Ольга Власенко

Птица

Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436-ФЗ от 29.12.2010 г.)

Литературный редактор: Анастасия Маркелова

Издатель: Лана Богомаз

Генеральный продюсер: Сатеник Анастасян

Главный редактор: Анастасия Дьяченко

Заместитель главного редактора: Анастасия Маркелова

Арт-директор: Дарья Щемелинина

Руководитель проекта: Анастасия Маркелова

Дизайн обложки и макета: Дарья Щемелинина

Верстка: Анна Тарасова

Корректоры: Диана Коденко, Мария Москвина

Леттеринг: Иван Hood

Иллюстрация на обложке: Annie Sebbfolk

Глаза на фасаде – работа Кирилла Лебедева (Кто)

В книге упоминаются социальные сети Instagram и/или Facebook – продукты компании Meta Platforms Inc., деятельность которой по реализации соответствующих продуктов на территории Российской Федерации запрещена как экстремистская.

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© Ольга Власенко, текст, 2024

Иллюстрация на обложке © Annie Sebbfolk, 2024

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина Паблишер», 2024

* * *

Всем, кто выбирает человечность

глава 1 яма

У Птицы снова зудели лопатки. Зуд был нечеловеческий: казалось, что под кожей ютится целый пчелиный рой – и все эти полосатые, мохнатые насекомые дружно дребезжат своими крылышками, стремясь вырваться на волю. Птица безуспешно пытался достать до невидимого улья, почесаться всласть, но никак не мог и, перестаравшись с подобной акробатикой, едва не вывихнул плечо. У него не получалось взять в толк, что там могло так сильно чесаться – комаров еще не было, а мерзких жучков в его съемной квартире и подавно не водилось.

– Эй, Птица, идешь? – окликнули его из-за входной двери. От неожиданности он вздрогнул и прекратил свои провальные попытки почесать спину. Оглянувшись, крикнул:

– Бегу!

Он неаккуратно схватил с крючка в прихожей куртку, мельком глянул в зеркало и вышел из квартиры. Стоял позднеапрельский вечер, и около подъезда его встретил Илья, с которым они вместе учились на философском факультете. Он изрядно подустал ждать долго собиравшегося Птицу и успел спуститься.

– Копуша, – по-доброму кивнул он Птице и закурил сигарету. – В Яму или на Патрики?

– В Яму.

– Ну идем, – отозвался Илья. Он стряхнул пепел с сигареты и пнул подвернувшийся под носок кроссовки камешек.

Илья начал решительно пробираться сквозь толпы детей во дворе дома, которые уже вовсю предвкушали летние каникулы и явно плевать хотели на контрольные работы. Птица плелся за ним, засунув руки в карманы куртки. То и дело он неосторожно натыкался на шумящих школьников. Илье приходилось оборачиваться, чтобы убедиться, что Птица все еще идет за ним и не застрял, вежливо пытаясь обойти очередного ребенка. Наконец выйдя со двора на оживленную улицу, Илья спросил:

– Ты чего смурной такой? Опять с Платоном беда?

Птица пожал плечами. Беды с Платоном у него были начиная с первого курса.

– Да спал не очень, снилась какая-то дребедень.

Илья хмыкнул, положил руку Птице на плечо и наклонился к нему, будто собирался поведать сакральную истину:

– Тебе бы поменьше загоняться.

Птица нахмурился, уставившись себе под ноги, и поджал губы:

– Я не загоняюсь, просто…

– …некоторые люди ведут себя по-уродски, а ты никак не можешь смириться?

– Ну, в общем и целом, да, – согласился Птица.

– Понимаю. Но всех людей не исправить.

Птица кивнул, признавая поражение. Да, не исправить, это точно.

В Яме было, как всегда, не протолкнуться. Бетонный амфитеатр двадцать первого века был набит людьми, хотя не мог похвастаться ни гладиаторскими боями, ни философскими дебатами. Птица с Ильей нежно любили Яму. В их воображении они сами были античными философами, которые заявляются «пояснить за трагедию», что в конечном счете довольно быстро скатывалось если не в комедию, то в стендап точно. «Яму следовало назвать ульем», – рассеянно подумал Птица, мотнув головой и вдохнув чей-то фруктовый дым от электронной сигареты. Амфитеатр жил своей молодой и ни о чем не жалеющей жизнью, шумел десятками портативных колонок JBL, вокруг которых толпились люди. Из расположившейся рядом на Покровке пиццерии пахло горячей пиццей.

– Вон туда идем, – указал Илья куда-то в верхний ряд сбоку, углядев свободное место.

Они сели на деревянные доски, которые заменяли сиденья и спасали от холода бетона. Илья поджал под себя ногу, повернувшись к Птице:

– Ходили вчера с Лерой в Пушку на Люсьена Фрейда, она так ругалась, ты бы слышал!

– На Фрейда? – уточнил Птица.

– Да не, на организацию выставки и на инфраструктуру Пушки в целом. Она же у меня из этих, – любовно описал он головой круг и мечтательно улыбнулся. – Из искусствоведок.

Птица рассеянно кивнул. Истории про девушку Ильи Леру-искусствоведку – обязательно с феминитивом! – он слушать любил, хотя и не всегда понимал, чем провинились музеи, выставки и кураторы – все вместе взятые. В Пушке он был всего раза два, смотрел на античные слепки и вглядывался в малых голландцев, представляя себя крошечной фигуркой в скрупулезно выписанном пейзаже.

От мыслей о голландцах его отвлек звук с ряда выше, где царил настоящий балаган. Там толпились уж очень шумные ребята, они о чем-то спорили, их голоса звучали пьяно и эхом раскатывались по Яме, звонко отскакивая от бетонных поверхностей. Птица хотел бы не вслушиваться в хмельные диалоги, но компания повышала голоса все больше и больше.

– Вот я работаю в автосервисе, устаю, делаю – ик! – настоящее дело, а она отсиживает свою жопу дома, пялится в экран компа, она у нас, видите ли, эсэмэмщица! – с раздражением и сарказмом сказал один из парней. Они были чуть постарше Ильи и Птицы, а говоривший, которого Птица мысленно успел обозвать «настоя-я-а-ащий мЕхАнИк», размахивал во все стороны полупустой бутылкой пива, направляя горлышко, как микрофон, к своим, так сказать, коллегам по диалогу. Коллеги ожидаемо поддакивали, хотя по высокому хлипкому парнишке – похоже, самому трезвому из компании, который стоял на краю ступеньки, явно было видно, что не только некая эсэмэмщица механика проводит дни и ночи, уставившись в синий экран.

Птица с Ильей переглянулись, поморщившись из-за претензии к эсэмэмщикам. Они, учась на третьем курсе философского факультета, шутки про «Макдональдс» и «ненастоящую работу» в соцсетях слышали чаще, чем «приветкакдела». Птица чуть наклонился к Илье, покосился в сторону пьяной развеселой компании:

– Не понимаю, зачем шеймить людей за их работу.

Илья пожал плечами. Он спокойнее относился к окружающим и их причудам, а Птица никак не мог допереть, что это: равнодушие или волшебное умение не принимать всякую чепуху близко к сердцу. «Мама всегда мне говорила, Птица, дураков много, а жизнь одна. Я лучше буду стараться жить эту жизнь, чем обращать внимание на дураков», – объяснял обычно Илья. Птица понимающе кивал, пытаясь вспомнить, говорила ли ему мама что-то подобное, но продвинуться дальше этой попытки не мог.

– Прикиньте, вот она сидит на балконе, ноги свои длиннющие раскинула и клепает сторис в инстаграм![1] – продолжал механик, кривляясь и выпучивая глаза на словах «сторис» и «инстаграм». – Я ей говорю: «Кать, ты че, сколько можно торчать в телефоне? Иди ужин приготовь, я жрать хочу». А она мне что? «Милый, я еще работаю, закажи „Кухню на районе“». Работает она! Тоже мне работа.

Птице становилось все неуютнее сидеть и делать вид, что он ничего не слышит. Плечи его напряглись, он весь сжался. Не выдержав, он снова обратился к Илье:

– По-моему, Кате надо ливать.

Илья кивнул в ответ. Разглагольствовать не хотелось: механик уж больно угрожающе размахивал бутылкой, а стайки людей вокруг них начали потихоньку разбегаться со ступеней. Илья дотянулся до Птицы, схватил за локоть, собираясь под шумок последовать примеру остальных и уйти куда-нибудь на пруды, но, только он начал подниматься, совсем рядом с ними раздался голос механика:

– Э, кому тут «ливать» надо? На каком языке ты разговариваешь, говори по-русски.

Механик явно обращался к ним, спустившись еще на ступень. Илья закатил глаза, повернулся к Птице и поджал губы. «Ну ты как всегда», – говорил его недовольный взгляд.

– Нам надо ливать, то есть я имею в виду «уходить». Простите, русский неродной, мы из Англии, – сделал попытку отшутиться за двоих Илья, но механик отсылки не понял.

– Он у тебя отбитый, что ли? – продолжил механик, кивнув в сторону Птицы. – Дохлый голубь какой-то, одни кости торчат, бормочет чего-то про меня. Эй ты, да, я с тобой разговариваю, ты глухой? Тебя в детстве головой уронили?

Птица нахмурился, нервно и быстро пожал плечами. Механик не затыкался:

– Че, не знаешь? Ты че, приемный?

Птица во все глаза таращился на грузного парня. Непонятный колокольчик упрямо звенел в его голове, а лопатки снова зачесались. Казалось, его и правда торчащие кости сейчас продырявят тонкую кожу на спине, вылезут наружу.

– Чувак, прости, у моего друга просто обостренное чувство справедливости, – попытался сгладить ситуацию Илья, мирно поднимая руки и вставая с деревянной сидушки. Очередная неловкая шутка механику не зашла.

– А за себя твой друг говорить умеет или зассал?

Птица нетвердо поднялся на ноги, стараясь не обращать внимания на звон в голове, и искренне ответил:

– Да, простите, но я не понимаю, что не так. Мне кажется странным осуждать профессии других людей, тем более если это не просто случайные люди, а ваша девушка.

Вместо ответа ему в скулу уже летел кулак.

глава 2 встречи и сны

Птица проваливался сквозь белую вату. Нет, не вату – та материальная, плотная, ее запросто можно потрогать. Кажется, это были облака, но он не знал этого наверняка. Он чувствовал, как промокал до нитки. Одежда неприятно липла к телу, пряди волос, которые обычно торчали во все стороны, некомфортно приклеились ко лбу, а что-то огромное и массивное за его спиной становилось тяжелее с каждой секундой падения и тянуло вниз.

Он оглянулся – и, если б мог, шарахнулся бы от испуга, но сделать это в падении не получилось, да и некуда было бежать: за его спиной трепетали огромные махровые крылья. Наверное, они когда-то были красивы, пушисты и легки, но плотные облака, тяжелые от воды, намочили их от и до, склеили между собой перья, как будто не вода это была вовсе, а резко пахнущий, густой клей ПВА. Дождевая вода, не успев пролиться на землю, отыгралась на Птице, превратив его белоснежные двухметровые крылья в грязно-серый обвисший бюджетный косплей, тянущий к земле. Он продолжал падать.

Птица резко открыл глаза и, поморщившись, сел. Он поперхнулся, закашлялся, пытаясь сориентироваться в пространстве, и тут же почувствовал чью-то теплую ладонь на локте.

– Птица, ты как? – услышал он голос Ильи. Зрение приходило в норму, но у него все не получалось сбросить с себя остатки странного видения. Сна? Галлюцинации? Он даже не знал, что это было. Ему все казалось, что он падает, встать на ноги не выходило даже с помощью Ильи, который тут же бросился его поднимать с холодной ступеньки амфитеатра. Птицу тянуло вниз. Он почти чувствовал, как с него капает дождевая вода, слышал мерное кап, кап, кап. Он помотал головой в надежде стряхнуть навязчивый морок, но тот намертво осел в нем, утягивая за собой.

– Что случилось? – спросил Птица, поворачиваясь к Илье.

– Тот придурок залепил тебе в лицо. Синяк завтра будет грандиозный, я уже сейчас это вижу. Прости, я и не думал, что он тебе вмажет. Был уверен, что только побуллит, как обычно у нас с тобой бывает, – ответил Илья, виновато поджимая губы и все еще крепко держа Птицу за локоть.

– А куда он делся-то?

– Свалил, как только ты упал и потерял сознание. Ты как? – повторил свой вопрос Илья.

Птица неуверенно кивнул, дотронулся до скулы, и та тут же отозвалась резкой болью. Птица болезненно поморщился.

– Думаю, надо идти домой.

– Давай провожу, – предложил Илья. Голос его звучал растерянно, как у провинившегося школьника, который по глупости пропустил назначенную его другу стрелку за школой после уроков.

– Тогда до «Пятерочки» во дворе, зайду за чем-нибудь холодным. А там до дома и сам дойду.

– Договорились. Прости еще раз.

Птица отмахнулся. Он чувствовал, что когда-нибудь его длинный язык доведет до синяков, но уж точно не ожидал, что это произойдет сегодня.

Птица с Ильей молча шли по китайгородским улочкам. Засунув руки в карманы, они поднимались на один из холмов, на которых была построена Москва, дышали непривычно теплым апрельским воздухом. Глубоко внутри Птица вскользь порадовался, что не подвержен сезонным аллергиям на цветение, разогнавшим многих знакомых по тесным съемным однушкам в Чертанове и на «Южной».

«Если не трогать лицо, то вполне сносная весна», – подумал Птица, улыбнувшись. Об улыбке он тут же пожалел – наливающийся синяк был против, чтобы о нем так быстро забыли.

Справа от тротуара, во дворах, цвела черемуха – ее длинные ветви, обильно заросшие бутонами, клонились к прохожим. Птица бездумно проводил рукой по цветам над головой, пока шел мимо, пачкался в желтой пушистой пыльце, а белые лепестки, не удержавшись, падали ему прямо на волосы и оседали на плечах. Странный какой-то апрель, думал Птица. Не время для цветов. Мысли его перескакивали с темы на тему, не желая замедляться. Он совсем не злился на механика и был этому удивлен. Механик казался ему глубоко несчастным человеком, не способным направить свой гнев на что-то хорошее, и Птице было его жалко. Еще больше ему было жаль эсэмэмщицу Катю, о которой он совсем ничего не знал – только надеялся, что у нее все будет хорошо.

«Тебя в детстве головой уронили?» – пронеслись у него в голове слова механика. Птица прикрыл глаза, пытаясь отогнать навязчивые вопросы. «Ты че, приемный?» Да нет же, не приемный, думал он. Не приемный. Моя мама вот…

– Дошли, Птица, – окликнул его Илья, махнув головой в сторону мерцающего красным лого «Пятерочки». Поток мыслей застопорился.

– Спасибо, что проводил.

– Без проблем. Купи замороженную курицу, что ли, для синяка. Заодно будет что сожрать потом, – подмигнул Илья.

– Ага, – слабо улыбаясь, отозвался Птица. Илья похлопал его по плечу и пошел в сторону своего дома через дворы. Птица посмотрел ему вслед, дождался, пока широкая спина друга скроется за углом, глубоко вдохнул весенний воздух и пошел в магазин.

После душноватого воздуха, пылью оседающего в легких, холодильники в супермаркете обдали Птицу приятной прохладой. Он улыбнулся краем губ и с наслаждением выдохнул – его разбитая скула говорила ему спасибо за поход в магазин. Какое-то время он бездумно бродил по отделам, пропитывался освежающим воздухом, не искал ничего особенного. Ему нравилось ходить в супермаркеты: они казались местом без времени, в котором стрелки на круглых белых часах застыли и решительно не желали двигаться дальше. Телефон Птицы обычно отказывался ловить хоть какой-нибудь сигнал в местной «Пятерочке» у дома, и это еще больше замораживало время. Свет в магазине всегда был равномерно холодным, кассиры пробивали продукты, пиканье раздавалось через равные промежутки времени, и все это погружало Птицу в приятный транс.

Из мечтательной полудремы его выбила проходившая мимо женщина, случайно задев слишком тяжелой тележкой с неисправным передним колесиком. Тележка шаталась туда-сюда, наполненная продуктами, а колесико не выдерживало, сопротивлялось, цепляясь за сколотые плитки на полу.

– Ой, простите, пожалуйста, – пробормотала в его сторону женщина, поспешив на кассу. Птица посмотрел ей вслед. «Наверное, она очень устает на работе», – почему-то подумал он, окинув взглядом ее ссутуленную фигуру в изрядно помятом коричневом костюме, пучок с выпадающими из него унылыми седеющими прядями и сумку, ручки которой женщина нервно поправляла то и дело, пытаясь не дать ей упасть с плеча.

Наконец Птица вспомнил изначальную цель и отправился на поиски замороженной курицы. Идея Ильи и правда была неплоха, да и еды у Птицы дома почти не осталось. В холодильнике с заморозкой он взял первую попавшуюся тушку и пошел в сторону кассы, окидывая взглядом полки по сторонам. Шагая, он машинально прижимал к себе курицу, которая уже начинала подтаивать в его теплых руках. Рядом с йогуртами он вдруг замедлился. Этот отдел был его любимым, и он неоднократно рассказывал одногруппникам, что больше всего в продуктовых он любил холодильники, сверху донизу забитые йогуртами. «Вы ничего не понимаете! – говорил он, когда те начинали смеяться. – Столько разных йогуртов изобретается каждый месяц, что для них даже сделали целый отдел в магазинах! Я каждый раз выискиваю что-то новое. Вот вы пробовали тот, который с мармеладками? Гениальное изобретение человечества, я считаю». Да, разнообразные воздушные и не очень творожки были его страстью, правда, не все друзья разделяли эту одержимость.

Погрузившись в йогуртовые мечты и закусив губу, он открыл прозрачную дверцу холодильника, достал с полки глиняную баночку с округлыми боками и задумчиво принялся читать этикетку. Курица продолжала таять, капая конденсатом на его джинсы и кремовый плиточный пол.

– Как вам сюжет?

В мерном жужжании морозильников и длинных ламп на потолке голос рядом с Птицей прозвучал слишком громко. Он растерянно поднял глаза, все еще подпирая правым плечом дверцу холодильника и держа в руке йогурт. Он вынырнул из мелких букв на пластиковой баночке и сразу же почувствовал себя чересчур материальным. Курица в левой руке как будто разом отяжелела, и он ощутил, как холодные капли липко стекают по пальцам.

Напротив него стояла высокая девушка с короткими вьющимися волосами. Облокотившись на тележку с продуктами, она катала ее взад-вперед ногой в черной кроссовке и терпеливо ждала его ответа.

– Простите? – переспросил Птица, чувствуя себя полным дураком.

– Говорю, как вам сюжет йогурта? Вы так внимательно читали, будто это научная фантастика. – Она чуть приподняла брови. Птица еще секунду нахмуренно смотрел на девушку, не понимая, к чему она, а затем весь сразу всполошился, замотал головой, открывая и закрывая рот, как рыба, которая недоуменно пялится на рыбацкий крючок в воде и не может решить, это еда или уловка.

– Простите! – еще раз сказал он чуть громче прежнего. – Я… йогуртовый фанат, увлекся.

Он вцепился в баночку йогурта с кокосом – такого он еще не пробовал, – отошел от холодильника и придержал прозрачную дверцу, перехватив ее рукой. Соврать о своем фанатстве он не успел. Девушка улыбнулась ему, снисходительно поблагодарив. «Наверное, думает, что я социально – и не только социально – неприспособленный», – мелькнуло в голове у Птицы. Она выбирала между йогуртом с киви и творожком с малиной, задумчиво прикасаясь то к одной баночке, то к другой.

– Как человек с пи-эйч-ди по йогуртам, может, посоветуете, какой вкуснее? Никогда не могу быстро выбрать, – сказала она, повернув голову в сторону Птицы и внимательно разглядывая его сквозь стекло.

«Почему я все еще не ушел?» – обреченно думал Птица.

Он сконфузился, явственнее ощущая тающую курицу в руке, но все еще не находя в себе сил просто взять и уйти.

– С малиной. В этом йогурте киви на вкус не очень, – ответил он девушке, неловко улыбнувшись.

Она хмыкнула, уверенным жестом отставила в сторону йогурт с киви и потянулась закрыть холодильник, дверцу которого все еще придерживал Птица.

– Спасибо. Думаю, больше можно не держать, – подмигнула она ему. Птица отпустил дверь. – Хорошего вечера!

Она покатила тележку вдоль прохода, обернулась на Птицу и, улыбнувшись, кивнула ему. Над ее головой потрескивали длинные белые лампы. Птица хотел было помахать ей, уже поднял руку, но, в очередной раз забыв о злосчастной курице, упаковка которой явно была набита лишним и предательски быстро тающим льдом, перевел на нее взгляд и поджал губы. «Черт-те что, а не прощание», – думал он. «Предательница», – послал он мысленный сигнал курице. Та предсказуемо не ответила. С секунду поколебавшись, Птица все же решил обменять растаявшую курицу, с которой так долго бродил по «Пятерочке», на новую. «Ничего плохого я не делаю», – думал он, кладя несчастную тушку обратно в морозильник. С девушкой, присудившей ему докторскую степень по йогуртовому делу, Птица не встретился ни на кассе, ни на выходе из магазина.

У подъезда Птицу нагнал ливень. Едва он успел забежать под старый, рассыпающийся крошкой козырек, небо прогремело, налилось сливовой чернотой и обрушилось стеной дождя на московские дворы. Какое-то время Птица продолжал стоять под козырьком, вслушивался в барабанящие по нему капли, вглядывался в синие тучи и хмурился вместе с ними. Со вспышкой молнии ему показалось, что земля под его ногами проваливается, обращается в глубокую яму. Перед глазами все поплыло, а пчелиный улей между лопатками снова ожил и зажужжал. Он мотнул головой, побряцал по кнопкам домофона и нырнул в темную сырость подъезда. Весной все подъезды вдруг превращались в погруженные в темень и холод погребки, где так хорошо перевести дыхание после уличной духоты. Один пролет ступенек – и он уже оказался в квартире. Коридор в ней был длинным, будто безуспешно пытался компенсировать малюсенькие комнату и кухню, в которой и один человек с трудом мог развернуться.

Не включая свет и небрежно скинув кеды в коридоре, Птица прошел на кухню и запихнул курицу в морозилку, а баночку с кокосовым йогуртом – в холодильник. Надо подождать, пока курица подмерзнет, и можно будет приложить ее к своему многострадальному избитому лицу. Его еще никогда не били, даже в детстве он обычно… Что «обычно»?

Птица споткнулся об эту мысль, свел брови к переносице и, забравшись с ногами на табуретку, неудобно прислонился спиной к жестким ребрам батареи. По старому облупленному карнизу подоконника продолжал барабанить дождь. Птица в апрельских потемках крутился от мысли к мысли, а его сердце колотилось о грудную клетку. Он ни черта не понимал. Образы, казалось, терялись на полпути, странно блуждали между книжными стеллажами его памяти, а он, как ни старался, никак не мог прочитать ни одного названия на корешках вспоминательных книг. «Походу, механик мне неплохо вмазал», – мелькнула у него догадка. Пора было спасать лицо холодом, а гудящую голову – сном.

Первое ледяное прикосновение куриной тушки к лицу проникло под кожу новокаином, заморозило, притупило расцветающий синяк. Птица поморщился, так и продолжая скрючившись сидеть на табуретке, пока курица, размораживаясь, не начала капать и опять портить его джинсы. Он немного потерпел, прикрывая глаза, а затем отнял от лица тушку, мысленно прикидывая, сколько дней у него получится питаться этой курицей и не покупать вредную, но такую любимую китайскую лапшу с экстраострыми приправами.

«Завтра сделаю суп, а потом остатки можно пожарить и навернуть шаурмы», – рассеянно думал он. Да, это звучало как рабочий план. Птица отправил куриную тушку морозиться дальше, а сам побрел в комнату, чтобы наконец упасть на кровать, завернуться в одеяльно-подушечный кокон и совсем чуть-чуть пожалеть себя и свой дурной язык, который в очередной раз не удержался и что-то ляпнул перед сомнительными незнакомцами.

Пуховое одеяло заглушало ливень за окном, погружало в защитный вакуум, и Птица не заметил, как начал засыпать куда раньше привычного времени. Его скула ныла, наливаясь фиолетовым синяком. Хотелось угнездиться поудобнее и перевернуться на другой бок, но перспектива впечататься пострадавшим лицом в подушку его не воодушевляла. Сквозь дрему он недовольно посапывал, сворачивался улиткой, поджимая ноги. Голова у него кружилась вертолетами. Уже проваливаясь в сон, он смутно подумал, что так после удара не должно звенеть в мозгу, но и эту мысль додумать не удалось – он уснул.

Его сны почему-то пахли сигаретным дымом и мокрым асфальтом после осеннего ливня. Он снова очутился в облаках – на этот раз пушистых и белых. Они забавно пружинили под его ногами, как будто он пытался ровно и четко вышагивать по батуту, но вместо этого подпрыгивал.

«Смотри, что я тебе припас», – услышал Птица позади себя голос. Он обернулся, и все погрузилось в туман. Разглядеть говорящего не получалось. Все, что он видел перед собой, – протянутую руку, держащую пачку сигарет. Птица непонимающе, на автомате перехватил чуть помятую пачку, а она неожиданно потяжелела, как будто стала весить пару тонн. Птица, не удержавшись на ногах, ухнул вниз через пружинистое белое облако, все еще сжимая в ладони дурацкую пачку. За спиной послышался шум стаи птиц, вдруг одновременно затрепетавшей крыльями, но, обернувшись, Птица увидел, что не их это крылья, а его. Его сердце забилось бегущим марафонцем, в голове загудело, и вот он уже проваливался сквозь первое налитое темной водой дождевое облако – снова.

Разбиться о сонную землю он не успел, резко подскочив на кровати. В ушах у него звенело, он весь вспотел и тяжело дышал, как будто сам, вместо своего нервного сердца, пробежал марафон. Ему все чудилось, что в комнате накурено, но такого быть попросту не могло, твердило ему сознание, он же не курит, да и квартира съемная, нельзя тут курить. Дрожа, он потянулся за телефоном, едва не промахнувшись, тыкнул в единственную кнопку и уставился на время – 3:52, еще не светало, и до пар в универе еще можно было поспать. Сон не шел. Ему казалось, что он задыхается, а откуда-то из желудка к горлу поднималась паника. «Я в порядке, я в порядке», – твердил он себе, чуть раскачиваясь на мокрой постели. «Надо охладиться», – подумал он и, путаясь в одеяле, вылез из кровати.

Постельное белье вместе с потной футболкой он сразу же сгреб в кучу и закинул в корзину в ванной, а сам залез под холодный душ. Руками он попытался закрыть лицо, успокоиться и хотя бы раз за последние двадцать минут ровно вдохнуть и выдохнуть, но и этого у него не получилось: за часы беспокойного сна синяк на лице успел налиться и пульсировал болью. Птица поморщился и шумно выдохнул.

«Да черт возьми, что ж такое», – мелькнуло у него в не прекращающей болеть голове. Он уже начинал злиться: на себя, на свое тупое чувство справедливости и неумение вовремя заткнуться, на механика и его тяжелую руку, на Илью, что никак не заступился, на других людей, которые точно так же, как он, тусили в Яме, слушали бла-бла-бла от механика, тихонько про себя возмущались и продумывали гневные посты для фейсбука[2], но ничего вслух не сказали и трусливо разбежались по другим ближайшим локациям. Ну и дурак же он – так подставляться.

Совсем раздраженный, Птица вылез из душа, чуть не поскользнувшись на мокром кафеле – он так и не удосужился купить коврик для ванной, после того как въехал в эту квартиру три… четыре? Сколько лет назад? Птица чувствовал, будто у него нет кожи, а если и есть, то совсем тонкая, полупрозрачная, как у людей-бабочек – чуть тронь, и порвется. Каждый звук он слышал на повышенной громкости: капающий в раковину ржавый кран, потрескивающую лампу без плафона над зеркалом, вентиляционную вытяжку в потолке, перемалывающую душный влажный воздух. У него было ощущение, как будто все его чувства выкрутили на максимум, и для него это было чересчур много, его разрывало изнутри от переизбытка. В придачу к голове резкой болью дернуло между лопаток, будто целый пчелиный улей, жужжавший у него в спине уже несколько дней, вдруг порвал кожу и вырвался на свободу.

Уставившись в зеркало, Птица понял, что плачет, а на скуле у него неприглядной кляксой отпечаталось пятно свежего синяка. «Господи, да что такое, – продолжало крутиться у него в мыслях. – Пожалуйста, прекрати». Он схватился за голову и крепко зажмурился.

Сколько он уже живет в этой квартире? Сколько? Сколько?

«Пожалуйста, хватит».

Внезапно наступившая тишина застала его врасплох. Шум прекратился, боль в теле показалась тенью, невзначай легшей на него и тут же исчезнувшей. Он медленно поднял глаза на свое отражение – бледное, заплаканное, с торчащими мокрыми лохмами волос.

«Я ничего не понимаю».

Птица качал головой, все еще уставившись на своего зеркального двойника и вцепившись ладонями в края раковины. Все затихло. Чувствуя себя ужасно беспомощным, он судорожно выдохнул и прижал ладонь к горячему лбу. Он испытывал необъяснимый страх, который кошкой сворачивался прямо в его кишках и больно царапал внутренности, кусал легкие так, что было нечем дышать. «А вдруг у меня сотрясение? Да нет, не может быть, не так уж сильно механик меня ударил», – думал Птица. Снова покачав головой своему отражению в зеркале, он наспех вытерся полотенцем и побрел обратно в комнату – попробовать поспать хотя бы несколько часов перед парами.

До звонка будильника на телефоне Птица балансировал между сном и явью: никак не мог нормально уснуть, то и дело ворочался на голом матрасе – перестелить постель сил не было. Выключив трезвонивший будильник, он уставился в потолок, сложив руки на груди. Он не мог объяснить себе, что произошло ночью и было ли это исключительно из-за того, что ему неплохо вмазали предыдущим вечером, или у него начинаются самые настоящие беды с башкой.

Птица на пробу поморщился, попробовал улыбнуться, проверяя, как там его несчастная скула. Эта идея оказалась неудачной – при первом же движении он ойкнул и пожалел о своих непутевых проверках. Если синяк расцвел уже в четвертом часу утра, страшно представить, как он выглядит спустя еще несколько часов.

«Не выпендривайся, мы же все равно пойдем на пары, даже если синяк на пол-лица. Если пропустим Платона, потом опять будем страдать», – попытался втолковать он сам себе. Мы – это Птица и его раздвоение личности, как он любил говорить окружающим. В мы-обращении к себе было что-то успокаивающее, как будто он относился к себе бережно и уговаривал себя, как родители в детстве, когда он… Минуточку. Когда он что?

Птица с трудом выволок себя из кровати и, накинув на плечи одеяло без пододеяльника, поплелся на кухню в попытках продраться через эту мысль. Родители. Он как будто снова шарахался по библиотеке памяти, безуспешно пытаясь найти семейный фотоальбом. На автомате он поставил чайник на конфорку, та пискнула синим газовым огоньком, тут же облизывая дно чайника с остатками вчерашней воды в нем. В мысленной библиотеке Птица наконец-то дотянулся до слишком высоко стоящего родительского альбома и открыл его. Пустые страницы издевательски всколыхнули воздух, выдыхая Птице в лицо книжной пылью. Его сердце потяжелело. Он не помнил ничего о своих родителях.

Он отошел от плиты и бессильной, ничего не понимающей лужицей стек на табуретку. Одеяло спало с его плеч, он крепко прижал ладонь к бешено стучащему сердцу. Оно никак не замедлялось, не останавливалось, и ему стало казаться, что в легких резко закончился воздух. Кошка страха снова топталась по его внутренностям, на этот раз пытаясь поточить когти о его легкие, которые норовили лопнуть, как хлипкий воздушный шар. Птице вдруг стало тесно в собственной коже, а одеяло, болтающееся где-то на уровне его локтей, камнем потяжелело и придавило его к табуретке. Вынырнуть в материальную реальность, если он как без году дипломированный философ вообще мог ее так назвать, ему помог свисток бурлящего чайника.

«Это точно сотрясение, – отстраненно решил он, заваривая дешевый растворимый кофе в сколотой на ободке икеевской кружке. – Я просто узнаю у Ильи про родителей. И заодно попрошу сходить со мной в травмпункт, да. Лишним не будет».

Опомнившись, что заварил кофе раньше, чем умылся и почистил зубы, он выругался вполголоса и, оставив дымящуюся кружку, пошел восстанавливать свой утренний ритуал в правильном порядке, чтобы хоть как-то умерить тревожность.

Синее пятно на скуле было великолепно – чернильная лужица из кабинета психотерапевта, в которой он видел грозовое облако. Птица бессильно состроил клоунскую рожицу своему отражению в зеркале и потыкал синяк пальцем. Каждый тычок болью отдавался в его затылке, а по телу проносились мурашки. «Почему я просто не мог заткнуться, господи, – в очередной раз задавался он вопросом и тут же колко сам себе отвечал: – Потому что у тебя язык без костей. Вот и мучайся теперь».

Плебейский завтрак, как его называл Птица, состоящий из растворимого кофе и бутерброда с плавленым сыром, он прожевал на автопилоте. Вся дорога до универа прошла в таком же состоянии. Птица усиленно старался ни о чем не думать, чтобы не перенапрягать свою прилично стукнутую голову. Не хватало еще словить очередной непонятный припадок в заполненном утреннем автобусе или на пешеходном переходе напротив университетского кампуса в районе Старой Басманной.

– Эй, Птица, иди к нам! – послышался голос Ильи со стороны импровизированной курилки у главного входа в кампус. Птица, вытянув шею, чтобы разглядеть, кто стоит рядом с Ильей, улыбнулся в ответ и поспешил к ним, лавируя между мельтешащими студентами разных факультетов, которым, как и ему, было ко второй паре. Курилка – точнее, угол между корпусами университета рядом с лестницей главного входа – тонула в тяжелом дыму. Это, наверное, Лиза опять приволокла свои любимые гвоздичные сигареты, дым от которых был на порядок неприятнее того, что курил Илья.

– Герой вернулся с битвы за честь фрилансеров! – одарила его улыбкой Лиза и подмигнула, сжав его руку повыше локтя.

– Да, привет, – неловко улыбнулся ей в ответ Птица, опустив глаза. Он не всегда понимал, шутят ли его друзья или серьезно относятся к его обостренному чувству справедливости. – Илья уже растрепал все?

– Мы делали ставки, насколько плохо будет выглядеть твое лицо.

– И как оно?

– Ужасно, Птица, – сказал Илья, внимательно всматриваясь ему в лицо, и с беспокойством добавил: – И бледный ты какой-то. Ты башкой не ударился, когда упал?

– О, а вот про падение я почему-то не знала! – обвинительным тоном заметила Лиза, выдыхая гвоздичный дым в лицо Илье.

– А это уже другая история, Лизонька, – ответил Илья, положив руку ей на плечо. Краем глаза он тревожно поглядывал на Птицу, тот отводил взгляд, нервозно почесывая нос. – Птица, есть дело.

Решительный тон друга не сулил ничего хорошего, но Птица был даже рад такому Илье и его постоянной уверенности. Для Птицы Илья всегда был надежной опорой в жизни. Он всегда был готов помочь, подсказать и выручить из неловких социальных ситуаций. Илья твердо разбил их философический кружок и потянул за собой Птицу, отводя в сторону. Лиза окинула их странным взглядом, но быстро вклинилась в стоящую рядом компанию их однокурсниц – те бесконечно обсуждали Платона и высшую математику, которую точно впихнули в программу курса только для того, чтобы испортить им жизнь.

Илья завел Птицу за гранитную колонну, которая подпирала нависающий объем здания кампуса, и только тогда остановился. Толкнув Птицу к колонне, Илья пристально вгляделся в его лицо.

– Что такое? Ты очень бледный. Может, надо было еще вчера в травмпункт завалиться? – спросил он, хмуря брови.

Птица замялся, повел плечами, но все же решил ответить. Все-таки он сам хотел просить помощи у Ильи.

– Да я… Что-то мне нехорошо было ночью. Накрыло хрен знает с чего, опять эти кошмары дурацкие, – поморщился он, чувствуя себя неприятно беспомощным. – И я…

Он замолчал, прикусив губу, не зная, как лучше сказать, и поднял глаза на Илью, останавливая свое внимание на коротком, но широком шраме, разделяющем его правую бровь на две неравные части. Илья поддерживающе сжал его плечо, терпеливо ожидая ответа.

– Я не могу вспомнить родителей, – тихо сказал он, снова опуская глаза.

– Что? – не понял Илья.

– Я родителей не смог вспомнить. И я не помню, когда снял квартиру, в которой живу. Мне кажется, я ударился вчера, – сказал Птица громче. – Я не нашел в телефоне номеров мамы и папы. Может, залагало? Сделай что-нибудь.

Он закопошился в карманах джинсовки, доставая телефон и пытаясь сунуть его в руки странно замолчавшему Илье. Птица все еще не смотрел ему в глаза, в висках у него снова начинало гудеть.

– Сходи со мной к врачу, пожалуйста, – попросил он. – Илья?

В одной руке Птица все еще держал моргающий уведомлениями телефон, другой ухватился за рукав Ильи, поднялся на ступеньку выше и заглянул в лицо друга. Тот все еще хмурился, удерживая Птицу на одном месте. Он перевел взгляд с синюшной скулы Птицы на телефон в его руках и покачал головой – как будто сам себе.

– Илья? – еще раз дернул его Птица. – Ты чего?

– Птица, – наконец ответил тот, смотря ему прямо в глаза. – Не помню, чтоб ты хоть раз упоминал родителей.

Птица шарахнулся от него в сторону одним слитным движением, непонимающе вытаращив глаза. Но он должен же был что-то говорить о родителях! У него внутри свернулось смутное беспокойство, глаза застелило ватой облаков. Он попятился, стараясь не споткнуться на ступеньках за колонной. Илья все еще смотрел в его сторону, озадаченный и потерянный.

«Мне нехорошо, мне нехорошо», – рефреном проносилось у Птицы в голове. Он тонул в шуме галдящих студентов около кампуса, апрельское небо над его головой снова наливалось предчувствием скорого дождя. Вдруг Птица все же споткнулся о трещину в асфальте около серо-бетонной цветочной клумбы с расцветающими на ней фиолетовыми анемонами и чуть не упал, но такого нарушения общего галдежа хватило, чтобы распугать голубиную стаю, которую постоянно подкармливали около здания. Стая резко взмыла одним большим массивом, зашелестела десятками блестящих перьев, раздраженно закурлыкала и пронеслась прямо над Птицей, задевая его крыльями. Он судорожно попытался прикрыть руками макушку, пригнулся и отчего-то зажмурился. В одну секунду он пропал в птичьих крыльях, в другую ему вдруг стало казаться, будто эти крылья – его собственные. Когда голуби улетели и двор погрузился в обычную какофонию голосов, Птица открыл глаза, выпрямился и, не оборачиваясь на друзей и семинар по Платону, унесся с университетского двора. Ни Илья, ни Лиза не стали его останавливать, только смотрели в его сторону, ошарашенно переглядываясь между собой.

Птице казалось, что всю дорогу до Покровки он бежал: так сильно кололо в боку, когда он наконец опустился на массивную лавку в знакомом дворе. В небе прогремело. Птица поднял глаза, напряженно всматриваясь в тучи. Его охватила паника – совсем как ночью, и он бы начал задыхаться, если бы не отвлекся на проходившую мимо знакомую фигуру.

– Простите! – крикнул он вслед девушке, с которой вчерашним вечером необдуманно поделился своей страстью к йогуртам в «Пятерочке» на углу. «Птица, ты норм? Мы же обычно так не делаем», – звенело у него в голове. Он отмахнулся от своего раздвоения личности, а девушка обернулась на его голос. По ее повороту головы и приподнятым бровям Птица сразу понял, что она никак не собиралась сейчас заводить разговор со случайными прохожими. Девушка остановилась в паре метров от него, поправила оттягивающую плечо холщовую сумку с красным графическим принтом и вопросительно дернула бровями:

– Доктор йогуртовых наук?

Она слегка улыбнулась. Птица, вскочив со скамейки, рассеянно мялся, открывая и закрывая рот, как двоечник на экзамене.

– Простите еще раз, я просто… – Он потер шею сзади и неловко зажмурился. Девушка хмыкнула, поджала губы и, кивнув, протянула ему руку.

– Надя, – представилась она. – Можно на «ты».

«Когда-нибудь я буду более уверенным, и у меня отвалится жопа», – подумал Птица, отвечая на рукопожатие.

– Птица.

– Птица? Это кличка? – спросила Надя. Птица непонимающе замялся, отпуская ее руку.

Дело в том, что Птица всегда был… ну, Птицей. В его голове эхом пронеслись голоса всех, кто когда-либо его так называл. Он был уверен, это – его имя. Никто никогда не просил пояснить его странность, наверное, поэтому Птица не так уж и много думал о том, как его называют. Все шло как надо.

Как надо? Надо кому?

– Нет, это мое имя, – ответил Наде Птица.

– Твои родители явно оригинальнее моих.

«Где мои родители?»

– Мне нравится твое имя, – сказал Птица вслух. Она окинула его взглядом.

– Мне тоже, но ты не можешь отрицать, что твое как минимум странноватое. У тебя в паспорте так и написано – Птица?

– В паспорте?

– Да…

Птицу охватило жужжание, казалось, в мозгу копошился рой толстых блестящих жучков, ползающих между его извилинами. Что-то тут было не так. По лицу Нади пробежала тень беспокойства, ее взгляд блуждал по нему, пока не остановился на подбитой скуле, о которой Птица успел на пару минут забыть.

– Ты в порядке, Пернатый? – проговорила Надя.

Пернатый, пернатый, пернатый. Птицу прошило током, над головой в очередной раз прогремело, начал накрапывать дождь. Надя все стояла напротив, явно не понимая, что происходит с ее новым знакомцем с чудаковатым именем и влюбленностью в йогурты.

В голове Птицы открылся тяжелый том, ударился монументальной обложкой о стол в проходе между стеллажами, подняв облако пыли. Его рука забегала по строчкам, смахивая толстенный слой плотной серой пылищи со страницы. Сначала Птица ни черта не разбирал, а потом склонился над столом, упираясь в него руками, и внимательнее всмотрелся в текст.

Прочитать он смог всего лишь одну фразу: «Вот же угораздило так глупо упасть».

глава 3 небо

Больше всего Птица любил наблюдать за людьми внизу сквозь самые невесомые и тонкие облака на краю. Делал он это с переменным успехом – все же на небе Птица не просто прохлаждался, у него были свои ангельские дела. Время от времени он пытался улизнуть на краешек облака, где расправлял пушистые крылья и сидел один, подглядывая за кипящей жизнью и с нетерпением дожидаясь знакомого трепетания крыльев Ру.

Ру был настолько безответственным, насколько ангелам позволено быть такими: он не так много общался с «пернатыми коллегами», как остальные, зато частенько шептался с ветрами и грозами, отчего его самые крупные первостепенные маховые перья, находящиеся на тыльной части крыла, со временем стали серо-синего оттенка. С Птицей он разделял не только любовь к подглядыванию за божьей игрой в «Симс», но и единственную вредную привычку, тщательно скрываемую от остальных: Ру и Птица жуть как любили покурить за облаком. Мятые пачки сигарет притаскивал Ру, невидимо пролетая над землей и порывом ветра унося их у случайных прохожих. На небе сигарет не было, а ветреные хитрости не считались за воровство – Ру верил, что так он спасает бедолаг от болезней легких. По сути, это, конечно, так и было, вот только оба ангела почему-то забывали о таком понятии как «свобода выбора».

– Сэл, ну ладно тебе, это в их же интересах, – говорил Ру Птице, вкладывая в его руку очередную сигаретную пачку – в этот раз «Мальборо Голд».

– Спасибо, Ру, – озорно подмигивал ему Птица, крутя в пальцах зажигалку.

Он мог прикурить сигареты и так, едва подумав об огоньке, но ему нравилось романтизировать человечность, не являясь при этом человеком, прятаться от других ангелов за облаком где-то над Люксембургом и в лучших традициях простых смертных помногу раз щелкать металлическим колесиком зажигалки, пока от этой маленькой шестеренки не заболят пальцы. Ру тоже курил, но делал это как-то не по-настоящему: не вдыхал едкий дым в метафизические легкие, держал сигарету, показушно растопырив пальцы, да и вообще часто улетучивался, стоило услышать на периферии взмахи чьих-то крыльев. Птица в это время просто прятался за ближайшее облако, надеясь, что не придется объяснять, что он тут забыл.

Он и сам мог спуститься на землю, но не решался: ему не хватало ветрености и легкости Ру, который запросто подлетал пониже и так же просто мог подняться обратно. Птицу что-то постоянно останавливало, он не переставал себя спрашивать: «А если мне там не понравится? А если там плохо? А если у меня не получится подняться обратно?» Ру на такие вопросы снисходительно фыркал, отвечая, мол, а крылья тебе, дурак, на что.

Крылья крыльями, думал Птица, но оставался в безопасности и привычности на небе, пока внутри что-то неприятно сжималось. От перекуров за облаком его это, конечно, не останавливало, и он продолжал, вдыхая дым, который тут же исчезал в его метафизических легких, наклоняться вниз, наблюдая за жизнью, о которой ничего не знал, только слышал много рассказов от коллег-хранителей. Те часто спускались ниже, приглядывая за подопечными, а наверх приносили разные сплетни – о фильмах, новых книгах, локальных гениях и причудливых изобретениях. Птица таким не интересовался, его больше заботили нескончаемые вопросы о жизни, с которыми он бы, может, и хотел обратиться к Всевышнему, вот только, признаться, никогда его не видел, но старался верить и не слишком забредать в дебри, мысленно вопрошая о том о сем. Он верил в силу сакральных знаний, хотя немногие разделяли эту его странную веру. Им казалось, что веры в их «отца» достаточно, но Птица пропускал их замечания мимо ушей, а в своей беспокойной голове тихонько задавался вопросом: что же это за отец, которого он ни разу не видел?

Размышлять о таком было страшно, поэтому он загонял эти вопросы как можно дальше в свою мысленную библиотеку, прятал под замок и старался думать о пчелах. Если бы он мог, он бы точно завел пчельню. «А что мне тогда делать с крыльями? Будет неудобно», – снова прыгала ему в голову дилемма. Он был вопрошающим, и эти вопросы никогда не заканчивались. «Как же тогда живут люди, которые знают и того меньше?»

Так и проходили его условные дни, потому что на небе время никак особенно не делилось, его там вообще отродясь не было. За ходом времени следили ангелы-хранители и иногда сам Птица в своих подглядываниях за жизнью. Бесконечность его не тяготила, ведь конечности времени он не знал, а потому не ценил и не считал роскошью возможность просто «быть». Люди копошились, а он бессердечно за ними наблюдал – как сквозь кружевную занавеску. Иногда его метафизическое сердце кололо фантомной болью и беспокойством, но он был уверен: это всего лишь из-за долгого наблюдения за происходящим внизу и какого-никакого, но прикипания к тем или иным несмышленым человекам.

Упал он и правда глупо. Он никогда не думал, что такое может произойти, особенно с ним, он ведь ничего такого не делал, верно? Ну, покуривал тайком, запускал сигаретные бычки вниз падающими звездами, подсматривал за жизнью, иногда задавался дурацкими вопросами – так кто ж не задавался? Но правда в том, что не задавался почти никто. Краешком сознания он это понимал, но додумать эту мысль не мог: снова боялся. Он упал совершенно незаметно для себя, а падая понял, что в последнее время почти не общался с Ру, а когда общался, почему-то непременно ссорился. Что он теперь о нем подумает? А что о нем подумает отец?

Птица сидел на самом краю облака, под ногами у него парили сладкой ватой облака поменьше и не такие плотные, как на их – ангельском – небе. Он докуривал последнюю сигарету из золотой пачки Ру и пристально всматривался вниз. Расстояние помехой не было, поэтому он с интересом наблюдал, как какие-то студенты в лесах под Торжком с трудом устанавливают походную палатку на заросших темно-зеленым мхом камнях около ручья. Такой простой быт он обожал больше всего, хотя что тут интересного? Ну молодые ребята, ну пошли в поход, дальше-то что?

«Да ничего, – рассерженно думал Птица. – Не во всем должен быть какой-то возвышенный смысл».

На этой неожиданно озлобленной мысли он наклонился вперед, вытягивая шею, чтобы получше рассмотреть, как вообще люди умудряются устанавливать такое сложное сооружение, как палатка, и почувствовал, как соскальзывает с края. Это было донельзя абсурдно, думал он. Нельзя упасть, если у тебя есть крылья. Но те его не слушались, казались чужими, а в следующую секунду он уже проваливался сквозь дождевое облако, окончательно намокая сам и будто в огромный таз окуная крылья.

Потяжелев, они стали совсем невозможной ношей, и Птица рухнул вниз, прямо в Торжокский лес, над которым еще секунду назад парил на облаке. Первое же, чему его учит человеческая жизнь: ты никогда не думаешь, что такое произойдет именно с тобой.

Он больно ударился, и все вокруг него вспыхнуло белым светом, вспороло сырую почву под ногами, та взлетела комьями вокруг него, а потом тяжело упала обратно. Повалилось несколько тонкоствольных деревьев рядом – четыре, насчитал Птица. Как конфетти осыпались зеленые листья. Он свернулся калачиком в яме, образовавшейся из-за его падения, и заплакал, ничего не понимая. Он чувствовал, как мир обхватил его крепко и засунул в себя, а он совершенно этого не хотел. Все звенело, трезвонило, шумело, кричало. Все было слишком. У него болели кости, почти вспарывали его неразумное мясцо, кровь бежала у него внутри так громко, что от шума закладывало уши, в легких вдруг разом осел весь дым, что он так долго в себя вдыхал, а в груди будто образовался нервный и беспокоящийся камень. Как всего много.

Птица думал только о своих крыльях, на которые никогда не обращал столько внимания, сколько вдруг обратил, упав. Он приподнялся, пачкаясь во влажной после дождя земле, завел руку за спину и коснулся маховых перьев. Они были сырые и обвисшие, почти воспаленные, на каркасе крыльев они висели мокрой грязной тряпкой, как неудачные выкройки на манекене. Птица чувствовал каждое болевшее перо и, плача, продолжал их касаться, как будто хотел убаюкать. Вместе с этим он переставал ощущать в них силу, которая для него всегда была неоспоримой – она была, есть и… Как же страшно, господи. Он попытался взмахнуть крыльями – те не слушались, и на Птицу все больше накатывал ужас. Как же так, думал он, как же так. Нельзя ведь упасть с облака, если у тебя есть крылья, нельзя!

Он медленно выкарабкался из ямы, весь извалявшись в земле, и с трудом встал на ноги. Колени мелко дрожали, подгибались, суставы прошивало болью как кучей крошечных иголочек, а воздух, который он нервно вдыхал в свои будто новорожденные легкие, казалось, был раскален. Крылья тащились грузом, тянули вниз. Он огляделся вокруг – уже стемнело, но его ангельские глаза все видели. Пока видели, тревожно мелькнуло у него в голове.

Со всех сторон на него пристально глядела многоокая осиновая чаща. Он стоял посреди длинных и гибких осин, шелестевших высокими кронами, глядевших на него десятками глаз, которые остались после опавших веток на нижней части ствола. Они напоминали ему крылья некоторых других ангелов – темные, испещренные мерцающими глазницами.

Осиновые глаза будто свидетельствовали его падение, пристально вглядывались в промахи, неудачи и слабости, смеялись над его тяжелыми крыльями, а шепот осиновых крон как бы говорил ему: никуда ты отсюда не денешься, как ни старайся, Птица.

«Птицей» его тоже впервые назвали осины – эти внимательно глядящие на путников глаза леса. Он знал, что наверху многие их недолюбливают, чуть ли не проклинают, а осины сотнями шепотков пытаются отстоять себя, рассказывая каждому, кто готов слушать, мол, мы тут вообще ни при чем, мы – про перерождение и никак не виноваты, что у божьего сына какие-то проблемы с деревьями, вот помните смоковницу?..

Птица слушал шепот леса. Он гудел у него в голове, а потом затих окончательно, оставив Птицу в шелестящих от каждого ветерка осиновых листьях. Птица попытался расправить крылья, взлететь – ничего не вышло, он только почувствовал, как поднялась в воздух вся влага, осевшая в перьях. Осиновые глаза продолжали над ним посмеиваться, но в этот раз совсем тихо, как будто жалели. Птица и сам стал чувствовать надвигающуюся жалость к самому себе, он все еще плакал, почти незаметно, без громких драматичных всхлипов. Он не знал, как ему быть, потому что никогда не думал, что может упасть.

Сделав несколько шагов вперед, он поскользнулся босыми ногами на мокрой земле и упал, впечатавшись руками в грязь. Встать заново сил не было, и он так и остался сидеть на коленях, окончательно расклеившись и обнимая себя тяжелыми крыльями. Как же по-дурацки все выходит, думал он. Что ему теперь делать?

Его вдруг обретенное материальное тело слабело и покрывалось мурашками от надвигающейся осени, сырости и ветра, пляшущего между осинами; маховые перья совсем не грели, только леденели все больше. От их холодных прикосновений к коже Птица дрожал. Под внимательными взорами осиновых глаз он все же умудрился неспокойно заснуть.

Проспал Птица недолго, а когда проснулся, на него уже смотрели не лесные глаза, а несколько пар человеческих, и подлесок окрасился светом рассветного солнца, погружая пространство в розовый кисель.

– Эй, – потрясли его за плечо. – Ты в порядке? Что-то случилось?

Над ним с обеспокоенным видом склонился крепкий светловолосый юноша. Птица в ужасе шарахнулся – гигантскими крыльями он все еще обнимал свои обнаженные плечи. При свете на перья было больно смотреть – они выглядели потрепанными, цвета грязной серой половой тряпки. Крылья все еще были мокрыми и поникшими, а ангельской силы в них не чувствовалось совсем. Птица выдохнул, к глазам снова подкатили слезы. «Еще не хватало, чтобы люди увидели крылья», – думал он, но люди, кажется, не обращали никакого внимания на его пернатую проблему.

– Илюш, вдруг у него с головой не в порядке. Откуда ты знаешь, что он делает один в таком виде у черта на куличках? – послышался девичий голос со стороны кустарников.

– Лиз, ему явно нужна помощь, не бросать же тут, – укоризненно ответил ей светловолосый Илья, все еще нависающий над Птицей и с интересом его рассматривающий.

Лесной воздух звенел тишиной, Птица глянул на свои крылья и увидел, как от них идет пар, будто их опустили в горячую воду, а не макнули в ледяные дождевые тучи. Крылья медленно испарялись, а когда исчезли окончательно, лопатки Птицы дернуло болью. Он оглянулся на осиновые глаза, пялящиеся на него в утреннем свете, деревья зашептали – их шепотки он разобрал едва-едва: «Не забывай, крылья все еще твои. Если не забудешь».

Птица посмотрел на людей вокруг: это были те ребята с массивными рюкзаками, за приключениями которых он следил с облака, пока не упал. Как иронично, подумал он, зажмурившись и покачав головой. Туристы так и не увидели его крылья, но все еще странно на него таращились.

– Где я? – спросил Птица, глядя на Илью.

– Под Торжком. Что ты тут делаешь?

– Упал…

Воцарилось молчание. Птица не знал, как объяснить, что случилось и кто он, а врать еще не умел. Сама идея соврать даже не пришла в его ангельскую голову. На секунду он запаниковал: что они скажут? Что делают люди, когда находят непонятно кого черт знает где? Что ему самому теперь делать?

Его паника закончилась так же быстро, как началась. Илья крепко ухватил его за руку, поднял на ноги, поджав губы, оглядел его с ног до головы. Потом полез в рюкзак, молча достал из него запасную пару кроссовок, серые спортивки и кофту с длинными рукавами. Одежду он вложил в слабые руки Птицы, а под ноги поставил красно-желтые поношенные «эйр максы» и кивнул на них – мол, одевайся, не мерзни. Под неловкими взглядами Птица оделся.

– Ну пойдем, раз упал. Поможем чем сможем, – сказал Илья и поддерживающе улыбнулся. Птица был в смятении, он совершенно не ожидал такого от первых встречных. Лиза со вздохом поправила рюкзак и направилась к выходу из осинового подлеска, раздвигая руками кустарники и широко шагая через крапивные заросли и колючие репейники. Илья, все еще поддерживая Птицу за локоть, начал движение вслед за ней. Птица дернулся, остановив юношу, и коротко замер, вперившись взглядом в бесчисленные глаза на тонкоствольных осинах. Осины снова шептались, но делали это все тише и тише: «И не заметишь, как впишешься и все забудешь. Впишешься и забудешь. Впишешься. Забудешь…» О чем пытались ему сказать наблюдательные глаза леса, он не понимал, но под кожей колола тревога, неприятно пробираясь к желудку.

Осиновые очи были правы: в человеческую жизнь Птица влился так лихо, что никто и не заметил, что его там не было. Да и сам он в какой-то момент, увлекшись жизненными перипетиями, новообретенными друзьями, учебой на философском факультете, шелестом деревьев, йогуртами и социальной справедливостью, напрочь забыл, что под лопатками у него все еще теплятся гигантские ангельские крылья.

глава 4 завеса

Птица не заметил, как добрался до дома. Кажется, его отключило, и он, трясясь в панической атаке, что-то неловко ляпнул Наде, посмотрел на нее своими большими растерянными глазищами и убежал домой. Все это время на него рушились одно за другим воспоминания – о небе, облаках, крыльях, ангелах, Ру, божьей партии в «Симс» и несчастной пачке золотых «Мальборо», которые, наверное, так и валяются уже года три в лесу под Торжком.

Он сидел, не раздевшись и не разувшись с улицы, забившись в угол в прихожей. Птица даже не был уверен, что захлопнул входную дверь, но сил проверить у него не осталось. Пока реальность накатывала на него волнами, теперь уже вперемешку с воспоминаниями, он сам погружался в отчаяние с каждой новой деталью, которую ему подкидывала память.

«У тебя в паспорте так и написано – Птица?» – гудел в голове Надин вопрос. Он дернулся, ударился больно затылком о стену, зашарил по джинсовке. Бордовая помятая корочка паспорта нашлась в левом кармане. Птица схватился за нее дрожащими руками, еле открыл на второй странице. В левом уголке он увидел свое же растерянное лицо, взъерошенные волосы и круги под глазами, нелепо перекрытые гербовой печатью. Он перевел взгляд на строчки, надеясь увидеть привычное и понятное – фамилию, имя, отчество, год и место рождения. Стоит только прочитать их – и все окажется страшным сном.

Прочитать он ничего не смог – не успел. Буквы начали осыпаться пылью ему на колени. Он пытался зацепиться взглядом за любую строчку: кем выдан паспорт, код подразделения. Ничего не получалось. Буквы продолжали сыпаться. Он дотронулся до пыли, и та осела серостью на его пальцах. Не пыль, понял он, пепел.

Птица встряхнул паспорт, подул на страницы. Его лицо на фотографии стало тускнеть, сливаться с текстурой листа. Он просто смотрел на это, зная откуда-то, что сделать ничего не сможет. Фотография исчезла. Строчки – тоже. Остался шаблон для игр в гражданина, который можно заполнить самому. «У тебя в паспорте так и написано – Птица?» Теперь он не знал, что ответить.

Птица вспомнил все: как он познакомился поближе с первокурсниками-философами, подобравшими его в лесу, как они не задали ему ни одного вопроса, откуда он, что он там делал и кто он такой. Тогда ему это показалось странным, но, глядя в окно машины, пока Лиза везла их обратно в Москву, он вдруг понял, что его испарившиеся крылья как будто объяли его завесой, которая не столько защищала его от жизни, сколько людей вокруг – от лишних вопросов. Он подумал: так вот о чем шептали осины! Он всего лишь поторчит на земле какое-то время, как будто так было всегда, и, пока всем это будет казаться правильным и органичным, придумает, как взлететь повыше и вернуться обратно. Птица ведь не замышлял ничего дурного, просто слишком увлекся подглядыванием за жизнью внизу, наверняка его уже хватились, верно? Он никогда не видел бога, но верил, что тот, будучи его отцом, помнит о нем и простит его небольшой провал. Не может же Птица остаться на земле навсегда?

Птица дернулся, шмыгнул носом и подтянул колени к груди, еще сильнее забившись в угол. Прошло три года, а он все еще на земле и – страшно подумать! – все забыл. Внутри все тревожно скручивалось, в голове диафильмами на пленке продолжали мелькать воспоминания о жизни тут и вечности там. Его так долго никто не замечал, что он и сам о себе забыл. О себе и крыльях.

Но ведь крылья… Он поднял голову. Что, если дело было во времени? Прошло три года, крылья наверняка должны были высохнуть от дождевых облаков. Да, они, возможно, не в идеальном состоянии – Птица сомневался, что его рутина по уходу за крыльями была бы на земле такой легкой, как на небе, – но это ведь поправимо? Если надо, он как-нибудь уж почистит перышки. Птица резко подскочил, чуть не стукнувшись о тумбочку, выругался, прошел в единственную в квартире комнату и встал посередине. Нервничал он так сильно, будто собирался встретиться с кем-то из бывших возлюбленных после долгого избегания. Едва ли он испытывал нечто подобное, но наверняка эти чувства были похожи.

Птица с дрожью выдохнул и зажмурился, пытаясь вызвать в памяти ощущение пышных крыльев за спиной и почувствовать, что они – часть его. С новым вдохом он распахнул глаза, вдруг засветившиеся синим, и даже не ощутил, а услышал трепет перьев позади. Он разом потяжелел, едва не упав на колени, а уши у него заложило, будто в них от души напихали ваты. Перья перестали трепетать и замолчали. Что-то тут неправильно, подумал Птица, не позволяя себе шевелиться и боясь обернуться на крылья, о которых еще час назад ничего не помнил. «Давай», – сказал он себе, сжав руки в кулаки, и оглянулся через плечо.

Ну, один плюс, подумал Птица. По крайней мере, они на месте. Это была единственная хорошая новость. Хреновыми оказались все остальные. Он увидел, что перья нечищеные, грязно-серые, хотя и сухие, поломанные местами. Самым страшным было то, что Птица не чувствовал полета и трепетания воздуха за спиной. Крылья все еще принадлежали ему, но они висели за спиной грузом, и он едва мог поднять их, что уж тут говорить о том, чтобы на них взлететь.

Он с грустью коснулся побитых маховых перьев, те едва слышно зазвенели в ответ, как бы вопрошая: «Ну и где ты, дурак, был? Мы без тебя – и без неба – совсем расклеились». «Да я тоже протупил, вон как обжился – без неба», – виновато думал Птица перьям в ответ, окидывая взглядом захламленную комнату.

Крылья были большими, доставали от угла до угла комнаты по диагонали, и Птица чувствовал, что при всем желании не сможет даже коротко ими взмахнуть. На небе такого не было. Он летал и совсем об этом не думал, крылья были его продолжением, а сейчас он едва держался на прямых ногах, коленки подрагивали под тяжестью оперения.

Птица закусил губу, ласково провел ладонью по большим кроющим перьям, окинул взглядом все крыло и, снова сверкнув синими глазами, спрятал крылья. Теперь он как никогда отчетливо ощущал, как они бьются под его лопатками, и все его навязчивые мысли о пчелах обрели смысл. Легче от этого не стало. Он так и стоял бездумно посреди комнаты, обняв себя руками и рассматривая весь хлам, который успел по-драконьи натаскать домой за годы, проведенные на земле. Как жить теперь со всем этим, да и стоит ли оно того, Птица решительно не знал.

На автопилоте Птица поставил кипятиться чайник на кухне, а сам в ожидании залез на столешницу рядом. За окном прояснилось: весенние дожди были короткими, хотя и погружали весь город на пару часов в темнеющий ветреный апокалипсис. На козырьке подъезда, который было видно из окна кухни, громко и настойчиво курлыкали голуби, их блестящие крылышки трепетали. Птица им завидовал, даже хотел злостно разогнать их, чтоб не мельтешили за окном, но одумался и решил, что они тут совсем ни при чем, пусть курлыкают в свое удовольствие.

Чайник вскипел, и одновременно с этим начал разрываться уведомлениями телефон Птицы, благополучно забытый в кармане джинсовки. Идти за телефоном он не спешил: был уверен, что это его друзья наперебой отправляют ему сообщения во всех мессенджерах и соцсетях. Птица не знал, что им отвечать, поэтому трусливо медлил.

Все произошедшее казалось притворством и игрой в жизнь: если крылья укрыли его от лишних вопросов, не значит ли это, что никакой дружбы и друзей, по сути, не было? Его поместили в дружески-студенческий контекст, подтерев память всем, включая его самого. Разве это считается настоящей дружбой? Птица помешивал растворимый кофе в кружке, хмурясь все сильнее с каждым новым прогоном воспоминаний в голове. «Как же по-идиотски это все», – подумал он, спрыгивая со столешницы.

Изрядно побитый экран телефона – он расколол его в одной из археологических экспедиций – пестрил уведомлениями. Сообщений от Ильи было предсказуемо больше, иногда Лиза усиленно пыталась дозвониться – Птица видел оповещения о звонках. Раздраженный, Птица закинул телефон в угол комнаты и пошел обратно на кухню, попивая химозный кофе, вкуса которого он почти не чувствовал. Отвечать на сообщения у него не было сил.

«Странно, что на земле я перестал курить», – думал он. Это было его основное человеческое увлечение, и он не понимал, как за три года на земле ему ни разу не пришло в голову стрельнуть пару сижек у друзей. Рывком вылив остатки кофе в раковину и туда же уронив кружку, он вылетел из дома в «Пятерочку» за сигаретами – теми же золотыми «Мальборо», которые ему притащил Ру, кажется, в прошлой жизни.

глава 5 первомай

Домой Птица не торопился. Москва пропиталась дождем, застыла в ожидании майских праздников, смеялась по-ребячески то тут, то там. Птица, увязнув в своей голове, слонялся по двору, не желая застрять еще и в четырех стенах квартиры и поехать кукушечкой окончательно. В руках он крутил новенькую пачку сигарет. Кассирша с абсурдно высокой прической в «Пятерочке» хотела было спросить у него паспорт, не веря его возрасту, но потом вдруг оглядела его с ног до головы и молча пробила сигареты и дешевую синюю зажигалку.

Раньше Птица не обращал внимания на подобные «сбои в системе». Паспорт, обнаруженный в кармане куртки, на его глазах превратился в бесполезную помятую книжку с розовыми страницами. То же самое произошло со студенческим билетом и социальной картой – стоило Птице найти их своем бардаке и дотронуться пальцами, раскрыть, как буквы и фотографии спешно осыпались на пол серым пеплом. Опознавательных знаков, над потерей которых тряслись обычные люди, у него не осталось. Он был уверен: едва найдет еще какой-нибудь документ, будь то полис ОМС, свидетельство о рождении или ламинированная карточка водительских прав, его данные в этих документах тоже исчезнут, оставив после себя незаполненные шаблоны.

Он съежился, думая об этом. От кучи тревожных мыслей, снующих в голове, он едва не оступился на желто-зеленом бордюре, по которому вышагивал туда-сюда уже пятнадцать минут. Он в этом мире никто и никому не нужен. Но если его пропажи не заметили наверху, значит, он и там особо никому не сдался? Эта мысль его особенно ужасала. Как ангел, он, конечно, знал, что никакой сакральной цели существования нет и каждый превращает «существование» в «жизнь» самостоятельно, и именно за этим он всегда с любопытством наблюдал – за провалами и успехами, за хорошим и плохим, что тоже было всегда относительно, но неизменно увлекательно.

Теперь, помня все и по-прежнему торча на земле с отяжелевшими крыльями, он ощущал растерянность. Строить жизнь было страшно и непонятно, но сидеть в ожидании, пока о нем вспомнят там, он тоже не мог. Ведь за эти годы никто так и не вспомнил.

Он закурил и с непривычки закашлялся. Это было совсем не похоже на перекуры за облаком: дыма было слишком много, и он чувствовал, как тот наполняет его легкие – настоящие, а не метафизические, как было на небе.

– Птица? – услышал он голос и, спрыгнув с бордюра, обернулся. Накинув на плечи фиолетовый дождевик и держа в руках множество новеньких разноцветных мелков, стояла Надя. Она аккуратно сделала пару шагов к нему, будто боясь спугнуть. «Мда, после последней нашей встречи это немудрено», – подумал Птица.

– Привет, – тихо сказал он.

– Ты в порядке? Немного напугал меня, так убежав в прошлый раз.

Птица замялся, думая, как ей ответить. Что-то в ней – ее спокойная уверенность, прямой взгляд? – притягивало его, и он не хотел показаться ей чудаком.

– Да. То есть не очень, но… – Он пожал плечами.

– У тебя как будто паническая атака началась. Прости, если спросила что-то лишнее – ну, там, про родителей или имя, – сказала она ему.

– Просто раньше никто не спрашивал, – сказал Птица.

– Ты не должен отвечать, если не хочешь.

Птица посмотрел на нее, впервые выдержав взгляд ее упрямых глаз. Он заметил, что Надя перебирала в руках разноцветные мелки – они пачкали ее пальцы, оседали разноцветной пыльцой на гладкой поверхности дождевика.

– Зачем мелки? – спросил Птица.

– О, это для меловой ботаники.

Птица непонимающе поднял на нее глаза. Она рассмеялась в ответ:

– Пойдем покажу.

Ничего не спрашивая, Птица пошел за ней. Надя остановилась на другом краю двора около чьего-то подъезда и опустилась на корточки, вывалив мел на успевший подсохнуть после дождя асфальт.

– Иди сюда, – махнула она ему рукой, призывая присоединиться к ней. Птица неловко опустился, все еще не понимая, что она делает. Надя уже выбирала мелок из пестрой кучки и, остановившись на желтом, показала им на небольшое растение, пробивающееся из трещины в тротуаре совсем рядом с бордюром.

– Знаешь, что это за растение? – спросила она у Птицы.

Тот покачал головой.

– Это тысячелистник. Смотри, он такой маленький, но уже тянется вверх и успел расцвести! – Она показала мелком на корзинки, сплошь заполненные крошечными розовыми цветками. – На самом деле, мало кто обращает внимание на растения под ногами, особенно в городе. Вот мне и захотелось писать их названия мелом на асфальте. Может, кто-то посмотрит вниз и вылезет из асфальтовых джунглей хотя бы ненадолго. У нас в Изборске выбор растений побольше, конечно, только их не подпишешь: асфальт не тот.

– Ты из Изборска?

– Ну, вообще из Москвы, похоже, мы соседи – я живу в том доме, – оглянулась она через плечо и махнула рукой. Дом Птицы действительно стоял по соседству. – Но я работаю учительницей начальных классов, так меня забросило в Изборск. Приезжаю домой на каникулы или по выходным, когда получается.

– Я, кажется, живу тут уже три года, но ни разу тебя не замечал, – сказал Птица, вставая на ноги. Надя не торопилась, точеным учительским почерком подписывая тысячелистник обыкновенный и выводя к нему стрелочку. Собрав мелки и поднявшись следом за Птицей, Надя отряхнула руки.

– Зато я вот тебя заметила, – улыбнулась она. – Да и как тут не обратишь внимание на человека с докторской степенью по йогуртам.

Птица рассмеялся:

– Да уж, этого у меня не отнять.

– Ты где-то учишься? – спросила Надя, пока они вместе шли к детской площадке во дворе, окруженной многоэтажками.

Птица тяжело вздохнул, потер шею. Теперь, когда он все про себя помнил, ему было странно говорить о своей жизни на земле – это чувствовалось как-то неправильно, по-игрушечному. «Не выпендривайся, ты же не можешь сказать ей правду», – мысленно одернул он себя.

– М-м, да. На философском на третьем курсе. Кампус на Старой Басманной, – проговорил Птица вслух.

Они сели на лавочку под белой сиренью, та обняла их весенними запахами, низко спускаясь на плечи под тяжестью множества маленьких цветков. Птица бездумно запустил руку в ветви, на ощупь изучая тонкие, но сильные ветви, гладкие округлые листья и мягкие бутоны. Цветочный запах ударял в нос, погружал в апрельский вечер. В момент разбавив синие сумерки, зажглись оранжевым фонари, потрескивая электричеством над головами Птицы и Нади.

– Москва – большая деревня, да? – со смехом сказала Надя. Птица непонимающе повернулся к ней. – Я тоже училась на Басманной. Два года назад окончила филфак, но потом пошла преподавать детям по той программе для учителей, знаешь?

– Да, слышал что-то такое. И как?

– Тихо, – улыбнулась она ему. – То что надо, плюс чувствуешь, что занимаешься чем-то дельным. Мне очень запал в душу Изборск с этими его крепостями, океанами травы – стоишь вот в ней, а ее так много, и она так колышется, будто ты не в поле стоишь, а в зеленом море. С непривычки бывало тяжело и странно без московских мажорств типа кофе в стаканчике перед парами или бесконечных ежевечерних ивентов. Но потихоньку становилось лучше, а я приучилась не бегать двадцать четыре на семь, как в Москве. И так шаг за шагом. Думаю, сейчас я могу сказать, что довольна жизнью. Не всегда, конечно, но в основном.

Надя рассказывала спокойно и размеренно, четко проговаривая каждое слово. От нее веяло какой-то силой, запредельной уверенностью и верой в то, что она говорит. Птица пока не понимал, чем Надя отличается от того же Ильи, но он чувствовал, что рядом с ней его беспокойное сердце и дурная голова замедлялись, выныривали из тревожного болота и просто были. Он будто бы заземлялся и наконец-то мог обратить внимание на происходящее здесь и сейчас. После нескольких лет игры в жизнь это казалось почти диким, но Птица поймал себя на том, что ему такое нравилось.

Он улыбался ее словам, кивая и смеясь рассказам о третьеклассниках, поделках из дубовой коры и первых уроках МХК, на которых Надя влюбленно рассказывала об элевсинских мистериях и критском театре. Она, серьезно сводя брови к переносице, слушала конспирологические теории Птицы о «Пире» Платона и концепции родственных душ. Небо над их головами стемнело, и Надя с грустью обратила внимание, что в центре совсем не видно звезд по ночам. Птица кивнул в ответ, вперившись взглядом в темно-синее ночное небо. Звезд и правда не было, только в серо-фиолетовых облаках маячком света висел серп луны. «Если бы сейчас какой-нибудь ангел глянул вниз, он бы меня наверняка даже не узнал», – тоскливо подумал Птица.

– Эй, – коснулась его плеча Надя, заметив, что он загрузился. – С Вальпургиевой ночью тебя, Пернатый. С маем.

– И тебя.

Этот первомай был в его земной жизни всего лишь третьим, но, раз остальные прошли под защитной вуалью исчезнувших крыльев, чувствовался он как первый. «Пусть и будет как будто первый», – подумал Птица, все еще смотря на тонкий месяц в теперь уже майском небе.

глава 6 вестник

Вернувшись домой во втором часу ночи, Птица сразу почувствовал неладное. Дома кто-то был. Птица был уверен в этом почти как школьник, едва вошедший в квартиру и вдруг увидевший на кухне мать, которая свято клялась, что ее не будет до вечера. Птица тихо повернул ключ в замке до щелчка, вынул его и бросил в миску на тумбочке в прихожей. Ключ звонко ударился о керамические стенки, а из единственной комнаты, будто в ответ на звук, послышался шорох, затем – глухой стук падающих книг и тихую ругань. Птица замер, боясь сойти с места, и тревожно скосил взгляд в сторону комнаты, хотя через стены видеть не умел ни сейчас, ни – он был в этом уверен – когда жил на небе.

– Птица?

Голос, прозвучавший из комнаты, был знакомым – таким, что сердце сжимается, стоит его заслышать после долгой разлуки. Птица судорожно выдохнул, опустил сжатые кулаки и медленно двинулся в сторону комнаты. У подоконника он увидел силуэт, его подсвечивали фонари за окном, почти складываясь в оранжевый нимб над лохматой макушкой человека. Нет, поправил себя Птица. Не человек это был вовсе.

– Ру?

Птица щелкнул выключателем, зажглись лампочки в пыльной люстре, осветив небольшую комнату.

– Птица, – уже утвердительно прозвучал голос. Ру смотрел на него и даже не жмурился от слишком яркого света. Некстати вспомнился Илья, убеждавший Птицу купить энергосберегающие лампочки: побереги глаза и деньги на коммуналку! От этих мыслей Птица спешно отмахнулся, тряхнув головой.

– Что ты тут делаешь?

Птица прошел в комнату, опустив взгляд и боясь посмотреть на Ру. Его взгляд он чувствовал кожей так явно, что вздрогнул, присаживаясь на краешек разворошенной с ночи кровати у стены. Поднять глаза он смог, только глубоко вдохнув и сцепив суетные пальцы в замок. Ру все так же разглядывал его, беспорядок и мусор в комнате, развалины книжных стопок, провода от техники около розетки в углу, запутавшиеся в клубок, как крысиный король со сросшимися хвостами. Ру продолжал наблюдать за ним. Птице было неуютно и даже стыдно, будто мама, которой у него никогда не было, и правда внезапно нагрянула, застав его с плойкой в руках и включенным Death Stranding на проекторе в полстены вместо домашки по математике.

– Могу спросить у тебя то же самое. – Ру сложил руки на груди. Птица нахмурился.

– Все ты знаешь, Ру, – немного резко ответил он.

Какое-то время они молчали, продолжая друг на друга глазеть. Птица ежился от неловкости, но внутри него закипало такое раздражение, что проигрывать эту битву взглядов он ни в какую не хотел.

– Знаю.

– Зачем тогда спрашиваешь?

Ру развел руками и оттолкнулся от подоконника, делая шаг к Птице. Пересекая комнату, он снова задел пару книжных многоэтажек, но даже не удосужился обратить на это внимание. Надо бы раздобыть стеллаж, отстраненно думал Птица, наблюдая за разрушением. Ру остановился прямо перед ним, и Птице пришлось поднять голову, оглядывая его снизу вверх. Ру покачал головой и присел на корточки так, чтобы оказаться с ним на одном уровне.

– Птиц, ну Птиц.

Голос Ру смягчился, в нем появились нотки если не жалости, то, как показалось Птице, сочувствия. Они оба синхронно выдохнули, замерли на секунду, а потом Птица как будто сдулся, уронил голову на руки и беспомощно всхлипнул. Вся его злость, все бурлящее недовольство осели накипью на его сердце, а потом и вовсе треснули, разлетелись на белесые тонкие кусочки. Ему не хватало Ру, он понял это только сейчас, когда тот подошел так близко. Вместе с ним Птицу окутал запах гроз и пушистых облаков, а незримый вихрь закружился вокруг него спиралью. От людей так не пахло, а Ру весь был ветром и высотой, о которых Птица сейчас мог только мечтать.

– Как же ты так, Птица. – Ру дотронулся до его плеча, огладил осторожно, будто проверяя, что он – настоящий, из плоти и крови, а не из перьев и духа. Птица был настоящим, а вот пальцы Ру чувствовались через ткань рубашки совсем невесомо и легко, как майский ветерок, обнимающий за плечи по пути домой. Вопрошание Ру ответа не требовало, но Птица все равно бессильно пожал плечами, поднимая голову. Лицо у него было раскрасневшееся, в глазах стояли слезы.

– Заигрался, кажется, – тихо произнес он.

Ру кивнул, все еще касаясь его плеча. Птица шмыгнул носом и накрепко зажмурился, потихоньку успокаиваясь под мерное поглаживание по плечу. Он вздохнул и накрыл руку Ру своей ладонью, сжал ее отчаянно. В тишине комнаты едва слышно гудели электричеством лампочки, почти незаметно мигая под стеклянным абажуром люстры.

– Где ты был все эти три года? – спросил Птица и закусил губу. Пальцы Ру на его плече замерли, напряглись. Птица открыл глаза, оглядел его. Тот мялся, и невысказанные слова повисали в воздухе между ними. – Подожди… почему ты зовешь меня Птицей?

Птицу-человека сочинили осины, свидетельствовавшие его падение далеко в лесу, а он ухватился за это имя, как за бортик катка, стараясь не рухнуть на лед. Имя было первым, что он приобрел в человеческой жизни, и так он с ним сжился, что к своему ангельскому имени возвратиться уже не вышло. Потом он забыл его напрочь, вычеркнул, как и все предыдущее бытие на небе, а завеса от крыльев с радостью ему подыграла. Птица был неловким, но обаятельным философом-третьекурсником, а Сэл – Салатиэль, если полностью – ангелом, и ангелом неудобным, вопрошающим и лезущим куда не стоит. Ру знал Сэла, а о Птице он мог узнать, только если подглядывал с неба – как они делали раньше вместе, пока их безобидный небесный стрим не зашел слишком далеко и Сэл не попал под раздачу, превратившись в иронично бескрылого Птицу.

– Я так скучал по тебе, – зашептал Ру, чуть приподнимаясь. Вопрос Птицы остался без ответа. Пальцы Ру на плече Птицы вздрогнули, его брови были жалобно сведены к переносице, и Птица почувствовал, какая между ними повисла тоска. Ру выглядел отчаявшимся, будто дорвался наконец до самого близкого человека – ангела? – а его никак не хотели принимать обратно, подвергая сомнению все действия.

– Почему ты тут?

Пару раз Ру открыл и закрыл рот в попытке что-то сказать, но каждый раз будто не мог подобрать верные слова. Какие уж тут верные слова, думал Птица. Скорее всего, все равно будет больно, как не бывает больно ангелам.

– Потому что ты все вспомнил, хотя не должен был, – выпалил Ру. Пальцами он сильнее хватался за Птицу, словно не хотел отпускать, и, может, правда не хотел, но от его ответа Птице почему-то стало не по себе. Нельзя просто так вспомнить о небе и продолжить жить с этим знанием как ни в чем не бывало. Небо любит беспрекословную веру, а не знание. Небо любит мучеников и жертвы, а любопытствующих всезнаек – не очень. Не зря познание было запретным плодом.

– Ру…

Птица покачал головой и отвернулся к стенке. В углу заметил кружево паутины, чуть подрагивающее от колебаний воздуха – это Ру и его ветра́ не успокаиваются даже тут, на земле, когда их хозяин почти идеально маскируется под человека, надежно упрятав крылья и нацепив на худощавое тело более-менее подходящую одежду. Снова повисло молчание, и в тишине Ру бессильно убрал руку с плеча Птицы, но с места не сдвинулся. Птица натужно ему улыбнулся и, развалившись, откинулся на стенку, сразу же пронзившую холодом его лопатки. Думать о небе стало тревожно и страшно. Вместо этого Птица посмотрел в упор на Ру и попросил:

– Хочу посмотреть на твои крылья. Пожалуйста, – тихо добавил он, вдруг смутившись, и отвел взгляд. Ру непонимающе нахмурил брови.

– Зачем?

Птица пожал плечами. Перед небесными санкциями хотелось хотя бы со стороны поглядеть на крылья, в которых не просто полет, но вихри и грозы. Крылья Ру Птице всегда нравились, возможно, даже больше, чем собственные, но о таком на небе говорить было не принято, как и о многом другом.

– Мои все еще бесполезны. – Он снова пожал плечами. – Не думаю, что когда-нибудь взлечу, а так…

На Ру Птица взглянул почти умоляюще, и тот сдался, поднялся на ноги, выпрямился, осмотрел комнату, выбирая, где бы встать, чтобы не повредить распахнутые крылья. За содержимое комнаты он явно не переживал – что ему пара-тройка снесенных полок и карниз, и так держащийся на одних соплях? Полки, шторы и книги были про жизнь людскую, а в ангельской вечности они были всего лишь бестолковыми артефактами человеческого быта – ни больше ни меньше. Птица внимательно наблюдал за движениями Ру: вот он расправил плечи, выдохнул, прикрыл глаза, а воздух вокруг него завибрировал в предвкушении ангельской благодати. Послышался трепет перьев в воздухе, заполнивший шумом все пространство. Ру открыл глаза. Они загорелись синим, как у самого Птицы когда-то, и в тот же момент за спиной Ру появились огромные крылья, воплотились в человеческой реальности. Они вздрагивали каждым перышком, двигались как будто сами по себе, и свет от них шел такой, что люстра в комнате казалась лишней. Вот ты какой, полет, думал Птица.

Он дотянулся рукой до выключателя, щелкнул им и погасил люстру. Через незашторенное окно первого этажа, кажется, можно было видеть все, и Птице не хотелось бы услышать странные комментарии от соседей или случайно смутить прохожих уж больно реалистично выглядящим косплеем. Затем он встал с кровати и подошел к Ру со спины. Перья в крыльях ангела затрепетали, узнавая Птицу. Ру обернулся, но взгляд Птицы поймать не смог – тот завороженно и совсем бесстыдно разглядывал крылья, почти касаясь их кончиками пальцев.

– Красивые, – прошептал Птица. Ру слышно выдохнул, зажмурился и отвернулся.

Крылья Ру отличались от крыльев Птицы: они были темные, местами отдавали синевой – такую глубокую, как небо перед грозой, – а где-то серели вихрями. Маховые перья были длиннее, но тоньше, «спортивнее», как они шутили на небе, и это помогало Ру лететь над землей низко-низко, так, как Птице не удавалось. Птица помнил эту свою небесную зависть, но он ни разу не обдумывал ее плотно, не позволял ей захватить себя: зависть все же не была добродетелью, тем более на небе. Сейчас Птица позволил себе это чувство, но оно было не злым, а горьким. Какими бы разными ни были их крылья и как бы Птице ни нравились крылья Ру, одно их сейчас отличало резко: перья Ру были наполнены светом и воздухом, трепетали полетом, а перышки Птицы стыдливо прятались под лопатками, повиснув тяжелым грузом и утягивая его к земле.

Птица не сдержался и дотронулся до маховых перьев ладонью. На секунду Ру напрягся, дернул головой, будто пытаясь остановить Птицу, но ничего не сказал. Птица продолжал свое исследование медитативно, медленно пропуская пальцы сквозь перья. Крошечные ворсинки на перьях, трепетавшие в воздухе, отзывались на его прикосновения, тянулись вслед за пальцами, почти оборачиваясь вокруг них. Ру мерно дышал, прислушиваясь к движениям за спиной, и иногда ежился, стоило Птице чуть сильнее зарыться рукой в перья. И правда скучал, думал Птица отстраненно. Маховые перья в крыльях Ру едва слышно звенели в радости. Крылья врать не будут.

Ничего говорить не хотелось, и Птица пытался отсрочить продолжение беседы. Его так и подмывало зарыться в перья лицом, вдохнуть полет и воздух, обнять Ру так крепко, как он только может. Не осознавая, что делает, он уже почти подался вперед, но голос Ру его остановил:

– Хватит, Птица, – прозвучало неуверенно, хрипловато.

Пальцы Птицы замерли, укутанные в перья. С места он не сдвинулся. Ру продолжил, все так же не оборачиваясь, но и не пряча крылья:

– Тебе надо вернуться. Я поэтому тут. Я так долго пытался пробиться к тебе, господи, – шмыгнул он носом. – Все ветерки, все дожди и все глупые голуби, которые кружили за тобой… Это все я был. Не мог же я просто так заявиться! На небе… они… они не разрешали очень долго. Думали, ну, раз ты обжился – то и живи. Завеса ведь вечная, если ее не трогать. Но я не мог так! Ты же не чужой мне!

Птица вспомнил всех подглядывающих с козырька подъезда голубей, которые курлыкали беспрестанно дни и ночи, пока он был дома, вытаптывали подоконник крошечными лапками, а потом взмывали лихо, стоило ему выйти на улицу. Он вспомнил все разы, когда ветер почти буквально его сносил, хотя он не был тростиночкой и комплексный обед на Старой Басманной за сто восемьдесят рублей пунктуально употреблял каждый учебный день. Сколько кепок и шарфов украли у него ветры, он и сосчитать бы не смог!

– И когда ты влез в эту тупую драку! Дурак! – продолжал Ру, все повышая и повышая голос. На Птицу он не смотрел: так было проще для них обоих. Птица же слушал, не пытаясь вставить и слова, а сам продолжал мерно наглаживать перья, будто собаку трепал за уши, успокаивая. – Ты тогда немножко соскользнул с земли, с жизни, перестал так крепко держаться и стоять на ногах. Я и влез к тебе с этими снами. Напрямую не мог. Ты так долго не замечал меня, не мог понять, я уже совсем отчаялся, а тут – драка эта!

Птица хмыкнул. Синяк на скуле все еще напоминал о себе, красовался фиолетовым. Сны, значит. Предсказуемо, но в духе Ру: тот со своими ветрами вряд ли бы явился сразу сам. Да что уж тут, Птица бы тоже так поступил – по заветам всех пророков и видений, кустов в огне и снов фараонов. Это был самый ходовой вариант, но одного Ру не учел: Птица на земле не то чтобы очень много думал о сакральном. Если бы не драка, потеря сознания, навязчивые картинки и вопросы, которые вдруг задели за живое, расколупав все дыры в сюжете его человеческой жизни, он бы еще долго барахтался, даже не беспокоясь, что что-то не сходится.

– А потом?

– А потом ты вспомнил. И они заметили, – как-то совсем жалобно произнес Ру, поникнув. Он чуть обернулся на Птицу, покосился на крылья и смущенно продолжил: – Спрячу их. Они совсем распустились при виде тебя.

Птица кивнул понимающе, выпустил перья из пальцев и немного отошел. Крылья Ру растворились в воздухе, а сам он пару раз свел и развел лопатки, будто пытаясь уложить крылышки поудобнее. Он оглядел комнату рассеянным взглядом, а затем подошел к кровати и уселся на нее, опершись на стену, как совсем недавно сидел Птица. Ру похлопал по месту рядом с собой, и Птица присоединился к нему. Молчание Птица нарушил первым, сам себе удивившись: на небе это Ру всегда был громким и уверенным, а Птица таскался за ним хвостиком. На земле Птица тоже не был идеалом бойкости, но рядом с Ру, особенно таким смущенным и нерешительным, Птица вдруг осознал, как крепко стоит на ногах. Может, это было мимолетным и проходящим, но в этот момент он чувствовал: если колебаться будет еще и он, они просидят до утра, так и не дойдя до небесной кары. Не то чтобы Птице мечталось узнать о сути, с которой Ру явился к нему будто на Благовещение, но ожидание выводило из себя и заставляло внутренности скручиваться в тревоге.

– И что теперь?

Ру замялся.

– Возвращайся, пожалуйста, Птица.

– Как?

– Ну… – Ру развел руками. – Сам понимаешь, они просто так тебя обратно не примут. Ты уж больно обжился на земле…

– Да у меня же и крылья никакие, Ру, – перебил Птица. – Я думал, если они высохли за три года, я смогу взлететь, но выяснилось, что от них сухих толку тоже мало… Нет в них полета, понимаешь. Я не знаю, что с ними делать.

– В этом и дело! Дослушал бы сначала. Есть испытания, ну, чтобы вернуть полет в крылья и вернуться самому. Все как любит небо, помнишь Авраама? Как мы тогда к нему заявились, веру проверяли, доброту, широту души, вот это все…

Авраама и миллион его испытаний Птица досконально не помнил, но от звука его имени он поежился, будто по старой привычке.

– А это не ему потом надо было сына в жертву принести?

– М-м-м… – Ру поджал губы, заглянув Птице в лицо. – Но в итоге-то нормально все кончилось, разве нет?

Он говорил об этом так обыденно и просто, как будто зачитывал список покупок, облокотившись о тележку в супермаркете. «Не тупи, это и была наша обыденность», – подумал Птица. Испытания веры, жертвы и проверки на небе были извечной рутиной, знакомой каждому ангелу. Иногда испытываешь ты, иногда – тебя. Испытывать людей было веселее: он вдруг вспомнил визит к Аврааму давным-давно, о котором упомянул Ру. Они тогда заявились к нему под видом бродяг в поисках крова и пищи – проверяли, добр ли он, гостеприимен ли, приютит ли их, видя в них всего лишь бездомных, нищих и грязных калек. Он приютил, пройдя испытание на ура, а они вдруг обернулись перед ним ангелами. Авраам был самоотверженным и полным веры, и вера эта была правильной, такой, какая была нужна небу. Авраам был готов на все.

Птица не был Авраамом.

– Что надо делать? – спросил Птица. Он почувствовал, как Ру пожал плечами, а потом прислонился к нему чуть плотнее.

– Ничего там страшного, Птица, на самом деле. – В голосе Ру, несмотря на показную беззаботность, чувствовалось напряжение. – Испытание водой, испытание огнем, испытание веры – ну, так-то они все про испытание веры, но просто так называются. Ты и сам ведь знаешь, ничего сложного. Все по нашей методичке, помнишь?

Ру тараторил, нервничая, и то и дело ссылался на их общее прошлое, хватался за него, напоминал о нем Птице. Птица почти не слушал, думая обо всех, кто эти испытания не прошел, – не похоже на «ничего сложного». Не все нюансы испытаний были отчетливыми в его памяти, но он точно помнил, как они с Ру втайне смеялись над теми, кто испытания не проходил. Казалось, все просто: вода, огонь, вера. Проще и не придумаешь. Это и правда было несложно, если ты парил в небесной вечности, без привязанностей и связей, сам по себе, но на самом деле – под чем-то высшим и более могущественным, чем ты. Верить было просто, когда не было другой опции. Нет, поправил себя Птица, не опции даже. Вера была простым компонентом его вечности, потому что в вечности больше ничего не было. В вечности был Ру, ветряной и легкий, но тогда об этом Птица старался не думать, погружаясь до кончиков перьев в ангельские дела и заботы и только иногда позволяя себе плыть против течения. Может, за это его и сбросили с неба? Или он все-таки сам упал?

Птица вынырнул из своих мыслей.

– Я знаю, в чем подвох, Ру. Все эти испытания можно пройти, только если искренне веришь. Думаешь, я не помню? В этом подвох.

Ру снова непонимающе нахмурился:

– Разве ты не веришь?

Птица пожал плечами.

– Хочешь чаю? – перевел он тему, вставая с кровати. Его охватило беспокойство, а сердце в груди билось с такой мощностью, будто пыталось вырваться на свободу – совсем как его крылья все эти годы. Птице отчаянно хотелось чем-то занять руки, вернуться в колею человеческой рутины, из которой его выбил визит Ру. Что делать дальше – он не представлял.

На улице светало, было почти пять утра. Таинство ночи постепенно разрушалось, и Птица понял, что не спал всю ночь – снова. Он чувствовал себя странно: мозг соображал медленно, с трудом формулируя четкие мысли. При этом Птица чувствовал, что стоит ему сейчас лечь, он не уснет и будет думать маниакально: о небе, о Ру, о предложении испытаний, снова о небе, снова о Ру, его крыльях и о том, как мягко ощущались перья между пальцами.

– Чай, – повторил Птица, протягивая руку Ру. Тот все еще непонимающе сидел на кровати. – Давай, вставай.

Ру поддался на уговоры, ухватился за руку Птицы и поднялся на ноги. Птица двинулся на кухню, обходя острые углы и барахло на паркетном полу. Ру шел за ним след в след, Птица это чувствовал.

– Чай… – под нос себе пробормотал Ру. – Зачем? Какие же странные люди.

Птица улыбнулся краем рта и еле слышно хмыкнул. Сам он любил чай, пожалуй, даже слишком. Он заваривал его, когда нервничал и когда не знал, чем заняться, когда скучал и когда мерз – осенью, пока не включили отопление, и весной, пока солнце еще не успело прогреть квартиру. Во время экзаменов ему казалось, что он состоит из чая: так много и часто он его пил.

На кухне Ру замешкался, не зная, куда себя девать в тесном полутемном пространстве. Он беспомощно оглянулся по сторонам, взглядом натыкаясь на пыльную хлебницу без единого кусочка хлеба в ней, вскрытый пакет бубликов, подгнивающие яблоки на столе, россыпь пакетиков кофе три в одном, неаккуратно запихнутых в чашку. Птица проследил за его взглядом, вдруг смутившись своей несуразной квартиры и человеческой жизни. Он неловко потер шею сзади и пробормотал:

– Эм-м-м, не обращай внимания на все это. – Он описал пространство рукой. – Не ждал гостей, потом приберусь.

Ру окинул его взглядом, всем видом будто задавая вопрос: что, Птица, на небо не собираешься? Птица помотал головой, стараясь выкинуть из головы собственные проекции насчет Ру. Тот все еще неловко стоял посреди кухонного бардака. Птица не выдержал, взял его за плечи и аккуратно усадил на табуретку около стола. Тот дернулся, но остался сидеть, в конце концов подобрав под себя ногу и продолжая наблюдать за другом. Птица включил лампу рядом с вытяжкой, поставил чайник на плиту и обернулся к Ру, опершись о кухонный островок.

– Зачем чай? – все-таки спросил Ру.

Птица пожал плечами:

– Перенервничал.

– Чай тебя успокоит?

– Не думаю.

Они замолчали. На плите начинал бурлить кипятком чайник, вздрагивая и выпуская плотный белый пар.

– Птица… – снова начал Ру. – Ты вернешься?

Тот не ответил. Засвистел чайник, заставив их обоих вздрогнуть. Птица выключил конфорку, залил чайные пакетики кипятком и протянул одну кружку Ру:

– Сахар?

– Ты меняешь тему. Ты раньше так не делал, – укоризненно произнес Ру, но дымящую паром кружку из рук Птицы принял, даже не обратив внимания, какой горячей она была.

– Я раньше и чай не пил, и вот мы здесь. – Птица поставил свою кружку с чаем на стол, а сам уселся на табуретку наискосок от Ру. Места было мало, они то и дело соприкасались коленями и лодыжками под столом, пытаясь удобнее поставить ноги.

– Шпала, – пробормотал Ру, снова натыкаясь на ноги Птицы.

Птица улыбнулся. Они продолжали танцевать вокруг небесной темы, пили чай, хотя Ру и не сразу понял, в чем прелесть дымящейся пахнущей цветами коричневатой жидкости. Птице казалось, что, стоит им договорить, все рассыплется и рухнет. Окончательно посветлеет на улице, а Ру упорхнет, оставив Птицу один на один с принятым решением. Птица пока не был готов, поэтому чай пил медленно, иногда дуя на горячую поверхность воды.

Чай, в отличии от неба и Ру, был не вечным.

– А у меня есть выбор? – спросил он наконец.

Ру не сразу понял, о чем он.

– Выбор? – переспросил он.

– Что будет, если я не стану… проходить это все? Воду, огонь?

Ру тяжело вздохнул, отставил в сторону чашку:

– Тогда все исчезнет.

Птица непонимающе нахмурился.

Ру рассказал ему все. Защитная завеса от крыльев не была волшебным зельем, которое только подтерло бы Птице память о небе, она и правда защищала: от непонимающих и косых взглядов, лишних вопросов, случайных яркостей, напоминающих о небе, – не дай боже ему вспомнить! Завеса скроила ему человеческие документы, и каждый, кто эти документы видел, не сомневался в их подлинности, хотя все буквы, отпечатанные в паспорте, СНИЛСе, на карточке полиса, дислексично расплывались в глазах пытавшихся их прочесть. Завесу это не смущало. Она создавала обманку, и люди видели в документах Птицы то, что им было нужно, и вопросов не задавали. Завеса построила Птице быт: поселила в квартиру, запудрила сознание ее хозяевам, заставила их поверить, что Птица – обычный студент, за съемную однушку которого платят благонадежные родители. Хозяев квартиры Птица ни разу не видел, они его – тоже. Завеса умела прятать надежно, пока ты платишь ей тем же – прячешься, не высовываешься и небо видишь, только подняв голову по дороге в бар с друзьями. Стоило Птице вспомнить небо, завеса начала разрушаться – Птица тут же вспомнил, как на его глазах имя в краснообложном паспорте, который он едва успел вытащить из куртки, осыпалось пеплом ему в руки, а он ничего не смог с этим сделать.

Дальше продолжится в том же духе, говорил Ру. Он говорил это отчаянно, переходя иногда на шепот, протягивая руки к Птице, сводя тонкие брови к переносице. Его слова звучали так, будто он не верил, что до этого разговора и впрямь дошло и ему приходится быть тем, кто в итоге прямо, без красивых метафор и обещаний заявляет: у Птицы выбора нет. Если он хочет обратно человеческую жизнь и завесу, завеса сотрет ему память, и он снова окажется в вечере, когда они с Ильей пошли в Яму, а напоролись на драку. «Но Надя!» – думал Птица. Если он вернется в тот вечер, Надю он не встретит, потому что даже не будет знать, что ее надо искать.

Если он хочет обратно на небо, в прежнее бытие, застывшее в бесконечности, нужно проходить испытания – воду, огонь и веру, как бы ни трансформировала их небесная братия. Вариант не ввязываться в небесные игры и при этом сохранить память тоже отпадал. Завеса не терпит зазнаек, сказал ему Ру виновато, кусая губу. Хочешь человечность и крылья одновременно? Завеса разрушит все остальное. Все продолжит испаряться – документы, карточки, подтертые воспоминания о Птице близких и далеких, пока он не останется ни с чем, превратившись в забытого бродягу без единой связи что с землей, что с небом.

– Чушь какая-то, – произнес в итоге Птица, весь вскинувшись. – Как же так можно?

– А то ты не знаешь небо, – со вздохом ответил ему Ру. – Ты прав, у тебя нет выбора. Точнее, выбор есть, но выбирать особо не из чего. Мне жаль, Сэл.

Птица вздрогнул всем телом.

– Не уверен, что это все еще мое имя. – Он внимательно посмотрел Ру в глаза. Тот не шевелился, не отводил взгляд. – Хорошо, я согласен. Расскажи мне о небесных причудах.

глава 7 доверие

Ру рассказал, что завеса продержится еще месяца два, обрастая случайными по серьезности прорехами, а потом испарится окончательно, оставив Птицу ни с чем, если тот так и не приступит к ангельским испытаниям. Что рухнет следующим – Птица не знал, но отчаянно надеялся, что память его друзей о нем будет последней в этой цепочке. Два месяца без паспорта он еще протянет, а вот без Ильи – вряд ли. «Без Нади тоже не хочется», – ненавязчиво прозвучал голос в его голове. Птица сидел на кухне и смотрел в окно, а в глубине души надеялся, что все – сон, выдумка или неудачная шутка из давно закрытого юмористического шоу на федеральном канале.

Об испытаниях Ру не сказал почти ничего толкового, но Птица ни капельки его не винил. Он и сам знал, что «ангельская база», как назвал тройку испытаний вода-огонь-вера Ру, трансформировалась от персоны к персоне и никогда не была одинаковой. «Они сами тебя найдут, тебе нужно только согласиться и – довериться», – сказал ему Ру. Птица слушал его, а сам чувствовал себя ужасно жалко и несчастно. Страх топтался по нему изо всех сил, прыгал с плеча на плечо, колко тыкал в худые ребра и заставлял дергаться от малейшего звука. Всего было слишком много.

Ру упорхнул, когда на улице уже вовсю светило солнце, напоследок бережно тронув Птицу между лопатками – прямо там, где прятались крылья. От его ладони по телу Птицы разлилось тепло, просочилось светом во все конечности, а крылья на минуту стали легче и воздушней. Птица с благодарностью оглядел Ру, будто запоминая, как тот выглядит, – на всякий случай. «Все получится, Птица, – почти ласково сказал ему Ру, убирая руку. – Вода тебя вытолкнет, только сначала в нее надо упасть». Потом испарился, оставив Птицу в недоумении. Птица покачал головой и пробормотал себе под нос: «Дурацкие ребусы».

Фыркнув, он поплелся в комнату и без сил рухнул на кровать. В этот день он смог только с трудом встать и покурить в открытую форточку на кухне. Голуби все так же теснились стайками на жестяном отливе за окном, курлыкали беспрестанно, лупя глаза-бусины на Птицу, когда тот выдыхал вверх дым, прислонившись к подоконнику. Птица не был уверен, это обычные голуби или посланники Ру, которых тот отправил приглядывать за непутевым недоангелом-перечеловеком Птицей. Мысли нерешительно метались, тормоша его беспокойную голову, а иногда больно попадая в сердце.

Дни были тихими, вязкими и медленными. Ночи были взмахами крыльев, трепетанием перьев и снами о небе. Он скучал и тонул в этой тоске, спал урывками, иногда в темноте раскрывал за спиной крылья и тихо касался огромных перьев, беспрестанно смотрел на них, но крылья не становились легче, и Птица продолжал думать об изящной воздушности, которую почти не помнил. Он прятался в крыльях, представлял, будто вернулся на небо, где ему не надо ни спать, ни есть, а можно только быть и верить. Сейчас он не был уверен, что верит.

Два-три раза в день ему писала Надя – присылала в телеграм фотки своей меловой ботаники. Во дворе она подписала каждую незабудку и каждое кленовое деревце, но Птица не видел этого, потому что не мог себя заставить выйти из дома. На автомате и почти не задумываясь, он ел, принимал душ, продолжал бездумно покуривать в форточку и даже собрался с силами и перестелил постель, но на большее его не хватало. Он так и не ответил ни на одно сообщение от друзей. Лиза стала писать реже. Илья упорно пытался дозвониться.

Птица ничего не понимал и знал, что ничего не понимать было очень по-человечески, но никак не по-ангельски. Назвать себя ангелом он тоже больше не мог. Да, крылья, но кому они нужны вот такими – тяжелыми, грязными и неподъемными? Он любил их, любил, но часть его хотела о них забыть. Знание, что крылья есть, но он не может взлететь на них без всяких условностей и испытаний, причиняло ему такую боль, какой он никогда не испытывал – ни на небе, ни на земле. На небе вообще не было боли, думал он. Только эфемерная бесконечность, разбавленная редкими неудачами.

Все дни он молчал, и с каждым новым днем ему чудилось, что это безмолвие толстым слоем черной краски обволакивает его сердце, которое становится таким же тяжелым, как его бедные крылья. «Может, позвонить Наде?» – думал он, но не звонил, находя миллион отговорок. Он вспоминал о первомае, встреченном с Надей на лавочке во дворе, и о том, как легко он тогда себя чувствовал. Он хотел этой легкости, но она не возвращалась, когда он хмуро слонялся по своей крошечной квартире, а в его голове проносился ураган вопросов, задать которые было некому. Даже Ру вряд ли смог бы ответить. Всего снова было непомерно много – звуков, мыслей, воспоминаний, тревоги. Он понял кое-что о человечности: если обратить на нее внимание, она становится слишком громкой. Его человечность, больше не прикрытая сонной завесой, кричала во всю глотку.

Громче кричал только Илья в девять утра под окнами, распугивая стайки голубей на козырьке подъезда. В середине майских выходных он не выдержал обета молчания и настойчивого игнорирования и пришел к Птице сам.

– Птица-а-а-а-а!

Тот, опять баюкающий свои крылья, лежа на свежих простынях, поморщился и зажмурился изо всех сил. Крылья коротко встрепенулись. «Надеюсь, он не увидит», – подумал Птица, на секунду жалея, что живет на первом этаже и постоянно пренебрегает занавесками. «А может, было бы лучше, если бы увидел?» От этой мысли он отмахнулся.

– Птица, я знаю, что ты дома! – послышалось опять, в этот раз вместе со стуком по железному подоконнику. Птица бессильно уткнулся лицом в матрас: «Черт!» Он тяжело выдохнул, спрятал крылья, ощутив, как они кольнули в спине, и вытащил себя из кровати. Он подошел к окну и, увидев Илью с грандиозной упаковкой йогуртов, поднятых над головой на манер героя Джона Кьюсака из фильма «Скажи что-нибудь», закрыл лицо рукой в фейспалме. Илья, заметив Птицу, так радостно замахал упаковкой, что чуть было ее не уронил.

– Ну чего ты орешь? – жалостливо протянул Птица, приоткрывая старое окно с облезшей деревянной рамой. – Ты в домофон позвонить не можешь?

Брови Ильи взлетели вверх, он опустил йогуртовое сокровище и неловко взглянул на Птицу.

– Я не помню номер твоей квартиры, – признался он.

– Господи. – Птица поджал губы. – Пятьдесят три вэ.

Илья, перехватив упаковку одной рукой, показал ему большой палец в знак одобрения и побежал ко входной двери в подъезд. Через секунду уже пищал звонок домофона, а в следующий момент Илья, спотыкаясь, ввалился в квартиру. Птица не удосужился включить свет в прихожей, просто стоял, прислонившись к стене в коридоре, и смотрел, как его друг пытается скинуть кроссовки, не уронив при этом йогурты.

– Это вместо бумбокса? – спросил он, кивая на обернутую в пленку упаковку.

– А что, хочешь, чтобы я в следующий раз притащил бумбокс? Я могу, ты только Лере не говори, – ухмыльнулся Илья и подмигнул Птице. Тот закатил глаза и прошел в кухню, поставил чайник на конфорку.

Илья последовал за ним, поставил йогурты на стол и оглядел Птицу с ног до головы. Несмотря на его веселую браваду, Илья беспокоился за друга, и весьма потрепанный внешний вид Птицы никак не внушал ему доверия. Птица стоял спиной к Илье, не решаясь начать разговор и пока не находя в себе храбрости отвечать на вопросы, которые висели между ними. Он знал, что выглядит так себе, несмотря на автопилотные «заботы» о себе в виде нерегулярных обедоужинов и умываний: футболка с растянутым воротом болталась на нем, как на скелете из школьного кабинета биологии, в ней было удобно выпускать на волю крылья, но выглядела она объективно печально. «Прям как я», – подумал он.

– Чай, кофе? – спросил Птица, все еще не поворачиваясь к другу.

– Чай, – чуть помедлив, настороженно ответил Илья. – Три сахара.

– Жопа не слипнется?

– Вот и проверим.

Птица заварил им обоим чай, добавив в свой все же поменьше сахара, и, молча поставив кружки на стол, уселся на табуретку около окна. Наискось от него у ледяной батареи сидел Илья, ковыряя полиэтиленовую упаковку с йогуртами и не поднимая взгляда. Птица краем глаза отметил, что Илья притащил его любимые ягодные йогурты – беспроигрышный вариант, чтобы подлизаться к лучшему другу, вдруг упавшему на дно отчаяния. Они это уже проходили: Птица пропадал и закрывался в квартире, а Илья настойчиво до него докапывался. Схема рабочая, вот только поводы обычно были не такие весомые.

Подтянув к себе ногу в дырявых спортивках и обняв ладонями кружку чая, Птица откашлялся, посмотрел на Илью и, будто идя на гильотину, громко выдохнул:

– Ну, давай.

На кухне повисла тишина. Птица с Ильей некоторое время просто смотрели друг друга, их взгляды бегали, силясь предугадать, куда заведет разговор. Чем дольше они молчали, тем яснее Птица понимал, что стоит Илье задать вопрос – и он ответит правду. Он вдруг осознал, что тяжелее крыльев для него было молчать, не имея возможности сказать лучшему другу, что с ним происходит. Ему все еще было ужасно страшно, и мысль, что все три года жизни на земле были ловушкой и ложью, не давала покоя, коварно расковыривая сердце, но Илья был его лучшим другом, и он был настоящим, материальным, сидел вот рядом, продолжая мучить полупрозрачный полиэтилен, и терпеливо всматривался в его лицо. Это было реальным, и это было по-человечески.

– Что бы у тебя ни случилось, ты не обязан мне ничего рассказывать, но еще ты не должен проходить через это один, – твердо произнес Илья, нарушив молчание. Птица ошарашенно сдвинул брови к переносице. Такой реакции он не ожидал, уверенный, что Илья станет настойчиво выпытывать у него, что стряслось.

У него внутри вдруг стало очень тепло, когда тяжелое сердце запульсировало нежностью через толстый слой черной краски. «Это тоже человеческое?» – думал он, продолжая вглядываться в лицо Ильи.

– Ты помнишь, как мы познакомились? – спросил Птица.

К его удивлению, Илья пожал плечами, мол, дурак, да как такое забудешь, и ответил:

– Конечно. Мы с Лизой пошли в поход в лес, а под утро нашли тебя, еле живого. Испугались страшно, но помочь-то надо. Подумали, что с тобой приключилось что-то ужасное, довезли до Москвы и прямиком в больницу. Можно было, конечно, оставить тебя где-то под Тверью, и пусть врачи сами разбираются, но ты был таким потерянным, что я не смог, уговорил Лизу. Ну и вот.

Это было правдой, но Птица пытался понять, какие несостыковки подкорректировали его испарившиеся крылья.

– Тебе не показалось странным, что я потом ни разу не говорил, что делал в лесу?

– Ты сказал, что упал, и я видел, что ты в совершенном раздрае. Ну, в итоге маньяком ты не оказался, так что, думаю, я правильно поступил, что помог, да? – Илья с улыбкой пнул Птицу в лодыжку. Птица неуверенно улыбнулся в ответ. – Почему ты резко про это вспомнил?

– Я как будто вспомнил все, после того как мне в Яме тот мужик вдарил. И после того как встретил Надю, – сказал Птица.

– Надю? – непонимающе уставился на него Илья. Птица смущенно пропустил руку сквозь лохматые волосы.

– Надю… – улыбнулся он, опустив взгляд. – Оказалось, мы соседи. Она нас старше на пару лет, если считать, что время не является иллюзией.

Илья рассмеялся.

– Ну ты даешь, Птица.

Тот пожал плечами, все еще улыбаясь. Его сердце продолжало пульсировать нежностью, а голова прояснилась. У него оставался только один вопрос.

– Илья, – начал он. – Когда ты нашел меня в том осиновом подлеске, ты не видел чего-то необычного, странного?

– Кроме шокированного и голого тебя? – Он на секунду замер, припоминая. – Это глупо, может, но…

– Что?

– Мне показалось, будто ты сиял, ладно? Я знаю, звучит, как будто у меня что-то не так с головой. Ты лежал там совсем один, но у меня не было ощущения, что ты и правда один. Было чувство, как будто кто-то или что-то есть рядом, а потом оно исчезло. Скорее всего, я сам испугался: не каждый день находишь в лесу человека. Но я рад, что так вышло, Птица. Ты немножко отбитый, но ты наш отбитый.

Птица потер переносицу, огромными улыбающимися глазами глядя на Илью. «Вот бы не разреветься», – отстраненно подумал он.

– Спасибо, что ты рядом, – сказал он вслух. Илья подался вперед, потрепал его по волосам и произнес:

– Ты только не пропадай, Птица. Куда ж мы без тебя.

Сейчас у него не получилось рассказать всю правду, но когда-нибудь, он думал, получится. Сердце Птицы на мгновение стало гораздо легче его укромно спрятанных метафизических крыльев.

глава 8 лосиный остров

Надя Н

15:34

поехали в лес, Птица

Сообщение от Нади на экране заблокированного телефона еще минут десять выдерживало пристальный взгляд Птицы. Он никак не мог решиться собрать себя для ответа и зайти в телеграм. Май зеленел, пах черемухой, иногда сверкал грозами, а Птица по-прежнему вылезал из дома исключительно до магазина и обратно. Он потихоньку начал отвечать на сообщения друзей, привыкая не чувствовать себя фальшиво, и даже приучился по вечерам болтать по видеосвязи с Ильей, который укатил на дачу со своей девушкой Лерой. Он знал, что Птице нужно время, и предусмотрительно его не трогал, но регулярно писал и звонил, когда у того было настроение.

Птица перестал выпускать крылья, и, спрятанные, они теплом обдавали его спину, что бы он ни делал. Это должно было поддерживать, не дать забыть, кто он есть, но он чаще ловил себя на том, что ощущение крыльев за спиной его раздражает, как будто напоминая о его нелепом падении. «Да ну, подожди, – говорил он себе. – Крылья-то не сгорели, на них просто не взлетишь пока. Давай, пожалуйста, подумаем над испытаниями? Может, уже совсем скоро окажемся дома, на небе».

Но такие уговоры работали все меньше, дело не двигалось, а злость на небеса росла. Никому он там не нужен, и никто не заметил бы его отсутствия, не вспомни он сам о прежнем бытии. Зато тут, на земле, кто-то о нем беспокоился – Илья, Надя, Лиза и даже Лера-искусствоведка. Часть его крамольно думала, что он не заслуживает подобной заботы, и поэтому он продолжал сидеть дома, не желая ни с кем встречаться. Он не знал, чего ждать от встреч. «Вдруг я опять все забуду? Или вдруг скоро придется возвращаться наверх?» – размышлял он. Глупо пытаться опять играть в жизнь, если круглосуточно держишь руку на пульсе в надежде взлететь.

Его телефон опять пиликнул:

Надя Н

15:47

уверена, ты ни разу не был в Лосином острове

В конце сообщения интригующе подглядывал эмодзи с улыбающейся Луной. Птица со смешком выдохнул – она была права, в Лосином острове он еще не бывал. Улыбаясь себе под нос, он вдруг решил, что от одной встречи ничего не теряет, и быстро напечатал в ответ:

птица

15:48

мб покатаемся там на великах?

Надя Н

15:48

давай!

В Лосином острове на севере Москвы они оказались вечером следующего дня, взяв напрокат велосипеды. Птица с удивлением таращился на зелень вокруг – высокие деревья, заросшие травой прогалины, целое одуванчиковое поле. Майская теплынь поражала – стоило проторчать дома неделю, как весенний мир поменялся до неузнаваемости, одеваясь в зеленые листья.

Ничем не отличаясь от других велосипедистов, Надя и Птица смеялись и радостно катались наперегонки по многокилометровым ровным дорожкам, которые с двух сторон были окружены полем. Теплый ветер обнимал их, трепал волосы, залезал за ворот футболок и шалил, как только мог. Птица был не против, он с радостью раскрывал руки навстречу ветру, отнимая их от руля.

– Выпендрежник! – весело кричала Надя, обгоняя его и улыбаясь.

Выиграть эту гонку Птица даже не пытался – он представлял, что летит, а ветер с удовольствием ему подыгрывал. Он снова чувствовал легкость – на сердце и в беспокойной башке – и хвалил себя за то, что согласился на лесную авантюру с Надей. Птица знал, что эта легкость закончится, но хватался за нее, пока мог.

– Может, сделаем перерыв? – крикнула ему Надя, замедляясь.

Птица кивнул:

– Давай.

Они остановились у поваленного каштанового дерева, которое лежало в поле справа от них, указывая стволом на шумящий подлесок. Птице подумалось, что это такой портал между асфальтированными велосипедными дорожками и дикой лесной чащей и они с Надей сейчас находятся на перепутье, как будто в междумирье.

– Как Лес-между-мирами у Льюиса, – подсказала ему Надя, ставя велосипед на подножку. Она обессиленно опустилась на траву, прислонившись спиной к каштановому стволу.

– Точно.

Птица сел рядом с Надей, закрыл глаза и подставил солнцу лицо. За несколько солнечных часов оно и его открытые предплечья успели покрыться веснушками. Какое-то время они сидели в тишине, отогревая околевшие за зиму кости и ни о чем не разговаривая.

У Птицы в голове были теплый майский ветер и забытое ощущение полета – эти моменты он бережно сложил в коробочку в своем сознании и аккуратно поставил на полку в мысленной библиотеке – так, чтобы было видно в ту же секунду, как он оказывался между стеллажами с воспоминаниями. Ветреная голова была приятно пуста впервые за несколько дней, и Птица наслаждался, глубоко дышал без лишней тревожности и улыбался как будто сам себе, но на самом деле согревающему солнцу, которое медленно катилось к закату и подсвечивало рыжим верхушки сосен.

– Спасибо, что вытащила меня, – сказал он, поворачиваясь к Наде. Девушка улыбнулась в ответ:

– Мне показалось, тебе необходимо проветриться. От тебя веяло нервозностью даже через сообщения.

– Ты слишком хорошо это уловила, – неловко промямлил он.

– Просто обратила внимание, вот и все.

– Не все обращают внимание.

– Птица, не пытайся сделать из меня особенную, – усмехнулась Надя. – Все обращают внимание, если ты позволяешь им это сделать.

Побежденный, Птица в защитном жесте поднял руки, улыбаясь.

– Виноват. Я не очень разбираюсь в жизни, – вдруг сказал он.

– Да никто не разбирается.

– По тебе не скажешь, – с какой-то завистью в голосе произнес Птица, обнимая колени и опуская на них подбородок.

– Я тоже ничего не знаю о жизни. И никто не знает, – ответила Надя, бездумно пропуская между пальцами траву около поваленного дерева. – Я просто позволяю жизни со мной случиться.

Птица нахмурился. Если люди тоже не знают, как жить, – кто знает? Ерунда какая-то.

– Мне тяжело просто позволять жизни со мной случаться, как ты говоришь. Я не понимаю, как это делать и не бояться. Мне вообще жить тяжело, – потупив взгляд, признался Птица. Он вдруг почувствовал, как его крылья стали жечь между лопаток.

– А никто не обещал, что будет легко. Но, я думаю, оно того стоит.

– Этого тоже никто не обещал, – резонно заметил Птица.

– Верно, – краем губ улыбнулась Надя. – Но, мне кажется, нам остается только делать то, что люди умеют лучше всего.

Птица вопросительно поднял на нее голову. Надя подалась к нему, коснулась руки и, как секрет, поведала:

– Мы работаем с тем, что есть. И тихо, шаг за шагом, все становится так, как должно быть. Это то, во что я верю, по крайней мере. – Она пожала плечами.

Птица слушал, обхватив руками колени. Надя продолжила неспешно говорить.

– Поэтому я никогда не загадываю желаний – ни на дни рождения, ни на падающие звезды. Не всегда то, чего мы хотим, – это то, что нам нужно, – сказала она. – У падающих звезд я прошу только одного: пусть все будет так, как должно быть. А я буду бережно к себе относиться и жить – иногда громко, осознанно, а иногда, когда не вывожу, потихоньку, день за днем. И все образуется. Возможно, не так, как я думала, но так, как нужно.

Птица не отвечал, обдумывая Надины слова. Вспомнив все, он так усиленно грезил о небе и неуверенном невесомом будущем, что совсем забыл о какой-никакой, но жизни, которая у него была. Предыдущие годы все еще казались ему фальшивкой, странной и больной игрой в «Симс» или геометричное лего, где он сам был несуразным персонажем, но ему не пришло в голову попробовать еще раз – в этот раз с воспоминаниями.

Он мечтал о небе и одновременно ненавидел его за то, что оно сначала бросило его, а потом подкинуло нелепые задания в качестве условий возвращения. Со временем он начал понимать кое-что еще. Там, где ангелы его бросили, пренебрегли им, люди – эти неуклюжие безнадежные человеки – помогли ему подняться на ноги. Люди – это все, что у него было, даже когда он невзначай подглядывал за ними с облаков. Они ничего от него не требовали и не просили доказательств, что он достоин их помощи. Они только ежесекундно вопрошали и, сами того не зная, обращались к нему, но Птица это понимал, потому что все, что он делал сам, – это задавался вопросами и искал ответы. Это было по-человечески.

А еще люди, подумал Птица, обладали качеством, которое было недоступно его пернатым коллегам: им было совершенно плевать на его крылья и они, как никто другой, умели просто быть рядом, когда это нужно больше всего.

* * *

На следующий день Птица ушел в академ, хотя боялся, что завеса, так быстро покрывшаяся зияющими дырами, подведет в самый неудобный момент. Его университет мало кого отпускал просто так, но завеса помогла, укрыла его своей мантией удачливости, и академический отпуск ему дали без лишних вопросов. К этому его подтолкнула Надя, сказав, что, если он не может сейчас думать о ненаписанной курсовой по «Федону» и просроченных эссе по эсхатологии, это нормально и он может дать себе столько времени, сколько потребуется. Птица не был уверен, для чего ему нужно это время. Он приобрел привычку бесцельно бродить пешком по Москве, то ли прощаясь, то ли знакомясь с ней заново, и параллельно думал о воде, огне и вере, так и не понимая, с чего начать. Иногда Птице мечталось, чтобы время кончилось само и ему не нужно было думать об испытаниях, завесе и ангелах. Он не хотел ничего решать и выбирать из опций, ни одна из которых не виделась ему хотя бы относительно неплохой. Ему хотелось, чтобы все стало как раньше, но он знал, что так уже никогда не будет. В своей панической суетливости и со своими тревожными руками, пропахшими сигаретами, он очень подходил Москве – та мигала светофорами на ночных перекрестках, сверкала мокрым асфальтом после весеннего дождя, наперебой предлагала ему услуги тарологов и флористов, пихая в ладони цветные рекламные бумажки. Такую Москву Птица любил, ей Птица был под стать. Помыслить себя вне этого суматошного города с каждым днем было все сложнее.

Илья и Лиза изнывали на парах, судорожно дописывали курсовые, переписывались с научниками в три часа ночи в ненавистном мессенджере фейсбука и лагающей аутлуковской почте. В общем чате то и дело мелькали мемы с грустными, не вывозящими котятами и надежды куда-нибудь уехать всем вместе, как только этот ученический кошмар закончится. Птица на сообщения реагировал редкими стикерами с собачкой-силачкой, которая словно не только сдала курсовую, но и уложила на лопатки комиссию по защите работ.

Надя уехала в Изборск завершать четверть с третьеклашками, но обещала обязательно вернуться летом – продолжить свою меловую ботанику в каком-нибудь новом для нее районе Москвы и обязательно провести Птице экскурсию по лучшим, по ее мнению, кофейням третьей волны в центре города. Птица в кофе не разбирался – растворимая химозная штукенция из пакетиков три в одном была ему в самый раз, и он не пытался узнать больше, но Наде удалось переманить его на сторону кофе из турки. Если бы Птице предлагали новые легкие крылья взамен тяжелых старых каждый раз, когда у него выкипал кофе, пачкая всю плиту, он бы уже давно улетел на небо. Ха! На досуге он придумывал подобные крылатые шутки и жалел, что нет какого-нибудь стендап-проекта для упавших недотеп, а то он точно стал бы микроселебрити.

Птица собрался с силами и убрался в своей захламленной квартире чуть ли не впервые за все три года жизни тут. Он задавался вопросом: когда перестанет действовать завеса от крыльев и настоящие арендодатели заявятся за квартплатой, которую он ни разу не платил? Он надеялся, что, если такой момент и произойдет, это будет еще очень нескоро и он успеет что-то сделать со своей жизнью, чтобы не зависеть от завесы – или улететь.

Он не раскрывал крылья с того самого визита Ильи: боялся увидеть их снова серыми и почувствовать груз за спиной. Ему хватало груза на сердце, поэтому крылья оставались спрятанными, а он иногда сидел на кровати, обняв себя руками, косился за спину измотанным взглядом и представлял парящую белоснежность.

Где-то под конец мая, когда он стоял и курил в распахнутое окно, ему в голову закралась крамольная и страшная мысль: «Если бы сейчас крылья оказались легкими как перышко, ты бы улетел? Без условностей, без испытаний?» В ужасе и совсем тихо, выдыхая дым, Птица вдруг честно сказал себе: «Совсем не уверен, что улетел бы. Меня там никто не ждет».

Он застыл, затушил сигарету и забрался на хлипкий подоконник. В растерянности прокручивал эту мысль в голове по кругу, пока совсем не выдохся и не запутался в своих чувствах. Птица думал о Ру и небе, о голубях за окном, которые, после его внутренних признаний, вдруг закурлыкали будто протестующе. Он ощущал себя странно, но, когда он признался самому себе в нерешительности и противоречивых чувствах насчет неба, ему стало чуть легче дышать. Части его казалось, что причина всего лишь в свежести еще не нагревшегося утреннего воздуха, но другая, более искренняя и одновременно жесткая его часть, задумалась: вдруг Надя была права и все, что от тебя требуется, когда ты совсем не вывозишь эту жизнь, – это двигаться медленно, шаг за шагом, относиться к себе нежнее и позволять жизни случаться?

Заботиться о себе было непросто, но постепенно он учился обращаться за помощью – к Илье или Наде, когда чувствовал, что поступает с собой нечестно или вовсе жестоко. Птица думал, что умение просить о помощи всегда было одним из человеческих качеств, которые он не понимал, находясь на небе. Он был уверен, что всегда может справиться один – он же, как-никак, ангел! А вот наблюдать за людскими потугами и сомнениями, пока те с трудом брали себя в лапки, было увлекательно. Кто ж знал, что на самом деле требуется куда больше храбрости, чтобы обратиться к близким, когда тебе тяжело, чем героически страдать одному. Иногда ему не надо было ничего говорить – его понимали с полуслова, и в груди Птицы разливалась нежная благодарность.

глава 9 каникулы

Курилка около университета в неделю защит курсовых и дипломных работ бурлила и вибрировала тревожностью. В студенческих голосах слышалась паника – она сигаретным дымом обволакивала двор, клубилась и забивалась в легкие, завязывала в узел кишки, основательно на них потоптавшись. Защиты, как и все похожие публичные выступления, где надо что-то кому-то доказывать, Птица не любил: он мямлил и мычал в попытках сказать связные предложения и покрывался красными пятнами от смущения, даже если был уверен в своей работе на сто сорок шесть процентов. Такой уверенности, правда, у него почти никогда не было, но он знал наверняка: и она бы не помогла меньше обливаться потом, пока стоишь у проектора и нелепо тыкаешь тупым карандашом в слайды, слепленные на коленке за пару часов до.

В этот раз защиты шли без Птицы, а сам он, козыряя академом, сидел на ступеньках около входа и курил. Хвастаться карточкой академотпуска ему нравилось: проходящие мимо сокурсники спрашивали, когда он защищается и кто у него в комиссии, а Птица лишь пожимал плечами. В другой раз, говорил он им, а про себя думал: или уже никогда. Сокурсники вздыхали, называя его везунчиком, сжимая в руках папки и распечатки, а потом шли дальше, исчезая в пасти университетского корпуса.

Птице хотелось бы рассказать кому-то о небе так же легко, как об академическом отпуске. Есть ли телефон доверия для падших ангелов? Он хмыкнул себе под нос, покачал головой. Сигарета истлела в пальцах до фильтра, и Птица поднялся со ступеней, чтобы ее выбросить, отряхивая штаны от июньской пыли. Илья должен был выйти минут двадцать назад, но то ли комиссия ухватилась за него щупальцами дополнительных вопросов, то ли он, на радостях сдачи, решил устроить жаркий мейк-аут в университетской библиотеке с своей искусствоведкой Лерой, которая, как понял Птица, обещала ждать Илью около аудитории. Защиты у факультета истории искусств прошли на прошлой неделе, сама Лера, по словам Ильи, получила чуть ли не одиннадцать из десяти возможных баллов за работу по фрескам Святой Софии в Новгороде и теперь терпеливо околачивалась около аудиторий в ожидании подруг и друзей с других факультетов.

Из дома Птицу тоже вытащила Лера, рассчитывая передать в его надежные руки замотавшегося после защиты Илью. «Мне потом просто еще девочек с филфака ждать, они после Ильи на четвертом этаже защищаются», – виновато написала она, подкрепив сообщение эмодзи с умоляющими глазами. Птица, конечно, согласился, хотя перспектива идти в университет его немного пугала: он все боялся, что завеса напортачит, и оказаться в этот момент в месте, где его хотя бы заочно многие знают, ему не хотелось. В завесе он был совсем не уверен, но желание увидеться с Ильей, который последние недели не вылезал из библиотеки, пытаясь сварганить текст курсовой, было сильнее.

Толпы в курилке накатывали волнами: приходили и уходили люди, курили и переживали вполголоса, громко смеялись, выдохнув после защиты, иногда плакали, шмыгая носом, а голоса их смешивались в поток. Спустя какое-то время Птица перестал вслушиваться и воспринимать речь вокруг. Курить не тянуло, он и так превысил свой внутренний лимит на две сигареты. Хотелось только наконец забрать Илью и утащить в парк, а лучше на веранду «Волковской пивоварни» и уверить, что все это закончилось и хотя бы пару месяцев Илья может побыть свободным, насколько это возможно.

Илья появился, когда Птица, уже не зная, чем заняться, играл сам с собой в крестики-нолики на пыльном стекле у входных дверей в корпус. Он оглядел крестико-ноличные художества, мысленно пожалел того, кто будет их отмывать, и повернулся в сторону Ильи. Тот выглядел помято и устало, крутил головой в поисках, но взгляд его никак не фокусировался после долгих разглядываний древнегреческих текстов в попытках понять хоть что-то перед финальной защитой.

– Йоу! – окликнул его Птица, помахав рукой перед лицом. Илья замер, чуть жмурясь:

– А, вот ты где.

Илья приветственно приобнял его одной рукой, похлопал по плечу.

– А где Лера?

– Поутешала меня в коридоре, – выдохнул Илья немного грустно. – Но я сказал, что утешаться дальше буду с медовухой у тебя под крылышком.

Он подмигнул Птице и потащил его подальше от университета.

– То есть… – Птица замялся. – Прошло не очень?

– Ну… – протянул Илья, останавливаясь на пешеходном переходе. – Могло быть и хуже. Шесть поставили. Короче, как обычно: идешь в надежде «хоть бы не четыре», тебе ставят шесть, а ты думаешь: «А чего не восемь?» Ну или семь хотя бы. Шесть как-то совсем тупо звучит.

Птица закатил глаза: выборочный синдром отличника Ильи всегда его удивлял. Самому Птице шестерки вполне хватало – главное, не слететь с мизерной стипендии, или, как они ее называли, «доната на пиво», уж больно крошечная была сумма.

– Да ладно тебе. Зато это закончилось. Пойдем добывать тебе медовуху.

– Вот, это уже другой разговор!

До «Волковской пивоварни», укромно спрятанной среди краснокирпичных башенок Армы, они добирались смеясь и перешучиваясь.

– Я вообще курсач дописал за пару дней до дедлайна, – признался Илья, ероша волосы. – Прислал его Антипову в аутлуке, мол, так и так, гляньте, плиз, я еще успею что-то поправить, если что. И что ты думаешь? Он мне не отвечал все это время, я уж начал переживать не о своем тексте, а о том, все ли с моим научником в порядке. Он мне ответил в день загрузки работы, цитирую: «Норм, грузите». И больше ничего! Не буду с ним писать в следующем году, для него время уж больно иллюзия.

– Не бойся, когда ты один, бойся, когда твой научник не отвечает в адекватное время, – ответил Птица, глубокомысленно поднимая указательный палец вверх. Илья рассмеялся:

– Да уж! Потом оказалось, что он сам сейчас работает над кандидатской, у него все горит и вообще ему не до меня. Я даже оскорбился: ни разу я не доделывал работу настолько заранее, только чтобы Антипову – кошмар! – было не до меня. – Он драматично приложил ладонь ко лбу.

– Илюш, ну это его упущение, – со смехом сказал Птица. – Кому в здравом уме может быть не до тебя?

– Вот и я о том же, Птица!

Июнь грел их взлохмаченные головы, а чуть заметный ветерок выдворял последние серьезные мысли. На какое-то время в разговорах и пересказах мемов с защиты курсовых Птица почувствовал себя как раньше, когда самым страшным было не набрать достаточно баллов или нелепо запнуться, перепутав имена философов.

– По классике? – Илья усадил Птицу за столик на террасе пивоварни, а сам собрался пойти внутрь за выпивкой.

– Ага, давай, – кивнул Птица, проводив его взглядом. Илья салютовал ему двумя пальцами от виска и почти вприпрыжку направился ко входу, а потом исчез за тяжелыми дверями из плотного стекла. Идти с Ильей за медовухой Птица побоялся: паспорта у него больше не было. А без документов ему никогда не продавали ни обернутые в пленку книжки восемнадцать плюс, ни алкоголь с сигаретами – их приходилось стрелять у друзей. Раньше завеса мешала буквы в паспорте и пудрила мозги уставшим кассирам, но сейчас Птица был совсем беззащитен. О ситуации он как-то смято сказал Илье, мол, потерял, подал документы на восстановление, но все это долго и мучительно, как всегда бывает в государственных инстанциях. Дополнительных вопросов Илья не задавал.

Когда Илья вернулся с двумя стаканами искрящейся медовой жидкости и со звоном опустил их на стол, Птица успел два раза загрузиться жизнью и один раз раздуплиться обратно. От мыслей он попытался отмахнуться, но Илья ловко перехватил его задумчивый взгляд.

– Чего ты такой? Хочешь поговорить? – спросил он, пододвигая стакан ближе к Птице и делая глоток из своего. Птица тоже аккуратно отпил, почувствовал сладость на языке.

– Да не, просто задумался.

– Угу, – с подозрением отозвался Илья, внимательно разглядывая Птицу. – Надеюсь, ты помнишь, что я всегда рядом и готов раскидать твоих тараканов.

Птица кивнул, посмотрел на стайки голубей, мерно вышагивающих по заборчику вокруг террасы. Мысль о том, что Ру наблюдает за ним каждую секунду, не давала покоя. Хотелось спорить с голубями, уверяя их, что не сболтнет он ничего лишнего, а если и ляпнет, то разговора о NDA – соглашении о неразглашении – по поводу его ситуации вроде как не было. Не было же?

– Расскажи лучше, что было на защите. Как ты? Как Лиза? – быстро перевел разговор Птица.

– Да чего рассказывать, – поморщился Илья. – Защита как защита, в принципе. Про тебя только спрашивали, чего ты прям перед сдачей в академ свалил. Мне кажется, у нас с Лизой сначала была защита тебя, а потом защита наших курсачей. Вот докопались, тоже мне.

Птица хмыкнул. Быть неотъемлемой частью компании он привык, но и не думал, что его отсутствие заметят преподы: он не то чтобы блистал знаниями и редко когда был преподавательским любимчиком, в отличие от той же Лизы, от и до «облизавшей» греческие трагедии.

– Лиза вчера защищалась, помнишь, у нее была совершенно крышесносная тема по рецепциям «Антигоны»? Алексеев не оценил, чуть не отправил ее переводиться на культурологию с такими темами, – грустно поведал Илья.

Птица понимающе кивнул, потом поднял стакан с медовухой.

– За то, что это все закончилось, – провозгласил он, улыбаясь краешком губ.

– И то верно.

Стаканы звякнули друг о друга, Птица с Ильей выпили, вздохнули глубоко.

– Думаю, теперь можно планировать лето, – заговорщицки подмигнул Илья. – Хочется куда-то на природу и подальше от Москвы. Надоела. Пыль эта, автобусы забитые, пиво по четыреста рублей. На пару деньков хотя бы свалить.

Птица почувствовал, что его мутит, но продолжал с полуулыбкой смотреть на Илью и делать глотки медовухи, пока та не закончилась. «Может, не надо было так быстро пить», – думал он, хотя и знал, что поплохело ему не от алкоголя. Уверенность Ильи, планирование долгожданных каникул – все это было как будто слишком далеко и невозможно для Птицы. Он чувствовал, будто смертельно болен, часики тикают, а лекарство все никак не находится. Что, если завеса совсем исчезнет прямо посреди поездки, пока он счастливо болтается среди друзей? Что, если Илья сейчас отойдет за второй порцией медовухи, а вернувшись, не вспомнит Птицу? Завеса, завеса, завеса. Птица зависел от завесы – и сам внутренне поражался, как созвучны эти слова. Завеса-зависимость. Завеса никогда не была благословением, завеса была сосудосуживающими каплями в нос, слезать с которых тяжело и мучительно, а иногда почти невозможно. Как уж тут задышать самостоятельно, если годами полагался на коварные капельки?

– …Думаю, потом можно в ту заброшку, как мы раньше с Лерой ездили, она нашла какую-то классную за Торжком, говорит, фрески там загляденье. За фрески достоверно не скажу, но вот Лера… – продолжал говорить о каникулах Илья, – Лера точно загляденье! Птиц! Граунд контрол ту мэйджор Птица!

Илья чуть толкнул его в бок, едва не разлив остатки медовухи. Птица вздрогнул. О чем так беззаботно и воодушевленно болтал Илья последние пару минут, Птица не знал.

– Я тут, тут. Прости, залип. Что за заброшка?

– Где-то за Торжком, говорю же, – повторил Илья. – Думаю, примерно там, где мы тебя нашли, помнишь? Ты спрашивал недавно как раз. А на заброшку мы тогда даже не позарились, я до Леры и не знал, что это прикольно.

– М-м-м, – промычал Птица, на автомате потянувшись к стакану и разочарованно отставив его в сторону, заметив, что медовухи там больше нет. Илья перевел взгляд с Птицы на стакан и обратно, а потом с коротким «Ща» направился внутрь бара. Когда он пришел с двумя полными стаканами, Птица более-менее вернулся в реальность – по крайней мере, он на это надеялся – и приготовился слушать внимательней.

– В общем, Птица, пара дней отоспаться – ну, нам после защит, – и едем. Позови свою Надю, если она уже вернулась, – потрепал его по волосам Илья. Птица смутился, почувствовал, как тепло пятнами расползается по щекам, и опустил взгляд. Надя не была «его», Надя была сама своя, но поправлять друга он не стал: боялся промямлить что-нибудь совсем невразумительное. Илья простодушно засмеялся.

– Да… окей, я попробую, – сказал Птица, выбивая тревожную дробь на стеклянных стенках стакана и кивая.

– Не боись, Птиц. Мне кажется, ей понравится идея, – ободряюще улыбнулся Илья и отсалютовал ему стаканом. Птица неловко улыбнулся в ответ.

На третьем стакане огоньки на веранде начали кружиться у Птицы в глазах, и он щурился, прикрывая то один, то другой глаз, лишь бы движение остановилось. Не помогало: лампочки продолжали мелькать светлячками, а Илья – болтать без умолку о том, чем им точно надо заняться в Переславле.

– В смысле – в Переславле?.. – вдруг перебил Птица, прервав вдохновенный монолог Ильи. Тот чуть не поперхнулся глотком медовухи и недоуменно посмотрел в сторону Птицы.

– Ну, мы сначала ненадолго в Переславль, там домики в лесу, озеро это клевое, банька, все дела, а потом – та заброшка под Торжком… Я ж говорил… Хотя на третьей медовушке уже не очень уверен, – пробормотал Илья под конец, опуская взгляд в стакан.

– Да, говорил, наверное, – выдохнул Птица. – Походу, я прослушал.

– Я тебе, так сказать, в телегу продублирую, – ткнул его в плечо Илья. – Только завтра, когда отосплюсь.

Птица благодарно улыбнулся. Они допили и двинулись по домам, закуривая на ходу. Сигареты светились оранжевым в темноте и еле слышно трещали на вдохах, пока Птица с Ильей брели через ночные дворы Армы. В голове у Птицы было приятно пусто: где-то на задворках еще тревожно метались мысли о небе и переживания о себе, но они были укрыты тяжелым одеялом медовухи, летнего теплого воздуха и Ильи рядом. «Вот сейчас надо запомнить», – подумалось Птице. Планировать что угодно было почти невозможно и страшно. Что будет дальше и будет ли «дальше» вообще, Птица не знал, но момент внезапно осознанной юности был важен и дорог.

Он старался ухватиться за время и если не удержать, то хотя бы запомнить накрепко: вот он волочит ноги по сухому пыльному асфальту, где-то вдалеке узкая улица, ведущая в сторону Курского вокзала, подсвечена фонарями, в воздухе клубится дым, а рядом идет Илья, через шаг пиная попавшийся под кроссовку камешек. Молчание между ними было уютное, легкое – так бывает, когда с человеком просто хорошо, без американских горок и стараний удержать. Илья был прямо тут, и в моменте они с Птицей были обычными студентами-философами, грандиозно закрывшими очередной курс в университете, а впереди было целое лето – свободное и смешливое, солнечное и до одури юное, как они.

Нет, подумал Птица вдруг. Ничего этого уже не будет.

Он нахмурился, докурил сигарету и потушил ее о подошву кед, едва удержав равновесие. Илья подхватил его под руку, поймал взгляд и кивнул, убедившись, что все в порядке. Они дошли до пешеходного перехода и встали, глядя на светофор. На таймере обратного отсчета ежесекундно сменялись красные цифры. Недолго они оба завороженно наблюдали, как истекает время, а потом Птица повернулся к Илье: тот выглядел расслабленно и легко, при этом как будто уверенно – в себе, в людях вокруг, в завтрашнем дне, а летний ветер трепал его волосы. Может, и не будет ничего дальше, отрешенно думалось Птице. Зато сейчас у него, как в песне СПБЧ, есть все, чтобы жить вечно.

Дома у Птицы хватило сил только раздеться и рухнуть в кровать. Сознание кружилось медовушными вертолетами, и Птица даже решил попробовать старые лайфхаки – поставить одну ногу на пол, заземлиться. Это не помогло, и он устало свернулся клубочком на постели, укрывшись одеялом по уши. Если не ворочаться, это закончится, думал он. Так и уснул на вертящихся лопастях полупьяных вертолетов.

Очнулся он от вибрации телефона под подушкой. С закрытыми глазами нащупал его, подтащил поближе и приоткрыл один глаз – совсем чуточку, только чтобы разглядеть, кому он понадобился и не были ли это очередные клоунские рассылки.

илья коваленко

11:47

птиц, в понедельник в 8:00 выезжаем в переславль. лиза заедет за тобой где-то в 8:15. в машине еще одно свободное место – не забудь позвать свою надю!

Сообщение завершалось эмодзи с коварно улыбающейся Луной. Птица опустил телефон экраном вниз и тяжело закряхтел. Вставать не хотелось – еще меньше хотелось знать, откуда у Ильи столько сил и почему его никогда не развозит после их залетов по барам. Телефон провибрировал еще раз.

илья коваленко

11:50

я серьезно, птиц, не ссы

еще не забудь плавки, нам срочно надо искупаться в плещеевом озере

11:51

хотя можешь и без них. чего мы там не видели

птица

11:53

оки спасибо

В надежде, что на этом поток важной информации завершен, Птица раскинулся на кровати звездочкой. Голова почти не болела, но ужасно хотелось чипсов – солененьких, рифленых. На этой мотивации Птица сумел выползти из кровати, широко зевая и потягиваясь. В ванной он плеснул в лицо ледяной водой, размышляя, успела ли уже нагреться вода в Плещеевом озере, где ему, по всей видимости, придется искупаться, или они с Ильей все-таки отморозят задницы. «Я даже не уверен, что умею плавать», – отстраненно думал Птица, чистя зубы и разглядывая себя в мутном зеркале. Отражение не воодушевляло, но он верил: пачка чипсов на завтрак приведет его в чувство.

Из квартиры он вылетел, прихватив ключи и сторублевку, нащупанную в кармане джинсовки и такую же помятую, как он сам. На улице было слишком ярко – солнце жарило и пекло, воздух стоял горячий. Спасала только тень от козырьков подъездов и листвы.

– Птица! – услышал он за спиной. Он обернулся, прищурился и увидел Надю в солнечно-желтом летнем платье, которая махала ему рукой. Она стояла около тарахтящего такси, из багажника которого водитель выгружал ее чемодан и рюкзак, тяжело опуская их на асфальт. Птица зашагал к ней, неловко подслушивая окончание разговора с таксистом – невысоким мужчиной чуть за сорок.

– У вас там что, кирпичи? – недовольно бормотал тот, кивая на Надин рюкзак.

– Всего лишь пара томов Большой российской энциклопедии, – с едва заметной иронией в голосе ответила Надя. – Жить без них не могу!

Птица подавил смешок. Водитель такси раздраженно покачал головой, окинул взглядом багажник, проверяя, не забыл ли чего, и, сказав напоследок: «Всего доброго!» – исчез в машине. Та моментально тронулась с места.

– И вам! – откликнулась ему Надя, улыбаясь. Затем повернулась к Птице: – Привет! Я вот только-только с вокзала.

– Вижу, – улыбнулся в ответ Птица, кивая на сумки. – Помочь?

– Давай, спасибо. Ты не торопишься?

– Неа! Я рад тебя видеть, – искренне ответил Птица, подхватывая с асфальта рюкзак. Он и правда был нелегким, и Птица еле удержался, чтоб в очередной раз за утро не закряхтеть. – Так и что в рюкзаке на самом деле?

– А? – не сразу поняла Надя. – А! Родители учеников подарили огромный том по архитектуре Изборска в честь окончания учебного года. Не смогла его там оставить.

Птица понимающе кивнул.

– А разве началка не в мае заканчивает учиться?

– В мае. Но у них потом была типа школьно-лагерная смена, и я подвязалась на это дело, было как-то грустно так сразу уезжать. Изборск летом – сказка! Ну а эта книжка – в том числе бонус за то, что они не переубивали друг друга за июнь и не совсем вывели меня из себя, – рассмеялась Надя.

– Не думал, что тебя можно вывести из себя.

– Ой, еще как можно! Иногда я еле держусь, но у меня есть волшебное средство на такой случай: я регулярно хожу поорать в лес, – призналась Надя, шагая в сторону своего подъезда. Птица хохотнул, поправляя на плече лямку увесистого рюкзака и везя за собой чемодан на колесиках.

Надя жила на третьем этаже, и чемодан, который Птица вез за собой, недовольно стучал углами и колесиками о каждую ступеньку. На этаже Надя позвенела ключами, ища нужный в увесистой связке. «Зачем-то повесила вместе все-все свои ключи и теперь по стопятьсот лет ищу нужные», – объяснила она Птице через плечо. Когда Надя наконец справилась с замком и пропустила Птицу вперед, он погрузился во тьму и тишину – все шторы были занавешены, не пропускали свет, а воздух стоял одинокий и будто медленный.

– Вот что бывает, когда дома не живешь, – усмехнулась Надя и, оставив Птицу в коридоре, побежала расшторивать окна. – Так-то лучше!

Птица неловко мялся, не зная, стоит ли идти за ней. Вещи он оставил у входа в комнату. Планировка была такая же, как в его квартире, но выглядело все аккуратней, чище и новей: обои были свежие, провода не торчали из стен клубком змей, а тумбочка и вешалки в прихожей были по-икеевски белыми, лаконичными и сочетались друг с другом. У самого Птицы дома царили хаос и бардак, мебель была сборной солянкой из разных опер, приобретенная на гаражных распродажах и пожертвованная друзьями.

На свету Птица увидел, как по квартире летает пыль, обосновавшаяся за полтора месяца отсутствия хозяйки, и со стыдом вспомнил пыльные слои, охватившие его собственную квартиру за недели сычевания и бессилия, которые он провел в кровати.

– У тебя очень мило! – сказал Птица Наде, выглянувшей из комнаты.

– Ох, спасибо, Птица, – чуть смущенно ответила она. – Надо только прибраться и заново обжиться. Как твои дела? Может, чаю? Если он не умер, пока меня не было…

Птица замялся.

– Я в порядке. Вроде. – Он отвел взгляд. – Честно говоря, я шел за чипсами. Может, возьмем их и кофе и посидим на улице?

– Давай! А то мне как-то неловко за свою неприбранную квартиру, – просияла Надя.

– Это ты еще мою не видела. А учитывая, какой там треш, я еще долго не смогу позвать тебя в гости.

Надя улыбнулась.

– Да ладно, уверена, что все не так страшно, как тебе кажется. Пойдем за твоими чипсами! Очень хорошо на улице, а я все равно вряд ли заставлю себя разобрать вещи прямо сразу.

Пока они спускались по лестнице, Птица вспомнил о Переславле. Вдруг у Нади другие планы? Вдруг она вообще хочет отдохнуть дома и никуда больше не ездить хотя бы пару недель? Он не знал, как ее пригласить в поездку. Как люди вообще это делают? Они не так уж давно знакомы! А вдруг ей не понравятся его друзья? Он так напряженно думал, что не заметил, как врезался в Надю, пока та нащупывала в темноте подъезда кнопку открытия входной двери.

– Ой, извини!

– Все оки! Что-то я не сразу попала по кнопке, – ответила она, продолжая ему улыбаться. На улице она обернулась к нему, внимательно сощурила глаза. – Ты очень громко думаешь, Птица. Что такое?

Он замер, раскрыл рот в удивлении, но ничего сказать не вышло.

– Я просто… – начал он. Она не торопила. – Я подумал… Если вдруг у тебя нет планов и есть силы, мы с друзьями в понедельник едем в Переславль, а потом смотреть заброшки. Ну, у нас такие развлекухи. А в Переславле озеро, лес, вот это все. Можно поорать, если захочешь.

Птица тараторил и чувствовал, как краснеет от смущения. Он замолк, потер шею и пробормотал: «Вот, как-то так». Надя наклонила голову, подошла чуть ближе и почти невесомо коснулась его предплечья.

– Птица, я буду рада поорать с тобой в лесу. Только если ты пообещаешь, что тоже поорешь, – с улыбкой сказала она. Птица почувствовал, как внутри него разливается солнце и теплом окутывает внутренности, вызывая ответную улыбку – она была такой широкой и искренней, что он при всем желании не смог бы ее подавить. Он кивнул Наде и опустил взгляд.

– Я тогда… ну, пришлю тебе инфу в телегу. Очень рад, что едем и что, ну, ты согласилась, – сказал он.

– Почему бы и нет? – просто ответила Надя. – Лето!

глава 10 переславль-залесский

Утром понедельника Птица тревожно разглядывал циферблат часов на кухне. Они раздражающе тикали и жужжали, а стрелки уже давно перевалили за обещанные Ильей 8:15. Птица нервно дергал ногой, отбивая неровный ритм, крутил в руках телефон.

В общем чате после сообщения Лизы в 7:56 о том, что она выехала за всеми, было пусто. Ну не забыли же они его, думал Птица. Лиза редко опаздывала: в ее расписанные по минутам дни это не входило, но стрелки часов уже двигались к 8:40, а за окном квартиры все еще было по-утреннему тихо. Птица поник плечами. Писать в чат он боялся: вдруг завеса окончательно упала, а друзья и правда его забыли? Думать об этом было страшно, поэтому он просто ждал и почти ни на что не надеялся.

Наконец он услышал гудящий мотор на улице и перекатывающиеся по асфальту шины. Он вытянул шею и выглянул в окно – около тротуара педантично парковалась Лиза в большой темно-зеленой «Шевроле-Ниве». Птица выдохнул с облегчением, подхватил рюкзак и понесся на улицу, будто боясь упустить свой шанс на последнее летнее приключение.

Когда он вышел из подъезда, около машины уже кучковались Илья и Лера, льнувшие друг к другу, будто не виделись месяцами. Около них спиной к Птице стояла Надя, ее кудрявые волосы, успевшие отрасти с весны, были небрежно подвязаны желтой лентой. Она жестикулировала и что-то им рассказывала, а ребята с интересом кивали. Первым Птицу заметил Илья, выглянув из-за плеча Нади и замахав рукой. Надя тоже обернулась, и их приветствия слились в один радостный поток голосов.

– Птица-а!

– Ой, Птица, доброе утро!

– Ты представляешь, Птица, – подхватил Илья, закинув руку ему на плечо, как только он подошел. – А мы уже и с Надей познакомились!

– Да, я как-то сразу поняла, что это за нами, – улыбнулась она. – Никто так радостно не въезжает во двор утром понедельника.

– А почему опоздали? – спросил Птица; взгляд его метался между ребятами, пока не остановился на Лизе, которая спокойно сидела за рулем, чуть прислонившись к боковому стеклу. Все замолчали. Птица нахмурился.

– Да мы это… – начал Илья, но Лиза его перебила.

– Я что-то забыла, как к тебе ехать, Птица. И никак не могла вбить в навигатор правильный адрес, – виновато призналась она.

– Это похмелье! – торжественно объявил Илья. После его слов все снова оживились.

– Дурак, я же почти не пью! – отмахнулась от него Лиза. – Все, мы все встретились, давайте поедем.

Все заторопились забраться в машину. Птица закинул рюкзак в багажник. Лера настояла на том, чтобы сесть спереди, – уж больно ей хотелось застолбить место и увидеть разваливающийся классицизм первой. Неважно, что до него еще надо было доехать и вообще он был не первым местом в их плане на ближайшие дни, – у Леры уже была готова как минимум двухчасовая экскурсия с кучей подробностей.

На заднее сиденье машины еле-еле втиснулись Надя, Птица и Илья. Пока последний, не особо вслушиваясь в слова своей девушки об архитектурных красотах в регионах, умирающих из-за того, что всем проще построить новую церковь-однодневку, чем восстановить поистине грандиозные вещи, улыбался и влюбленно смотрел ей в затылок, Надя неожиданно вклинилась в разговор.

– Я преподаю в школе в Изборске, и у нас там, в Псковской области, ну просто куча разваливающейся архитектуры, – сказала она, наклоняясь ближе к Лере. Та с энтузиазмом обернулась:

– Ой, да, мы были там на практике, и при виде какого-нибудь Мальского скита, который полностью в строительных лесах, просто сердце разрывается. А в Мелетове ты была? Это чуть подальше от Пскова и Изборска, но какие там фрески!

– Нет, даже не слышала. Может, нам стоит как-нибудь выбраться в Псковскую область? – предложила Надя. – Я так понимаю, Тверская для вас уже как родная.

Птица сдавленно усмехнулся, обменявшись взглядами с Ильей.

– Ну что? – спросила у него Надя.

– Ничего-ничего, – поднял он руки в защитном жесте. – Давайте сначала доедем до Переславля, отдохнем, а потом будем планировать дальнейшие поездки. А то мы еще даже из Москвы не выехали, но уже успели задолбать Лизу.

Лиза покосилась на Птицу через зеркало заднего вида и закатила глаза.

– Я в порядке, просто вы же знаете: не люблю болтать за рулем, – сказала она.

– Да, капитан! Постараемся не отвлекать нашими архитектурными беседами, – подмигнула ей Лера. По машине пронесся смех.

– Мы вот с Илюшей лучше музыку послушаем, – сказал Птица, доставая клубок наушников и передавая другу, чтобы тот его распутал. – Классицизм не классицизм, лишь бы красиво было.

Лера, обернувшись, одарила его таким взглядом, что он снова засмеялся и не мог остановиться, пока Илья не распутал наконец его многострадальные наушники и не попытался запихнуть один ему в ухо.

– Не отвлекайся, дорогой, нас ждет мой новый плейлист с СБПЧ и «Дайте танк (!)».

– Ребят, снимите комнату, – сказала Лиза, снова смерив их взглядом через зеркало.

– Лиза, киса моя, ну тогда прибавь газу.

Под смех они вернулись к своим делам: Лера стала рассказывать Наде об изображении Пантократора в куполе Мелетовской церкви, до которого она чуть не дотронулась рукой – спасибо высоким, хотя и жутко шатающимся строительным лесам, Птица с Ильей слушали новехонький плейлист, а Лиза внимательно смотрела на дорогу.

В пути они сделали всего две остановки – заправиться в Пушкине и позавтракать в макдаке в Сергиевом Посаде, – и дальше, до самого Переславля-Залесского, ехали не останавливаясь. Все это время Птица смотрел на дорогу перед собой, качал головой в такт музыке и периодически пихал локтем в бок Илью, когда тот уж больно свободно разваливался на сиденье, тесня Птицу ближе к Наде. Надю это, кажется, ничуть не смущало – она мягко улыбалась, едва поймав его взгляд, и иногда уютно приваливалась щекой к его плечу.

Переславль оказался зеленым и крошечным городом, каждый квадратный километр которого пестрел белыми церквями и странными локальными музеями: чего стоил только музей утюга и музей с названием, заставившим всех в машине иронично фыркнуть, – «Что изобрели русские первыми в мире». Лера, кажется, знала про каждый музей все и не стеснялась рассказывать в подробностях, сколько утюгов хранится в Переславле, какая рыба в городе самая популярная и при чем тут хитрость со смекалкой. Свои искусствоведческие десятки, подумал Птица, Лера получала явно не зря.

С главной улицы Переславля они свернули на более уютную, ведущую к частному сектору и деревням за городом. Лиза замедлилась около небольшого синего домика на обочине дороги, заехала во двор и с легкостью припарковалась на гравийной дорожке.

– Приехали, выметайтесь, – объявила она.

– Как дружелюбно, – протянул Илья, резко выдергивая наушник из уха Птицы. Тот возмутился.

– Эй! Я не дослушал!

– Потом дослушаешь, Пернатый. У меня есть колонка!

– А я думала, потом ты будешь слушать, как я кричу в лесу, Птица, – подмигнула ему Надя, легонько толкнув в бок.

– Ого, даже так! – вытаращила глаза Лиза в зеркало заднего вида.

– Это не то… – начал Птица, но потом махнул рукой. Неважно. Как только они вышли на летний воздух, Птица отчетливо почувствовал, что это, может быть, его последняя поездка с ребятами, до того как испарится завеса. Препираться и объясняться не было смысла. Пусть все идет как идет, пусть все думают что хотят и подкалывают его в свое удовольствие. Он был не против.

Пока ребята доставали вещи из багажника, из дома вышла женщина и приветственно помахала им. Она была одета в простые джинсы и белую футболку, а на голове у нее на манер банданы была повязана косынка.

– Привет, молодежь! Это вы к нам в домики у озера? – спросила она, приблизившись.

– Здрасьте! – кивнул ей Илья. – Ага, мы. Добрались!

– Молодцы, ребята! Ну пойдемте, покажу все. Меня, кстати, Женя зовут. А вы в оба домика же? И на дереве, и в обычный?

– Э-э-э, – запнулся Илья, обернувшись на Лизу в поиске поддержки. Та перехватила разговор:

– Да-да, все верно, мы в один не поместимся.

– И то верно! Идемте.

Женя провела их за дом и вывела на тропинку. По бокам от нее теснились другие деревянные домики с огородами и хозяйствами, по ним разгуливали курицы, едва слышно блеяли козы. Птица шел последним в цепочке и смотрел Наде в затылок. Вдали от города та выглядела расслабленной и легкой, рукой касалась высокой травы, будто хотела обнять каждую травинку. Надя рассказывала ему, что так заземляется: трогает траву, прислоняется к деревьям, бродит босиком. Она говорила, что это помогает не отлететь кукухой, но Птица особо не верил – его тревожность зашкаливала, разве может какая-то трава помочь? Но он смотрел на Надю сейчас, и ее слова о заземлении все больше казались похожими на правду. Надо снять кеды, думал он отстраненно. Может, выйдет заземлиться.

Где-то среди деревьев вдруг закурлыкали голуби, заставив Птицу вздрогнуть. Сразу за ними он вдруг услышал стук: это дятел долбил по стволу дерева. Когда они зашли еще глубже в подлесок, раздалось ритмичное ку-ку. У Птицы сжалось сердце, вся его бравада о последнем летнем приключении и мечты босоного побегать по траве скомкались и спрятались глубоко внутри его сознания. Кукушка продолжала отсчет. Часики тикали, и Птица не сомневался, что эти часы тикали по нему. Он нервно выдохнул и на секунду зажмурился. Дурацкое небо, дурацкая вселенная. Ни на секунду не оставит в покое.

Наконец показались домики. Они стояли совсем рядышком друг к другу: один – модульный дом-шалаш в форме треугольника, другой – крошечный деревянный домик на опорах, настолько высоких, что можно было дотянуться до скворечников на березах, которые окружали постройку. Ребята застыли в изумлении. Казалось, они пересекли какую-то границу, разделяющую город и природу, и все шумы города – машины, стройки, громкие голоса – остались далеко. Птица взглядом пытался объять все их владения на ближайшие несколько дней, тревога потихоньку отступала. Было спокойно, зелено и тихо.

– Ну как вам? – подала голос Женя, повернувшись к ребятам.

– Ляпота, – протянул Илья. – А баня есть?

– Есть, конечно! Но это надо обратно к дому возвращаться, где мы заходили. А все остальное тут: удобства, шашлыки можно жарить, место для костра – только тушить не забывайте, лес все-таки! – предупредила Женя. – А вон, кстати, пирс – выходит прямо к Плещееву озеру. Покупайтесь обязательно!

– Мы уже на низком старте! – весело ответил ей Илья.

– Правильно-правильно, а то город этот ваш все силы высасывает. Отдохнете хоть. И озеро у нас хорошее, волшебное даже, я бы сказала. Знаете, кстати, почему так называется?

Птица не знал ничего ни о Переславле-Залесском, ни о Плещеевом озере, но сразу нашел взглядом Леру. Та, как лучшая студентка, на вопрос отреагировала сразу и уже рвалась отвечать.

– Конечно! Мы делали ресерч! – с энтузиазмом ответила она, а потом оглянулась на ребят и поправила: – В смысле, я делала ресерч. Оно Плещеево, потому что все обратно выплескивает – все, что ни бросишь. По крайней мере, если верить преданиям из источников середины девятнадцатого века.

– Ага, так и есть! – обрадовалась Женя ответу. – Хорошее озеро, ладное. Ничего себе не забирает, только обратно отдает. Ладно, ребятушки, располагайтесь, отдыхайте, а про город вы, я смотрю, и без меня все знаете. Меня в доме всегда можно найти, не стесняйтесь.

С этими словами Женя ушла, оставив ребят около кострища между двумя домиками. Еще несколько минут они стояли в тишине, а потом Птица пересекся взглядом с Надей, и та безапелляционно провозгласила:

– Чур я на дереве! Птица?

– Эээ, ну и я! – быстро ответил он, не давая себе шанса передумать.

– Ладно-ладно, так и быть, – ответил им Илья, поднимая руки в защитном жесте. – Нам зато ближе до озера и не надо ломать ноги на лестнице!

Они разбрелись по домикам – осмотреться, оставить вещи и чуть расслабиться после дороги. Когда Птица с Надей уже поднимались наверх, в свое маленькое жилище, их окликнула Лиза:

– Эй, Птица! Наконец-то скворечник тебе нашли, а? Поближе к небу! Ты только не улетай!

На ее словах Птица замер на ступеньке, пошатнулся, но удержался, схватившись за хлипкие поручни. Он не понимал, была ли это шутка без задней мысли с намеком на его имя или у него уже начиналась паранойя, но он постарался не подать виду. Птица немного нервно рассмеялся в ответ, пожав плечами:

– Ничего не обещаю, Лиз!

В домике оказалось совсем мало места, но это компенсировалось количеством света из двух панорамных окон. В остальных стенах тоже были пусть и маленькие, но окошки, полосками света прорезавшие пространство. Дверь тоже была стеклянная и выходила на небольшую площадку, окруженную ограждением-заборчиком. Птица сразу представил, как здорово там будет вечером: поставить стулья, налить чая или чего покрепче, закурить сигарету и смотреть на лес и тихое Плещеево озеро чуть вдалеке. Рай – это место на земле, кажется, так пелось в какой-то песне, мотив которой Птица никак не мог воспроизвести.

– Чур я сплю у стенки! – раздался голос Нади. Она тут же сбросила с плеч рюкзак и упала на кровать, подминая под себя подушки. Птица отвлекся от мечтаний о террасе и обернулся: бóльшую часть комнаты занимала кровать, стоявшая в углу между панорамными окнами. Из них было видно зеленые деревья, они покачивались на летнем ветру.

– Ну, скорее, у окошка, – сказал Птица, тоже оставляя рюкзак у входа и неловко присаживаясь на край кровати. – Не боишься каких-нибудь ночных сущностей?

Надя улыбнулась и протянула ему руку, Птица без раздумья за нее ухватился.

– Ничего я не боюсь, Птица. И ты не бойся.

– Как скажешь, – улыбнулся Птица в ответ, а потом, подумав, добавил: – Тебя, если что, все равно сожрут первой.

Они рассмеялись.

– Хорошо тут, да? – спросила Надя. – Я вроде еще не успела устать от большого города, но тут мне нравится больше.

– Да, и мне. Но я люблю Москву, – признался Птица, все еще держа Надю за руку. – В ней иногда так громко, что мыслей не слышно.

– Птица… – Надя выдержала паузу. – Я вижу, что тебе было непросто последнее время. Но я рядом, и мысли твои меня не пугают. И тебя не должны. Ты всегда можешь рассказать мне что-то, если почувствуешь, что готов. Ну, или Илье. Кому будет комфортнее, в общем. Главное, в себе не держи. Страшно, когда ты молчишь. Я ведь вижу, что ты думаешь, я говорила, ты очень громко это делаешь. Но ты не один. У тебя очень хорошие друзья, Птица, правда. Мы не бросим тебя, что бы там тебя ни тревожило сейчас, понял?

Птица кивнул, растроганный ее словами. Головой он понимал, что Надя права, но делиться своими тревогами боялся. Врать он решительно не умел – это все его обостренное чувство справедливости, – но и сказать правду казалось безумием. Он ощущал, что гнетущий комок тревоги внутри становился больше, пульсировал, расползался по всему телу. Еще секунда – и он взорвется. Рядом были близкие друзья, но в своей небесной беде он чувствовал себя одиноко и думал: должно ли так быть? Была ли эта изоляция частью испытания, должна ли она подтолкнуть его к тому, чтобы начать что-то делать? Обитать внутри своей головы и молчать было тяжело, даже когда Надя находилась так близко и держала его ладонь в своей.

– Спасибо, – сказал он тихо, чуть крепче хватаясь за руку Нади. Она сжала его пальцы в ответ, а потом слезла с кровати и потянула на себя. Птица тоже поднялся на ноги. Они были примерно одного роста.

– Пойдем на воздух, пока нас не потеряли и Лиза не решила, что ты упорхнул, – сказала она ему, подмигнув. Птица хмыкнул.

Когда они спустились, Илья уже разводил костер, держа в одной руке решетку для гриля, а Лера суетилась около сумки-холодильника.

– Как вы успели? – недоуменно спросил Птица, приближаясь. Сумку с продуктами на первый день они забыли захватить из багажника машины, когда Женя повела их к домикам.

– Ой, Птиц, я так жрать хочу, что только рюкзак закинул, отобрал у Лизы ключи от тачки и понесся за сосисками! – ответил Илья, помахивая бумажкой над костром, чтобы тот скорее разгорался.

– Настоящий добытчик! – с каплей иронии произнесла Лера, драматично приложив ладонь ко лбу.

– Ну ладно тебе, правда есть хочется. Мне кажется, на природе я превращаюсь в зверя и постоянно хочу есть. А что, все сытые?

– Я бы поел. – Птица присел на деревянное кресло около кострища. Соседнее уже было занято Лизой, которая расслабленно полулежала и поглядывала на всех через солнцезащитные очки.

– Присоединяюсь, – кивнула Надя. – Но потом купаться! Кто-нибудь знает, насколько вообще глубокое это озеро?

– Оно совсем мелкое, – отозвалась Лера, передавая Илье упаковку сосисок. – Выглядит огромным, но на самом деле там совсем небольшая глубина. Не утонешь, короче.

– Предлагаю тогда поесть, чуть перевести дух – и на озеро. Как раз под вечер пекло спадет, будет приятней. Охладимся!

– Давайте, – поддержал Птица. Сам он завороженно и голодно наблюдал, как Илья устанавливает решетку с сосисками над огнем. Ему пришла мысль, что так тревожно он себя чувствовал, потому что был голодным и невыспавшимся, – кажется, он читал что-то такое о том, как работает тревога. Птица был уверен, что сосиски ему не помогут, но желудок требовал хотя бы попробовать. С желудком Птица спорить не собирался, особенно когда сосиски начали до невозможного аппетитно шкворчать на огне.

глава 11 вода

На озеро они собирались медленно, разморенные едой и свежим воздухом. Торопиться не хотелось, да и незачем было: казалось, у них есть все время мира. Это, конечно, было лукавством, думалось Птице, но он упорно пытался замедлиться и никуда не бежать. У ребят был такой же настрой.

– Я собираюсь, просто со стороны это выглядит как будто я лежу, – отмахнулась Лиза, когда Птица спросил, переоделась ли она уже. Птица усмехнулся. Ему самому не терпелось зайти в воду, и он никак не мог понять, откуда это желание, если он все еще не был уверен, умеет ли плавать. Обнадеживали только слова Леры о том, что озеро все равно неглубокое.

Птица развалился в кресле около Лизы и закрыл глаза. Его окружали звуки леса и приглушенные веселые голоса друзей, никаких машин и шума города. Среди всех звуков больше всего его тянуло к озерному плеску и смеху, доносившемуся с берега, – наверное, час пик на Плещеевом озере, всем до ужаса хочется смыть с себя город и наплескаться вдоволь в прохладной воде. Озеро звенело в его голове.

– А кто-нибудь хочет взять сапы? На сайте кемпинга вроде что-то писали про них, – спросил прошедший мимо Илья; у него на плече висело серое полотенце, сам он был только в шортах, уже готовый стартовать к воде.

– Я бы попробовал, – ответил Птица, открывая глаза. На сапах он точно никогда не плавал, было бы обидно упустить возможность. Он оглядел остальных – они потихоньку подтягивались к кострищу. Надя с Лизой синхронно помотали головами в стороны, Лера добавила:

– Я не фанатка такого.

– Понял, принял, тогда возьму сапы нам с Птицей. Повторим сцену из «Титаника»? – ухмыльнулся Илья, кидая в Птицу свое полотенце.

– Только если тонуть будешь ты, Илюш, – засмеялся в ответ Птица, ловя полотенце. Илья подмигнул ему и умчался в сторону основного дома, где хозяйствовала Женя. – А Илья вообще умеет пользоваться сапами?

– Вот и узнаем, – ответила ему Лера. – Я тут вообще только ради заброшки.

– Ах вот оно что! – притворно оскорбилась Лиза. – А я думала, ты тут ради нас, друзей твоих любимых, а ты все по заброшкам да по заброшкам.

– Одно другому не мешает, – хмыкнула Лера. Птица с улыбкой наблюдал за их шутливой перепалкой.

Наконец среди зелени показался Илья, еле-еле тащивший два сапа, которые то и дело выскальзывали у него из рук. Он радостно провозгласил:

– Ну что, идемте?

Птица резво поднялся с кресла, с короткой благодарностью перехватил у Ильи сап и двинулся первый в сторону озера. Ребята потянулись за ним. Уже на песочном берегу его нагнала Надя:

– Не терпится окунуться? – спросила она. – Ты так убежал.

– Да, я что-то и сам от себя не ожидал, – признался ей Птица, перехватывая сап поудобнее. – Так уже хочется к воде, тянет прямо.

– Это ты устал, Птица. Сейчас в водичке расслабишься хоть, – ответила Надя, улыбаясь краем губ. – Если Илья не решит, что роль Джека из «Титаника» все-таки будешь играть ты.

Птица рассмеялся.

– Думаю, он поступит по-джентельменски и уступит мне плот, – уверил он Надю.

Плещеево озеро выглядело бескрайним. Птица даже поверить не мог, что это озеро, а не далекое море. В воде отражалось небо, пестрящее облаками, смазывало водную гладь и линию горизонта, будто дальше ничего, кроме воды и неба, нет и не будет. Птица опустил сап на песчаный берег, чуть поросший камышом, сел на него сам и начал стягивать кеды, а потом с наслаждением зарылся пальцами ног во влажный песок. Песчинки шебуршили и перекатывались между пальцами, пока Птица водил ногами туда-сюда, сам неотрывно глядя на воду. Внутри у него было по-хорошему пусто и тихо, все тревоги остались далеко – если не в городе, так в пении птиц на деревьях вокруг домиков. Не было ничего важнее воды.

Он и сам не понял, как оказался в озере. Кажется, машинально ответил что-то ребятам, перехватил сап и бросился в воду, уплывая все дальше. Голоса на берегу совсем стихли, он оглянулся по сторонам и спиной улегся на сап, подложив руки под голову. Одну ногу он спустил в воду, и та обнимала его, обволакивала и будто тянула к себе. Нет, не сейчас, думал Птица. Еще немного тишины.

Кроме глади озера и облачного неба Птица не замечал ничего. Он был крошечной точкой в этой бесконечности, как когда-то, когда еще мог летать. Ему тогда тоже казалось, что есть вечность, а он в ней – маленькая точка, незаметная и незначимая, но тоже вечная, как пчела, застрявшая в янтаре и застывшая там на долгое время, если не навсегда.

Птица глубоко дышал. Вздохи распирали грудную клетку, наполняли кислородом, и в этот момент больше всего хотелось взлететь. На секунду он даже поверил, что сможет это сделать, стоит только расправить крылья. Птица сел на сапе и потянулся к голым лопаткам, покрытым каплями воды. Они казались горячими и будто пекли ладони, когда он их касался. Крылья трепетали внутри него, рвались на свободу и радовались, что Птица наконец вспомнил о них.

Плещеево озеро продолжало облизывать лодыжки, и он поддался воде, спрыгнул с сапа, закрыв глаза. Казалось, в воде он может все. Хочешь – плыви, хочешь – лежи на спине, пока вода тебя держит, хочешь – кружись на месте, рассекая руками озеро. Это было почти как полет, думал Птица. Такая же свобода и вседозволенность, чистая радость без метаний и мыслей.

Озеро звенело и пело, и Птица отдавался этому звону полностью. Он не помнил, когда в последний раз ему было так хорошо, когда на задворках сознания не мельтешили тревоги и страхи – и не нужно было ни о чем думать и ни за кого беспокоиться. Вот и на земле он нашел небо – и даже взлетать не понадобилось. Он улыбнулся, зачесывая мокрые волосы назад.

Глубоко вдохнув и набрав побольше кислорода в легкие, он закрыл глаза и нырнул вглубь. Вода тут же охватила его, объяла озерным коконом, а солнечные лучи остались на поверхности. Стоило Птице открыть глаза под водой, он понял, что свет остался где-то совсем высоко. Дотянуться до него он не мог, как ни старался. Все вокруг было прозрачной водой – и ничем больше.

Он держался между дном и поверхностью, размеренно покачиваясь, разглядывая пустоту. Странное какое-то озеро, подумал Птица коротко. Больше и глубже, чем кажется на первый взгляд. Пузырьки кислорода поднимались вверх, заканчивались, а он все не спешил выныривать, зависнув в водяной невесомости и почти не чувствуя тяжести своего тела. Он был легким, как сердце праведника на весах Осириса, и его позабавила мысль, что чье-то сердце может весить меньше перышка. Последний пузырек кислорода вырвался из его рта и поспешил наверх.

А потом Птицу потянуло на дно.

глава 12 предсказания

Птицу прошибло паникой, как электрическим током. Он заметался под водой, задергался, замахал конечностями во все стороны, но вода не отпускала. Тело отяжелело, а озеро, будто ухватившись за накатившую на Птицу усталость, голодно утягивало его все глубже. «Не может такого быть, – с широко раскрытыми от ужаса глазами думал Птица. – Это не такое глубокое озеро, невозможно в нем утонуть, тем более так нелепо».

Плещеево озеро не было согласно с этим утверждением. Птице казалось, что вода вокруг него становится все плотнее, хватает за лодыжки и тянет ниже. Он тревожно посмотрел вниз – дна не видать. Плотная масса воды темнела вокруг него, и Птица не был уверен, это проделки озера или он начинает задыхаться. Сил оставалось все меньше, легкие горели, а голова начинала кружиться без кислорода. Он еле держался, чтобы не вдохнуть в себя воду.

В страхе он посмотрел наверх, надеясь увидеть свет, пробивающийся через водную массу, но вокруг была только плотная чернота. Птица всхлипнул еле слышно, и Плещеево озеро поглотило этот звук и последние остатки воздуха. Перед глазами все плыло, они слипались и закрывались. Птица уже совсем не соображал, сил не было даже чтобы попытаться всплыть.

Птица закрыл глаза. Он чувствовал, что легкие будто разрываются изнутри, просят кислорода, а он ничего не может сделать. Крылья бы сейчас не помешали, отстраненно думал он, ощущая, как проваливается все глубже. Жаль, что так и не полетал напоследок и настолько бездарно все провалил.

Горячую пульсацию в лопатках он ощутил не сразу – боль в легких перебивала все. Доверься, Птица. Доверься. Он слышал, как кто-то лепечет тихонько, будто ему на ухо, но вокруг было только темное озеро. Не борись, Птица.

Сил не оставалось совсем. Голос был еле слышным, почти незаметным, как феи, которых можно увидеть только краем глаза и никогда – упрямо уставившись вперед. Непроизвольно Птица расслабил плечи, поник головой. Ему казалось, он превращается в воду – настолько он больше не чувствовал свое тело. Будь что будет. Он перестал бултыхаться и дергаться, позволил озеру делать все, что вздумается, тянуть его на бесконечно далекое дно и наконец погрести в толще ила. Жаль, что все так. Пусть так.

Птица чувствовал, что отключается, когда его легкие заполнила волна кислорода. Он снова забарахтался, вдыхая сколько может и судорожно кашляя. Когда он распахнул глаза, их ослепило яркое солнце.

Он был на поверхности, в паре метров от брошенного сапа, мерно покачивающегося на воде. Продолжая кашлять и выплевывать воду из легких, он в несколько движений доплыл до сапа и вцепился в него обеими руками, еле-еле вытаскивая себя на доску. Птица дрожал, уткнувшись лбом в пластмассовую поверхность. Медленно он начинал снова чувствовать свое тело, а не воду вокруг, а легкие постепенно наполнялись кислородом, избавляясь от воды.

Озеро его вытолкнуло. Он перестал бороться, и озеро выбросило его наверх. Птица, все еще охваченный сильной дрожью, которая прошивала тело, поднял глаза и огляделся. Плещеево озеро выглядело, как обычно, спокойно, где-то вдалеке у берега плескались местные дети, смеялись и носились по пляжу. Он покачал головой, чувствуя, как внутри горячими волнами поднимается злость. Это небесные испытания? Попытка его утопить в озере настолько мелком, что в нем практически невозможно утонуть? Нелепица.

– Невероятно, – пробормотал он себе под нос, опираясь на локти и все еще глядя вдаль. Его взгляд зацепился за Илью, который расхаживал по берегу и нахмуренно смотрел в его сторону. Птица набрался сил и помахал ему коротко, тот поднял руку в ответ, а потом поднял с песка сап и решительно пошел к воде.

Птица перевернулся и лег спиной на сап, вглядываясь в небо. Солнце слепило глаза, и он зажмурился, качая головой и поджимая губы. Страх внутри не унимался, его продолжало мелко потряхивать.

– Так и знал, что все у тебя получится.

Звонкий голос откуда-то сверху разрезал тишину, и Птица вздрогнул от неожиданности, весь подорвался с сапа, распахивая глаза. В полуметре над ним завис Ру, и, когда Птица садился на сапе, они чуть не стукнулись лбами. Ру светился и улыбался во весь рот, огромные крылья держали его в воздухе без труда. Птица в панике обернулся через плечо: к нему уже подплывал Илья, но на Ру никакого внимания не обращал.

– Осталось всего два, Птица, и домой! Видишь, все совсем не страшно, нужно было только…

– Только что? – раздраженно перебил Птица, украдкой поглядывая на Илью. – Смириться со своим положением и позволить небу делать со мной что угодно?

– Ты слишком много общаешься с людьми, – обеспокоенно сказал Ру. – Говоришь прямо как они. А небу доверять надо. И верить тоже, что они все правильно делают.

Птица фыркнул и зло выдохнул. Его не покидало ощущение, что он выиграл это испытание, потому что отчаялся и был готов утонуть, а не потому что «верил небу» – по крайней мере, так ему сейчас казалось.

– Ты все верно делаешь, Птица. На небе тебе будет лучше. И я по тебе тоже скучаю, – произнес Ру, под конец фразы подняв взгляд на Илью: тот все так же беспечно греб. Когда он был совсем близко к Птице, Ру сказал: – Ладно, вон твой человек уже рядом. Счастливо!

С этими словами он взмыл вверх и растворился в воздухе.

– Ру! – потянулся за ним Птица, но было уже поздно. Сап Ильи приблизился вплотную.

– Чего говоришь? – спросил Илья, оказываясь рядом. – Ты в порядке? Думал, ты утонул, так долго тебя видно не было.

Птица покачал головой.

– Немного запутался, – ответил он другу. – В водорослях на дне, в смысле. Все окей.

– Ну слава богу, – потрепал его по мокрым волосам Илья. – Водичка – кайф!

– Не то слово, – на выдохе сказал Птица, надеясь, что в его словах не сильно был заметен горький сарказм. Минус одно испытание, думал Птица. Плюс стопятьсот вопросов к небу.

– Чего ты так резво уплыл-то? Мы даже офигели немного.

– Да не знаю, – отмахнулся Птица. – Чувствовал, что меня тянет в воду.

– Ну, надеюсь, обошлось без сущностей. Не хватало нам тут еще «Битвы экстрасенсов», – подмигнул Илья. Птица коротко усмехнулся. Сущностей тут было навалом, вот только ни Илья, ни ребята их не видели: слишком твердо стояли на земле, а не витали в облаках. Птице тоже так хотелось бы, если бы не трепещущие в лопатках крылья – им все не терпелось ввысь, на волю. Что это будет за воля, правда, было неясно. Птица злился, но мечтал снова взлететь, и крылья радостно поддакивали, грели его теплом и почти звенели от нетерпения.

Наконец Птица с Ильей не спеша погребли к берегу. Птица все ловил на себе подозрительные взгляды друга, но они оба ничего не говорили. Внутри Птицы бурлила злость, перемежающаяся с тревожностью: что будет дальше? Каким будет следующее испытание? Он смутно помнил, что дальше его ждет огонь, но придумать, как именно полыхнет его жизнь, не мог. Небо креативно относилось к мученичеству. Перед глазами пронеслись всего несколько случаев – зажаренный чуть ли не на гриле Лоуренс, раздавленная Маргарет Клитроу, выпотрошенный Варфоломей, – и Птица крупно вздрогнул, тряхнул головой, пытаясь избавиться от ярких картинок. Некоторые из мученичеств он видел вживую. Наблюдает ли за ним кто-то, кроме Ру, или все ждут настоящего экшена?

Берег Плещеева озера был окрашен закатным солнцем. Когда Птица с Ильей ступили на него, устало таща за собой сапы, девчонки их даже не заметили: они расположились кружком на полотенце и внимательно наблюдали, как Надя раскладывает им карты Таро. Птица подошел к Наде, которая сидела к нему спиной, погруженная в пестрые картинки, и тихо опустился рядом на песок.

– Привет, – тихо сказал он. Она вздрогнула, обернулась.

– Вот ты где, – улыбнулась Надя, оглядывая его.

На ее загорелых плечах блестели капельки воды, мокрые кудри змеились, небрежно убранные за уши. Птица залюбовался, совсем отвлекшись от своих пернатых проблем. Сейчас он был готов вспыхнуть и без небесных испытаний, только бы Надя продолжала так нежно на него смотреть.

– На женихов гадаете? – усмехнулся Илья, падая рядом с Птицей. Лера фыркнула, одарив Илью снисходительным взглядом.

– На невест, – с иронией в голосе ответила Лиза, подняв голову. – Но тебе и на женихов можем, правда, Надь?

– Конечно! – с энтузиазмом подхватила шутку Надя, возвращаясь к картам. – Все для вас! Но сначала Лиза!

Надя обвела ладонью разложенные на полотенце карты. Те блестели рубашками кверху, переливались перламутром. Колода Нади была почти русалочья, подумалось Птице. От глянцевых рубашек карт отражалось солнце, бликовало, падало вкраплениями света на ребят, как будто те были покрыты сверкающей чешуей. Лиза потянулась к картам, замешкалась на секунду, выбирая, а потом ухватилась за центральную и, не переворачивая, протянула ее Наде.

– О, Паж Кубков! – радостно провозгласила Надя. Лиза недоверчиво покосилась на нее и нахмурилась. Птица переводил взгляд с одной девушки на другую, решительно не понимая ничего в картах Таро.

Нью-эйдж практики по типу Таро его пугали: стоило ему наткнуться на какой-то гороскоп, даже шуточный, он начинал обсессивно о нем думать, искать смыслы, прикладывать к своей жизни. Мемный гороскоп из бота в телеграме в итоге превращался в самосбывающееся пророчество, надуманное самим Птицей. От этого он тревожился еще больше – и в конце концов совсем перестал соприкасаться с астрологическими приколами, чтобы не накручивать себя сильнее обычного. Сейчас ему хватало спущенных с неба команд, поэтому с Таро у него было как у некоторых с сигаретами: это друзья гадали, а он просто рядом стоял.

Надя тем временем пустилась в объяснения, что значит Паж Кубков, вытащенный Лизой:

– Вообще это про любовь и новые отношения, – объяснила она. – Причем про такую, знаешь, подростковую любовь – бабочки в животе, мысли только о возлюбленном или возлюбленной, вот это все. Не уверена, правда, что бабочки в животе – это влюбленность, а не тревожность, но обычно так объясняют гадальщики. Так что, возможно, тебя ждет новая влюбленность! Или уже!

– М-м-м, – протянула Лиза. – Лучше бы светлое академическое будущее выпало.

– Одного другого не исключает, – заметил Илья, привалившись к боку Леры и приобняв ее одной рукой. – Может, ты встретишь кого-то, когда начнешь работать ассистенткой у Васильевой в следующем году. Тебе ж как раз предложили.

Лиза пожала плечами.

– Давайте лучше Птице погадаем, – предложила она. Птица невольно дернулся. – А то он нам совсем ничего не рассказывает, может, карты расскажут.

Птица замялся. Он чувствовал, как в животе снова скручивалась тревога, а карты, лежащие на полотенце, казались не обычными бумажными прямоугольниками с красивыми картинками, а пророческими свитками.

– Я вообще не очень в это верю, – начал он. Его взгляд метался между друзьями.

– Да мы тоже, у Нади просто колода красивая, – подала голос Лера. – Это мы перешли с гадалки-оригами, как в детстве, на Таро.

– Давай, Птиц. Не думаю, что там будет что-то роковое, – толкнул его в плечо Илья. Птица поджал губы, перевел взгляд на Надю в поисках поддержки.

– Ты всегда можешь интерпретировать карты в свою пользу, Птица. Мне всегда казалось, что в этом прикол Таро. Мы отменяем фатализм, – улыбнулась Надя. – Но, если тебе некомфортно, не надо.

Птица поник. Таро его пугало, но притягивало, как детские энциклопедии про космос, в которых бездумно и очень просто написано: однажды Вселенная взорвется. Случится все нескоро, и взрыв этот вы вряд ли застанете, но когда-нибудь он произойдет. Лет в пять это впечатляет и заставляет засунуть энциклопедию подальше, не думать о звездах и надвигающихся катастрофах, но к космосу все равно влечет. Птица видел такое не раз у детей на земле, когда сам наблюдал за ними с неба. Тогда он не особо понимал, чего бояться, если ты этого все равно не застанешь, но теперь он чувствовал тревожно-любопытствующих жучков внутри себя. Давай, вытащи карту. Вдруг она скажет тебе, что делать, и тогда, если что-то не получится, можно обвинить во всех грехах ее? Или вдруг все будет хорошо, а карта подскажет, как именно поступить, чтобы задуманное сбылось?

Сейчас Птица очень хорошо понимал людей, ухватившихся за тарологические практики, чтобы хоть как-то взять под контроль свою жизнь и чуть меньше бояться принимать решения. Птица судорожно выдохнул, еще раз оглядел друзей и как-то отчаянно потянулся за картой. Цветной переливающийся прямоугольник он протянул Наде, даже не взглянув на него.

– Ну, с днем Страшного Суда, – сказала Надя, перевернув карту и покрутив ее в руках. Птица вздрогнул и поднял взгляд на Надю. Та выглядела беспечно, расслабленно разглядывая иллюстрацию. Потом она протянула карту Птице, и тот с опаской снова взял ее в руки.

Сверху на карте был изображен сурового вида ангел, окруженный перистыми облаками и трубящий о наступлении Страшного Суда. Внизу из могил поднимались мертвые, радостно раскинув руки в стороны и благоговейно глядя вверх на ангела. Птица почувствовал, как у него все сжимается внутри. Ему не нужна была интерпретация Нади, чтобы сразу связать свою жизнь и карту: вот он, падший ангел, изо всех сил пытается вернуться на небо, ввязавшись в очередную небесную игру, но поверить до конца в то, за что он борется, не может. И все, что ждет его впереди, – Страшный Суд, где ему скажут, что в этой игре он проиграл, потому что никто не выигрывает у неба.

Птица почувствовал, как Надя чуть привалилась к нему, опустив подбородок на плечо. От ее прикосновения Птицу пробила дрожь, и он опустил на песок руку с картой. Надя тихо вздохнула.

– На самом деле, Страшный Суд – это не какая-то роковая карта, которая обязательно означает что-то плохое, – ободряюще проговорила она. – Страшный Суд, как и Смерть, например, это про перемены и перерождение. Карта новой жизни, если так можно сказать. Я читала про эту карту, что она одна из немногих, которая, хотя и предвещает перемены и непростые выборы, оставляет за тобой решение, как именно поступить. Что-то делать все равно придется, но это будет только твой выбор – и ничей больше.

Птица скосил взгляд на Надю и задумался. Из двух интерпретаций – граничащей с апокалипсисом, которую придумал он, и сложной, но веющей надеждой, которую предложила Надя, – его не устраивала ни одна. В обеих было страшно. В обеих надо было нести ответственность за свои поступки. Он хотел бы, чтобы в карте была не картинка, а четкая методичка: как поступить правильно и как своим выбором не ранить ни окружающих, ни себя?

Птица тяжело вздохнул. Наверное, такой методички не существует. Именно поэтому ему и было интересно наблюдать за людьми, думал он. У них не было методички. Они не знали, что предопределено и расписано наперед, если вообще расписано. Люди сами наполняли свою жизнь смыслами и разбирались по ходу дела, а он наблюдал за этим, как за сериалом. Со стороны все выглядело увлекательно, изнутри все казалось страшным.

– Не пугайся раньше времени, Птица. Какой бы выбор перед тобой ни стоял, – тихо сказала ему Надя. Он неуверенно кивнул и положил карту в колоду.

глава 13 правда

Когда совсем стемнело, ребята вернулись к домикам и развели костер. Он потрескивал в лесной чаще, а оранжевые искры взлетали вверх, как светлячки. Лес жил своей жизнью, шумел деревьями и жужжал летними комарами и мошками.

– Извините, но я буду вонять штуками от комаров, – предупредил Илья, отходя чуть в сторону от домиков и смачно обливаясь антикомариным средством. Птица закашлял. Комаров он тоже не любил, но между ними и возможностью дышать свежим воздухом он бы явно выбрал последнее.

– Фу, Илюш, ты как обычно, – сказала Лера, поморщившись и пытаясь отмахнуться от едкого запаха спрея.

– Зато меня не сожрут комары! И другие мерзкие мошки!

– От тебя теперь так несет этим спреем, что тебя никто не сожрет, – сказал Птица, надевая толстовку. К вечеру стало прохладней, и у него начал мерзнуть нос. Натягивая рукава толстовки на пальцы, он неуклюже опустился на бревно около костра. Лиза с Лерой стояли напротив Птицы и с азартом забрасывали в угли клубни картошки, обернутые в фольгу, – «летний лагерь экспириенс», как они это назвали.

– А ты на озере кого-то из знакомых встретил, что ли?

Птица подскочил на месте от неожиданности. Он с таким интересом наблюдал за метанием картошки в костер, что совсем не заметил, как подошла Надя.

– Господи…

– Его нам тут только не хватало! – со смехом ответила Надя. – Так что? Встретил кого-то?

– В смысле? Вроде нет, – нахмурился Птица.

– Оу, – замялась Надя. – Показалось, что ты с кем-то болтал, когда уплыл от нас на сапе. Ну да ладно.

Не могла же она видеть, как он разговаривает с Ру, зависшим прямо в воздухе всего в полуметре над Птицей? Птица нахмурился, кошка-тревожка снова начала топтать его внутренности – в последнее время она была частой гостьей.

Надя уселась к Птице под бок, и он, не задумываясь, приобнял ее за плечи одной рукой, прижимая ближе. Так легко быть смелым, когда не анализируешь каждый свой шаг, думал Птица. Хорошо, что кошка-тревожка в этот раз нацелилась на его небесные проблемы и совсем оставила без внимания беспокойства земные. Он еще теснее прижал Надю к себе, укладывая подбородок на ее кучерявую макушку. Надя рассмеялась на выдохе.

– Ты в порядке? – спросила она.

– Сейчас – да. Очень хорошо так сидеть, – ответил он, прикрывая глаза.

– Согласна, – отозвалась Надя, утыкаясь носом ему в шею.

Какое-то время они сидели в обнимку. Птица наблюдал, как съеживается фольга вокруг картофельных клубней, как искорки от костра взлетают вверх и гаснут, как Лиза с Лерой и Ильей шушукаются, склонившись друг к другу.

На небе у него такого не было. Там он мог только наблюдать исподтишка, незримо склоняясь с облаков, и завидовать теплу, близости и общности, которая есть у людей, но у ангелов не в почете. От Нади под боком стало теплее, и Птица вдруг вспомнил, что на небе он редко чувствовал близость с кем-то и тепло. Эти моменты почти стерлись из его памяти. Все они были укромно спрятаны в его мысленной библиотеке, задвинутые как можно дальше. Птица даже не был уверен, что это он сам скрыл эти воспоминания: казалось, такие мысли на небе сами собой укладывались в дальние ящики памяти.

В туманных мыслях Птица отчетливо видел только Ру и его грозовые крылья. Птица не помнил, в какой момент его вечности появился Ру. Казалось, он был всегда – теплым ветром, шорохом перьев, земными табачными подарками и звонким смехом в плечо. Он держался за Ру, когда вопросов к небу становилось слишком много и он едва не выпаливал их мимо пролетающим через облака коллегам. А потом держаться оказалось не за кого.

Птица нахмурился, вспоминая. Память все еще накатывала волнами в случайные моменты, когда он позволял себе мысленно вспорхнуть с земли. С Ру было весело, потому что у них было полтора бунтарских секрета на двоих: подглядывание за людьми и сигареты за облаком.

– Тебе не кажется, что ты слишком увлекся? – спросил однажды Ру. Они сидели рядом на краю пушистого облака, беспечно болтали ногами и разглядывали людей. Птица не отрывал взгляда, и расстояние до крошечных точек-людей сокращалось, позволяя ему видеть землю совсем близко. Ангельскими трюками он пользоваться любил. Птица был так погружен в наблюдение, что на вопрос Ру отреагировал не сразу.

– То есть?

– Как я ни появлюсь, ты сидишь и смотришь на них, – в голосе Ру едва, но слышалось раздражение. – Раньше мы наблюдали вместе, болтали, смеялись над ними, а потом шли заниматься своими делами. А теперь ты просто молчишь и смотришь, как будто меня тут нет.

Птицу захлестнуло виной так, как не бывает у ангелов. Вину перед Ру он чувствовал почти физически: засунь внутрь руку – и достанешь съежившийся замысловатый клубок.

– Да я… – начал он, но как оправдаться, не знал.

Он и правда прикипел к людям – даже вот так, издалека. У них постоянно что-то происходило: плохое и хорошее, радостное и печальное, трагичное и счастливое. Все это сменялось с такой скоростью, что Птица не поспевал за событиями: в его вечности таких быстрых перемен не бывало. На небе вообще ничего не менялось – все шло ровно и медленно. В этом безвременье он мало что чувствовал и испытывал, кроме привязанности к Ру, яркой вспышкой мерцающей каждый раз, когда тот прилетал на своих грозовых крыльях.

Ру не всегда был рядом. Ветряными заботами его все чаще заносило на землю, низко-низко к людям. Те благодарили его за легкий ветерок в московскую летнюю жару и ругали за ветрище со снегом в январе, едва отошедшем от новогодних праздников. Ру только пожимал плечами: такая работа. Птица же с упоением подслушивал все, что люди думали и говорили о ветерках и грозах. Людские разговоры доносились до Ру и кружили вокруг него, но он, как и многие небесные создания, отмахивался от голосов и почти не обращал на них внимания, поэтому свое участие им дарил Птица, жадно хватаясь за слова.

На человеческом быте Птица был помешан, уставший от своей экзистенциальщины: его подопечные много думали и размышляли, несвязно строили предложения и часто вздыхали от уныния. Он и сам был таким, но мечтал быть как Ру – беспечным и легким, воздушным, как самое крошечное перышко в его крыльях.

О том, что за людьми можно подглядывать, ему тоже рассказал Ру. Ну, не то чтобы можно, но, если особенно не вникать и не прикипать, не возбраняется. Так у них появился земной стрим – бесконечный и всегда увлекательный. Сначала они отлучались совсем ненадолго по небесным меркам: так, подглядеть за людьми на разных концах земли, обсудить увиденное. Это была небольшая шалость, к которой временами не хватало попкорна – к человеческим переживаниям и концам света по людским меркам они относились бессердечно.

Незаметно отлучки стали длиннее, локации сократились, а разговоров между Птицей и Ру стало меньше. Ру наскучило наблюдать за людьми, и он стал пропадать в ветрах и грозах, а Птица стал прилетать на край облака без него. Без Ру было одиноко, но люди понемногу заполняли тоску в метафизическом сердце Птицы и заставляли задаваться новыми вопросами. Почему они, ангелы, не помогают людям больше? У них столько всего ужасного происходит! Почему Птица тут, на небе, а люди там, внизу, совсем одни?

Но люди не были одни, понял в какой-то момент Птица. Люди были друг у друга, а совсем один был он на небе. Он попытался поделиться этим с Ру, но тот отмахнулся:

– Ничего ты не один, не выдумывай. Мы тут одна большая ангельская система. Нам не может быть одиноко, мы не люди. Да и вообще, у тебя же есть я.

Птица этого не чувствовал. Ру не хватало. Вместо него продолжало тянуть к людям. Так он и прохлаждался на облаке, наблюдая и отмеряя безвременье периодическими визитами Ру и табачными окурками, которые в полете превращал в падающие звезды. Это был совсем крошечный и простой трюк, но Птица хотел верить, что люди на его звезды загадывают желания – и те со временем обязательно сбываются.

Ру его романтических настроений не разделял:

– Завязывать тебе надо с этим сталкингом, – сказал он. – До хорошего не доведет.

Птица фыркнул:

– Ну, ты не рассказывай никому, и все будет нормально.

– То есть просто меня на небе тебе не хватает? Нужно еще обязательно человеческих питомцев найти? – неожиданно зло вспылил Ру.

– Они вообще-то люди. Ничем не хуже нас. А может, и лучше, – ответил Птица. В глазах у него сверкали звезды, перья в огромных крыльях подрагивали. Пренебрежительного отношения Ру к людям он не понимал.

– Они на земле, а мы на небе. Нужно знать свое место и быть благодарным за него. А ты уже заигрываешься. – Ру сложил руки на груди, тревожно глядя на Птицу.

– Я просто смотрю. Больше ничего.

Птица не был уверен в том, что говорит правду.

– Точно? Ты их уже поименно знаешь, каждый земной день пялишься на них, будто хочешь к ним. А может, на самом деле хочешь?

Птица отвернулся. Ангелы не ссорились, и их внезапная перепалка с Ру выбивала его из колеи, чудилась неправильной и невозможной. Ему казалось, что, будь в его метафизических легких настоящий воздух, он бы задыхался от злости и обиды, но он просто громко пыхтел, искоса поглядывая на Ру. В тишине между ними парили молнии и звезды, которые взрывались при соприкосновении, но извиняться никто не торопился. Ру улетел, громыхнув напоследок, а Птица остался на облаке один – снова.

После ссоры они не виделись вечность – так казалось Птице. На небе все было вечным. Без Ру метафизическое сердце Птицы ныло пустотой, но пустота эта была тоскливой и горькой, как когда чувствуешь, что все делаешь правильно, но терять на пути спутников все равно больно. Птица продолжал приглядывать за своими людьми, создавал для них почти незаметные чудеса и удачи: полевые дороги без зарослей борщевика, удачный билет на экзамене третьего модуля, когда сил совсем не остается, удвоенную скидку на карамельный батончик в ларьке у заправки.

Хотелось еще послать им солнца – яркого и согревающего, но в погоду Птица не вмешивался: не его это было дело, да и Ру точно заметил бы. Разговаривать с ним Птица из упрямства не хотел, хотя его крылья трепетали жалобно в разлуке, стоило ему подумать о ветреном ангеле. От этих мыслей Птица отмахивался так же лихо, как скидывал пепел с сигареты, за тлением которой в последние безвременные моменты наблюдал совсем отчаянно.

Когда он соскользнул с облака, а крылья не спасли полетом, в высоте он увидел Ру. Тот кричал ему что-то вслед неразборчиво, трясся и перевоплощался, горел ветхими кольцами настоящей, не антропоморфной формы и плакал десятками глаз. Слов Птица больше разобрать не мог, он слышал только плач, долетавший до него с неба. Жалобные звуки обвивали его потоками воздуха, пытались зацепить и поднять обратно наверх. Ничего не вышло. Птица все равно упал.

Воспоминания пронеслись через Птицу, как шустрый болид «Формулы-1», а потом с грохотом разбились об ограждение. Он почувствовал себя невезучим новым гонщиком из «Феррари», по которому страдала Лиза: ни одна стратегия не уберегла Птицу от сокрушения из-за всплывших небесных воспоминаний.

– Вам не кажется, что картошка уже готова?

Вопрос Ильи вырвал Птицу из мыслей, и от неожиданности он дернулся, потревожив Надю, свернувшуюся кошкой у него под боком.

– Не знаю, как картошка, а я уже точно готова ее схавать, – меланхолично отозвалась Лиза, тыкая обуглившейся палкой в картофельные клубни в скукожившейся от огня фольге.

– Удачной дегустации, – усмехнулся Илья.

Птица молчал, ощущая, как внутри все сжимается, а желудок скручивает злость вперемешку с тревогой. Надя в его объятиях тоже напряглась, как будто почувствовав изменения, и Птица заметил, как она нахмуренно посматривает на него снизу вверх.

– В темном-темном лесу маленькая девочка по имени Лиза съела непропеченную картошку и умерла от поноса, – на манер детских страшилок проговорил Илья. Птица перевел взгляд на Лизу – та увлеченно вылавливала из углей картошку, сгоняя клубни в одну кучу.

– Ты сам сказал, что она уже готова, – отозвалась она невозмутимо.

– Ну я не знаю, я просто так сказал, – начал защищаться Илья. – С картошкой не угадаешь, тут как господь подаст.

– Я не думаю, что господу есть дело до нашей картошки, – скептически ответила Лиза, возвращаясь к вылавливанию клубней.

– Мда уж, – неожиданно для себя пробормотал Птица вслух.

Ребята синхронно обернулись в его сторону.

– Думаю, господу было бы дело до картошки, только если бы она в чем-то провинилась, – продолжил Птица с язвительностью, которой раньше за собой не замечал. – Думаю, что господу есть дело, только если ты в чем-то провинился.

– И это мы еще даже не пили, – негромко протянула Лера. Птица увидел, как она непонимающе переглядывается с Ильей, а тот отвечает ей таким же недоуменным взглядом и пожимает плечами. Птице было уже все равно. Злость внутри него клокотала и бурлила вулканической массой, плескалась до краев.

– Было у вас такое, что вы живете себе спокойно, работаете свою работу, отдыхаете, там, ну, нормально, в общем-то, живете, а потом вдруг оказывается, что ваш самый близкий друг – стукач и предатель? – проговорил Птица.

– Не понял, – встрепенулся Илья на словах Птицы о близком друге.

– Это не про тебя, расслабься, – отмахнулся Птица и продолжил: – Живете себе, в общем, и вдруг у вас вся жизнь рушится из-за глупой ревности и обид. А вы вообще не думали, что так бывает, ведь ближе вашего друга у вас никого-никого не было. Был только он и ваши общие секреты, а потом он сдал эти секреты, почувствовав, что уже не является для вас целым миром, как это было раньше, и надо вас наказать. Глупость какая! Жили бы себе спокойно, а может, лучше бы поговорили по-человечески, прояснили недомолвки, и все бы наладилось. А, да, по-человечески поговорить бы не вышло: они не были людьми.

Голос Птицы дрожал. Он чувствовал, как подступают слезы, а горло сжимается от плача. Остановить бессвязную и горькую речь он не мог: так долго держал это в себе, что в секунду ощутил, как все его переживания и боли начинают взрываться фейерверками.

Птица почувствовал руку Нади, сжимающую его предплечье. Он оглянулся на нее, уверенный, что она его остановит, заткнет фонтан слов, вдруг прорвавший его терпение, но она только кивнула ему коротко в знак поддержки.

– А еще, еще: было у вас такое, что у вас нет выхода и вы все равно идете на поводу у руководства? – На этих словах Птица многозначительно стрельнул глазами вверх, к небу. – И вот вы сидите и думаете: а оно вам вообще надо? Почему вас нельзя просто оставить в покое? Почему нельзя просто пустить вас наверх, домой, или оставить все как есть. Ненавижу просто это все, ненавижу.

– Птица… – тихо начала Надя. Она выглядела встревоженной и обеспокоенной, брови ее были сведены к переносице, а в глазах стояли слезы. – Ты… ты же про себя рассказываешь, правда?

Вокруг костра стало тихо. Слышно было только, как трещат поленья. Птица судорожно вдыхал и выдыхал, пытаясь успокоиться. Он не должен был всего этого рассказывать. Все его мытарства, навязанные небом, звучали странной историей, выдуманной с бодуна или почерпнутой в книжках по средневековой библейской иконографии. Он никогда не хотел быть героем средневековых поучительных фресок, но вышло все наперекосяк. «Как по-человечески», – горько усмехнулся голос в его голове.

– Птиц, – мягко сказал Илья, делая к нему осторожный шаг. – Ты чего?

Птица зажмурился. Голова гудела звоном ангельских труб – тех самых, с вытянутой им карты Таро из Надиной пестрой колоды. Он склонился низко, уткнулся лбом в колени и накрепко закрыл уши. Звон не прекращался, наоборот – усиливался с каждой секундой.

Послышался громкий хлопок. Столб света пронзил землю в нескольких метрах от ребят, озаряя лес белым. Птица раскрыл глаза и в ужасе вытаращился на светящуюся полосу среди деревьев. Ребята отшатнулись. Птица вскочил и в два счета преодолел расстояние между ним и фигурой, вышедшей из столба света.

– К чему спецэффекты? – спросил он резко. В том, что обращается к Ру, Птица был уверен.

– Ты совсем сдурел? Ты чего делаешь?

Ру толкнул его в плечо совсем не по-доброму. Его голос дрожал. В нем слышалось раздражение вперемешку с паникой. Птица заглянул ему в глаза, поравнявшись: в них завихрился ветер, забушевали темные грозы. Крылья Ру не были материализованы, но по контуру в воздухе, где они были бы раскрыты, плясали нервные искорки.

– А что, нельзя? Ты не говорил, что нельзя никому рассказывать, – огрызнулся Птица. На своих друзей, застывших в молчании, он не обращал внимания.

– Это как-то само собой подразумевалось! Ты хочешь вернуться или нет? Зачем тогда им рассказывать? Они все равно останутся на земле!

– Зачем возвращаться туда, где меня не ждут?

– Я тебя жду! Я помогаю тебе как могу. Сэл, пожалуйста, – с мольбой в голосе проговорил Ру, пытаясь дотянуться до Птицы руками. Тот дернулся в сторону.

– Точно так же ждешь, как сбросил с облака? Это же из-за тебя я упал.

– Я не специально! Я никогда не хотел, чтобы ты упал, никогда. Поверь мне.

Птица покачал головой.

– Я доверял тебе, Ру. А ты нашу дружбу на раз-два спустил… с облака! – всплеснул руками Птица. Он был зол и растерян до ужаса. Все снова казалось бессмысленным, как бы Надя и ребята все предыдущие дни ни приводили его в сознание теплотой, заботой и вниманием. Все было злостью, и злостью был Птица.

– Не надо было так прикипать к людям, – отрезал Ру. – Ничем хорошим это никогда не заканчивалось – сам видишь.

– Забавно это слышать от тебя! Ты ведь сам постоянно спускаешься на землю! Ты мне рассказал, что можно подглядывать. Ты мне таскал земные подарки. – Птица почувствовал, как в его глазах снова собираются слезы обиды. – Ты самым близким мне был на небе. А потом показал мне людей и начал пропадать. Я тебя ждал постоянно, а ты все не прилетал или прилетал совсем ненадолго, бросал мне сигарет, прям как кость ненужной собаке, и снова сваливал. Я думал, никого ближе тебя у меня нет, а потом я увидел, как бывает у людей. Не все люди хорошие, многие полное дерьмо, но важнее те, кто пытается не быть дерьмом. Люди заботятся друг о друге во что бы то ни стало, стоят друг за друга, усилия прикладывают.

– Не все! – возразил Ру. – Некоторые…

– Что «некоторые»? – спросил Птица. – Некоторые ведут себя как ты, это правда. Но на небе у меня только ты и был. Я и не знал, что бывает по-другому. Теперь знаю.

– Мы и не должны быть как люди, Сэл. Мы ангелы.

– Может, в этом и проблема, – горько ответил Птица, отворачиваясь от Ру.

Ветер, исходящий от Ру, колыхал деревья и траву вокруг них. Позади трещал костер, поленья в нем догорали, оставленные без внимания. На поляне около домиков становилось все темнее, но столб света в отдалении все еще освещал лес небесным сиянием.

– Сэл, – снова начал Ру, делая шаг навстречу. – То есть… Птица… Послушай. Тебе все равно придется пройти испытания до конца. У тебя нет варианта их бросить, я говорил. Но я не знаю, как ты собираешься вывернуться в итоге.

Птица поднял глаза на Ру, изо всех сил стараясь не расплакаться.

– Я не уверен, что смогу вернуться, – сказал он еле слышно.

– Я не уверен, что ты сможешь остаться. Особенно на своих условиях, – ответил ему Ру. – Не знаю таких историй. Не знаю никого, у кого бы получилось.

– А нам про них, наверное, и не рассказывали, – грустно усмехнулся Птица. – Никто не рассказывает, что сталось с теми, кто упал. Разве сам не помнишь? Их истории завершаются падением и превращаются в притчу: не смотрите, ангелята, на людишек на земле, вдруг захочется спуститься и продолжить жизнь в огне.

– Просто никто не хочет на землю, Птица. Зачем менять чистый свет и свободу на боль и страдания?

– Точно ли свободу?

– Ты всегда задавал слишком много вопросов.

– Может, это и был план. А может – нелепая случайность. Наверное, мы уже не узнаем, потому что мне все равно никто никогда не отвечал на вопросы.

– Это правда, – кивнул Ру, улыбаясь через силу. Какое-то время они молчали.

– Я думаю, тебе лучше улететь, Ру, – наконец негромко сказал Птица, а потом кивнул себе за спину. – Не стирай им память. Пожалуйста.

Ру посмотрел Птице за спину, оглядывая ошарашенных ребят, которые все это время не вмешивались в их перепалку.

– Хорошо, – ответил он. – Прости меня.

Птица ничего не ответил. Ру только кивнул и, тяжело вздохнув, повернулся в сторону столба света среди деревьев. Его прервал голос:

– Нет, извините, – начал Илья, делая шаг вперед к Птице и Ру. – А что вообще происходит? Птица?

Птица обернулся, осознавая, сколько всего придется объяснять ребятам. Он мог промолчать и взорваться от тревоги – вариант тоже был не очень, но теперь придется рассказывать все. Птица не был уверен, как начать и как его историю – наконец-то честную от и до – воспримут друзья.

– Илюш… – Птица пытался говорить спокойно, но голос его дрожал. – Давай Ру улетит, и я все-все расскажу.

Илья всплеснул руками.

– Да кто такой этот ваш Ру? Куда улетит? У него частный самолет тут в кустах или что?

Птица еле подавил смешок. Как бы страшно ему ни было, Илья, скатывающийся в стендап, когда сам переживал, всегда мог его рассмешить. Вот только Илье было не до смеха.

– А что смешного, Птица? – спросил он, делая еще шаг к нему. – Ты рассказываешь нам какую-то околобиблейскую притчу – окей, мы все в этой философской жиже варимся уже три года в универе, это не то чтобы удивительно! А потом какой-то НЛОшный свет, какой-то чел появляется и ты говоришь с ним, будто всю жизнь его знаешь. Что это? Что происходит?

Птица замялся, подбирая слова.

– Птица – ангел, и он упал с неба, потому что подсматривал за вами и слишком увлекся, – вдруг подал голос Ру, пожимая плечами. Голос его звучал монотонно и до боли холодно.

– Я упал с неба, потому что ты разболтал кому-то и даже не говоришь кому, – огрызнулся Птица.

– В идеале ты вообще не должен был смотреть на них, – отрезал Ру. В Птице снова закипала злость, которую, напрасно думал он, ему удалось подавить. – Это не входило в твои обязанности. Кто ж знал, что тебе так понравится?

– Подождите! – перебил Илья. – А почему ты нам ничего не говорил, Птица? Ангел ты или не ангел – неважно, но мы тебя знаем уже больше трех лет, и ты ни разу ничего не говорил. Я думал, мы друзья.

– Илья, ты мой лучший друг! – взмолился Птица. Брови его были болезненно сведены к переносице. – Я ничего не помнил, пока тот чувак в Яме не ударил меня. Тогда все начало возвращаться – воспоминания, мысли. А потом я не знал, что делать. Не знал, что настоящее, а что фальшивка. Не знал, можно ли вообще вам рассказывать и как вы это воспримете. Это звучит как абсурд даже сейчас. Я просто не знал, что делать. Я и сейчас, честно говоря, не знаю. Все так смешалось и перепуталось.

Илья покачал головой.

– Ты вроде говоришь, что люди лучше ангелов, потому что поддерживают друг друга. Может, мы еще лучше, потому что позволяем себя поддерживать, а не копошимся в собственных страданиях и своей башке в одиночку? – рассудил Илья. Птица почувствовал, что на него горячими волнами накатывает стыд. Просить о помощи он и правда разучился, стоило только все вспомнить.

– Я не знал, как попросить, – тихо сказал он.

– Словами, – ответил Илья. – Мы же всегда рядом были. Переживали ужасно, но теперь все понятней становится: тебя же и правда перекрыло после Ямы. Я помню. Ты спрашивал разное, а я ответить не мог, потому что даже не думал об этом – о твоих родителях, о том, как мы тебя нашли. Мне это все казалось очевидным – что есть, то есть. Но я потом так долго пытался до тебя достучаться, а ты все никак. Я думал, может, будешь готов – расскажешь. Но тебя все крыло, и ты продолжал молчать. С Надей когда познакомились, она спросила, знаем ли мы, что у тебя случилось? Ты всегда такой? А я понял, что до Ямы ты чуть другой будто был и вдруг закрылся весь.

– Я сам справлялся.

– Так справлялся, что мы всей толпой переживали за тебя! – вспылил Илья, фыркая. – Я понимаю, что ты мог быть не готов. Что все это сложно и непонятно. Я был рядом и готов был тебя поймать – прям как в Яме. Но после твоего разговора с этим, – он кивнул в сторону молчащего Ру, – я вообще не уверен, что тебе это было надо. Что мы тебе были нужны. Если ты не хочешь улетать, почему ввязался в этот свой квест, или что это такое?

– Тебя смущает квест, но не смущает то, что я ангел? – не выдержал Птица.

– Птиц, меня после трех лет на философском факультете концепция идентичности вообще мало волнует, – рассудил Илья. – Меня больше волнует то, что ты делаешь и почему делаешь это втихомолку.

Птица чувствовал себя растерянным, а слова никак не собирались в кучку, чтобы дать Илье хоть немного разумное объяснение.

– Если бы я не согласился на испытания, вы бы меня забыли, – попытался объяснить он. – Все работало как обычная человеческая жизнь, потому что меня прятала небесная завеса. А потом я стал вспоминать, и она начала разваливаться. Когда мы познакомились с Надей, она спросила, почему меня зовут Птицей, а я не смог ответить, потому что из-за завесы никогда об этом не думал. Потом все буквы в моем паспорте рассыпались пеплом. А когда вы заезжали за мной перед поездкой, Лиза не могла вспомнить, где я живу. Это все завеса. Я боялся, что она рухнет и вы совсем меня забудете. Но, когда я узнал о ней, мне стало казаться, что все было не по-настоящему и вы никогда не подружились бы со мной, если бы не она.

– Для меня все было по-настоящему, Птица.

– Да откуда ты знаешь? Вдруг ты проснешься завтра и не вспомнишь ничего, несмотря на обещания Ру, – возразил Птица отчаянно.

– А вдруг вспомню? Ты не знаешь этого наверняка. Ты сам сказал: никто тебе не отвечал на вопросы на небе. Откуда ты знаешь, что они тебе не врут?

Птица подавился вздохом:

– Небо не врет.

– Но и всей правды не рассказывает, я так понял?

Птица поджал губы, не зная, что ответить. Илья был прав: он решился на небесный квест, уверенный, что другого выхода нет. Испытания казались единственным выходом, пока он был в ужасе от завесы, осыпающейся, как печатные буквы в его уже бесполезном паспорте. Он согласился, даже не подумав, что будет делать дальше, если все пройдет, – и правда, что ли, придется улетать? Про другие опции Ру ему не рассказывал, да он и сам не помнил похожих случаев.

Чем больше он говорил вслух – сначала с Ру, потом с Ильей, – тем отчетливей понимал: он и правда понятия не имеет, не врет ли ему небо. Часть его, ангельская, доверчивая и даже немного наивная, отнекивалась: не может небо врать. Это противоречит его сути. Но человечность, собранная бусинами и камешками за три года на земле, вдруг вылезла наружу, и вопросов, которых у него и так всегда было немало, стало еще больше.

– Возможно, не стоит разбираться сразу со всем, – вдруг послышался голос Нади. Она мелкими шажками двинулась в сторону Ильи и Птицы, поднимая ладони вверх в защитном жесте. – Вы немного тонете в философствовании и, извините, предсказаниях. Давайте попробуем хотя бы разобраться с тем, что есть у нас на руках прямо сейчас.

Послышался смешок.

– Это ты говоришь о предсказаниях? Я видел, как вы Таро разбрасываете, – сказал Ру чуть презрительно.

– Таро – это не про предсказания. Они могут тебя направить, но решения принимаешь только ты сам, – ответила Надя. В ее четком и уверенном голосе не было слышно ни капли смущения от реплики ангела ветров. – А вот что у вас там на небе, я понятия не имею и не уверена, что хочу знать. Мне нравится моя жизнь здесь, даже если она дурацкая и страдательная.

– У вас и нет другого выбора, – резко сказал Ру. – А у Птицы есть. И почему он вообще цепляется за вас, я все еще не понимаю.

– А ты и не поймешь, Ру, верно? – переспросила Надя. – Сомневаться и цепляться – нормально, даже если тебе кажется, что все очевидно.

– Пусть просто остается, и все. На хрен эти ваши испытания, – отрезал Илья, голос его острым лезвием вспорол размеренные и спокойные фразы Нади.

– Подостыл бы ты, Илья. И мы, и Ру видим все только с наших колоколен – за шутку извините. А Птица был и там, и тут. Ему есть что терять в любом случае. Не то чтобы это просто, – сказала Надя, глядя на Птицу. Голос ее был строгим. В ее глазах Птица видел поддержку, которой ему в этой перепалке не хватало. Каждый пытался его перетянуть к себе, как детсадовцы – любимую мягкую игрушку, но никто не спросил, чего хочет он сам.

– Ребят, – тихо начал Птица. – Завязывайте. Мы ничего не решим сейчас. Ру?

Он оглянулся на Ру. Тот без лишних слов все понял, кивнул Птице и направился к столбу света, начинающему гаснуть, коротко сказав напоследок:

– Пока, Сэл. Надеюсь, ты все решишь правильно.

Как решить «правильно» в этой ситуации, Птица понятия не имел, но сдержанно кивнул в ответ.

глава 14 феи

Когда Ру исчез, к Птице тут же подбежала Надя, нежно коснулась его предплечья и заглянула в лицо, одним взглядом спрашивая, в порядке ли он. Птица пожал плечами. Все рассказав, он не почувствовал, что с его плеч свалился метафизический камень. Этот камень, казалось ему, скорее раздробился в крошку, грозя осыпаться градом не только на его беспокойную голову, но и на головы его ошарашенных друзей. Это было даже хуже.

– Я одного не понимаю, Птица, – подал голос Илья. – Получается, ты пару месяцев после Ямы уже все помнил, но решил для себя, что это – ненастоящее. Мы и наша дружба – ненастоящие. Спектакль такой. Ввязался в игру, чтоб вернуться на небо, к своим пернатым, но с нами продолжил играть как ни в чем не бывало – ну, не считая тех недель, когда ты ото всех шарахался. Так, что ли? А потом что? Ты бы просто пропал из наших жизней?

Птица тяжело вздохнул. Чем больше его переживания выходили за пределы его головы, тем отчетливее он понимал, насколько мало на самом деле думал: и правда, что потом? А сейчас что? Ему казалось странным, что вопросов не становилось меньше. Он будто бы передумал тысячи сценариев, но с вопросами Ильи их становилось еще больше.

– Вы бы не вспомнили ничего, наверное, – ответил Птица, не поднимая глаз. Он нервно потер шею.

– И тебя это устраивает? А как же доверие?

Птица пожал плечами.

– Не знаю я, о чем думал и что было бы дальше. И что будет дальше, тоже не знаю. Я в ужасе был, когда начал вспоминать. Лежал на полу посреди комнаты, крылья свои наглаживал. А они тяжелые и унылые, и, как бы я в сознании своем не преисполнялся, легче они не становятся. Я скучаю по полету. – Последнюю фразу Птица произнес совсем тихо, будто стыдясь говорить это Илье. – И по небу скучаю. Но и как бросить все и всех здесь – не знаю. Это не тест с одним-единственным правильным вариантом ответа.

– Ты сам знаешь, чего хочешь? – голос Лизы прозвучал в лесу звонко и внезапно.

Птица обернулся. Лиза сидела на пеньке у затухающего костра с веткой в руках, вид у нее был обеспокоенный. С Ильей Птица всегда был ближе, чем с Лизой, но та казалась ему скалой, спокойствие которой невозможно возмутить ни дурацкими шутками, ни катастрофами мирового масштаба. Она всегда двигалась вперед и вопреки всему, и это восхищало Птицу. Лиза не была громким и уверенным в себе на сто процентов человеком, но то, как она продиралась через свои страхи и тревожности, поражало Птицу. Он часто думал, что в ситуации апокалипсиса ему бы скорее было спокойней с Лизой, успевшей представить себе все катастрофы мира, которые могут перепасть на ее жизнь, чем с Ильей, который извечно верил в лучшее и никогда не оставлял надежды.

– Понятия не имею, Лиз, – повторил Птица свою незнательскую мантру этого вечера, а потом призадумался и почти шепотом продолжил: – Наверное, я бы хотел все и сразу. И не выбирать.

Лиза улыбнулась краем рта.

– Куда делся Птица с однозначными принципами? – спросила она мягко.

– Понял, что не все в мире можно поделить на черное и белое.

Лиза кивнула.

– Тот случай, когда действительно не все так однозначно, – сказала она, хмыкнув.

Птица слабо улыбнулся в ответ. Какое-то время все молчали, погруженные в свои мысли. Птица почувствовал, что вымотался вкрай – ноги перестали держать, голова была ватная. Он никак не мог осознать, что натворил своими признаниями и стало ли от них лучше или хуже. Нет, подумал он. Не описать это в категориях «хуже» или «лучше». Он сделал выбор, и стало как стало. Отмотать назад ночной переполох он не в силах. На секунду он понадеялся, что с утра ребята ничего не вспомнят и он продолжит свои испытания, которые будут валиться внезапно и в самое неподходящее время – как и было задумано. Но крылья, запертые под острыми лопатками, звенели, предостерегая: если ребята проснутся, забыв напрочь все, что он им рассказал, и все, что они видели своими глазами, будет так же тяжело, потому что он будет один.

– Я пойду спать, – вдруг сказал Илья твердо. Он развернулся и пошел к домику, не говоря больше ни слова.

– Илья! – окликнул его Птица, но тот даже не обернулся, только резко бросил через плечо:

– Завтра!

За ним последовала Лера, сочувственно улыбнувшись Птице. За всю перепалку она не сказала ни слова, но Птица ее не винил: он был сильнее удивлен, что ребята вообще не выгнали его в лес ждать испытаний в одиночку, почувствовав предательство и недоверие с его стороны.

– Да, давайте пойдем спать, а завтра посмотрим, – согласилась Лиза, поднимаясь с пенька. Палку, которой она перебирала забытую картошку и за которую так держалась весь вечер, она аккуратно оставила около тлеющего костра.

Надя мягко подхватила Птицу под локоть и потянула в сторону их дома на дереве.

– Пойдем-пойдем, – сказала она. – Нужно поспать. Завтра будем посвежее.

– И помудрее? – не выдержал Птица.

Надя тихо рассмеялась.

– Может быть, и так.

В домике было темно и тесно, как в спичечном коробке, но все равно уютно. Через окна не было видно ничего: электрический свет от города до их домиков не доставал, а деревья прятали ночное звездное небо. Когда Надя закрыла за ними стеклянную дверь, Птица небрежно стянул с себя толстовку, пнул в сторону кеды и без сил рухнул на кровать. В голове было пусто и многомысленно одновременно. Он совершенно не предполагал, что сегодняшний вечер закончится так.

Надя включила гирлянду, натянутую по периметру крошечной комнаты, и она окрасила пространство теплым оранжевым светом. Птица пялился на огоньки, пока те не зарябили в глазах. Он тяжело вздохнул, судорожно пропуская воздух через легкие. Лопатки чесались, а крылья в них бились наружу, взбудораженные ночью и переживаниями.

– Хочешь чай? – спросила Надя, уже подключая электрический чайник к розетке.

– Можно, – пробормотал Птица, все еще не поднимаясь с кровати, несмотря на зудящие лопатки.

В тишине комнаты было слышно, как бурлит вода в пластмассовом чайнике, как Надя тихо копается в шкафу над маленьким столиком в поисках чайных пакетиков, а потом звенит кружками. Птица слушал и ничего не говорил.

– Как ты, Птица?

Надя первая нарушила тишину. Она всегда спрашивала, как он, а он ни разу не поинтересовался в ответ. Птица почувствовал, как его окатывает стыдом.

– А ты как?

– Я? – удивилась она. – Я только что узнала, что юноша, который мне нравится, – ангел. Даже не знаю. Я, конечно, чувствовала что-то в тебе, будто ты не такой, как все, кого я встречала, но чтобы так…

– Как в том меме, не все мужчины, но… – вяло попытался пошутить Птица.

– Хах, да, можно и так сказать.

– Как видишь, оказалось, что такой же, как и все. Ангел не ангел, а все равно дурак.

– От дурачества никто не застрахован.

Птица приподнялся на кровати. Надя сидела напротив него на стуле, подперев подбородок рукой. Рядом с ней на столике стояли две белые кружки, с внешних стенок которых свисали нити от чайных пакетиков. Чайник бурлил все громче и, наконец коротко пиликнув, затих. Надя разлила кипяток, отставила чайник в сторону, а потом кивком головы позвала Птицу к себе. Птица перебрался на стул, как всегда умудрившись забраться на него с ногами, и потянулся к дымящей горячим паром кружке.

– Я всегда завариваю чай, когда нервничаю, – сказал он невпопад.

– Сколько же чая ты выпил за последние месяцы? – улыбнулась Надя.

– Даже считать страшно.

– Почему Ру настучал о тебе, так сказать, руководству?

Птица пожал плечами.

– Заревновал, – выпалил он первое, что пришло в голову, а потом смутился. – Хотя ангелы не ревнуют.

– Может быть, ангелы делают все, как люди, пока их кто-нибудь не спалит?

– Вполне возможно. Я уже ни в чем не уверен. – Птица отпил из кружки. Горячий чай обжег его язык, и он цыкнул от неожиданности.

– Осторожнее, – сказала Надя. Птица поморщился и отставил чай остывать. Усталость продолжала накатывать на него, а глаза слипались, но он не выдержал и прошептал:

– Как думаешь, Илья меня никогда не простит?

Надя задумалась, склонила голову. Взгляд ее темных глаз был нежный и мягкий.

– Никогда – это слишком сильное слово. Дай ему время.

– Может, он завтра ничего не вспомнит. Может, никто завтра ничего не вспомнит. И ты тоже все забудешь, – затараторил Птица почти обреченно. – А может, так было бы лучше.

– Эй! – прервала его Надя и, потянувшись через стол, ухватилась за его руку. – Посмотри на меня.

Птица поднял глаза и сосредоточился на Наде. Это было непросто: в его голове калейдоскопом выстраивался рекап событий минутной давности с едкими комментариями и упадническими репликами между делом, которые он непроизвольно генерировал сам.

– Уже «завтра», Птица. Я все помню.

– Поспишь – и не вспомнишь.

– Тогда давай не спать всю ночь. У меня с собой примерно десять дрип-пакетов кофе, – с заговорщической улыбкой предложила Надя, кивая на свой рюкзак.

Птица покачал головой, но тоже улыбнулся:

– И почему ты всегда знаешь, что делать?

– Птиц. – Надя чуть сжала его ладонь. – Я все еще действую по наитию и разбираюсь по ходу дела. Попробуем вместе?

Птица кивнул ей в ответ и накрыл ее ладонь своей. От места, где их руки соприкасались, исходило тепло и едва заметный свет. Он был виден только уголком глаза и тут же пропадал, если посмотреть прямо. Птица почувствовал, как трепещут крылья в его лопатках – так тихо, что можно было спутать с мурашками.

– Ты тоже видишь? – шепотом спросила Надя, глядя на Птицу в упор, но чуть скашивая взгляд на их руки.

– Краешком глаза, – кивнул Птица.

– Как феи, – улыбнулась Надя. – Я читала как-то своему классу энциклопедию – только не смейся! – про фей. Мне ее купили родители давным-давно, когда я сама была в школе. Там было написано, что фей можно увидеть только краем глаза, а если посмотреть на них в упор – они исчезнут, потому что не любят к себе столько внимания. Мои ребята потом еще неделю косили глаза в углы кабинета, я даже побоялась, что доведу их до косоглазия своими историями, но вроде пока никто из родителей не жаловался.

– Это почти что феи, – сказал Птица, кусая губу в нерешительности. – Это крылья. В них нет полета, но я их чувствую все еще. Думаю, ты нравишься моим крыльям.

– А тебе?

Птица смущенно отвел взгляд.

– А мне еще больше, – все-таки сказал он.

– И ты мне тоже, Птица.

Свет в уголке глаза разгорелся ярче, и Птица облегченно вздохнул. Он никак не мог понять, как в одной ночи могли соседствовать одновременно страшные и радостные вещи. Его человечность звенела нежностью и боялась приближающегося утра, катастрофы накатывали одна за другой, а непонимание, что делать дальше, захлестывало и не давало вздохнуть свободно, но прямо сейчас он чувствовал себя правильно. Смешная штука – человечность, думал он. Хоть сто катастроф, хоть тысяча, а человек все равно выплывет на крошечных теплых моментах. Ангелы так не умели. У них было или все, или ничего, никакой серединки, никакого цепляния за эпизодические радости. Птице в этой тотальности было тяжело, и он все думал: бывает ли по-другому?

Оказалось, что бывает, но только не на небе, а на земле. Может, поэтому его так и тянуло к людям. Человечность была пугающей и сложной, но в такие моменты, как сейчас, понимал Птица, она стоила всех испытаний мира и всех апокалипсисов вселенной.

– Что было первым испытанием? – спросила вдруг Надя, прерывая молчание. Птица нахмурился.

– Чуть не утонул в Плещеевом озере.

– Но оно же… мелкое.

– Пути Господни неисповедимы, и все в этом духе. – Птица пожал плечами.

– Мне жаль, что тебе приходится через это проходить, – сказала Надя. – Звучит страшно.

– Если верить, все эти испытания пройти легко – как два пальца об асфальт. Проблема только в том, что я не уверен, что верю.

– Но ты же выплыл.

– Я отчаялся. Это не то же самое, что поверил.

– Возможно, там не все так просто и однозначно, – предположила Надя. – Ну и… если оно сработало, какая разница, каким способом ты выиграл.

– Мне казалось, на небе все должно быть честно, – признался Птица. – Может, мне это все аукнется под конец.

– А может, не аукнется. Ты знаешь, я обычно довольно принципиально отношусь к таким штукам. Мне тоже все время хочется, чтобы все было честно и справедливо. Но чем старше я становлюсь, тем больше думаю, что некоторые системы заслуживают нечестных приемов. Это как у нас с получением водительских прав: каким бы профи ты ни был, тебя завалят в первый раз, чтобы ты дал взятку во второй. Ты можешь из принципа мучиться еще раз десять, а можешь найти блат. Это некрасиво, но это система. Какая система, такие и методы.

Птица вздохнул.

– Не уверен, что небо – это ГИБДД. Скорее бухгалтерия, где тебе никто не даст ответа на вопрос, но будут бесконечно перенаправлять по другим инстанциям, пока ты не забьешь, – прикинул он. – Но, может быть, ты и права. Какая система, такие и методы. Вот только подготовиться к этому невозможно.

– Как и ко всему другому, в принципе, – пожала плечами Надя. – Разберемся шаг за шагом, а пока смотри – светает.

Птица оглянулся. За панорамными окнами небо и правда светлело, а ветки берез за стеклом проступали чернильными тенями. Птица чувствовал усталость и адреналин от ночи одновременно. Спать он боялся: вдруг проснется, а все станет еще страшнее и горче.

– Может, по дрипу? – спросил он у Нади.

Та рассмеялась, вставая со стула.

– Давай, – ответила она, доставая полосатые пакетики с кофе из рюкзака и снова ставя кипятиться чайник.

глава 15 недомолвки

Ближе к семи утра пробуждающая магия дрипов перестала действовать и Птица все равно уснул, уткнувшись головой в Надины колени. Устав сидеть на жестких стульях, Птица с Надей в какой-то момент перебрались на кровать, и это было первой стратегической ошибкой. Второй ошибкой была фраза Птицы «Я только на минутку глаза закрою», после которой он сразу же вырубился: сказались недосып и переживания.

Проснулись они от синхронной вибрации на телефонах. Писала Лиза в общем чате их переславской поездки:

Лиза Полухина

9:43

если вы проснулись, предлагаем позавтракать в городе и поехать посмотреть храм там один. Лера предложила развеяться и попробовать не делать друг другу мозги хотя бы полдня.

Птица протестующе замычал и откинул телефон подальше. Сон никак не сходил, крепко оборачивая в ватное одеяло. Надя легонько взъерошила ему волосы.

– Птиц, просыпайся, – сказала она, продолжая гладить его по волосам. Птица зажмурился еще крепче. Шепотом Надя продолжила: – Пс-с-ст. Птиц. Я все помню. И, судя по сообщению Лизы, ребята тоже.

Сонливость слетела с Птицы, как он сам когда-то с облака. Он подорвался на кровати, ударился затылком о стенку, к которой было приставлено изголовье, ойкнул и тут же обнял Надю, обхватывая ее руками и утыкаясь подбородком ей в плечо. Надя рассмеялась, но обхватила Птицу в ответ, погладила по острым лопаткам.

– Я же говорила.

Телефоны снова завибрировали в один голос.

Лиза Полухина

9:49

ало вы там живы или че

Птица усмехнулся, читая сообщение на заблокированном экране Надиного телефона.

– Мы буквально в десяти метрах от них, – сказал он. – Могли бы и постучаться.

– Может, они стесняются нас беспокоить, – предположила Надя, убирая прядь волос за ухо.

– Почему?

Надя выразительно посмотрела на него, блокируя телефон и убирая его в сторону. Птица смутился.

– А… – протянул он, опуская глаза и чувствуя, как к щекам приливает жар. Надя с улыбкой и коротким смешком толкнула его в плечо. В чате она ответила:

Надя Н

9:51

идем!

Со ступенек дома на дереве Птица спускался вслед за Надей – осторожно, не поднимая глаз. Увидеть осуждение и обиду на лице Ильи было страшно до ужаса. Страх этот, только убаюканный Надей, снова разгорался пожаром. Как его тушить, было неясно.

– Утро, – послышался голос Леры.

Посмотреть на ребят все же пришлось. В утреннем прозрачном свете они выглядели помятыми и невыспавшимися, все как один с обеспокоенной морщинкой между бровями. Птице казалось, что они смотрят на него как на дикого и взъерошенного воробушка, случайно залетевшего на хипстерский бранч.

– Вы как? – негромко спросила Надя у них, сокращая расстояние и легко касаясь руки Лизы. Та пожала плечами, а затем кивнула на Птицу:

– А вы?

– Так же, – краем рта улыбнулась Надя и опустила глаза.

Птица попытался поймать взгляд Ильи, но друг упорно смотрел в сторону, беспокойно кусая щеку и отбивая пальцами тревожную чечетку. Лера встревоженно переводила глаза с Птицы на Илью и обратно, а потом не выдержала и мягко взяла Илью за руку – чечетка прекратилась, Илья судорожно выдохнул и покрепче ухватился за Лерину ладонь, крошечную в его руке.

Лиза показательно кашлянула:

– Тут есть блинная где-то в полутора километрах. Судя по отзывам с «Яндекс. Карт», работает она по непонятному графику три часа в день, но там есть совершенно крышесносные блины с пьяной грушей. Вот, предложение по завтраку.

Птица пожал плечами, а потом кивнул. К блинам он был равнодушен, к пьяной груше тоже. Остальные промолчали.

– Понятно, – сказала Лиза, поджав губы. – Тогда идем к машине. Потом Лера хотела в церковь какую-то в городе.

– Мы в принципе можем не ехать, – перебила Лера. – Ну, если у вас нет желания по таким местам ходить. Мне просто интересно посмотреть на иконографию новодельных фресок. И отвлечься, наверное, было бы неплохо.

– Да нет, давайте съездим. Грехи отмолим, – проговорил Илья, едко бормоча последнюю фразу себе под нос.

– Очень смешно, – строго сказала ему Лера.

– Лучшая моя шутка, – в тон ей ответил Илья. – Хотя не знаю, какой еще стендап у нас сегодня может быть в программе.

Птица покачал головой. Обиду Ильи он понимал: он и сам все никак не мог простить Ру его предательство. Но с Ру он хотя бы поговорил – возможно, не очень успешно, но поговорил. Илья же продолжал морозиться. Успокойся, пробормотал голос в голове Птицы, даже двенадцати часов не прошло, а ты уже требуешь какого-то диалога. Такое не каждый день случается, переварить бы еще. Птица тяжело выдохнул и первый поплелся в сторону Лизиной машины, попинывая зеленые травинки на ходу. За спиной ребята шептались, но Птица был так сосредоточен на шуршании травы под ногами, что слышал только обрывки их разговоров. Вслушиваться напряженнее ему не хотелось.

– Илюш, ну чего ты так… – шептала Лера.

– Как? Нормально. Что ты хочешь, чтоб я сделал? – огрызнулся Илья чуть громче.

– Ну, по-человечески как-то, – продолжала Лера. – Поговорите хотя бы, я не знаю.

– Вот и я не знаю, Лер, о чем тут разговаривать. По-моему, все ясно: мы просто перевалочный пункт до небесной канцелярии. Развлекуха такая. Как приемная семья по обмену: чуть-чуть пожил, ассимилировался и вали домой. Можешь потом порассказывать, как было прикольно, но у себя-то лучше.

– Илюш, ты проецируешь.

– Лер, может, давай без этого?

Голоса сходили на нет, а Птица все думал: еще не хватало, чтобы из-за него Лера с Ильей рассорились. Он бы тогда и правда улетел – убежал? – в стыде и разочаровании в себе. Лера с Ильей в его представлении всегда были той киношной парой, которая умеет говорить словами через рот, находить компромисс и оставаться вместе не потому, что так положено, а потому, что они правда друг друга любят. Илья никогда не огрызался на Леру и не был груб, и Птица чувствовал, как его захлестывает виной, что это из-за него Илья в таком состоянии.

«Неужели я настолько был дорог ему, что он сейчас так переживает?» – думал Птица. Он порывался остановиться, обернуться и попросить ребят не ссориться из-за него, потому что он этого не заслуживает. Решимости он так и не набрался и просто продолжил плестись по тропинке, пока не вышел во двор, где была припаркована Лизина машина. Лиза сразу обогнала его и рванула к ней, приговаривая на ходу:

– Ох, бейби «шеви», как я по тебе скучала! Как ты тут целую ночь одна-одинешенька? – В голосе Лизы слышалась нежность, какая редко звучала от нее в сторону людей. Бейби «шеви», правда, предсказуемо не отвечала на Лизины мягкие причитания. Лиза щелкнула кнопкой на ключе, «шеви» пиликнула сигнализацией.

– Можно садиться? – осторожно спросила Надя, глядя, как Лиза продолжает сюсюкаться с машиной.

– Да, давайте!

Птица поймал взгляд Нади, та кивнула в сторону заднего сидения и залезла в машину первая. Птица сел вслед за ней, мельком задумавшись, сядет ли за ним Илья, но тот демонстративно сел вперед, сразу же пристегиваясь. Птица жалобно посмотрел на Надю в поисках поддержки – она сжала его ладонь и вздохнула. Последней в машину села Лера, грустная и чуть расстроенная, и отвернулась к окну.

– Так печально мы еще никогда за блинами не собирались, – прокомментировала Лиза, хлопая дверью водительского сидения и заводя машину. «Шеви» заурчала, как соскучившаяся по хозяйке кошка, и какое-то время ребята сидели в автомобильном дребезжании, пока Лиза не подключила свой плейлист. Зазвучал незнакомый Птице русский инди со спокойными переливами и медовым голосом, но в слова он вслушаться не смог: все пытался перехватить взгляд Ильи в зеркале заднего вида, но наткнулся только на прищуренные глаза Лизы, которая начала аккуратно выезжать с парковки.

До блинной, находившейся на пересечении их улочки с главной улицей Переславля-Залесского, они ехали всего пять минут – Лиза дольше парковалась, но Птица ее не винил. В глубине души он вообще слабо понимал, как можно управлять такой механической махиной, как автомобиль, и поэтому Лизиными способностями восхищался, а ее нежные уговоры, обращенные к бейби «шеви», действовали на него успокаивающе. Птице бы тоже хотелось, чтобы все с ним разговаривали так мягко и чутко, как Лиза со своей машиной.

Блинная внутри была совсем небольшая: несколько столиков, ярко-фиолетовые диваны, высокая стойка заказов, отделяющая помещение для гостей от кухни. Лиза заказала на всех одни и те же блины с пьяной грушей и чайник фильтр-кофе – и упала на диван. Птица сел рядом, прислоняясь к ней плечом и опуская глаза. Голова была тяжелая, почти чугунная. Тяжелее было только сердце, ухнувшее вниз в очередной раз, когда Илья проигнорировал его жалобные взгляды и сел как можно дальше на диване, достав телефон и залипнув в яркий дисплей. Вокруг них висело такое напряжение, что Птице казалось, его можно потрогать и завернуться в него как в плотное старое одеяло, пух в котором скатался от времени и превратил его в тяжелый кокон.

Когда принесли блины, блестящие от грушевого сока и покрытые кусочками карамелизированной груши, Надя шепнула:

– Поешь, пожалуйста. – Она заправила прядь волос ему за ухо. – Ты совсем ничего не ел со вчера.

Птица угукнул ей в ответ и принялся механически разделывать блины, погружая сладкие кусочки в рот. Вкуса он почти не чувствовал. Блины как блины, груша как груша, неважно, пьяная или нет. Лучше бы все наладилось с Ильей. Лучше бы Илья хоть слово ему сказал.

Илья не сказал ничего. Вместо этого он, молниеносно проглотив свои блины, звонко отставил в сторону тарелку, встал из-за стола и выскочил на улицу. В окно Птица увидел, как Илья достает сигарету из мятой пачки и безуспешно пытается ее прикурить. Зажигалка не работала, из нее только летели крошечные и едва заметные искорки, но пламя никак разгоралось. Не думая, Птица вышел вслед за Ильей, копошась в карманах джинсовых шорт: из них с Ильей хранителем работающих зажигалок обычно был Птица.

Когда Птица вышел на улицу, он увидел, как Илья бессильно прислонился к бейби «шеви», незажженная сигарета вяло болталась в уголке его рта, а в пальцах он крутил предательницу-зажигалку. Птица молча протянул ему красный бик. Илья приподнял брови, оглядел Птицу с ног до головы, быстро взял зажигалку и, прикурив сигарету, так же без слов протянул бик обратно Птице. Тот отмахнулся.

– Оставь. У меня еще есть, – сказал он, складывая руки на груди.

Илья пожал плечами, затянулся сигаретой и убрал зажигалку в карман клетчатой рубашки.

– Будем молчать? – негромко спросил Птица. Голос у него чуть дрожал.

– Я пока не знаю, что еще тебе сказать, – ответил Илья. Ветерок сдул пепел с сигареты Илье на рубашку, и тот отряхнулся, а потом снова затянулся, втягивая щеки.

Птица тоже не знал, что он хочет услышать от Ильи. Что он его прощает? Понимает? Что все в порядке и все будет хорошо? Черт его знает, как будет. Может, стратегия Ильи закрыться и больше не подпускать к себе Птицу была вполне оправданной, но легче от этого не становилось. На два ангельских крыла Птицы приходились две створки тяжелого человеческого сердца, которое отказывалось легко отпускать близкого друга. Птица вздохнул и тоже прислонился к машине рядом с Ильей.

Спустя минут пять из блинной вышли девчонки. Птица пересекся взглядом с Надей, и та коротко склонила голову набок, будто спрашивая: ну как оно? Никак, покачал головой Птица в ответ. Надя кивнула, опуская глаза.

До церкви, о которой говорила Лера, ехали тоже без разговоров, только продолжало мурлыкать в магнитоле Лизино инди, а ветер из открытых окон машины трепал волосы и обнимал прохладой. Птица нервно кусал губы, переводя взгляд с дороги на лохматую макушку Ильи.

Церковь стояла на зеленом холме, за ним виднелось громадное Плещеево озеро, от одного взгляда на которое Птица невольно поежился. Озеро было величественным, но Птице теперь казалось сплошной подлянкой. Он не знал, мог ли правда утонуть в нем и насколько нелепы были бы заголовки местных новостных пабликов, если бы это случилось, но доверия к воде у него теперь не было вообще. «Еще аквафобии мне не хватало, конечно, вдобавок ко всем остальным бедам с башкой и не только», – язвительно подумал он и фыркнул.

Уже когда Лиза начала парковаться на обочине в череде машин, которые, видимо, тоже направлялись в церковь, Лера негромко спросила у Птицы, дернув за рукав, чтобы он наклонился ближе:

– Я правильно понимаю, что, раз ты ангел, бог есть?

Птица сощурил глаза и замялся на секунду.

– Я его никогда не видел, – пожал он плечами. Вышло как-то растерянно и печально. Лера поджала губы и кивнула.

– Мне жаль, – сказала она.

– Мне нет, – просто ответил он и опустил глаза.

Они вышли из машины и двинули к церкви, идя парами по обочине. Птица плелся сзади, когда к нему вдруг присоединился Илья. Он шел размашисто, засунув руки в карманы шорт, а Птица какое-то время искоса на него поглядывал, не понимая перемен.

– Что ж ты так рвешься на небо, если тебе даже не жаль, что бога не видел? – вдруг спросил он.

Птица удивленно поднял взгляд.

– Я не говорил, что рвусь на небо, – ответил он прямо. – Все не так просто.

– Да, Лиза уже сказала, что «не все так однозначно», – усмехнулся Илья в ответ.

– Это правда так.

– Окей, как скажешь.

Илья ускорил шаг, обогнал Птицу и вклинился в компанию к Лере и Лизе, которые шли первыми. Птица покачал головой и тяжело выдохнул, тоже ускоряясь и догоняя Надю. Та, увидев его рядом, сочувственно улыбнулась.

– Он отойдет, Птиц, – сказала она, кивая на Илью.

– Пока мне так не кажется, – грустно ответил Птица.

– Отойдет-отойдет, – уверенно повторила Надя.

Во дворе церкви они разделились: Лера, немного неуверенно взяв за руку Илью, потянула его внутрь. Лиза уселась на лавку, расслабленно обмякла и закрыла глаза, подставляя лицо солнечным лучам, – в церковь ее, видимо, не тянуло.

– Посмотрим тоже, что внутри? – мягко предложила Надя. Птица кивнул.

На входе в центральный неф он замер. Там, где обычно хранились свободные платки и юбки для рассеянных прихожанок и залетных туристок, висели самодельные ангельские крылья – каркасные, внутри обтянутые полупрозрачным кружевом, украшенные лентами, бусинами и блестками. У Птицы екнуло в груди, его потянуло к крыльям, и он сам не заметил, как оказался в шаге от них. Не задумываясь, что делает, он коснулся ладонью сетки, натянутой внутри каркаса, перебрал пальцами белые ленты, оплетающие конструкцию. Кончики лент немного трепетали от сквозняка, и Птицу пробрало мурашками, будто это вовсе не ленты, а самые настоящие перья в его крыльях.

– Красивые, да? – услышал он за спиной голос Нади и вздрогнул от неожиданности.

– Что? – Он быстро выпустил ленты из пальцев, одернул руку, будто Надя застала его за чем-то неприличным. – А… да. Красивые.

– Наверное, с какой-то постановки ребят из воскресной школы остались, – предположила Надя, кивая на доску объявлений, на которой висела яркая и слегка неумело сверстанная афиша. Какое-то время Надя тоже разглядывала крылья, стоя рядышком с Птицей, а потом заговорщицки повернула к Птице голову: – Хочешь примерить?

Птицу как ледяной водой окатило, он напрягся и завертел головой из стороны в сторону.

– Н-н-нет, наверное, нет, – пробормотал он. – Вдруг нельзя.

Надя пожала плечами, а сама потянулась к расшитым бисером крыльям, сняла их с петель, просунула руки в тесемки.

– Помоги-ка мне.

Птица, неловко оглядевшись, поправил тесемки на ее плечах, разгладил бутафорские крылья. Надя повернулась к нему, сжала его ладонь:

– Ну как я? Настоящий ангел, а?

Крылья, несмотря на очевидную неряшливость и небольшой размер, сидели на ней как родные. Для Птицы Надя светилась.

– Лучше их всех, – ответил Птица, ласково оглядывая ее. – Правда. Лучше их всех.

Надя поймала его взгляд, улыбнулась и дотронулась до плеча, а потом повела ладонь выше, остановившись на шее. Под ее пальцами пульс Птицы бился, как голубь, который влетел в заброшенное здание и никак не может вырваться наружу. А потом Надя чуть наклонилась и невесомо поцеловала его в щеку. Птица закрыл глаза и судорожно вздохнул, накрыл своей ладонью ее ладонь.

– Ты тоже, Птица, – тихо сказала она ему на ухо. – Не забывай об этом.

Еле слышно Птица хмыкнул на выдохе и улыбнулся уголками губ. Он перевел взгляд в сторону алтарного пространства, где стояли Лера с Ильей. Лера разглядывала фрески, подняв голову вверх, а Илья обнимал ее за плечи. Они о чем-то перешептывались и улыбались друг другу мягко, а потом Илья наклонился и поцеловал Леру в макушку, прижимая к себе сильнее. Лера опустила голову ему на плечо, ее длинные светлые волосы волной разметались по спине. Птица отвел взгляд, но улыбаться не перестал. Хорошо, что они больше не ругаются, подумал он. На сердце у него потеплело.

глава 16 баня

К вечеру они вернулись к домикам у озера. Надя осталась сидеть с Лизой на улице – краем уха Птица подслушал, как Лиза рассказывала Наде о своей курсовой работе этого года, а та увлеченно слушала. Решив их не прерывать, Птица пошел в домик: полежать хотелось до невозможности. Он блаженно растянулся на кровати и даже задремал ненадолго в тишине, расслабившись. Впервые за долгое время ему совсем ничего не снилось.

Когда он очнулся, солнце еще светило в полную силу, пробивалось в панорамные окна через ветви деревьев. Птица подполз по кровати поближе к окну и выглянул: Надя с Лизой все еще болтали у незажженного костра, а чуть поодаль от них сидели в обнимку Лера с Ильей все такими же нежными слипшимися пельмешками, какими Птица увидел их в церкви. Птица усмехнулся и опустил голову, закрыл глаза. Он все думал: каково им будет, если он и правда улетит? А каково будет ему самому? Последний вопрос в голове звучал почему-то голосом Нади, которая всегда заботилась о том, чего хочет он сам, и благодаря ей он тоже стал вспоминать об этом. В ответах Птица пока терялся.

Правда в том, что Птица слабо представлял себя без друзей – земных. На небе ближе Ру у него никого не было, но их связь с Ру была безусловной, когда не задаешь лишних вопросов и не отделяешь себя от другого. На земле, после того как Птица все вспомнил, вопросы о том, какой он сам по себе – без неба, без человечности, стали появляться все чаще. Ему казалось странным отделять себя от контекста, потому что контекст был всегда, а он, Птица, нет – по крайней мере на земле. Кто он без обстоятельств, в которые помещен? Чего он хочет?

Птица тяжело вздохнул. Он не знал точного ответа ни на один вопрос, но сердце шептало мягко, что он сам – это то, как он поступает и какие выборы совершает в предложенных обстоятельствах. Сейчас он чувствовал, что теряет время. Когда нагрянет следующее испытание в этом нелепом небесном квесте, он не знал и предугадать тоже не мог, но одиночного страдания больше не выносил. Эту стратегию он уже пробовал, и ни к чему хорошему она не привела.

В дверь постучали. Птица встрепенулся, дернулся на кровати от неожиданности. За прозрачной дверью, переминаясь с ноги на ногу, стоял Илья. Убедившись, что Птица его заметил, он приоткрыл дверь и, просунув голову, сказал суховато:

– Меня послали убедиться, что ты ок. Как я вижу, ты ок.

– Я задремал, – ответил тот, поведя плечами.

– Надя предложила пойти в баню. Ты как? – Взгляда друга Илья упорно избегал.

Птица замялся. Он вдруг вспомнил, что вторым испытанием ему обещали огонь, и нахмурился. Нет, только не сейчас. Он совсем не готов, мельтешило у него в голове.

– Я… не знаю, – неуверенно ответил он, опустив глаза.

Илья всплеснул руками.

– Ты хоть что-то знаешь, м-м-м? – немного раздраженно сказал он и, захлопнув дверь, ушел. Птица снова остался один, весь осунулся, поджимая губы и злясь на себя.

– Ничего я, блин, не знаю, – пробормотал он себе под нос, вставая с кровати и запихивая ноги в кеды. Потом он вышел и почти бегом спустился по лестнице. У костра Илья уже возмущенно распинался девочкам, и Птице не надо было быть экстрасенсом, чтобы знать: Илья явно говорит о нем и его «незнательности».

– Я пришел, пришел, – перебил Птица, вклиниваясь в разговор, еще даже не дойдя до ребят. – Я не против бани, просто…

– Что? Боишься намочить перышки? – резко спросил Илья, складывая руки на груди.

– Мое следующее испытание… – начал Птица. – Там что-то будет с огнем. А в бане же… ну, огонь.

– Птиц, там нет огня напрямую, – сказала Лера. – И мы тебя защитим!

Илья фыркнул.

– Абсолютно нелепо было бы решить прикончить тебя полуголым в бане в компании других людей, – сказал Илья. – Я ударю твоего Ру веником, если он заявится.

Птица невольно рассмеялся, представив Илью в одних плавках, изгоняющего ангела божьего банным веником.

– Что смешного? Я зол на тебя, но на него больше, – отрезал Илья. Птица попытался подавить улыбку, против воли расцветающую на губах, но провалился. Он так и продолжил улыбаться, но чуть смущенно отвел взгляд. Мысль, что Илья даже в злости и обиде готов за него драться банными вениками с высшими силами, его грела.

– Он прав, Птица, – сказала Надя. – Мы же вместе пойдем. И проследим, чтобы все было под контролем. Не будем сильно париться, так, расслабимся немного. Выдохнем. Хочешь, я тебя веничком попарю? Нежно, не так, как Илья обещает изгонять Ру. Выйдешь новым человеком, я тебе обещаю.

– Мне бы со старым человеком в себе разобраться, – усмехнулся Птица.

– Может, и разберешься. Тебе не помешает передохнуть, правда.

Птица кивнул.

– Ладно, давайте, – согласился он наконец.

Надя захлопала в ладоши. В глазах Птицы она снова светилась, но, может, это было только его воображение. Против таких видений он ничего не имел.

– Класс! – радостно отозвалась она. – Тогда я пойду с Женей договорюсь, ну, которая хозяйка. Можете пока собираться потихоньку!

Надя еще раз улыбнулась ребятам и пошла в сторону главного дома. Баня тоже была там неподалеку, всего в нескольких метрах. Птица остался с воодушевленными ребятами. Больше всего он надеялся, что все и правда будет хорошо и никакие небесные силы не вмешаются в их сегодняшние планы.

– Не боись, Птиц, мы реально за всем проследим и не дадим Ру испортить вечер, как вчера, – уверила его Лиза.

– Вчера я испортил посиделки, а не Ру, на самом деле, – ответил Птица, поджав губы. – Да и испытания вряд ли Ру посылает. Я так понял, они сами как-то валятся, обычно в самый неподходящий момент.

– Как и все в этой жизни, в общем-то, – резонно отметила Лера. – Но это не означает, что надо запереться и никуда не ходить, мне кажется. Если что-то произойдет, оно произойдет вне зависимости от того, готовы мы или нет.

Птица кивнул, хотя ему никогда не нравилось, что все случается именно так. Ни к чему нельзя быть готовым, но как тогда жить? Проживать день за днем было тяжеловато, но, кажется, другого варианта нет.

– Я понимаю, что мы ни к чему не можем быть готовы, но это… Я не хочу сгореть, например, если я провалю испытание, – заметил Птица.

– Ну слушай, может, это вообще не про баню и, может, огонь там как-нибудь еще интерпретируется. Может, тебе надо бросить курить, а, Птиц? – усмехнулась Лиза, пихая его в бок.

– Может, и так.

– И вчера у нас постоянно горел костер, и ничего не произошло.

Птица задумался: и правда, он сидел у огня вечером. Даже после озера, когда, казалось, можно было свалить на его голову сразу следующее испытание, ничего не произошло. Когда появился Ру, тоже все было тихо – кроме их ругани и восклицаний. Может, все обойдется. Попариться в баньке и прийти в себя ему бы на самом деле не помешало: он и сейчас, пока просто стоял с ребятами, чувствовал, что напряжен, как тугая пружина, готовая щелкнуть в любую секунду.

Надя появилась на дорожке почти вприпрыжку.

– Друзья, официально заявляю: мы везунчики! Женя сказала, у них свободен слот в бане через полчаса! Так что собираемся – и можно двигать в парилку, – с энтузиазмом произнесла она.

– Ура! – обрадовалась Лера и тут же потащила Илью с Лизой за руки в сторону их домика. Илья ее остановил.

– Подождите, а может, это… по пивку возьмем? – предложил он. – А то вчера нас как-то слишком бесцеремонно прервали.

Лера выразительно посмотрела на него.

– Илюш, мне кажется, пить в бане – это не очень хорошая идея. Как ты собираешься веником ангелов гонять после пары банок? – сказала она. Лиза кивнула, соглашаясь.

– Да, давайте после. Мы же вроде как собирались присматривать за братьями нашими пернатыми, – сказала Лиза. Илья горестно возвел глаза к небу.

– Ладно, да. Извините. Минутная слабость, – признался он. Птица улыбнулся. Он не отказался бы прямо сейчас как от бани, так и от пива, но лучше не одновременно.

Баня была небольшая, но сделанная с любовью: предбанник с деревянным круглым столом и уже расставленными чашками с чаем, закрытый душ в углу, раздевалка и сама парилка. Птица сразу же суетно огляделся на предмет огня: дрова урчали небольшими огонечками в предбаннике, а весь пар шел в парилку за плотно закрытой дверью. Вроде ничего, подумал он. Пока живем.

– Не знаю, как вы, но я сразу париться, – оповестил всех Илья, скидывая с плеча полотенце и оставляя его на свободном стуле у стола. Потом он, призадумавшись, добавил: – Хотя я и так весь день парюсь.

Никто не успел ему ответить, и он скрылся за дверью парилки, из которой сразу же дунуло жаром.

– Там не слишком душно? – тревожно отозвался Птица, чуть отклонившись от пара, облизавшего ему лицо.

– Будет душно, выйдем и в предбаннике посидим, отойдем, – успокоила его Надя. – Если вообще будет некомфортно, просто пойдем в домик чилить и ждать ребят.

– Хорошо, – сказал ей Птица. – Спасибо.

– Без проблем, – участливо улыбнулась ему Надя и потянула на себя дверь парилки. Птица пошел за ней.

В парилке было душно. На секунду Птица засомневался вообще в концепции бани летом: и так ведь жарко и потно, зачем жариться и потеть еще больше? Но потом он увидел расслабленного Илью, прислонившегося к бревенчатой стенке и почти растекшегося по верхней лавке. Его глаза были полузакрыты, а по широким веснушчатым плечам стекали капельки пота. Илья был лучшей репрезентацией банного расслабления, и Птица судорожно вздохнул. Идея выпарить из себя всю тревогу стала казаться куда более заманчивой, чем пятнадцать минут назад, когда они всей толпой стояли у домиков.

– Илюш, не прошло и пяти минут, а ты уже весь разомлел, – весело сказала Лера, забираясь к нему на верхнюю лавку и улыбаясь во весь рот.

– Ты же меня знаешь, я быстро разогреваюсь, – ухмыльнулся Илья, лениво приоткрывая глаза. Лера хихикнула.

Лиза закатила глаза и укромно уселась в противоположный от них угол на нижней полке, вытягивая ноги. Птица, чувствуя, как банный жар добирается до него, тоже залез на верхнюю полку, почему-то решив, что там будет прохладнее. Идея оказалась провальной, но сил переползать ниже у него не было.

Чуть поодаль сидели Илья с Лерой, которые казалось, вообще никого вокруг не замечали и переговаривались вполголоса, близко склонившись и то и дело задевая друг друга руками и голыми коленями. Устроившись, Птица поймал взгляд Нади, которая все еще выбирала, куда ей сесть, и похлопал по месту рядом с собой, улыбнувшись. Надя улыбнулась в ответ и, поправив лямку от купальника на плече, присоединилась к Птице.

Она села совсем близко к нему – так, что их плечи, уже успевшие покрыться потом, соприкасались. Птица почувствовал, как его щеки горячеют, и совсем не был уверен, что это из-за банного жара. Он чуть смущенно подтянул к себе ногу и оперся щекой о коленку, искоса поглядывая на Надю и улыбаясь уголками губ. Надя с нежностью смотрела на него в ответ, а потом протянула руку и взъерошила его уже ставшие влажными волосы, пропуская их между пальцами и больше ласково гладя, чем и правда ероша. Птица неосознанно закрыл глаза и потянулся за ее ладонью, будто выпрашивая еще этой ласки. Надя продолжила невесомо его гладить.

– Вам не нужна отдельная комната? – вдруг послышался голос Лизы с нижней лавки. – Всем.

Они синхронно обернулись на Лизу, которая уже распласталась по лавке и наблюдала за Надей с Птицей и Лизой с Ильей из-под прикрытых век.

– Ну Ли-и-и-из, – протянул Илья, одной рукой привлекая к себе за плечи Леру. Та охотно устроилась в его объятиях, положив руку ему на грудь и улыбаясь.

– Согласна, мы ничего не делаем, – добавила она. – Просто чилим.

Птица хохотнул, все еще подставляясь под Надину ладонь, переместившуюся на его затылок.

– Вы обещали оберегать меня от высших сил, – весело отозвался Птица, прикрывая глаза. – Так что часть меня согласна с Лизой.

– А другая часть? – уточнила та, прищурившись.

– Другая часть меня не в состоянии сейчас думать, – признался Птица, чувствуя, как щеки еще больше краснеют.

Лиза вздохнула.

– Ладно-ладно, – сдалась она. – Я защищу от высших сил часть Птицы, которая не может думать.

Все рассмеялись. Напряжение утра и молчание дня вдруг растворились банным паром, и Птица счастливо хмыкнул.

– Спасибо, ты лучшая, – сказал он Лизе.

– Я знаю, – просто ответила она. – К счастью для вас и к сожалению, вероятно, для меня, обе мои части в состоянии думать в любой ситуации.

Птица улыбнулся, закрыл глаза и откинул голову на стенку. Надя все еще перебирала его волосы, и его в мгновение разморило. Реальность уплывала, и Птица отдавался этому как мог. Расслабляться и не думать ему было тяжело даже до того, как начала рушиться завеса, а после, в постоянной тревоге и копошащихся мыслях, он и спать-то толком не мог. Баня, думал он, и правда оказалась хорошей идеей. Неважно, когда будет огонь, в эту самую минуту ничего не имело значения, кроме пальцев Нади в его волосах.

Он чувствовал, как напряжение уходит из тела, все его конечности обмякают. Он не помнил, когда ему в последний раз было так хорошо и спокойно. Надя прильнула к нему близко и уткнулась подбородком в плечо, ее нос едва касался его щеки. Стоит только повернуть голову и…

– Правда или действие? – вдруг произнес Илья. Голос его звонко разрезал разморенную тишину. Птица открыл глаза, поворачиваясь в его сторону.

– Господи, Илюш, ну мы не в восьмом классе, – отозвалась Лиза, все еще не поднимаясь с лавки. На глаза она надвинула банную шапку.

– Ну и что? Мы с вами не были знакомы в восьмом классе, давайте наверстаем.

Лиза тяжело вздохнула.

– Только если ради Птицы, а то я не уверена, что у него вообще был восьмой класс или хотя бы его иллюзия, – полушутливо сказала Надя, скользя раскрытой ладонью по лопаткам Птицы. Его пробрала дрожь.

– Не было, – согласился он, голос его звучал приглушенно.

– Только без экзистенциальщины, прошу, – попросила Лера. – Давайте сегодня просто сделаем вид, что у нас каникулы.

– Справедливости ради, у нас каникулы, – заметил Илья, вставая с лавки, чтобы подлить воды на угли. От них тут же пошел густой пар. – А делать вид мы умеем, да, Птица?

Птица выразительно посмотрел на Илью. Разглядеть его в клубах плотного пара было непросто.

– Илья, – строго одернула его Надя. – Или поговорите нормально, или давай без этой твоей пассивной агрессии.

Илья поднял ладони в защитном жесте и без слов забрался на лавку под бок к Лере.

– Ну так что, правда или действие? Птица? – продолжил он.

– Правда.

Илья цокнул и покачал головой.

– Невеселый ты какой-то, Птица, – с усмешкой укорил он.

Птица пожал плечами:

– Еще не вечер.

– Даже думать боюсь, что может быть вечером.

– Правда, Илья. Все еще выбираю правду.

– С кем был твой самый лучший поцелуй?

Птица покраснел еще сильнее. Эта школьническая игра, даже еще не начавшись, выбивала его из колеи с первого же вопроса. В смущении он кусал губу, из-под ресниц поглядывая на Илью, который в нетерпении ждал ответа.

– Э-э-э-э… – протянул он.

– Ну?

– Ну как бы… смотря что мы принимаем за концепцию поцелуя.

– Ой, Птиц, мы не на парах. Отвечай как есть, – попросила Лиза, приподнявшись на локтях и с интересом разглядывая Птицу. Тот мялся, как самый настоящий восьмиклассник.

– Да… ну… нечего мне ответить, – смущенно протянул он. – Кажется, ни с кем я и не целовался тут, на земле. Меня, это, только в щеку целовали. Было волшебство.

– Волшебство, значит? – С губ Нади не сходила довольная улыбка. Она прекрасно понимала, о чем речь.

– Иначе не назовешь, – шепотом и только ей ответил Птица.

– Так и с кем? – продолжал допытываться Илья. Птица покосился на Надю, будто спрашивая разрешения рассказать. Она кивнула и ответила сама:

– Со мной. Я его поцеловала в щеку. В церкви сегодня. – Она улыбалась.

– У-у-у-у, в церкви! – воскликнула Лера, наклоняясь вперед, чтобы видеть Надю. – Язычники!

– Не без этого, – счастливо ответила Надя, продолжая улыбаться.

– Ладно, ответ засчитан! – довольно проговорил Илья и потер руки. – Рад за вас, кстати. Надя, правда или действие?

– А почему только ты задаешь вопросы? – возмутилась Надя, но в глазах ее сверкали искорки веселья.

– Потому что мне не стыдно у вас что-то спрашивать, – ухмыльнулся Илья. – Итак, Надя?

– Действие, – ответила Надя смело. Птица с восхищением посмотрел на нее, сам все еще недостаточно уверенный в своих «действиях» даже в кругу друзей.

– Набери полный рот сухариков и крикни «кукареку» три раза, только очень громко!

Надя выразительно обвела взглядом всех присутствующих, а потом скептически спросила:

– У нас есть сухарики?

– В моем шопере в предбаннике, – отозвалась Лиза тут же.

– Я в деле.

Надя встала со своего места рядом с Птицей и ушла за сухариками. Птица сразу же ощутил, как пусто ему без нее под боком, и инстинктивно потянулся за ней, но вовремя себя осадил и снова оперся о стенку. В парилку Надя зашла, уже набивая сухариками рот, в другой руке у нее была маленькая квадратная пачка «Трех корочек».

– М-м-м, мои любимые – с томатом, – промычала она неразборчиво. Все рассмеялись в голос, громче всех хохотал Илья – так, что сложился пополам, а потом схватился за живот, видимо, переборщив с громкостью.

– Мы все внимание!

– Кукареку! Кукареку! Кукареку! – прокричала Надя как могла громко. Голос ее звучал приглушенно и почти неразборчиво: сухариками она набила рот знатно, чтобы у Ильи не было даже повода подозревать ее в жульничестве. Ребята снова засмеялись и наперебой начали сыпать ей комплименты:

– Икона!

– Лучшая!

Надя показательно поклонилась, обводя рукой всю комнату и пережевывая сухарики, потом вручила открытую пачку Илье и вернулась на лавку к Птице. Тот смеялся себе под нос:

– Ну ты даешь, я бы так не смог.

– Да ну что ты, и не такое было в восьмом-то классе, – улыбнулась она, вытирая рот от хлебных крошек тыльной стороной руки.

– Жаль, что у меня не было восьмого класса, – грустно улыбнулся Птица, нежно глядя на Надю.

– Никогда не поздно наверстать, – ответила Надя, чуть приподнимая брови. В этот раз Птица, даже смутившись, не отвел взгляд. Надя коротко коснулась губами его плеча.

– Окей, Лиза, свет очей моих! – продолжал Илья.

– О нет, этот твой тон, как обычно, ни к чему хорошему, – пробормотала Лиза. – Правда.

– Кто твой краш?

Лиза вздохнула.

– Ты знаешь, не всем актуальна концепция крашей, – ответила она.

– Концепция! – Илья всплеснул руками. – Ты только что выговаривала Птице, что он не на парах, чтоб что-то там концептуализировать.

– Окей, без заумных слов: у меня нет крашей. Я не испытываю ничего такого особо. По крайней мере, на данном этапе жизни.

– А кто был крашем?

– Это уже дополнительный вопрос, Илюш, не перебарщивай, – погрозила ему пальцем Лиза. – Илюш, ты сам-то как? Правда или действие?

– Всегда действие, Лизонька, всегда.

– Поговорите с Птицей, – безапелляционно сказала Лиза. – Вы оба действуете мне на нервы своими обидками.

– Это Илья тут обиженный, а не я, – пробормотал Птица себе под нос.

– Лиз, мы потом поговорим. Сейчас мы на приколе и без экзистенциальщины, – ответил Илья серьезно. – Что угодно другое я сделаю. Это – потом.

Птица чуть напрягся. То есть Илья все-таки планирует Разговор с большой буквы? И как теперь расслабишься? Птица сердито засопел и прикрыл глаза, избегая смотреть на Илью. Надя, будто заметив его напряжение, аккуратно положила руку ему на щеку, повернула его голову к себе и, не давая отвернуться, тихо сказала:

– Не думай об этом сейчас, хорошо?

Птица закрыл глаза, выдыхая. Мысли снова начинали копошиться, но Надя прервала его поток сознания, сократила расстояние между ними и коротко коснулась губами края его губ. Птица чувствовал, как нежно она улыбается, и сам улыбнулся в ответ.

– Ой! А вот и Птицын лучший поцелуй, я так вижу!

Лера торжествующе смотрела в сторону Птицы и Нади, чья ладонь все еще была на его щеке. Надя прижалась лбом к виску Птицы:

– А вы не подглядывайте!

– Все-все, не смотрим! – Лера демонстративно закрыла глаза ладонями, но сама продолжала радостно смеяться.

– Илья, раз ты весь день никак не можешь выпустить пар, хотя, как я слышала, тебе неоднократно предлагалось, кхм, – откашлялась Лиза очень выразительно. – В качестве действия предлагаю тебе отжаться. Ну хотя бы раз семь. В бане больше не стоит, а семь – красивое число.

– Да без б!

Илья уже слетел с лавки, опустился на пол и начал отжиматься, усиленно и громко пыхтя. Они все вместе в голос досчитали до семи, а потом радостно загалдели.

– Ну герой, герой! – Лера прижала руки к груди. – Но больше так, наверное, не делай. Еще упадешь на меня в обморок, мы тебя из этой бани не вытащим.

– Зато я вас – любого! – вытащу, – ухмыльнулся Илья, играя мышцами и подмигивая направо и налево.

– Нас, надеюсь, не придется, – рассмеялась Надя.

– Лера, правда или действие? – спросил Илья, поворачиваясь к Лере и сверкая глазами.

– Действие, – ответила Лера.

– Пойдем отсюда? – негромко спросил Илья.

– Пойдем, – улыбнулась Лера и сама потянула его с банной лавки.

– Эээ, а игра уже все или как? – возмутилась Лиза.

– Извините, ну вот такое у меня действие, – ответила Лера на выдохе, не отпуская Илью из рук. – Не хочу отказываться.

– Можно понять, – пробормотала Лиза, провожая Леру с Илью взглядом. Те уже выходили из парилки, все еще цепляясь друг за друга. – Хорошего вечера!

– И вам! Увидимся у костра попозже! – Илья салютовал ребятам двумя пальцами от виска, а потом они с Лерой вышли из парилки, негромко посмеиваясь между собой. Дверь в парилку закрылась.

Какое-то время они сидели в тишине и банном паре, неглубоко дыша и основательно пропотевая. Птице было слишком хорошо, чтобы думать: Надя бессознательно продолжала гладить его по влажным лопаткам, будто убаюкивая крылья, и в ее прикосновениях он совсем забылся и окончательно размяк. Из прострации его вывела Лиза, вдруг поднявшаяся с лавки. Она оглядела их с Надей внимательным взглядом:

– Я тоже пойду, наверное. Напарилась… – сказала она. – Окунусь в озеро. Вы тут, это, аккуратнее. Кричите, если вдруг заявятся непрошеные гости: я все еще намерена выгнать всех лишних.

– Угу, хорошо, – негромко ответила ей Надя, провожая взглядом. Птица с благодарностью кивнул. Лиза вышла из парилки, и они остались одни, окутанные паром.

Птица слышал, как Надя что-то негромко мурлычет себе под нос, близко-близко прижавшись к нему. Он повернулся к ней, и Надя мягко сказала:

– Я хочу поцеловать тебя, Птица. Ты… хочешь?

– Да, – без капли сомнения ответил он. Смущение тоже куда-то испарилось. Птица выдохнул, а потом положил ладонь Наде на щеку и привлек ближе к себе. Надя чуть наклонила голову и сократила расстояние между их губами, улыбаясь в поцелуй. Целовать ее улыбку Птице нравилось больше всего.

Они целовались мягко и неспешно, почти лениво, так, что Птицу прошивало искорками при каждом прикосновении. Надя запустила пальцы в его влажные волосы и привлекла еще ближе к себе, он с энтузиазмом поддался, опуская другую руку ей на талию. Воздух вокруг них был плотным, а пар смазывал контуры предметов, погружая все вокруг в смутную полудрему, в которой Птица чувствовал только Надю, ее мягкие губы, ее влажную от пара кожу под своими пальцами. Искорки в голове Птицы звенели и блестели. Ничего важнее для него сейчас не было.

Когда они оторвались друг от друга, Надя продолжила целовать краешек его губ, потом скулу и, оставив последний поцелуй на виске, выдохнула с коротким смешком. Они соприкоснулись лбами и какое-то время просто слушали дыхание друг друга и улыбались. Птице хотелось поцеловать Надину улыбку еще раз и никогда не останавливаться. Он снова потянулся к ее губам, и она ответила тем же.

– Кажется, я забыл, как дышать, – признался Птица тихо, прикрыв глаза, когда они все-таки смогли оторваться друг от друга.

– Приму это как комплимент, – чуть смеясь, ответила Надя. – Если только ты не переборщил с парилкой и не задыхаешься от жары.

– Мне очень жарко, но я не думаю, что это баня.

Надя снова поцеловала Птицу в щеку, оглаживая ладонью его острые ключицы.

– И все-таки, думаю, нам пора выбираться отсюда, пока мы не угорели.

– Угу, еще чуть-чуть только.

– Давай выйдем ненадолго в предбанник, а? Как тебе такое предложение?

Птица кивнул.

Надя слезла с лавки и потянула его за собой. Птица еле двигался – так расслабился, что отвечать за свои конечности было тяжело. Выходить совсем не хотелось, хотелось остаться в этом приглушенном свете и паре подольше, но Надя упорно тянула его в предбанник.

В предбаннике, едва вдохнув свежий воздух, он почувствовал, что и правда немного перепарился, а может, это просто Надя была рядом и ее горячая кожа под пальцами. Но воздух, свободный от пара, тут же начал холодно облизывать его распаренную кожу, и Птица скорее услышал, чем осознал, что чуть ли не хнычет. Возвращаться в реальность совсем не хотелось.

– Я бы еще немножко попарился, – признался Птица. – Не хочу возвращаться.

– Я немножко перепарилась, если честно. Очень хорошо в парилке, но у меня уже голова отказывает, – сказала ему Надя.

– Это точно из-за парилки? – лукаво уточнил Птица.

– Не уверена, – рассмеялась Надя, убирая влажную прядь волос за ухо. – Но подышать все равно было бы неплохо.

– Дай мне минут пятнадцать, и я присоединюсь к дышанию воздухом, – предложил Птица.

– Ты уверен?

– Думаю, да.

Надя с минуту внимательно смотрела ему в глаза, прикусив губу и будто сомневаясь, стоит ли оставлять его в бане одного.

– Думаю, все будет хорошо. До сих пор ничего же не произошло. Ничего плохого, я имею в виду, – уточнил Птица с мягкой улыбкой.

Надя сдалась.

– Ладно, – согласилась она, кивая. – Но ты, если что, кричи. О! Илья, кажется, забыл телефон, надо захватить.

Она кивнула на стол, где, небрежно брошенный на край, лежал телефон Ильи.

– Мне кажется, ему сейчас не до телефона, – усмехнулся Птица. – И я бы не рискнул его беспокоить.

– Ну, тогда я пойду к домикам потихоньку и, если увижу Илью, скажу ему, чтоб забрал телефон. И тебя, если ты уже выползешь из своих банных забав.

– Никаких банных забав без тебя, Надь, – ответил ей Птица, улыбаясь.

– Ловлю на слове. – Она накинула полотенце на плечи, поежившись, а потом схватила свой шопер, висевший на спинке стула. – Только не засиживайся, хорошо?

– Конечно, – ответил ей Птица и, не раздумывая, наклонился, чтобы поцеловать ее. Надя ответила на поцелуй, обнимая его за плечи, а потом подмигнула и вышла из предбанника. Птица не отрывал от нее взгляда, пока ее фигура не скрылась за деревьями на тропинке, ведущей к их домикам.

Птица зажмурился и счастливо рассмеялся. Он и не думал, что поход в баню закончится поцелуем с Надей, но был ужасно доволен и благодарен ей за решительность, которую сам он только-только учился собирать в кучку из недр себя. Решительность никогда не была его сильной стороной, но он чувствовал, что со временем становится уверенней и храбрей. Было бы только время.

Прогнав эти мысли из головы, Птица потянул на себя дверь парилки и зашел внутрь. Краем глаза он увидел, как из каменки, в которой мерно горели поленья, сверкнуло крупными искорками. Наверное, это просто мерцание, которое Птица видел всегда, когда Надя была рядом, когда касалась его и целовала. Влюбленные искорки. Птица усмехнулся этой идее.

глава 17 огонь

После предбанника казалось, что в парилке совсем нечем дышать, а кожа по новой покрылась крупным потом почти мгновенно. Птица провел ладонями по влажным предплечьям, стирая пот и чувствуя, какая у него горячая и распаренная кожа. Он довольно промычал себе под нос. Расслабляться хорошо, почему он раньше этого не делал?

Птица забрался на верхнюю лавку и без сил прислонился к стене, ежась от ее жара, закрывая глаза и прокручивая в голове все моменты с Надей – от того, как встретил ее во дворе своего дома, и до того, как она, разморенная и теплая, подмигнула ему, выходя из предбанника после их поцелуя. Улыбка сама расцвела на его лице, и он позволил ей там остаться, периодически довольно хмыкая и думая о Наде, ее мягкой коже, ее влажных от банного пара кудрях.

Захотелось курить. Птица не сразу осознал этот импульс. Внутри тянуло. Он тяжело выдохнул и подумал: да, после такого вечера сигаретка была бы как раз кстати. Но выходить в предбанник Птица не спешил – было уж больно лениво и хорошо сидеть в окружении густого пара, чтобы сразу подрываться за сигаретами. Еще минуточку и пойду, думал он. Пар продолжал обнимать его плотными руками, которые оставляли влажные отпечатки на его коже.

Время текло медленно, и одновременно Птица его совсем не чувствовал. Он перестал понимать, как долго уже сидит на лавке, как давно ушла Надя и не ищет ли его. Потом он вспомнил про Илью: тот наверняка должен был вернуться за своим телефоном и заодно захватить Птицу. Если еще не возвращался, значит, не так уж много времени прошло, так думалось Птице. Можно и еще посидеть.

Становилось все жарче, а может, Птица просто перепарился, но выходить он не хотел. В банной полудреме было тепло и уютно, а реальный мир совсем не внушал доверия. Вот бы остаться тут навсегда, думал он, чтобы была только тягучая расслабленность, влажная кожа и безвременье.

Птица резко распахнул глаза. Безвременье? На последней неторопливой мысли он споткнулся. Безвременье, серьезно? Разве не от него он пытался сбежать еще тогда, на небе? Все внутри Птицы сжалось во внезапном беспокойстве, кошка-тревожка вернулась топтаться по всем его внутренностям, не забывая пошкрябать сердце острыми когтями. Сердце стучало, и Птице казалось, что его стук отдает в горле, но никак не выходит наружу.

Он вдруг почувствовал по-настоящему, как жарко внутри бани, как пот заливает ему глаза – и его ежеминутные попытки утереть лоб не помогают. Голова была тяжелой, будто ее залило раскаленным свинцом, а в ушах звенело. «Вот сейчас я и правда переборщил», – пронеслась у него мысль. Он резко вскочил с лавки и пошатнулся: голова закружилась, а вместе с ней комната. Птица ничего не видел в плотном паре, исходящем от камней в углу. Они точно должны так парить?

Легкие Птицы, чудилось, состояли из банного пара, который набивался туда все то время, что он блаженно сидел без единой связной мысли в голове. Птица закашлялся, ухватился рукой за край лавки и попытался сохранить равновесие, но тут же отдернул руку: дерево были раскаленным.

– Ау! – вскрикнул он и снова попытался открыть глаза, утирая пот и убирая с глаз мокрые волосы.

Лавка светилась, от нее исходил красноватый свет, будто еще секунда – и она вспыхнет огнем. Птица вытаращил глаза в ужасе и подавился вдохом. Нет, нет, нет. Только не сейчас! Нетвердо стоя на ногах, он огляделся, но мало что смог увидеть: вся комната была заполнена плотным паром, только контуры лавок огненно светились. Дышать не получилось. Птица делал вдох и давился воздухом, который обжигал его легкие.

Он попробовал двигаться в сторону выхода, но его шаги были крохотными, неуверенными. Он был слишком медленным, и время, которое еще недавно тянулось лениво, отдавая Птице все, вдруг обрушилось на него полным весом. Время кончилось – время всегда кончается. Паника подступала к горлу, но Птица упорно шел вперед, еле держась на ногах. Голова кружилась каруселью, он почти ничего не видел и уже даже не пытался избавиться от пота. Ему чудилось, что весь он – терпкий и густой пот и тело его превращается в потную жижу, так оно сопротивлялось его движениям.

В глазах собрались слезы, и он снова закашлялся. Время кончалось, будто кто-то щелкнул секундомером нечестно рано. Добравшись до двери и слепо потянувшись к округлой ручке, Птица вскрикнул. Ручка обожгла пальцы, и он резко отдернул их от двери и прижал к груди.

Птица всхлипнул и упал на колени. Он сразу почувствовал, как пол тоже нагревается, и опустил взгляд, боясь увидеть, как и он раскаляется до невозможного предела. Пол начинал мерцать.

Птица в ужасе затаил дыхание, все внутри него пыталось скрючиться в крошечный комочек и зависнуть в воздухе, пусть даже плотном, лишь бы только не касаться ничего, не сгореть в этой чертовой бане, подловившей его в самом спокойном и счастливом состоянии, в котором он оказался впервые за последние месяцы.

– Да почему же все так по-тупому, господи? – прошептал Птица, едва осознавая, что говорит это вслух. Его никто не слышал, и он в отчаянии опустил голову низко-низко, уже чувствуя, как колени начинает обжигать пол, мерцающий и расцветающий красным светом все сильнее. Птица начал плакать, но слезы, казалось, тоже обжигали его щеки. Он бессильно качал головой из стороны в сторону, отказываясь верить в происходящее.

«Крылья», – вдруг мелькнула у него шальная и едва оформленная мысль. Крылья. Те отозвались в его лопатках, забились знакомым пчелиным роем, жужжа и звеня. Птица снова оглядел комнату: она была слишком маленькая, чтобы взлететь, но, возможно… Хотя бы зависнуть в воздухе было бы достаточно? Крылья участливо звенели в ответ перьями, усиленно желая спасти Птицу.

Не допуская лишних мыслей, Птица напрягся и крепко зажмурился, вызывая в памяти чувство крыльев – невесомости и легкости, полета. Он почти не помнил это чувство, оно поблескивало где-то так глубоко внутри него, что без лопаты и дополнительной помощи не докопаться. Птица сосредоточился, повел головой и зажмурился еще сильнее.

Крылья разрезали парилку ослепительной белизной, и Птица ахнул, поворачивая голову за спину. Еще месяц назад крылья были нерадивой подделкой, грузными тряпицами, которые гораздо явственнее помнили тяжелые дождевые облака и грозы, чем само ощущение полета. Сейчас Птица чувствовал в них небо – всего немного и почти неуловимо, моргнешь и не заметишь, но небо было в крыльях. Небо было в нем. Сила внутри, почти забытая со временем и отчаянием, вдруг встрепенулась.

Чуть дрожа, он посмотрел вперед на дверь, ручка которой все еще горела красным. Он снова попробовал встать на ноги и в этот раз удержался, хотя крылья, к весу которых не привыкло его материальное тело, тянули вниз, но он изо всех сил старался не обращать внимания на тяжесть.

Птица подался чуть вверх, вытянулся весь. Крылья знакомо трепетали. Ну и зачем все эти нелепые испытания, если вот они – его крылья? Желчные мысли барахтались в его голове. Злость снова объяла его целиком, и на этой злости он потянулся вверх еще чуть-чуть, вспоминая самое важное, что было у него на небе, когда не было ничего больше, – полет. Крылья зазвенели в такт.

Полет он ощутил всем своим существом, и ему не надо было переводить взгляд вниз, чтобы увидеть, что он и правда оторвался от пола – совсем чуть-чуть, буквально сантиметров на десять. Внутри разгорались радость и торжество. Птица звонко рассмеялся, разводя руками в плотном паре парилки.

А потом крылья, раскинутые во весь диаметр небольшой комнаты, задели раскаленные лавки. Птица вскрикнул от боли и обернулся за спину: маховые перья, большие и красивые, те, в которые он так любил зарываться пальцами, горели. Птица вытаращил глаза, рот его раскрылся в беззвучном крике. Огонь продолжал лизать перья, и Птица, потеряв баланс от боли, бессильно рухнул на пол. Он снова закричал, а на глазах выступили слезы, он громко всхлипнул: пол раскалился и жег его голые колени. Перья продолжали подгорать, и огонь не останавливался.

– Нет! – завопил Птица громко. Едва соображая от боли, он из последних сил напрягся, убирая крылья, и те исчезли с хлопком, больно отпечатавшись горящими перьями по его лопаткам, выбивая из него вздох. Птица задыхался: маховые перья, объятые огнем, остались на его спине зудящими ожогами, которые, казалось, разъедают кожу, а сами осыпались ворсинками на пол и тут же сгорели. Птица плакал.

Что дальше? Птица не знал, что делать. Крылья были дурацкой идеей, он бы все равно не смог вылететь из парилки, вдруг превратившейся в горящую герметичную камеру. Он не знал, чем он думал. То, что в крыльях он на долю секунды почувствовал полет, не воодушевляло, только еще больнее било под дых, особенно теперь, когда по собственной глупости он подпалил маховые перья, без которых все равно больше не взлететь. Слезы продолжали катиться по лицу Птицы, и он беспомощно всхлипывал. Колени жгло раскаленным деревом. «Скоро все вспыхнет – и на этом конец», – отчаянно думал Птица. Небесный огонь сожрет его, но не затронет никого и ничего из человеческого мира, а потом он исчезнет, словно его и не существовало никогда. Птица знал, что все случится именно так. Испытания ведь так и работали: они были только про него и больно будет только ему, остальные останутся невредимыми и, скорее всего, в этот раз точно забудут о его недолгом существовании.

Боль, проникающая в его тело, была белой и невыносимой. Голова отказывала, и он снова начал задыхаться, а комната вокруг уже не кружилась. Она уплывала от него, а он остатками сознания все еще пытался за нее хвататься: небесный огонь разъедал его, покрывал болючими пузырями, но он все не отпускал эту несчастную комнату, казавшуюся ему последним остатком человеческих моментов, которые у него были.

В ушах шумело. Вдруг Птица уловил движение в предбаннике, едва различимое его ускользающим сознанием. Пересиливая себя, он прислушался: там кто-то копошился и, кажется, не подозревал, что парилка за соседней стеной объята небесным пламенем, желающим сожрать Птицу и утащить за собой. В предбаннике что-то упало, послышались негромкие ругательства, почти не слышимые через треск пламени вокруг Птицы.

Это Илья, осознал вдруг Птица. Вернулся за телефоном! Птица закашлялся, подавшись вперед к двери, все еще раскаленной и пылающей краснотой. Снова открыв рот, чтобы закричать о помощи, он замер. Люди не должны вмешиваться в испытания. Это не их дело, это их не касается. Испытания внутри испытуемого, и никто из внешнего мира не может помочь – так их учили на небе, так Птица рассказывал когда-то всем, кому доносил новости об ожидающих испытаниях, а сам бессердечно смеялся: не убивайте гонца! Птица тревожно мотал головой из стороны в сторону. Нет, нет, нет.

– Птиц! Напарился? Го пить пиво! – послышался голос Ильи за стеной. Птица заплакал сильнее, не зная, что делать. Он был охвачен сомнениями: не дай бог Илья пострадает, выручая его из небесного пламени. Птица горько выдохнул, кашляя.

– Птица? – в голосе Ильи послышалось беспокойство. Птица поднял голову и уставился на дверь, разделяющую их. Она предупреждающе загорелась ярче. Птица судорожно выдохнул, снова заходясь в кашле. Он весь сжался в страхе и боли, попытался встать на ноги, опираясь ладонью на пол. Было так больно, что он не выдержал и закричал. Ладонь, уже обожженная раскаленной ручкой двери в парилку, покраснела и покрылась пузырями от пламенеющих деревянных досок пола.

– Птица!

Илья уже кричал в голос, и Птица услышал, как он подбегает к двери, дергает на себя ручку – с той стороны, видимо, прохладную и безопасную. Дверь не поддавалась. Надежда, едва начавшая расцветать внутри, снова оказалась сожрана пламенем. Дверь не откроется, пока Птица сам не позволит, чувствовал он. Пути господни путями господними, но выбор, разрешить ли себе помочь, был только его, Птицы. Куда приведет это выбор, он решительно не знал. Он жалко захныкал, соображать уже почти не выходило. Хотелось, чтобы все уже закончилось и никогда не возвращалось. Птица открыл рот, в который тут же начал набиваться пар, вдруг оборачивающийся едким дымом и оседающий в его и без того страдающих легких, и закричал на последнем дыхании:

– Илья! Илья!

– Птица!

– Открой!.. Открой дверь!

Послышалось очередное копошение за стеной, Илья дергал на себя дверь, суетился, лихорадочно поворачивал ручку, та угрожающе пылала изнутри парилки и гудела. Птица не отрывал от нее взгляда, болезненно сведя обгоревшие брови к переносице.

Дверь отворилась. Птица увидел ошеломленное лицо Ильи, который во все глаза таращился на Птицу в мерцающей небесным огнем комнате. Птица видел, как он пытается взять себя в руки, но весь заметно трясся и дрожал, паникуя. Илья подобрался насколько мог близко к Птице, от которого его отделял высокий порог, и протянул ему руку.

– Давай! – вскричал он взволнованно.

Птица схватил его руку, и Илья пальцами крепче обхватил его запястье, а потом сильно потянул на себя. С громким хлопком комната вспыхнула. Птица обернулся: пламя было настоящее. Оно облизывало стены, коптило потолок чернотой и громыхало. Птица вытаращил глаза, а потом оказался в руках Ильи, который вцепился в него железной хваткой. Пламя из парилки, уже настоящее и человеческое, ворвалось в предбанник, тут же охватывая его изнутри.

– Держись! – кричал Илья, почти таща на себе Птицу.

Из бани они буквально вывалились на траву, и Илья продолжил оттаскивать Птицу дальше от пожара. Когда они оказались как могли далеко, Птица оглянулся: баня полыхала. Это больше не был небесный огонь, предназначенный специально для Птицы. Это был огонь настоящий, врывающийся в человеческий мир и жадно пожирающий все, до чего может дотянуться. Птица в ужасе смотрел на огонь, не отрываясь. Он знал, что это его вина. Он ухватился за руку Ильи, и огонь вспыхнул реальностью. Огонь продолжал полыхать, а где-то в отдалении слышались крики и топот ног. Птица бессильно заплакал, утыкаясь лицом в плечо ошарашенного Ильи, который в растерянности и шоке смотрел на пламя с раскрытым ртом.

– Жесть, – прошептал Илья, все еще крепко держа плачущего и кашляющего Птицу в руках. Птица истерично рассмеялся, комкая обожженными руками ворот футболки Ильи. Он все еще не мог сказать ни слова, просто бессильно плакал. Адреналин, растекшийся по его венам, пока не давал почувствовать боль, но уголком сознания он уже ощущал зуд в лопатках, а колени болели красными ожогами от соприкосновения с полом в бане.

В отдалении послышался тревожный звук сирены.

– Едут.

Птица оторвался от Ильи и оглянулся: за крышей главного дома он увидел краешек красной пожарной машины, вставшей на дороге. Все было хаосом, беготней и звуком. Илья не отпускал его рук, будто боясь, что он исчезнет.

– Жив? – спросил он тихо, наклоняясь к уху Птицы. Птица выдохнул судорожным смехом.

– Не знаю пока.

– Это оно было, да? Испытание?

– Да, – ответил Птица и сильнее уткнулся носом в плечо Ильи.

– Птица! О господи! – За их спинами послышался голос Нади. Птица поднял взгляд. К ним с Ильей бежали Надя, Лиза и Лера, все встревоженные, с огромными глазами и спотыкаясь на пути.

– Живой, живой, – ответил за него Илья, поднимая взгляд, но сам остался сидеть на траве, прижимая к себе Птицу. Девчонки опустились рядом. Слов не находилось.

– Ты весь в ожогах, господи, – пробормотала Надя, взгляд ее бегал от раны к ране на обожженной коже Птицы. Она снова поднялась на ноги, что-то высматривая вдалеке. Пожарные при полном обмундировании пытались потушить то, что осталось от бани. Рядом стояла шокированная Женя и не двигалась, прижав руки ко рту.

– Что случилось? – спросила Лера.

– Небо, – пробормотал Птица.

– Жесть, – пробурчала Лиза.

– Так и сказал, – ответил Илья на выдохе.

– Птица, тебе надо к медикам. Вон скорая стоит. Пойдем. – Надя, казалось, быстрее всех взяла себя в руки.

Все вместе они осторожно помогли Птице подняться с земли, пока тот ойкал и ахал. Боль, приглушенная адреналином, вдруг накатила на него по новой и оглушила так, что перед глазами побелело. Надя с Ильей аккуратно держали его под руки и медленными шагами вели в сторону машины скорой помощи. Птица обернулся на Лизу с Лерой: те, убедившись, что он в надежных руках, побежали к Жене, все еще стоявшей напротив пепелища в шоке.

Врачи скорой, оценив его состояние, тут же засуетились вокруг. В их действиях, несмотря на суету, чувствовались уверенность и надежность. Птица просто отдался на их волю, пока Надя с Ильей стояли рядом и обеспокоенно наблюдали за процессом. В несколько рук ожоги Птицы обработали, наложили асептические повязки и вкололи обезболивающее, которое тут же пронеслось по внутренностям Птицы и мягко успокоило их, чуть морозя. Птица почувствовал, как ожоги немного немеют.

– Что за ожог на спине? – вдруг спросил у него врач.

– А? – не понял Птица.

– Спина, – повторил врач нетерпеливо.

– А. Обжегся. А что там?

– По форме как будто перья.

Птица с болью в голосе хохотнул:

– Не понимаю, о чем вы.

Больше ничего врач ему не сказал, продолжая обрабатывать ожоги. Повисло молчание. У Птицы не было сил придумывать отговорки и что-то объяснять.

Когда медики закончили обрабатывать раны Птицы и предусмотрительно осторожно накрыли его голые плечи специальным покрывалом, он выдохнул. Ему все еще было сложно осознать, что сейчас произошло и как разрушительно это ворвалось в человеческий мир. Птица опустил голову. Очень тихо к нему подсел Илья и почти невесомо толкнул в бок. Птица усмехнулся, поднимая на него благодарный взгляд.

– Спасибо, – прошептал он. Илья кивнул.

– Как ты?

– Просто в соло, – на выдохе ответил Птица.

Илья звонко рассмеялся.

– Больше нет, Птица, больше нет. Прости меня. Я не должен был так реагировать.

– У тебя были все права так реагировать. Это ты меня прости. Я должен был рассказать. Попросить о помощи. Я хотел, правда. – Птица почувствовал, как к глазам подступают слезы, и покачал головой. – Я просто ужасно запутался во всем этом дерьме.

Илья осторожно накрыл ладонью его забинтованные пальцы.

– Спасибо, что попросил помощи сейчас.

– Спасибо, что вытащил из огня.

Илья снова засмеялся.

– Ой, все, давай завязывать с этим раундом благодарностей, – ухмыльнулся он. – Мы в порядке.

Птица кивнул и зацепился забинтованным мизинцем за пальцы Ильи.

– Ты прошел испытание? – вдруг серьезным шепотом спросил Илья. Птица бессильно пожал плечами и отвернулся, разглядывая пепелище.

– Я не знаю, – ответил он тихо. – Огонь был небесным и мерцающим, тем, который наказывает и желает проучить конкретную персону и не трогает людской мир. А потом я взял тебя за руку и принял твою помощь. И огонь обернулся огнем человеческим, настоящим.

У глаз Птицы собрались слезы, и он украдкой их смахнул, поджимая губы.

– Никто же не умер, – начал Илья. Птица его остановил.

– У Жени сгорела баня. Дотла. Представь, сколько денег она потратит на ее перестройку! – всплеснул руками Птица. – И пожар мог перекинуться дальше. Все могли бы пострадать. Просто повезло, что никто не погиб.

– Ты пострадал. Посмотри на себя, – тихо сказал Илья, внимательно заглядывая Птице в глаза.

– Переживу.

– Переживешь, – подтвердил Илья уверенно. – И я буду рядом. Что бы ни случилось. Больше никаких обидок.

– И больше никакого молчания, – кивнул Птица. Его ожоги ныли, но это казалось неважным. Важнее было тепло, поблескивающее между ними с Ильей в эту самую минуту. – Я обещаю.

Илья аккуратно сжал его ладонь.

глава 18 прощальный подарок

– Что теперь? – спросила Надя.

После того как Птицу отпустили врачи, ребята вернулись к домикам, утеплились и расселись вокруг костра. На улице были сумерки, темнело, но костер никто разжигать не стал. Илья вынес из их домика бутылки пива, раздал каждому и тяжело опустился на бревно рядом с Птицей, не желая оставлять его одного. В темноте они едва могли разглядеть друг друга. Птица пустым взглядом пялился в холодные угли костра.

Он пожал плечами.

– Не знаю, – ответил он негромко и опустил голову на руки, сложенные на коленях. Илья мягко положил ладонь ему на спину, следя за тем, чтобы не коснуться ожогов между лопатками, укромно укутанных тканью толстовки.

– А Ру был? – спросила Лиза.

– Не видел его. Мне кажется, он и после озера являлся сам по себе, а не как «посланник». – Птица выразительно показал пальцами кавычки вокруг последнего слова, приподнимаясь.

Лиза раздраженно цокнула:

– Что ж он тебя из пожара не вытащил?

– Он и не должен был. Я сам не уверен, что должен был там сделать. Опять сдаться? Поверить, что огонь меня не тронет? Черт его знает.

– Но огонь тебя тронул. И довольно серьезно.

Птица снова пожал плечами и потянулся за бутылкой пива, которую поставил около лавки. Он неловко покрутил жестяную крышку, на которой была нарисована стрелочка, предполагающая легкое открытие без лишних манипуляций, но открыть бутылку не вышло. Птица разочарованно забурчал и без слов протянул бутылку Илье. Тот в одно движение открыл ее и передал обратно Птице, убирая крышку в карман фланелевой рубашки.

– Спасибо.

– Все для вас, – ответил Илья.

– Почему ты нас не позвал, Птица? – спросила вдруг Надя. Птица замер.

– Испытания проходят вроде как в индивидуальном порядке, – попытался объяснить он. – Там некого было изгонять вениками, кроме меня самого. Я думал, что справлюсь. А потом не справился.

– Потом ты позвал на помощь. Меня, – напомнил Илья. – И все обошлось.

– И я до сих пор не знаю, прошел ли я испытание. Но там… было еще кое-что, – решился Птица. – Вы видели этот ожог у меня спине, в форме перьев?

Ребята неуверенно кивнули, Надя нахмурилась.

– Я крылья раскрыл. Почему-то подумал: может, если зависну там в воздухе на какое-то время, это поможет. Я мог бы что-то придумать. Не знаю, осознать там что-то. Для неба. И я правда поднялся в воздух. И в крыльях был полет, я чувствовал его, почти как раньше. А потом перья загорелись.

Лера ахнула.

– Да, такие дела. Я думал, может, все в порядке, раз крылья изменились с мая. Но ничего не вышло. Не знаю, чем я думал. – Птица отхлебнул пива из бутылки и поморщился. – Меня надежда охватила, наверное, когда я крылья увидел. А потом надежда рухнула, и я тоже рухнул. Все оказалось напрасно.

Птица снова отпил из бутылки и шмыгнул носом. Послышалось, как Илья открывает пиво для себя и Леры. Какое-то время они молча пили, маринуясь в тишине и невыразимом отчаянии.

– Птица… – начала Надя. – Я не знаю, может, у вас, ангелов, какой-то особый этикет вокруг крыльев, но то, что ты описал, звучит очень болезненно. Может быть, нам как-то попробовать подлатать твои крылья? Хотя бы убедиться, что они заживают? Не всей толпой, конечно, но, например, кому-то одному. Я могу или, там, Илья.

Надя впервые на памяти Птицы говорила неуверенно и немного смущенно. Птица и сам смутился – может, из солидарности с Надей, но все равно. Он был даже рад, что на них опустилась темнота и никто не видел его заалевших щек. Крылья и правда были щепетильной темой. На небе, конечно, никто не обращал на них внимания, потому что они всегда были раскрыты и в действии, но разглядывать крылья пристально или тем более трогать их было как-то немного неприлично. Крылья, стоило их заметить, превращались в сакральную субстанцию, которой просто так красоваться было не принято.

– Э-э-э… – замычал Птица. – Наверное, не стоит. Не надо. Я не уверен, что готов их показывать. Да и… может, их вообще скоро не будет. Если они уже не исчезли.

Он грустно усмехнулся, но крылья внутри зазвенели болью и тоской. «Я тоже буду по вам горевать», – думал он отстраненно. После испытания огнем, обернувшегося настоящим и разрушительным пожаром, который потревожил весь район и оставил Птицу в болючих ожогах, он чувствовал только опустошение. Осталось одно испытание, и Птица не представлял, как небо будет проверять его веру и будет ли вообще. Небесного гайда по квесту у него не было, и на это испытание огнем ему тоже пока не приходило никакого фидбека и одобрения. Будут ли правки или ему сразу влепят ноль? Птица хмыкнул на свою же безмолвную шутку.

– Что такое? Поделись с классом, – услышал он голос Лизы напротив.

– Почему-то мысленно представил испытания как курсовую, на которую тревожно жду правок от научрука, – ответил он, салютуя бутылкой.

– Это ты рационализируешь, – рассмеялась Лиза. – Очень человеческая черта, кстати говоря.

– Да, у меня этого всегда было хоть отбавляй, даже на небе, – улыбнулся Птица.

– Вы не хотите посидеть у нас в домике? У нас еще есть диван. Хотя и кровать огроменная. Места хватит. Как-то зябко. И стемнело совсем. Как я понимаю, мы не будем разжигать костер, – вдруг предложила Лера, поежившись, и прислонилась к теплому боку Ильи.

Послышалось неразборчивое коллективное согласие.

– Ща, я покурю и приду, – сказал Илья, доставая пачку с красной зажигалкой Птицы из кармана, когда все уже встали со своих мест. – Птиц, посидишь со мной?

Птица кивнул, опускаясь обратно на место. Девчонки ушли в треугольный домик, он тут же осветился теплыми огонечками гирлянд. Илья прикурил сигарету, она мелькнула красной яркой точкой у его рта. Он затянулся и, выдохнув, сказал Птице:

– Тебе, вероятно, не предлагаю.

– Бросил, не курю, – отчитался Птица, а потом вытащил из карманов шорт еще два мини-бика и отдал их Илье. Тот бережно сложил себе в карман, усмехнувшись. – Может, только одну затяжечку?

Илья, не говоря ни слова, осторожно протянул ему дымящуюся сигарету. Птица аккуратно перехватил ее большим и указательным пальцами, с наслаждением глубоко втянул в себя никотин и ненадолго задержал дыхание. Он вдруг ощутил, как дым оседает в его и без того поврежденных легких и судорожно выдохнул, кашляя.

– Неудачная идея, – прокомментировал он, продолжая кашлять.

– Может, оно и к лучшему, – поддерживающе отозвался Илья, забирая у Птицы сигарету из задрожавших пальцев. Птица фыркнул:

– Да уж.

Илья продолжал курить, а Птица без сил склонил голову ему на плечо. На него разом накатила усталость и тяжесть целого дня.

– Ты знаешь, я там, в огне, думал, что правда умру. Ну, зная небесные приколы, я бы просто исчез, а вы бы в этот раз на самом деле обо мне не вспомнили, – признался Птица шепотом. Илья замер, продолжая слушать. – На секунду я подумал, что так было бы даже лучше.

– Нет, Птица, – возразил Илья тут же, а потом почти взмолился: – Пожалуйста. Ты… человек из тебя сложный, Птица. Но я люблю тебя. Надя тебя любит. И девчонки тоже, я уверен в этом. Мы теперь в этой лодке вместе. Мы против неба, как тебе такое?

Птица печально усмехнулся.

– Это очень громкие слова, Илья, – сказал он. – И против неба мы проиграем.

– Я всегда за то, чтобы хотя бы попробовать. Попытка не пытка, или как там.

– У кого как… – пробормотал Птица, опуская взгляд на свои перебинтованные и ощутимо ноющие от ожогов ладони.

– Извини.

Вместо ответа Птица повернулся и обнял Илью, обвивая руками его широкие плечи. Он тяжело выдохнул. Илья осторожно, чтобы не коснуться ожогов, обнял его в ответ.

– Я тоже люблю вас, – признался Птица тихо. Они так и сидели, обнимая друг друга, пока Лера не окликнула их, открывая дверь дома.

– Идем! – крикнул ей Илья и за запястье потянул Птицу с лавки за собой. Птица поддался, позволяя втащить себя в тепло и свет дома.

Гирлянды в доме мерцали приглушенным светом. Из портативной колонки негромко мурлыкала группа «Свидание», которую Птица очень любил на пару с Лизой и даже ходил как-то раз на концерт с ней же вместе, где они медитативно качались в толпе под любимые песни. Надя села на край дивана у деревянной стены, попивая пиво, и Птица плюхнулся рядом с ней, укладываясь головой ей на колени, а потом болезненно ойкнул, когда его лопатки соприкоснулись с поверхностью дивана.

– Аккуратней, – тихо сказала Надя, опуская взгляд. Птица поерзал, устраиваясь.

– Порядок, – успокоил он ее.

– Обгорел немного. – Надя трепетно провела рукой по его волосам.

– Отрастут, – улыбнулся Птица. – Не зубы же.

– И то верно, – улыбнулась она в ответ, не прекращая нежно касаться его взъерошенных волос. Она выглядела встревоженной.

– Какой у нас план, друзья? – спросил Илья, тоже усаживаясь на диван. На мгновение он подвинул Птицу, приподняв его ноги, а потом уложил их себе на колени. Лиза и Лера свернулись на Лизиной кровати в похожей позе. Птицу объяло спокойствие и безопасность от близости друзей. Они были прохладной и нежной водой, которая тушила его тревожный пожар и мягко обрабатывала ожоги.

– Завтра съезжаем, – отозвалась Лиза.

– А в заброшку едем?

Повисло молчание. Птица почувствовал, как все взгляды обратились к нему.

– Да, – ответил он. – Что еще может случиться, правда?

Ребята нервно рассмеялись. Птица тоже улыбнулся и закрыл глаза, убаюканный теплом и Надиными прикосновениями. Одну руку Надя положила ему на грудь, и Птица накрыл ее ладонь своей, чувствуя, как мерно бьется его сердце под ее пальцами. В итоге они все так и уснули вместе в треугольном домике, переплетаясь конечностями и иногда толкая друг друга острыми локтями.

Часам к четырем утра, когда рассветное солнце уже начало подниматься и проникать тонкими лучами через панорамные окна, Птица раскрыл глаза. Какое-то время он не двигался и просто лежал, слушая, как тепло ему в шею дышит Илья, как чуть сопит Надя, которая ухватилась за его пальцы в ночи и так и не отпустила. Птице хотелось бы задержаться в этом моменте подольше, ухватиться за него и никогда не отпускать. Он довольно закрыл глаза, наслаждаясь.

Когда Птица чуть подвинулся, чтобы угнездиться поудобнее, он невольно поморщился – ожоги ныли и зудели. Птица глубоко вздохнул и аккуратно выпутался из конечностей, оплетавших его оберегающим осьминогом. Он изо всех сил старался никого не разбудить, когда тихо выскользнул из кровати на втором ярусе домика, под самой крышей, куда они все переместились в какой-то момент ночи, когда начали почти синхронно клевать носами. На лестнице он чуть споткнулся, спускаясь, и негромко выругался себе под нос. Наконец он вышел на улицу, тихо прикрывая за собой стеклянную дверь, и опустился в кресло на террасе.

Утренний воздух был свежим и чуть прохладным, он еще не нагрелся от летней жары под тридцать градусов, и Птица с наслаждением сделал вдох. По привычке захотелось курить, но он мысленно ударил себя по рукам, почти физически ощущая, как протестуют его пострадавшие во вчерашнем пожаре легкие. Птица закрыл глаза и запрокинул голову.

Практически моментально он услышал звон и шорох крыльев. Птица хмыкнул и открыл глаза, уверенный, что увидит Ру. Он не ошибся. Ру стоял перед ним литой фигурой, крылья его были раскрыты на полную мощь и мерцали, закрывая солнце. Лицо Ру было серьезное, а брови нахмурены. Птица сощурился.

– Ты мне солнце загораживаешь, – сказал он негромко.

– Переживешь, – холодно ответил Ру.

– Уверен?

Ру пожал плечами и отвернулся. Он был заметно раздражен и нервно кусал нижнюю губу, отказываясь смотреть на Птицу.

Птица сам поднялся на ноги и поравнялся с ангелом:

– Ну?

– Дурак ты, Птица, – сказал ему Ру, все еще не поворачивая голову.

– Ты правда спустился, только чтобы оскорбить меня?

– Нет, – с заминкой ответил Ру.

– Тогда посмотри на меня, – потребовал Птица. Ру медленно перевел взгляд на него. Птице казалось, что Ру ищет в его лице что-то: старого доброго Сэла, ангельскую благодать, воспоминания. Взгляд его бегал. Птица упорно не отводил глаз, а потом пропустил забинтованные пальцы сквозь свои взъерошенные со сна волосы, взлохматив их еще больше. Ру проследил за его движениями, а потом напрягся, когда заметил бинты.

– Этого не должно было произойти, – тихо сказал он с грустью в голосе, кивая на руку Птицы.

– Уже произошло, – ответил Птица немного резко, опуская руку, и тяжело вздохнул. – Что теперь?

Ру нехарактерно для него пожал плечами.

– Ты не должен был звать на помощь.

– Позвал. И?

Ру молчал, разглядывая Птицу.

– Я прошел испытание? – снова попробовал Птица. Крылья Ру зазвенели, Птица услышал это не вживую, а будто у себя в голове.

– Да, – негромко ответил Ру.

– Почему баня сгорела по-настоящему? Когда я тонул, никто не заметил и не узнал бы, если бы я не рассказал.

– Ты хочешь жить в человеческом мире, мирись с человеческими последствиями.

Птица хохотнул.

– Разве вы мне позволите жить в человеческом мире?

– Это не я решаю.

– Конечно, – закатил глаза Птица и покачал головой. Крылья Ру продолжали мерцать и блестеть в утренних солнечных лучах.

– Птица? – позвал Ру. Взгляд его смягчился. – Мне жаль, что так все выходит. Мне жаль, что одна ошибка…

– Одна ошибка – и ты ошибся, – пошутил Птица, перебивая Ру, который в непонимании поднял брови. – Извини. Шутка.

– Ты меня прости, – сказал Ру, кусая щеку изнутри. – Я должен был… быть лучше. Для неба. Для тебя.

– Для неба в самый раз, – грустно ответил Птица. Внутри него было спокойно и печально, под сердцем не кололо тревогой, только екало болезненно. Он чувствовал, что прощается.

– Для тебя – нет.

Птица ничего не ответил, только замялся на минуту, а потом порывисто обнял Ру, зарываясь пальцами в его грозовые перья, и закрыл глаза. Ру неуверенно обнял его в ответ и уткнулся лбом в плечо.

– Я прощаю тебя, Ру, – прошептал Птица. – Пусть все будет как будет.

– Сердце у тебя тяжелое, Птица, человеческое. Оно тебя на землю и тянет, – тихо сказал ему Ру в плечо.

– Другого сердца у меня нет.

– Это хорошее сердце, Птица, очень хорошее.

Птица обнял его крепче, замирая ненадолго. Ему казалось, что крылья Ру отзываются на его прикосновения, дрожат в ожидании разлуки, а перья оборачиваются жалостно вокруг его пальцев, не желая отпускать. Птица понимал их и тоже чувствовал, как в глазах собираются слезы.

Ру все-таки отстранился первым, борясь со своими крыльями. В его глазах тоже стояли слезы, и Ру быстро вытер их тыльной стороной ладони, стыдливо отворачиваясь. Птица мягко улыбнулся, ловя взгляд Ру. Они смотрели друг на друга, запоминая, не зная, случится ли следующая встреча. Вряд ли, думал Птица. Что бы ни произошло дальше, это, кажется, в последний раз. Ру кивнул – будто в подтверждение его мыслей. Птица не злился, что тот залез в его голову. Сейчас это было совсем не важно.

Ру коснулся плеча Птицы – и все вокруг осветило небесным светом. Птица физически ощутил, как свет проходит через его болезненно ноющее после вчерашнего испытания тело и залечивает каждый ожог и каждую случайную царапинку. Последний поток света прошел через лопатки Птицы, задержался там подольше, а потом осел теплом и нежностью. Крылья Птицы больше не болели.

– Прощальный подарок, – прошептал Ру.

Потом он исчез.

Птица вернулся в дом, тихо вскарабкался по лестнице на второй ярус и, все так же стараясь не шуметь, улегся обратно между Надей и Ильей, мерно сопящими во сне. Аккуратно, чтобы не разбудить, обнял со спины Надю, тут же придвинувшуюся поближе. Илья уткнулся лбом ему между лопаток и всхрапнул. Птица беззвучно хохотнул, продолжая улыбаться. Он чувствовал себя на своем месте.

В следующий раз он проснулся последним: рядом на цыпочках ходила Лера, собирая вещи, потом она спустилась, ойкнув на лестнице. Снизу доносился звон посуды и негромкий смех. Птица повернулся на спину и потянулся. Круглые часы на стене показывали девять утра.

Кто-то накрыл его легким пледом, и по телу Птицы растеклась благодарность. Он довольно потянулся на кровати, почти урча от легкости. Конечности не болели. Он сел на кровати и методично размотал бинты на пальцах, а потом скептически оглядел ладони – они выглядели как обычно, без единого ожога и кровоподтека. Птица хмыкнул, мысленно благодаря Ру за его прощальный подарок.

Колени и спина тоже не болели, и Птица, нелепо вывернувшись, отклеил лечебные пластыри с лопаток. На них были отпечатки в форме маховых перьев. Все это добро Птица собрал в один ком и выбросил в мусорку, стоявшую в углу комнаты, а потом спустился вниз.

– Доброе утро! – тут же услышал он голос Лизы. Она сидела на высоком стуле в углу кухни и пила кофе, уткнувшись в телефон. – О! Выглядишь непривычно свежо.

– У меня были утренние гости, – ответил Птица, падая на диван без страха, что он заденет раны.

– О? – приподняла брови Лиза. Остальные, стоявшие кучкой около обеденного стола, заметно напряглись.

– Да – Ру, – ответил Птица и быстро прояснил: – Все окей, насколько это сейчас возможно. Я прошел огонь. Ру меня вылечил. Мы попрощались. Кажется, навсегда.

Повисло молчание. Птица продолжил:

– Баня сгорела, потому что я принял помощь Ильи. Как я и предполагал. Я, правда, не знаю, что будет дальше. И что будет после последнего испытания. Но, видимо, оно все-таки будет и от него я тоже не смогу сбежать.

Надя кивнула в ответ на его слова, отпивая кофе из чашки.

– Ты как? – спросила она.

– Будто бы нормально, – ответил Птица. – Сам не знаю почему. Но нормально. А вы?

– Сойдет для сельской местности, – хохотнул Илья. – Но я рад, что этот придурок свалил. Спасибо, что вылечил. Не-спасибо, что тебе пришлось подгореть.

– Илюш, – строго посмотрел на него Птица. – Он просто… вестник. Если можно так назвать. Я тоже таким был.

– Сейчас ты по другую сторону баррикад, – заметила Лиза.

– Меня, честно говоря, вообще бесит, что есть какие-то баррикады. Это дурацкая система.

– Все системы не очень. Важнее то, как мы с ними работаем, – сказала Надя.

Птица кивнул.

– Можно мне тоже кофе? – перевел он разговор на другую тему. Надя подорвалась за своим спасительным набором дрипов.

– Конечно!

Оставшееся время до выезда они пили кофе, неспешно завтракали бутербродами, потихоньку распихивали вещи по рюкзакам, периодически через весь стол показывая друг другу мемы из соцсетей и заливисто смеясь. Птица смеялся вместе со всеми. В одном Ру оказался не прав: сердце его было легким, как перышко, и вниз оно не тянуло. Так легко, как в последние часы после ужасного пожара, когда его окружили друзья и отказались позволить страдать в одиночестве, он не чувствовал себя никогда. «Все ожоги стоят этого», – думал Птица, улыбаясь и разглядывая такие же улыбчивые и солнечные лица друзей.

На улицу они вышли ближе ко времени отъезда. Птица с Надей быстро забрали свои почти не разобранные рюкзаки из домика на дереве, посидели на дорожку, потому что Надя рассказала по секрету, что это очень важное для нее суеверие, а потом оставили двухрублевую монетку на верхней полке в домике – чтобы вернуться, только на сей раз без испытаний, объяснила Надя. Птица улыбнулся, удивляясь, как в ней сочетаются безупречная логика и вера в такие маленькие и для кого-то глупые суеверия. Для Нади они не были глупыми, и через Надю они показались важными и для Птицы тоже.

Когда они вышли из домика, где у кострища их ждали остальные, Птица пошарил по карманам в рюкзаке и достал оттуда сверкающую монету в пять рублей – единственную наличку, которая у него была. Он протянул монету Наде. Та чуть приподняла брови в удивлении, но монету взяла и крепко сжала в ладони.

– Чтобы вернуться. К тебе, – пояснил Птица негромко. Надя улыбнулась и обняла его, положив голову на плечо.

глава 19 птица

Ехали долго, с перерывами на хот-доги и горький кофе на автозаправках и перекуры в кукурузных полях. Илья порывался украсть початок кукурузы для Леры, даже полез в поле с сигаретой в зубах, но быстро вернулся: для кукурузы было еще рановато.

– Не расстраивайся, в следующий раз обязательно украдешь мне самую желтую кукурузу, – успокаивала Илью Лера, гладя по волосам. Тот, скуксившись, кивал.

Через три часа дороги Лизин плейлист с русскоязычным инди закончился и она, тяжело выдохнув, позволила ребятам включить свою музыку. Так Надя познакомила их с грустными, но вайбовыми думерскими песнями группы «Дурной вкус».

За Торжком асфальтированная дорога исчезла, что вызвало коллективный разочарованный вздох. Лиза убавила громкость на магнитоле, и все оставшееся время ребята дружно молчали, подпрыгивая на сиденьях, пока Лиза, нервничая и дергаясь, пыталась справиться с ямами и при этом не укокошить ни нежно любимую ею машину, ни морщащихся от ухабов друзей.

Немного не доехав до церкви, о которой так грезила Лера, Лиза встала на обочине весьма условной дороги с глубокой колеей и провозгласила:

– Все, друзья-товарищи, отсюда идем выгуливаться пешочком.

Все в один голос выдохнули и начали выгребаться из машины, разминая затекшие ноги-руки-спины. Птица с наслаждением похрустел лопатками и шеей, потянулся, опершись о машину, и глубоко вдохнул свежий воздух.

– Хорошо как, – протянула Надя. Она оперлась на машину рядом с Птицей, вслушиваясь в птичье воркование в высоких деревьях, которые окружали дорогу с обеих сторон.

– Это точно, – вторил ей Птица, улыбаясь. Потом он подошел к Илье, тот закинул ему руку на плечо. – Это же тот лес, да?

Тот кивнул, вглядываясь в лесную чащу.

– Ты помнишь, где вы меня нашли?

– Попробуем отыскать, если хочешь, – ответил ему Илья. Птица в ответ угукнул и закивал головой. – Друзья, вы пойдете вглубь? Или тут пошатаетесь, подождете нас и вместе пойдем уже до заброшки?

Девушки переглянулись.

– Мне и тут окей, – ответила Лиза из глубины бейби «шеви», разваливаясь на пассажирском сиденье и закидывая ноги на приборную панель. – У меня стресс после этой дороги.

– Ну, Лиз, в первый раз как будто, – засмеялся Илья.

– Наши дороги каждый раз как в первый, – мрачно буркнула она.

– Мы тоже тут потусим, – сказала Лера, смачно чмокая Илью в щеку. – Вы только там не заблудитесь, надеюсь, сеть ловит.

Илья дергано проверил телефон, чудом вызволенный из пожара днем ранее, – оставаться без связи он не любил и дико паниковал в таких ситуациях – и облегченно выдохнул, увидев полоски 3G на экране.

– Вроде нормально! Но мы постараемся недолго. А то вдруг, Лер, твоя заброшка развалится.

– Ты быстрее развалишься, чем моя заброшка, – ответила она ему, сложив руки на груди. В ответ Илья отсалютовал ей двумя пальцами и потащил Птицу в глубь леса.

Торжокский лес в нескольких километрах от Дмитровского села, в котором, по рассказам Леры, стояло всего-то домов десять, казался Птице бескрайним и шумным, будто море деревьев. На море он никогда не был, но был уверен, что звучит оно как-то так, объятое звенящим лихорадочным ветром. С Ильей они брели по кочкам, перепрыгивали через овраги, широко переступали через сухие ветки, застилавшие моховой ковер леса.

Они молчали, но Птице думалось, что у Ильи так же, как у него самого, сжималось сердце, когда он воспроизводил в памяти свернувшегося калачиком Птицу около огромной ямы в окружении шепчущих осин. Илья, может, и не знал, что это осины, может, и шепота их он не слышал, но это было неважно. Многоголосье осиновой листвы Птица так и не смог выкинуть из головы. Оно грезилось ему и в беспамятстве, но тогда он не мог разобрать, что это. Интересно, они все еще будут говорить с ним или он совсем стал человеком?

«Дуреха ты, Птица, дуреха», – пронеслось по чаще. Они вышли в подлесок, и Птица тут же его узнал. Вон и яма, оставшаяся после того, как он грандиозно врезался в землю. Дожди залили ее водой, и она казалась зеркальным кругляшком, отражающим в себе пристальные осиновые очи.

– Кажется, оно, Птица, – сказал ему Илья, обходя по краю яму.

Илья прислонился к тонкой осине, и ее округлый черный глаз выглянул у него из-за плеча, всматриваясь в Птицу. Птица крутил головой, пока не потерял равновесие, хватаясь рукой за ближайший ствол. Тишина прерывалась трепетанием осиновых листьев в верхушках да ползающими летними жучками, спешащими по своим лесным делам. Осины как будто наклонялись над Птицей, ветвями расковыривая его внутренности и шепча вразнобой так, что он ничего не мог уловить в какофонии голосов. Птице вмиг показалось, что он стал втрое ниже ростом, сгорбился, а время вокруг тянулось сонным дождевым червяком. Солнце, так яростно жарившее еще пару часов назад, потускнело и притихло. В зеркало воды плюхнулась отсохшая ветка, и на осиновом стволе тут же образовался новый глаз.

«Дуреха, дуреха, дуреха», – продолжали осины. Птица резко обернулся на шепот, внутри него дотлевала старая обида за нелепое падение.

«Ну, может, и дуреха, – подумал он в ответ многооким осинам, не сомневаясь, что они его слышат. – Но, кажется, я справляюсь и все хорошо, слышите? Может, не так, как раньше, но по-другому, и это тоже немало».

Птица чувствовал под пальцами гладкую кору, она темнела ближе к глазницам. Он трепетно обвел пальцами осиновые веки. Илья наблюдал за ним по другую сторону ямы-зеркала, не говоря ни слова. Ему показалось, что за спиной Птицы мелькнула тень, но это был такой крошечный момент, что он даже не стал говорить об этом другу, погруженному в свои мысли. Он даст ему столько времени, сколько нужно.

«Ты повзрослел, Птица», – говорили осины.

«Ангелы не взрослеют».

«А ты ангел?»

Птица опустил глаза. Сам себе он казался несносным оборванцем, по дурости соскользнувшим с облака, пока курил втайне от взрослых, подсматривая за людьми, которые потом стали лучшей частью его человеческой жизни. Он ступил на землю грязным и босоногим, грустным и отчаянным, а потом его постепенно одели, отмыли и дали какую-то надежду. Много бесконечностей назад он бы не стал ждать этого от людей, но был рад ошибиться.

«Наверное, это уже неважно, – ответил Птица осинам. – Что есть, то есть».

«Дуре-е-е-еха», – снова протянули осины, но в этот раз в шелестящих голосах дребезжала тихая ласка.

«И я вас люблю», – сказал им Птица, отняв руку от осинового глаза. Он повернулся к Илье, тот стоял, прислонившись затылком к дереву и закрыв глаза.

– Пойдем?

– Да. Ты как?

– Как-то, знаешь… – попытался подобрать слово Птица. – Такое радостопечалие…

– Это как?

– Как будто чуточку грустно, но правильно, – мягко ответил Птица. Илья улыбнулся ему в ответ и след в след пошел за ним, едва не споткнувшись на краю ямы. Птица последний раз окинул взглядом подлесок и пошел вперед, больше не оборачиваясь.

У машины их ждали Надя, Лера и Лиза. Когда Илья с Птицей вышли из чащи, девчонки обеспокоенно повернулись, безмолвно спрашивая: ну, как оно? Илья показал большой палец, а затем развел руками. Это мало что объясняло, но по-другому рассказать не выходило.

До Успенской церкви, колокольней выглядывающей за поворотом, они шли пешком, то и дело вальсируя на колеях и стараясь не упасть в грязь. Лиза нервно оборачивалась на машину, переживая за нее и нервно шутя, что она относится к ней, как Роджер Тейлор, потому что она тоже «ин лав виз хер кар».

– Все будет нормально, Лиз, мы уже не в первый раз так делаем, – безуспешно пытался успокоить ее Илья.

– Знаю, знаю, но все равно волнуюсь, – беспомощно взмахивала руками она.

Лера, убедившись, что с Ильей и Птицей все в порядке после похода в лес, не прекращая трещала о строительстве церкви, сыпала датами налево и направо и убеждала их, что «ну я, конечно, понимаю, что классицизм для скучных, но, ребят, обещаю, фрески стоят каждой классицистической пилястры». Архитектуроведов среди них не было, так что с ней никто не спорил, но каждый надеялся уже дойти до долгожданного четверика с ротондой, чтобы наконец оказаться на твердой земле, не боясь оступиться и провалиться в грязь.

Церковь была небольшой, выделялась облупившейся побелкой и крошащимся красным кирпичом. С западной стороны выступала невысокая колокольня, ничем не примечательный треугольный фронтон под чересчур большим световым барабаном, а с востока примыкала апсида.

– Люблю апсиды: по ним можно определять стороны света, – пошутил Илья, пока ребята стояли полукругом, разглядывая рассыпающееся уже почти сотню лет здание. Лера засмеялась в ответ на шутку, умильным взглядом окинув Илью. Остальные шутку не просекли: не каждый день задумываешься о том, что большинство апсид глядит вытянутой триадой окошек на восток. Церковь окружали нелепый ярко-оранжевый забор и косое старое кладбище, глядящее крестами на развалившийся фронтон со стороны апсиды. Близко-близко к забору торчала пара облезлых и кривых елок, они шатались при каждом порыве ветра и клонились над ржавыми могильными оградками.

– Грустное зрелище, – прокомментировала Лиза. Птица согласился, поглядывая на Леру, которую за плечи обнимал Илья. Она, думал Птица, кажется, и правда переживает за всю эту разруху, а не просто разбрасывается фактами, почерпнутыми во время полночных штудирований архивов в Библиотеке иностранной литературы. Лера притихла, только печально окидывала взглядом кирпичные прорехи в церковных стенах.

– Пойдем внутрь? – тихо спросила его Надя, пальцами хватаясь за рукав рубашки.

– Пошли, – кивнул он ей, и они стали пробираться по узеньким проходам между оградами, цепляясь за травы, которые обнимали кладбище своими корнями и листиками. Надя продолжала крепко держаться за мягкую ткань его рубашки, и Птица, идя впереди, взял ее за руку, коротко улыбнувшись.

Чем ближе они подходили к церкви, тем сильнее Птица чувствовал, как внутри нарастает беспокойство. Оно тяжело оседало в его внутренностях, сжимало их мощными лапищами, заставляло суетливо расковыривать кожу на пальцах. Церковь приближалась устрашающей и полупустой громадой, и Птица закинул голову, чтобы рассмотреть шпиль колокольни, устремленный в небо. С близкого расстояния здание перестало казаться маленьким. Птицыны лопатки предупреждающе начали зудеть, и он шумно втянул воздух через нос. Так же он себя чувствовал перед испытаниями водой и огнем, только тогда не совсем понимал, что так отчаянно звенело внутри.

В церковь Птица с Надей вошли через проход под колокольней, лихо переступая через груды кирпичей, отвалившуюся облицовку и сломанные ветки деревьев, успевших врасти в здание за десятилетия заброшенности. Пахло сыростью и плесенью, стены отдавали зеленоватым – это мох обильно покрывал полуколонны, добирался до разрушенных временем фресок между ними, прорастал через стыки кирпичей, погружая все пространство в малахитовую пещеру из сказок Бажова.

Надя и Птица расцепили руки, осматривая едва заметные фрески. Воздух внутри церкви был холодным, морозил и хватал за нос незадачливых людишек, одетых не по погоде, вырывал изо рта белый пар, так что казалось, будто, зайдя в церковь, они незаметно для самих себя попали в другой сезон, перелистнули страницу лета сразу ближе к ледяному ноябрю.

В церквях, заброшенных или нет – не суть, на Птицу всегда нападала неуверенность. Он неловко крутил головой по сторонам, затихал и чувствовал себя странно неуютно, как будто его научный руководитель читает его курсовую прямо при нем. Птица сказал осинам правду: уже неважно, ангел он или человек, залечил ли Ру его крылья или оставил медленно испаряться, но в церквях Птице все еще чудилось, будто ему тут не место. В отличие от действующих церквей у заброшек была одна прелесть: на него никто не косился и он мог спокойно бродить кругами, не боясь чужих взглядов.

Он прошел туда, где когда-то был алтарь, а теперь невысокий свод подпирали краснокирпичные колонны, загораживая проход в апсиду. Крыши не было, и в ней гулял холодный ветерок с едва заметной моросью, внезапно нагнавшей ребят в области. Птица прошел в апсиду, погруженную в зеленые заросли, и уставился на фреску на небольшом участке стены с побелкой, облезшей в нескольких местах. На ней был контурно изображен Христос во славе, который восседал на троне со сферой-мирозданием в левой руке и округлым нимбом за коронованной головой. Его с двух сторон окружали ангелы, опустившие взоры, и за их спинами все еще отчетливо был виден небесно-синий фон. Птица, прикусив губу, выдохнул, все еще в упор глядя на ангела за левым плечом Христа. На секунду ему показалось, что тот смотрел на него в ответ, но Птица был уверен, что это просто игра воображения. Он смотрел на местами облезшую, но все еще яркую синюю краску, очерчивающую ангельские крылья. Он с грустью подумал о своих крыльях и в порыве потянулся через плечо, цепляясь пальцами за лопатки.

Его объяло невысказанное отчаяние и тоска по полету. Он закрыл глаза и выдохнул. Нет, осинам он не врал, все было хорошо и он правда справлялся, но это не значило, что он не мог горевать по прошлому. Он опустил руки, весь встряхнулся и вышел из апсиды. Надя, закинув голову вверх, бродила под основной церковью, разглядывая световой барабан.

– Смотри, ангелы! – сказала она, услышав шаги Птицы.

Птица вздрогнул, а когда поднял взгляд, и правда увидел ангелов, будто плясавших в купольном поднебесье. Он смотрел в единственный доступный ему сейчас небосвод, не отводя глаз. Ангелы кружились под куполом, трепетали пушистыми крыльями, легко ступали по вихрящимся фресочным облакам и смотрели на апостолов в разноцветных одеждах, нарисованных между окнами, которые были грубо заколочены деревянными досками.

Сердце у Птицы снова сжалось, и он судорожно вздохнул. Вот он на земле, а там, где-то высоко-высоко, ангелы, чьи крылья наполнены полетом и бессердечным ребячеством. Крылья Птицы, запертые в лопатках, едва слышно зазвенели. Птица опустил голову и огляделся вокруг: полутемное пространство было наполнено стылым и медленным воздухом, оно прохладой обдавало его щеки и заставляло простудно шмыгать носом. Полутьма почти незаметно мерцала белыми точками, а потом вдруг окатила Птицу блестящей волной. Он сжался в страхе и обернулся на Надю – та стояла совсем рядом и тоже разглядывала мерцающий воздух, чуть хмуря брови.

– Ты видишь? – спросил он тихо, ища ее взгляд.

– Да, – так же тихо ответила Надя.

Они смотрели друг на друга в тишине, которая иногда прерывалась звонкой капелью по разрушенному кирпичному полу, балкам и листьям растений, проросших сквозь пол. Звон становился громче. Мысли из головы Птицы испарялись, будто импульсивно стертые ластиком.

– Птица, – вдруг негромко сказала Надя. Она подошла к нему сзади и легко коснулась ладонью его спины. Птица замер. Надя ласково погладила его лопатки. – Покажи мне свои крылья, Птица. Пожалуйста.

Птица зажмурился, лихорадочно закачал головой. Надя молчала, все еще держа ладонь там, где теплились его крылья. Птице было страшно.

– Я не знаю, что с ними, – прошептал он. – Я не уверен, что Ру сделал лучше. Может, я выпущу их – и они исчезнут, на раз-два. И все.

– Ты чувствуешь их? – мягко спросила Надя. От ее ладони волнами шло тепло.

Птица кивнул.

– Ты не узнаешь, что с ними, если не посмотришь. Будешь гадать и сомневаться. Не сомневайся, Птица. Я рядом. Поверь в них. И в себя.

Птица выдохнул и вздрогнул. Воздух вокруг него дребезжал и переливался жемчужным светом, искрился. В голове было пусто, как в заброшенной церкви, только пульсировал образ крыльев, наполненных высотой. Крылья были небом, но крылья принадлежали только ему, а не небу, и сейчас он явственно это чувствовал. Он был полетом, и полет был им. Все сомнения и беготня от неба к земле и обратно, шаткие попытки удержаться и зависнуть где-то между, так долго державшие его крепкими стыдными наручниками, вдруг рухнули. Не было никаких баррикад. Не было никаких сторон. Был только Птица – крылатый и легкий, не старающийся угодить ни ангелам, ни людям. Сияло не пространство, а он сам – желанием открыть важную часть себя Наде, довериться ее ласковым ладоням и показать себя таким, какой он есть, что бы ни случилось дальше.

Птица распахнул глаза. В подкупольной тишине были слышны только кружащийся ветер и запоздалые дождевые капли, звонко срывающиеся со сводов. Он сосредоточился на чувстве полета и Надиной ладони на спине. Страха не было, была только любовь. Он услышал трепет перьев, вырвавшихся из костяной клетки его лопаток. С земляного пола поднялась пыль, Птицу подбросило, а по телу пробежали мурашки. Он вдруг понял, что дело не в холоде.

– Посмотри, – услышал он голос Нади, а потом почувствовал, как она почти незаметно провела ладонью по перьям его крыла. – Посмотри, Птица.

Птица перевел взгляд на крыло, по сравнению с которым даже высокая Надя, стоящая рядом, казалась крошечной. Его крылья светились белоснежностью, подрагивали в ожидании полета, перья колыхались, заигрывая с ветерком, а сам Птица чувствовал себя таким легким, каким не был уже давно. Птицу мурашило с ног до головы.

Он закрыл рот рукой, все еще таращась на свои лучезарные крылья – как в первый раз, хотя за вечность на небе он и не помнил, когда увидел крылья впервые: казалось, что они были всегда, и поэтому он относился к ним как к должному, не осознавая, что они могут его подвести. Или он их?

– Они такие красивые, Птица. – Надя улыбалась ему, зарываясь пальцами в огромные кроющие перья. Птице понадобилось время, чтобы вспомнить, что его материальным легким все еще требуется кислород. Он непонимающе посмотрел на Надю, ловя ее взгляд:

– Почему сейчас?

Та пожала плечами, все еще разглядывая каждое пушистое перо. Потом она оглядела его всего, отошла на шаг и склонила голову.

– Возможно, потому что крылья перестали быть самоцелью. Перестали быть точкой, на которой ты замкнулся. Ты искренне поверил в них – в себя. Может, это все, что было нужно. Может, это всегда самое важное.

Неожиданно для себя Птица кивнул, понимая, о чем она. Между ними царили мягкость и бережность. Взгляд Птицы метался между Надиными глазами и ангелами в куполе, которые, как он раньше, с любопытством наблюдали за земными мытарствами. Он внимательно разглядывал плоские изображения ангелов, пока не понял, что они все ближе и ближе, а он, впервые за столько лет, легко парит в воздухе, размахивая крыльями в пространстве церкви. Это было неидеально и неуклюже, но сейчас этого было достаточно. Птица рукой коснулся самого центра купола, окрашенного в нежно-розовый, и завис там, чувствуя себя одним целым с крыльями. Те радостно звенели, истосковавшись по Птице, который так долго тонул в сомнениях и страхе, горел злостью и обидой – и наконец воспарил.

Его голова была пустой, он ни о чем не думал, только крылья его подрагивали, иногда врезаясь в стены барабана. Сверху на него сыпалась штукатурка, оседая розовой крошкой на его волосах, но он только радостно и беззаботно смеялся, наслаждаясь полетом. В легкости и воздушности он ощутил себя собой, и в этой самости он почувствовал силу и храбрость, которые так безуспешно пытался собрать в кучку, пока в одиночестве мучился и проходил испытания, тревожился и кружился на месте, никого к себе не подпуская. Он усмехнулся и покачал головой, кончиками пальцев касаясь деревянных перекрытий купола.

Все эти испытания были не для демонстрации преданности небу, не для выбора сторон. Испытания были для того, чтобы он решил сам за себя, чего на самом деле хочет. Испытания были о нем. Он никогда этого не понимал, потому что всегда был вестником и никогда – испытуемым. Все было о нем и о его выборах, а он был слишком погружен в «стороны», «баррикады» и небесные пугалки, чтобы задуматься о себе. Теперь все казалось прозрачным и кристальным, как лед Байкала.

Птица опустил глаза. Внизу ждала Надя, подтянулись Илья с Лерой и Лиза. Они во все глаза смотрели на парящего Птицу и улыбались. Птица широко улыбнулся им в ответ, тряхнул лохматой головой. Он медленно приблизился к ребятам, стоявшим полукругом в развалинах церкви, и завис в метре над землей, оглядывая каждого трепетно и сердечно. Они не сводили с него спокойных внимательных взглядов, будто уверенные в нем и в том, что он делает. Птица был настроен решительно.

– Что скажешь? – спросила его Надя. Птице думалось, что она видит его насквозь. В эту самую минуту ему было ничуть не страшно.

– Все. Это последнее, – негромко сказал он, косясь на светящиеся крылья.

– Последнее испытание? – переспросил Илья, обводя взглядом пространство. Оно все еще мерцало, но с каждой секундой огоньки блекли и таяли. – Это тебе там сказали?

Птица покачал головой, а потом посмотрел вверх, на фреску с ангелами под куполом. Никто ему ничего не говорил, но сердце у него было спокойное и билось размеренно, без единого тревожного колыхания. В голове чуть звенело, когда он пытался поймать взгляды нарисованных ангелов, но звон этот постепенно затихал, пока не остался эхом на краешке сознания.

– Что теперь? – снова подал голос Илья.

Птица переглянулся с Надей, задержал взгляд на Лере и Лизе, а потом остановился на Илье и улыбнулся.

– А теперь – домой, – ответил он. – Поехали домой.

Птица напоследок бросил взгляд под купол, еще разок оглядел свои пушистые и легкие крылья, улыбаясь себе под нос. Небесный звон в голове прекратился. Его сменило последнее произнесенное им слово: «Домой, домой, домой». Оно отбивало уверенный ритм, перемежаясь со стуком его сердца.

Он больше не нуждался в отмашке от неба, чтобы решить, что делать дальше, понял он. Не нужно советоваться и спрашивать, какой выбор будет верным: никто не мог гарантировать, что он поступает правильно. Не нужно было ни с кем согласовывать планы. Он явственно почувствовал, что теперь это был только его выбор – и ничей больше. Все, что Птица мог прямо сейчас, – решить сам за себя, чего он хочет, и взять за этот поступок ответственность. А дальше плясать по ходу дела – шаг за шагом, день за днем, минута за минутой.

Тихонько пружиня на ногах, Птица опустился на землю.

Рекомендуем книги по теме

Кулачок

Анна Гришина

Отражения нашего дома

Диба Заргарпур

Если ты, то я

Ивонн Вун

Каждый атом

Ольга Кромер

Сноски

1

Деятельность продуктов компании Meta (Instagram и Facebook) запрещена на территории РФ.

2

Деятельность продуктов компании Meta (Instagram и Facebook) запрещена на территории РФ.

Content

Ольга Власенко
Птица

глава 1 яма

глава 2 встречи и сны

глава 3 небо

глава 4 завеса

глава 5 первомай

глава 6 вестник

глава 7 доверие

глава 8 лосиный остров

глава 9 каникулы

глава 10 переславль-залесский

глава 11 вода

глава 12 предсказания

глава 13 правда

глава 14 феи

глава 15 недомолвки

глава 16 баня

глава 17 огонь

глава 18 прощальный подарок

глава 19 птица

Рекомендуем книги по теме

Сноски