безопасное место.

Через двадцать минут Митя забрал исписанные листы, завязал Франку глаза платком и сгрузил обратно в ожидающий экипаж. Команда «похитителей» отошла на несколько метров от кареты.

– Получилось? – шёпотом спросил Горбунов.

– Не то, что хотелось, но лучше, чем ожидалось.

– Митя, а этот «Гнев Истины» – такое действенное средство! Почему мы его постоянно не используем? – с восторгом спросил Мишка.

Сыщик не удержался и слегка щёлкнул сотрудника по носу:

– Эх, Мишка, взрослый уже, а в легенды веришь. Ну ничего, подрастёшь, заведёшь друга-патологоанатома и узнаешь, как действует адреналин… Поехали отсюда.

Залезая в экипаж, Митя бросил взгляд на тёмный провал входа в пустой дом.

«Слабак», – шепнула тьма. В голосе её слышалось нескрываемое презрение. И Митя в этот раз даже был с ней согласен, но совсем по другой причине.

Глава 31,

в которой фатум делает намёки

– Здравствуйте, Александр Ильич. А я к вам с подарком. – Митя зашёл в кабинет капитана Суровейко и положил на стол пачку листов.

– Что тут у нас? – Начальник отдела по борьбе с мошенничествами прочитал первые строки, и брови его удивлённо полезли вверх. – Ну надо же! Франк? Неужели всё рассказал?

– Почти слово в слово, как в показаниях Самокрасова. А также назвал имя заказчика и другие подробности. Там и вправду крупная международная афера.

– И где нынче автор сего эпистолярного шедевра?

– Сидит в арестантской.

– Не передумает?

– Вряд ли. Кажется, я уколол его в самое больное место.

– Удружил, Митя, – удовлетворённо отметил Суровейко. – Надо ли мне знать, как ты этого добился?

– Пожалуй, не стоит.

– Спасибо. Буду должен.

– Как раз об этом. Там в рамках дела о фальшивках есть сопутствующий эпизод с похищением одной барышни. Хорошо бы и за него по всей строгости. Свидетелей я отыщу.

– Понял, получит по полной. И спасибо ещё раз.

Через несколько часов Митя подкараулил Соню возле Университета, когда она выходила с занятий. И, провожая домой, рассказал по пути о мошеннических приключениях месье Франка. Разумеется, без подробностей о том, как это признание было добыто.

– Какая невероятная история. – Соня выслушала рассказ до конца и покачала головой. – Но, знаешь, звучит очень правдоподобно. Я вспоминаю сейчас их подслушанный разговор. Они ведь ни разу не сказали про чьё-то убийство. Франк говорил лишь, что найдёт подходящую модель – видимо, натурщицу для портрета, и что новая работа нужна к первому числу. В тот момент это звучало двусмысленно. А теперь стало понятно. Ты ему веришь?

– Я убеждён, что Франк на этот раз был откровенен. Он признался даже в том, что тебя похитил.

– Какой негодяй.

– За это он тоже ответит, не сомневайся. Но для этого тебе придётся дать показания, а мне – сообщить всё твоей маме.

– Ой, она с ума сойдёт…

– Мы с тобой вдвоём и не такие проблемы решали. Справимся.

Соня зарделась и крепче сжала Митин локоть, а потом вдруг погрустнела:

– Значит, если Франк и Анисим непричастны к убийствам, то Владимир и вправду Визионер?

– Выходит, что так.

– Полина до сих пор в это не верит.

– Полине пора повзрослеть и понять, что не всякий эксцентричный и ошеломительный мужчина – достойный выбор. А если я всё правильно просчитал, Язвицкий и её собирался «приобщить к делу». В качестве десятой жертвы. Ей крупно повезло остаться в живых.

– А он мне сразу не понравился.

Они остановились у ворот дома Загорских.

– Ты зайдёшь на чай? – спросила Соня.

– Зайду. Не уверен, что после моего рассказа о твоём похищении Анна Петровна предложит чаю, но попытаться стоит.

* * *

Ноябрь для Мити всегда был самым тёмным месяцем в году. В декабре начинаются рождественские хлопоты, Москва наряжается в разноцветные фонари и гирлянды, и длинные ночи уже не кажутся такими унылыми.

Ноябрь же – месяц мрачный и тягостный. Деревья стоят голые, солнце показывается редко, темень наползает уже к раннему вечеру, а до рождественских и новогодних праздников ещё далеко. Каждый день похож на предыдущий, и в этом чувствуется какая-то безысходность.

Весь Убойный отдел проживал ноябрь с затаённым ощущением подавленности. И даже принесённый Вишневским экзотический чай из сушёных тропических трав и фруктов не помог справиться с унынием, а лишь вызвал тоску об ушедшем лете.

Карась тоже хандрил и по большей части целыми днями спал. Присутствие кота создавало хоть какое-то подобие домашнего тепла и уюта. Вот и сейчас Карась, свернувшись клубком, дремал под настольной лампой, а Митя, заполняя бумаги, иногда рассеянно поглаживал то меховой бок, то розовые подушечки лап.

Новый стол заполнился документами уже через несколько дней после возвращения сыщика на службу. Да, за октябрь в Москве произошло много нехорошего. Благо Вишневский всё рассортировал и упорядочил. А за три недели ноября работы привалило ещё больше.

Митя вдумчиво просматривал дела:

«…выстрелом в грудь убита в своей квартире артистка Сорочинская, 28 лет. Убийца – полковник Евецкий, 47 лет – сам дошёл до швейцара и попросил вызвать полицию. За несколько дней до происшествия полковник снял жильё в близком соседстве к артистке…»

«…ремесленник Григорий Стрементарев, 34 лет. Вместе со своим знакомым Маркеловым купил в аптекарском магазине фунт одеколона, который и распил вместо водки, после чего оба заболели с признаками тяжёлого отравления. Маркелова удалось привести в сознание, а Стрементарев умер…»

«…на проезде Новинского бульвара задавлен насмерть мчавшимся автомобилем 13-летний мальчик Николай Веселов, проживающий в местности “Красные Горки”, за Пресненской заставой. Труп задавленного отправлен в часовню Пресненского полицейского дома. Автомобиль скрылся…»[65]

Привычная рутина. Ревнивые любовники, отравления денатуратом, пьяные драки с холодным оружием, смерть под колёсами автомобиля… Митя пометил себе опросить городских дворников и прислугу дома на Новинском бульваре, возле которого ночью насмерть сбили мальчика. Наверняка кто-то запомнил если не номер, то хотя бы цвет и модель. Автомобилей с каждым годом больше, и ездят они всё быстрей. Пора что-то с этим делать…

Митя погрузился в повседневные дела с головой, не давая себе ни одной свободной минуты, чтобы не возвращаться мыслями к делу Визионера. Дело завершено, и думать нечего. На днях начнутся предварительные закрытые слушания. Сам процесс, конечно, будет публичным. Журналисты уже в предвкушении, столичная пресса тоже обещалась быть. Полковник Жилкин при редких встречах выглядел крайне довольным. Ещё бы – первого серийного душегуба в Москве поймал. Не иначе надеется на большую звезду и звание генерал-майора после окончания суда.

Митя выбросил лишние мысли из головы и пододвинул к себе очередную папку, когда в дверях появилась голова сотрудника Афремова.

– Митя, тебя Ламарк вызывает.

– Иду.

Контрабас в кабинете начальника снова выглядел очень пыльным. Видимо, давно его не открывали. Ламарк жестом пригласил сыщика присесть и сам развалился в кресле, цепко глядя на Самарина из-под нахмуренных кустистых бровей.

– Не нравишься ты мне, Дмитрий, в последнее время.

– Что-то не так, Карл Иванович?

– Да всё так… Работу работаешь, но как-то без огонька, без энтузиазма.

Митя вздохнул.

– Ноябрь, Карл Иванович. Все как сомнамбулы ходят. Или у вас есть нарекания к конкретному делу?

– Любите вы, молодёжь, на календарь сетовать. Поживёшь с моё, когда каждая косточка на смену погоды ноет, тогда и будешь жаловаться, – беззлобно проворчал Ламарк. – Может, я рано тебя на службу после больницы вызвал?

– Вы правильно поступили. Служба – это то, что сейчас нужно. Она и вправду помогает.

– Помогает, а радости, как я посмотрю, не приносит. – Ламарк покосился на контрабас и снова уставился на Митю. – Ты в столице бывал когда-нибудь?

– Никак нет, Карл Иванович.

– Вот и славно. Съезди-ка туда, уважь начальство. Мне ценные документы отправить надо, такие, что почте не доверить. А ты свой. Погоды там сейчас, конечно, ещё дерьмовее, чем в Москве. Зато архитектура красивая. Heimatland[66] напоминает. Три дня тебе даю, плюс два на дорогу. Не скупись на билеты, сними хороший номер. Приказ я подписал, бумаги вот. – Ламарк пододвинул к Мите документы, и он удивлённо приподнял бровь, увидев сумму, выделенную на командировочные расходы.

– Карл Иванович, это так неожиданно. Спасибо за доверие. Я, конечно, отвезу что нужно.

– Вот и доставь. И сомнамбула своего, будь добр, оставь в Санкт-Петербурге. Мне сотрудники нужны живые и энергичные. И без того столичных кадавров хватает. Понял?

– Так точно, Карл Иванович.

Накануне отъезда Митя зашёл к Загорским попрощаться с Соней. Как-то само собой вышло, что теперь он навещал их дом пару раз в неделю. Историю с похищением Анна Петровна восприняла спокойнее, чем ожидалось. Может, потому что Франк во всём признался и до сих пор находился под арестом. А возможно, из-за того, что расследование по делу Визионера тоже считалось законченным, и теперь Митино общество не представляло для Загорской-младшей особой опасности. Анна Петровна держалась вполне благосклонно и спокойно отпускала дочь на прогулки и выставки. И даже мило беседовала во время совместных чаепитий.

Митя уже не пытался скрывать, что ухаживает за Соней. И всё вроде бы складывалось удачно. Ему нравилось так проводить вечера, и Соня была счастлива, и Анна Петровна не возражала… Только той откровенности, искренности, что случилась в подвале, почему-то не ощущалось. И первый поцелуй так до сих пор и не произошёл. Как будто не находилось для него подходящего момента.

Вот и сейчас, пожимая на прощанье младшей Загорской пальцы под доброжелательным взглядом Анны Петровны, Митя отчётливо видел, что Соня немного расстроена его внезапным отъездом, но одновременно рада, что он уезжает так ненадолго.

И это казалось понятным и правильным, но…

А что именно «но», Митя так и не мог себе объяснить.

Ноябрь. Во всём виноват самый тёмный месяц в году. Ну ничего. Ещё несколько дней – и этот тоскливый период закончится.

Дмитрий Самарин прибыл в Санкт-Петербург в воскресенье утром, двадцать восьмого ноября.

* * *

Столица поприветствовала московского сыщика со всем радушием уже при выходе на перрон. Швырнула в лицо горсть мелких снежинок, задрала полы пальто мощным порывом ветра, через несколько минут полила редким дождём и ослепила на мгновение показавшимся среди туч солнцем.

Извозчик, слегка окатив Митю снежной грязью и пренебрежительно окинув взглядом обрызганные им же ботинки, поинтересовался:

– Куда ехать изволите, барин?

Слово «барин» из его уст прозвучало как ругательство.

Митя намеренно приехал в столицу в выходной день. Дела можно отложить на завтра. Тем более там тех дел – бумаги передать. Митя подозревал, что Ламарк просто устроил ему небольшой отпуск под благовидным предлогом. Может, начальник прав? Надо сменить обстановку, переключиться, прийти уже как-то в себя.

Столица произвела на сыщика сильное впечатление. Совсем другой город. Европейский. С широкими и ровными проспектами, великолепными дворцами, узкими каналами с переброшенными через них мостиками. Санкт-Петербург выглядел пышным и величественным. Казалось бы, в таком легко затеряться. Но планировка оказалась логичной и понятной, так что Митя ни разу не заблудился. Скорей уж в кривых московских переулках проще заплутать.

Он прогулялся по Невскому проспекту, прошёлся по набережной, где за обледеневшей рекой на острове возвышались неприступные стены Петропавловской крепости. По узкой лесенке поднялся наверх внутри Ростральной колонны. И хотя подъём оказался непростым, оно того стоило – вид с высоты открылся просто потрясающий.

«Надо будет отблагодарить Ламарка, – решил Митя. – Привезти ему презент из поездки. А Соне каких-нибудь местных сладостей».

Столица ему понравилась. Подвела только погода. Видимо, осенью здесь очень переменчивый климат – то дождь, то снег, то солнце. Сыщик заметил, что предусмотрительные горожане ходят в галошах и носят с собой зонты. Через час прогулки, он, сдавшись, купил то и другое и пожалел, что не сделал этого раньше.

От обилия ресторанов, кабаков, трактиров, кафе и кондитерских разбегались глаза. Митя полагал, что в Москве таких заведений много, но куда ей до столицы! Сыщик, привыкший к русской кухне, с удивлением обнаружил в меню французские, итальянские, немецкие, английские блюда. Вот что значит близость Европы. Впрочем, наугад выбранные spaghetti alla milanese[67] оказались весьма недурными.

Ближе к вечеру Митя добрался до Михайловского сада. Летом здесь, наверное, красиво, но сейчас листья с деревьев облетели, а земля была чёрной. Монументальное здание бывшего дворца сияло жёлтым фасадом на этом унылом фоне. «Русский Императорский музей», – прочитал сыщик вывеску над входом. Соня, конечно, умоляла его обязательно посетить Эрмитаж и Кунсткамеру. Что ж, для них ещё найдётся время. А в музее по крайней мере можно согреться после долгой прогулки.

Митя неторопливо бродил по пустынным залам, задерживаясь иногда возле некоторых полотен. Да, живописи в этом году у него случилось очень много. Кто бы мог подумать, что он, служащий полиции, вдруг заинтересуется искусством? Был период, когда Митя смотреть на картины не мог, но сейчас они вызывали лишь мимолётную грусть. Теперь, когда на очередном холсте уже не мерещилась новая жертва, можно было гулять по музею как обычный посетитель и рассматривать полотна с позиции обывателя.

Митя прошёл в очередной зал, скользнул взглядом по стенам и вдруг замер. Нет, не может быть. Он подошёл вплотную, не веря глазам, отодвинулся и сел на удачно подвернувшуюся как раз напротив картины кушетку. Ноги вдруг стали слабыми.

Нет, это дело никогда его не отпустит.

На картине была декабрьская девушка из календаря. В ходе расследования Митя заглядывал на последнюю страницу нечасто, будучи уверен, что до неё не дойдёт и убийцу удастся поймать раньше. При этом картину в общих чертах, разумеется, помнил. Но видел только в чёрно-белом варианте, даже не догадываясь, насколько она красочная и яркая.

На картине была изображена зимняя Москва, усыпанная свежим снегом – с кирпичной церковью вдали и бревенчатой избой. На переднем плане шла по своим делам барышня – в красной шубе и меховой шапке, кутающая руки в пушистую муфту. Дмитрий лихорадочно рассматривал детали. Воротник, украшенный жемчугом. Расшитые рукава в прорезях шубы. Нарядные жёлтые сапожки. Белизну кожи и морозный румянец на щеках. Дерзко поднятый курносый нос. Горделивую осанку.

И длинную ярко-рыжую косу, перевязанную развевающейся алой лентой…

(Андрей Рябушкин, «Московская девушка XVII века»)

Кажется, Митя просидел перед картиной целую вечность.

– Вы уже долго тут. Наверное, эта барышня вам кого-то напомнила?

К сыщику тихонько подошла пожилая служительница музея.

– Вы даже не представляете, насколько правы.

– Мне она тоже нравится. Сразу видно характер. Такая энергичная, целеустремлённая, деловитая. Не простая москвичка. Гордая, но очень милая.

– Она именно такая…

Митя и сам не понимал, почему оцепенел. Дело закрыто. Первого декабря ничего не случится. Отчего же тогда не отпускает страшное видение? Может, оттого, что в последние месяцы Визионер вдруг резко сузил круг новых жертв? Все они были знакомы между собой. Полина, чудом оставшаяся в живых, потом Зинаида и… Нет-нет-нет… Это полное сумасшествие, Самарин, приди в себя. Убийца в тюрьме и готовится к суду.

– Извините, мы уже закрываемся. Вы можете прийти завтра. Позвольте, я вас провожу.

– Конечно. – Митя встал и на негнущихся ногах пошёл к выходу.

Вместе с сотрудницей они перешли в соседнее помещение.

– Жаль, вы не успели посмотреть этот зал. Но завтра он тоже будет открыт. Тут проходит выставка малоизвестных и почти забытых художников, есть очень интересные работы.

– Да-да, – механически отвечал Митя, не в силах выбросить из головы девушку с картины.

Он рассеянно водил глазами вокруг и…

Да что же такое творится сегодня! Не иначе какой-то необъяснимый фатум направил его в музей.

Эскиз был простой, карандашный и, судя по бумаге, довольно старый. Незнакомая Мите, но сильно напоминающая кого-то женщина. «Линия – блеск», – машинально подумал сыщик и вспомнил белобрысого студента на мосту. «Крайне умелая рука», – а это, кажется, говорил эксперт Зельдес. Не поспоришь.

«La Reine» – прочитал сыщик под наброском. «Королева». А потом увидел подпись автора. И похолодел.

До гостиницы он добежал, быстро собрал вещи, на извозчике доехал до Офицерской улицы и вручил ламарковские документы дежурному. А затем на том же экипаже домчался до Николаевского вокзала и бросился к окошку кассы.

– Барышня! Срочно! Ближайший поезд до Москвы!

– Ближайший отправляется через семь минут.

– Как долго он едет?

– Сутки. Завтра вечером будете на месте.

– Это слишком долго!

– Тогда советую взять билет на курьерский. Он отходит через три часа, но едет всего полсуток. Завтра в полдень будете в Москве. Только…

– Что?

– Билеты остались только в первый класс. Восемнадцать рублей.

– Я беру!

Вот и закончились щедрые командировочные.

Ночь сыщик провёл без сна, ворочаясь на мягком диване и не обращая внимания на недружелюбные взгляды соседей. А утро провёл, делая многочисленные записи и пометки в блокноте, стараясь ничего не забыть. Куда поехать, с кем поговорить, какие найти документы и что проверить.

Из вагона он выскочил первым и сразу по щиколотку провалился в снег, засыпавший перрон. Видимо, хорошо намело за ночь, и дворники не успели толком расчистить дорожки, а вечная московская грязь ещё не испортила чистую белизну.

Свежий снег укрыл дома и улицы, блестел и переливался голубыми искрами.

В Москву пришла настоящая зима.

Глава 32,

в которой старый фокус не удаётся дважды

Первым делом, прямо с вокзала, Митя наведался в кабинет Ламарка, где выяснил, что начальство сегодня весь день участвует в закрытых слушаниях по делу Язвицкого. И прокурорские там, и жандармерия, и вся полицейская верхушка, включая Ламарка и Жилкина. Очень уж резонансное предстоит разбирательство, интерес у всех высокий.

А начальника Убойного, получается, даже не позвали. Наоборот – отправили из города подальше.

Митя затолкал досаду поглубже и спустился в архив, к Дудыкину.

– Егор Матвеевич, нужна ваша помощь по одному делу двадцатилетней давности.

– Эк тебя в старину занесло, – удивился Дудыкин, но без вопросов полез искать нужную папку.

У начальника архива Убойный отдел, а особенно один его усатый сотрудник с некоторых пор был на особом счету. Благодаря Карасю сохранность документов за последние месяцы заметно улучшилась.

Митя листал тощее досье, читал показания и рассматривал размытые фотокарточки. Где-то здесь должна быть подсказка. Видимо, тут и случился трагический поворот, который через много лет привёл к чудовищным событиям нынешнего года. Почему же убийца так долго выжидал? Тут явно нужен Вишневский с его нетривиальным анализом. Митя забрал папку и поднялся в отдел, что вызвало немалое удивление.

– Митя? Ты же в столице, мы тебя не раньше четверга ждали.

– Обстоятельства изменились. Срочное дело.

– Новое?

– Старое, Семён. Всё то же.

– Ты, верно, шутишь! Слушания уже начались. Жилкин закрыл расследование.

– Он ошибся.

– Да как так? Объясни уже толком!

– Потом. У тебя тот рисунок Язвицкого остался?

– Да, Жилкин посчитал, что старик-рисовальщик не имеет отношения к делу.

Митя забрал эскиз и сунул в карман, потом повернулся к Вишневскому.

– Лев, бросай всё, вот тебе одно старое дело. Подними по нему всё, что найдёшь, и как можно быстрее. А по этому персонажу – биографию, подробно, начиная с рождения.

Вишневский лишь удивлённо приподнял бровь, но открыл досье и углубился в чтение.

– Семён, Миша, едете со мной. По дороге объясню.

На Мясницкой Митя велел шофферу остановиться и попросил сотрудников подождать в автомобиле, а сам быстро взбежал по ступенькам и скрылся внутри здания.

Помещения выглядели пустынными. Видимо, обеденный перерыв. Лишь бы тот, кто нужен, был на месте. Сыщик перевёл дыхание. Надо успокоиться. Не показывать волнения. Митя тихо постучал и толкнул дверь.

– Дмитрий Александрович! Какой неожиданный визит. Вы снова по делу? Слышал, оно закрыто, поэтому несколько удивлён.

– Здравствуйте. Нет, что вы, следствие завершено, убийца пойман. Я просто забежал по пути на минутку, хотел узнать, как дела у вас, у Самокрасова.

– О, у нас всё отлично. Анисим содействует следствию о подделках, он в каком-то смысле тоже жертва. Этот капитан Суровейко к нему душевно проникся, обещал смягчить наказание. И я буду за Анисима ходатайствовать.

– Похвально, похвально… – Митя обвёл взглядом небольшой кабинет, остановился на одной из многочисленных фотографий женщины с тёмными волосами. Вот она. «La Reine». Повзрослевшая, но та же. – Знаете, меня за время нашего знакомства всегда беспокоил один дилетантский вопрос. Не сочтите за бестактность, но… Вы много лет преподаёте живопись, а я ни разу не видел ваших работ. Как же так?

– Ну что вы, это не оскорбительный вопрос. Я давно понял, что лучше стать отличным преподавателем, чем плохим художником. Увы, мой талант рисовальщика оказался недостаточно хорош, но как учитель я, кажется, справляюсь неплохо. Я нашёл своё призвание.

«Одно нашёл, а о другом умолчал», – подумал Митя.

– Действительно, я даже не сообразил. Такой очевидный вывод. Прощу прощения.

– Каждый выбирает то, что ему по душе и в чём он хорош, не так ли?

– Истинно. – Митя двинулся к выходу и увидел за дверцами шкафа очередное чучело животного в мундире. – Забавная зверюшка. Кто это?

– Кажется, какой-то степной суслик.

– Никогда их не различал. Ну, хорошего дня, Орест Максимович. Не знаю, как вы, а я сегодня планирую посетить с барышней Новинские гулянья. Погоды нынче чудесные для праздника.

– Удачно вам отдохнуть. Дело молодое, а я для таких развлечений уже староват.

Проходя через пустые учебные классы, Митя вдруг задержался и схватил ластик с ближайшего мольберта. Надо попробовать сейчас, пока лицо ещё стоит перед глазами. Сыщик вытащил рисунок Язвицкого, приложил к мольберту и аккуратно начал стирать линии. Укоротить бороду и усы, сделать брови не такими густыми, убрать морщины, уменьшить нос…

– А вот и наш дед. – Митя сел в автомобиль и протянул рисунок Семёну и Мишке.

– Мать честная! – охнул Семён. – Да как же так? Выходит, всё время это он и был?

– У меня нет доказательств. Просто догадка. Интуиция.

– Надо начальству рассказать.

– Не выйдет. Они на слушаниях, туда никого не пустят до окончания. А времени у нас в обрез. Если он хочет довести дело до конца, а я уверен, что хочет, то будет действовать сегодня вечером или ночью.

– У меня всё равно в голове не укладывается. Он же помогал со следствием!

– Помогал. И, к сожалению, был в курсе наших действий. Знал, кого мы подозреваем, и намеренно поддерживал эту гипотезу, отвлекая внимание от себя.

– Но зачем ему это?

– Я пока не понимаю мотив. Надеюсь, Лев сможет что-то выяснить. Думаю, причины надо искать в смерти родителей и жены. Что-то там было нечисто. А что до возможностей и средств – они у него широчайшие. Жена – актриса. Уверен, от неё остался обширный гардероб. Шьёт хорошо – вон, все чучела одетые. Умеет работать с мёртвой тканью, значит, понимает, как с помощью препаратов замедлить процесс разложения. Ну и во вкусе ему не откажешь…

– Что будем делать?

– Ты, Семён, останешься тут, проследишь. Из виду не теряй ни на секунду. Надеюсь, он ничего не заподозрил. А мы с Мишкой поедем к Загорским, надо увезти Соню из города. Если будут новости – телефонируй туда.

* * *

– Я никуда не поеду! – Соня притопнула ногой и со звоном опустила чашку на блюдце. – Мне завтра курсовую работу сдавать по философии.

Анна Петровна покачала головой и укоризненно посмотрела на Митю.

– Дмитрий Александрович, я полагала, мы все забыли эту страшную историю. А теперь вы снова выдвигаете какие-то нелепые версии. Пугаете меня и Софью. Зачем? Почему нельзя оставить эти ужасные события в прошлом?

– Потому что, мне кажется, эта история ещё не закончена.

– Кажется? Вы, полицейские, насколько мне известно, используете в работе факты. У вас есть таковые? Кто этот человек?

– Пока я не убедился, не могу назвать его имени.

– Вот видите. А Софью хотите впопыхах отослать, ничего не проверив. Это очень опрометчиво и неразумно. Вы меня разочаровываете.

– Вы правы, Анна Петровна. У меня нет доказательств, только интуиция. Просто я тревожусь за Соню не меньше, чем вы.

– Так давайте не будем паниковать на пустом месте. Если вы считаете, что снаружи опасно, пусть Софья сегодня останется дома.

– Митя, мы ведь собирались на Новинскую набережную, там сегодня зимние гулянья!

– Придётся пропустить.

– Да что же такое! Михаил, ну хоть ты ему скажи!

– Он начальник, ему виднее. – Мишка покраснел и потянулся за очередным пряником. – У меня тоже есть сомнения, но я же не спорю.

– Мама́ права. Это всё какая-то нелепица!

За столом повисло неловкое молчание. Анна Петровна натянуто улыбалась, Соня кусала губы, а Мишка прихлёбывал чай. Когда рыжие волнуются, то сразу заливаются краской. Вот и сейчас Соня и Мишка сидели рядом с одинаково пунцовыми щеками.

– А может, и не придётся… – задумчиво протянул Митя. – Если Михаила приодеть в женское…

– Что? – Афремов поперхнулся чаем и закашлялся. Соня похлопала его по спине.

– Немного загримировать… Один раз такой трюк у нас уже получился. Побудешь, Михаил, один вечер Софьей Загорской?

– Я, я… – Мишка покраснел ещё сильнее. – Платье бабское надевать?

– Ты полицейский, Миша. Если понадобится – хоть балетную пачку наденешь.

– Я помогу, – неожиданно подала голос Анна Петровна. – Если этот нелепый фарс вас устроит, Дмитрий Александрович, и мы с Софьей сможем, наконец, провести спокойный вечер дома. Пойдёмте, Михаил.

Они поднялись наверх, а Соня огорчённо уставилась на Митю:

– Я тебя не узнаю, что случилось? Говоришь загадками, строишь какие-то удивительные версии…

– Ты ведь всегда мне верила.

– Конечно. Но сейчас, прости, это выглядит как помешательство. Мне кажется, ты действуешь слишком импульсивно.

– Потому что времени мало! Я и так потерял почти целый год!

– Митя, ты меня пугаешь. – Соня сокрушённо вздохнула.

– Барин, вас там к телефону спрашивают, – появилась в дверях горничная.

– Иду.

Звонил из городского таксофона Горбунов. Сообщил, что объект приехал из Училища домой и до сих пор там и находится. Митя приказал следить дальше и сообщил, куда направится сам. Потом набрал Вишневского:

– Ну, что-то удалось найти?

– Да. Доискался в архивах до смерти отца. Туманная история. Отравление неизвестным веществом. В то время химический анализ в полиции был в зачаточном состоянии, списали на суррогатную водку. Сыну тогда было семь. Мать практически сразу снова вышла замуж, а ребёнка отправила в Воронеж, к брату. Насколько я понял, она никогда его не навещала.

– Вот это поворот.

– Да, наводит на мысль, что смерть была не совсем естественной. Брат матери, кстати, был врачом, хирургом. Умер пять лет назад, инфаркт. А Орест там вырос, закончил местный институт и в Москву приехал, уже будучи взрослым. Остановился не у матери, а в гостинице. А через несколько дней в доме Ганеманов произошло ограбление с двойным убийством матери и её второго мужа. Снова отравление чем-то неустановленным. Их так и нашли за столом, оцепеневших. Кое-какие ценности из дома пропали. Посчитали, что случился грабёж с отягчающими. Ну, ты видел в досье…

– Сына подозревали?

– В том числе, как это обычно бывает. Но его невеста свидетельствовала, что он всю ночь был в гостинице и никуда не отлучался.

– Невесту звали Регина?

– Да. Она дочь того брата-хирурга, кузина Ореста. Через месяц он на ней женился.

– Её смерть два года назад тоже была подозрительной?

– Пока не выяснил.

– Ищи дальше, молодец. И, будь добр, отправь в дом Загорских стажёра Валерьянова. Как можно быстрее.

Как же катастрофически не хватает рук! Сейчас хотя бы человек десять – расставить по всем стратегическим точкам. А людей совсем нет. И просить некого. Начальство на слушаниях, помощи ждать неоткуда. Придётся справляться своими силами.

Митя положил трубку и в этот момент увидел спускающуюся по лестнице Сонину копию. Анна Петровна постаралась на славу. Переодела Мишку, припудрила, подкрасила лицо и даже уложила волосы, пришпилив сзади длинную рыжую косу. Хорошо, что сотруднику Афремову всего восемнадцать – щетина ещё толком не растёт. Щёки у Мишки были красные – то ли от косметики, то ли от смущения.

– Ужас, как они в этом ходят, – пробормотал он, намотав на руку подол длинного платья и приоткрыв худые ноги.

Соня выглянула из столовой и наморщила нос:

– Всё это – какой-то дурацкий спектакль! – Вынесла приговор и скрылась обратно.

«Она поймёт, – подумал Митя. – Если я ошибся – потом буду долго извиняться и принесу, если понадобится, все сорта пирожных из кондитерской».

Анна Петровна, как ни странно, выглядела очень довольной:

– Я и не предполагала, что получится так убедительно. В верхней одежде и со шляпкой вообще будет не отличить.

– Вы превзошли себя, Анна Петровна. Сердечное вам спасибо.

– Ах, ну что вы… – махнула рукой Загорская-старшая. – Софья так не любит наряжаться, я хоть тут душу отвела.

Мишка сердито пыхтел, поправляя руками ватную грудь:

– Чувствую себя полным идиотом.

– Это ненадолго.

Выходя из дома, Митя встретил у ворот стажёра Валерьянова:

– А, Фёдор, быстро ты явился. Карауль тут. Следи, кто придёт или кто будет вокруг виться. Увидишь что-то подозрительное – телефонируй. Хозяев я предупредил. Через несколько часов тебя сменят. Всё понял?

– Так точно!

– Ну что, Мишка, то есть Соня, поехали на праздник.

– После такого следует просить прибавку к жалованью.

– Посмотрим, как справишься.

Справился Мишка отлично. Местами даже начал переигрывать. Например, когда возле прилавка со сладостями вдруг дёрнул Митю за рукав и пискнул:

– Яблочки карамельные!

Митя осуждающе посмотрел на излишне вошедшего в роль сотрудника.

– Угостите девушку! Всего десять копеек! – подхватила торговка. – Яблочки сладкие и красные, как щёчки у вашей барышни!

– Чтоб тебя, – тихо выругался Митя, но яблоко в карамели купил и вручил Мишке.

Тот с довольным видом захрустел и изрёк спустя несколько секунд:

– А не так уж плохо быть Соней Загорской.

– Не привыкай. И вообще – нам лучше разделиться. Сходи вон на игрушки поглазей, к бусам приценись, а я попробую выяснить, есть ли за тобой «хвост».

Увы, уловка не сработала. То ли преступник ещё не появился, то ли вообще не собирался быть на празднике. Митя с Мишкой устроились на задних рядах уличного театра, шёпотом переговариваясь. Афремов вдруг заёрзал на сиденье.

– Ты чего вертишься?

– Мне… надо. Чаю слишком много выпил. – Мишка тоскливо поглядел в сторону стоящих невдалеке деревянных кабинок.

– Беги. И не забудь – тебе в дамскую.

– Святой Диос…

Волноваться Митя начал минут через десять. За это время можно управиться с таким нехитрым делом, даже учитывая многочисленные юбки.

У кабинок он сразу заприметил нескольких взволнованных людей, а потом увидел рыжую косу в грязи…

– Разойдись! – Сыщик растолкал зевак локтями и наклонился над лежащим на земле Мишкой. Приложил пальцы к шее, нащупал пульс и облегчённо выдохнул.

– В обморок, что ли, упала? – шептались вокруг зрители. – И косу потеряла.

– Я врач, пропустите! – возле Мити возник мужчина с чемоданчиком и присел рядом. – Что тут?

– Без сознания, но пульс есть.

Доктор плеснул на вату нашатырный спирт и поднёс к Мишкиному носу. Афремов застонал и открыл глаза.

– Помнишь, что случилось?

– Смутно, – прохрипел Мишка, и доктор удивлённо округлил глаза. – Кто-то за косу дёрнул и оторвал. Я обернулся – а тут удар по голове. Не успел увидеть, кто это был.

– Как себя чувствуешь?

– Не очень. В глазах двоится и тошнит.

– Похоже, у неё сотрясение. Или у него? – спросил врач. – Кто это, бога ради? Барышня или юноша?

– Сотрудник полиции.

– Ему в больницу надо.

– Поможете отвести к экипажу?

– Разумеется.

Вдвоём с доктором они отвезли Мишку в клинику и устроили в приёмном отделении. Митя вышел на улицу, ругаясь про себя на чём свет стоит. И так людей не хватает, а тут одного, похоже, вывели из строя. В кабинет Убойного отдела сыщик буквально влетел. Вишневский сидел один, в тишине, что-то записывая.

– Лев, есть что-то новое? Горбунов не звонил?

– Звонил. Объект всё ещё дома. У меня новостей мало. Обстоятельства смерти жены проверил. Глеб Шталь помог найти патологоанатома и его записи. Там всё чисто, это и вправду был туберкулёз.

– Не могу понять… После того, что ты рассказал про мать с отцом и отчима, я думал, он и жену убил. Только почему-то выжидал двадцать лет.

– Мне кажется, тут другое. Допустим, к смерти матери и отчима он действительно был причастен, и невеста об этом узнала, но прикрыла его. А потом, к примеру, шантажировала, что расскажет, если он на ней не женится. Или оставила у нотариуса признание, которое огласили бы в случае её внезапной смерти.

– Бред какой-то. Зачем выходить замуж за убийцу и жить с ним столько лет? Эта женщина не похожа на сумасшедшую.

– У меня тоже пока вопросов больше, чем ответов. Может, ты всё-таки ошибся?

– Не знаю. Копай дальше.

– Дмитрий Александрович, я караул передал! – В кабинет зашёл стажёр Валерьянов и вытянулся по струнке. – Никаких подозрительных лиц у дома Загорских замечено не было!

– Кому… передал? – внезапно севшим голосом спросил Митя.

– Так городовому! Он сказал, что вы его прислали!

– Твою мать…

На столе у Вишневского вдруг резко зазвонил телефон, и сыщик поднял трубку немеющей рукой.

– Самарин. Слушаю.

– Дмитрий Александрович! – В голосе Анны Петровны звучала неприкрытая истерика. – Софья пропала!

Глава 33,

в которой помощь приходит, откуда её не ждали

Соня очень сильно злилась. Нет, Митя определённо свихнулся на этом расследовании. Мужчины такие… неуступчивые. Ну, завершил Жилкин чужое дело. Обидно, конечно, но радоваться надо. А Митя никак не может выбросить прошлое из головы.

Соня пыталась читать книгу, но слова тут же забывались. Сладкого тоже не хотелось. Анна Петровна, сославшись на мигрень, прилегла наверху, а отец, как всегда, задерживался на работе. Софья раздражённо слонялась по гостиной, когда туда заглянула Глаша.

– Барышня, вас там полицейский спрашивают, просили выйти на минутку.

Соня набросила пальто и выскочила на улицу. Наверное, Митя. Понял, что был не прав, и пришёл извиняться. Но на крыльце оказался незнакомый пожилой городовой.

– Здравствуйте! У вас новости от Дмитрия Александровича?

Тот молча кивнул, достал из кармана сложенную бумагу и протянул Соне. Она только начала разворачивать, когда почувствовала мокрый платок, крепко прижатый ко рту и носу. Прямо как тогда в экипаже…

«Нет!» – Кажется, Соня успела беззвучно крикнуть, вцепиться в чужую руку и даже попыталась пнуть городового. И провалилась в сон.

Очнулась она от того, что ныли руки и ноги. Потом вдруг зачесался нос, и она попробовала до него дотянуться, но почему-то не смогла и потёрлась о плечо. Зато на лице не оказалось маски. Уже хорошо.

Соня приоткрыла глаза и поняла, что сидит на полу, прислонившись к стене. Колени подогнуты, а запястья с лодыжками крепко связаны. Плохо. В прошлый раз была хотя бы свобода действий. А теперь? Соня попыталась подвигать руками, и в этот момент услышала смутно знакомый голос:

– Извините, что пришлось… так. Но вы очень энергичная барышня.

Софья подняла голову. Говорил мужчина, что стоял в нескольких метрах, возле стола. В неярком свете керосиновой лампы виднелся лишь мундир городового и двигающиеся руки.

– Кто вы?

Он поднял лампу к лицу и потянул за мохнатую бровь, отклеил. Потом вторую, накладные усы, бороду…

– Господи! – ужаснулась Соня. – Нет, это невозможно! Это не могли быть вы!

– Ну, простите, что так разочаровал.

– Я буду кричать! Громко!

Ганеман пожал плечами.

– А-а-а! – заорала Соня изо всех сил. – Помогите! Убивают!

Крик эхом разлетелся по практически пустой комнате и вернулся обратно. Соня обвела взглядом большое помещение: наглухо замкнутые ставнями окна и закрытую дверь. Окна выглядели странно. Не прямоугольные, а в виде ромбов. Как в церкви…

– Здесь никого нет. Вас не услышат, – спокойно отозвался Орест Максимович.

– Где мы?

– Далеко. Где вас не найдут раньше времени.

– Митя найдёт! Он обо всём догадался!

– Не думаю. – Ганеман покачал головой. – Но даже если так, он просто не успеет. И не знает, где искать.

– Он всё равно отыщет вас потом и убьёт. Вы чудовище! А притворялись таким хорошим человеком.

– Что ж, я и сам собирался расстаться с жизнью, после того как закончу. В ней нет смысла уже два года.

Соня при этих словах похолодела. По правде говоря, почему-то такого страха и паники, как в прошлый раз, не было. И даже слёзы не наворачивались. Может, потому что перед ней стоял человек, которого она знала совсем другим? Тот, который учил её, помогал, советовал, шутил, поил чаем… Софья до сих пор не могла до конца поверить, что за убийствами стоял именно он. Такой вежливый, спокойный, обходительный, и вдруг… Как можно было так убедительно притворяться?

«Надо поговорить с ним и попытаться потянуть время, – подумала Соня. – Не может быть, чтобы в нём не было ничего человеческого».

– Вы не сможете закончить, – сказала она. – Календарь не заполнен. Десятой жертвы не было.

– Была. Её просто не нашли. Пришлось импровизировать и использовать запасной вариант. Впрочем, очень удачно получилось заодно закрепить подозрения в отношении Язвицкого и Франка.

– Это вы отправили Мите бомбу?

– Я. Самарин меня разозлил, когда увёл Полину из-под носа. Но, мне кажется, мы слишком много с вами говорим.

– Я хочу знать! Имею право, я ведь тоже занималась этим делом!

– Вы проницательная барышня, Софья. Поверьте, узнав вас ближе, я даже проникся уважением. Сложись всё по-другому…

– Ещё не поздно.

– Поздно, – отрезал Орест Максимович.

У Сони замерло сердце, но она собралась с силами и спросила:

– Прошу вас, объясните почему? Я ведь уже никому не успею рассказать.

– Что ж, пожалуй, вы действительно заслужили знать правду. С кем ещё поделиться, как не с вами. И время пока есть. Видите ли, моя мать ненавидела отца, но не желала быть разведённой женщиной…

Ганеман взял лампу и начал прохаживаться в отдалении, погрузившись в воспоминания. Соня в этот момент незаметно теребила узлы на верёвках, прикрыв их длинным подолом. Крепко завязал, мерзавец, но, может, получится хотя бы ослабить…

– У неё был любовник, мерзкий тип. Вдвоём они замыслили убийство и совершили его. Я увидел случайно. Мать понадеялась, что я по малолетству ничего не понял, но всё равно избавилась от меня – отправила в провинцию, к дяде, и снова вышла замуж.

– Почему вы не рассказали полицейским?

– А кто бы поверил ребёнку? Я был потерян, одинок и нашёл родственную душу в своей кузине. Мы росли вместе и доверяли друг другу свои радости и страшные секреты. Брошенные дети, мы были не нужны своим родителям. Её отец был неплохим человеком, но слишком увлечённым своей работой. Он желал бы растить сына с такими же амбициями врача и поначалу нашёл в моём лице благодарного воспитанника. Но вскоре я понял, что лечебное дело – не моё призвание. Впрочем, я до сих пор ему благодарен за медицинские знания…

Соня поёжилась, вспомнив, как именно Ганеман применил эти знания. Верёвка по-прежнему не хотела поддаваться.

– Мы выросли и переехали с Региной в Москву, будучи твёрдо уверены, что хотим пожениться и всегда быть вместе. Я не видел матери с семи лет, но посчитал необходимым получить её одобрение.

– Она не одобрила?

– Нет. Посмеялась над нами. Сказала, что я вырос таким же идиотом, как отец. Что я её опозорю кровным браком. Как будто она сама себя не опозорила подлым убийством…

– Вы… поквитались с ней?

– С ней и с её подельником, новым мужем. Регина догадалась. У меня не было от неё секретов, она читала меня, как раскрытую книгу. Она привезла меня в лес и дала в руки ружьё. Сказала, что понимает мои мотивы и прощает меня. Но предупредила, что человек, убивший однажды, захочет когда-нибудь это повторить, и что я должен выбрать сейчас. Застрелить её как свидетеля и продолжать нести смерть другим людям или выбрать менее ценную добычу и прожить всю жизнь с любимой женщиной, которая будет молчать о твоём… проступке.

– И вы…

– Вы знаете, мои увлечения – охота и таксидермия. Это и вправду помогло. Я забыл ту историю с матерью на много лет.

– А потом что-то случилось и вы убили жену?

– Побойтесь бога! – Орест Максимович внезапно повысил голос и поднял лампу к лицу. Черты лица у него обострились, а глаза сверкали от гнева. Соня отпрянула, хотя Ганеман находился достаточно далеко. – Как вы посмели даже подумать такое! Регина была для меня всем! Водой, воздухом, смыслом жизни! Она каждый день была другой и всё той же одновременно. Она единственная могла обуздать мои тёмные помыслы. А я не смог её спасти…

Преподаватель поставил лампу на стол и схватился за голову.

– Не смог, ничего не смог… Лучшие лекари, маги, шарлатаны, курорты… Ничего не помогло. Она ушла, и в этот момент я тоже умер.

– Что случилось потом?

– Я несколько месяцев не выходил из дома – почти не ел, не мылся… Хотел себя убить, но оказался слишком малодушен для этого. Как-то раз вышел на улицу и просто побрёл вдаль. Оказался на мосту, где сидели художники. Просто сидел и смотрел на проходящих мимо людей. Они казались такими счастливыми или, напротив, удручёнными, но я видел, что у них внутри. Это было как… озарение. Я вдруг вспомнил мать. Знаете, в момент смерти она стала такой красивой. Сидела за столом и улыбалась. Я тогда долго с ней пробыл, разговаривая. Представлял, что мы так ужинали вместе многие годы. Что она любила меня…

«Господи, он ведь совершенно полоумный», – ужаснулась Соня. Кажется, узел на ногах начал поддаваться…

– Много лет я рисовал только жену, а тут проснулось желание запечатлеть эти лица. Я придумал образ… Знаете, Регина любила всякие образы, мы часто играли… Безобидный старик, рисующий портреты, – он всем нравился и не вызывал опасений. Девушки сами рассказывали о себе. Я видел, как они несчастны, и не знал, как это исправить, пока Анисим не принёс типографские гранки календаря… И тут я понял, что могу сделать. Как вернуть в мир гармонию, которая меня покинула.

– Несчастны? О чём вы говорите, ради бога? Эти девушки были полны надежд, хотели жить!

– Не своей жизнью. Той, что навязана обществом, семьёй, родными, нанимателями. Той, что сложилась под влиянием обстоятельств. Я видел их насквозь. Я подарил им лучшее. Безмятежность. Естественность. Счастье.

– Вы сумасшедший. – От непогрешимой убеждённости в голосе Ганемана Соню пробрали мурашки, а по спине пробежала холодная капля. – Вы же их просто убили, не оставив будущего. Кто был несчастен? Полина, которая борется за равенство? Или я, которая пытается идти за своими мечтами?

– А вы знаете, какие они – эти мечты? Именно ваши, а не продиктованные кем-то другим? Что они истинные и настоящие?

– Я… – Соня запнулась, потому что в голове в этот момент перемешивались самые противоречивые желания, исключающие друг друга. – Да какая разница! Может, я ошибусь и выберу не то. Это не важно! Пускай я потом буду жалеть, но в следующий раз сделаю по-другому. Или снова поступлю так же. Надо пробовать и обманываться, но опять пытаться, иначе в чём смысл жизни?

– Мы углубились в бессмысленную софистику, а время выходит.

Ганеман пошарил под столом и бросил на него ярко-красную шубу с чёрной меховой опушкой, а потом снова взял лампу в руки.

И теперь Соня по-настоящему испугалась.

«Я не успела, – обречённо подумала она, продолжая дёргать так и не поддавшийся узел. – Митя, пожалуйста, найди меня. Живой или мёртвой…»

* * *

– Где он?

Митя в сопровождении стажёра Валерьянова подбежал к замёрзшему Горбунову, который по-прежнему караулил у небольшого флигеля.

– Так не выходил никто. Внутри он. Другого выхода нет, я проверил. Свет горит, тени какие-то шевелятся.

Сыщик сделал пару выстрелов в замок – и дверь открылась. Втроём они быстро обежали небольшой двухэтажный флигель в восемь комнат и встретились внизу.

– Нет никого! Что за мистика? И окна все закрыты…

Митя быстро окинул взглядом гостиную, в которой они собрались. Снова повсюду эти фотографии. Вентилятор, на который наброшен шифоновый платок. Понятно, откуда взялись двигающиеся тени. Куда же мог деться хозяин?

На одной из стен красовался портрет умершей хозяйки дома – в натуральную величину, в полный рост, в королевском одеянии. Митя прикоснулся пальцами к полотну и вдруг схватил со стола нож для писем и воткнул прямо в холст.

Валерьянов сдавленно охнул, а нож вошёл в пустоту по самую рукоять. Митя потянул за раму, и она легко отошла, открыв за собой тёмный проход. Сыщик щёлкнул тумблером фонаря.

– За мной!

Ход привёл в холодный подвал. А когда Митя нашёл выключатель и помещение залило ярким светом, Семён выругался во весь голос. Не иначе – копия прозекторской Глеба Шталя. Разве что без кафельных стен, но с тем же железным столом, на котором легко разместить человека. Зачем такой большой стол, если работаешь только с мелкими животными?

Почти готовые чучела в комнате тоже имелись. Отдельный ледник. Слишком вместительный для сусликов и белок. Обширный набор медикаментов, химических препаратов и колб. А ещё – пробковая доска с репродукциями из календаря. И пачка рисунков с набросками женских лиц. Их было гораздо больше дюжины. Неужели выбирал, какая «модель» подойдёт лучше?

В дальнем углу помещения обнаружилась неприметная дверь, которая таким же подземным ходом привела их наружу далеко на задворках флигеля. Вдаль уходили следы и обрывались у дороги. По бокам от отпечатков ботинок виднелись отметины узких колёс.

– Тележку катил, – резюмировал Горбунов.

– С тяжёлым грузом? – онемевшим голосом спросил Митя.

– Нет. Что-то лёгкое. Видишь, земля почти не продавлена, а она тут мягкая. Давно ушёл, припорошило уже.

Сыщик чувствовал, что его сейчас накроет паника. Куда этот безумец мог увезти Соню, если не к себе в «лабораторию»?

– Вот что, Фёдор. Беги, звони Вишневскому, пусть приезжает сюда с криминалистами и фотографом. Нужно всё запротоколировать. А мы, Семён, вернёмся обратно.

Они снова спустились в подвал, и Митя уселся на стул, уставившись на доску с репродукциями.

Думай, думай, Самарин. Времени совсем мало.

Мысль о том, что его вообще не осталось, Митя постарался затолкать как можно глубже.

«Он подстраховался, – размышлял Митя. – Понял, что здесь может быть небезопасно. Прихватил нужные вещи – для этого и нужна была тележка. Выкрал Соню и сразу из дома увёз её… Куда? Туда, где можно спокойно всё обставить. Училище? Вряд ли. Слишком людное место, а во дворе общежитие для студентов. И этим подвалом он пользовался не всегда. Машу Барышкину убил в гостинице, чтобы далеко не перетаскивать тело. Купчиху Сушкину – у неё же дома. Кружевницу Витушкину – прямо в мастерской. Удобно и меньше вероятности, что при перевозке тела кто-то обратит внимание. Значит, нужно помещение где-то рядом с местом “представления”. Но последняя репродукция – уличная. С другой стороны – это же Москва…»

– Церковь…

– Что церковь? – спросил Семён.

– На последней картине. Девушка идёт возле церкви. Что это за храм?

– Да Диос его разберёт… Их же десятки.

– И почти все белые, а этот красный. Я видел оригинал картины. Там забор ещё жёлтый.

– Красных что-то не упомню… Хотя на Пятницкой Клементовский корич…

– Не тот. Погоди. Помолчи.

Митя закрыл глаза и заслонил лицо ладонями, чтобы не мешал яркий свет.

И погрузился в далёкое детство.

Ему семь лет. Отец впервые привёз его в Москву. Они долго гуляли по городу. Отец показывал красивые места, угощал мороженым, и к четырём пополудни Митя порядком устал. Так, что уже не хотел ещё куда-то ехать, но они всё-таки поехали… Как же называлось это место? С тех пор он там ни разу не был. А храм… Храм был красный и стоял на берегу.

«Красный – самый что ни на есть цвет жизни, Митрий, – вспомнились папины слова. – Сейчас почему-то полагают, что зелёный, но это заблуждение. Жизнь – она красная, как кровь…»

– Церковь Ашеры Животворящей. В Крутицах. – Митя открыл глаза.

– Точно, есть там такая. Далековато. Да и на реставрации она. Почитай, третий месяц заброшенная стоит, денег нет на ремонт.

– Значит, нам точно туда.

Первая неприятность случилась практически сразу, когда они зашли в пустой полуразрушенный центральный неф. Через дыру на месте купола светила бледная луна. Горбунов замешкался, запнулся о сваленные грудой камни и тяжело осел на землю.

– Что такое?

– Прости, Митя. Кажется, ногу подвернул. Староват я уже для погонь за душегубами.

– Проклятье! – Сыщик покрутил фонариком, высветив лестницу, ведущую к помещениям для служителей. – Значит, так. Держи фонарь и трость. Я пойду наверх осмотрюсь. Если через десять минут не вернусь – ковыляй к дороге и зови помощь.

– Свет-то возьми!

– Тебе нужнее. У меня спички есть и огарок.

Митя зажёг «огрызок» свечи и тихо поднялся по ступенькам. Хорошо, что не скрипят. Если наверху кто-то есть, надо постараться не спугнуть его раньше времени.

То, что Горбунов «вышел из строя», сыщика удивило не сильно. Сначала Мишка, теперь Семён. Остаётся надеяться, что хоть Лев в порядке. Видимо, последний «бой» придётся принять в одиночку. Что ж, так правильнее.

Вдаль уходил длинный коридор, и Митя, внимательно глядя под ноги, увидел в полумраке чёрный клубящийся туман. Ну конечно. И эта здесь. Ничего не пропустит. Туман как будто двигался, утекая вперёд, и Митя машинально последовал за ним. Туда, где из-под двери в самом конце коридора пробивалась еле заметная узкая полоска света.

Он подкрался бесшумно, затушил огонь пальцами и положил огарок в карман. Очень аккуратно достал револьвер, а потом, не дыша и сжав зубы, медленно взвёл курок. За дверью слышался чей-то голос. Очень тихий, слов не разобрать. Проклятые барабанные перепонки. Так и не восстановились до конца. Митя осторожно толкнул дверь. Лишь бы не скрипнула.

Не скрипнула. Но человек с лампой в руке всё равно повернул голову.

– Орест Максимович, поднимите руки. Всё кончено.

Митя направил на него револьвер, за секунду оценивая обстановку. Комната метров тридцати по площади, прямоугольник с несколькими нишами. На окнах ставни с замками, других выходов нет. На полу несколько ящиков и бочек, обломки мебели. Соня слева, у стены. Живая! Но связанная. И этот у стола. Довольно далеко от неё.

Ганеман виновато улыбнулся:

– Недооценил я вас, Дмитрий Александрович.

И резко выдохнул, задув огонь.

«Сука!!!» – мысленно заорал Митя.

И тут же беззвучно закричал снова, не давая себе времени на размышления и призывая ту, что маняще клубилась вокруг: «Помоги!»

Тьма захохотала так, что, казалось, затряслись стены:

«Ну наглец! Ты хоть понимаешь, КОГО просишь о помощи?»

«Ещё в больнице понял».

«Тогда должен знать, что божественные сущности без причины в людские дела не вмешиваются. Или за достойную награду. Что ты можешь предложить Смерти?»

«Только мою жизнь».

«Хм… Думаешь, она мне нужна?»

«Ты тянешь время!»

«А что есть время? Это для вас, людей, оно – необратимое течение. А для меня ничто. Посмотри».

В кромешном мраке Митя не мог знать, куда указывает тьма, но как-то догадался. Кончик фитиля в лампе у Ганемана по-прежнему светился крохотной красной точкой. Время остановилось.

«Забери меня и его тоже, но она пусть останется в живых!»

«То есть ты предлагаешь мне то, что я и так могу взять в любой момент?»

«Не можешь, – вдруг сообразил Митя. – Ты приходила уже дважды и не смогла».

«Догадливый. Что ж, скажу тебе откровенно… мы ведь можем быть откровенными? Он, – Митя догадался, что тьма имеет в виду Ореста, – мне тоже не нравится. Не выношу соперничества на своём поле. А он, кажется, посчитал себя равным мне. Убьёшь его?»

«Да! – хотел закричать Митя, но, подумав, ответил: – Сделаю так, что он встретится с тобой как можно быстрее».

– Осторожный, – усмехнулась тьма. – Так и быть, дам тебе небольшое преимущество. Но дальше сам…

Она проскользнула в ухо, и Митя услышал, как с шипением погасла искра на кончике фитиля.

Решение пришло быстро.

– Соня, милая! – Сыщик повысил голос до предела, чтобы он эхом разлетался по комнате и заглушал остальные звуки. – Спрячься, пожалуйста, и сиди тихо, как мышка, хорошо? Не двигайся, пока я тебя не позову!

Не переставая говорить, он спрятал револьвер в кобуру и закрыл за собой дверь, подперев её изнутри ножкой от стула.

– Орест Максимович, советую сдаться и прекратить уловки. Здание окружено, вам некуда бежать!

Тишина в ответ. Охотник, сразу ясно. Умеет быть бесшумным, задерживать дыхание и долго не шевелиться, поджидая добычу. Краем уха Митя уловил бешеный стук сердца вдалеке слева. Соня. Лишь бы хорошо спряталась.

– Последний раз предлагаю сдаться! Иначе вы не уйдёте отсюда живым!

Митя крикнул так, чтобы долетело и до Горбунова, если он ещё не ушёл. Вытащил из кармана коробок спичек, вытряхнул их в ладонь и пустил широким веером, рассыпая по полу. Ну что? Кто теперь охотник, а кто – добыча?

И встал, весь обратившись в слух.

Хрусть… Далеко, метров пять. Хрусть. Правее. Пошёл в обход стола. Хорошо, что не с Сониной стороны. Следующий хруст был почти неслышным. Видимо, Ганеман догадался ступать ещё мягче. Но Митя всё равно инстинктивно уловил траекторию. Три метра. Два. Один…

Движение он почти не услышал, а скорее почувствовал лёгкое шевеление тёплого воздуха. И замахнулся, впечатывая кулак туда, где предполагалось лицо. Почти. Удар смазанно прошёл по челюсти, и Ганеман тут же нанёс ответный – в живот. Митя согнулся и, не давая противнику времени для нового замаха, боднул головой в грудь, наваливаясь и увлекая вперёд. Оба, сцепившись, рухнули на стол, который тут же опрокинулся, и вниз со звоном посыпалось что-то стеклянное и железное.

Митя услышал, как противник скребёт по полу, а потом в бок воткнулось что-то холодное и острое. Митя ударил кулаком по руке Ганемана и заехал ему в пах коленом. Тот обмяк буквально на секунду, и Митя потянулся за револьвером. Убить эту тварь! Сейчас!

Орест вдруг извернулся и навалился на сыщика всем весом, сжимая руки на горле. Какой тяжёлый и сильный, зараза. Откуда в нём столько силы? Эх, ещё хотя бы месяц тренировок! Митя ворочался, без особого успеха работая ногами. Правая рука так и осталась за пазухой, прижатая к телу. Не вывернуться. Левой Митя попытался разжать захват на шее, но Ганеман держал крепко. Митя ткнул пальцами, надеясь попасть в глаза. Мимо.

Сознание начало понемногу уплывать. Чёрт! Сыщик зашарил рукой по доскам. Что-нибудь! Осколок, обломок, любая железка… Пальцы вдруг нащупали стеклянный цилиндр. Шприц! Полный! Что внутри? Ну точно не лекарство. Митя замахнулся и всадил шприц в шею Ганеману, нажимая на плунжер. Он давил, но хватка на шее всё не слабела, а противник даже не пытался Мите помешать. Да сколько в нём мощи-то?

«Убей…» – почти ласково шепнула тьма.

И тут пальцы на шее наконец дрогнули и стали разжиматься. Митя отшвырнул полупустой шприц и с трудом спихнул с тебя обмякшее тяжёлое тело. Уснул? Или притворяется? Сыщик, кашляя, нащупал на полу спичку, зажёг о доску и поднёс огонь к лицу Ганемана. Отвернул веко. Зрачок не отреагировал.

Лампа нашлась неподалёку. Стекло разбилось, но керосин внутри ещё остался. Митя зажёг фитиль, встал, пошатываясь. Дыхание всё ещё было сдавленным, а левый бок горячо пульсировал. Дмитрий отвернул полу сюртука и увидел на рубашке расплывающееся красное пятно. Запахнул обратно. Потом.

– Соня! Ты где? Всё кончилось, можешь подать голос.

– Я тут… – донеслось очень тихо из дальнего угла.

– Я сейчас.

Он подхватил с пола стеклянный осколок и нашёл её у стены, между ящиками. Соня сидела, обхватив колени руками, и дрожала. Митя перерезал верёвки и бережно провёл пальцами по красным следам за запястьях.

– Он… мёртв? – шёпотом спросила Соня.

– В беспамятстве. Тебе больше не нужно его бояться.

– Ты был прав! А я… я… – Голос у Сони дрогнул, а глаза начали наливаться слезами.

– Ну что ты. Не плачь. Этот кошмар закончился. Иди сюда.

Митя уселся у стены и, подхватив Соню, усадил к себе на колени и крепко обнял.

– Всё, всё, успокойся…

Она всхлипывала, а он тихо шептал ей что-то, осторожно целуя лоб, виски, щёки, мокрые ресницы и чувствуя привкус соли… Губы у Сони тоже оказались чуть солёными и очень мягкими, и Митя уже не смог от них оторваться. Поцелуй длился и длился – сначала нежный и трепетный, а потом жаркий и исступлённый, сводящий с ума… Он остановился, лишь когда совсем перехватило дыхание, чувствуя, как лицо поглаживают тонкие девичьи пальцы.

Он прервался, посмотрел в затуманенные Сонины глаза и завёл ей за ухо непослушный рыжий локон:

– Я люблю тебя, Соня.

– И я тебя.

Она улыбнулась и положила голову ему на плечо, тихонько тронула губами шею и прошептала:

– Я бы всю жизнь так с тобой тут пробыла.

– Среди мусора и рядом с бесчувственным убийцей? – усмехнулся Митя.

– Не важно где. Лишь бы рядом. Обещай мне, что никогда меня больше не отпустишь.

– Обещаю. – Он обнял её покрепче и прислонился затылком к стене, закрыв глаза.

Сознание мутилось, а левый бок пульсировал всё сильнее. Подаренный тьмой «козырь» ещё работал, и сыщик слышал не только ровное Сонино дыхание, но и звук падающих на пол горячих капель…

«Прости, Соня, кажется, я соврал, – подумал Митя и мысленно позвал ту, что до сих пор незримо находилась рядом. – Эй… Я готов».

– К чему готов? – немедленно отозвалась тьма.

– Умереть.

– Вы, люди, бываете такие пафосные перед лицом Смерти. Хотя пафос, конечно, интереснее, чем ужас и паника. А ты даже и лица не видел…

– Забирай уже, не рви душу.

– Не сегодня. Ты меня развлёк. Этот фокус со спичками… Мне понравилось.

– Значит, мы в расчёте?

– Нет, конечно. Будешь должен. Не прощаюсь.

За секунду до того, как тьма выскользнула из уха, Митя услышал шум мотора и «кряканье» полицейского клаксона…

Эпилог,

в котором не все получают по заслугам

Ждать пришлось недолго – минут десять. И когда секретарь открыл перед Митей старинную дубовую дверь, украшенную трёхглавым орлом, сыщик зашёл внутрь, стараясь держать спину как можно ровнее и не выдать волнения.

– Здравия желаю, Ваше Высокопревосходительство! – отчеканил он, вытянувшись и склонив голову.

– Вольно. Тут все свои, можно просто – Николай Вадимович. – Голос был уверенный, зычный, но чуть надтреснутый.

Митя поднял голову, пожал протянутую руку и встретился глазами с человеком, портрет которого видел уже много раз в кабинете Ламарка – московским градоначальником Руслановым. Глаза у него оказались тёмно-серые, проницательные. Знаменитые усы (правда, не столь пышные, как у Ламарка) лихо закручивались вверх. Синий сюртук с золотыми пуговицами походил на военный и не скрывал мощную фигуру обладателя.

– Значит, это и есть наш герой, Карл Иванович?

– Он самый, – отозвался Ламарк из кресла.

– Ну, присаживайся, старший лейтенант Самарин. – Русланов опустился в соседнее кресло и жестом указал на свободный стул.

Митя сел, продолжая держать осанку.

– Прошу прощения, Николай Вадимович, просто лейтенант…

– Мне виднее. – Губернатор бросил ироничный взгляд на начальника сыскной полиции, и тот понимающе усмехнулся. – Ну, расскажи мне, Дмитрий, как же ты догадался, кто настоящий душегуб?

– За это, Николай Вадимович, следует благодарить Карла Ивановича. (Ламарк при этих словах приподнял брови.) Он весьма проницательно отправил меня в Санкт-Петербург, где нашлась одна из главных улик. А с ней и с моей командой мы быстро вышли на след преступника.

– Ну надо же. Кто был мог подумать, а, Карл Иванович? Такой приличный человек этот Ганеман казался.

– Да мы сами до сих пор в некотором изумлении.

– Ишь как. В тихом омуте, как говорится. Что ж, молодец, Дмитрий. Город тебе благодарен…

«Сейчас будет “но”», – подумал Митя.

– …но человек ты служивый, подневольный, значит, понимаешь иерархию. А я, хоть и генерал и всей Москве голова, а лицо государственное, политическое. А со столицей нам сейчас ссориться невместно… – Русланов забарабанил пальцами по подлокотнику. – Прислали ведь этого идиота с гонором, Жилкина, а он премьер-министра двоюродный племянник, понимаешь?

– Кажется, понимаю, Николай Вадимович…

– Так что пусть сам себе звезду рисует и убирается обратно в невское болото! – стукнул Русланов кулаком по креслу и тут же смягчил тон. – Но дело ему в заслугу, так и быть, придётся приписать. Карл Иванович, надо, чтобы газетчики толково всё обставили. Помнишь, у нас писака борзый такой был, по криминальным хроникам? Как его… Воробьёв?

Ламарк непонимающе нахмурился.

– Чижов, – подсказал Митя.

– Точно! Пусть как-нибудь убедительно придумает, почему Жилкин сначала не того взял.

– Сделаем, Николай Вадимович, не первый раз, – вздохнул Ламарк.

– Какой чепухой приходится заниматься… Но я, Дмитрий, запомню, кто на самом деле душегуба изловил, не сомневайся.

– Спасибо, Николай Вадимович. Главное, что убийца пойман и не уйдёт от правосудия. Остальное не важно.

– Молодец, стратегически мыслишь. У тебя, может, просьба какая есть? Ты не стесняйся, озвучь.

Митя задумался. Ну чего ему просить? Денег? Жильё получше? Глупо как-то. И тут его осенило.

– Вообще-то, Николай Вадимович, есть одна просьба… Не для себя, для дочери коммерсанта Саввы Мамонтова, Александры Саввичны.

– Мамонтовы? Я думал, они умерли все.

– Она последняя осталась, живёт в Абрамцево. Хочет там музей открыть в честь отца, но никак не может получить разрешения.

– Вот оно как. Эх, Савушка, горячая голова, накуролесил в своё время… Но блистательный был человек, не поспоришь. Что ж, если надо – будет ей разрешение.

– Благодарю, Николай Вадимович.

– Ну, иди. Служи дальше с тем же усердием.

– Рад стараться, Николай Вадимович!

Митя уже выходил за дверь, когда до него донеслось:

– Ну что, Карлуша, по капельке?

– Только по одной, Коля! Мне на службу ещё.

Митя шёл по улице, наслаждаясь городом и морозной погодой. От Тверской до Университета – рукой подать, а у Сони как раз заканчиваются занятия. Одну из центральных улиц Москвы уже начали украшать к Рождеству – расставляли маленькие ёлочки и развешивали гирлянды на фонарях.

Сыщик с удовольствием вдохнул свежий хвойный запах и аромат цитрусов. У магазина Елисеева разгружали грузовик с фруктами, и один апельсин вывалился из ящика и подкатился к ногам. Митя поднял и хотел было вернуть обратно, но носильщик махнул рукой – забирай, мол. Сыщик обтёр апельсин от снега и сунул в карман.

Соня выскочила из дверей Университета – улыбаясь и что-то рассказывая идущим рядом студентам. Увидела Митю и замахала рукой, потом побежала к нему. Дмитрий подхватил её, немного покружил, поставил на землю и поцеловал. Чуть дольше, чем следовало бы при посторонних. А потом с вызовом посмотрел на оставшихся в стороне юнцов: «Даже не пытайтесь».

Апельсин он почистил по пути, и сейчас отламывал по одной дольке то себе, то Соне.

– А Полина строит аэроплан, представляешь? Алюминиевый, в мастерской у Язвицкого. Он обещал его раскрасить. Хотят на нём перелететь через океан.

– Боюсь даже представить, что он на нём нарисует.

– Звериный оскал капитализма? – хихикнула Соня. – А старушка Зубатова организовала тотализатор. Принимает ставки, долетят они или нет. Я рубль поставила, что долетят.

– Интересно узнать, на что поставила сама Дарья Васильевна. Думаю, она точно не прогадает.

– А как прошёл приём у градоначальника?

– Быстро. Медаль не вручили, но сказали спасибо. В общем, всё хорошо.

– Я так рада за тебя. И что показания больше не надо давать. Я, честно говоря, уже устала столько болтать.

Сонины родители, подробно обсудив с Митей участие дочери в деле Визионера, здраво рассудили, что на суде ей присутствовать не нужно. И вообще не стоит светить имя Загорских в этом расследовании. Сыщик с ними был согласен. Суд – испытание не из лёгких. И скандальная известность Соне не нужна. Так что она почти весь декабрь ездила в полицию и подробно рассказывала под запись, что с ней случилось, и все эпизоды разговоров с Ганеманом. На суде её показания будут зачитаны как от анонимной свидетельницы, несостоявшейся жертвы номер двенадцать.

Сам Орест Максимович, находясь в тюрьме, тоже охотно делился сведениями. Например, подсказал, где найти десятую девушку – ту самую «Боярышню». Она и правда оказалась из потомков боярского рода, со временем сильно обедневшего. А ещё сирота. Потому никто не хватился.

Мишка и Семён поправились почти сразу и вернулись на службу. И сам Митя присоединился к ним через несколько дней. Знакомый доктор Вересов, снова увидев сыщика в больнице, озадаченно брякнул: «Что-то вы ко мне зачастили». Но быстро поставил на ноги – ранение оказалось не очень серьёзным, просто крови много потерял.

Митя с Соней свернули на Кузнецкий Мост, где возле ателье Франка командовала на всю улицу очень знакомая пышногрудая мадам. На прохожих Виктория не обращала никакого внимания, поскольку была всецело занята тем, чтобы рабочие, разбирая вывеску «Модный дом месье Франка», не уронили золотых амуров:

– Руки оторву, если сломаете! – кричала она, уперев руки в бока необъятной песцовой шубы.

– Мадам Шаттэ купила его предприятие, – шепнула Соня.

– Я знаю. Франк продаёт всё, чтобы оплатить долги, а Натали подала на развод и пытается сохранить хоть что-нибудь.

– Жалко её, – вздохнула Соня. – Да и его немного. Он доверился плохим людям в трудную минуту.

– И сам стал плохим. Ничего, тюрьма его исправит. Кстати, там варежки шить можно. Без работы не останется.

Они свернули на Лубянскую площадь, где возле большой ёлки как раз устанавливали фигуры Деда Мороза и Снегурочки. Деревянные. Митя лишь мельком взглянул на размалёванные кукольные лица и улыбнулся. Всё. Никаких больше мёртвых Снегурочек. Никогда.

Возле ёлки с важным видом стоял городовой. Есаулов, кажется? Увидел Митю и слегка приподнял шапку, поклонившись. Митя кивнул в ответ. Пусть Москва останется в неведении, но полицейские-то знают, кто на самом деле поймал Визионера.

– А ты придумал, какое желание загадаешь на Рождество? – спросила Соня.

– Даже не знаю. Кажется, в этом году все мои желания сбылись. А новых я ещё не загадал.

– Ты обязательно придумаешь, – убеждённо сказала Соня и прижалась щекой к его плечу. Гораздо дольше, чем следовало бы при посторонних.

Они аккуратно обошли открытый люк без крышки, в недрах которого клубился чёрный туман. Соня, кажется, его вообще не заметила, а сыщик задержался взглядом.

«Привет», – мысленно поздоровался Митя, но тьма ничего не ответила. Может, потому что не хотела. А может быть, потому что сегодня ждала кого-то совсем другого. Но Дмитрий всё же помахал ей ладонью. Совсем незаметно. И тьма словно приветливо качнулась в ответ. Или просто показалось?

Митя встряхнул головой, покрепче перехватил Сонину руку и пошёл дальше, не оглядываясь.

Конец

Сноски

1

Около 6 метров.

2

У Сони все эти французские названия вызывают смех. Если платье цвета лосося – так и скажите! На худой конец – розовое.

3

Новости и объявления взяты из реальных московских газет начала XX века.

4

Новости и объявления взяты из реальных московских газет начала XX века.

5

Карл Иванович имеет в виду эпидемию так называемого «испанского гриппа», которая случилась в 1918–1920 годах.

6

Иван Дмитриевич Путилин (1830–1893) – первый глава сыскной полиции Санкт-Петербурга. Человек-легенда, провёл тысячи расследований и раскрыл сотни дел.

7

Алексей Иванович Абрикосов (1824–1904) – русский предприниматель, фабрикант, основавший во второй половине XIX века кондитерский концерн «Фабрично-Торговое Товарищество А. И. Абрикосова и сыновей» (ныне концерн «Бабаевский»).

8

Мадам Виктория не сильно погрешила против истины, ведь Шаттэ – это безграмотная побуквенная калька с французского chatte – кошечка.

9

Традиции, о которой говорит Митя, на деле не так много лет. Пьеса Островского «Снегурочка», где говорится о царстве Берендея, вышла в свет лишь в 1873 году.

10

Все случаи взяты из реальной хроники происшествий в Москве начала ХХ века.

11

Ныне Белорусский вокзал был построен в 1870-м году и носил название «Смоленский», позже, когда железную дорогу продлили, был переименован в «Брестский». В 1912 году его снова переименовали и назвали «Александровским» в честь императора Александра I.

12

Пальто тальони (по имени итальянской танцовщицы Марии Тальони) было длиной до колен, имело узкие рукава и бархатный воротник.

13

Ендовочник (устар.) – пьяница, пропойца. Ендово́й называли широкий сосуд с носиком для разливания напитков.

14

Куве́рт – полный набор предметов для одной персоны на накрытом столе.

15

Zusammenbrechen (нем.) – коллапс, катастрофа.

16

Gott schütze (нем.) – сохрани Господь.

17

«Французкой», или «французской болезнью», раньше называли сифилис.

18

В этом мире судьба Саввы Мамонтова хронологически сложилась чуть иначе, чем в реальности. Если вам интересно, почитайте, как было на самом деле. Это увлекательная, хоть и грустная история.

19

Au courant de toutes les choses (фр.) – в курсе всех дел.

20

Юбка-панье – юбка с широким силуэтом в области бёдер, но плоская спереди и сзади.

21

«Клементина» – сорт розы кремового оттенка.

22

«Па-де-буре», «па-де-баск», «па глиссе» (фр.) – переступание ног, прыжок с ноги на ногу, скользящий шаг. Разновидности танцевальных движений.

23

«L’innovation dans la peinture» (фр.) – «Новаторские решения в живописи».

24

«Ведьма» – толстая железная лопатка, насаженная на палку, которую используют вместо обувной колодки.

25

Дратва – толстая просмолённая или навощённая нитка для шитья обуви.

26

Шеврет – вид кожи, выделанной из овечьих и бараньих шкур.

27

Хитровка – один из самых криминальных районов Москвы, пользующийся дурной славой.

28

Парюра – набор ювелирных украшений, подобранных по качеству и виду камней, по материалу или по единству художественного решения.

29

Стихотворение Р. М. Рильке в переводе Анны Ахматовой.

30

Тотошник – участник розыгрыша призов в тотализаторе, заядлый игрок.

31

Шарлот глясс – десерт из замороженных сливок и бисквита.

32

Маседуан – способ приготовления фруктов и ягод в желе.

33

Take it easy (англ.) – успокойся.

34

Donnerwetter! (нем.) – Чёрт побери!

35

Маскарон (из итал. mascherone – большая маска) – декоративный элемент в виде маски зверя, мифического существа, мифологического персонажа, помещаемый на изделия декоративного и прикладного искусства, мебель.

36

Планида – участь, судьба.

37

Бур – разновидность цирковой или французской борьбы, поединок атлетов.

38

Тура – устаревшее название ладьи в шахматах.

39

Офицер – устаревшее название слона в шахматах.

40

Бакелит – предшественник пластмассы, материал на основе фенолоформальдегидной смолы, очень прочный и тяжёлый. По возможности избегайте удара бакелитовым ридикюлем.

41

Пепиньерка – девушка, окончившая учебное заведение и оставленная при нём для педагогической практики. Воспитательный дом – сиротский приют.

42

«Дыр бул щыл!» – тут и далее «синий» художник читает стихи Алексея Кручёных, написанные с использованием «заумного» языка.

43

Невсутерпь – невтерпёж, невмоготу.

44

Бавится – мешкает, медлит.

45

«Гороховым» поначалу называли цвет хаки.

46

Vino dupa Mine (рум.) – иди за мной.

47

Снитки (снетки, снятки) – вид рыб, мелкая озёрная форма европейской корюшки.

48

Глухарь – на полицейском жаргоне преступление, вероятность раскрытия которого крайне мала.

49

Тициановскими называли волосы всех оттенков рыжего. Тициан часто рисовал женщин с такими волосами.

50

Бенуар – нижний ярус лож на уровне партера.

51

Démodé (фр.) – немодный..

52

Ланспик – концентрированный застывший бульон с плотностью желе.

53

Митя доступным, блатным языком посоветовал Владимиру не изображать сумасшедшего, поскольку в тюрьме за подобные фокусы может сильно не поздоровиться. Настолько, что полицейская пуля покажется лёгкой смертью.

54

Мокрятник – убийца.

55

With glass of bourbon right now (англ.) – с бокалом бурбона прямо сейчас.

56

Bootlegger (англ.) – торговец запрещёнными товарами, лицо, занимающееся контрабандой спиртных напитков.

57

Business contract (англ.) – деловое соглашение.

58

Force majeure (фр.) – форс-мажор, обстоятельство непреодолимой силы.

59

Язвицкий цитирует стихотворение «Лиличка!» Владимира Маяковского.

60

Damned! (англ.) – проклятье!

61

Gott danken (нем.) – слава богу.

62

So ist das Leben (нем.) – такова жизнь.

63

Гор Горыч – Григорий Григорьевич Елисеев, владелец магазина.

64

Язвицкий цитирует стихотворение Роберта Бёрнса «Макферсон перед казнью». На русском есть в переводе С. Маршака.

65

Реальные хроники происшествий из газеты «Московский листок».

66

Heimatland (нем.) – Родина.

67

1 Spaghetti alla milanese (итал.) – спагетти по-милански.

Content

Женя Гравис
Визионер

Часть 1 Бег за тенью

Пролог, в котором под ёлкой обнаруживается удивительный сюрприз

Глава 1, в которой говорится о пользе бульварной прессы

Глава 2, в которой строятся невероятные предположения

Глава 3, в которой дело движется и не движется

Глава 4, в которой демонстрируются два фокуса с переодеванием без последующего разоблачения

Глава 5, в которой постигается искусство общения

Глава 6, в которой тайное не должно стать явным

Глава 7, в которой происходит первое безумное чаепитие

Глава 8, в которой происходит второе безумное чаепитие

Глава 9, в которой любитель с лёгкостью обходит профессионала

Глава 10, в которой душегуб получает имя, а сыщик – благосклонность

Глава 11, в которой поднимается проблема отцов и детей

Глава 12, в которой возникают живописные детали и персонажи

Глава 13, в которой шумят двенадцать разгневанных мужчин и одна типография

Глава 14, в которой корона ищет достойную голову

Глава 15, в которой светский приём оборачивается скандалом

Глава 16, в которой случается спонтанное стихийное бедствие

Глава 17, в которой очевидное оборачивается не тем, чем кажется

Глава 18, в которой самая непробиваемая защита даёт слабину

Глава 19, в которой нет единства, но идёт борьба противоположностей

Глава 20, в которой у одного задержанного появляются сразу два защитника

Глава 21, в которой подтверждается, что мороженое – лучшее лекарство

Глава 22, в которой срываются покровы с некоторых тайн

Глава 23, в которой не умолкая звонит телефон

Глава 24, в которой мир немного сходит с ума

Глава 25, в которой одно маленькое ведро приводит к большой катастрофе

Глава 26, в которой доказывается, что в безвыходной ситуации бояться уже поздно

Часть 2 Тьма близко

Глава 1, в которой время, никого не подождав, убежало вперёд

Глава 2, в которой сыщик получает шах и меняет стратегию

Глава 3, в которой три барышни пытаются спасти одного хулигана

Глава 4, в которой открываются новые горизонты познания

Глава 5, в которой зреют планы и яблоки

Глава 6, в которой горько и сладко пахнет полынью

Глава 7, в которой что-то в мире начинает меняться

Глава 8, в которой предвидится шпионаж и битва полов

Глава 9, в которой сталкиваются противоречия

Глава 10, в которой заканчивается пастораль и начинается фарс

Глава 11, в которой появляется выдающаяся женщина и далеко идущие выводы

Глава 12, в которой письменная речь показывает превосходство над устной

Глава 13, в которой от эмоций отключается здравомыслие

Глава 14, в которой лидирует, но пока не побеждает азарт

Глава 15, в которой вход превращается в выход

Глава 16, в которой поднимается вопрос о ценностях

Глава 17, в которой обнаруживается тайник с секретом

Глава 18, в которой появляются божественные знаки

Глава 19, в которой полезная ноша оказывается бесполезной

Глава 20, в которой тьма начинает разговаривать

Глава 21, в которой сыщик получает откровение за откровение

Глава 22, в которой даётся первый акт абсурдного спектакля

Глава 23, в которой даётся второй акт абсурдного спектакля

Глава 24, в которой сыщик думает одно, говорит другое, а делает третье

Глава 25, в которой выясняется, что жизнь полна сюрпризов

Глава 26, в которой память возвращается, но совсем не вовремя

Глава 27, в которой появляются незваные гости

Глава 28, в которой звучат два откровенных признания

Глава 29, в которой сыщик решается на авантюру

Глава 30, в которой тайное становится явным, но не очевидным

Глава 31, в которой фатум делает намёки

Глава 32, в которой старый фокус не удаётся дважды

Глава 33, в которой помощь приходит, откуда её не ждали

Эпилог, в котором не все получают по заслугам

Сноски