Александр Колпакиди, Марат Нигматулин

Европейская герилья: партизанская война против НАТО в Европе

© Колпакиди А.И., 2023

© Нигматулин М. В., 2023

Две части наследия 1968 года: левые между постмодернистским экскапизмом и городскими герильями

Сергей Соловьёв

Вокруг наследия 1968 года продолжают идти дискуссии, и не только по причине минувшего полувекового юбилея событий «студенческой революции». Массовая политизация студенческой молодежи в, казалось бы, благополучной Европе, ставший культурной нормой антикапитализм, изменения в системе образования – все это продолжает привлекать внимание. С точки зрения культурных изменений, события 1968 года до сих пор во многом продолжают определять нашу жизнь. Достаточно вспомнить кризис традиционной семьи, который начался еще до 1968 года, но именно в конце 1960-х гг. старая модель патриархальной семьи стала уходить в прошлое. В этой статье речь пойдет прежде всего не о культуре, а о политике, причем в первую очередь о политических и теоретических последствиях 1968 г. для левого движения и левой мысли.

То, что события 1968 г. во многом определили культурные трансформации последней трети ХХ века – неоспоримый факт [Hobsbawm, 1995: 331–335], но их политические последствий остаются предметом дискуссий. Исторический социолог М. Манн в последнем томе своей амбициозной тетралогиии «Источники социальной власти» события 1968 г. вовсе не упоминает (как и Западную Европу в целом) [Mann, 2012], а Иммануил Валлерстайн придает им решающее значение [Wallerstaein, 1996: 171]. Для левых 1968-й стал частью основополагающего мифа, который разделяется и частью либерального истэблишмента, часть которого составляют бывшие левые (Й. Фишер, Д. Кон-Бендит и многие другие).

Согласно основной гипотезе статьи, 1968 г. стал для западных (прежде всего европейских) левых тяжелейшим историческим поражением, проявившимся и на уровне организации, и, что оказалось еще более тяжелым по долгосрочным последствиям, на уровне теории. Задача данной статьи заключается в том, чтобы показать два важнейших явления, которые не вписываются в распространенные мифы о 1968-м годе: теоретический и мировоззренческий кризис левых, с одной стороны, и ультрарадикальную попытку его преодоления, с другой.

В связи с используемой далее терминологией следует сделать важное замечание. Слово «левый» стало очень удобным – оно лишено конкретики и подразумевает лишь очень условную политическую окраску. Вроде бы все знают, кто такие «левые», но под этим обозначением могут уживаться не просто различные – но прямо противостоящие друг другу феномены. Одно из последствий 1968 года в теории и политике заключается именно в том, что из понятия «левый» постепенно вымывалось конкретное содержание, становясь, говоря языком «новых левых», все более безопасным для капиталистической Системы. Поэтому дать точную дефиницию понятию «левый» оказывается невозможно, можно лишь подразумевать под ним критическую позицию по отношению к авторитарности, неограниченному рынку (но совершенно не обязательно – капитализму как таковому), государственной диктатуре и угнетению. Звучит абстрактно, но значение понятия «левый» размыто настолько, что любая более конкретная формулировка оставит за бортом ряд политических структур, движений и персоналий, которые идентифицируют себя именно как левые.

«Забота о себе» против истины

Подъем левого движения в Европе конце 1960-х годов, пиком которого стал 1968 г., уже в начале 1970-х сменился спадом. В течение этого десятилетия в идеологической борьбе и государственной экономической политике решительно победил неолиберализм: сначала в Чили, а затем и в странах центра, в Великобритании и США [Harvey, 2007: 39–63]. С развалом СССР победа неолиберализма над левыми, казалось, стала окончательной.

Большая часть левых – в основном традиционные социал-демократы и еврокоммунисты, а также активисты студенческих выступлений – более или менее успешно инкорпорировались в существующую систему, отказавшись от значительной доли или от всех своих программных требований и принципов. Такой стремительный отказ от борьбы и признание поражения после всех политических сражений XIX и первых двух третей ХХ в. объясняется не только размыванием традиционной опоры левых – промышленного пролетариата, – но и теоретической деградацией левого движения.

Предпосылки бегства от действительности в работах левых теоретиков можно найти еще до 1968 г. Рауль Ванейгем, один из двух создателей ситуационизма, еще до поздних работ Мишеля Фуко, пришел к выводу о необходимости гедонизма как способа борьбы с капиталистическим отчуждением. «Безмятежная свобода наслаждения» [Vaneigem, 2001: 255] – вот его принцип, поставленный вне всякого исторического контекста, очередная апология сексуальной революции, высмеянная традиционными марксистами, в частности, историком Э. Хобасбаумом [Hobsbawm, 2007: 284–288]. Это принцип был положен в основу «радикальной субъективности» Ситуационистского интернационала. В конце этой книги Ванейгем предлагает стандартный набор анархистских принципов: отказ от организации, иерархии, постоянная революция в повседневной жизни (без объяснения). В книге звучат мантры, способные увлечь часть молодежи, но далекие от какого-либо анализа действительности: «Новая невинность – это строгое здание абсолютного уничтожения»;

«Варварство бунтов, поджоги, дикость толпы, излишества, повергающие в ужас буржуазных историков – вот лучшая вакцина против холодной жестокости сил правопорядка и иерархизированного угнетения» [Vaneigem, 2001: 269].

Эта ницшеанская публицистика нравилась части студентов, но, совершенно очевидно, не могла ни даже их увлекать надолго, ни хоть каким-то образом превратиться в собственно политическое действие [Hobsbawm, 2007: 341–343].

Сочинения второго лидера ситуацинистов – Ги Дебора – отличаются большей системностью, но также пронизаны словесным радикализмом и своего рода наивным анархизмом. Ги Дебор, например, традиционно обвиняет большевиков в том, что они становятся «группой профессионалов по абсолютному руководству обществом», разумеется, не указывая, что им следовало делать в ситуации 1917 г. и Гражданской войны. Общий вывод Дебора таков:

«Сплоченность общества спектакля определенным образом подтвердила правоту революционеров, поскольку стало ясно, что в нем нельзя реформировать ни малейшей детали, не разрушая всей системы».

Но этот вывод оказался далек от действительности. Зеленые движения, в которые мигрировали многие выходцы из протестов 1968 г., феминистское движение, борьба за права ЛГБТ показали, что там, где реформа не угрожает капитализму как таковому, она вполне может быть проведена и даже вполне встроиться в «спектакль». На взгляды ситуационистов можно было бы не обращать внимания, но если сам по себе «Ситуационистский интернационал» остался группой маргиналов, то настроения довольно большого количества протестантов его основатели выразили весьма точно.

Представления о тотальности «спектакля» сыграли с интеллектуалами 1968 г. злую шутку, парадоксальным на первый взгляд – а на деле вполне логичным – образом облегчив им встраиваемость в Систему. Правда, Дебор в конце жизни вполне справедливо констатировал, что «общество спектакля превратило восстание против себя в спектакль». Но вся проблема именно в том, что сам этот протест в значительной степени оказался просто спектаклем с самого начала. На самом деле во многих революционных актах содержался элемент спектакля или даже карнавала – достаточно заглянуть в воспоминания о событиях в 1905 г. или 1917 г. в России. Но спектакль в настоящих революциях был лишь элементом глубинных процессов, а ни в коем случае не самодостаточным явлением. Спектаклем, очевидно, никакую систему сломать невозможно.

Борис Кагарлицкий верно констатировал, что постмодернизм в виде «недоверия к большим нарративам» [Lyotard, 1984: XXIV] оказался выгоден тем интеллектуалам, которым надо было примирить карьеру при капитализме с увлечениями молодости. Кроме того, постмодернизм фактически означал категорический, агрессивный отказ от самой идеи преобразования общества – от целостного проекта его преобразования. Что взамен? – Фуко ясно высказался в названии одной из последних книг – «Забота о себе», ставшей обоснованием отказа от политической борьбы, по сути, эскапизма. Бегство в личную жизнь, в том числе – в алкоголизм и наркоманию (судьба Ги Дебора, страдавшего алкоголизмом, тут весьма показательна), либо откровенная циническая позиция интеллектуалов, которые, сознавая порочный, эксплуататорский характер капиталистического общества, готовы мириться с ним при условии личной выгоды, конечно. Эта циническая позиция как главная характеристика современной идеологический ситуации была разобрана в первой работе С. Жижека «Возвышенный объект идеологии»:

«Такой цинизм не есть откровенно аморальная позиция, скорее тут сама мораль поставлена на службу аморализму; типичный образец циничной мудрости – трактовать честность и неподкупность как высшее проявление бесчестности, мораль – как изощреннейший разврат, правду – как самую эффективную форму лжи <…>. Циническая реакция состоит в утверждении, что легальное обогащение гораздо эффективнее, чем разбой, да и к тому же охраняется законом».

Этот цинизм – прямое следствие той идеологической деформации, которая была вызвана посмодернистской рефлексией над поражением левых после 1968 г.

В свою очередь, такая позиция ителлектуалов привела к тому, что сама их роль в политике снизилась. Если до конца 1980-х годов интеллектуалы часто выступали как лица политической оппозиции, то затем они уступили место деятелям шоу-бизнеса не в последнюю очередь именно из-за отказа от просветительской позиции (а также, конечно, из-за неолиберальной деполитизации, особенно усилившейся после краха СССР [Hobsbawm, 2017: 241–243]). Феномен «марксизма без пролетариата» – интеллектуалов, терявших связь с непосредственной политической практикой – появился уже в довоенные годы, но именно в канун 1968 г. «утратил “нерв” своей актуальности – конкретный характер революционной альтернативы капитализму» [Дмитриев, 2004: 477], потеряв связь с массовым движением рабочего класса, заменить который бунтующие студенты не смогли. И если в начале 1960-х политическая и просветительская миссия интеллектуала виделась крайне важной, то сейчас он выступает прежде всего просто как часть «среднего класса». В 1961 г. известный экономист-максист Пол Баран писал:

«Чем реакционнее правящие круги, тем вероятнее, что существующий общественный порядок препятствует освобождению, тем сильнее пропитывается его идеология анти-интеллектуальными и иррациональными настроениями, а также предрассудками. И тем сложнее становится для интеллектуала противостоять общественному давлению, идеологии правящего класса и искушению пожить уютной и сытой жизнью конформистов-работников умственного труда. В таких условиях настоять на функциях интеллектуала и акцентировать его роль в обществе становится делом исключительной важности. Поскольку именно в этих условиях на его долю выпадает ответственная и одновременно почётная миссия сохранения традиций гуманизма, разума и прогресса, которые являются нашим самым ценным наследием, вынесенным из всей истории человечества в целом».

В эпоху господства постмодернизма и неолиберализма эти слова выглядели вопиющим анахронизмом, однако в последние годы наблюдаются попытки вернуть левым интеллектуалам их статус и ответственность, диктуемую просветительской традицией, причем именно в форме борьбы с последствиями постмодернизма и неолиберализма.

В этой связи следует вспомнить блистательную книгу Ж. Брикмона и А. Сокала «Интеллектуальные уловки», которая для понимания и разоблачения постмодернизма является обязательным чтением. Книга эта была написана по следам знаменитой «мистификации Сокала» 1996 г., когда математик левых взглядов Алан Сокал опубликовал в известном журнале постмодернистской направленности совершенно абсурдный текст, принятый редакцией на ура. Книга демонстрирует полную бессмысленность постмодернистского «дискурса» с помощью научного рассмотрения терминологии, используемой Ж. Делезом, Ф. Гваттари, Ж. Лаканом, Ж. Бодрийяром и их последователями. В постмодернизме авторы видят «vulgate that mixes bizarre confusions with overblown banalities» «смешение странных недоразумений и непомерно раздутых банальностей», подчеркивая, что помимо прочего иррационализм привел левых интеллектуалов к отказу от политической ангажированности или к превращению в «подобострастных защитников» «servile advocates» капитализма [Sokal, Bricmont, 2003: 197–198]. И хотя авторы специально отмечают в начале книги, что их мишенью был лишь «эпистемологический релятивизм, а именно идея, которая, по крайней мере, когда выражена отчетливо, состоит в том, что современная наука есть не более, чем “миф”, “повествование”, или “социальная конструкция”».

Важно отметить, что оба автора считают себя левыми, более того, «старыми левыми». Алан Сокал в послесловии к своей статье-мистификации написал:

«Я признаю, что я – растерявшийся старый левый, который никогда полностью не понимал, как деконструкция должна была помочь рабочему классу. И еще я умудренный опытом ученый, который наивно верит, что существует внешний мир, что существуют объективные истины об этом мире, и что моя работа заключается в том, чтобы открыть некоторые из них».

В 2018 г. мистификация Сокала была повторена. Ряд научных журналов принял к публикации заведомо абсурдные тексты якобы по гендерной теории, сознательно сконструированные Джеймсом Линдси, Хелен Плакроуз и Питером Богоссяном в соответствии с «правильными» идеологическими заповедями – новое доказательно деградации гуманитарных наук [Lindsay, 2018]. И все многочисленные попытки как-то оправдать эту ситуацию представляют собой затушевывание очевидности: научные журналы опубликовали полную чушь только потому, что она укладывалась в систему определенных идеологических ожиданий. Это ровным счетом то же самое, что публикация в советских официозных журналах бессмысленных текстов с набором ссылок на «классиков марксизма» и решения последнего съезда КПСС. Разумеется, фальсификации встречаются и в естественнонаучных журналах. Но псевдонаука (в данном случае вернее – паранаука) получила распространение в гуманитарных исследованиях именно потому, что в результате постмодернистского поворота оказались сознательно дискредитированы принципы демаркации научного и вненаучного знания.

Дискредитация понятия истины и науки как процесса ее постижения – при всех необходимых оговорках об отличиях гуманитарных наук от естественных, «теоретической нагруженности факта», неизбежной ангажированности ученых – приводит к деградации науки, ее отрыву от реальности и распространения откровенного шарлатанства как в масс-медиа и книжных магазинах, так и в рейтинговых научных журналах с высоким индексом цитируемости. Либо наука ищет истину – и тогда можно вести содержательные дискуссии о самом этом процессе, либо наука вырождается в схоластику и чисто коммерческое предприятие, к приращению человеческого знания и общественной пользе не имеющее никакого отношения. И подобный поворот зачастую ассоциируется именно с «левой» мыслью, которая отстаивает права меньшинств и отрицает постижимость истины с обязательными ссылками на Фуко, Барта, Лиотара, Бодрийяра и других постмодернистов, но при этом продолжает столь же настойчиво ссылаться на Маркса и даже Ленина [Jameson, 2008: 71–72, 203–206]. Такое превращение революционной теории в безобидный текст – оказалось даже лучшим способом борьбы с марксизмом, чем прямой запрет.

Но дело не только в тупиковости и беспомощности постмодернистской гносеологии, хотя отказ от истины как проявления «господства» означал отказ от исследования социальной действительности, а ведь именно научность в противовес утопии со времен Маркса определялась как главное преимущество левых. «Постмодернистские левые» не могут дать ответа на вопрос: как можно надеяться на борьбу с Системой, если заведомо опираться исключительно на представителей меньшинств, как того требовал еще Маркузе в «Одномерном человеке» [Marcuse, 2007: 260–261], а вслед за ним Фуко, Делез и их последователи? Меньшинства, безусловно, должны получить свои права, но это может состояться и состоялось в рамках капиталистической системы. Ничего специфично революционного тут нет. Такая же ситуация была и с еще одной группой, которую нельзя назвать меньшинством – с женщинами. Феминизм на Западе в целом одержал победу – пусть с серьезными оговорками (например, женское тело в массовой культуре остается прежде всего сексуальным объектом) – без демонтажа капиталистической системы. Капитализм перестроился, местами болезненно, но перестроился. Но только в странах капиталистического центра, для большинства жителей стран «золотого миллиарда», а в остальном мире – при наличии переходных форм – господствует самая зверская эксплуатация, в том числе и женского труда. В самих странах Европы сверхэксплуатации подвергаются трудовые мигранты. Но парадоксальным образом именно такой целостный взгляд на капитализм оказывается для многих левых невозможен.

Характерна в этой связи краткая история антиглобалистского движения. В момент своего расцвета оно пользовалось поддержкой десятков миллионов человек. Борьба против транснациональных корпораций и защищающих их интересы правительств смогла объединить весьма разнородные политические силы. Но отказ от постановки конкретных политических целей, от борьбы за власть, продиктованный как раз «традициями» и идеалами революции 1968 года, быстро вызвал стагнацию движения. Более того, вскоре выяснилось, что интересы антиглобалистских групп из стран «золотого миллиарда» и стран бывшего «восточного блока», Африки, Латинской Америки – различаются [Tarasov, 2008a]. А в этом различии сказались как раз новые классовые различия, не проанализированные и проигнорированные большинством антиглобалистских лидеров и участников движения. Примечателен факт, что в его рамках было создано немало ярких работ, посвященных анализу и критике неолиберализма. Однако теоретических исследований, выходящих за эти рамки, ни в области политики, ни в области экономики практически не появилось. Из анализа неолиберализма выводов сделано не было – если не считать общегуманистический вывод о необходимости устранения этой угрожающей самой жизни на планете системы. Конечно, в этот период создавались работы в рамках мир-системного анализа и концепции «периферийного капитализма», но эти теории возникли задолго до самого антиглобализма. В результате отсутствия политической программы, непонимания организационных перспектив, расколов и дрязг антиглобалистское движение к концу первого десятилетия XXI века бесславно сошло на нет. И причина этому (помимо прочих факторов) – некритическое принятие худшей части «наследия 1968 года» – отказа от «иерархии» в организационной работе и от борьбы за власть. Неслучайно в Европе и США настолько силен рост правых популистских движений (например, «Альтернатива для Германии», «Национальный фронт» во Франции и т. п.) – они занимают нишу, добровольно оставленную левыми [Kagarlitsky, 2017: 73]. Это становится заметно не только при анализе электоральных успехов, но и при исследовании концепций, которыми руководствуются как левые политики (пусть и не напрямую), так и многие левые теоретики.

Случай Валлерстайна

Ярчайшим примером мифологизации 1968 г. являются взгляды одного из самых известных левых мыслителей современности – американского социолога Иммануила Валлерстайна. Его мир-системный анализ, основанный на синтезе элементов марксизма, теорий зависимого капитализма и периферийного капитализма, а также взглядов Ф. Броделя в последние два десятилетия оказался для многих левых теоретиков тем же, чем ортодоксальный марксизм был в первой половине ХХ века. Анализ его концепции интересен именно в связи с тем, как некритическая идеализация наследия 1968 г. приводит к массе противоречий в самой теории и ее идеологизации, которая, в свою очередь, ставит под вопрос достоверность концепции как таковой.

Для Валлерстайна революция 1968 г. оказывается второй по-настоящему мировой революцией после европейских революций 1848-49 гг. Как известно, обе эти революции потерпели поражение, более того, обе они оказали куда меньшее влияние на страны за пределами Европы, чем французская революция конца XVIII в. и русская революция 1917 г., действительно повлиявшие на массу стран на разных континентах.

С точки зрения Валлерстайна главной ошибкой почти всех противников капитализма до середины XX века, всех, как он их называет, антисистемных движений, было стратегическое стремление к политической власти. Добившись власти, они сталкивались с ограниченностью возможностей государства в мир-системе. Выходило, что захват власти (революция) представлял собой не более чем реформу системы: «Восстание как технический прием срабатывало лишь на окраинах центральной власти, особенно тогда, когда бюрократия центра вступала в фазу распада».

Валлерстайн здесь игнорирует как опыт буржуазных революций – для него они представляют собой лишь вариации «межбуржуазной борьбы»), – так и опыт рабочих движений (в том числе восстаний) в Европе и США XIX в. По Валлерстайну, капиталисты сами предложили [Wallerstein, 1996: 171] уступки рабочим в целях сохранения стабильности системы: последняя в его изображении оказывается просто-таки саморегулирующейся субстанцией. Тот факт, что эти уступки были вырваны в результате тяжелейшей борьбы, он отметает. Согласно Валлерстайну, при капитализме «мотивации к бунту усиливались, несмотря на то, что вероятность успеха, возможно, объективно уменьшилась». Победивших восстаний низов в докапиталистическую эпоху, которые бы настолько сильно изменили лицо мир-системы, как революционные движения XIX – ХХ веков, историки просто не знают. Но Валлерстайн тут не просто совершает грубую историческую ошибку (точнее сказать – передергивание), он просто ретроспективно экстраполирует опыт поражения 1968 года на остальные революционные движения прошлого и будущего, закономерно приходя к пессимизму относительно их возможностей.

Положительный опыт он признает только за теми антисистемными движениями, которые не пришли к власти и воздействовали на подрыв политической стабильности исторического капитализма вопреки тем, кто «укреплял систему», захватывая власть [Wallerstein, 1996: 70]. Таким образом, получается, что и революция в октябре 1917 г. и, например, война во Вьетнаме, по-Валлерстайну, – не подрывали стабильность капиталистической системы? Но как фактически можно доказать стремление к накоплению капитала в России после той же Октябрьской революции? Игнорируя проблему способа производства и классовых отношений внутри страны, Валлерстайн приходит к таким обобщениям, которые, по сути, обесценивают весь анализ. Конечно, «социалистический лагерь» не имел к социализму «по Марксу», к котором не должно было быть ни классов, ни эксплуатации, ни в конечном итоге государства, никакого отношения. Но капитализмом он от этого не становится! Но Валлерстайну важно показать, что антисистемные (революционные) движения включились в логику капитала и не смогли выйти за пределы мир-системы, поэтому он просто вопреки огромному количеству фактов объявляет страны советского блока капиталистическими, так как они были включены в капиталистическую мир-систему, то есть – просто сохраняли экономические отношения с остальным миром. И с теоретической, и с фактической точек зрения такая позиция не выдерживает критики.

Подобная историческая несуразица выходит потому, что Валлерстайн не учитывает, как на самом деле выведенные за пределы капитализма (пусть и не в социализм) страны заставляли его (капитализм) меняться, становиться более социальным, создавать welfare state, словом, самореформироваться [Hobsbawm, 1995: 84]. И как эта добродушная маска слетела с капитализма, когда после падения советской системы восторжествовал неолиберализм.

По Валлерстайну, антисистемные движения, ошибались не только в том, что стремились к власти. Они ошибались еще и в том, что опирались на господствующую идеологию накопления капитала. Эта идеология, с точки зрения Валлерстайна – универсализм: «главная опора идеологического небосвода исторического капитализма». Под универсализмом Валлерстайн понимает три разные вещи, которые у него сливаются воедино. Во-первых, это идеология модернизации, связываемая с идеей прогресса (добавим – линейного прогресса), которая подчинила и антисистемные движения, обрядив их в идеологическое одежды Просвещения. Во-вторых, идея универсальной культуры, по сути – культурный империализм, особенно вдохновляющий «обслуживающий аппарат» накопителей капитала – средние слои, «меритократию», которая, согласно Валлерстайну, и составляет 15–20 % получивших выгоду от капиталистической экспансии – наряду с предпринимателями. И, наконец, в-третьих, «комплекс представлений о том, что можно познать и как это познать.<…> Существуют значимые общие утверждения о мире – физическом, социальном, – которые универсально и постоянно верны и цель науки – поиск этих общих утверждений». Таким образом, универсализм «требует <…> почтения к неуловимому, но якобы реальному феномену истины». Поиск истины – не «бескорыстная добродетель», а «корыстная рационализация», он «как минимум созвучен сохранению иерархически неравной социальной структуры в ряде специфических отношений» [Wallerstein, 1996: 81–82].

Приведенная цитата, как и сравнение поиска истины с наркотиком, не просто может обесценить все доказываемое самим автором (и понятно, что последовательно провести ее Валлерстайну не удается – иначе какой смысл в его собственных исследованиях мир-системы?). Признание всевластия идеологии, пронизанность идеологией всех сфер жизни, включая язык (что декларирует постструктурализм) и науку – это печать поражения 1968 года, которая привела к кризису не капитализм, а, напротив, левую мысль, обезоружив ее и заведя в постмодернистский тупик. Здесь достаточно только констатировать, что

В качестве одного из доказательств существования этой универсалистской идеологии, внутри которой теряются все различия между консерватизмом, либерализмом и левым радикализмом, Валлерстайн приводит следующее: если две практики – расизм-сексизм и универсализм – набирали силу одновременно, то они должны быть сущностно связаны. Единовременность – слабое основание для утверждения однопорядковости явлений. Использование аналогий в роли доказательств – это тоже частый прием в работах Валлерстайна, не говоря уже о том, что здесь он опять исторически некорректен: расизм как идеология появился только в конце XVIII века как ответ на аболиционизм, а женщины в патриархальных семьях эксплуатировались с момента возникновения классового общества.

Единственный выход из тупика универсализма, который предлагает Валлерстайн вслед за постмодернистами, – подключение к антисистемным движениям маргиналов и групп меньшинств [Wallerstein, 1996: 90]. Но как это может привести к победе над всеобъемлющей системой накопления – неясно. Остается только уповать, что эта система сама подрывает на наших глазах свои основы и процесс «товаризации всего» близится к своему завершению, а значит – и капиталистическая мир-система скоро исчерпает самое себя. Если в соответствии и с ортодоксальным марксизмом, и неомарксизмом XX века капитализм в процессе своего развития был вынужден создавать противоречия во всех областях жизни, то Валлерстайн усматривает, по сути, только одно, чисто экономическое противоречие: логика накопления капитала исчерпывает те зоны, которые выступали в роли периферии и тем самым готовит себе кризис.

Валлерстайн уравнивает этнические и гендерные противоречия с классовыми, тогда как его собственный анализ явно показывает, что и сексизм, и расизм – являются следствием (и сущностно, и хронологически) классовых отношений при капитализме. И здесь мы сталкиваемся с частью идейного наследия 1968 года, к которому сам соотносит себя Валлерстайн. В данном случае он повторяет выводы, высказанные в известной работе Ш. Муфф и Э. Лаклау о равенстве различных социальных оппозиций при капитализме: гендерной, классовой, этнической и т. д. [Laclau, Mouffe, 1985]. Главное, что Валлерстайн и его сторонники в этом вопросе не хотят замечать: капитализм сумел дать права меньшинствам после 1968 года и устоять, борьба меньшинств не сказалась на его жизнеспособности. Сейчас можно с уверенность констатировать факт: та часть левых, которая взяла на вооружение из наследия прежде всего «политику меньшинств», которая в области теории оказалась теснейшим образом связана с постмодернизмом, сейчас зашла в тупик и довольно быстро уступает свои позиции как неолибералам, просто взявшим эту же повестку себе, так и правым. И теоретичекие, и политические провалы (целый ряд его неудачных прогнозов тому яркое доказательство) теории Валлерстайна показывают, что «антиуниверсалистское» наследие 1968 г. хорошо звучит в академических аудиториях, но не работает ни как инструмент исследования общества, ни в качестве политической программы.

Европейские городские герильи – навстречу «третьему миру»

Как известно, многие участники событий 1968 года благополучно вросли в капиталистическую систему – их радикализм на самом деле оказался и возрастным, и временным. Часть полностью изменила своим взглядам молодости и резко поправела – вплоть до неолиберализма (самые известные примеры: А. Глюксман, Б. Анри-Леви, Й. Фишер, Д. Кон-Бендит, М. Рокар и др.). Часть примкнула к существовавшим левым политическим силам (в основном поначалу – к компартиям), часть сохранилась в сравнительно немногочисленных радикальных политических группах (например, троцкистких), также претендовавших на участие в традиционной политике. Но помимо «политики меньшинств» и разных форм встраивания в парламентскую систему с потерей собственного политического лица, был другой вектор развития левой идеологии и практики после 1968 года. Он привлек меньшее количество людей, но пользовался куда большим влиянием, чем это многим кажется сейчас. Речь идет о возникновении леворадикальных боевых групп, взявших на вооружение партизанскую тактику городской герильи. Сторонники и участники этих групп попытались перенести неоколониальные войны из «третьего мира» в первый, руководствуясь тезисом Че Гевары: «Создать два, три… много Вьетнамов». Один из лидеров французской группы «Аксьон директ» («Прямое действие») писал уже в 2000-е гг., отбыв 25-летний срок заключения:

«Занимая подобную антиавторитарную позицию, мы порвали с теми, кого тогда называли «старыми левыми» (парламентариями и ревизионистами) и «новыми левыми» (интегрированными в систему, разбитыми на группки, законопослушными и пацифистски настроенными). Мы решительно покончили с буржуазными формами политической деятельности» [Rouillan, 2013].

Они пытались вернуть войну туда, откуда ее, по их мнению, вывели в «третий мир» – в города метрополий. И для этого развернули в городах Германии, Италии, Франции, Бельгии и других стран боевые действия. Но к такому решению эти люди пришли далеко не сразу.

Огромное влияние на европейских радикалов оказали три события в «третьем мире»: революция на Кубе, произошедшая без вмешательства СССР, и общий подъем латиноамериканского революционного движения, война во Вьетнаме и «культурная революция» в Китае, воспринятая как решительное разрушение молодёжью государственного бюрократического аппарата. Эти события послужили не только катализатором, но руководством к действию. Отсюда и популярность Мао, Че Гевары и Фиделя Кастро среди бунтарей 1960-х гг., и попытка взять из «третьего мира» организационные формы борьбы: от ассамблей до городской герильи. Левые ультрарадикальные группы использовали как руководство к действию теорию герильи бразильского коммуниста Карлоса Маригеллы [Marighella, 2002] и работы Мао по тактике партизанской войны.

Радикализация студентов в конце 1960-х гг. была для властей и традиционных партий тем более неожиданной, что происходила на фоне очевидного экономического роста – спад начнется уже в 1970-е. Жесткие меры подавления: исключения из университетов, дисциплинарные запреты, разгоны собраний и митингов полицией, сопровождавшиеся арестами, чем дальше, тем больше убеждали часть молодых радикалов (в том числе студентов) в справедливости леворадикальных идей о необходимости уничтожения всей капиталистической системы. А власти воспринимали все, даже относительно мирные инициативы пацифистов, противников атомного вооружения, экологистов и борцов за права меньшинств как «коммунистическую» угрозу – и поступали с ней соответствующе жестоко, отталкивая молодежь все дальше в радикализм.

Этот процесс выдавливания внепарламентской молодежной оппозиции с политического поля происходил почти во всех западных странах: Франции, Италии, Испании, Португалии и США. Но наиболее показательным он был в Германии.

Западная Германия 1960-х гг. – не благополучное демократическое «социальное» государство. ФРГ в то время – страна, в которой нацизм и нацисты еще не ушли в прошлое, оппозиция фактически отсутствует, а вся власть поделена внутри «олигархии партий». Под давлением сторонников ХДС (Аденауэр прямо заявлял, что социал-демократы представляют опасность для государства), отступая перед травлей желтой прессы концерна Шпрингера, СДПГ все больше превращалась в формальную «оппозицию ее величества». Всего три партии – две основных и небольшая Свободная демократическая – разыгрывали каждый раз между собой парламентские выборы, при том, что большая часть прессы находилась в руках «черных» – ХДС/ХСС. Выдвижение кандидатов проходило под полным контролем партийной верхушки, несогласие с которой приводило к исключению «бунтарей». В политике активную роль играли бывшие высокопоставленные нацисты: советником канцлера Аденауэра был Ханс Глобке – один из разработчиков «расовых законов», канцлер времен «большой коалиции» Курт Кизингер при Гитлере работал в ведомстве радиопропаганды министерства иностранных дел, видные нацисты занимали посты в системе юстиции, армии, промышленности. На свет появилась Внепарламентская оппозиция (ВПО), которая выступала против попыток введения чрезвычайного законодательства в Германии, фактически отменяющего демократические права, против участия бундесвера во Вьетнамской войне, против американских баз на германской территории, против участия (нео)фашистов в политике – и за соблюдение Конституции ФРГ. Кстати, в 1968–1969 г. именно Внепарламентская оппозиция вместе с немецкой интеллигенцией организацией массовых протестов сорвала попытку неофашистов из Национал-демократической партии стать парламентской силой и присоединиться в качестве правого крыла к ХДС/ХCC. А впоследствии именно деятельность германской протестной молодежи и интеллигенции заставила отказаться от попыток реабилитации нацизма и побудила германское общество мучительно размышлять о проблеме виновности немцев за преступления «третьего рейха» [Kyonig, 2012: 29].

Ядром Внепарламентской оппозиции был Социалистический союз немецких студентов (СДС) и его печатный орган – журнал «Конкрет». Однако, несмотря на активность своих действий, молодежь из ВПО не воспринималась всерьез ни властями, ни «официальной» оппозицией в лице СДПГ, более того, радикализирующийся СДС уже в 1960 г. был выведен из СДПГ (а «Конкрет» лишился поддержки партии еще годом раньше!) – социалисты попросту испугались слишком решительных молодых союзников. Точно также от них дистанцировалась компартия – к СССР молодежь относилась критически, контролировать СДС из Москвы не могли и, соответственно, воспринимали его скорее как угрозу. Газеты концерна Шпрингера, поддерживающие ХДС, травили ВПО в лучших традициях нацистской пропаганды, и закончилось это тем, что в 1968 г. вдохновленный этой пропагандой неофашист тяжело ранил лидера СДС и ВПО Руди Дучке. Полиция боролась с акциями левых гораздо жестче, чем с неофашистскими (в 1967 году при разгоне демонстрации был убит полицией выстрелом в спину случайно оказавшийся на ней студент-католик Бенно Оннезорг) [Tarasov, 2003].

Эти выстрелы были восприняты радикальной молодежью не как случайность, а как закономерное продолжение полицейского произвола и клеветы. В ответ на выступления студентов и Внепарламентской оппозиции против войны во Вьетнаме, против нацистов в руководстве государства, против чрезвычайных законов, против ядерного вооружения – полицейское насилие все возрастало, пресса концерна Шпрингера развязывала самую настоящую травлю против антифашистов. В демократической с виду – но не по содержанию – Западной Германии Внепарламентской оппозиции не нашлось места, политическое поле было уже поделено, а большинство населения не боялось «потерять политическую свободу, но зато опасалось снижения жизненного уровня и потери работы» [Jaspers, 1969: 186]. Радикальная молодежь, стремящаяся к демократии, в конце 60-х увидела, что несмотря на наличие формальных институтов демократии, эти институты не работают.

В итоге, многие молодые защитники германской Конституции пришли к выводу, что она представляет собой фикцию, что фашизм уже почти вновь пришел к власти в Германии – и необходимо «выманить фашизм наружу», заставить фашистское государство проявить свою сущность – с помощью вооруженной борьбы. Вскоре на свет появилась леворадикальная террористическая организация Фракция Красной Армии (Rote Armee Fraktion – РАФ).

Карл Ясперс – гуманист, представитель религиозной версии экзистенциализма написал в 1965 г. книгу с жесткой критикой аденауэровской Германии, а на следующий год в ответе своим противникам еще более ужесточил позицию. Статьи одного из лидеров РАФ, ведущей журналистки «Конкрета» Ульрики Майнхоф из изданного в России сборника «От протеста к сопротивлению» [Meinhof, 2004] во многом буквально повторяют тезисы книги Ясперса «Куда движется Федеративная республика?» [Jaspers, 1969]. В 1966 г. позиция пожилого консервативного философа Ясперса отличается от взглядов молодой журналистки Майнхоф, во-первых, большей систематичностью, а во-вторых, как ни странно, большей радикальностью. Характеризуя ситуацию в ФРГ, он пишет:

«Если ликвидируется республиканский путь самоубеждения и развития событий в результате бесед и споров между силами, борющимися легальными методами, если политика в полном смысле слова прекращается, то остается самоотречение или гражданская война. <…> Народ, который в таком случае не предпочтет гражданскую войну отсутствию свободы, не является свободным народом» [Jaspers, 1969: 43].

Генрих Бёлль, известнейший немецкий писатель, вступавшийся за преследуемых в СССР диссидентов, пропагандировавший европейской аудитории тексты Копелева и Солженицына, в разгар деятельности РАФ – в 1977 г. – заявляет о необходимости включения в школьную программу пьесы Майнхоф «Бамбула», которая была завершена незадолго до перехода ее автора на нелегальное положение, а также об обязательности изучения всего ее печатного наследия дорафовского периода [Бёлль, 1996: 561]. Очевидно, Бёлля – а также Гюнтера Грасса, Зигфрида Ленца и многих других немецких писателей, защищавших права арестованных рафовцев – трудно обвинить в кровожадности или безнравственности. Германская интеллигенция понимала, что, во-первых, леворадикальный терроризм – это прямое следствие выбрасывания за пределы политической системы радикальной оппозиции, отказ считаться с ней в легальном политическом пространстве, а во-вторых, борьба с ним ведется совершенно неправовыми и антидемократическими методами, заставляющими вспомнить о фашистских режимах.

РАФ – только самая известная из леворадикальных террористических организаций. В одной Германии также еще существовали «Движение 2 июня», «Тупамарос Западного Берлина», «Революционные ячейки» и т. д. Вслед за РАФ по степени известности идут итальянские «Красные бригады». Во Франции в конце 70-х – первой половине 80-х действовала организация «Аксьон Директ», а в Бельгии – «Сражающиеся коммунистические ячейки», леворадикальная вооруженная группа была даже в мирной Дании. И несмотря на все различия в идеологии и практике сам факт появления этих организаций был симптоматичен. Деятельность их остановилась только во второй половине 80-х, но последнее поколение РАФ прекратило вооруженную борьбу только в 1994 г.

Вслед за внесистемной молодежью и в Германии, и во Франции, и в Италии, и в США поднимается рабочее движение. Легальные профсоюзы и рабочее движение в целом, присоединившись к студенческому движению, поняли, что могут требовать гораздо больше, чем раньше. И власти пошли на уступки профсоюзам: повышалась заработная плата, улучшались условия труда, но как только уступки были сделаны, рабочее движение оставило радикалов без поддержки. Тем не менее, под воздействием студенческого движения часть рабочих также оказалась во внесистемной оппозиции. Во Франции в мае 1968 г. возникли «комитеты самоуправления» и «комитеты действия», ставшие вместе со студенческими ассамблеями центрами сопротивления. В отличие от официальных профсоюзов эти органы были органами прямой, а не представительной демократии. Но после спада забастовочной волны они легко были ликвидированы полицией.

В Италии с ее синдикалистскими традициями внесистемная оппозиция оказалась гораздо в большей степени связана с рабочим движением. Вслед за студенческими выступлениями именно в Италии произошли самые мощные рабочие выступления. «Жаркая осень» 1969 г. напоминала знаменитое «красное двухлетие» 1918–1920 г., когда Италия стояла на грани революции. На заводах возникали фабрично-заводские советы (ФЗС) – органы рабочего самоуправления, основу которых состояли ассамблеи – собрания рабочих одного предприятия или цеха. Ассамблеи выбирали делегатов, которым принадлежало право вето по любым вопросам, затрагивающим деятельность рабочих. Ассамблеи через делегатов должны были контролировать деятельность хозяев предприятия и дирекции. Разумеется, итальянские предприниматели и власти боролись с системой советов, но ни аресты, ни уголовные дела (в 1970 г. – более 10 тыс. дел против рабочих делегатов) не дали эффекта.

В Италии сказалась еще одна особенность: Итальянская коммунистическая партия была самой самостоятельной по отношению к Москве из западных компартий, опиралась на мощную теоретическую традицию (прежде всего работы Антонио Грамши) и готова была вступать в контакты с внесистемной оппозицией. В результате забастовочной деятельности в 1970 г. был принят закон о рабочем контроле, а в 1972–1973 гг. коллективные договоры рабочих с предпринимателями фактически закрепили права ФЗС. Но затем чем дальше, тем больше ФЗС встраивались в систему в качестве низовых организаций профсоюзов, что, с одной стороны, обеспечило итальянским рабочим резкое улучшение условий труда, а с другой – заставило перейти от захватов предприятий к традиционным формам борьбы [Drabkin, 1994: 83–93].

Особенности рабочего движения в Италии диктовали и особенности террористической организации «Красных бригад». «Красные бригады» первые годы деятельности осуществляли террор против начальников заводской администрации, управляющих, руководителей предприятий – тех, кто агрессивно мешал развитию ассамблей и рабочего контроля (одна из первых акций «Красных бригад» – взрыв на заводе «Пирелли» в 1970 г.). Этим же объясняется факт массовой поддержки «Красных бригад» – по оценкам в их деятельности принимало участие более 25 тыс. человек (для сравнения – в случае РАФ счет идет на десятки участников и сотни вовлеченных).

Во Франции в период возникновения «Аксьон директ» (АД) предпринимались жестокие антииммигрантские меры, призванные отнюдь не прекратить миграцию, а лишь держать мигрантов в неполноправном положении как дешевую рабочую силу. Франция ведет активную и агрессивную неоколониальную политику, особенно в Африке (вторжение в Чад в 1983 г. – отнюдь не единственный пример) и, наконец, поддерживает остальные страны НАТО и США в холодной войне. Многие создатели АД в 1970-е годы активно участвовали в борьбе с режимом Франко в Испании, который, в отличие от часто повторяемых штампов, в конце своего существования отличался по-прежнему крайней жестокостью к оппозиции [Pozharskaya, 2010: 336, 342]. Один из ближайших друзей лидера АД Жан-Марка Руйяна Сальвадор Пуч Антик был арестован и жестоко казнен в испанской тюрьме (его судьбе посвящен известный фильм М. Уэрги «Сальвадор»). Именно опыт подпольной вооруженной борьбы с фашизмом подготовил участников АД к борьбе с французским правительством, в деятельности которого они также увидели скрытый фашизм по отношению к колониям, мигрантам и рабочим. Самая известная жертва «Аксьон Директ» – это Жорж Бесс, генеральный директор «Рено», инициатор массовых увольнений (более 21000 уволенных, сокращений зарплат и репрессии против рабочих). Всего с 1979 по 1987 год было проведено более 100 различных операций, численность организации составляла несколько сот человек. Среди акций АД – саботаж на производстве военной продукции, экспортируемой для колониальных войн против населения стран «третьего мира» [Tkachev, 2013].

Ультрадикалам не удалось создать единого антиимпериалистического фронта. Поднять массовое движение рабочих и мигрантов в Европе против неолиберальных реформ тоже не получилось. Руйян писал:

«С выдвинутым нами лозунгом “вернем войну сюда!” пролетарии “третьего мира” должны были убедиться в том, что в метрополиях существуют не только откормленные «левые» и бесчувственные, беспомощные перед лицом массовой бойни люди, поставки тонн оружия и поддержка разрушительных войн. <…> Вот это и есть самое существенное, и именно это нужно показать миру» [Tkachev, 2013].

В этом смысле деятельность леворадикальных групп, занимавшихся «городской герильей» отчасти можно считать успешной. Но они не сумели и не могли получить массовой базы. Одной из причин стала начавшаяся в 1970-е гг. деиндустриализация Запада – перевод промышленного производства в «третий мир», который некоторые модные и малограмотные политологи приняли за появление «постиндустриального общества». Численность рабочего класса в Европе стала резко сокращаться, но зато расти в «третьем мире». И часть европейских ультрарадикалов это заметили, проанализировали, и выбрали своей главной целью именно поддержку революционного движения в «третьем мире». Европейский рабочий класс был признан ими не просто обуржуазившимся, но и получающим определенные выгоды от эксплуатации стран периферии. Датская группа «Блекингегаде» («банда с улицы Блекингегаде», как ее называла пресса) организовала целый ряд ограблений с целью помощи медикаментами и одеждой национально-освободительным движениям в Африке и Азии – в Зимбабве, Мозамбике, Палестине [Дергунов, 2019: С. 242–245; Kuhn, 2014: 21–91)]. Также ее участники занимались тщательным анализом изменений в современной капиталистической системе. Они считали что «по существу единственным способом участия в борьбе за социализм для жителей империалистических стран является материальная поддержка национально-освободительных движений в “третьем мире” [Дергунов, 2019. С. 245]. Лидеры группы уже в 90-е годы, находясь в заключении, заявляли:

«Я против того, чтобы нас изображали “революционными романтиками”. Настоящими романтиками были те, кто ожидал восстания рабочих масс в империалистических странах». И хотя в работе Лауэсена сохраняется своеобразное влияние евромаоизма, в целом его анализ причин консервативности европейского рабочего класса и современных экономических процессов следует признать совершенно справедливым.

Левый ультрарадикализм 1970-1980-х годов стал следствием слабости массового левого движения, осознанием деградации просоветских массовых компартий, борьбой против инкорпорирования в капиталистическую систему ценой отказа не только от коммунистической идеологии, но и от самой этики протестного движения. Участники европейской городской герильи осознавали себя перед выбором: встраиваться в капиталистическую систему, уходить в сектантские микроорганизации – либо все-таки бороться. Их вдохновлял уже не столько исторические примеры борьбы в Европе, сколько борьба в «третьем мире», которую они и попытались перенести в «первый», в Европу и США.».

Политический террор, если он не является частью мощного политического движения, неизбежно заставляет участников групп самоизолироваться, догматизироваться, изначальная цель постепенно начинает утрачиваться. Наиболее храбрые, преданные, самоотверженные участники террористических групп гибнут в первую очередь. Этот фактор осознавали еще народовольцы, это стало одной из причин поражения партии эсеров после Февральской революции – лидеров уровня тех, кто погиб в терроре, им просто не хватило для консолидации партии и удержания власти в 1917 г. В этом смысле традиционная социал-демократическая критика индивидуального террора оказалась в основном справедливой и для 70-х – 80-х годов. Но участники европейской городской герильи не могли смириться ни с отчуждением при капитализме, ни с чудовищной эксплуатацией стран периферии, ни с поражением левых – и потому выбирали борьбу.

* * *

Известный российский левый политолог Александр Тарасов перед предыдущим юбилеем «красного мая» 1968 г. писал:

«Основное содержание нового мифа уже понятно: 68-й – это, дескать, “победившая революция”, “изменившая лицо капитализма”, сделавшая его предельно свободным, предельно демократическим, предельно толерантным, обращенным лицом к нуждам всего населения, включая молодежь, женщин, меньшинства» [Tarasov, 2008].

Этот миф призван как-то завуалировать факт: движение 1968 г. в целом потерпело неудачу. Революция не произошла, Система победила, капитализм изменился, но это эти изменения оказались косметическими. Политическое поражение привело не только к политической стагнации и деградации большей части левых движений. В области теории поражение оказалось еще более ощутимым. Мыслители-структуралисты, угнетенные поражением революции, увидели причину этого поражения, источник победы власти в самом языке ― и капитулировали политически и теоретически. Этот вывод, ставший пессимистическим итогом «революции-1968», буквально парализовал социальную философию вплоть до конца ХХ века и в значительной степени подорвал организационные и мобилизационные возможности левого движения.

Венгерский историк Тамаш Краус писал:

«Неолиберальный поворот был украшен такими перьями из наследия 1968 года, как антирасизм, мультикультурализм, защита прав меньшинств, защита прав человека, хотя при этом у общества были отняты возможности самообороны, 68-й год и кейнсианские идеи были преданы забвению, и логика капитала вызвала к жизни антисоциальную систему свободного рынка, которая превознесла до небес социальное неравенство. <…> Таким образом, в действительности капитал и его институты извлекли прибыль из антигосударственных устремлений 1968 года, <…> цель заключалась в том, чтобы урезать или полностью ликвидировать не само государство, а только его общественные функции, его учреждения и меры в сфере социального благоденствия» [Krausz, 2009].

Левое движение уступило и политическую инициативу, и интеллектуальную гегемонию – и это при том, что в академических кругах левых оказалось едва ли не большинство.

Торжество идеологов и практиков неолиберализма, ставшее очевидным после краха СССР, казалось, похоронило перспективы левого движения и, тем более, внесистемного движения. Даже теоретического аппарата, чтобы полноценно осмыслить падение СССР, у большинства европейских левых не оказалось. Фрэнсис Фукуяма в 1989 году (как Дж. Белл тридцатью годами раньше) объявил о «конце истории» и победе либеральной системы. Вроде бы внесистемные элементы оказались поглощены и переварены Системой, но 1 января 1994 г., когда вступил в силу Договор о Североамериканской зоне свободной торговли (НАФТА) на юге Мексики, в штате Чьяпас, началось вооруженное восстание, поднятое Сапатистской армией национального освобождения (САНО). Летом 1996 года в Чьяпасе состоялась первая всемирная встреча против «глобализации», положившая начало «антиглобалистскому движению» [Subcomandante Marcos, 2002: 8-11, 125–130]. Дальнейшее известно: появление социальных форумов, развитие антиглобалисткого движения среди молодежи из «среднего класса» в развитых странах, сражения антиглобалистов с полицией в Сиэтле, Генуе, Праге, Гетеборге, появление социальных форумов. Но, как было сказано выше, поскольку это движение так и не поставило вопроса о власти и об изменении системы собственности, его ожидал бесславный закат. Неолиберальная идеология и практика вновь победила, а альтернативой ей, в условиях слабости левых, все чаще оказывается разные варианты правого национализма, что вновь подтвердили результаты выборов в Европарламент в мае 2019 г. И если правые усилились на этих выборах меньше, чем ожидалось многими аналитиками, то левые, особенно центристские левые, в очередной раз потеряли голоса, а вся политическая картина показывает стагнацию и отсутствие реальных альтернатив неолиберальной практике при очевидной идеологической размытости большей части политических сил [Smith, 2019].

Попытки сохранить радикальную направленность теории (понимая радикализм в соответствии с известной фразой Маркса ― «Быть радикальным – значит понять вещь в её корне») предприняли, с одной стороны, ряд «старых левых», продолжателей традиций традиционного марксизма первой половины ХХ века – например, экономисты, группировавшиеся вокруг журнала “Monthly Review”, Пол Баран и Пол Суизи, и их последователи, которые тщательнейшим образом рассмотрели процессы накопления капитала в современном глобализированном капитализме, венгерский марксист, ученик Дерьдя Лукача Иштван Мессарош, теоретики «периферийного капитализма» С. Амин, Т. Дус Сантус, Дж. Арриги и др. И, как ни странно, их выводы о функционировании современного монополистического капитализма во многом совпали с выводами, которые в процессе своей ультрарадикальной политической деятельности и в последующем ее анализе в тюрьмах сделали участники РАФ [Oni xotyat nas slomit', 2003], «Аксьон директ», датской «Блекингегаде». И те, и другие двигались к новым подходам в области классовой теории, анализируя мировое разделение труда и формирование нового класса трудящихся на «глобальном Юге». Ни те, ни другие не получили массовой поддержки среди левых, и пока все еще остаются маргиналами и в политическом движении, и в научно-теоретических дискуссиях. Но с учетом того теоретического тупика, в котором находятся и традиционные социал-демократические партии, и более радикальные левые, и в связи с тем, что идеология свободного рынка продолжает дискредитировать себя все больше и больше, а ее критика становится общим местом, можно с определенной долей уверенности прогнозировать, что эта традиция будет востребована в самое ближайшее время. Хотя в Европе, пожалуй, в последнюю очередь.

В «третьем мире» события 1968 года не были ни началом, ни концом революционного подъема, который начался с 1950-х годов и вписывается в промежуток между Кубинской (1959) и Никарагуанской (1979) революциями. Там были другие этапы борьбы, другие герои и лидеры, которые подчас больше влияли на европейских левых, чем наоборот. Там, в «третьем мире», действовали массовые движения, массовая борьба против местных диктатур и западного неоколониализма, в которой погибли десятки тысяч. И один из уроков наследия 1968 года, усвоенный упомянутыми выше мыслителями и революционерами, заключается в том, что Запад окончательно перестал быть источником и центром антикапиталистической борьбы. Уже цитировавшийся Торкил Лауэсен, отмечает, что трудящиеся глобального Севера (Европа и США) могут принять участие в этой борьбе, но гегемония будет принадлежать тем 1,5 миллиардам пролетариев (80 % рабочего класса мира), что сконцентрированы на глобальном Юге, прежде всего в Китае и Индии [Lauesen, 2018]. С этим прогнозом сейчас трудно спорить, хотя упорные попытки не замечать «третий мир» среди левых авторов продолжаются и поныне [Kagarlitsky, 2017].

Еще задолго до бурных событий XX века Александр Герцен поставил диагноз: «Консерватизм, не имеющий иной цели, кроме сохранения устаревшего status quo, так же разрушителен, как и революция. Он уничтожает старый порядок не жарким огнем гнева, а на медленном огне маразма» [Herzen, 1956: 505]. Известный исследователь американского анархизма и африканских культур Николай Сосновский высказался проще: «Система без антисистемных элементов впадает в идиотизм» [Sosnovskij, 1996]. Так как большая часть наследия 1968-го года оказалась частью этой системы, нового подъема внесистемной левой оппозиции стоит ожидать хотя бы потому, что основные проблемы, которые пытались решать участники движений 1968 г. и леворадикальных групп 1970-х – 1980-х гг., не исчезли. Несмотря на период слабости и организационной и идеологической деградации, левое движение способно возродиться и вновь выступить против капитализма, стремительно теряющего «человеческое лицо». Эффект косметической (читай: идеологической) операции, которую западный капитализм проделал над собой после 1968 г., заканчивается. Поэтому опыт – в том числе негативный – поколения-1968 не может остаться невостребованным. Какой будет этот новый этап подъема левого движения и какую роль в нем будут играть страны постсоветского пространства, пока предположить крайне трудно, но одно представляется несомненным: главный импульс этого нового подъема будет исходить не из Европы.

Автор благодарен Александру Николаевичу Тарасову и Павлу Ткачеву, в свое время познакомившим его с малоизвестными аспектами истории западного левого радикализма 1960-1980-х годов, а также Мирону Третьякову за советы в процессе подготовки статьи.

Литература

1. Baran P. (1961) The Commitment of the Intellectual [online] Available at: https://monthlyreview.org/1961/05/01/the-commitment-of-the-intellectual/ [Accessed 15 Jul. 2019]

2. Böll Н. (1996) Chto hochet Ul'rika Majnhof – pomilovaniya ili garantij bezopasnosti. In: Böll Н. Collected works, T.5. Moscow: Hudozhestvennaya literatura, pp. 448–457.

3. Debord G. (1990) Comments on the Society of the Spectacle. London, New York: Verso.

4. Dergunov Yu.V. (2018) Prospects for Anti-Capitalism in a Divided World. Book Review: Lauesen T. (2018) The Global Perspective. Reflections on Imperialism and Resistance, Montreal: Kersplebedeb. Sociology of Power, 30 (4): pp. 242–256.

5. Dmitriev A.N. (2004) Marksizm bez proletariata. Georg Lukach i rannyaya Frankfurtskaya shkola [Marxism without the proletariat. György Lukács and the early Frankfurt School]. Saint Petersburg: European University at Saint Petersburg.

6. Drabkin Y.S. (ed.) (1994) Social'nye dvizheniya na Zapade v 70-e i 80-e gg. XX veka. Moscow: Institute of World History.

7. Harvey D. (2007) A Brief History of Neoliberalism. Oxford University Press.

8. Herzen A.I. (1956) O razvitii revolyucionnyh idej v Rossii. In: Herzen A.I. Sochineniya, T.3. Moscow: GIHL, pp. 379–513.

9. Hobsbawm E. (1995) Age of Extrimes. The Short Twentieth Century 1914–1991. London, Abacus.

10. Hobsbawm E. (2007) Revolutionaries. London: Abacus.

11. Hobsbawm E. (2017) Fracted Times. Culture and Society in the Twentieth Century. Mosсow: AST.

12. Jameson F. (2008) The Ideologies of Theory. London, New York: Verso.

13. Jaspers K. (1969) Kuda dvizhetsya FRG? Moscow: Mezhdunarodny`e otnosheniya.

14. Kagarlitsky B. (2017) Between Class and Discourse. How Left Intellectuals Serve Capitalism. Moscow: HSE Publishing House.

15. Krausz T. 1968 – mnogoobrazie istoricheskogo naslediya. Vostochnoevropejskij «sluchaj» [online] Available at: https://scepsis.net/library/id_2357.html [Accessed 15 Jul. 2019]

16. Kuhn G. (ed.) (2014) Turning Money into Rebellion: The Unlikely Story of Denmark’s Revolutionary Bank Robbers. Edited and translated by Gabriel Kuhn. Montreal, Kersplebedeb.

17. Kyonig H. (2012) Budushchee proshlogo. Nacional-socializm v politicheskom soznanii FRG. Moscow: ROSSPEN.

18. Laclau E, Mouffe C. (1985) Hegemony and socialist strategy: towards a radical democratic politics. London: Verso.

19. Lauesen T. (2018) The Global Perspective. Reflections on Imperialism and Resistance, Montreal: Kersplebedeb.

20. Lindsay J.A., Boghossian P., Pluckrose H. (2018) Academic Grievance Studies and the Corruption of Scholarship, October 2, 2018 [online] Available at: https://areomagazine.com/2018/10/02/academic-grievance-studies-and-the-corruption-of-scholarship/ [Accessed 15 Jul. 2019]

21. Lyotard J.-F. (1984) The Postmodern Condition: A Report on Knowledge. Minneapolis: University of Minnesota Press.

22. Mann M. (2012) The Sources of Social Power: Volume 4, Globalizations, 1945–2011, Cambridge University Press.

23. Marcuse H. (2007) One-Dimensional Man. London, New York: Routledge Classics.

24. Marighella С. (2002) Mini manual of the Urban Guerrilla [online] Available at: https://www.marxists.org/archive/marighella-carlos/1969/06/minimanual-urban-guerrilla/index.htm [Accessed 15 Jul. 2019]

25. Meinhof U. (2004) Ot protesta k soprotivleniyu. Moscow: Gileja.

26. Oni xotyat nas slomit'. Beseda s politzaklyuchennymi – bojczami RAF [They want to break us. Conversation with political prisoners – activists of the RAF]. № 1, 2003. pp. 24–38.

27. Pozharskaya S.P. (2010) Francisko Franko i ego vremya [The Times of Francisco Franco]. Moscow: OLMA Media Group.

28. Rouillan J.-M. (2013) Nashe delo protiv ix del [online] Available at: https://scepsis.net/library/id_3365.html [Accessed 15 Jul. 2019]

29. Smith A. (2019) European Parliament elections: 5 takeaways from the results. NBCnews, 27.05.2019 [online] Available at:

https://www.nbcnews.com/news/world/european-parliament-elections-5-takeaways-results-n1010491 [Accessed 15 Jul. 2019] 30. Sokal A., Bricmont J. (2003) Intellectual Impostures. Postmodern philosophers’ abuse of science. London, Profile Books.

31. Sosnovskij N. (1996) Prognoz pogody na zavtra i vchera [online] Available at: http://margenta.ru/Zabriski-Rider/stati-nikolaya-sosnovskogo-iz-raznih-nomerov-ZR/prognoz-pogodi-na-zavtra-i-vchera/ [Accessed 15 Jul. 2019]

32. Subcomandante Marcos (2002) Another Revolution. Moscow: Gileja.

33. Tarasov A.N. (2003) Partizanskaya vojna na beregax Rejna // № 1. 2003. P. 9–23.

34. Tarasov A.N. (2008) 1968 god v svete nashego opy`ta [online] Available at: http://scepsis.net/library/id_2274.html [Accessed 15 Jul. 2019]

35. Tarasov A.N. (2008a) Afiny: Evropejskij antiglobalizm v tupike // Scepsis, #5, 2008, pp. 23–31.

36. Tkachev P. (2013) Action directe: zamalchivaemyj opyt polnomasshtabnoj gorodskoj geril'i [online] Available at: https://scepsis.net/library/id_3366.html [Accessed 15 Jul. 2019]

37. Vaneigem R. (2001) The Revolution of Everyday Life. London, Rebel Press.

38. Wallerstein I. (1996) Historical Capitalism with Capitalist Civilization. London, New York, Verso.

39. Zizek S. (2008) The Sublime Object of Ideology. London, New York, Verso

РАФ и другие: ультралевые в послевоенной ФРГ

Илья Полонский

С 1960-х гг. Федеративная Республика Германия считается государством с одним из наиболее многочисленных и активных леворадикальных движений в Европе. Начало 1960-х годов отметилось бурными студенческими волнениями, сотрясавшими всю Западную Европу. ФРГ не стала исключением – здесь на улицы выходили многотысячные демонстрации студенческой молодежи, тон на которых задавали ораторы и пропагандисты ультралевых группировок.

На основе «новых левых» 1960-х гг. сформировалось знаменитое автономное движение. Еще в 1980-е годы социологи и политологи рассуждали о постепенном закате немецких леваков, но через 10 лет им пришлось изменить свои взгляды на политическую ситуацию в стране. Начиная с середины 1990-х в ФРГ наблюдается относительный подъем леворадикального движения. В основе этого подъема, безусловно, лежит целый ряд факторов социально-экономического характера.

Первый фактор – последствия воссоединения с ГДР. Жители последней в материальном отношении были обеспечены гораздо хуже, чем их соотечественники из Западной Германии, вдобавок на востоке гораздо сильнее оказалась безработица. Это привело к внутренней миграции из экс-ГДР в западную половину страны.

Во-вторых, очень актуальна проблема миграции и ее последствий для немецкого общества. Сейчас в ФРГ проживает несколько миллионов эмигрантов из Турции – турок и курдов, причем многие из них принадлежат к турецким или курдским леворадикальным организациям. В Германии находятся крупнейшие в Европе представительства турецких и курдских леворадикальных групп, в том числе и вооруженных организаций Курдской рабочей партии и Турецкой марксистско-ленинской партии.

Еще одной причиной, вызвавшей рост леворадикальных настроений среди собственно западногерманской молодежи, стало усиление политических позиций ультраправых партий. Рост влияния националистов вызывает ответную реакцию со стороны той части немецкого политического спектра, которая ориентирована на леворадикальные идеи, представляющие в настоящее время скорее своеобразную хард-вариацию либеральной идеологии: антифашизм, интернационализм и толерантность, гуманизм, экологизм, поддержка сексуальных и национальных меньшинств.

Рассматривая социальный состав немецких ультралевых, можно прийти примерно к тому же выводу, к которому в свое время пришел известный социолог Франкфуртской школы Герберт Маркузе – в условиях современного общества ведущее место в революционной борьбе займет не пролетариат, а т. н. «аутсайдеры», к которым он относил как молодую интеллигенцию и студенчество, так и деклассированные элементы, иностранных эмигрантов, национальные и сексуальные меньшинства. Кроме студенческой молодежи и радикальных интеллигентов, в рядах немецких левых немалую долю составляют безработные молодые люди, как правило, выходцы из восточногерманских федеральных земель.

Доля турецких, курдских или арабских эмигрантов в собственно немецких ультралевых группах невелика, поскольку последние имеют свои многочисленные организации, также действующие на территории Федеративной Республики. Что касается «центров» леворадикального движения, то к таким традиционно относят Берлин (в особенности ту его часть, которая раньше именовалась Западным Берлином), Франкфурт-на-Майне, Мюнхен.

Буйные студенты и городские партизаны

Непосредственным предшественником современного немецкого леворадикального движения можно считать движение «новых левых», получившее широкую известность в связи с массовыми студенческими волнениями в Европе в конце 60-х годов (пик пришелся на 1967-68) и последовавшей за ними волне городского терроризма немногочисленных ультралевых групп.

Появление движения «новых левых» приходится на конец 1950-х – начало 60-х годов, когда в среде студенческой молодежи получили широкую известность теории Франкфуртской школы, философа-экзистенциалиста Ж.П.Сартра и американского «критического социолога» Ч.Р.Миллса. Просоветские компартии обвинялись новыми левыми в оппортунизме и предательстве коммунистических идеалов, поэтому вскоре символами движения стали Троцкий и Мао Цзэдун. Параллельно возник интерес и к подзабытым работам Прудона, Бакунина, Кропоткина и других теоретиков анархизма. Леворадикальные идеи получили особое распространение в университетских центрах.

Крупнейшей организацией леворадикальной студенческой молодежи ФРГ в 1960-х стал Социалистический союз немецких студентов (СДС). Первоначально СДС существовал как молодежная (студенческая) организация при Социал-демократической партии Германии. Однако в 196 °CДС был исключен из партии и фактически перешел на позиции «нового левого» движения. Это «полевение» во многом было вызвано и деятельностью леворадикального журнала «Конкрет», издававшегося Клаусом Райнером Реллем и его супругой Ульрикой Майнхоф. Руководство деятельностью СДС осуществляли Руди Дучке, Берндт Рабель и Юрген Краль. Но подлинным лидером Социалистического союза немецких студентов был все же один Руди Дучке (1940–1979). Студент – философ из Свободного университета Западного Берлина, Дучке изучал марксизм и экзистенциализм, а в 1962 г. основал «Подрывное действие» – немецкую секцию Ситуационистского интернационала (французской радикальной художественно-политической организации, созданной философом Ги Дебором и группой его единомышленников). Во время студенческих выступлений Дучке получил всегерманскую и даже всеевропейскую известность как блестящий оратор и организатор.

Вторым после СДС центром западногерманского левого радикализма стало коммунарское движение. В конце 1960-х годов Германию, как и другие западные страны, буквально захлестнул настоящий бум коммун, совпавший с расцветом движения хиппи. Крупнейшие коммуны действовали в Западном Берлине и в Мюнхене. Западноберлинские хиппи создали Коммуну № 1.

Фриц Тойфель и Коммуна № 1

Из Коммуны № 1 берет свое начало практически весь леворадикальный терроризм ФРГ 1970-х годов. Организаторами Коммуны № 1 были деятели контркультуры Фриц Тойфель и Райнер Лангханс, постоянные участники хэппенингов и альтернативных фестивалей. Вопреки расхожему мнению, обитавшие в Коммуне № 1 хиппи питали интерес не только к наркотикам, групповому сексу и рок-концертам, но и к политическим акциям. Впоследствии из Коммуны № 1 вышли «отцы-основатели» Фракции Красной Армии, включая Андреаса Баадера.

Поводом к переходу немецких ультралевых к террористическим действиям стало убийство 2 июня 1967 года на демонстрации против визита иранского шаха 23-летнего студента Бенно Онезорга, вызвавшее бурю возмущения среди радикальной молодежи. А после того, как 12 марта 1968 полицией был убит Карл Кунц, покушавшийся на крупного бизнесмена, новые левые решили от демонстраций перейти к более экстремистским действиям.

2 апреля 1968 года Андреас Баадер, Гудрун Энслин, Торвальд Проль и Хорст Зонляйн взорвали бомбу в одном из магазинов во Франкфурте-на-Майне. Эту дату можно считать началом истории городской партизанской войны, которую немецкие ультралевые развернули против властей ФРГ. В 1970 Баадер, Энслин и примкнувшие к ним адвокат Хорст Малер и журналистка Ульрика Майнхоф создали группу Фракция Красной Армии, ставшую самой известной террористической организацией современной Германии. В идейном отношении РАФ ориентировалась на маоизм и рассматривала свою деятельность как часть всемирной вооруженной борьбы против империализма. Террористическую деятельность РАФ рассматривала как средство пробуждения революционной активности трудящихся масс и ставила конечной целью превращение «революционного ядра» в красную армию и создание красных армий в мировом масштабе.

Идеологической основой деятельности РАФ маоистская концепция о противостоянии мировой деревни (т. е. стран третьего мира и национально-освободительных движений) и мирового города (т. е. капиталистической системы). Несмотря на широкий размах деятельности, численность РАФ не превышала 200–300 человек (в отличии, скажем, от близких по духу итальянских Красных бригад, в которых состояло несколько тысяч радикалов), основную массу составляли либо выходцы из достаточно обеспеченных семей средней и крупной буржуазии, либо деклассированные элементы и богема. Исследователи говорят, по меньшей мере, о «трех поколениях» РАФ. Почти все деятели «первого призыва» были арестованы или погибли еще в 70-х (до наших дней из четверки «исторических лидеров» РАФ дожил только Хорст Малер, который отошел от левого движения и состоит в либеральной Свободно-демократической партии).

Самой громкой операцией РАФ было похищение и убийство видного капиталиста и праворадикального политика Ганса Мартина Шлейера в 1977 году (после убийства Шлейера полиция обратила все свои силы на поимку террористов, но РАФ продолжала будоражить Германию еще 15 лет).

Условно немецкий леворадикальный терроризм можно разделить на два направления – промаоистское, представленное РАФ, и анархистско-коммунарское, представленное целым рядом более мелких левацких группировок. Если в случае РАФ мы наблюдаем более-менее централизованную и оформленную организацию, то анархисты действовали более спонтанно.

На базе западноберлинской Коммуны № 1 Фриц Тойфель основал Движение 2 июня (Д2), ставшее второй по значению после РАФ левотеррористической организацией. В отличии от РАФ, Движение 2 июня ориентировалось на абстрактное противостояние «Системе», обществу потребления, причем в виду того, что основную массу участников группы составляли хиппи и коммунары, ее деятельность часто содержала театрализованные моменты и откровенные издевательства над буржуазным строем (так, во время одного из налетов на банк коммунары кормили заложников кексами, а Фриц Тойфель во время вынесения приговора на суде встал на голову, желая увидеть своих судей вверх ногами). На базе мюнхенской коммуны (т. н. «мюнхенских коммунардов») возник Южный фронт действий, который просуществовал недолго и в 1971 был разгромлен полицией.

В 1970 году в Бидельбергском университете психиатры Вольфганг и Урсула Хубер создали Социалистический коллектив пациентов (СКП), в который вошли как наблюдаемые ими больные, так и студенты-психологи, увлекавшиеся модной в то время антипсихиатрией (рассматривавшей общество как больное, а психопатов как нормальных людей). Но и СКП просуществовал недолго и вскоре был разгромлен органами безопасности, а из его остатков был создан Информационный центр Красного народного университета, продолживший террористическую деятельность.

В 1973 году в той же коммунарско-анархистской среде возникли Революционные ячейки (RZ), лидерами которых были Иоханнес Вайнрих и Вильфрид Безе. Деятельность Революционных ячеек тесно переплеталась с деятельностью международного террориста Ильича Рамиреса Санчеса (Карлоса Шакала), так совместно с Карлосом RZ провели захват в заложники министров стран-участниц ОПЕК в 1974 году. Основную массу участников RZ составили активисты «Роте Хильфе» (Красная Помощь) и «Шварце Хильфе» (Черная Помощь) – организаций, созданных для помощи политзаключенным коммунистам и анархистам. Волна террора, достигшая пика в середине 1970-х, в 1980-е пошла на убыль и, хотя, террористические действия левацких групп не прекращаются и по сей день, их размах уже не сравнить с 1970-ми гг.

Практически одновременно с небольшими террористическими организациями в ФРГ возникло многочисленное альтернативное движение сквоттеров. Как и террористические организации, движение сквоттеров зародилось в Западном Берлине среди студенчества, хиппи и эмигрантов из Турции. Цены на жилье в Берлине были крайне высокими и далеко не каждый студент, не говоря уже об эмигрантах, мог обеспечить себя квартирой. Более 50 тысяч берлинцев в 1973 году жили под открытым небом. Жилищная проблема привела к появлению целого движения, ориентированного на занятие пустующих строений и организацию в них своих коммун – сквотов. По данным МВД ФРГ, к 1980 в Западном Берлине было около 150 тысяч сквоттеров, в том числе около 50 тысяч «нормальных горожан», 40 тысяч хиппи и панков и еще около 50 тысяч турецких эмигрантов.

Начиная с декабря 1980, полиция начала массовый штурм сквотов как в Берлине, так и в других городах Германии. Антисквоттерская позиция власти объяснялась еще и тем, что по данным полиции значительная часть сквоттеров принимала участие в деятельности леворадикальных террористических группировок, а в сквотах скрывались террористы. 13 марта 1981 был назван Черной Пятницей. В этот день по всей стране сквоттеры оказали сопротивление полиции, доходящее до настоящих уличных боев. Таким образом, развитие леворадикального движения в 70-е – 80-е годы проходило по двум направлениям – немногочисленные террористические группировки (ориентированные на маоизм или неоанархизм) и массовые альтернативные движения сквоттеров, автономистов и зеленых левых. Естественно, в этот период существовали и политические организации другого типа, прежде всего троцкистские или анархо-синдикалистские, но их влияние было крайне незначительным. Тем не менее, большинство существующих в настоящее время немецких ультралевых группировок берут начало в «бурных шестидесятых».

В начале 1970-х годов массовое студенческое движение новых левых пошло на убыль. Руди Дучке после покушения, совершенного фанатиком-нацистом, остался парализованным и в 1980 погиб в результате несчастного случая. Второй после Дучке по популярности студенческий лидер Юрген Краль погиб в автокатастрофе. Оставшись без ярких лидеров, студенческое движение заглохло. Часть его участников отошла от политической деятельности вообще, значительная часть перешла в более умеренные организации, прежде всего в социал-демократическую партию и в только образовавшуюся партию зеленых.

Деятельность новых левых начиная с середины 1970-х годов развивается по двум направлениям – коммунарско-альтернативистскому (массовые движения сквоттеров и автономистов) и террористическому. Последнее включило в себя наиболее экстремистски настроенные группы новых левых, вдохновлявшиеся примерами латиноамериканской герильи. В конце 80-х годов волна леворадикального терроризма по сравнению с 70-ми уменьшилась, но взрывы и покушения, ответственность за которые берут на себя левые экстремисты, продолжаются и по сей день.

В 1990-е гг. на территории ФРГ действует, по меньшей мере, 4 крупные организации городских партизан, ориентированные на идеи новых левых и анархизм. Это конгломерат «Антиимпериалистическое сопротивление», «Революционные ячейки», «Комитет» и «Класс против класса». Революционные ячейки (RZ) – пожалуй, старейшая из ныне существующих террористических группировок новых левых. Она была основана в 1973 году при активном участии многих бойцов Движения 2 июня, прежде всего девушек-террористок. Характерной отличительной чертой RZ является подчеркнуто феминистская ориентация – группировка провозглашает своей целью, в том числе и борьбу с империалистическим патриархатом.

В 1994 году ее женская группа, под названием Rote Zora («Рыжая Зора») провела взрыв на судоверфях в Бремене, препятствуя выполнению военного заказа для турецкой армии. Численность RZ в настоящее время колеблется в пределах 40–50 человек, причем две трети боевиков составляют женщины. RZ издает для пропаганды своих взглядов журнал «Роте Зора». Комитет заявил о себе в 1994 взрывом на курорте в Бранденбурге. В 1995 Комитет пытался взорвать строящуюся федеральную тюрьму в Берлине. О своей идейной позиции Комитет говорит как о попытках воздействия на власть для предотвращения конкретных антинародных действий. Класс против класса – западноберлинская группировка, состоящая, прежде всего из активистов автономистского движения. Она специализируется на мелкомасштабных террористических актах, в особенности на поджогах роскошных автомобилей (за одну ночь автономисты из этой группы умудряются уничтожить до 50 автомашин) и уничтожении государственной и частной собственности.

Антиимпериалистическое сопротивление (АС) было создано в 1992 году и представляет собой плохо организованный конгломерат леворадикальных террористических групп, стремящихся выработать общую стратегию форм и методов вооруженной борьбы. Единой точки зрения на характер партизанской борьбы в АС до сих пор не выработано и между образующими движение группами идут постоянные дискуссии по вопросам теории и практики вооруженного сопротивления. Внутри АС можно выделить несколько основных направлений и точек зрения, которых придерживаются те или иные новолевые организации. Первое направление, представленное франкфуртской группой «Никакого согласия», выступает за организационное сплочение боевиков РАФ, участвовавших в герилье в 80-е годы и участие, прежде всего в региональных и антифашистских базовых инициативах. Главной целью борьбы сторонники этого направления считают создание новой революционной контрвласти снизу, которая в конечном счете уничтожит правящий режим. Сторонники другого направления, поддерживаемого Инициативным левым наступлением и группой «Ярама» из Майнца, настаивают на том, что в первую очередь партизанским формированиям следует заняться освобождением находящихся в тюрьмах участников вооруженного сопротивления.

Согласно этой точке зрения, пока хоть один политический заключенный находится в правительственных застенках, главной задачей должна стать борьба за освобождение. Третье направление провозглашает главной целью АС борьбу против империалистического патриархата и угнетения женщин капиталистической системой. Этой точки зрения придерживаются анархо-феминистские Революционные ячейки (RZ), вступившие в Антиимпериалистическое сопротивление в 1995 году. Наконец, в рядах АС действуют группы, ставящие главной целью борьбы противостояние усилению Германии и милитаризации ее внешней политики, а также группы, солидаризующиеся с курдским, турецким и палестинским революционными освободительными движениями.

Последователи Мао и Че Гевары

Говоря о направлениях в леворадикальном движении современной Германии, можно условно разделить их на две группы. Первую группу образуют сторонники революционного марксизма, т. е. маоисты, геваристы и троцкисты. Вторая группа образована приверженцами немарксистских направлений и включает новых левых, автономистов и анархистов. Помимо собственно немецких леворадикальных организаций на территории ФРГ действуют и эмигрантские группировки ультралевой ориентации, в особенности турецкие и курдские.

Первые маоистские группировки появились в ФРГ в начале 60-х годов в результате раскола коммунистического движения на просоветскую (хрущевскую) и прокитайскую линии. Сторонники сближения с Китаем покинули ряды просоветской компартии и основали собственные организации, получавшие финансовую помощь от китайского правительства. В первое время своего существования численность немецких маоистов была невелика, но уже к концу 60-х годов они вышли едва ли не на первое место в леворадикальном движении благодаря распространению среди студенчества идей китайской культурной революции.

Под влиянием маоистских концепций находились идеологи городской герильи, прежде всего активисты Фракции Красной Армии. РАФ восприняло многие идеи маоизма, в частности тезис о том, что «деревня окружает город» (подразумевается, что развитые капиталистические страны окружены странами третьего мира, в которых необходимо разжечь пожар революционной освободительной войны). По данным полицейского ведомства, численность маоистов и сочувствующих движению к середине 70-х годов достигала 15 тысяч, но все они были разобщены и входили в несколько соперничающих организаций, крупнейшими из которых были Коммунистическая партия Германии (марксистско-ленинская), Западногерманский союз коммунистов и Коммунистический студенческий союз Западного Берлина (немало маоистов было и в составе СДС). В настоящее время маоисты по-прежнему составляют крупный отряд леворадикального движения, и красные знамена с изображением Мао Цзэдуна постоянно присутствуют на всех антиглобалистских выступлениях.

Ведущая маоистская организация ФРГ – Марксистско-ленинская партия Германии (МЛПГ). Она была основана на базе маоистского журнала «Красное утро», издававшегося с ноября 1967 года небольшой коммунистической группой. Официальной идеологией МЛПГ провозглашено «учение Маркса-Энгельса-Ленина-Мао». Себя МЛПГ рассматривает как германский отряд мирового антиимпериалистического революционного движения и авангард сопротивления трудящихся. Партия солидаризуется с национально-освободительными движениями стран третьего мира (принимая на вооружение концепцию о революционной роли развивающихся стран и о глобальном противостоянии мировой деревни и мирового города). Своей организационной структурой МЛПГ копирует германскую компартию 30-х годов. При партии создана группа «Красная помощь» для поддержки политических заключенных, сильные женская и молодежная секции, а также боевые отряды красной гвардии. Численность МЛПГ достигает нескольких тысяч человек (приблизительно около 5–6 тысяч).

В отличии от некоторых других маоистских групп, МЛПГ не является террористической организацией и сводит свою деятельность к постоянному участию в демонстрациях и столкновениях с полицией и неонацистскими группировками (МЛПГ выступает одним из организаторов регулярно проводимых в январе каждого года «демонстраций трех Л» в память о Ленине, Либкнехте и Розе Люксембург). В своей политической деятельности партия тесно сотрудничает с другими левацкими объединениями, прежде всего с автономистами, но наиболее тесные связи налажены с промаоистскими коммунистическими организациями эмигрантов.

Турецкая коммунистическая партия марксистско-ленинская (ТКПм-л), в идеологии ориентированная на маоизм, располагает на территории Германии самым крупным и сильным своим филиалом в Европе. ТКПм-л с 1975 года ведет в Турции вооруженную партизанскую войну против правительства. Противостояние турецкого правительства и маоистских партизан распространяется и на те страны, в которых проживает значительное количество эмигрантов из Турции, в том числе и на ФРГ. Неоднократно маоисты захватывали турецкие посольства и фирмы, расположенные в Германии, требуя освобождения политических заключенных у себя на родине или смягчения миграционной политики германских властей. По данным немецкой полиции, среди проживающих в Германии турецких эмигрантов, несколько тысяч являются активными участниками леворадикальных подпольных организаций.

Латиноамериканский опыт сельской и городской партизанской войны оказал огромное влияние на становление немецкого леворадикального движения. Эрнесто Че Гевара, Фидель Кастро, Режи Дебре, Карлос Маригелла и другие герои латиноамериканских революционных движений стали кумирами для нескольких поколений европейских новых левых. В Германии появился целый ряд организаций, прямо провозглашающих свою ориентацию на латиноамериканских герильерос. Так, в 1969 существовала группа «Тупамарос Западного Берлина», образцом для которой были уругвайские тупамарос – городские партизаны. Сейчас к геваристам относится несколько более или менее значительных левацких организаций, предпочитающих в качестве основной формы борьбы городскую партизанскую войну.

Крупнейшей геваристской организацией ФРГ была группировка «Антиимпериалистические ячейки сопротивления имени Нади Зехадах» (АИЗ), основанная в 1994 году и ориентированные на идейный и практический опыт латиноамериканских революционных движений, Фракции Красной Армии и палестинских террористов. Свою деятельность АИЗ рассматривает как протест против милитаризации внешней политики ФРГ, эксплуатации немецкими монополиями трудящихся стран третьего мира и преследования курдских и турецких политических эмигрантов германскими властями. Главной формой деятельности АИЗ, согласно коммюнике организации, является «проведение вооруженных операций против элиты ФРГ по месту жительства и работы».

За период с 1994 по 2000 гг. антиимпериалисты организовали ряд террористических актов, в том числе взрывы в домах федеральных чиновников и у посольства Перу. Со стороны других немецких ультралевых АИЗ подвергается критике за возможность гибели случайных людей, на что идеологи организации отвечают, что «большинство метрополии само решает, состоятся ли подобные акции». Антиимпериалистические ячейки поддерживают тесные связи с Курдской рабочей партией, Перуанской коммунистической партией и палестинскими национально-освободительными организациями.

Гудрун Энслин и Андреас Баадер на суде по делу о поджоге

Первые немецкие троцкистские группы появились еще в 30-е годы и перед войной были практически разгромлены гитлеровским режимом (за исключением тех коммунистов, кто успел эмигрировать в США). Возрождение троцкистского движения в Германии связано с возникшим в конце 60-х годов среди «новой левой» молодежи интереса к произведениям Л.Д.Троцкого. Примерно в середине 60-х и возникли основные троцкистские организации современной Германии. Все они ориентируются на различные, соперничающие между собой троцкистские тенденции. Приоритетными формами деятельности для немецких троцкистов выступают антиглобалистская и антифашистская борьба и агитация среди промышленного пролетариата и студенческой молодежи.

Сторонники полного безвластия

Анархистское движение в Германии имеет давние традиции. До прихода к власти нацистов в стране существовали многочисленные анархистские организации и профсоюзы, ориентированные на синдикализм. В Берлине до 1933 года находилась и штаб-квартира Международной Ассоциации Трудящихся/Анархо-Синдикалистского Интернационала (МАТ/АИТ). Нацистский режим практически уничтожил основную массу немецких анархистов, и вплоть до 60-х годов численность анархистских групп была крайне незначительной. Возрождение анархизма в ФРГ приходится на середину 60-х годов и связано с возникновением у студенческой массы небывалого интереса к леворадикальным политическим учениям, в том числе и к теории безгосударственного социализма.

В результате численность анархистских организаций значительно увеличилась, произошло и своего рода идеологическое и организационное слияние анархистов с более многочисленными, но не обладающими собственной разработанной идеологией новыми левыми. Ведущими направлениями немецкого анархизма остаются анархо-синдикализм (в традиции МАТ/АИТ) и анархо-коммунизм (который практически слился с новыми левыми). На территории Федеративной Республики Германии действует целый ряд анархических группировок, среди которых можно выделить несколько самых многочисленных, активных и влиятельных.

Вьетнам близко, или Партизанская война на берегах Рейна

Александр Тарасов

В 68-м мы поднялись на борьбу за справедливый и гуманный мир, а наши родители почти сплошь были нацистскими преступниками или их пособниками… Наше отношение к людям в этой стране долгое время определялось еще и тем, что мы, живущие в богатых странах, строим свое благополучие на нищете и страданиях «третьего мира»: ради нашего благосостояния бесчисленное множество людей умирает от голода или от вполне излечимых болезней, даже маленькие дети вынуждены работать в условиях жесточайшей эксплуатации, грабежу и разрушению подвергаются целые регионы – и большинству это представляется вполне нормальным.

– Биргит Хогефельд

Об этих людях написаны десятки книг и тысячи статей, сняты фильмы – художественные и документальные. Каждый заметный представитель левого вооруженного подполья в ФРГ удостоен по меньшей мере одной литературной биографии, а о некоторых – таких, как Ульрика Майнхоф, Андреас Баадер, Гудрун Энслин, – написано уже до полудюжины биографических книг. И в этих статьях и книгах часто один миф громоздится на другой, одна легенда борется с другой легендой. А ведь эти люди не были ни самым удачливым, ни самым мощным, ни даже самым толковым левым вооруженным подпольем после II Мировой войны – не только в мире, но даже в Западной Европе. Видимо, было в этих людях что-то, что заставило их друзей и врагов создавать о них легенды.

Городские партизаны в ФРГ: мифы и легенды

Мифы начинаются с названия. В западной прессе (да и у нас) западногерманских городских партизан именуют сплошь и рядом «бандой Баадера-Майнхоф». (Наши молодые журналисты – из числа тех, кто окончил журфак в последние годы и уже успел прославиться своей феноменальной неграмотностью – даже несколько раз писали так: «банда Баадера-Мейнхофа»! Если дело так пойдет и дальше, то молодая поросль нашей журналистики скоро будет писать «Троицкий» вместо «Троцкий» и «Сидора Дункана» вместо «Айседоры Дункан».) На самом деле организация называлась РАФ – «Фракция Красной Армии» («Роте Армее Фракцион»). Такого целенаправленного замалчивания названия не было больше нигде: никто никогда не называл «Красные бригады» «бандой Курчо-Кагол» или, скажем, французскую «Аксьон директ» «бандой Руйона-Метигон». Только РАФ приклеили ярлык «банды». Впечатление такое, что именно РАФ почему-то особенно боялись и ненавидели ее враги.

Хорст Малёр

Второй миф – это миф о том, что все западногерманские левые террористы были членами РАФ. На самом деле было несколько организаций. РАФ не была первой, а были времена – не была и самой крупной. «Тупамарос Западного Берлина» возникли и начали действовать раньше РАФ; был момент, когда «Движение 2 июня» было крупнее РАФ, но акции «Движения», включая знаменитое похищение председателя ХДС Западного Берлина Петера Лоренца в 1975-м, неизменно приписывались рафовцам. Кроме тех групп, что уже названы, в ФРГ и Западном Берлине с конца 60-х действовали подпольные вооруженные организации «Южный фронт действия» (известный также как «Мюнхенские коммунары»), «Революционные ячейки», «Красная Армия Рура», «Антиимпериалистические ячейки сопротивления», «Класс против класса» и ряд более мелких. Но кому-то так хочется всех загнать в «банду Баадера-Майнхоф»…

Еще одна распространеннейшая легенда (совсем недавно я опять читал это в одном нашем молодежном журнале) гласит, что западногерманские городские партизаны были типичной «золотой молодежью», детьми миллионеров, которые «с жиру бесились». На самом деле они были представителями всех социальных слоев, но в основном – детьми «среднего класса», возненавидевшими «средний класс». Дети богачей были исключением – как была исключением в «Народной воле» Софья Перовская, дочь генерал-губернатора. Не происхождение и не толщина кошелька отличала бойцов РАФ от простых бундесбюргеров, а высокая степень альтруизма, повышенная отзывчивость, способность воспринимать горе далекого Вьетнама как свое собственное. Из четырех бойцов, захвативших в 1975-м посольство ФРГ в Стокгольме, один действительно был сыном миллионера, а знаменитый Ян-Карл Распе действительно происходил из семьи крупного фабриканта. Но… Но оба давно порвали со своими родителями, а Распе и вовсе был перебежчиком из ГДР, где его папа-фабрикант давным-давно лишился своих фабрик.

В конце 70-х специальная группа, собранная правительством из социологов, психологов, психиатров, политологов и криминалистов, занялась изучением биографий 40 наиболее известных западногерманских городских партизан. Оказалось, что 70 % из них – выходцы из обеспеченных слоев («middle class», «high middle class» или даже «high class»), причем из высокообразованных семей. Две трети из этих сорока имели высшее гуманитарное образование. Позже еще одна группа обрабатывала данные на 100 известных бойцов городской герильи. Оказалось, 20 % из них – рабочие. Попутно выяснились совсем другие вещи, гораздо более удивительные и неожиданные. Андреас Баадер оказался потомком Франца Ксавера Баадера – выдающегося мюнхенского философа-идеалиста первой половины XIX века; Гудрун Энслин – потомком «самого» Гегеля; Ульрика Майнхоф – потомком великого поэта-романтика Фридриха Гёльдерлина; Ян-Карл Распе – потомком знаменитого писателя Рудольфа Эриха Распе, создателя «Мюнхгаузена»; Хорст Малер – родственником великого композитора Густава Малера.

Еще одна распространеннейшая легенда гласит, что городская герилья в ФРГ направлялась из ГДР, и рафовцами руководило восточногерманское МГБ («штази»). У нас эту сказку навязывают даже школьникам-старшеклассникам – в учебнике новейшей истории А. Кредера. Однако на суде над руководителем «штази» Эрихом Мильке выяснилось, что «штази» всего лишь укрыла на территории ГДР около десятка западногерманских боевиков – в обмен на отказ от вооруженной борьбы. Эти люди получили новые имена, новые документы и зажили в ГДР жизнью простых обывателей. Когда ГДР была присоединена к ФРГ, именно эти люди (единственные из всех западногерманских партизан) стали давать показания на своих бывших товарищей и даже просто на сочувствовавших подполью (хотя зачастую речь шла о событиях 30-летней давности). Многие в результате оказались за решеткой или под следствием (дело доходит до курьезов: например, сейчас ведется следствие в отношении министра иностранных дел ФРГ Йошки Фишера – по подозрению в предоставлении в 1976 г. укрытия, транспорта и оружия известному левому террористу Хансу Иоахиму Кляйну). В реальности рафовцы очень не любили ГДР (и СССР), отказывались признавать «реальный социализм» социализмом, критиковали страны Восточного блока за «сохранение эксплуатации и отчуждения» и «предательство интересов мировой революции». Некоторые из западногерманских городских партизан просто были перебежчиками из ГДР.

«Штази» считало деятельность РАФ вредной и опасной – поскольку из-за нее ФРГ захлестнула волна подозрительности и шпиономании, и многочисленные агенты разведки ГДР стали проваливаться один за другим.

А вот еще легенда: РАФ, дескать, осуществляла исключительно «громкие» террористические акции – специально, чтобы привлечь к себе внимание СМИ, то есть в целях саморекламы.

На самом деле «громкие дела» составляли лишь небольшой процент боевых акций и вызваны были отнюдь не стремлением к саморекламе. Каждая такая акция преследовала конкретную практическую цель. Петера Лоренца и Ганса-Мартина Шлейера похищали с целью обмена на политзаключенных – членов РАФ. С этой же целью захватывалось посольство ФРГ в Стокгольме. Генеральный прокурор ФРГ Зигфрид Бубак был убит в результате «операции возмездия» – именно его Ян-Карл Распе, выступая в суде, назвал организатором убийства в тюрьме Ульрики Майнхоф. Председатель Верховной Судебной Палаты Западного Берлина Гюнтер фон Дренкман был застрелен в ответ на доведение до смерти члена РАФ Хольгера Майнса, умершего в тюрьме от истощения после восьминедельной голодовки протеста. Майнс добивался всего лишь гласного суда с соблюдением обычных юридических процедур. Дренкман заявил: «Демагогия этого подонка опасна для окружающих. Он, как бешеный пес, может заразить своей ядовитой слюной всех остальных». Майнс отказался участвовать в суде, на котором запрещалось говорить ему и его адвокату, в суде, который отказывался вызывать и заслушивать свидетелей защиты и на который не допускались «посторонние», в том числе родственники и журналисты, – и объявил голодовку. Небезынтересно, что расстрел Дренкмана повлиял на дальнейшее поведение судей: хотя процессы над рафовцами и проходили с многочисленными нарушениями судебной процедуры, вести себя так радикально и демонстративно, как Дренкман, не осмелился больше никто.

Лайнер «Люфтганзы» в аэропорту Могадишо

На самом деле акции городских партизан были направлены в основном против карательных органов государства и против американских военных объектов и объектов НАТО в ФРГ. Скажем, только в мае 1972 г. были взорваны бомбы в штаб-квартире 5-го корпуса армии США во Франкфурте-на-Майне, в здании Управления криминальной полиции Баварии в Мюнхене, в здании полицай-президиума в Аугсбурге, в Главном штабе армии США в Европе в Гейдельберге, в машине судьи Вольфганга Будденберга и т. д.

Еще один миф (тоже, кстати, содержащийся в школьном учебнике А. Кредера): западногерманское государство разгромило и победило городских партизан, а их лидеры покончили с собой. На самом деле левая герилья в ФРГ длилась 30 лет, в одной только РАФ сменилось 5 (!) поколений, и именно последнее, пятое поколение, объявило из подполья в апреле 1998 г. о роспуске РАФ в связи с радикальными изменениями ситуации в Европе и мире вообще и необходимостью анализа новой ситуации и выработки новых методов борьбы. Бoльшая часть этого пятого поколения до сих пор не известна властям по именам, а меньшая, известная, не вышла (несмотря на роспуск РАФ) из подполья. (Совсем недавно, 16 сентября 1999 г., в перестрелке с полицией в Вене погиб разыскивавшийся член РАФ Хорст Людвиг Майер и была ранена и арестована другая разыскивавшаяся рафовка Андреа Клумп.) То есть организация не была разгромлена, а прекратила свою деятельность сама – и есть вероятность, что как прекратила, так и возобновит. Тем более, что «Революционные ячейки» продолжают свою деятельность, так же как и «Класс против класса» и, возможно, «Антиимпериалистические ячейки сопротивления» (AIZ) – во всяком случае, полиция подозревает, что появившаяся несколько лет назад западногерманская террористическая группа «K.O.M.I.T.E.E.» на самом деле является ответвлением AIZ. Не менее загадочной организацией является также возникшая в 90-е «Барбара Кистлер Коммандо». По мнению одних (например, БНД – Федеральной разведывательной службы), это организация, созданная бывшими анархистами-автономистами, перешедшими на платформу «неавторитарного марксизма», по мнению других (например, БКА – Федерального ведомства уголовной полиции) – всего лишь псевдоним пресловутых AIZ.

Что касается «самоубийства» лидеров первого поколения РАФ, то в это «самоубийство» никто в ФРГ не поверил. Ульрика Майнхоф «повесилась» в своей камере непонятно как (потолок был в 4 метрах от пола) и неизвестно когда (в одних официальных документах сказано, что 8 мая 1976 г., а в других – что 9 мая; это при том, что Майнхоф проверяли каждые 15 минут и обыск в камере проводился 2 раза в сутки). Абсолютно все понимали, что Ульрика не могла покончить с собой именно 8 мая (считающегося днем победы над нацистской Германией в Западной Европе) или 9-го (эту дату левые в ФРГ – так же, как и в СССР – праздновали как День победы над фашизмом). Еще более показательно то, что церковь отказалась признать Ульрику Майнхоф самоубийцей – и похоронила ее в церковной ограде.

Вокруг «самоубийства» в 1977 г. в тюрьме Андреаса Баадера, Гудрун Энслин, Яна-Карла Распе и Ингрид Шуберт власти нагородили столько нелепостей, что явно перестарались. Содержавшиеся в строгой изоляции в тюрьме «Штамхайм» узники – при системе «мертвых коридоров» (одиночки строжайшей изоляции), при том, что их переводили в другие камеры каждые две недели, при том, что «Штамхайм» была построена из специального сверхпрочного бетона – оказывается, «продолбили в стенах камер тайники», где прятали оружие, патроны, радиоприемники, запас взрывчатки, «пригодный для производства мины средней силы или нескольких гранат», а Ян-Карл Распе еще и «аппарат Морзе» (зачем?!). Левша Баадер якобы убил себя выстрелом в затылок (!) правой рукой (!). Гудрун Энслин повесилась на куске электрокабеля (непонятно откуда взявшегося) на крюке в потолке, но так и не нашли предмета, при помощи которого она могла бы залезть вверх. На ботинках Баадера, как официально сообщили, был обнаружен песок, «идентичный песку аэродрома в Могадишо» (в Могадишо, столице Сомали, в ночь с 17 на 18 октября 1977 года – в ночь гибели Баадера и других – спецподразделение «коммандос» из ФРГ берет штурмом самолет «Люфтганзы», захваченный четырьмя партизанами, требовавшими в обмен на пассажиров-заложников освобождения 11 политзаключенных – членов РАФ). Это уже что-то шизофреническое!

Наконец, Ирмгард Мёллер оказывается жива – несмотря на 4 ножевых ранения в грудь. Прежде чем ее изолируют от адвокатов, она успевает рассказать, что около 4 часов ночи кто-то ворвался к ней в камеру – и дальше она очнулась уже на больничной койке. Официально орудием «попытки самоубийства» был объявлен столовый нож – тупой и с закругленным концом. Надо быть силачом, чтобы пробить себе грудную клетку таким ножом хотя бы один раз!

Адвокат РАФ Клаус Круассон привел этот и многие другие факты – и обвинил власти в убийстве бойцов РАФ. Против него тут же завели уголовное дело – «пособничество терроризму». Круассон бежит во Францию и там публикует новые факты, подтверждающие его обвинения. Власти ФРГ добиваются его ареста и выдачи и осуждают за «принадлежность к террористической организации». Когда срок заключения у Круассона истечет – его «раскрутят» на следующий – на этот раз по обвинению в «шпионаже в пользу ГДР»!

Генрих Бёлль – все-таки Нобелевский лауреат – пытается выступить в печати с опровержением официальной версии. Его тут же начинают остервенело травить, у сына Бёлля проводят обыск «по подозрению в сотрудничестве с террористами». Всех, кто выражает малейшее сомнение, объявляют «симпатизантами». «Симпатизантов» травят в СМИ, запугивают их родственников, друзей и сослуживцев, выгоняют с работы. Люди боятся здороваться с «симпатизантами», при виде их переходят на другую сторону улицы. В число «симпатизантов» записывают вслед за Бёллем и самых талантливых писателей ФРГ – Гюнтера Грасса (того самого, который получил в 1999 г. Нобелевскую премию!), Альфреда Андерша, Макса фон дер Грюна, Петера Шютта, Рольфа Хоххута, Мартина Вальзера, Вольфдитриха Шнурре, Зигфрида Ленца, Ганса-Магнуса Энценсбергера, Петера Вайса, Гюнтера Вальрафа. Председатель Союза писателей ФРГ Бернт Энгельман выступил с официальным заявлением от лица Союза, в котором предупредил, что если эта кампания травли и клеветы не прекратится, ведущие писатели ФРГ будут вынуждены эмигрировать. Большинство газет отказалось напечатать заявление Энгельмана! Следом за немецкими писателями в «симпатизанты» записали швейцарцев Макса Фриша и Фридриха Дюрренмата. Затем – кинорежиссеров Райнера-Вернера Фассбиндера, Маргарет фон Тротта и других. Рок вообще был объявлен «музыкой симпатизантов»!

В Бундестаге представители ХДС официально потребовали поставить на учет как «симпатизантов» всех, кто говорит или пишет не «банда Баадера-Майнхоф», а «РАФ» или «группа Баадера-Майнхоф». За сообщение, которое приведет к аресту члена РАФ, назначается премия – 800 тысяч марок. В первые же дни поступило 15 тысяч сообщений, в одной только земле Северный Рейн – Вестфалия в первый же день арестовали (не задержали, а именно арестовали!) 80 человек (потом их всех выпустили, никто из них не имел отношения к подполью – но многие после этого лишились работы: работодатели уволили «потенциальных симпатизантов»)… ХДС быстренько составил и издал «документальную» книгу «Терроризм в Федеративной республике», в которой в число «пособников терроризма» были записаны даже министр внутренних дел Майхофер (член Свободной демократической партии) и федеральный канцлер Шмидт (член СДПГ)… Позже это будет названо «немецкой осенью»…

Церковь в 1977 г. вновь отказалась считать погибших самоубийцами – и они тоже были похоронены в церковной ограде. Епископ Вюртембергский отказался объяснить, почему церковь не верит в официальную версию о самоубийстве, сославшись на тайну исповеди. А когда власти попытались надавить на бургомистра Штутгарта – чтобы он воспрепятствовал захоронению «самоубийц» на городском кладбище, бургомистр – сын знаменитого гитлеровского фельдмаршала Роммеля, известный своими правыми взглядами, неожиданно резко ответил: «В 44-м тоже были сплошные самоубийцы: мой отец, Канарис… Может, их тоже выкопать из могил?» («Лис пустыни» Эрвин фон Роммель был принужден гитлеровцами к самоубийству – им не хотелось судить «национального героя», Канарис же – вопреки официальному сообщению – был повешен).

Как становятся террористами

Бульварные издания, которые так любят пугать обывателя чем-нибудь кровавым и патологическим, щекочущим нервы, привыкли рассказывать, что в террористы идут в основном всякие психи, садисты, авантюристы, неудачники и прочие асоциальные элементы.

В отношении западногерманских городских партизан точно известно, что это не так. До того, как взяться за оружие, они были принципиальными противниками насилия, пацифистами, мягкими, добрыми, отзывчивыми людьми, мечтавшими (и пытавшимися) помогать другим людям.

Руди Дучке

Гудрун Энслин училась на педагога, на каникулах бесплатно работала в детских приютах; Вильфреда Бёзе, погибшего в аэропорту Энтеббе, школьные друзья дразнили «пацифистом»; один из лидеров «Движения 2 июня» Ральф Рейндерс имел репутацию человека, «с детства ненавидевшего все формы войны и насилия»; Ульрика Майнхоф, воспитывавшаяся с раннего детства теткой, известным теологом и детским педагогом Ренатой Римек, в юности собиралась стать монахиней. Бригитта Кульман, педагог по профессии, посвящала все свободное время уходу за больными. Андреас Баадер создал приют для беспризорных детей – и одной из причин его ухода в партизаны было то, что сытое равнодушное общество бундесбюргеров отталкивало от себя выхоженных им детей: общество вынуждало их либо воровать, либо идти на панель. Вся группа, захватившая посольство в Стокгольме, целиком вышла из «Социалистического коллектива пациентов». Эта организация оказывала помощь психически больным людям и невротикам, критиковала традиционную психиатрию как «репрессивную» и издавала «социалистический антипсихиатрический» журнал «Patienten-info». В 1971 году «традиционные» психиатры из Гейдельберга написали донос в БНД. В доносе было сказано, что руководители «Социалистического коллектива пациентов» доктора Вольфганг и Урсула Губер «под видом психиатрической помощи» якобы обучают больных карате, дзюдо, методикам контрпропаганды, изготовлению фальшивых документов и обращению с оружием и взрывчаткой. А также ведут «антигосударственную пропаганду», преподавая пациентам основы психологии, социологии, диалектики, сексологии, теологии и истории классовой борьбы. БНД разгромила «Коллектив», арестовала Губеров, а больных, которых пользовал доктор Губер, принудительно поместили в психиатрическую клинику, где вскоре двое покончили с собой, двое умерли в результате «лечения» (электрошок, инсулинотерапия), один погиб, «упав с лестницы», а остальных, поскольку они полемизировали с врачами, объявили «неизлечимыми» и засунули в буйное отделение. Чего же удивляться, что оставшиеся на свободе последователи д-ра Губера создали полуподпольный «Информцентр Красного Народного Университета», а затем и вовсе влились в ряды партизан «Движения 2 июня».

Биргит Хогефельд – лидер предпоследнего, четвертого поколения РАФ – сказала на суде:

«Вначале я бралась за самые разные дела и входила в самые разные движения: работала в центре социальной помощи, который занимался преимущественно турецкими подростками, агитировала за создание самоуправляемых молодежных центров, выступала за большую самостоятельность школ, принимала участие в борьбе за снижение цен на транспорте и, наконец, в демонстрациях против войны во Вьетнаме и палаческого режима в Испании. Характер моей многосторонней активности резко изменился после убийства Хольгера Майнса… В детстве мне хотелось стать музыкантом или органным мастером, но незадолго до выпускных экзаменов я – не без внутренней борьбы – приняла решение поступить на юридический факультет, чтобы иметь возможность улучшить положение политических заключенных и попытаться предотвратить дальнейшие убийства».

«Пули, ударившие в Руди Дучке, покончили с нашими мечтами о мире и ненасилии», – призналась «сама» Ульрика Майнхоф. Руди Дучке – теоретик немецких «новых левых», лидер крупнейшей в стране студенческой организации Социалистический союз немецких студентов (SDS), был тяжело ранен в голову в апреле 1968 года неонацистом Йозефом Бахманом. Дучке был объектом совершенно безумной травли со стороны газетного концерна Шпрингера. Пресса Шпрингера постоянно напоминала о еврейском происхождении Дучке и с удовольствием публиковала фото его выступления на митинге, когда и без того похожий на шаржированного цыгана Дучке разевал в крике свой огромный рот и действительно становился несколько демонообразным. «Страшнее Маркса, растленнее Фрейда», – гласила подпись в «Бильд-цайтунг». Подпись под той же фотографией в «Бильд ам Зонтаг» была еще откровеннее: «Образчик восточной красоты. Потомок «мавра» Маркса и «казака» Троцкого». На первых полосах шпригнеровских газет печатались призывы к «честным немцам» «остановить» Дучке. Хирурги чудом спасли жизнь Руди, но он остался инвалидом, страдавшим от чудовищных головных болей, периодических обмороков, потери зрения, приступов эпилепсии и паралича. Но даже и этого инвалида шпригнеровская пресса продолжала дико травить. Дучке вынужден был эмигрировать в Лондон. Так, в эмиграции он и умер – во время очередного приступа болезни утонул в 1979 году в ванне. Именно в ответ на выстрел Бахмана взорвал бомбу в здании концерна Шпрингера будущий теоретик РАФ Хорст Малер.

Многие из будущих боевиков начинали свою деятельность в молодежных антифашистских организациях. Сначала будущие городские партизаны пытались добиться наказания фашистов и отстранения от должностей гитлеровских палачей. В 50-е – 60-е годы в ФРГ у штурвала власти – в политике, в бизнесе, в СМИ – почти поголовно стояли люди с нацистским прошлым, политическим, управленческим и хозяйственным опытом, приобретенным при Гитлере. В годы «холодной войны» в ФРГ «закрыли глаза» на прошлое этих людей – якобы «других кадров не было».

Тогда, в 60-е, наивные студенты пытались «разоблачать». Они думали, что достаточно опубликовать имена военных преступников – и тех накажут. Они составили и опубликовали огромное количество списков военных преступников: мелким убористым шрифтом, страница за страницей, разбитые по графам: имена, должности в III рейхе, доказанные военные преступления, должности сейчас. Тысячи, десятки тысяч имен. Высокопоставленные чиновники, богатые бизнесмены, на худой конец – заслуженные пенсионеры. Аналогичные списки – по тем, чьи процессы состоялись, но суды вынесли им символические наказания. Наивные студенты спрашивали: «Почему? Разве так должно быть?». Они верили в силу гласности и в то, что ФРГ – демократическое государство. А это государство просто игнорировало их разоблачения.

Прокурор Зигфрид Бубак

«Денацификация» официально кончилась в ФРГ 1 января 1964 г. За это время к ответственности было привлечено 12 457 военных преступников, причем осуждено лишь 6329 человек. Военные преступления не имеют срока давности – и до января 1980 г. в ФРГ суды рассмотрели 86 498 дел военных преступников. К тюремному заключению приговорено 6446 человек. Но тюремное заключение – понятие растяжимое. Комендант Дахау Михаэль Липперт получил всего лишь 18 месяцев тюрьмы. Генерал СС Зепп Дитрих, знаменитый убийца и садист, прославившийся тем, что лично застрелил Эрнста Рёма, получил тоже лишь 18 месяцев! Группенфюрер СС Карл Оберг и его ближайший помощник Гельмут Кнохен, руководившие фашистским террором во Франции, получили от французского суда смертный приговор, но были выданы германской стороне – и тут же освобождены. Иоганн Кремер, врач-палач из Освенцима, был приговорен польским судом к смертной казни. Власти ФРГ добились его выдачи и освободили. «Палач Дании» Вернер Бест, лично виновный в убийстве минимум 8 тысяч человек, вообще не был осужден и прекрасно жил, занимая высокооплачиваемую должность юристконсульта в концерне Стиннеса (суд над ним откладывался из года в год по причине «слабого здоровья»; со «слабым здоровьем» Бест дожил до 1983 г., когда дело против него было окончательно прекращено – «ввиду преклонного возраста»). Нацистские судьи, выносившие смертные приговоры антифашистам, десятками отправлявшие на виселицы «паникеров» в последние месяцы войны, не понесли никакого наказания – никто, «ни один-единственный», как с горечью писал известный немецкий драматург Рольф Хоххут.

Немецкие левые собрали к началу 70-х гг. доказательства вины 364 тысяч военных преступников. По их подсчетам, 85 % чиновников МИД ФРГ должны были сидеть не в своих кабинетах, а в тюрьме. Из 1200 палачей Бабьего Яра, чья вина была документально установлена, перед судом предстали 12: один был повешен в Нюрнберге оккупационными властями, еще 11 судили в 1967 г. – уже германские власти – и все они отделались символическими наказаниями.

С точки зрения студентов-антифашистов, в ФРГ проходила не «денацификация», а «ренацификация». В 1955 г. парламентская комиссия во главе с Ойгеном Герстенмайером, председателем бундестага и личным другом небезызвестного Отто Скорцени, приняла решение, которое открывало доступ в бундесвер всем бывшим «фюрерам СС» вплоть до оберштурмбанфюрера, причем каждому из них сохранялся прежний чин. Был принят «Закон об изменении ст. 131» конституции ФРГ, в соответствии с которым все бывшие нацистские чиновники и профессиональные военные подлежали восстановлению в своем прежнем положении, а если это невозможно – государство должно выплачивать им пенсии. В 1961 г. к закону было принято «дополнение № 3», которое распространяло действие закона на эсесовцев – членов организации, официально признанной в Нюрнберге преступной. Промышленники, чье соучастие в преступлениях против человечества было доказано, процветали – начиная с концерна Флика и кончая фирмой Дёгусса, занимавшейся при нацизме переплавкой золотых коронок умерщвленных в Треблинке в слитки. Нацистские военные преступники дорастали до министерских постов – как это было, например, с Теодором Оберлендером, командиром спецбатальона «Нахтигаль», который прославился массовым истреблением мирных жителей на Украине, – и даже до поста федерального канцлера, как это было с Георгом Кизингером, одним из разработчиков доктрины антисемитской пропаганды при Гитлере.

Стоит ли удивляться, что часть молодежи вскоре пришла к выводу, что она живет в фашистском государстве, просто этот фашизм – «скрытый», «дремлющий». Что он замаскировался, затаился, но не перестал от этого быть фашизмом. А раз это фашизм – то с ним и надо бороться как с фашизмом. То есть с оружием в руках. Одним из активных пропагандистов этой точки зрения был Хорст Малер. Он так и писал: «Мы должны выманить фашизм наружу». Другим был Михаэль «Бомми» Бауман, в будущем знаменитый боевик, порвавший с РАФ сразу, как только ему показалось, что проарабская позиция РАФ может перерасти в антисемитизм.

Даже выбор жертвы для самой известной акции РАФ – похищения и затем (после убийства в тюрьме лидеров РАФ) казни президента Объединения германских промышленников Ганса-Мартина Шлейера был произведен «с учетом личности» последнего. Шлейер родился в 1915 г. в семье председателя земельного суда. В 1931 г. он вступил в Гитлерюгенд, а вскоре – и в НСДАП. В партии рвение Шлейера было замечено, и он был рекомендован в СС (эсесовский номер 227014). Изучая право в Гейдельберге, Шлейер был руководителем университетской Имперской национал-социалистической студенческой организации. В 37-м он написал донос на ректора университета доктора Меца и отправил престарелого профессора в концлагерь. В 39-м Шлейер стал имперским инспектором Инсбрукского университета в Австрии и занялся его «чисткой». Следующим был Пражский университет. В 1941 г. Шлейер становится руководителем канцелярии президиума Центрального союза промышленности протектората Богемия и Моравия. На этом посту он руководит разграблением национальных богатств Чехословакии, использованием политзаключенных и военнопленных на военных заводах «протектората», строительством «секретных объектов» и последующей «утилизацией» (то есть уничтожением) заключенных и военнопленных. В Чехословакии после войны Шлейера приговаривают к смерти за военные преступления и требуют от ФРГ его выдачи. Но получают отказ: Шлейер «слишком ценный кадр» для экономики ФРГ. «Ценный кадр» становится видной фигурой в ХДС, членом наблюдательных советов в ряде корпораций, членом правления «Даймлер-Бенц» и, наконец – председателем Федерального союза немецких работодателей (БДА) и Федерального объединения германских промышленников (БДИ). Выбрав Шлейера из нескольких десятков равных по рангу «классовых врагов», РАФ исходила еще и из того, что «этого точно убить не жалко».

Многие из будущих партизан начинали в антивоенном движении – в антиядерном движении, а затем в движении против Вьетнамской войны. «Сама» Ульрика Майнхоф была активисткой вполне пацифистской и даже религиозной организации «Движение против ядерной смерти». Но участников антиядерного движения травили как «подкупленных Советами» и совершенно официально ставили на учет в качестве «подрывных элементов». Член РАФ Вольфганг Беер, погибший в 1980 г. в автокатастрофе, говорил так:

«Если с тобой «беседуют» в БВФ (Ведомство по охране конституции – по сути политическая полиция. – А.Т.) потому, что ты выступаешь против ядерных испытаний, если тебя постоянно оскорбляют бывшие фашисты и называют «коммунистом» за то, что ты стоишь в антиядерном пикете, если пастор на твой вопрос «почему это?» отвечает шепотом и озираясь по сторонам: «Я тебе этого не говорил, но коммунисты тоже против ядерной бомбы», – начинаешь думать: почему бы и в самом деле не стать коммунистом, раз уж и так тебя все им считают».

Дальше всё просто: если приверженца протестантского пацифизма считали «отклонением», но еще не «врагом», то коммунист уже рассматривался западногерманским обществом как абсолютный враг. Общество с этим врагом боролось (КПГ была запрещена в западной Германии в 1956 г., а созданная в 1968-м микроскопическая легальная ГКП имела программу, из которой были тщательно вычеркнуты все опасные слова – «революция», «диктатура пролетариата» и т. п.). И уж если кто решался стать «врагом общества» (то есть коммунистом) – ему до вооруженной борьбы оставался один шаг. Так западногерманское общество само создавало себе врагов.

Похожим образом обстояло дело и с теми, кто выступал против войны во Вьетнаме. Участница антивоенных демонстраций Б. Хогефельд вспоминала:

«В лучшем случае прохожие кричали нам: «Если вам здесь не нравится – убирайтесь в ГДР!» Но нередко мы слышали и другое: «Таких, как вы, при Гитлере мигом отправили бы в печь!» И это были вовсе не отдельные голоса: вокруг таких людей почти всегда собиралось множество их сторонников, и реплики противоположного свойства встречались как исключение. Для молодежи, радикально отвергающей жизнь, предписанную и навязанную ей другими, ищущей новых ориентиров, желающей жить в обществе, в центре которого – человек и его нужды, а не деньги, потребление, карьера и конкуренция, – для такой молодежи места в стране не было.

Фашизм жил, и не заметить этого было нельзя: с одной стороны, бывшие нацистские бонзы, занимавшие важное положение во всех областях государственной и общественной жизни, с другой – тоже вполне конкретные проявления: запрет КПГ; опять кровавые разгоны демонстрантов (уже в 50-х годах!); позднее – чрезвычайные законы, затем убийство Бенно Онезорга – вот только основные вехи. Все это существовало, заметим, задолго до того, как раздались первые выстрелы вооруженных революционных групп. Окружающая реальность довольно скоро подтвердила мои догадки о существовании «институционального фашизма», аппарата, создавшего для себя целый арсенал средств подавления и готового пустить его в ход при малейших признаках сопротивления: наиболее остро это выразилось в убийстве заключенных, а с 1974 года машина заработала в полную силу, в том числе и непосредственно против меня. Тот, кто в середине 70-х годов солидаризировался с сидящими в тюрьмах членами РАФ и поддерживал с ними контакты, мгновенно оказывался под наблюдением политической полиции. Я уже не помню, сколько мне довелось пережить обысков, сколько раз, держа нас под дулами автоматов, полиция проверяла наши машины, сколько раз за нами следили – пожалуй, легче пересчитать дни, когда этого не происходило.

Репрессии и запугивания середины 70-х не прошли для нас бесследно. Наши взгляды стали меняться: на первый план в отношениях с государством начало выдвигаться сопротивление».

Таким образом, круг замкнулся. И антифашисты, и пацифисты приходили к одному и тому же выводу: выводу о существовании в ФРГ «скрытого, дремлющего фашизма». Упомянутый Б. Хогефельд Бенно Онезорг был знаковой фигурой для протестующей молодежи ФРГ. 23-летний студент-теолог из Ганновера, он был преднамеренно, выстрелом в спину застрелен полицейским при разгоне студенческой демонстрации протеста против визита в ФРГ иранского шаха. Это случилось 2 июня 1967 г. в Западном Берлине. Западноберлинское «Движение 2 июня», похитившее Петера Лоренца, было названо так именно в память об Онезорге.

Онезорг попал на демонстрацию случайно, да и демонстрация-то вовсе не была левацкой, большинство демонстрантов были молодыми социал-демократами. Просто незадолго до визита в германской прессе были опубликованы статьи о пытках, которым подвергают политзаключенных в тюрьмах шахской охранки САВАК. В САВАК пытали вообще всех арестованных – такого, чтобы кого-то не пытали, не бывало. И пытки были по-восточному изощренными: не только избиения и электроток, но и, например, поджаривание на решетке над огнем. Демонстранты рассматривали шахский режим как фашистский, а помощь шаху – как помощь фашизму. Так думал и Онезорг, присоединившийся к демонстрации. У него осталась беременная жена.

Онезорг стал символом не из-за своей фотогеничной – один в один Иисус Христос – внешности, а именно потому, что он не был политическим активистом, леваком, врагом Системы. Он был всего лишь одним из поколения, одним из молодых. Этого было достаточно, чтобы его убить. Именно это и сказала Гудрун Энслин (до того известная своим пацифизмом) на стихийном митинге памяти Бенно, собравшемся в ночь на 3 июня на Курфюрстендамм: «Это – фашистское государство, готовое убить нас всех. Это – поколение, создавшее Освенцим, с ним бессмысленно дискутировать!» Едва ли собравшихся так поразили бы знаменитые, много раз с тех пор цитировавшиеся слова Энслин, если бы Гудрун не сказала вслух то, что они и сами думали.

Горящее здание концерна Шпрингера – работа Хорста Малёра

Еще легче было прийти к такому выводу тем, кто начинал в «Комитетах против пыток», подвергался преследованиям за «защиту террористов» – и, в результате, сам уходил в подполье (это путь многих во втором, третьем и четвертом поколениях РАФ).

Слово «пытки» здесь не было преувеличением. Для городских партизан был изобретен особый режим содержания: так называемая система «мертвых коридоров». При этой системе каждого заключенного содержали в звуконепроницаемых одиночных камерах, выкрашенных в белый цвет и лишенных всех «лишних» вещей (свет, естественно, не выключался и ночью). На каждом этаже содержался только один заключенный – на много камер вокруг не было ни души. Власти следили и за тем, чтобы не было заключенных сверху и снизу заселенной камеры. Время от времени режим ужесточался: запрещались встречи с адвокатом и доступ к какой бы то ни было информации (например, запрещалось читать газеты). У заключенных развивался острый сенсорный голод и начинались патологические изменения в психике. Ульрика Майнхоф так описывает реакцию заключенного на систему «мертвых коридоров»:

«Впечатление такое, что помещение едет. Просыпаешься, открываешь глаза – и чувствуешь, как стены едут… С этим ощущением невозможно бороться, невозможно понять, отчего тебя все время трясет – от жары или от холода. Для того, чтобы сказать что-то голосом нормальной громкости, приходится кричать. Все равно получается что-то вроде ворчания – полное впечатление, что ты глохнешь. Произношение шипящих становится непереносимым. Охранники, посетители, прогулочные дворики – всё это видишь, как сквозь полиэтиленовую пленку. Головная боль, тошнота. При письме – две строчки, по написании второй уже не помнишь, что было в первой. Нарастающая агрессивность, для которой нет выхода… Ясное сознание того, что у тебя нет ни малейшего шанса выжить, и невозможно ни с кем этим поделиться – при посещении (адвоката. – А.Т.) ты не можешь ничего толком сказать. Через полчаса после ухода посетителя ты уже не уверен, было этого сегодня или неделю назад. Чувствуешь себя так, словно с тебя сняли кожу…».

В январе 1973 г. политзаключенные-партизаны начали всеобщую сухую голодовку протеста, требуя отмены системы «мертвых коридоров» для Ульрики Майнхоф и Астрид Проль, здоровье которых было особенно подорвано. Власти отступили. Майнхоф перевели в обычную одиночку, Астрид Проль суд вообще признал недееспособной и освободил из тюрьмы. Список заболеваний, развившихся у Проль в «мертвых коридорах», занимал 2 страницы! Она потеряла 80 % слуха, 60 % зрения, 40 % массы тела, заработала гипертоническую болезнь, сердечную аритмию, болезни вестибулярного аппарата, желудочно-кишечного тракта, печени, суставов, кожи, афазию, абазию, анорексию, аменоррею. Когда друзья увидели Проль – они испугались. «Такое я видела только в Заксенхаузене», – сказала одна из членов «Комитета против пыток». В нормальных условиях А. Проль смогла быстро восстановить здоровье – и, когда почувствовала себя в силах, снова ушла в подполье.

Руководитель «Хольгер Майнс Коммандо» Зигфрид Хауснер был тяжело ранен при штурме посольства ФРГ в Стокгольме спецподразделениями полиции. Шведские врачи выступили со специальным заявлением о нетранспортабельности Хауснера и сняли с себя всякую ответственность за его жизнь в случае, если его вывезут в ФРГ. Но Хауснера увозят в ФРГ – причем помещают не в больницу, а в тюрьму «Штамхайм». Он умирает. Через месяц на начавшемся суде над членами РАФ Баадер зачитывает совместное заявление заключенных, в котором содержится требование провести медицинское освидетельствование 6 подсудимых в связи с тем, что они находятся фактически на грани смерти. Баадера перебивают 17 раз. Просьбу заключенных суд отклоняет. Подсудимые в знак протеста отказываются сотрудничать с судом. Их удаляют и продолжают процесс в их отсутствие. Защитники протестуют. Тогда их отстраняют от дела, сочтя, что в отсутствие подсудимых достаточно и одного адвоката. После 85-го протеста и этот последний покидает зал заседаний. Суд продолжается фактически в закрытом режиме, но тут умирает Катарина Хаммершмидт – одна из тех 6 заключенных, чьего освидетельствования требовали рафовцы. Остальные пятеро тяжелобольных заключенных окажутся на свободе только благодаря «Движению 2 июня»: именно на них будет обменен похищенный Петер Лоренц.

В январе 1977 г. при аресте получает тяжелое ранение в голову член РАФ Гюнтер Фридрих Зонненберг. Выживает он чудом. Власти отказывают ему в необходимом лечении и помещают в одиночку «мертвых коридоров». В полной изоляции полупарализованному Зонненбергу приходится самому учиться всему заново: заново двигаться, ходить, одеваться, самостоятельно есть, писать, читать, говорить. Даже тюремные врачи требуют перевести его из одиночки, поскольку он нуждается в помощи, уходе и потому, что невозможно научиться говорить в отсутствие других людей. Зонненберг тоже требует перевода и объявляет одну голодовку за другой. Его поддерживают все политзаключенные-партизаны. Тюремщики ограничиваются тем, что ставят в камере Зонненберга телевизор.

Зонненберг обладал фантастической силой воли. Хотя его хотели превратить в растение, он научился не только передвигаться, не только писать, но и говорить. С помощью голодовки он добился встречи с адвокатом и потребовал проведения в суде слушания о досрочном освобождении по состоянию здоровья. На суде Зонненбергу сказали: «Ну, теперь ты умеешь говорить, стало быть, ты в более или менее хорошем состоянии – следовательно, ты можешь выдержать заключение… В просьбе отказать».

Члену РАФ Берндту Рернеру в 1992 г. было отказано в лечении во время серьезной болезни. Али Янсену было отказано в переводе в тюремный госпиталь из камеры, где его убивала астма. В 1981 г. все заключенные – члены РАФ начали голодовку протеста, требуя ликвидации «мертвых коридоров» и перевода рафовцев в общие камеры. Власти молчали. И только когда в результате голодовки умер член РАФ Сигурд Дебус, остальные догадались, что власти как раз и рассчитывают, что рафовцы сами заморят себя до смерти, – и прекратили голодовку…

Наконец, были такие, кто ушел в подполье в результате «расстрельных облав». «Расстрельными облавами» были названы полицейские операции по «выявлению и борьбе с террористами». Меньше всего от них пострадали сами террористы. Бойцов РАФ, погибших в результате «расстрельных облав», можно буквально пересчитать по пальцам одной руки. А ведь только в 1971–1978 гг. в таких облавах погибло более 140 человек – мирных граждан, чем-то не понравившихся полиции. Одни из застреленных «недостаточно быстро подняли руки вверх», другие «подозрительно оглядывались по сторонам». Были и такие, кто «подозрительно держал руки в карманах» или просто «подозрительно выглядел». Раз за разом суды оправдывали полицейских-убийц.

Вот один пример: «Мы шли мимо «Кауфхофа» (крупнейший универмаг в Кёльне. – А.Т.) – мы впереди, а Клаус тащился сзади: у него болел зуб и он держался за щеку. Вдруг мы услышали очередь и крик. Мы обернулись – Клаус уже лежал и одежда у него была в крови. К нему бежали полицейские с автоматами. Мы закричали: «Что вы наделали! Он ни в чем не виноват!» Полицейский закричал в ответ: «Он террорист! Он закрывал лицо рукой!» «Посмотрите на меня, какой же я террорист?!» – выкрикнул Клаус. Он хотел обратить их внимание на свои толстые очки – у него была сильнейшая близорукость. «А по-моему, ты типичный террорист», – ухмыльнулся полицейский и выстрелил в него еще раз, в упор».

Пять лет друзья и родственники Клауса ходили по судам, добиваясь справедливости. Вместо справедливости они получили одни неприятности: подозрение в «симпатизанстве», слежку, обыски – и, как следствие, увольнение с работы и инфаркты. Спустя пять лет одни смирились, а другие… исчезли. Власти сразу сообразили, что к чему, – и обеспечили дополнительную охрану всем причастным к делу: начиная от полицейских-убийц и кончая оправдывавшими их судьями. Дополнительная охрана, впрочем, не всем помогла: 10 октября 1986 г. в Бонне был убит директор Департамента полиции Герольд фон Браунметль…

Чего они добивались

Существует расхожее мнение, что городские партизаны намеревались с помощью террористических актов совершить в ФРГ революцию. Это полная чепуха. Они вовсе не были такими идиотами, чтобы думать, будто с помощью убийства нескольких видных политиков или промышленников и взрывов зданий судов или американских казарм можно устроить революцию.

У германских партизан была совсем другая цель. Они собирались открыть «второй фронт» антиимпериалистической борьбы в капиталистических метрополиях – в поддержку борьбы в «третьем мире» (во Вьетнаме, Лаосе, Камбодже, Анголе, Мозамбике, Колумбии, Боливии, Западной Сахаре, Никарагуа и т. д., и т. д.). Рассуждали они так: страны «реального социализма» (СССР с союзниками) «дело борьбы с мировым империализмом» «предали», а страны «третьего мира» в одиночку с таким сильным врагом не справятся. Значит, надо открыть «второй фронт» в метрополиях. Для этого надо организовать в метрополиях партизанские движения. А чтобы возникли эти движения, надо раскрыть обществу глаза на антигуманный, тоталитарный характер капитализма, в случае ФРГ – на «скрыто фашистский характер германского государства».

Задачу «выманить фашизм наружу», продемонстрировать всем скрыто фашистский характер германского государства бойцы РАФ выполнили блестяще – ценой своих жизней. В ответ на действия РАФ западногерманское государство перешло к тактике массовых репрессий, к коллективной ответственности, а принцип «коллективной ответственности», как все знают – это фашистский принцип.

Десятки тысяч людей были задержаны по подозрению в «причастности» в ходе осуществления «чрезвычайных мер по борьбе с терроризмом». У задержанных, прежде чем их отпустить, брали отпечатки пальцев, пробу крови, волос, с них снимали полицейские фотографии, на них заводили досье. Многие после этого лишились работы – ни за что, просто потому, что были задержаны. «Расстрельные облавы» были не «полицейской истерией» – они были санкционированы сверху. Западногерманское государство просто не умело вести себя по-другому. Государство – это аппарат, аппарат – это люди, а люди были те же самые, что при Гитлере.

Это был конфликт поколений. Лидер «Движения 2 июня» Фриц Тойфель скажет на суде в ответ на вопрос «Кто ваш отец?»: «Фашист, разумеется. Ведь он из вашего поколения».

Совсем все стало ясно, когда в ФРГ ввели «запреты на профессии» – «беруфсферботен». Фашист мог быть школьным учителем, левый – нет. Тех, кто не был согласен с государственными репрессиями, называли, как известно, «симпатизантами». Травили «симпатизантов» приблизительно, как у нас «космополитов» в конце 40-х или как травили в III Рейхе евреев в середине 30-х годов.

Число тех, кто согласился с РАФ и стал считать западногерманское государство «скрыто фашистским», стало быстро расти. Самый знаменитый журналист ФРГ Гюнтер Вальраф доказывал это своими репортажами-расследованиями. То же самое писал в последних своих романах Бёлль. В «Женщинах на фоне речного пейзажа» он даже выводит дочь банкира, которая уезжает к сандинистам, заявив: «Лучше умереть в Никарагуа, чем жить здесь».

В декабре 1978-го 4-тысячная демонстрация школьников в Бремене уже скандировала: «РАФ – права! Вы – фашисты! РАФ – права! Вы – фашисты!».

В октябре 1978-го в Баварии вступил в силу «закон о задачах полиции», который разрешал полицейским прицельную стрельбу по демонстрантам (даже детям), если полиция сочтет их «враждебными конституции». Автором законопроекта был министр внутренних дел Баварии Зайдль. О том, что Зайдль – нацист и военный преступник, написал выходивший в Мюнхене бюллетень «Демократическая информационная служба». На следующий же день – в соответствии с «законом о задачах полиции» – на редакцию бюллетеня по адресу Мартин-Грайф-штрассе, 3 был совершен полицейский налет. Два десятка автоматчиков – безо всякого ордера на обыск и санкции прокурора – выбив двери, ворвались в редакцию, поломали шкафы и столы и конфисковали материалы о Зайдле. Издатель бюллетеня Хейнц Якоби решил эмигрировать. В это время в Мюнхене учителя собирались проводить демонстрацию в защиту своего коллеги Герхарда Биттервольфа, которого выгнали с работы только за то, что он решил познакомить учеников с текстом Заключительного акта Хельсинкского Совещания. Но, узнав о налете на редакцию Якоби, учителя испугались и отменили демонстрацию. Руководитель акции Хайдрун Миллер билась в истерике и кричала своим более молодым коллегам:

«Вы не помните, как это было при Гитлере, а я помню! Это все серьезно! Нас всех перестреляют!». Кто-то из молодых учителей выкрикнул в ответ: «Но сейчас – не время Гитлера! У нас – демократия!» «Вы дураки! – завопила в ответ фрау Миллер. – Ваши сумасшедшие террористы умнее вас! В Германии нет разницы между нацизмом и демократией!»

РАФ сознательно шла на обострение ситуации, поскольку была не согласна с теорией и тактикой «старых левых» (и, в частности, коммунистов) – и, вслед за Маркузе, считала рабочий класс «интегрированным в Систему» и утратившим революционную потенцию. Революционная инициатива перешла к «третьему миру». Кроме того, рафовцы остро переживали свою вину перед народами стран «третьего мира».

Именно в этом и проявилась повышенная отзывчивость рафовцев. Сидеть сложа руки и знать, что во Вьетнаме и Колумбии под ковровыми бомбардировками и напалмом гибнут сотни тысяч человек – они не могли. Они знали, что концерны ФРГ получают безумные прибыли от сверхэксплуатации дешевой рабочей силы в странах «третьего мира», что на базах НАТО в ФРГ готовятся «коммандос» для антипартзанских действий во Вьетнаме и Латинской Америке, что западногерманские заводы выпускают бомбы, которые затем падают на деревни в джунглях, что в ФРГ стоят компьютеры, управляющие бомбометаниями во Вьетнаме. Через стадии мирных демонстраций протеста рафовцы давно прошли – и разочаровались в них.

Правительство на протесты не реагировало. А если реагировало – то дубинками и последующими судами над демонстрантами.

«Ну конечно, – иронизировала Ульрика Майнхоф, – преступление – не напалмовые бомбы, сброшенные на женщин, детей и стариков, а протест против этого. Не уничтожение посевов, что для миллионов означает голодную смерть, – а протест против этого. Не разрушение электростанций, лепрозориев, школ, плотин – а протест против этого. Преступны не террор и пытки, применяемые частями специального назначения, – а протест против этого. Недемократично не подавление свободного волеизъявления в Южном Вьетнаме, запрещение газет, преследование буддистов – а протест против этого в «свободной» стране. Считается дурным тоном целить в политиков пакетами с пудинговым порошком и творогом, а не официально принимать тех политиков, по чьей вине стираются с лица земли целые деревни и ведутся бомбардировки городов. Считается дурным тоном проведение на вокзалах и на оживленных перекрестках публичных дискуссий об угнетении вьетнамского народа, а вовсе не колонизация целого народа под знаком антикоммунизма».

Андреас Баадер, Гудрун Энслин, Торвальд Проль и Хуберт Зёнляйн затем и подожгли универсам во Франкфурте-на-Майне (это была их самая первая акция), чтобы напомнить «жирным свиньям» о войне, нищете и страданиях народов «третьего мира» и, в первую очередь, о войне во Вьетнаме. «Мы зажгли факел в честь Вьетнама!» – заявили они на суде.

Когда позже «Бомми» Баумана спросят, что привело его к герилье, он ответит:

«Массовые убийства мирного населения в Южном Вьетнаме, убийство Бенно Онезорга, убийство Че Гевары в Боливии, убийства «Черных пантер» в Америке. Выбора не было. Вернее, выбор был таким: либо без конца оплакивать погибших, либо брать в руки оружие – и мстить».

РАФ вспомнила о призыве Че Гевары «создать два, три, много Вьетнамов!» и заявила: «без вооруженной борьбы пролетарский интернационализм – лицемерие».

«Мы ощущали себя не немцами, мы ощущали себя «пятой колонной» народов «третьего мира» в метрополии», – скажет позднее Хорст Малер. И Биргит Хогефельд подтвердит на суде: «Народы «третьего мира» были нам ближе, чем немецкое общество».

РАФ мыслила открыть «второй фронт» всерьез – то есть перейти к широкомасштабной герилье, к революционной партизанской войне, к революционной гражданской войне, которая «оттянула бы на себя силы международного империализма».

И вот тут у РАФ ничего не получилось. Почему?

Сегодня уже можно уверенно сказать, почему. РАФ рассчитывала, что как только большому числу людей в ФРГ (левым, в первую очередь) станет ясно, что они живут в фашистском по сути государстве, – они начнут бороться с фашизмом всеми доступными способами. РАФ полагала, что второй раз немцы не дадут себя безропотно подавлять фашистскому государству, а значит – возникнет Движение Сопротивления. Все оказалось не так. Когда те немцы, на которых РАФ рассчитывала (то есть левые, антифашисты), поняли, что ФРГ – это фашистское государство, просто фашизм этот – дремлющий, они испугались. Оказывается, латентно фашистским было не только государство, но и общество. Об этом с горечью скажет в 1994 году на своем процессе Биргит Хогефельд. Даже те, кто называл себя «левыми», лишь в незначительном числе переходили к Сопротивлению.

В основном эти «левые» пугались того, что им открылось, пугались тени фашизма – и трусливо отступали, кляня сплошь и рядом РАФовцев за то, что те «провоцируют государство на подавление демократии». В этом, например, обвинила в открытом письме свою приемную дочь Ульрику Майнхоф Рената Римек – и после убийства Ульрики так перетрусила, что ни сама не пришла на похороны, ни детей Ульрики на них не пустила.

У некоторых левых страх и совесть вступали в тяжелый конфликт. Муж Гудрун Энслин, известный левый литератор и издатель Бернвард Веспер написал об этом целую книгу – «Путешествие». В книге он пишет о том, как он ненавидит западногерманское общество сытых обывателей, благополучие которого зиждется на голоде и нищете в странах «третьего мира», как он ненавидит духовное убожество этого общества, ориентированного на потребление, на накопительство. Он ненавидит общество стандартизации и мелочного классового угнетения на заводах ФРГ, где «не только подсчитывают, сколько минут ты провел в туалете, но и сколько листков туалетной бумаги ты использовал!». Он ненавидит «общество доносчиков», где, как во времена Гитлера, агентами БНД (как когда-то гестапо) инфильтрованы все слои (Веспер знал, что писал: именно так были арестованы сразу после поджога универсама его жена и трое ее товарищей – они заночевали у местной активистки SDS, а ее парень – тоже активист SDS! – оказался стукачом). Веспер много напишет о своей ненависти к отцу. Папаша у него и впрямь был примечательный – Вилли Веспер, в 20-е годы – известный оппозиционный поэт, а затем – крупнейший партийный поэт НСДАП. Веспер понимал, что другого пути, кроме герильи, у него нет. Но – боялся. Так он и разрывался на части, пока в 1971 году не покончил с собой…

Оказалось, что «выманить фашизм» наружу, «вызвать огонь на себя» гораздо легче, чем поднять на борьбу людей, которые не хотят и боятся такой борьбы. Впрочем, обвинять рафовцев в том, что они ошиблись, – нелепо. Нельзя было выяснить истинный характер германского общества, не поставив эксперимент.

Отрицательный результат, как известно – тоже результат.

Выжившие жертвы «немецкой осени»

Ирмгард Мёллер, перевод и комментарии Александра Тарасова

1977 был годом кризисов. В феврале «Шпигель» раскрыл, что БНД [a] и Федеральное ведомство по охране конституции установили подслушивающие устройства в квартире топ-менеджера в сфере атомной энергетики Клауса Траубе [b] и стали его прослушивать, поскольку он поддерживал контакты с людьми, которые были «близки к кругу преступников, применявших насилие». «Ядерное государство или правовое государство?» – задавал вопрос информационно-политический журнал. Противозаконное прослушивание привело к скандалу и стало синонимом государства, осуществляющего тотальную слежку за гражданами. К тому же выяснилось, что в 1975–1976 годах западногерманские секретные службы осуществляли ещё и другие противозаконные прослушки, прежде всего – в камерах заключённых РАФ.

В то же время по отношению к противницам и противникам ядерной энергетики применялось насилие. После большой удачной демонстрации в феврале в Брокдорфе, где противники и сторонники вооружённого сопротивления не дали расколоть себя на «хороших и плохих противников АЭС», в Мальвиле [Франция] демонстрация против реактора на быстрых нейтронах, в которой также принимали участие многие противники ядерной энергетики из ФРГ, закончилась провалом из-за применения насилия со стороны спецподразделения ЦРС [c]: в июле 1977 года один демонстрант погиб и несколько получили тяжёлые ранения.

23–24 сентября, на этот раз во время демонстрации против реактора на быстрых нейтронах в Калькаре [I], западногерманское полицейское государство показало, на что оно способно: большие федеральные трассы и выезды с автобанов были перекрыты полицейскими заграждениями, патрулировали бронемашины, вертолёты Федеральной пограничной охраны останавливали поезда на перегоне. Свыше 20 000 демонстранток и демонстрантов не добрались до места проведения демонстрации, 50 000 дошли только до забора. Противники атомной энергетики не ожидали таких мер от полицейского государства. Демонстрация, к которой призывал союз различных политических сил, вошла в историю движения против АЭС как «Калькар-шок». Но антиядерное движение было ослаблено не только из-за тяжёлых столкновений с полицией, оно также изменило своё содержание. Военное значение ядерной программы, которая могла позволить ФРГ изготовить бомбу, не попало в его поле зрения; на передний план вышла экологистская аргументация: опасность технологической катастрофы, аварии на АЭС.

В 1977 году РАФ пыталась освободить политзаключённых. 7 апреля были убиты генеральный прокурор Зигфрид Бубак и его водитель. 30 июля при попытке похищения убит глава «Дрезднер-банка» Юрген Понто. 5 сентября был похищен президент Союза работодателей Ганс-Мартин Шлейер, «босс боссов», сопровождавших его людей застрелили. Шлейера, который, как в одном комментарии заметила даже «Франкфуртер альгемайне цайтунг», был «в некоторой степени лишён симпатии и сочувствия народа», планировали обменять на одиннадцать политзаключённых.

Реакция политического класса была примечательной. В кратчайшие сроки в Федеральной республике было фактически объявлено чрезвычайное положение – правда, без принятия мер, предусмотренных в чрезвычайном законодательстве. Вначале было широкое ограничение прав выборных органов и отказ от принципа разделения властей. Учредили два органа по принятию решений – большой и малый кризисный штабы, которые взяли на себя функции исполнительной и законодательной власти [II]. В случае необходимости законы игнорировались. Образцом для этого стал тотальный «запрет на контакты» для всех политических заключённых, установленный незамедлительно и без законных оснований. Они больше не могли видеться друг с другом, принимать посетителей, их теле- и радиоприемники были конфискованы. Хотя суды предписывали предоставлять защитникам доступ к их арестованным клиентам, по распоряжению из Бонна адвокатов к ним не пропускали. Общественность также не допускали. Вышел запрет на распространение информации, о котором СМИ уведомили утром 8 сентября. Немецкие газеты и радиостанции подчинились этому контролю со стороны государства и не печатали сообщения похитителей, которые им доставлялись напрямую, а передавали их в БКА [d] для экспертизы. В эти дни в СМИ редко дискутировали – настроения были крайне агрессивными. Травля «симпатизантов» определяла общественную атмосферу. Кто не был связан с радикальными левыми и отмежевался от любой формы насилия, оказался под угрозой попасть под наблюдение. Ситуация обострилась, когда палестинский отряд угнал самолёт «Люфтганзы» с немецкими туристами. В ночь с 17 на 18 октября «Ландсхут» [III] был взят штурмом ГСГ-9 [e], заложники были освобождены, угонщики, за исключением женщины, Зухейлы Андравес [IV], убиты.

В эти дни западногерманские умы особенно занимала одна тема: «Нельзя ли было что-нибудь сделать с удручающим неравенством шансов на выживание между членами банды, с одной стороны, и их преследователями и заложниками, с другой?» – спрашивала «Франкфуртер альгемайне цайтунг». «Бильд» толковала «народный голос» без обиняков: «За каждого заложника нужно расстрелять двух террористов». В «Панораме» политик из ХСС [V] обсуждал восстановление смертной казни. А историк Голо Манн [VI] полагал, что настал момент, «когда каждого осуждённого за убийство террориста, содержащегося под надёжной охраной, нужно превратить в заложника». Идея использовать заключённых РАФ как заложников и расстреливать обсуждалась и в кризисном штабе.

После того как утром 18 октября 1977 года в «Штаммхайме» Яна-Карла Распе, Гудрун Энслин и Андреаса Баадера действительно обнаружили мёртвыми, а Ирмагрд Мёллер тяжело раненой, об этом уже не говорили. Ещё до того, как началось тщательное расследование, официально объявили, что заключённые совершили самоубийство. Сначала против этой государственной версии выступили, указав на противоречия, только некоторые радикальные левые группы и родственники погибших. Во-первых, единственная выжившая, Ирмгард Мёллер, категорически отрицала намерение совершить самоубийство. Во-вторых, официальная версия изобиловала «белыми пятнами» и противоречиями. Как огнестрельное оружие было доставлено в самую строго охраняемую тюрьму ФРГ? Почему левша Баадер держал оружие, из которого он должен был застрелиться, в правой руке? И как он мог с расстояния тридцати-сорока сантиметров, как утверждали судебные эксперты, выстрелить себе в затылок? Не ясно также, почему, когда Гудрун Энслин пытались вынуть из петли, разломился электрокабель, на котором она должна была повеситься. Мог ли такой кабель выдержать Энслин во время предсмертных судорог? Кроме того, на её теле были обнаружены раны, никак не связанные с удушением. Казалось странным и то, что на оружии, из которого должен был застрелиться Ян-Карл Распе, не было отпечатков пальцев. Несмотря на работу парламентской следственной комиссии, возбуждённое по требованию родственников предварительное расследование, работу следственных комиссий левых и несмотря на расследования некоторых журналистов, до настоящего времени не удалось получить удовлетворительных ответов на многочисленные поставленные вопросы.

12 ноября 1977 года Ингрид Шуберт, которая до 18 августа 1977 года ещё содержалась в «Штаммхайме» и потом была переведена в «Штадельхайм» [VII], тоже была обнаружена повешенной в своей камере. Ингрид Шуберт, осуждённую в 1970 году на тринадцать лет тюрьмы, а значит, имевшую шанс в недалёком будущем выйти на свободу, после смерти штаммхаймских заключённых стали проверять каждые полчаса как «склонную к самоубийству». Её камеру несколько раз основательно обыскивали, а незадолго до смерти её перевели в другое место. До сегодняшнего дня эта версия самоубийства тоже вызывает сомнения.

Ганс-Мартин Шлейер не пережил «немецкую осень». 19 октября отряд РАФ в своём заявлении, отправленном в ДПА [f], сообщил: «Через 43 дня [плена] мы прекратили жалкое и продажное существование Ганса-Мартина Шлейера».

После завершения истории с похищением в стране повсюду стали преследовать «террористов» и «симпатизантов». В молодёжные центры, альтернативные кафе, в помещения органов студенческого самоуправления и в многоэтажные здания без адреса съезжались оперативные группы полиции, специальные подразделения и прокуроры. Фильмы, в которых можно было увидеть хоть какую-нибудь симпатию к революционной освободительной борьбе, изымались из программ, театральные пьесы, такие как «Антигона» [VIII], убирались из репертуаров. Эти события стали темой третьего Международного трибунала Рассела [g], который в 1978–1979 годах разоблачил цензуру, «запрет на профессии», ограничение прав обвиняемых на защиту в Германии и тем самым подверг критике «германскую модель» на международном уровне.

В январе 1978 года спонти [IX] готовились к конгрессу «Tunix» [X]. Много сил было вложено в создание избирательных списков «зелёных» и альтернативных кандидатов, которые должны были завоевать места в муниципальных парламентах, ландтагах и, наконец, в бундестаге. А проект «Тагесцайтунг» [h], который запустили в 1978–1979 годах, был наполовину ответом на самоподчинение СМИ господствующей идеологии во время «немецкой осени», наполовину средством институционализации внепарламентского протеста. С отказом от революционной и вооруженной политики была тесно связана попытка подвести черту под этим периодом истории немецких левых. Средством выбора новой политики было требование амнистии, свободы для политзаключённых при признании провала политики вооружённой борьбы.

– ОЛИВЕР Тольмайн [XI]

Ирмгард Мёллер

Оливер Тольмайн: Когда вы в «Штаммхайме» узнали о том, что Ганс-Мартин Шлейер похищен?

Ирмгард Мёллер: Уже вечером того же дня, 5 сентября 1977 года, из телевизионных новостей. Вскоре после этого прибыл наряд полиции. Мы должны были раздеться догола, нашу одежду тщательно обыскали, а потом нас заперли в пустых камерах, где мы далеко за полночь дожидались завершения обыска, устроенного БКА и прокуратурой. После этого мы сразу заметили пропажу радио, телевизоров, проигрывателей и всех приборов. К тому времени нас в секторе осталось только четверо, Нину [1] 18 августа вывезли в «Штадельхайм», но она должна была вернуться к нам в ближайшее время. Пока мы должны были выставить в коридор перед нашими камерами полки с книгами и всеми вещами, умывальные принадлежности и т. д. После 6 сентября весь коридор был очищен, и всё было убрано. Был введён абсолютный «запрет на контакты»: не только в отношении нас в «Штаммхайме», но и в отношении всех заключённых, которые сидели по политическим причинам. К тому времени их было больше девяноста.

Т.: Вы уже знали, что Шлейер был похищен? Между вами и теми, кто входил в состав «Коммандо имени Зигфрида Хауснера» [2], существовали какие-нибудь договорённости о вашем освобождении?

М.: Договорённостей с «Коммандо имени Зигфрида Хауснера» не было. Тогда и позднее утверждалось, что политзаключённые руководили акциями РАФ из камер, но это совершенно не соответствует действительности. Как бы мы это делали? Но мы догадывались, что что-то должно случиться.

События 1977 года нужно рассматривать в их взаимосвязи. 7 апреля 1977 года «Коммандо имени Ульрики Майнхоф» убила генерального прокурора Бубака, в то время мы как раз проводили голодовку, требуя отмены изоляции и совместного содержания [XII] в группах по крайней мере по пятнадцать заключённых [3]. В ходе этой голодовки, после того как был убит Бубак, мы впервые столкнулись с «запретом на контакты». Мы были полностью изолированы от внешнего мира, к нам больше не приходили адвокаты. Но тогда ещё не было законных оснований, позволявших делать что-то подобное. Протестуя против этого, мы вдобавок объявили сухую голодовку. В результате «запрет на контакты» отменили, но наши требования всё ещё не были выполнены.

В то время существовала колоссальная международная солидарность: подключилась «Международная амнистия», сотни теологов, американские, бельгийские, французские и английские судьи, адвокаты и профессора юриспруденции поддерживали требование совместного содержания. 30 апреля нам, наконец, пообещали, что в «Штаммхайм» будут переведены другие заключённые. Затем 30 июля 1977 года при попытке похищения был убит Юрген Понто, глава «Дрезднер-банка» и советник Гельмута Шмидта [XIII]. Кроме того, стало ясно, что Штаммхаймский процесс близится к концу, что будет вынесен приговор. То есть в этот период произошло много событий, и напряжение достигло предела. Поэтому мы ожидали, что случится что-то ещё, но не знали, что именно. Когда мы узнали, что похищен Шлейер, мы сразу подумали: это как-то связано с нами. Только на следующий день стало известно требование «Коммандо имени Зигфрида Хауснера». И тогда мы были уже изолированы друг от друга и от всех посетителей и наших адвокатов.

Т.: Покушение на генерального прокурора Бубака, попытка похищения Юргена Понто и захват в заложники Ганса-Мартина Шлейера – всё это акции, в ходе которых были убиты люди, водители и охранники, акции, целью которых были столпы государства, но в политическом плане они лишь сообщали: «Мы хотим освободить заключенных». РАФ тогда критиковали за то, что она стала «герильей для освобождения заключённых». С вами согласовывали выбор основной задачи?

М.: Нет, это с нами не согласовывали. Но, как мы понимали, речь шла о более важной задаче, чем «освобождение заключённых». В таких акциях нужно видеть не только это требование и говорить: «Ага, они хотят освободить заключённых, значит, так оно и есть». Нападения этого периода мы расценивали как реакцию на изменившееся положение.

Понто был целью, которой до тех пор не существовало, он стал ею, так же как позднее Шлейер, как экономический лидер. Выбор цели в этом отношении соответствовал нашему анализу, который показывал, что в экономике, тем более на мировом рынке, происходили существенные перемены. Федеративная республика стремилась посредством огромного экспорта капитала распространить своё политическое влияние во всём мире. Мы рассматривали это как переломный момент: теперь после войны во Вьетнаме, проигранной США, в мире многое менялось, и ФРГ извлекала из этого политическую выгоду, поскольку она должна была заменить США на многих позициях в мире. Главный упор в противостоянии делался уже не на военные, а на политико-экономические цели: капитал – это тоже средство ведения войны.

Это, конечно, требовало внутренней реорганизации. В ФРГ тогда было уже свыше миллиона безработных, тем не менее, общественное мнение направлялось против «государства профсоюзов», то есть против участия рабочих в управлении, а в переговорах о тарифах без забастовки немногого можно было добиться. В то же время здесь прилагались огромные усилия для того, чтобы заложить основы общего европейского рынка и лучше координировать и унифицировать европейскую политику. В 1975 году состоялось первое европейское экономическое совещание на высшем уровне, на котором обсуждались конкретные меры по созданию в будущем единой валюты. В этом процессе ФРГ уже тогда была движущей силой, но ещё было сильно сопротивление такому проекту европеизации. Этот проект и сегодня ещё не до конца осуществлён, хотя уже значительно продвинулся вперёд.

В важнейших для европейского рынка странах – Италии, Франции, Англии – тоже шло развитие, которое с опаской и озабоченно воспринималось в Германии: например, в Италии в 1976 году коммунисты едва не победили на выборах в парламент. Значит, процесс шёл довольно быстрыми темпами, но всё же не так гладко, как того хотелось Бонну. И в этой ситуации нападение на экономического лидера было новым качеством военной политики и соответствовало тому, что мы считали важным. Мы видели, что на свободе «Коммандо имени Зигфрида Хауснера», очевидно, оценивало ситуацию так же, как и мы. И поэтому речь шла отнюдь не «только» о том, чтобы освободить заключённых. В любом случае здесь всё взаимосвязано: ты можешь освободить заключённых, только если выберешь правильное направление, если своим нападением затронешь больное место.

Т.: Значит, ты полагаешь, что покушение на Понто или похищение Шлейера в политическом плане преследовали такую цель, которая не была обозначена в заявлении этих коммандо, но о которой нужно было так сказать прочитать между строк?

М.: Не прочитать между строк, а понять из самой акции.

Т.: В этой связи что ты можешь сказать о покушении на Зигфрида Бубака [4], который не был экономическим лидером?

М.: Акция против Бубака должна была положить предел репрессиям, поэтому она была первой акцией «наступления-1977». Он выступал за продолжение преследования политических оппозиционеров после 1945 года. Он ввёл специальные суды [5], создал учреждения для ведения психологической войны, через которые проводил агрессивную политику, поскольку даже дискуссию воспринимал как войну. В лице Бубака был устранён тот, кто был главным ответственным за жестокую политику государства в отношении нас, политзаключённых [6].

Т.: Каким был тогда ход ваших рассуждений? Могло ли, по вашему мнению, что-нибудь реально измениться после смерти экономического лидера? Или, несмотря на всё реальное насилие, которое присуще подобным акциям, это имело только символическое значение?

М.: «Коммандо имени Зигфрида Хауснера» планировало не убийство экономического лидера, а его похищение как часть более значительной акции. Вскоре после неудачной попытки похищения появилось заявление «коммандо» [7].

На этом историческом этапе оба экономических лидера, Понто и Шлейер, являлись центральными фигурами в принятии решений, имевших стратегическое значение. Их похищение, посредством которого ставился вопрос о власти и выдвигалось требование свободы для одиннадцати политзаключённых, должно было достичь результата на одном или другом направлении. Теперь у нас нет времени, чтобы детально обсуждать каждый аспект, но подумай о том, о чём я тебе уже говорила раньше: после Вьетнама началась внутриимпериалистическая конкуренция: чей капитал будет гегемоном, ФРГ или США, какие последствия это имеет для Европы, что происходит в конфликте между Севером и Югом…

Т.: В тюрьме вы обсуждали неудачную попытку похищения Понто?

М.: Мы сожалели о том, что она не удалась, но больших дискуссий на эту тему у нас не было. Что мы могли бы сказать? К тому же наши возможности коммуникации как внутри тюрьмы, так и с теми, кто находился на свободе, были тогда довольно ограничены. К нам почти не допускали посетителей, почту тщательно цензурировали. Кроме адвокатов и иногда наших родственников мы очень редко с кем-нибудь встречались, а после похищения Шлейера и установленного затем «запрета на контакты» уже не встречались ни с кем.

Т.: Какая-то информация вообще доходила до вас в дни после похищения?

М.: Информации было немного. Хотя было тюремное радио, но ранее мы не препятствовали его отключению, поскольку думали, что через его провода нас прослушивали.

Т.: Для этого были подозрения?

М.: В «Вельт» мы нередко читали то, о чём говорили в своих камерах и в камерах для свидания с адвокатами. Информация, печатавшаяся в «Вельт», часто была искажённой, но по отдельным формулировкам и содержанию нам было ясно, что они знали, о чём мы говорим [8]. Это было в тот год, когда стало известно, что они действительно прятали в наших камерах подслушивающие устройства, в феврале-марте 1977 года во время истории с Траубе. Из-за этого чуть не сорвался Штаммхаймский процесс. Была подтверждена связь между БНД и тюремщиками.

Т.: Значит, у вас больше не было возможности слушать тюремное радио?

М.: В принципе, нет. Но меня перевели в камеру, где радио не было отключено. А у меня был один совсем маленький наушник, который я могла перед обыском прятать за умывальником. Я соединяла провода радио и могла слушать новости, которые иногда передавали.

Т.: Не боялась, что тебя могли поймать на этом?

М.: Наверное, могли, но я делала всё, чтобы не поймали. Я была очень осторожна, поскольку надзиратели всегда неожиданно распахивали двери, и я, конечно, не могла в это время находиться у стены с наушником в ухе. То есть слушать радио было очень затруднительно, но возможно. К тому же, тюремное радио чаще всего транслировало музыку и спорт, и я должна была выжидать немногочисленные выпуски новостей. Но тем не менее так я узнала о требованиях «Коммандо имени Зигфрида Хауснера».

Т.: Могла ли ты сообщать другим о том, что узнавала? У вас была связь друг с другом?

М.: Мы могли что-нибудь громко крикнуть друг другу – главным образом по ночам. Когда надзиратели прознали об этом, они стали прибивать к дверям матрацы из пенорезины. Кроме того, крик было трудно разобрать, поскольку он гулко раздавался в коридоре, после того как оттуда вынесли все вещи.

Т.: Были ещё какие-нибудь возможности для связи кроме случайных выкриков?

М.: Нет, к тому же к нам не приходили ни посетители, ни адвокаты, которые могли что-нибудь рассказать, никаких возможностей.

Т.: Раньше ведь среди заключённых существовала информационная система…

М.: Да, но она уже давно не действовала. Потом мы пытались добиться отмены «запрета на контакты» по крайней мере внутри, чтобы мы могли общаться между собой – но это было совершенно нереально. «Запрет на контакты» не удалось отменить даже через Федеральный конституционный суд. В первое время эта мера была ещё противозаконной, и были даже решения судей, в соответствии с которыми к нам должны были допускать адвокатов, но они просто игнорировались руководством тюрьмы [9].

Т.: И каким было твоё положение? Ты сидела одна в своей камере. Что ты делала целый день?

М.: Я читала, смотрела в окно, наблюдала за происходящим снаружи. Я могла выглядывать, даже через тройную решётку. Если я подходила к решётке совсем близко, то могла увидеть, как снаружи передвигались подразделения фараонов. Иногда по полю верхом проезжали конные полицейские. Их можно было услышать. Потом они разъезжались, а затем снова возвращались назад. Или как подъезжали полицейские машины, их я могла увидеть по крайней мере частично.

Т.: В этот период ты вообще могла с кем-нибудь говорить?

М.: Только с врачом. И с ним я не была наедине, при наших встречах присутствовали фараоны. Однажды у меня неожиданно сильно распухло горло, поэтому я хотела обратиться к врачу и поговорить с ним наедине, поскольку считала, что это связано с тюремной пищей. Тогда мне сказали: «Нет, это невозможно, даже с тюремным врачом». Потом ещё приходил профессор, который был доверенным врачом других лиц. Но он смог обследовать меня тоже только под надзором.

Т.: В такой изоляции ты разговаривала сама с собой?

М.: Про себя, конечно. Там находишься в экстремальной ситуации, в чудовищном вакууме. Время идёт очень медленно, а напряжение чрезвычайно сильно. Это ожидание делает тебя чувствительным к любому шуму, ты замечаешь любую малейшую и незначительную перемену.

Т.: Ты надеялась на то, что ваше освобождение удастся?

М.: Да, я очень надеялась, что оно сможет осуществиться. Но вновь и вновь меня одолевало сомнение; в таком положении приходили то одни, то другие мысли. Впрочем, со временем становилось ясно, что кризисный штаб тянет время. Они всё требовали новых доказательств того, что Шлейер жив, ставили новые условия и так бесконечно затягивали обмен. 13 сентября к нам пришёл сотрудник БКА Клаус [10], чтобы узнать, согласны ли мы лететь самолётом, а также куда бы мы хотели полететь. Тогда надежда снова затеплилась, поскольку я думала, что они не стали бы нас спрашивать, если бы в самом деле не предполагали вывезти нас на самолёте.

Т.: Как именно это происходило?

М.: Клаус пришёл с бланками, которые мы должны были подписать. Он хотел знать, хотим ли мы лететь самолётом, и если хотим, то куда именно.

Т.: И? Что ты ответила?

М.: Я сказала: «Да, я согласна лететь самолётом, но только при условии, что потом правительство ФРГ сразу же не потребует нашей выдачи». О пунктах назначения я ничего не сказала, поскольку хотела обсудить это с товарищами.

Т.: Вы договаривались между собой, что отвечать?

М.: Нет. Это было невозможно. Когда Клаус приходил в первый раз, я прокричала об этом товарищам в других камерах, и в ответ на это меры изоляции существенно ужесточили, потому что Клаус, конечно, узнал об этом [11]. Андреаса и меня перевели в другие камеры, причём ближе к посту надзирателей.

Т.: А долго Клаус пробыл в твоей камере?

М.: Совсем нет. Потом я пошла в канцелярию. Это продолжалось четверть часа или десять минут.

Т.: В то время приходили ещё сотрудники БКА или ведомства по охране конституции, чтобы поговорить с тобой?

М.: Нет, в сентябре ко мне не обращались. Но я узнала, что в то время Андреас пытался вступить в контакт с ведомством федерального канцлера. Это было 29 сентября, в начале октября снова приходил Клаус из БКА. По горячим следам приходил кто-то из ведомства федерального канцлера [12].

Т.: Но Андреас Баадер не согласовывал с вами свою инициативу?

М.: Я знала, что он намеревался это сделать. Об этом он, конечно, кричал нам.

Т.: И каким было твоё мнение об этом шаге?

М.: Я считала, что неплохо по крайней мере попытаться ещё раз что-нибудь сделать, а не только сидеть там и ждать. После смерти Понто, то есть в то время, когда мы ещё встречались друг с другом и когда нам, возможно, казалось, что дело дойдёт до акции освобождения, мы говорили о том, что будет, если мы окажемся в такой ситуации. Поэтому Андреас мог тогда за нас сделать это заявление перед ведомством федерального канцлера: сказать, что мы не вернёмся в ФРГ, если нас освободят, если только ситуация здесь не изменится кардинальным образом.

Т.: Как вы пришли к этой мысли? Это было первым признанием поражения РАФ?

М.: Вообще-то нет. Напротив. Мы бы кое-что получили: свободу.

Т.: Но вы же её потеряли только из-за вооружённой борьбы…

М.: Ну послушай! (смеётся) Вооружённую борьбу мы начали ради освобождения. Она никогда не была нашей высшей целью, с её помощью мы только хотели чего-то добиться. Значит, в будущем мы могли бы выбрать другой путь, политическую работу, международные контакты… Кроме того, это обязательство Андреаса не означало, что никто больше не продолжит вооружённую борьбу, а только, что мы этим больше не будем заниматься.

Т.: Почему вы думали, что федеральное правительство всерьёз воспримет такое обещание? Для меня это звучит как «честное-пречестное индейское слово»: сейчас мы подаём друг другу руку и торжественно договариваемся об этих двух, трёх пунктах. Это похоже на перемирие после войны доиндустриальной эпохи семнадцатого-восемнадцатого века.

М.: Такая мысль мне вообще не приходила в голову. Конечно, они знали, что мы выполним обязательство. Мы просто хотели объяснить, что мы можем продолжать борьбу политическими методами, а не военными. Мы думали, что в такой ситуации это могло бы повлиять на решение федерального правительства. И основанием для этого было бы то, чего мы добились к тому времени…

Т.: Чего же вы добились?

М.: Чтобы это выяснить, ты должен рассмотреть весь период с 1970 по 1977 год. По нашему мнению, за это время нам удалось довольно многого добиться. Мы даже полагали, что некоторые процессы развивались намного быстрее и лучше, чем мы сначала предполагали. Например, на международном уровне росло ясное понимание того, каким государством является ФРГ – то есть ФРГ, которой с 1969 года управляют социал-демократы и которая прилагает огромные усилия, чтобы казаться демократическим правовым государством, уже не имеющим ничего общего со всем фашистским прошлым. Благодаря нашей борьбе в то время и по ответной реакции государства многое стало ясно: как мало фактически изменилось, как агрессивно это немецкое государство в действительности. Конечно, не случайно, что «германская модель» имела плохую репутацию на международном уровне и что многие люди в Европе, прежде всего интеллигенция, вставали на нашу сторону и выступали против условий заключения и преследований, которым мы подвергались [13].

Т.: Ты имеешь в виду приезд к вам в тюрьму таких людей как Жан-Поль Сартр?

М.: Да, но, конечно, не только Сартра. В других странах политики и интеллигенты также занимали нашу позицию, прежде всего в тех странах, которые были оккупированы вермахтом. Было также много коммунистов и антифашистов, которые выступали против немецкой гегемонии и которые не только понимали нас, но и радовались тому, что в Западной Германии были люди, боровшиеся против такого развития внутри страны.

Т.: Но вы были не единственные, кто боролся против этой «германской модели». Например, Трибунал Рассела, который тогда вызвал острые споры среди западногерманской общественности, готовился и проводился легальными социалистическими и коммунистическими группами.

М.: Конечно, мы были не единственные. Существовали комитеты против «запрета на профессии», сопротивление ядерной политике… Наша борьба имела особое качество, поскольку мы с оружием в руках боролись против существовавших в ФРГ условий и совершенно очевидно подвергались в тюрьме сильнейшим репрессиям.

Т.: То, что ты сейчас рассказываешь, производит такое впечатление, как будто РАФ уже в то время сделала главным направлением своей борьбы борьбу против новой европейской гегемонии Германии. Когда я читаю ваши заявления и тексты того времени или рассматриваю то, что вы делали, я едва могу обнаружить доказательства этого… И в тех дискуссиях, которые были характерны для «немецкой осени», речь всё же шла не о новой немецкой великодержавной политике, а о других вопросах. Можно ли идти на уступки террористам? Нужно ли освобождать заложников? Можно ли после смерти всеми нелюбимого чиновника от правосудия испытывать «тайную радость» – как гёттингенский автор «Мескалеро» после смерти генерального прокурора Бубака [14]?

М.: Стремление к власти в Западной Европе было тенденцией, процессом, который в начале семидесятых становился всё очевиднее. В 1973, 1974, 1975 и 1976 годах мы занимались прежде всего этой проблемой, это было отражено в заявлениях на процессе.

«Коммандос» не развивали обсуждение этого аспекта, поскольку они действовали в конкретной обстановке и исходили из того, что все это понимают. Сегодня я думаю, что было ошибкой, большим недостатком не перенести решение этой проблемы в политическую сферу.

Об обнищавшей политической культуре в этой стране мне не стоит тебе много говорить, значит, проблема в том, что этот аспект только заполняет первые страницы газет…

Т.: Каким в то время было ваше отношение к другим группам в ФРГ?

М.: Оно было противоречивым.

Т.: Каким оно было в 1977 году? Вы, например, читали некролог «Мескалеро» на смерть Бубака?

М.: Да. В политическом плане мы считали его скорее злым. Это напоминало какое-то вымученное веселье, когда «Мескалеро» назвал свой текст «Отрыжка». Или такие формулировки: левые должны «развивать такие понятия насилия и вооружённой борьбы, которые наполнены радостью и одобрены причастными к этому массами» – в такой ситуации и при такой теме это было неуместно. Но мы, конечно, также отметили, что текст совершенно по-иному был воспринят сторонниками государства, а именно как солидаризация с нами, и вызвал почти уже реакционную истерию. Кроме того, очень показательным было то, как повела себя леволиберальная буржуазная общественность. Некоторые из профессоров, опубликовавших текст, чтобы его все могли прочитать, быстро покаялись, когда им стали угрожать дисциплинарными мерами [15]. То есть мы с интересом следили за развитием событий, однако принципиально важным считали то, что кто-то вникает в смысл наших акций.

Т.: Перейдём теперь к вопросу о том, каких успехов вы добились, или точнее о предложении Андреаса Баадера, что вы после обмена не будете больше вести вооружённую борьбу против ФРГ. Вы думали над тем, чем вы вместо этого можете заниматься?

М.: Для этого мне ещё раз нужно обратиться к нашей истории: в 1976 году федеральное правительство требовало экстрадиции Рольфа Поле [XIV], который был арестован в Греции. В ответ на это там развернули кампанию, в которой самыми активными были бывшие партизаны и бойцы Сопротивления, участвовавшие в борьбе, когда Греция была оккупирована немецким вермахтом. Кампания была направлена на то, чтобы помешать экстрадиции. Здесь просматривается та сфера, в которой можно было действовать, и как раз политическими методами, а не с помощью оружия. Для нас очень важно было увидеть это. Это подавало нам идею о том, как можно действовать политически в странах, которые были оккупированы нацистами и в которых существовало Сопротивление, какие перспективы там могли бы появиться, потому что там было какое-то движение и не было такого застоя, как в ФРГ.

Т.: Но эти западноевропейские государства были тоже капиталистическими. И в некоторых из них, как в Италии, Франции или в той же Греции, существовали вооружённые группы, которые там вели борьбу на нелегальном положении…

М.: Об этом мы тоже знали. Но там была и другая история, потенциал для другого развития, другие возможности для нас.

Т.: Это затрагивает вопрос о том, какова, собственно говоря, была тогда ваша точка зрения на положение дел в Германии.

М.: Ранее я уже затрагивала этот вопрос. Для нас было важно, что мы имели дело с социал-демократическим правительством, которое другим, в конце концов, более лёгким путём хотело достичь той же цели, что и коалиция ХДС/ХСС/СвДП [XV]: сильной, антикоммунистической Германии, которая больше не должна позволить напоминать о её прошлом. Эта политика социал-демократов была очень успешна при демобилизации Сопротивления, при попытках использовать [протестные] движения в своих целях и парализовывать их, разобщать политически активных людей. Поэтому для нас было важно организовать международное общественное движение и показать, что этот интеграционный проект тоже имеет свои границы. В известной мере это действовало. Есть высказывание федерального канцлера Шмидта, который хорошо выразил суть этого аспекта. Он сказал, он сожалеет о том, что всегда, когда здесь убивают немецкого террориста, сразу же вспоминают о нацистском прошлом Германии.

Т.: Сейчас ты особо выделяешь международную реакцию на деятельность РАФ, на условия заключения и уголовное преследование вас. Было ли у вас ощущение, что вы достигли успеха в пределах Германии?

М.: Совсем немного. Успехом это, пожалуй, нельзя назвать.

Т.: Возвращаясь к предложению Андреаса Баадера к федеральному правительству. Значит, после возможного освобождения вы видели для себя возможность и даже задачу в том, чтобы сосредоточить за границей внимание на Федеративной Республике Германии? А вовсе не ехать в Латинскую Америку, чтобы присоединиться там к освободительному движению?

М.: Да. Я никогда не предполагала участвовать в борьбе в каком-либо другом месте. И насколько мне известно, другие тоже не хотели этого. Мы хотели изменить существующие условия здесь.

Т.: Ты не узнала, успешной ли оказалась акция Андреаса Баадера?

М.: Я узнала, что руководитель ведомства федерального канцлера Шулер сам не приходил, а прислал сотрудника.

Т.: Вы расценили это как плохой знак?

М.: Нет. Для нас было важно, что вообще что-то происходит и что-то приходит в движение. Было бы хуже, если бы ведомство федерального канцлера вообще никак не отреагировало.

Т.: Насколько в то время для вас было важно выйти на свободу? К 1977 году вы всё-таки провели уже пять-шесть лет в тюрьме в достаточно суровых условиях.

М.: Выйти на свободу тогда было чрезвычайно важно для нас. Заключение означало не только чудовищное ограничение наших возможностей действия и коммуникации. Мы заметили, какой вред наносят нам как личностям условия заключения, мы стали болеть и слабеть физически. Тогда мне было трудно представить, что мне придётся остаться там ещё на двадцать лет. И другие относились к этому точно так же. Срок, в течение которого мы до того момента выживали в тюрьме – а некоторые из нас не выжили: Ульрика Майнхоф, Хольгер Майнс [XVI], Зигфрид Хауснер, Катарина Хаммершмидт [XVII] – и так уже был слишком большим.

Т.: Как развивались события после первой акции Андреаса Баадера? Какую ещё информацию ты получала в последующее время, например, через тюремное радио? И кого ты ещё видела?

М.: Первой важной новостью, которую я услышала по тюремному радио, был угон самолёта «Люфтганзы» «Ландсхут», совершённый 13 октября «Коммандо имени мученицы Халимы» [i]. Прошло некоторое время, пока не стали ясны требования этой «коммандо». А потом сказали, что самолёт должен быть на пути к месту, где пассажиров «Ландсхута» освободят. Затем эту информацию опровергли, и это было последнее, что я услышала.

Т.: О чём вы подумали, когда угнали «Ландсхут»? Конечно, странно, что эту акцию организовал палестинский отряд и что был захвачен самолёт с туристами. Это противоречило вашим принципам, о чём потом говорил Андреас Баадер.

М.: Относительно Андреаса я ещё скажу. Меня это не так сильно удивило, поскольку незадолго до этого, 28 сентября, Красная Армия Японии захватила самолёт японской авиакомпании JAL, а через день правительство Японии решило выполнить требования и освободить девять политических заключённых [XVIII]. Моё отношение к этому было противоречивым. Я считала, что это средство исчерпало себя. С другой стороны, я всё же надеялась, что этот угон ещё может быть для нас шансом, что он, возможно, подтолкнёт федеральное правительство изменить жёсткую позицию, чтобы спасти заложников, выпустив нас на свободу. Но в условиях «запрета на контакты», не имея возможности говорить с кем-либо об этом, а только кричать, не получая подробной информации и сведений о ситуации на свободе, мне было трудно взвешенно оценить последствия угона «Ландсхута». Мне в голову хаотично лезли противоречивые мысли. То, что это был палестинский отряд, как-то связано с нашей общей историей. И это доказывало их глубокую солидарность. В такой ситуации этот факт был самым важным.

Т.: Существовала общая история. А было общее настоящее?

М.: Для нас в тюрьме, конечно, нет, но я могла исходить из того, что на свободе ещё существовала некоторая общность.

Т.: Когда ты узнала, что угнали «Ландсхут», ты пыталась установить контакт со своими товарищами?

М.: Я сообщила им об этом.

Т.: Ты получила ответ?

М.: Ответ? Как и я, они просто приняли это к сведению. Тебе нужно представить ситуацию того времени. Около шести недель мы находились в условиях «запрета на контакты», мы проводили сухую голодовку, мы ни с кем не могли нормально поговорить, мы еле-еле что-то могли понять, и мы знали, что речь идёт о чрезвычайном событии. Это всё очень изматывало нас. Угон «Ландсхута» был неожиданным развитием событий. И он дал нам надежду на то, что это ужасное подвешенное состояние закончится, и ситуация разрешится.

Т.: В то время вы ещё надеялись на то, что ситуация могла разрешиться положительно?

М.: До угона «Ландсхута» не надеялись. Было достаточно ясно, что кризисный штаб тянул время: он не хотел освобождать нас и отказался от Ганса-Мартина Шлейера.

Т.: Вы вообще имели представление о том, кто на свободе входил в состав РАФ?

М.: Мы знали о тех, кто был объявлен в розыск. Мы знали, что РАФ существует и что, судя по тому, что они сделали, их было довольно много. И мы знали, что те, с кем мы были лично знакомы, были в РАФ организаторами.

Т.: В конце концов, вскоре после того как Андреас Баадер говорил с сотрудником, которого прислал руководитель ведомства федерального канцлера Шулер, самолёт «Ландсхут» был взят штурмом. В ту ночь ты уже узнала об этом?

М.: Нет. Последние новости, которые я могла слушать по тюремному радио, шли в десять-одиннадцать часов вечера.

Т.: А потом радио отключали?

М.: Да, передачи заканчивались самое позднее в одиннадцать.

Т.: Потом ты ложилась спать?

М.: Нет. Потом я ещё читала. Это было не так просто. До угона по вечерам кто-нибудь из надзирателей делал обход и собирал электрические лампочки, а во время «запрета на контакты» они просто выключали электричество. Поэтому мне нужны была свечи. Проигрыватель у меня работал на батарейках. На всякий случай я хотела как можно дольше не ложиться спать, чтобы послушать первые утренние новости в шесть часов. Но я уже очень переутомилась. Я ещё немного походила туда-сюда по камере, чтобы не заснуть. Но потом я всё же задремала.

Т.: В предыдущие ночи ты тоже пыталась бодрствовать?

М.: Да. Я очень мало спала. Не спала и днём, никакого послеобеденного сна или чего-то подобного. И физически я была совершенно истощена, из-за голодовки на предыдущей неделе и ещё потому, что я не ела тюремную пищу и ничего другого тоже не ела, поскольку нам было запрещено покупать фрукты. У меня больше вообще не осталось никаких резервных сил, чтобы сохранять какую-нибудь активность, а из-за этого бодрствовать было легче. Потом ночью – было довольно поздно – я ещё раз позвала Яна. Камера, в которой он тогда находился, располагалась на более низком уровне, и если лечь на живот, прижавшись к полу, то можно было кричать через дверь под внешним замком, поэтому звук был очень приглушённым. Ян был в камере напротив моей, нас разделяли несколько метров. Он слышал меня и отзывался. Я сказала: «Эй», для того чтобы просто знать, что происходит. После этого я легла под одеяло, а потом как-то заснула. Я, конечно, не видела, сколько было времени, это произошло в течение следующих часов…

Т.: Что было дальше?

М.: Первое, что я почувствовала, был сильный шум в голове, когда в коридоре под очень ярким неоновым светом кто-то раздвигал мне веки. Вокруг меня стояло много людей, они дотрагивались до меня. А потом я услышала голос, который сказал: «Баадер и Энслин мертвы». Затем я снова потеряла сознание. В следующий раз я по-настоящему снова пришла в себя только через день в больнице в Тюбингене. Рядом с моей кроватью стоял прокурор, он хотел узнать, что случилось. Моей защитнице разрешили прийти ко мне лишь через день. От неё я узнала, что Ян тоже умер. Она также сообщила мне, что «Ландсхут» был взят штурмом и что все из «Коммандо имени мученицы Халимы», кроме одной женщины, убиты. От моей защитницы я узнала, что она всё время безуспешно пыталась ко мне пробиться.

Однако когда я теперь рассказываю о том, что она мне сообщила, это не передаёт действительного характера разговора. Тебе нужно понять, что после «запрета на контакты», действовавшего в течение нескольких недель, это было самое первое мое общение с человеком, которому я доверяла. К тому же я была тяжело ранена. И у нас был приблизительно час времени. Я лежала в реанимационном отделении для ожоговых больных, всё помещение было облицовано плиткой, всё было стерильно. Я была подключена к аппаратам, которые постоянно клокотали, я испытывала ужасные боли. Повсюду стояли фараоны, даже за врачами в этом реанимационном отделении в Тюбингене был установлен строгий контроль.

Т.: Какие именно ранения у тебя были?

М.: В тот момент я этого ещё не знала. Только позднее мне о них сказал доверенный, то есть не тюремный, врач. Четыре колющих удара в грудь повредили одну из околосердечных сумок и лёгкие, которые были заполнены кровью. В Тюбингене мне вынуждены были вскрыть всю грудную клетку и установить дренаж, чтобы откачать всё, в том числе и выделения из раны. Удар был нанесён с большой силой, и нож вошёл в тело на семь сантиметров. Он, должно быть, наткнулся на рёбра, поскольку на одном из них была зазубрина.

В реанимационном отделении я пролежала меньше недели; там инструктор по лечебной гимнастике заново учила меня дышать. Я получала сильные успокоительные и обезболивающие средства и почти не помнила тех дней. Но одна картина глубоко врезалась мне в память: в этом огромном помещении днём и ночью сидели два или три фараона в стерилизованных плащах, фуражках и галошах, в то время как под окнами патрулировали вооружённые автоматами солдаты. В конце недели меня на вертолёте перевезли в тюремную больницу в Гогенасперг. Там я лежала четыре недели. Я долго не могла ходить и в течение нескольких лет ещё испытывала боли при дыхании, кашле, когда лежала на боку и даже когда смеялась.

Т.: Нашли оружие, которым был нанесён этот удар?

М.: По официальной версии удар был нанесён тюремным столовым ножом, но такого не могло быть, поскольку нож вошёл в тело довольно глубоко.

Т.: Ножом, которым обычно намазывают масло на хлеб?

М.: Да. В камере нашли только тюремный столовый нож и ножницы. Больше ничего там не было.

Т.: Нож и ножницы фактически были твоими?

М.: Да, это был тюремный инвентарь.

Т.: Ножницы были острыми или тупыми?

М.: Это были маленькие ножницы для резки бумаги, они лежали в углу. Но речь шла не о них, а об этом тупом маленьком ноже.

Т.: Ты или твои адвокаты говорили с врачами о том, можно ли вообще нанести такой удар ножом, который у тебя был?

М.: Они тогда пытались поговорить с врачами и медперсоналом, но всегда наталкивались на закрытые двери. Очевидно, им было запрещено общаться с моими адвокатами. Тем не менее некоторые медицинские сёстры пытались отвечать на вопросы о том, что они знали. Но это едва получалось. Персонал боялся. И адвокаты тоже были запуганы. Тогда участились процессы против наших защитников [16]. Поэтому это были неподходящие условия для того, чтобы что-нибудь выяснить. Я сама много раз пыталась получить доступ к документам и материалам – безрезультатно.

Т.: Что произошло с рентгеновскими снимками?

М.: Я их никогда не видела. Через несколько лет, когда я всё ещё испытывала боли при дыхании, тюремный врач в пенитенциарном учреждении Любек хотел взять на время снимки. Мы предполагали, один тюремный врач должен предоставить их другому тюремному врачу. Но получили заявление об их отсутствии: ни тюремная больница в Гогенасперге, ни лазарет в «Штаммхайме» не выдали снимки.

Т.: Когда ты впервые рассказала о том, что с тобой произошло в ту ночь?

М.: Сначала я говорила об этом с моими адвокатами, а потом я дала показания перед парламентской следственной комиссией [17]. Это было 16 января 1978 года. Собственно говоря, они хотели меня вызвать уже в декабре 1977 года, но в то время я была ещё слишком слаба, кроме того я как раз тогда объявила голодовку, поскольку я хотела, чтобы меня сразу поместили к другим товарищам из нашей группы. Эта голодовка была ужасной. Мне и без того было плохо, я тогда лежала в тюремных шмотках на матрасе на полу и постоянно бодрствовала. Это было состояние безумия. И туда пришёл представитель следственной комиссии и сказал, что я обязана дать показания и должна приготовиться примерно к 8 декабря. Кроме того, я должна была давать показания при закрытых дверях. Я ответила: «Так я вообще не буду этого делать». А потом они мне предложили перенести это на январь 1978 года. И тогда я пошла туда.

Т.: Почему?

М.: Потому что я хотела рассказать – и именно публично – что произошло в ту ночь.

Т.: Расскажи об этом заседании.

М.: Туда пришло много журналистов. Слушания состоялись в зале, где раньше проходил процесс. Там было около 200 мест, и все они были заняты. Потом я отвечала на вопросы, которые мне задавали. Протокол заседания также можно прочитать [18]. Документацию следственной комиссии я до сих пор не получила. В протоколе моих показаний я не могла ничего изменить, дополнить или исправить, поскольку его мне никто не показывал. Поэтому напечатанный вариант оказался неполным, и с ним нельзя дословно согласиться.

Т.: Как ситуация складывалась для тебя? Ты проснулась после той ночи и была очень тяжело ранена. О чём ты думала?

М.: Сначала все мысли у меня перемешались. Тогда ужасно больно было осознавать, что твоих товарищей больше нет. Но у меня не было времени по-настоящему оплакивать их, потому что я должна была попытаться справиться с ситуацией. Тогда я стала думать над тем, что могло привести к такой эскалации. По крайней мере я хотела выяснить это для себя. Не один год Андреасу снова и снова угрожали убийством, Ульрика была мертва – мы понимали, что такое убийство могло произойти. В тюрьме мы никогда не чувствовали себя в безопасности. Это было одной из причин, почему мы не хотели, чтобы нас разделяли: так мы могли защищать друг друга. Но знать, что такое может случиться, это всё же совсем другое, нежели в действительности потом пережить это. Тогда я должна была одна справляться с этим. Это была тотальная, оглушительная боль, которая была сильнее, чем страх, что на меня ещё раз совершат покушение.

Потом я, как только могла, пыталась получить доступ к информации. В то время это определяло мой распорядок дня. Это было очень тяжело, поскольку у меня не было газет, я не получала документов, к тому же мне не разрешалось принимать посетителей. Правда, приходили адвокаты, но у нас было время только на то, чтобы обсудить самое необходимое и самое неотложное. У меня также не было ничего, что позволило бы мне узнавать новости. В Гогенасперге «запрет на контакты» для меня отменили в конце октября. Но моё радио мне не выдали, потому что оно было с блоком питания и кабелем и руководство тюрьмы полагало, что это слишком опасно: я могла бы использовать этот кабель, чтобы повеситься. Под предлогом, что я хотела покончить с собой, меня лишили всего. У меня больше ничего не было. И как раз в то время, когда информации ещё было больше, чем когда-либо, и когда я так настойчиво пыталась что-нибудь узнать, меня лишили доступа к новостям. Я оказалась отрезанной от мира.

Т.: У тебя не было и газет? С их помощью трудно покончить с собой.

М.: Из газет вырезались все статьи, в которых хоть как-то затрагивались темы «Штаммхайма» или угона «Ландсхута». Их я получила обратно из изъятого имущества [19] около двадцати лет спустя, когда вышла на свободу. Поэтому от газет для меня тогда почти ничего не оставалось, кроме спортивного раздела и нескольких обрывков с фельетонами.

Т.: Тебе не могли передавать тексты или информацию с адвокатской почтой?

М.: Нет, адвокаты мне ничего не присылали. Они боялись. Учитывая напряжённую обстановку, эти опасения были оправданы. Здесь в тюрьме сидели уже два адвоката, а Клаус Круассан [XIX] находился под экстрадиционным арестом во Франции.

Т.: Когда ты снова связалась с кем-нибудь из своей группы?

М.: Совсем не скоро. Я очень хотела быть вместе с товарищами, но особенно с Ниной (Ингрид Шуберт). Когда я лежала в Гогенасперге, я как-то вечером издалека услышала по радио обрывок новостей: Ингрид Шуберт повесилась в «Штадельхайме». Меня как громом поразило. Это произошло 12 ноября. Сразу же снова заговорили о самоубийстве, хотя все факты свидетельствовали об обратном.

Потом, намного позднее, я прочла её письма за последнюю неделю [20]. Она писала, что утром 18 октября к ней неожиданно пришли и насильно провели гинекологическое обследование. И у неё были планы на ближайшее будущее: она хотела снова встретиться с нами. Её смерть выпала из публичной дискуссии, потому что она умерла не в «Штаммхайме» и потому что, несмотря на всю необычность, не было никого, кто продолжил бы расследовать обстоятельства её смерти. Доступ к документам 1978 года закрыт.

Т.: Всё время ты была одна?

М.: Да, правда, в то же самое в Гогенасперге в другом отделении находился ещё Гюнтер (Зонненберг) [XX], но связаться с ним я не могла. Вокруг меня были только надзиратели, один или два, они постоянно сидели в моей камере у моей кровати и наблюдали за мной. Кроме того, в то время они ещё должны были обыскивать меня до прихода адвоката. Я хорошо помню, как я там лежала на спине в операционной распашонке с оборками на рукавах, я должна была снимать её и позволять ощупывать свои волосы перед тем, как меня повезут в кресле-каталке в камеру для свиданий. Тогда я сопротивлялась. Как-то в кровати я набросала схему расположения штаммхаймских камер, чтобы объяснить адвокату, кого куда и когда переводили. А они сразу же доложили в суд, что я вынашиваю планы побега…

Т.: И к тому же тебя никто не посещал?

М.: Нет, только в конце 1977 года ко мне приходила моя мать. Она пришла в ужас от моего положения. Чаще всего в посещении отказывали. Позднее меня навестил Кристиан Гайслер [21].

Когда в начале 1978 года приняли новый пакет законов, в соответствии с которыми адвокат и подзащитный должны были общаться через стеклянную перегородку, мы подолгу не принимали посетителей, чтобы по крайней мере при свиданиях в присутствии надзирателей разговаривать без стеклянной перегородки: это не было прописано в законе, администрации тюрем самостоятельно распоряжались установкой стеклянной перегородки при любых свиданиях.

Т.: В интервью, которое мы записали в апреле 1992 года в Любеке, ты рассказывала, что тебя некоторое время держали в камере, в которой вместо двери была решётка. Когда это было?

М.: Около 20 ноября 1977 года меня перевели обратно в «Штаммхайм». Там я попала в камеру, в которой не было двери, а была только решётка. Я сидела там, как тигр в клетке. Тогда я сразу отказалась от еды – что мне оставалось делать. В конце концов, через несколько дней установили дверь, правда, в середине у неё, где обычно находится окошко для выдачи пищи, было большое отверстие. Когда надзиратели заметили, что им неудобно беспрерывно стоять перед дверью, они приказали тюремному столяру соорудить помост около двадцати сантиметров в высоту. Потом они сидели на нём на стульях и наблюдали через отверстие, как я лежала на своём матрасе. А когда я вставала, чтобы пойти в туалет, они вынуждены были тоже вставать и просовывать голову в отверстие.

Если же я хотела выглянуть наружу, например, когда других заключённых вели на прогулку, они вставали перед дверью. А когда им стало слишком утомительно делать это, они установили снаружи нечто вроде намордника, то есть решётку, на которую снаружи вешали чёрный платок. Этот платок они могли приподнимать, а я нет. Так я всегда находилась в пределах видимости и, главное, в пределах слышимости. У меня не было радио, то есть не было возможности отвлекаться на звуковой сигнал, и из-за этого я вынуждена была невольно слушать, что говорили надзиратели. Для меня это было дополнительным мучением. Так мне пришлось быть ничего не говорящим участником лёгкой беседы, и к тому же с людьми, которые должны держать меня под контролем. Это продолжалось долгое время, пока суд не постановил несколько изменить порядок наблюдения. За мной больше не следили постоянно, а «только» через каждые три минуты. Потом только через каждые пять минут и, наконец, через десять минут. Когда я хотела принять душ, они всё равно находились рядом. И когда хотела сделать стрижку, то это происходило только под надзором трёх сотрудников, которые стояли со мной плечом к плечу, чтобы я не могла вырвать ножницы. В то время у меня в камере не было и ножа, даже из пластика. Мою еду резали перед дверью, затем я брала её вместе с ложкой, которую потом должна была снова вернуть. Обычные действия, которые любой человек и любой заключённый мог выполнять совершенно естественно, мне были запрещены.

К тому же ночью постоянно горел свет, первые месяцы – яркий синий свет, а до середины 1980 года – лампочка 25 ватт: слишком светло, чтобы спать, слишком темно, чтобы читать. Кроме того, каждый день в камере проводился обыск. И каждый раз, когда я покидала камеру, я должна была перед выходом и после возвращения раздеваться догола, куда бы я не направлялась: на крышу для прогулки, ко врачу, на свидание.

Т.: Когда условия заключения для тебя снова стали «нормальными»?

М.: Нормальными никогда. Небольшие улучшения произошли через два года. Тогда мне выдали пластиковую лопаточку, которую я могла хранить у себя. Кроме ложки, которую я тоже получила в длительное пользование, это была единственная вещь, которой я могла что-нибудь делать. Ты даже не задумываешься над тем, что тебе каждый день для всего нужны небольшие приборы. Теперь я заметила это, поскольку всего этого у меня больше не было, и я полностью вынуждена была полагаться на свои пальцы и зубы. Например, раньше я часто вырезала из газет статьи из экономического раздела и фельетоны, теперь мне приходилось очень аккуратно сгибать страницу, потом осторожно, чтобы не повредить, отрывать от неё статью. Сделай-ка так по десять текстов в день. Это продолжалось очень долго и действовало на нервы.

Но положение было ещё довольно неопределённым. У меня не было прогулок во дворе, но я, наконец, могла делать несколько шагов по крыше. И когда меня туда выводили, мне приходилось идти мимо нашего прежнего сектора, где теперь туда-сюда ходили множество сотрудников Федеральной пограничной охраны в униформе и в берцах и упаковывали вещи. Однажды я увидела, как кто-то упаковывал картонные коробки и положил в одну из них какие-то штаны Андреаса, и я вынуждена была на это смотреть.

Попытки разобраться в случившемся

Т.: В то время предпринимались различные попытки выяснить обстоятельства этой штаммхаймской «ночи смерти». Прежде всего получили известность расследования представителей левого спектра, которые предпринимались группой, объединившейся вокруг сестры Гудрун Энслин Христианы. Среди прочих в работе этой группы активное участие принимал Карл-Хайнц Рот [22] [XXI]. Как ты относилась к этим расследованиям?

М.: В группе активно работали и люди из Рурской области, с которыми я в первую очередь, хотя и не напрямую, контактировала. Несколько месяцев они мне задавали вопросы об адвокатах, на которые я, насколько могла, отвечала. Я была очень рада, что эта группа проводила расследование, поскольку мои возможности выяснить, что в действительности произошло той ночью, были, конечно, очень ограничены. Люди из этого коллектива связывались и с родителями Гудрун Энслин. Кроме того, мать Андреаса и родственники Яна, которые жили в ГДР, поручили ещё кому-то здесь расследовать обстоятельства смерти. Я сама тоже подала запрос для ознакомления с материалами дела, который, однако, через несколько месяцев отклонили. До настоящего времени мне не дали ознакомиться с документами.

Разрыв с проводившей расследование левой группой, последовавший после долгой совместной работы, был, в сущности, разрывом с Христианой Энслин. Причиной стало её участие в работе над фильмом «Свинцовые времена» [23]. Хотя в тюрьме я смогла посмотреть только фрагменты фильма, но я прочитала сценарий и критику. Для меня этот фильм – оргия самовыражения Христианы Энслин, для которой было важно только изобразить себя жертвой Гудрун и нас, то есть РАФ. Эта критика исходила не только от меня, но и от людей из группы расследования, и поэтому больше не стало основы для совместной работы. Я должна была, конечно, предвидеть, что Христиана Энслин будет использовать результаты этого расследования смерти Гудрун, Яна и Андреаса только для самовыражения.

Т.: Что именно в этом фильме ты считаешь предосудительным?

М.: От Гудрун я знала кое-что об её отношениях с сестрой. У них были серьёзные разногласия; и то, что я прочитала потом в сценарии, я восприняла как бесцеремонный навет на Гудрун и нас. И то, как изображён Андреас, только подтверждает клише, с помощью которых в семидесятые годы против нас настраивали людей и травили нас. Мы – банда аполитичных грубых хулиганов, которые хлопают дверями, распахивают шкафы, кладут ноги на стол, а она – политически мыслящая, чуткая и страдающая личность, жертвующая собой ради сестры, жертвой которой она, собственно, и является, в жизни и после её смерти. Через несколько лет я посмотрела фильм целиком, и тогда я нашла его скорее забавным. Но в то время, после «немецкой осени», мне было не до смеха. В любом случае я уже не могла рассчитывать на её работу.

Т.: Но в группе, проводившей расследование, были и другие люди. Почему ты не продолжила работать с ними?

М.: Внутри этой группы тоже существовали разногласия, и ты, конечно, знаешь, как это часто бывает в левой среде: в конце концов, все связи были разорваны.

Т.: Один из участников той группы, Карл-Хайнц Рот, в 1989 году в интервью «Конкрету» сказал, что их расследованию мешали и ваши симпатизанты…

М.: Об этом я ничего не знаю, и мне трудно себе это представить; поскольку значительная часть работы проходила и через меня. Я была тогда в «Штаммхайме» и могла дать информацию о многих событиях и деталях, и я помогала до спора вокруг «Свинцовых времён». Я не знаю, как другие на свободе могли бы мешать работе.

Т.: Одним из важнейших вопросов, который вновь и вновь возникал в дискуссии о причинах смерти, был вопрос об общении между вами. Утверждали, что вы, если предположить версию о коллективном самоубийстве, в условиях «запрета на контакты» имели возможность договориться между собой. Кроме того, вы должны были иметь возможность узнать, что «Ландсхут» был взят штурмом ГСГ-9, а значит, акция по освобождению окончательно провалилась.

Т.: Позднее следственная комиссия в своём докладе констатировала, что в ваших приборах «покопались». А Штефан Ауст [XXII] в своей книге «Комплекс Баадера – Майнхоф» пишет: «В аппаратах была более или менее простая пайка, из чего стало ясно, что устройства использовались не только для прослушивания музыки, но и для связи между заключёнными». И именно Андреас Баадер должен был для этого в своей камере соединить провода радио с электропроводами бритвы. К этой сети вы должны были потом присоединить усилители и динамики в качестве микрофона и приёмника. После «ночи смерти» в твоей камере нашли пять с половиной метров соединительного шнура, у Андреаса Баадера обнаружили несколько метров и у Гудрун Энслин три метра кабеля.

М.: Здесь много фантазии, но нет смысла. У меня в камере, например, вообще не было усилителя. Кроме того, как мы могли в камерах с бетонным полом проложить кабель? И куда? А главное – зачем? Насколько нелепы эти сценарии, очень хорошо видно из одного примера. Ауст утверждает, что во время «запрета на контакты» мы только для того переговаривались криками, чтобы на дверях камер сделали звукоизоляцию из «обивки, препятствующей переговорам», и таким образом мы получили возможность тайного общения через нашу камерную радиосистему. Только к тому моменту мы уже давно знали, что нас как раз через тюремную систему радиоточек прослушивали. Поэтому мы не трудились понапрасну.

В другом месте Ауст снова недоговаривает. Он полагает, что мы всё же были не настолько хитрыми, а наши манипуляции были настолько примитивны и очевидны, что должны были привлечь внимание при обыске. И тогда мы только получили бы то же самое: нас могли прослушивать. Столько всего пришлось бы проделать ради «системы связи» [24]!

После того как мы узнали, что нас прослушивали, то есть ещё до «запрета на контакты», мы разработали такую связь друг с другом. О важных вещах мы писали в записках и потом уничтожали их [XXIII]. Нам было очень важно иметь возможность чем-нибудь обмениваться друг с другом и только друг с другом. В этом «запрете на контакты» самым худшим, чему мы больше всего сопротивлялись, было то, что наряду с общением с внешним миром нам запретили общение между собой – вплоть до тех нескольких обрывков фраз, которые мы могли кричать друг другу и которые все слышали.

Т.: Другим обстоятельством, на которое иногда указывают, чтобы доказать, что вы не только общались друг с другом, но и, возможно только на стадии подготовки, могли даже иметь связь с «Коммандо имени Зигфрида Хауснера», было существование кода. Вы должны были сообщить о вашем освобождении, чтобы «Коммандо имени Зигфрида Хауснера» знала, что вы в безопасности, и освободила Шлейера.

М.: Никакого кода вообще не существовало. «Коммандо имени Зигфрида Хауснера» связывалась по телефону с адвокатом Пайотом: как только мы оказались бы в безопасности, по телевизору должны были передать предложение Андреаса, «в котором будет содержаться ассоциация, понятная одному из “коммандо”«. При этом они исходили из того, что мы хорошо знаем кого-то из «Коммандо имени Зигфрида Хауснера», и если мы что-нибудь придумаем, то это, кроме нас, может знать только он. Поэтому нам не нужно было обсуждать это заранее, это должен был кто-нибудь придумать в тот момент, когда это потребуется.

Употребление слова «код» вместо «ассоциация» является намеренным подлогом, это слово возникло из протокольной записи сотрудника БКА о звонке Пайоту и так попало в правительственную документацию и в СМИ, чтобы оправдать «запрет на контакты». Договариваться о коде тоже не имело смысла. Если ты участвуешь в совместной борьбе, то есть множество вещей, о которых знают только ты и ещё кто-нибудь или, возможно, вся группа… Самое надёжное укрытие, которое никто не откроет и где никто не сможет подслушать, – это твоя собственная голова.

Т.: Наряду с вопросом, могли ли вы общаться и каким образом, речь вновь и вновь заходит о том, какую информацию вы вообще могли получать извне во время «запрета на контакты». Ты уже рассказывала о своём маленьком наушнике. В следственной комиссии сообщали, что в камере Яна-Карла Распе обнаружили исправный, работающий на батарейках транзисторный приёмник, который хорошо принимал УКВ и был настроен на SDR 1 [Южногерманское радио] [25]. Кроме того, цитируют записку: Андреас Баадер просил, чтобы «радио сделали потише», из чего следственная комиссия тогда сделала вывод о том, что у вас была возможность слушать в камерах радио.

М.: Надзиратели пытались создать шумовой фон [XXIV]: включали эстрадную музыку. И я не слышала того, кого посадили подо мной, и насколько я знаю, другие тоже ничего не слышали. Но о важнейших вещах, о которых я кричала и узнавала таким же образом, мы знали в любом случае. И у Яна точно не было радио.

Т.: Ещё одним важным пунктом тогда (и сегодня) был вопрос о том, как вы смогли достать оружие в секторе. Карл-Хайнц Рот в интервью «Конкрету» говорит, что в ходе расследования выяснилось, что в камерах было оружие, которое, однако, оказалось там с ведома государственных органов, правда, неизвестно, каких именно.

М.: У нас не было оружия. Утверждение, что мы в камерах прятали оружие, необоснованно ещё и потому, что во время «запрета на контакты» нас несколько раз перемещали – и мы заранее не знали, когда и куда [26]. Если бы у нас было оружие, мы точно использовали бы его для других целей, нежели направлять его на себя. Мы бы защищались или попытались бы освободиться, но никто из нас точно не убил бы себя.

Т.: Такой же смысл имел и сценарий, озвученный федеральным канцлером Гельмутом Шмидтом после «немецкой осени» на одном из мероприятий: Андреас Баадер пытался вызвать к себе в тюрьму кого-нибудь из ведомства федерального канцлера, у него было оружие, и он мог бы попытаться взять его в заложники?

М.: Но у него не было оружия! Если бы мы предприняли акцию для собственного освобождения из тюрьмы, мы, наверное, провели бы её по-другому. Подобные сценарии, учитывая реальные условия, в которых мы там находились, абсолютно неосуществимы. Нас постоянно обыскивали, всё контролировали. И у нас не было оружия. Как же ещё? Кроме того, у Андреаса, как следует даже из протокола, напечатанного для архива федерального правительства, была политическая цель, когда он хотел говорить с ведомством федерального канцлера. Это не была тайная акция. Все очень любят всегда мыслить нестандартно, но редко доводят свою мысль до конца: что мы могли бы ещё задумать. Действительность, с которой мы столкнулись в 1977 году, предоставляла нам мало возможностей для подобных выдумок. Мы жили в экстремальных условиях, при тотальном «запрете на контакты».

Т.: Но то, что у вас в «Штаммхайме» было оружие, утверждает не только следственная комиссия баден-вюртембергского ландтага. Есть даже свидетель, который говорит, что он сам помогал переправлять вам пистолеты. А наряду с этой историей с Фолькером Шпайтелем позднее появилась ещё версия Петера-Юргена Боока [XXV], который утверждал, что подготовил несколько пистолетов [27].

М.: Всегда трудно доказывать, что чего-то не было. Я немногое могу сказать о Фолькере Шпайтеле, поскольку я сама не имела с ним никаких дел. Но Ханна [28] знала его, потому что он сначала хотел участвовать в стокгольмской акции. Однако за несколько недель до неё он скрылся и только позднее снова появился в офисе адвоката Клауса Круассана. Оружие, то есть три пистолета и взрывчатку, он хотел подготовить весной 1977 года. Адвокат Арндт Мюллер должен был якобы спрятать оружие в папке для бумаг и потом, во время судебного заседания, передать Яну, Андреасу и Гудрун, которые затем принесли бы его из зала суда в камеры. Кто знает, как проверяли наших адвокатов, не может поверить этой версии. Уже с самого начала велась пропаганда, что адвокаты были курьерами, рассыльными и нашими подручными, поэтому их основательно и тщательно осматривали [29]. Сотрудники проверяли каждый листок. Даже попытка таким путём переправлять оружие была бы настоящим безумием. И совсем излишней, поскольку, учитывая, что «Штаммхайм» был как крепость, выбраться оттуда с тремя пистолетами и взрывчаткой едва ли было возможно, и мы сделали ставку на то, что нас освободит РАФ снаружи.

Но если вдаваться в подробности, в рассказах Шпайтеля тоже немного правды. Например, он сначала дал показания, что получил оружие от подпольщиков через курьера в марте 1977 года. Позднее он утверждал, что подпольщики ему лично отдали оружие, в любом случае он уже не мог вспомнить, кто же был тот курьер или кто были те подпольщики. В следующий раз он утверждал, что пистолеты ему передала Зиглинда Хофман [XXVI], а через полгода он точно вспомнил, что она передала ему два пистолета. Затем он предположил, что это, возможно, могло произойти и в июне 1977 года. А в июне 1977 года Штаммхаймский процесс закончился, то есть в то время адвокаты, даже если они захотели бы, уже не смогли пронести оружие таким способом. И выдумки Боока тоже не лучше. Не говоря уже о том, что Боок, который утверждает, что подготовил оружие, не встречался со Шпайтелем, и Шпайтель, который указал, что готовил оружие для пересылки, не встречался с Бооком.

Т.: Тогда были ещё два «знатока», которые утверждали, что в «Штаммхайме» вы действительно совершили самоубийство или пытались сделать это. Сюзанна Альбрехт и Моника Хельбинг, которые в 1977 году были активными членами РАФ, а позднее присоединились к уехавшим в ГДР, после своего ареста заявили, что в то время у основного состава РАФ был план «акции суицида», который предполагал: в ситуации, когда совсем не останется никаких шансов, покончить с собой. При этом обе ссылались на Бригитту Монхаупт, которая вышла на свободу весной 1977 года и потом снова ушла в подполье.

М.: Они придумали это, когда решили выступить в качестве главных свидетелей прокуратуры, чтобы получить смягчение наказания [XXVII]. Уже это говорит о мотиве. В остальном я могу лишь сказать, что у нас не шла речь о самоубийстве. Мы это не обсуждали и уж тем более не планировали.

Т.: Ранее ты рассказывала, что ваше состояние в 1977 году было таким, что вы не могли в сущности представить себе, как вы будете ещё много лет находиться в тюрьме. Это говорит об известном отчаянии от такого положения дел. Об усталости. Здесь я могу понять, если кто-то говорит: «Лучше быть мёртвым, чем ещё десять лет сидеть здесь». Карл-Хайнц Рот в интервью «Конкрету», например, сказал, что в совсем безвыходном положении революционным действием может быть и самоубийство…

М.: Опыт Карла-Хайнца Рота в изоляционном заключении отличается от нашего. Я помню его текст, который он написал после своего освобождения. Там он описывает условия заключения как совершенно изнуряющие и угнетающие. Такие же, как и у нас, но у нас всё ещё была возможность сопротивляться им. В отличие от него, мы были в тюрьме не одни, а в группе и как группа мы сопротивлялись. Это важное отличие.

К тому же есть и ещё кое-что. В то время мы всеми фибрами души чувствовали, что они нас хотят уничтожить. Уже за недели и месяцы до похищения Шлейера вновь и вновь поднималась эта тема: «Смертная казнь для террористов». Годы изоляции, обращение, которое применялось к нам во время голодовки, и, наконец, «запрет на контакты» давали понять: они хотят нас убить. Если ты это ощущаешь, то в тебе пробуждается твёрдая воля не делать им такого одолжения, а жить дальше и не давать себя уничтожить. Это было для нас очень важным моментом. Мы знали, что мы как заключённые являемся также политическим фактором. Наше страдание, мучения, которым они нас подвергали, тоже укрепляли нашу волю продолжать действовать, а не сдаваться.

Т.: По словам федерального правительства, вы так хитро это сделали, что самоубийство выглядело как убийство и поэтому являлось также заключительным актом агитации [30].

М.: Это противоречило бы нашей морали. На самом деле это нелепая теория. Кроме того, здесь есть ещё вопрос мотива. Мы не хотели умирать, мы хотели жить. А с другой стороны, мы знали, что государственные органы считали, что, разделавшись с нами, прежде всего с Андреасом и Гудрун, можно уничтожить всю РАФ, одним ударом избавиться от всей герильи.

Т.: Значит, для вас уже просто выжить было маленькой победой?

М.: Да, верно. В тот момент, когда тебя должны уничтожить, а ты продолжаешь жить, ты чего-то добиваешься и держишься за это. В действительности мы планировали ещё одну голодовку, чтобы ускорить вынесение приговора. Об этом речь шла и тогда, когда мы в те дни говорили о том, чтобы вырвать из рук правительства «наш приговор» – это отнюдь не значит, как позднее хотели показать БКА и кризисный штаб, что мы этим хотели заявить о самоубийстве. Почему мы должны были бы сообщать о нём? Чтобы дать им заранее порадоваться? Мы, конечно, знали, что мы для них лучше мёртвые, чем живые. Мы же понимали, что, пока мы живём и находимся здесь, на свободе есть те, кто хочет нас освободить.

Т.: Теперь можно было бы сказать: вам было ясно, что провал похищения Шлейера означал и то, что больше не будет попыток освободить вас, что, может быть, это был последний шанс выйти на свободу.

М.: Но мы так не считали. Мы предполагали: если это не удастся, то будет новая попытка. Мы уже обладали выдержкой, которой хватило бы намного дольше, чем до послезавтра. У нас всё-таки была политическая цель, иначе мы не вынесли бы столько лет в тюрьме при таких условиях. И эта цель не могла внезапно исчезнуть после провала акции освобождения. Значит, мы тоже несли ответственность, и как группа мы хотели быть вместе. Уже поэтому трудно себе представить, что трое или четверо покончат с собой.

Андреас хотел поговорить с представителями ведомства федерального канцлера, чтобы быть уверенным в том, что они для себя тоже уяснили, какими будут последствия эскалации. Ужесточение противостояния было опасно для обеих сторон: для нас потому, что оно до неузнаваемости исказило бы направление нашей политики, а для них потому, что их рано или поздно отстранили бы от власти. Андреас говорил о возможной опасности. Как они говорили, это тоже должно было выдать Андреаса.

Т.: Думала ли ты спустя годы после этого о том, что могло в действительности произойти в ту ночь?

М.: Я была убеждена и убеждена до сих пор, что это была операция секретной службы. Федеральная разведывательная служба могла свободно входить в «Штаммхайм» и, как доказано, установила у нас подслушивающие устройства. И было известно, что сотрудникам тюрьмы в таком деле не вполне доверяли. Время от времени у кого-нибудь развязывался язык, и он рассказывал о нас какие-нибудь нелепые истории для «Бунте», «Квика» или «Штерна» [XXVIII]. Поэтому если что-то задумали сделать, то это должно было пройти мимо них. В этой связи есть ещё один, возможно, важный момент: во время «запрета на контакты» заменили охранников – впрочем, не всех. В ту ночь также не работали камеры видеонаблюдения в коридоре.

Т.: Ты полагаешь, что федеральное правительство участвовало в этом убийстве, или это была операция, самостоятельно проведённая секретной службой?

М.: Я думаю, федеральное правительство было вовлечено в это. И я исхожу из того, что это также как-то обсуждалось внутри НАТО. В то время и в США существовал кризисный штаб, который держал постоянную связь с Бонном. И США были сильно заинтересованы в том, чтобы нас больше не было. Как раз ЦРУ пользовалось таким методом: представлять убийство как самоубийство.

Т.: В дискуссии о «Штаммхайме», по крайней мере среди левых, есть тенденция больше не придавать такой важности ответу на вопрос: «Убийство или самоубийство?». В любом случае государство должно нести ответственность за смерть Яна-Карла Распе, Гудрун Энслин и Андреаса Баадера. Или оно довело заключённых до самоубийства условиями заключения, или непосредственно убило их.

М.: Условия заключения были ужасными, и во время голодовок заключённых убивали посредством целенаправленного недостаточного [принудительного] кормления: например, Хольгера Майнса. Но, несмотря на это, есть разница в том, стреляет ли кто-то в себя сам или вешается или бьёт себя в грудь ножом, или с ними это делают другие. Здесь речь идёт о фактах. Мы не хотели убивать себя, мы хотели жить.

Т.: После «ночи смерти», из-за гибели Распе, Энслин и Баадера твоё положение изменилось?

М.: Да, безусловно. Я вдруг оказалась одна, и я была тяжело ранена и едва осталась в живых. Обстановка была совсем другой, нежели раньше. Ещё раньше в тюрьме погибли Хольгер и Ульрика, и мы уже давно знали, что государственные органы заинтересованы в нашей смерти. Условия заключения были направлены на то, чтобы либо сломить нас, заставить больше не думать о том, о чём мы хотели думать, чтобы мы потеряли свою идентичность, либо убить.

Т.: Значит, для тебя ночь с 17 на 18 октября 1977 года стала переломным моментом, но не привела к принципиальным изменениям?

М.: В ту ночь проявилась действительная суть существовавших отношений.

Т.: Ты задумывалась над тем, что будет дальше? Или что они попытаются ещё раз убить тебя?

М.: Я безусловно не могла этого исключать. Обращение, применявшееся ко мне, было направлено на то, чтобы я потеряла рассудок. Это – непрерывное наблюдение, тотальный контроль. Для них лучше всего, конечно, было бы выставить меня сумасшедшей. Ведь это должно было доказать: только сумасшедшие идут в РАФ и поднимают оружие против Системы. Или довести меня до такого состояния, чтобы я утверждала, что это было самоубийство. Возможно, тогда это было важнее, чем действительно где-нибудь обнаружить мой труп. По крайней мере я себе так это представляла в то время. Поэтому я не всегда вздрагивала, когда открывалась дверь или когда я слышала шаги. Но то, что меня не хотят оставлять в живых, мне это уже было известно. Эту мнимую угрозу, что я могла совершить самоубийство, органы правосудия использовали как оправдание того, чтобы мне всё запрещать. Мне не разрешалось ничего иметь в камере, встречаться с другими заключёнными, выключать свет, поскольку всё это увеличивало возможность моего самоубийства. Это немыслимо, и это продолжалось в течение нескольких лет, пока меня в 1980 году не перевели в Любек.

Т.: Ты не чувствовала себя тогда довольно беспомощной?

М.: С одной стороны, да. С другой стороны, ты проявляешь чрезвычайную выносливость. Я думала: я ни в коем случае не хочу покоряться, так просто я вам не дамся.

Т.: Когда ты сегодня говоришь о «Штаммхайме», чем он является для тебя? Частью истории или чем-то, относящимся к современности?

М.: И тем, и другим. Многие детали представляются мне сегодня совсем не так, как в годы заключения. Я не думаю об этом постоянно. Но это всё же самый значительный опыт, приобретённый мною за всю мою жизнь. И чем больше я сегодня снова размышляю об этом, тем больше подробностей я вспоминаю.

Т.: Это изменило тебя?

М.: Я думаю, да. Прежде всего меня изменило то, что я не могла оплакивать товарищей. Поэтому я также чувствую, что я ещё не до конца порвала с этим комплексом. Я, например, просто не могу спокойно смотреть на фотографии тех, кто умер, и вспоминать о каких-то общих делах. Так же у меня обстоит дело с вещами, которые им принадлежали. Когда кто-нибудь на свободе переживает, что умирает его друг или подруга, человек, который для него очень многое значит, то он может в последние часы быть с ним или с ней. Он может смотреть на покойника, он готовит погребение, стоит у гроба, или не делает этого, потому что не хочет. Но он может выбирать, взвешивать все за и против. Такой возможности у меня не было.

Т.: Ты выдела их мёртвыми?

М.: Нет. Только на фото в «Штерне», это было ужасно, их выставили напоказ.

Т.: А сейчас, с тех пор как ты на свободе, ты была на их могиле?

М.: Нет.

Т.: Почему нет? Но, может быть, это позволило бы тебе покончить с этим или теперь оплакивать их?

М.: Нет. Это не имеет отношения к месту, во всяком случае для меня. К тому же я чувствую, что мне ещё нужно время для этого.

Т.: С тех пор как ты на свободе, это чувство, что нужно ещё с чем-то покончить, что не справилась со смертью, стало сильнее, чем когда ты ещё сидела в тюрьме?

М.: Да, но по-другому, поскольку я здесь должна заниматься многими другими проблемами и размышлять о других событиях, нежели в тюрьме. Случается, что я каждый день думаю о них по совершенно различным поводам.

Т.: Как ты вообще воспринимала на свободе дискуссии об этой «ночи смерти» в «Штаммхайме»? Появление всё новых историй, мифологизацию, которая проводилась с их помощью?

М.: Здесь нужно провести различие. Сначала в обществе была потребность выяснить, что произошло. Тут я безусловно была «за». Для меня это было важно, и я хотела этого. Потом стало проявляться нежелание знать, что произошло, поскольку если это было убийство, то нужно было бы делать выводы, и уже нельзя было продолжать жить, как прежде. Здесь это было вообще самым распространённым явлением, включая Карла-Хайнца Рота.

Это нежелание знать имело место здесь ещё до пятидесятых годов. За границей не было такой блокировки мышления.

И ещё – от государства до левых – был принят лозунг: «Кто сомневается в самоубийствах, тот помогает городской герилье» – так просто.

Те «новые» старые истории, которые сегодня снова появляются, имеют мало общего с правдой, зато у них много общего с регрессом и смирением. Склонность видеть в себе жертв, превращать чувство собственного поражения в злобу по отношению к РАФ и особенно к заключённым, в обманчивую надежду таким образом вновь обрести своё равновесие, широко распространена, именно сейчас. Другие лишь демонстрируют свой оппортунизм.

Приговор к пожизненному заключению

Т.: Но после «Штаммхайма» тебе предстояло ещё кое-что, конкретное дело: тебе нужно было ещё участвовать в своём судебном процессе.

М.: Да, был новый ордер на арест 1976 года. Прежде всего меня обвиняли в участии в нападении на штаб-квартиру войск США. Без этого нового ордера на арест я оказалась бы вовсе не в «Штаммхайме», а на свободе. Теперь, после похищения Шлейера, Могадишо и убийства Гудрун, Яна, Андреаса и Нины и покушения на меня, ситуация была другой, нежели ещё летом 1977 года, когда, собственно говоря, должен был начаться процесс. Тогда я, возможно, имела бы небольшой шанс – теперь было ясно, что процесс мог закончиться только пожизненным заключением. Мой процесс по сравнению с другими имел одну особенность: его вёл окружной суд Гейдельберга в штаммхаймском бункере для судебных заседаний, потому что положение, которое в процессах против РАФ автоматически предусматривало использовать в качестве первой инстанции Верховный суд федеральной земли, было принято только после предъявления мне обвинения [31].

Но обстановка там была не лучше. Председательствующий судья, например, ранее отказался начать процесс против палача, который во Вторую мировую войну пытал и убивал сербских или югославских партизан. Зато дело против меня разбиралось с чрезвычайным озлоблением. К тому же я не имела права выбирать адвокатов, а только пользоваться услугами назначенных судом защитников, которые, впрочем, особенно не старались.

Т.: Как проходил суд?

М.: В марте 1978 года было назначено первое слушание. Процесс был сорван, поскольку по распоряжению полиции перед заседанием не только я должна была раздеваться догола, но и мои адвокаты. Они не позволили так обращаться с собой [32].

Тогда коллегии адвокатов солидаризировались с адвокатами, которые отказались от таких обысков. И вскоре после этого на втором слушании меня поручили защищать двум новым защитникам, с которыми я вообще никогда не имела никаких дел и которых отобрал суд. Правда, они вновь и вновь пытались говорить со мной и разрабатывать стратегию защиты, так как они не могли вносить определённые предложения без моего согласия. Но я отвечала отказом. Я их не знала, я их не выбирала, это были не мои защитники. Конечно, потом они по собственному почину старались сделать всё возможное, чтобы отягчить приговор. Они, например, позволили пригласить руководителя БКА Хорста Герольда, чтобы выяснить, как было достигнуто соглашение между Гердом Мюллером [XXIX] и БКА, и где Мюллер находился. Герольд утверждал, что он этого не знает.

Т.: Какие же доказательства подтверждали твою вину?

М.: Подтверждающих мою вину доказательств не было, кроме показаний Герда Мюллера. Их признали достоверными, и после года судебных заседаний меня приговорили к пожизненному заключению и ещё к пятнадцати годам.

Т.: Думаешь, приговор был следствием «Штаммхайма»?

М.: Нет, если судить по предъявленному обвинению, которое было выдвинуто ещё до «Штаммхайма». А то, что приговор был вынесен так легко, нельзя объяснить без «Штаммхайма» [XXX].

Т.: Каким этот процесс был для тебя? Ты была потрясена тем, что теперь тебе предстоит жить в тюрьме с вердиктом «пожизненно»?

М.: Я практически не принимала участие в процессе. Дважды я приходила туда, чтобы вручить заявление; в оставшееся время я была отстранена от заседания. Что я могла бы там сделать без моих доверенных адвокатов, без документов, учитывая условия заключения, которые не позволяли мне готовить свою защиту? К тому же этот процесс во многом был новым изданием Штаммхаймского процесса. Обвинение и доказательства были такими же, Мюллер и там тоже давал показания.

Я также не хотела ещё раз делать заявления по поводу Вьетнамской войны и о роли армии США, после того как они уже были проигнорированы на большом Штаммхаймском процессе. Но главное, после смерти Яна, Гудрун, Андреаса и Нины и после моих тяжёлых ранений я не хотела участвовать в процессе и играть в правовое государство. Это был абсурдный спектакль. К тому же было безразлично, о чём именно шла речь на процессе. Кроме того, в то время проходили и другие процессы РАФ: против Кристины Куби, против Ангелики Шпайтель [33]. И все они очень быстро заканчивались пожизненным заключением.

Т.: Думала ли ты тогда, что теперь пришёл конец политики РАФ? Она была не слишком успешной…

М.: Нет, я так не думала. Я надеялась, что нам, заключённым, удастся добиться совместного содержания, и что на свободе сохранится преемственность.

Т.: «Немецкая осень» осталась позади, некоторые твои лучшие подруги и друзья, с которыми ты вместе боролась в РАФ, были мертвы. Нашумевшая попытка вытащить вас из тюрьмы потерпела неудачу. Тебя приговорили к пожизненному заключению. И у тебя ещё были надежды?

М.: Это так. Конечно, не на сегодня или завтра, а на длительный период. Я знала, что после 1977 года РАФ ещё существовала, что она не была уничтожена. При всех различиях наши условия заключения после 1977 года были экстремальными. В конце семидесятых годов каждый заключённый из нас должен был сначала в одиночку – а в 1978 и 1979 годах уже вместе с другими – бороться за самые минимальные условия для выживания.

Прошли годы, пока мы не узнали, что на свободе тоже произошли коренные изменения.

Т.: Ты тогда не спрашивала себя, не зашла ли эта вооружённая борьба в тупик, стоила ли эта попытка многих жизней и свободы? Нельзя ли было многое сделать по-другому?

М.: Стоило ли это того, я себя не спрашивала. Конечно, верно, что многое можно было бы сделать по-другому.

Послесловие

Т.: Была ли для тебя «немецкая осень» в то время тем переломным моментом, который ясно дал понять: мы потерпели неудачу, у вооружённой борьбы больше нет перспективы?

М.: Я никогда не думала о том, что вооружённая борьба могла тогда завершиться. Конечно, мне было ясно, что теперь нужно придумать что-то новое, что нельзя просто продолжать.

Т.: Ты когда-нибудь задумывалась над тем, не могла ли РАФ сделать ту попытку освобождения в 1977 году лучше, чем она была осуществлена в действительности?

М.: Я об этом не думала. Нет.

Т.: Нет? Несмотря на провал и убитых?

М.: Ты не можешь так говорить об этом! Задним числом, конечно, лучше всё знаешь и понимаешь ошибки. Ты не можешь всегда ждать этого «задним числом». Поэтому я не желаю вычёркивать этот год из своей жизни, каким бы тяжёлым он ни был. После него необходимо было сделать выводы.

Т.: Но можно всё же сказать, что развитие событий, которое привело к «немецкой осени», возможно было предположить не только задним числом, а особенно в те недели. Например, было очевидно, что покушением на Зигфрида Бубака или попыткой похищения Юргена Понто и – особенно явно – угоном «Ландсхута» общественные отношения уже не обострялись, что в каждом из этих случаев отражалась неверная оценка обстановки, а также потенциала власти.

М.: Тогда я не считала это таким очевидным. Сначала мы и, наверное, многие другие ещё думали, что похищением Шлейера можно чего-то добиться. Впрочем, я считаю плохо, если ошибки повторяются, но если их сделали впервые, я к этому отношусь по-другому.

Т.: Какими, на твой взгляд, были ошибки 1977 года?

М.: Очень существенной ошибкой было то, что вообще не раскрывался политический смысл действий отрядов РАФ, что они сами не работали над этим. Особенно отчётливо это было видно при похищении Шлейера. Тогда РАФ похитила президента Союза работодателей и Федерального союза германской промышленности, человека, который состоял в НСДАП и имел золотой знак «старого бойца» [j], который был офицером СС и с 1941 года в качестве руководителя Главной канцелярии в центральном объединении промышленности Богемии и Моравии был ответственен за разграбление чешской промышленности [XXXI]. Шлейер как никто другой олицетворял собой неразрывную связь нацистской Германии и ФРГ и был человеком, который особенно активно вёл враждебную кампанию против профсоюзного участия в управлении предприятиями. Но над этим РАФ не работала. Она вела борьбу на очень высоком политическом уровне и хотела многого добиться, но здесь у неё был большой пробел, поскольку она не политически подходила к своему делу и к тем процессам, которые она вызывала.

Т.: Что было бы «политическим» подходом?

М.: РАФ должна была более чётко объяснить, почему она похитила именно Шлейера, что она это сделала не только из-за занимаемых им должностей, но и из-за его прошлого и из-за его современной политики. И прежде всего она должна была разъяснить, почему именно в 1977 году и почему именно он был выбран. Возможно, это сделало бы ситуацию более ясной: кто против кого выступал. Что речь также шла о непрерывности фашизма в период, когда Германия снова приготовилась к рывку и хотела стать европейским гегемоном. Вспомни только, как ФРГ тогда выступала против Португалии [34]. И поскольку была упущена возможность выдвинуть на первый план обсуждение таких политических тем, то сейчас многим очень тяжело правильно понять, почему события этого периода протекали именно так. Сегодня на всём этом лишь висит ярлык: РАФ похищала тех, кто занимал высокую должность, чтобы освободить заключённых. И точка. Как будто безразлично, кого похищали: директора федеральной железной дороги, какого-нибудь банкира или именно Шлейера. Политическую силу, которую РАФ получила благодаря выбору Шлейера и благодаря историческому моменту, «Коммандо имени Зигфрида Хауснера» не использовала.

Т.: Ты можешь предположить, почему «коммандо», совершившая похищение, сделала эту ошибку?

М.: Я думаю, они недооценили все политические возможности этого противостояния. Возможно, они не рассчитывали на такой длинный период неопределённости, переговоров и махинаций со стороны государства. Вероятно, они предполагали, что после похищения очень быстро добьются успеха. А когда этого не произошло, они, очевидно, были настолько заняты организацией материального обеспечения и решением вопроса, как всё будет продолжаться, что пренебрегли этими политическими вопросами. Они, вероятно, были слишком сконцентрированы на том, чтобы всё хорошо организовать на случай, если дело пойдёт так, как они предполагали. А на тот случай, если оно пойдёт по-другому, судя по всему, плана не было.

Т.: Считаешь ли ты и убийство Ганса-Мартина Шлейера ошибкой?

М.: Нет. Ты уже спрашивал об этом в телевизионном интервью Северогерманскому радио. Если ты не готов убить такого как Шлейер, то незачем его похищать.

Примечания Оливера Тольмайна

[1] Ингрид Шуберт. Она принимала участие в освобождении Баадера [XXXII]. 12 ноября погибла в тюрьме «Штадельхайм». Утверждается, что она совершила самоубийство.

[2] Зигфрид Хауснер, некогда активный участник «Социалистического коллектива пациентов», вошёл в состав «Коммандо им. Хольгера Майнса», которая 24 апреля 1975 года захватило западногерманское посольство в Стокгольме и взяло некоторых сотрудников посольства в заложники, чтобы освободить всех политических заключённых, содержащихся на тот момент в тюрьмах: их было двадцать шесть. При взрыве взрывчатки в посольстве – до сих пор является спорным, что привело к взрыву: ошибка «коммандо» или целенаправленные действия шведской полиции – двадцатитрёхлетний Хауснер был тяжело ранен. Хотя он был нетранспортабелен, его доставили в Германию, где 5 мая 1975 года он умер в лазарете тюрьмы «Штаммхайм».

[3] Голодовка началась 29 марта 1977 года. Её требование: «обращение, которое отвечает минимальным гарантиям Женевской конвенции 1949 года, в особенности статьям 3, 4, 13, 17 и 130» (Заявление о голодовке).

[4] В 1959 году Зигфрида Бубака пригласил в прокуратуру тогдашний генеральный прокурор Гюде, а в 1963 году его назначили старшим прокурором Верховного федерального суда. В то время его начальником и покровителем был генеральный прокурор Людвиг Мартин, против назначения которого на пост генерального прокурора в 1963 году решительно выступал тогдашний генеральный секретарь Центрального совета евреев в Германии Х.Г. ван Дам: Мартин, член Национал-социалистического союза юристов, в 1939 году был направлен в Лейпциг в качестве так называемого научного помощника Верховного суда империи, после этого проходил военную службу в вермахте. Его предшественник, Вольфганг Френкель, через короткий срок вынужден был покинуть свой пост, когда стали известны подробности о его работе во время II Мировой войны в качестве обвинителя в имперской прокуратуре.

[5] Изменённая в 1974 году 120 статья закона о судоустройстве предусматривает, что при преступлениях, которые контролирует генеральный прокурор, Верховный суд земли и специально созданные при нём палаты по рассмотрению дел против безопасности государства, которые являются первыми компетентными инстанциями, гарантируют особую политическую благонадёжность ответственных судей.

[6] В заявлении «Коммандо им. Ульрики Майнхоф» говорилось: «Бубак нёс прямую ответственность за убийства Хольгера Майнса, Зигфрида Хауснера и Ульрики Майнхоф… Мы не допустим, чтобы в западногерманских тюрьмах убивали наших бойцов, потому что прокуратура не может справиться с сопротивлением заключённых никаким другим способом, кроме их ликвидации». (Полный текст заявления: Bakker Schut P., Stammheim. Der Prozeß gegen die Rote Armee Fraktion. Die notwendige Korrektur der herrschenden Meinung. Bonn, 1997. S. 640f.)

[7] В нём говорилось: «В ситуации, когда прокуратура и органы государственной безопасности решили учинить расправу над заключёнными, нет смысла делать длинные заявления. В отношении Понто и выстрелов, которые настигли его в Оберурзеле, мы заявляем, что нам не совсем понятно, почему такие типы, которые разжигают войны в “третьем мире” и уничтожают целые народы, теряют самообладание перед лицом насилия, когда оно входит в их собственный дом». Текст был подписан: «Сюзанна Альбрехт, “коммандо» РАФ». Сюзанна Альбрехт, отец которой был в дружеских отношениях с Понто, позднее вышла из РАФ и уехала в ГДР. В 1990 году её арестовали, в качестве главной свидетельницы прокуратуры она дала подробные показания. Она была осуждена и затем освобождена.

[8] Министерство юстиции земли Баден-Вюртемберг официально признало, что дважды, во время и после захвата западногерманского посольства в Стокгольме в 1975 году и после ареста адвоката Зигфрида Хаага в конце 1976 – начале 1977 года, сотрудники БНД и Федерального ведомства по охране конституции прослушивали разговоры заключённых в «Штаммхайме».

[9] 6 сентября 1977 года следственный судья Верховного федерального суда Кун отдал распоряжение, которое недвусмысленно исключало защитников из «запрета на контакты», поскольку он считал незаконным пресечение контактов между адвокатами и подзащитными. Похожее распоряжение выписал и Высший земельный суд Франкфурта. Относительно случая с адвокатом, которого, несмотря на соответствующее решение, не пропустили в тюрьму, Кун признал, что он не может осуществить своё судейское распоряжение, он не может с группой судебных чиновников принять меры против тюремного учреждения. В короткий срок проблему решили путём быстрого принятия закона о «запрете на контакты». Закон о «запрете на контакты» действует до сих пор. Только четыре (!) депутата германского бундестага проголосовали против него – никто из них сегодня не является депутатом бундестага.

[10] Альфред Клаус работал в боннском отделе безопасности БКА. Раньше он возглавлял расследование в отношении запрещённой КПГ, а с 1971 года был руководителем специальной комиссии, которая сконцентрировала свою работу исключительно на РАФ. Клаус контролировал посещения, проверял письма и принимал меры против информационной системы.

[11] Штефан Ауст в своей основывающейся в основном на полицейских источниках и документах прокуратуры книге рассказывает о том, что в тот день, 13 сентября, надзиратели зафиксировали крики заключённых из трёх камер, после чего ужесточили меры по звукоизоляции. Были изготовлены фанерные листы с пенопластовым покрытием, которые потом установили перед дверями камер. Кроме того, 13 сентября Андреаса Баадера перевели из камеры 719 в камеру 715, Ирмгард Мёллер – в камеру 725. Эти перемещения делались для того, чтобы никто из заключённых больше не находился поблизости с каким-либо другим заключённым.

[12] В документах федерального правительства, относящихся к событиям и решениям во время похищения Шлейера, зафиксирована соответствующая просьба Баадера о встрече со статс-секретарём Шулером из ведомства федерального канцлера, правда, датируется она 15 октября, то есть временем после угона «Ландсхута». Согласно отчёту федерального правительства, разговор с Баадером состоялся 17 октября, то есть незадолго до смерти заключённых.

[13] Насколько тщательно наблюдали за обстановкой в ФРГ и насколько скептически настроена была широкая общественность в Европе относительно перспектив возрождения в ФРГ демократического правового государства, становится особенно заметно в дискуссиях 1978–1979 годов вокруг Трибунала Рассела, который осудил ФРГ за «запрет на профессии» в отношении коммунисток и коммунистов, за цензурные положения в уголовном кодексе и за цензуру в общественной жизни, за создание препятствий работе адвокатов в уголовном процессе и за практику Федерального ведомства по охране конституции.

[14] Некролог на смерть Бубака размером примерно в три машинописных страницы, который был опубликован в 1977 году в гёттингенской студенческой газете, вызвал в академической среде кампанию против «симпатизантов», хотя в тексте и содержалась острая критика РАФ. Покушение на Бубака там называлось «ненамеренной служебной помощью правосудию». Кроме того там говорилось: «Стратегия ликвидации – это стратегия правящих кругов. Почему мы должны её копировать?» После проявления «тайной радости» по поводу смерти Бубака текст заканчивался опасением, что «левые, которые так поступают, не будут названы такими же убийцами, как Бубак». На анонимного автора текста были поданы заявления о совершённом преступлении; против городской газеты, которая перепечатала текст, возбудили судебное дело и приговорили её к денежному штрафу; преподавателям вузов, издавшим в виде брошюры этот текст, которым почти все возмущались, но который почти никто не читал, угрожали дисциплинарными мерами взыскания и осуждали их за разжигание розни и призывы к насилию. По этой причине был отстранён от должности ганноверский профессор психологии Петер Брюкнер.

[15] Нижнесаксонский министр науки Эдуард Пестель предложил профессорам из Нижней Саксонии подписать заявление о раскаянии. Однако профессор Петер Брюкнер, публично подвергавшийся сильнейшим нападкам, не подписал его. В нём говорилось: «В связи с расследованием нижнесаксонского правительства дела об издательстве документа “Некролог на смерть Бубака” я заявляю: При любых обстоятельствах я отвергаю убийство или любое применение насилия в нашем свободном демократическом правовом государстве. Поэтому я осуждаю террористические действия и любые попытки оправдать их. Я сознаю, что я как должностное лицо возлагаю на себя долг верности государству. Этот долг требует большего, чем просто формально правильное, но рассудительное, внутренне отчуждённое отношение к государству и конституции… Соблюдая все нормы, я осуждаю автора и содержание так называемого “Некролога на смерть Бубака”«.

[16] Во время процессов против РАФ предпринималось большое количество неправомерных вмешательств в ход уголовного процесса с целью упростить порядок отстранения адвокатов от дела, запретить использование многоразовых мандатов и ограничить возможности действия защитников. Кроме того адвокаты постоянно подвергались преследованиям и арестам якобы из-за поддержки РАФ. В 1977 году были арестованы адвокаты Мюллер и Неверла, обвинённые в предполагаемой контрабанде оружия в «Штаммхайм» и, в конце концов, приговорённые к нескольким годам лишения свободы.

[17] Ландтаг земли Баден-Вюртемберг для выяснения обстоятельств смерти назначил следственную комиссию, которая, однако, в важных вопросах, например, как оружие попало в камеры, основывалась только на «гарантированных данных» прокуратуры. Были опрошены 79 свидетелей и экспертов, причём членов кризисного штаба нельзя было спрашивать о проводившихся там беседах и о принятых решениях. Какой целью руководствовалась следственная комиссия, видно из того, что она ни одного из свидетелей не спросила о том, прослушивались ли ещё в 1977 году камеры штаммхаймских заключённых. Она выпустила свой заключительный отчёт, в котором обосновывала версию самоубийства, даже не дожидаясь, пока по крайней мере станут известны результаты технико-криминалистической экспертизы.

[18] В книге: Bakker Schut P. Todesschüsse, Isolationshaft, Eingriffe in das Verteidigungsrecht. Hamburg, 1995.

[19] К изъятому имуществу относилось всё, что приходило заключённым за время отбытия наказания, но им не выдавалось.

[20] Письма были опубликованы в январе 1978 года в еженедельнике «Информационная служба по распространению незамеченных новостей».

[21] Кристиан Гайслер, сценарист телевизионных спектаклей и писатель, в 1970-х годах принимал активное участие в работе «комитетов против пыток» [XXXIII]. В 1988 году он опубликовал роман «Камалатта» – пожалуй, самое значительное художественное произведение о вооружённой борьбе в ФРГ.

[22] Гамбургский врач и историк Карл-Хайнц Рот сам сидел в следственной тюрьме. В 1975 году при проверке документов на дороге, которая привела к перестрелке с кёльнской полицией, он вместе с Роландом Отто был тяжело ранен. В полицейских стрелял сидевший в машине с Ротом и Отто Вернер Заубер, член «Движения 2 июня», в перестрелке он был убит. Рот выжил только потому, что в тюрьме он смог сам оказать себе медицинскую помощь. В 1977 году на процессе, привлёкшем всеобщее внимание и в публикации получившем название «Самый обыкновенный процесс по делу об убийстве» (Берлин, 1978), Рот и Отто были оправданы.

[23] Фильм «Свинцовые времена» Маргареты фон Тротта рассказывает якобы историю сестёр Энслин.

[24] В книге Карла-Хайнца Вайденхаммера «Самоубийство или убийство», в которой адвокат приводит документы расследования смерти, он, кроме того, цитирует документы процесса, где говорится, что, по мнению экспертов, с помощью системы связи, даже если она имела место в таком размещении, можно было связываться только посредством стука или царапанья в слуховую раковину телефонной трубки.

[25] Впрочем, не установлено, кто это обнаружил.

[26] Последняя камера Андреаса Баадера – 719, Яна-Карла Распе – 716, Гудрун Энслин – 720 и Ирмгард Мёллер, которая с 5 по 13 сентября находилась в камере 721, – 725. К началу действия «запрета на контакты» Баадер также находился в камере 719, потом, 13 сентября, его перевели в камеру 715. Позднее там якобы нашли тайник, где было место для оружия, которое затем 4 октября при переводе обратно в камеру 719 Баадер должен был взять с собой. Ян-Карл Распе к началу действия «запрета на контакты» находился в камере 718, а 4 октября его перевели в камеру 716, в которую больше никого из заключённых РАФ не помещали после капитального ремонта весной 1977 года. Несмотря на это, согласно заключению следственной комиссии, там должен был находиться тайник с оружием, который, несмотря на многочисленные тщательные обыски камеры, также не был обнаружен. Третье оружие нашли в камере 723, в которой с 6 июля по 12 августа 1977 года находился Гельмут Поль, а после него больше никого не было. «Мог ли этот заключённый, когда его 6 июля арестовали и доставили из Гамбурга в “Штаммхайм», перехитрить полицейских, обыскивавших его, и пронести оружие?» – спрашивает Вайденхаммер в книге «Самоубийство или убийство».

[27] В интервью «Тагесцайтунг» 16 июня 1992 года.

[28] Ханна Краббе ранее была членом Социалистического коллектива пациентов (СКП), в 1975 году она участвовала в захвате немецкого посольства в Стокгольме и была приговорена к пожизненному заключению, несколько лет содержалась в тюрьме Любека вместе с Ирмгард Мёллер. В 1996 году она последней из своей небольшой группы вышла на свободу.

[29] Голландский адвокат Пит Баккер Шут описывает эту процедуру в своей докторской диссертации «Штаммхайм»: «Адвокаты ставили портфели с делами, вынимали содержимое карманов пиджаков и брюк, пиджаки снимали и передавали их одному из двух сотрудников. Сотрудники осматривали пиджаки и всё тело, включая половые органы, сгибали снятые ботинки и проверяли их металлоискателем, проверяли всё содержимое карманов (напр., развинчивали ручки, ощупывали сигареты), после этого – или между делом – адвокаты предъявляли сопроводительные бумаги и папки-скоросшиватели одному из сотрудников, который поднимал папки за тыльную сторону и снизу перелистывал их, папки проверялись металлоискателем. К тому же содержимое обычных папок тоже сшивали в тонких тюремных папках» (Bakker Schut P. Stammheim, S. 501)

[30] 7 октября 1977 года Андреас Баадер написал короткое письмо в Верховный суд Штутгарта: «Исходя из взаимосвязи всех мер, предпринятых за шесть недель, и нескольких замечаний сотрудников, можно сделать вывод, что администрация или представители органов государственной безопасности, которые – как говорит один сотрудник – теперь постоянно находятся на седьмом этаже, надеются спровоцировать одно или несколько самоубийств, во всяком случае, они это убедительно дают понять. На это я заявляю: ни у кого из нас – это стало ясно из нескольких слов, которыми мы смогли обменяться за две недели через дверь, и из дискуссии, которая ведётся уже много лет – нет намерения убить себя. Если нас – снова по словам сотрудника – здесь “найдут мёртвыми», значит, мы будем убиты в соответствии с доброй традицией юридических и политических мер нашего судопроизводства» [XXXIV]. Примечательно, что и это письмо было расценено официальной стороной как часть подготовки к самоубийству…

[31] Вместо статьи 129-а УПК в августе 1976 года в результате изменения статьи 120 закона о судоустройстве была установлена юрисдикция Верховного суда земли в качестве первой инстанции, которая должна была унифицировать уголовное преследование.

[32] Процесс против Ирмгард Мёллер начался 6 марта 1978 года, а 20 марта 1978 года, после трёх заседаний, был приостановлен. В то же время выбранные ею адвокаты были отстранены от суда. Ирмгард Мёллер принудительно доставляли в суд, причём перед этим её с применением силы раздевали и обыскивали охранники-мужчины. 16 марта в результате жестокого обращения она получила сосудистый коллапс, и её отправили в больницу. Медицинский эксперт констатировал повреждения внутренних органов и предупредил об угрожающей жизни опасности. Ирмгард Мёллер признали не способной принимать участие в судебном процессе. Несмотря на это, 20 марта суд вызвал её и отдал распоряжение о применении к ней мер принуждения, так что её доставляли в суд прикованной к инвалидной коляске.

[33] Кристина Куби была арестована в 1978 году и по обвинению в покушении на убийство, приговорена к пожизненному заключению, поскольку она ранила полицейского. Ангелику Шпайтель арестовали в 1978 году в Дортмунде. С ней были Михаэль Кноль, который погиб от полицейских пуль, и позднее скрывшийся в ГДР Вернер Лотце, который застрелил полицейского, но сам смог убежать. После объединения Германии его арестовали, и он сделался главным свидетелем [XXXV], из-за чего получил не слишком большой срок заключения и на время был освобождён.

[34] В 1977 году Португалия, которая в 1974 году освободилась от фашизма, просилась в Европейское сообщество. Но там её принятие вызвало острые споры. ФРГ оказывала сильное давление на правительство социалиста Мариу Суареша, требуя введения жесткой рыночной экономики и изоляции левых, которые выступали за национализацию и широкую земельную реформу.

Комментарии переводчика

[a] Федеральная разведывательная служба.

[b] С 1959 года Клаус Траубе (1928–2016) работал в немецкой и американской атомной промышленности. Он возглавлял департамент ядерной энергетики в немецкой компании «АЭГ», затем перебрался в американскую корпорацию «Дженерал дайнемикс» в Сан-Диего. По возвращению в ФРГ возглавил «Интератом» (часть концерна «Сименс»). В 1970-е годы Траубе превратился из сторонника ядерной энергетики в ее противника. Впоследствии стал выступать за разработку альтернативных источников энергии.

[c] Служба безопасности республики.

[d] Федеральное ведомство уголовной полиции.

[e] Группа охраны границ 9 – подразделение спецназа полиции ФРГ [XXXVI].

[f] Дойче Прессе-Агентур – информационное агентство ФРГ.

[g] Международный трибунал Рассела – общественный трибунал, созданный английским философом и общественным деятелем Бертраном Расселом совместно с французским философом Жан-Полем Сартром. Участниками трибунала стали не только профессиональные юристы, но и писатели, философы, поэты и учёные. Решения трибунала не имели юридической силы. Первый трибунал расследовал военные преступления во Вьетнаме, второй был посвящён событиям в Бразилии и Чили.

[h] «Тагесцайтунг» (“Tageszeitung“) – «Ежедневная газета», которая всегда стремилась быть альтернативой мейнстримной прессе, является кооперативом, управляемом самими сотрудниками.

[i] Отряд назван в честь Бригитты Кульман (1947–1976), псевдоним «Халима». Кульман – член немецкой подпольной организации «Революционные ячейки». Участвовала в угоне самолёта, следовавшего из Тель-Авива в Париж. Цель угона – освобождение политических заключённых, в основном палестинцев, находящихся в израильских тюрьмах, а также шестерых немецких товарищей. Самолёт последовал в Уганду, где при операции по освобождению заложников Бригитта Кульман и её товарищи были убиты.

[j] «Старый боец» – звание старейших членов НСДАП, вступивших в партию до выборов в рейхстаг в сентябре 1930 года. 100 000 первых членов партии получили золотой партийный знак НСДАП.

Комментарии научного редактора

[I] Калькар – небольшой городок в земле Северный Рейн – Вестфалия. Строительство ядерного реактора на быстрых нейтронах было начато на окраине Калькара в 1972 году и, несмотря на бурные протесты в 1977–1980 годах, было закончено в 1985-м. Однако после Чернобыльской катастрофы западногерманские власти впали в панику и заморозили введение реактора в эксплуатацию. В 1991 году было принято решение о демонтаже реактора в Калькаре. Вся эта история обошлась бюджету ФРГ в 4,4 млрд евро.

[II] Ульрика Майнхоф предупреждала об угрозе такой узурпации власти, когда писала об учениях «Фаллекс» (см.: Майнхоф У.М. Путч – как учебное пособие).

[III] «Ландсхут» – имя лайнера «Боинг-737», взятого штурмом в Могадишо. В Германии еще с довоенных времен установилась (как и в некоторых других странах) традиция давать воздушным судам (как и речным, и морским) собственные имена. В данном случае имя было дано в честь города в Нижней Баварии.

[IV] Андравес Сайех Зухейла Сами (р. 1953) – боец Народного фронта освобождения Палестины (НФОП), единственная женщина из четырех бойцов НФОП, назвавшихся «Коммандо им. мученицы Халимы», захвативших самолет компании «Люфтганза» в октябре 1977 года. При штурме самолета была тяжело ранена, выжила чудом. В 1978 году приговорена за участие в угоне самолета сомалийским судом к 20 годам заключения, однако спустя полгода была депортирована в Ирак из-за критического состояния здоровья (З. Андравес не получала в тюрьме лечения, и сомалийские власти опасались в случае ее смерти акций возмездия со стороны НФОП). В 1991 году выехала для лечения в Норвегию, где ей было предоставлено политическое убежище. В 1994 году по требованию властей ФРГ арестована и выдана Германии, где в 1996 году осуждена на 12 лет заключения по обвинению в участии в захвате самолета – вопреки действующему в ФРГ принципу римского права «дважды за одно не судят». Из-за крайне тяжелого состояния здоровья германские власти передали в 1997 году З. Андравес Норвегии для отбытия наказания в норвежской тюрьме. Ввиду невозможности получения полноценного лечения в тюремных условиях была в 1999 году освобождения из-под стражи. Живет в Осло вместе с мужем, известным палестинским ученым, писателем и правозащитником Ахмадом Абу Матаром и их дочерью.

[V] ХСС – Христианско-социальный союз, младший (баварский) партнер в западногерманском блоке ХДС-ХСС. Отличался куда более правой позицией, чем собственно Христианско-демократический союз (ХДС), который и сам был представителем правого направления христианской демократии. Особенно это стало заметно с 1961 г., когда ХСС возглавил Франц-Йозеф Штраус (1915–1988), реваншист с нацистским прошлым.

[VI] Манн Голо (Ангелус Готфрид Томас) (1909–1994) – немецкий историк, сын Томаса Манна. Ученик Карла Ясперса. После прихода нацистов к власти был вынужден, как вся семья Маннов, эмигрировать. В эмиграции преподавал в США в колледже, а затем работал в УСС (предшественник ЦРУ) на германском направлении и занимался антинацистской пропагандой. Вернулся в Германию после II Мировой войны, был профессором политологии в Мюнстере и Штутгарте, затем стал независимым историком, выпустил ряд книг по германской истории, сделавших его знаменитым. В 1960-е годы резко выступил против студенческого движения, сменил взгляды с правых социал-демократических на откровенно консервативные, в конце 1970-х годов стал приверженцем Ф.-Й. Штрауса.

[VII] «Штадельхайм» – крупнейшая мюнхенская тюрьма.

[VIII] В данном случае речь идет сразу о двух пьесах «Антигона» – антифашистской драме Бертольда Брехта (это еще хоть как-то понятно, хотя и символично, и саморазоблачительно), и трагедии Софокла. Запрет второй пьесы был уже чистым проявлением консервативной мещанской трусости и тупости: в классической трагедии была обнаружена не только симпатия к бунту молодежи против репрессивных законов государства, но и «восхваление террористов» (у Софокла Антигона, замурованная в тюрьме, там повесилась, в чем власти увидели явную параллель с «мертвыми коридорами» и гибелью лидеров РАФ). Особенно возмутительным западногерманским властям показался финал «Антигоны» Софокла, где античный хор призывает казнить главу государства – царя Креонта.

[IX] «Спонти» (от спонтанность) – течение в западногерманском левом движении, охватывавшее ряд групп и организаций внепарламентской оппозиции. В идеологии придерживалось амальгамы из анархизма и «неавторитарного» коммунизма; сторонники спонти, в противовес закостеневшим партийным формам, считали «спонтанное творчество масс» революционным инструментом истории в противовес «закостеневшим партийным формам». Пик активности спонти пришёлся на 1970—1980-е годы и был связан со сквоттерским движением и активной работой групп поддержки политзаключённых. Наиболее известные представители спонти – Даниель Кон-Бендит, Йошка Фишер, Отто Шили.

[X] Конгресс «Tunix» состоялся 27–29 января 1978 года в Техническом университете Западного Берлина. Был вызван расколом в левой среде, спровоцированным наступлением карательно-пропагандистского аппарата на левое движение. Собравшиеся на конгресс леворадикалы стремились выработать новые методы действия в изменившихся в связи с массовой демобилизацией активистов условиях. Название «Tunix» представляет собой игру слов «Tue nichts» – «не делай ничего [из навязываемого]», т. е., с одной стороны, не вписывайся в официальную политику и парламентский балаган, а с другой, не уходи в личную жизнь или поиски индивидуального спасения (индивидуальной революции, посредством «расширяющих сознание» препаратов, например).

[XI] Тольмайн Оливер (р. 1961) – немецкий юрист, адвокат, доктор права, специализируется на защите прав инвалидов, заключенных и жертв дискриминации. Выступает также как журналист, сотрудничающий со многими газетами, журналами и телеканалами (в том числе с левыми «Джангл ворлд» и «Конкрет»). В 1994–1995 годах был главным редактором газеты «Юнге вельт». Автор 11 книг, посвященных проблемам тюремной медицины, врачебного права, истории РАФ и вообще западногерманского левого радикализма, проблемам биоэтики.

[XII] В данном случае «совместное содержание» не означает нахождения в одной камере (тем более сразу 15 человек – в «Штаммхайме» просто не было таких камер). Речь шла о праве общения при прогулках, в рекреационном зале, в ванной комнате и в помещениях для встреч с посетителями.

[XIII] Шмидт Гельмут Генрих Вальдемар (1918–2015) – немецкий политический деятель – социал-демократ, представитель правого, проамериканского крыла в СДПГ. В описываемый период – федеральный канцлер ФРГ (1974–1982).

[XIV] Поле Рольф Людвиг (1942–2004) – известный западногерманский активист студенческого движения и внепарламентской оппозиции. Потомственный юрист. Руководитель студенческих организаций в Мюнхене, создатель в 1968 году группы «Правовая помощь для внепарламентской оппозиции». В 1969 году был осужден на 15 месяцев заключения за «строительство баррикад». В 1971 году арестован по обвинению в попытке закупить оружие для РАФ и в 1974-м приговорен к 6,5 годам заключения. На суде обвинение отверг. В 1975 году был обменян (вместе с четырьмя другими политзаключенными) на похищенного «Движением 2 июня» кандидата от ХДС на пост мэра Западного Берлина Петера Лоренца. Как и все остальные обменянные, был доставлен на самолете в Аден. Уехал в Грецию, где был арестован по запросу ФРГ в 1976 году, выдан Германии и вновь отправлен в тюрьму. Освобожден из заключения в 1982 году, после чего уехал в Грецию. Р. Поле всегда отрицал принадлежность к РАФ и утверждал, что является жертвой репрессий из-за того, что был автором идеи создания специальных структур юридической помощи леворадикалам, что резко затруднило для властей ФРГ возможность преследовать и особенно запугивать молодых оппозиционеров.

[XV] Имеется в виду первая коалиция ХДС-ХСС и Свободной демократической партии Германии (1961–1966).

[XVI] Член РАФ Хольгер Клаус Майнс умер в тюрьме 9 ноября 1974 года в возрасте 33 лет после 57 дней голодовки протеста, объявленной членами РАФ в ответ на нарушения их прав в ходе Штаммхаймского процесса.

[XVII] Член РАФ Катарина Хаммершмидт умерла в тюрьме 29 июня 1975 года в возрасте 31 года от рака. Тюремные власти отказывали ей в лечении и в доступе нетюремных врачей. Позже суд Западного Берлина признал ответственность тюремной администрации за гибель К. Хаммершмидт.

[XVIII] 28 сентября 1977 года группа бойцов маоистской «Красной Армии Японии» («Нихон секигун») захватила в воздухе самолет DC-8 японской авиакомпании JAL со 155 пассажирами и 14 членами экипажа на борту, следовавший рейсом Париж – Токио, и посадила его в Дакке. Угонщики добились не только освобождения из японских тюрем девятерых своих товарищей, но и выплаты 6 млн долларов.

[XIX] Круассан Клаус (1931–2002) – западногерманский адвокат, защитник А. Баадера в 1975 году, был арестован в июне того же года по обвинению в организации «незаконной связи» между политзаключенными – членами РАФ, но в августе освобожден. Член независимой «Международной следственной комиссии», занимавшейся смертью У. Майнхоф в тюрьме и признавшей эту смерть убийством. Во время «немецкой осени» Круассан под угрозой ареста бежал во Францию и попросил там политического убежища. Он подготовил и опубликовал свидетельства в пользу версии об убийстве лидеров РАФ в тюрьме, но в ноябре 1977 года по требованию ФРГ был выдан Германии, где и был осужден за помощь РАФ на 2,5 года заключения (с последующим четырехлетним «запретом на профессию»).

[XX] Член РАФ Гюнтер Зонненберг (р. 1954) при аресте в мае 1977 года получил в результате выстрела в упор огнестрельное ранение в голову. Зонненберг четыре недели находился в коме, после выхода из которой остался инвалидом. Несмотря на это, он был в 1978 году приговорен к пожизненному заключению. Содержался в пыточных условиях в одиночной камере, самостоятельно научился заново ходить, говорить, читать, несмотря на изоляцию и посттравматическую эпилепсию. Адвокаты, добивавшиеся его освобождения по состоянию здоровья, систематически получали отказ. После того, как история Зонненберга стала в конце 1980-х годов известна общественности, под давлением протестов (в том числе международных) он был выпущен из тюрьмы по УДО в мае 1992 года.

[XXI] Рот Карл-Хайнц (р. 1942) – немецкий врач, историк, публицист. В 1960-е годы – активист СДС, один из руководителей антишпрингеровских протестов в мае 1968 года (см. о них подробнее: Майнхоф У.М. От протеста – к сопротивлению). Во время «черного сентября» 1970 года находился в Иордании, оказывал медицинскую помощь палестинским партизанам. После возвращения в ФРГ стал одним из основателей и лидеров немецкого операизма. После кёльнского инцидента 1975 года (см. примечание [22]) сосредоточился на работе историка, выпустил книги по истории германского рабочего движения, истории нацизма, истории германских корпораций и их связи с фашизмом и т. д. Получил известность как теоретик операистского автономизма. Основатель и руководитель нескольких операистских исторических журналов, фактический лидер операистско-автономистской группы «Уайлдкэт».

[XXII] Ауст Штефан (р. 1946) – немецкий журналист. В 1966–1969 годах был редактором в «журнале для мужчин» «Санкт-Паули нахрихтен» и одновременно в журнале «Конкрет» (о «Конкрете» см. подробнее: Тарасов А.Н. «). В сентябре 1970 года осуществил похищение дочерей У. Майнхоф, чтобы лишить ее контроля над детьми. Был за это, по его словам, приговорен РАФ к смерти (сами члены РАФ это отрицают). В 1972–1986 годах был ведущим телевизионного политического журнала «Панорама». В мае 1988 года возглавил «Шпигель ТВ магазин», а в 1995 году – АО «Шпигель ТВ». Одновременно с 1994 по 2008 год был главным редактором журнала «Шпигель». В 2008 году был вынужден покинуть «Шпигель» из-за скандала в связи с использованием его медиа-структур в личных целях (в частности, для развития собственного коннозаводческого бизнеса). В 2014–2016 годах – издатель и главный редактор ежедневной газеты «Вельт». Автор 16 книг, соавтор еще трех. Книга Ауста «Комплекс Баадера – Майнхоф» (1985) принесла ему известность, была переведена на несколько языков и экранизирована. Считается важным источником по истории РАФ 70-х годов; бывшими членами РАФ характеризуется как «тенденциозная» и «очернительская».

[XXIII] Записки писались на крошечных клочках бумаги и прятались в условных местах в прогулочных двориках, помещениях для переговоров с посетителями, ванной комнате, коридорах.

[XXIV] Шумовой фон являлся ответом администрации тюрьмы на попытки политзаключенных перекрикиваться друг с другом.

[XXV] Боок Петер-Юрген (р. 1951) – член РАФ, отошедший от организации и ставший свидетелем обвинения. Из бывших подопечных приюта, организованного Баадером и Энслин. Из-за пристрастия к наркотикам отбракован первым поколением РАФ, однако, в середине 1970-х годов, благодаря меньшему знакомству с ним второго поколения организации, ему удалось обмануть товарищей и присоединиться к организации. Принимал участие в похищении Шлейера и нападении на Понто. Убедив партизан РАФ в том, что он болен раком и наркотические средства требуются ему для утоления невыносимой боли, находясь в Передней Азии, Боок вынудил ряд бойцов РАФ попытаться добыть столь необходимые ему медикаменты. В результате этих операций трое партизан РАФ стали жертвами полицейских облав. В 1978 году вместе с группой товарищей был арестован в СФРЮ, попытавшейся выторговать у ФРГ обмен РАФовцев на находящихся в Западной Германии усташских террористов. Проведённое в ходе задержания медицинское обследование установило отсутствие у Боока рака. Из-за отказа ФРГ бойцы РАФ были освобождены и высланы из Югославии. В 1980 году порвал с РАФ, в 1981 году был арестован и начал сотрудничать с обвинением. В 1998 году помилован. Участия в кампаниях травли политзаключённых РАФ не прекращал.

[XXVI] Хофман Зиглинда (р. 1945) – одна из руководителей РАФ в конце 1970-х годов. Член «Социалистического коллектива пациентов» (о «Социалистическом коллективе» см.: Тарасов А.Н. Вьетнам близко, или Партизанская война на берегах Рейна), примкнула к РАФ в 1976 году, в том же году прошла боевую подготовку в лагере Народного фронта освобождения Палестины в Южном Йемене. Считается одним из участников и руководителей похищения Г.-М. Шлейера в сентябре 1977 года и одним из организаторов покушения на главнокомандующего силами НАТО в Европе американского генерала Александра Хейга в июне 1979 года. Была арестована в Париже в мае 1980 года во время подпольной встречи с представителями «Движения 2 июня», на которой шли переговоры о вступлении «Движения» в РАФ. В 1982 году осуждена на 15 лет заключения, в том числе за участие в попытке похищения банкира Юргена Понто – на основе ложного показания свидетеля прокуратуры Хайнца-Иоахима Дельво. В 1995 году, незадолго до окончания срока заключения была обвинена – на основе обнаружившихся донесений «Штази» – в похищении Шлейера и покушении на Хейга и приговорена к пожизненному заключению. Однако поскольку достоверность донесений «Штази» так и не удалось подтвердить, была в 1999 году освобождена по УДО.

[XXVII] Всем бойцам РАФ, пытавшимся получить убежище в ГДР, восточногерманские власти выставили в качестве условия полный отказ от какой-либо политической деятельности и существование под новыми именами и с придуманными биографиями в качестве рядовых обывателей. 9 человек согласились с такими условиями. После аншлюса ГДР они оказались разоблачены и пошли на сотрудничество с прокуратурой ФРГ, став пешками в ее руках и озвучивая нужные властям обвинения. Очевидно, первый шаг к моральному падению они совершили еще тогда, когда отказались от революционной борьбы, предпочтя безопасное мещанское существование в ГДР. Главный свидетель прокуратуры – лицо, пошедшее на сделку с обвинением в обмен на получение каких-либо гарантий или привилегий со стороны германского государства. Детали сделки обычно не разглашаются. Главные свидетели прокуратуры неоднократно уличались постфактум в оглашении на суде под видом свидетельских показаний данных, незаконно полученных оперативным путем, а иногда и просто домыслов обвинения.

[XXVIII] Наиболее популярные в 1970—1980-е годы западногерманские тонкие иллюстрированные журналы.

[XXIX] Мюллер Герд (Герхард) (1948–2007?) – участник западногерманского студенческого движения, член «Социалистического коллектива пациентов», член РАФ с 1971 года. Арестован в июне 1972 года, на следствии «сломался», стал свидетелем прокуратуры, на последующих процессах РАФ давал подробные показания на подсудимых, в том числе откровенно ложные (см.: Тарасов А.Н. Партизан-антифашистов опять называют бандитами). Несмотря на это, сам был осужден в 1976 году на 10 лет тюремного заключения, но досрочно освобожден в 1979 году. Содержался в обычной (не строгого режима) тюрьме, где подвергся остракизму со стороны заключенных. После освобождения был включен в программу по защите свидетелей, получил новые документы и ложную биографию. В марте 2007 года его адвокат Леонора Готшальк-Зольгер сообщила, что Г. Мюллер покончил жизнь самоубийством. Власти ФРГ официально не подтвердили, но и не опровергли это заявление.

[XXX] И. Мёллер имеет в виду, что власти ФРГ надеялись, что она – единственный выживший свидетель убийства лидеров РАФ – умрет в тюрьме.

[XXXI] Г.-М. Шлейер также ответствен за «чистки» в нескольких университетах и за уничтожение заключенных и военнопленных, занятых на строительстве секретных военных объектов в «Протекторате Богемия и Моравия» (см. о нем: Германн К. Ганс-Мартин Шлейер – нацист, делец, политикан; Тарасов А.Н. Вьетнам близко, или Партизанская война на берегах Рейна).

[XXXII] См. подробнее: Дитфурт Ю. Освободительница политзаключенного.

[XXXIII] О «комитетах против пыток» см.: Тарасов А.Н. Вьетнам близко, или Партизанская война на берегах Рейна.

[XXXIV] Откровенный намек на убийство в тюрьме Ульрики Майнхоф.

[XXXV] См. комментарий [XXVII].

[XXXVI] Группа охраны границ 9 (Grenzschutzgruppe 9, GSG-9) – антитеррористическое спецподразделение Федеральной полиции ФРГ, созданное после позорного провала западногерманских спецслужб при операции по освобождению заложников, захваченных палестинской организацией «Черный сентябрь» на мюнхенской Олимпиаде 1972 года. В акции в аэропорту Могадишо было задействовано 30 бойцов ГСГ-9.

От бунтарей, курящих гашиш, к «Движению 2 июня»

Ральф Райндерс, Рональд Фрич

Интервью по вопросу об условиях возникновения «Движения 2 июня» было взято 22 ноября 1992 года на выставке в Нойкёльне в Берлине. Чтобы получить представление об этой беседе, особенно в пассажах Ральфа Райндерса, кое-где сохранены обрывки берлинского диалекта.

Молодежное движение 60-х годов: «Роллинг стоунз», длинные волосы, Вьетнам

Клаус Херманн: Чтобы прояснить условия возникновения «Движения 2 июня» на вашем примере, было бы здорово, если бы вы могли кратко рассказать о вашем личном становлении.

Рональд Фрич: Я родился в Ганновере в 1951 году, там и вырос. Школа, торговый техникум; потом я, вообще-то, хотел в гимназию Народного хозяйства, но там, к сожалению, не было стипендии или что-то в этом роде. А так как мой старик не имел бабок, зато имел хорошие связи, я оказался практикантом госслужбы при городской администрации Ганновера. Два года учебы – и я стал бы служащим или кандидатом на должность инспектора. Но через полтора года я бросил учебу – только потому, что должен был бы послужить в Бундесвере. Как убежденный пацифист, я подумал: нет, спасибо! Из Ганновера я так и так собирался уезжать, ибо этот город – город служащих. А Берлин тянул меня к себе – это было сумасшедшее время. Вопрос стоял только о Гамбурге или Берлине, но из-за угрозы военной службы я осел в последнем. В конце 1970 года я приехал в Берлин и там довольно быстро попал в среду анархистов.

Херманн: До этого ты имел с ними личные контакты?

Фрич: Нет. До этого я уже несколько раз был в Берлине. В Ганновере тоже была небольшая субкультура, довольно ограниченная и слишком претенциозная. Она была довольно анекдотична и имела типичную идеологию чокнутых, то есть никакого алкоголя, и всё это отдавало мещанством. Нас прежде всего неприкрыто агитировали через «Бильдцайтунг». Они всё время настраивали нас против «Коммуны № 1» (коммуна, созданная хиппи в 1960-е в Западном Берлне. – прим. ред.) – свободный секс, каждый сношает каждого, и чего там только не было. И чем больше было назойливой пропаганды, тем больше нас агитировали, поскольку это было как раз то, от чего мы отстранялись.

Херманн: Твоя профессия, кажется, водитель грузовика?

Фрич: В Берлине я работал сначала водителем в разных фирмах. С осени 71-го по лето 74-го – водителем на железной дороге. Отличная работа, и для того времени она офигенно хорошо оплачивалась. По сравнению со своими коллегами в частных фирмах, я получал вдвое больше.

Херманн: Ральф, а как было у тебя?

Ральф Райндерс: Я родился в Берлине в 1948 году, в деревне Райникендорф, на границе Фрохау, вырос там, с восьмого класса пошел в старшую школу. Ходил в ту школу, где сегодня находится район Мэркиш. Эта школа была тогда образцовой. Она сначала была запланирована для детей из Восточной Германии. Но ГДР запретила, чтобы дети оттуда посещали школу на Западе. Таким образом, у нас была новая, с иголочки, школа, каких тогда нигде не было.

По окончании школы я обучался на печатника на ротапринте и закончил обучение. Закончить это обучение было моей первой мечтой в жизни (смеется). В то время в Берлине началось движение гаммлеров (немецкий вариант движения хиппи – прим. ред.). Люди прекращали работу. Это тоже была проблема: когда я выпустился из школы, то не знал, начинать мне обучение или нет. Мои друзья бросали работу, сидели с гитарой у церкви и имели неприятности с буйволами. Парни отращивали длинные волосы. Для меня это было довольно трудно: вечером ты ходишь длинноволосым, а на работе с помощью жира зачесываешь волосы назад в коврижку.

Сегодня это уже забывается: многие тогда потеряли работу, потому что носили длинные волосы.

Херманн: Из пивнушки ты тоже вылетал и не получал пиво…

Райндерс: Ты не получал пиво, и тебя били. Иногда на улице тебя поджидали какие-нибудь придурки с намерением обрезать тебе волосы. Такие проблемы были какой-то период. Потом все мои друзья поголовно запали на музыку, которая пришла из Англии. Было даже небольшое соперничество между поклонниками «битлов» и теми, кто причислял себя к фанатам «Роллинг стоунз».

В 1965 году «Стоунз» первый раз приехали в Берлин на лесную сцену. Для многих из нас это был маленький прорыв. Мы тогда, собственно, хотели только послушать музыку. Посмотрели прайслист – вход двадцать марок. Тогда это было по-свински дорого. У нас бабок не было, и мы решили пройти на халяву. Собрались в Тегеле: поклонники «битлов», «стоунзов», «Кинка». Было где-то человек 200–250. И мы ломанулись; среди нас были будущие активисты «2 июня».

Когда мы с электрички подошли к лесной сцене, то наткнулись на первый полицейский кордон. Он был довольно жидкий – мы его отодвинули в сторону. Недалеко от лесной сцены был второй кордон – из полицейских всадников. Это было немного сложнее, но мы прорвались. И уже непосредственно перед сценой был совсем маленький заслон. Но нас, в конце концов, было больше двухсот человек – протиснулись и стояли впереди всех. А некоторые люди, кто заплатил, пришли после нас и вообще не смогли войти.

В тот вечер там было такое настроение. Тогда я увидел людей, совершенно далеких от политики, от которых исходила дикая ненависть к буйволам. Когда концерт закончился, люди вставали и просили исполнения на бис. Я подумал: если бы я заплатил, то был бы измочален, а тут такое свинство! И тут организаторы концерта взяли и выключили свет. В одно мгновение на сцене начался хаос. Что-то начало ужасно трещать, и этот треск был настолько возбуждающим, что все начали разбирать скамейки. Вдруг свет включился и на сцену выбежали буйволы. Они поливали нас из водометов – началась первая потасовка, главным образом с нами. Все мы знали друг друга, и это был момент общности, общего чувства.

После этого нам надо было убираться. Пока всё протекало сравнительно мирно и ущерб был скорее незначительным. Но затем буйволы стали нападать на группу девушек, человек 40–50, которые спрятались на сцене. Для всех это был сигнал: снова назад! И вот тут вся сцена пошла вразнос.

Четыре-пять часов бушевала битва, которая затем перешла на улицу. Тут я впервые увидел, как у людей срывало тормоза и как они били буйволов. Этого я еще не знал! Мы убежали со сцены и запрыгнули в электрички, а потасовка всё продолжалась. Там были ребята из Восточной Германии, и их было даже официально разрешено ломать.

На следующий день мы снова встретились в Тегеле. Не все двести человек, но многие. И ты сразу узнал всех. Среди них были и те, кто позднее примкнул к «Движению 2 июня».

Параллельно с этим происходят студенческие волнения – например, демонстрации против войны во Вьетнаме, к которым я впоследствии примкнул. Кстати, одна из первых демонстраций была проведена в Нойекёльне. Там нас прохожие сильно прижали к стене; зонтов было больше, чем демонстрантов. Ты слышал об этой берлинской сволочи, которая была возмущена красными знаменами и коммунистами?

Тогда было еще СОЗБ (Социалистическое объединение Западного Берлина).

Фрич: В Ганновере тогда этого вообще не было. Большая демонстрация была только во время похорон Бенно Онезорга, который происходил из Ганновера и был там похоронен. Первые красные знамена появились по случаю акций красных пунктов в 1968–1969 годах. Я знаю о возмущении людей и полиции, когда эти флаги неожиданно появились. Это, кажется, произошло в ходе роспуска ХДС, когда образовались Красная гвардия и эти марксистско-ленинские группы.

Я был тогда в одной из групп SDS3, из которой меня быстро выгнали из-за обструкции. Дело в том, что, когда я присутствовал на занятиях, то при каждом незнакомом слове – а это практически было каждое второе слово – спрашивал, что оно означает. Мне объясняли. Но через несколько занятий меня и моего друга выставили за дверь.

Но это даже не было моим злым умыслом. Я всего лишь хотел понять, о чём идет речь. Тогда мы, по крайней мере, усвоили урок: надо быть немного нахальным и не проглатывать всё подряд, что ты не понимаешь. Это я знал ещё со школьных лет и не раз использовал. Они всё что-то рассказывали об «антиавторитете», но то, что они говорили, это не подразумевало.

Взросление оппозиции: рокеры, студенты, молодые пролетарии

В Берлине всё было немного по-другому. В 1964–1965 годах студенческие протесты и постепенно набирающий обороты путч рабочей молодежи были еще отдалены друг от друга.

Херманн: Я вспоминаю 1965 год. Мы в одном маленьком кружке читали первые критические тексты, а затем из Вильмерсдорфа электричкой поехали в Нойкёльн к нашим пролетарским друзьям. С ними у меня появились проблемы. Они были настроены совсем на другое. У них была хорошая физическая подготовка. Это мне импонировало. Мы же, наоборот, разработали некоторые вещи, где они нас опять удивили. Вообще, это было весьма плодотворное пространство солидарности.

Райндерс: Это было решающим фактором, который нас объединил: с одной стороны студенты, с другой – молодые рабочие. Они выражали свой протест, ревели и топали ногами, но совсем не представляли, о чём идет речь.

В тот период экономика страны впервые пошла немного вниз.

Тогда это еще не очень чувствовалось, однако молодежь это заметила быстрее. К тому же началось давление со стороны государства: буйволы были повсюду. Студенты один раз получили по башке – когда они вышли на демонстрацию против США, которые считались тогда оплотом демократии. Вот тогда-то все и поняли: этот оплот демократии врежет тебе по черепу и погубит другие народы! Когда мы вышли на улицы, то выглядели немного по-другому.

Мы знали об отношениях к чернокожим в США. В 1965 году там горели целые улицы (Watts4 и другие). И люди, когда сами получили по башке, поняли, что такое расизм. Поняли из ощущения: ты получаешь по башке лишь потому, что выглядишь по-другому. Совершенно безразлично, чем ты занимаешься, ходишь на работу или нет. Они врежут тебе по башке только за то, что ты им не нравишься. Ты не немецкий солдат. Поэтому во мне поднимается раздражение, когда я вижу этих коротко остриженных. Я так часто видел этих бритоголовых…, это так подавляет, эта солдатня!

Херманн: Вы тогда ходили в рясе? (длинный балахон, в котором ходили хиппи в 1960-е. – прим. ред.)

Райндерс: Да, мы иногда так одевались. Это до безобразия практично, но довольно отвратно.

Фрич: Очень практично: тепло, и к тому же можно ее разрисовать.

Петер Хайм: Важно то, что на этой одежде можно было нарисовать знак противников атомного оружия.

Райндерс: Да, и прежде всего мы выглядели одинаково, поэтому можно было узнать своих. Ты мог узнать своего товарища и знал, что можешь на него положиться. Тут есть один, кто против буйволов. Сегодня по-другому: не так просто различить. А так ты знал: если кто-то так выглядит, тогда…

Херманн: Тогда ты не один.

Райндерс: Да, тогда было действительно не много таких как мы, кто затем перебегал к буйволам или имел в голове что-то другое. Так было всегда: если кто-то выглядел немного по-другому, то у него не было желания сотрудничать с нами. Сам процесс политизации начался лишь после убийства Бенно Онезорга 2 июня 1967 года. После всего этого мордобоя у нас было ощущение, что буйволы стреляли во всех нас. Но от насилия всё же можно защищаться. Процесс пошел далеко, даже если кого-то и пристрелят. Я знаю многих, кто в этот день получил по морде.

Они вдруг сразу осознали: ты должен идти на улицу, ты должен занять позицию. Они не были ни за студентов, ни за что-то там еще. Но они были против выстрелов.

После этого в Берлине прошла одна из первых больших демонстраций – Марш молчания. От тридцати до сорока тысяч человек, много студентов. К этому надо добавить, что у нас в Берлине была еще «Коммуна № 1»(«К1»). Никто ее, собственно, не видел, но все, кто о ней слышал, находили ее очень забавной. Как раз на стыке пуританских 50-х и начала 60-х, когда за железным занавесом состоялась сексуальная революция.

Херманн: Ральф, ты ведь жил в коммуне Виланд?

Райндерс: Нет, этот слух идет от буйволов. Мы, и Берни тоже, жили в Тегеле, под Берлином, на улице Нимродштрасе. Там был владелец дома – довольно большого, на четыре семьи. Внизу жила пожилая супружеская пара. А на остальных этажах он сдавал комнаты, и довольно дорого. Но для нас это было свободное пространство. Мы снимали полтора этажа и жили чем-то типа коммуны. Только у нас не было тогда политических претензий, как у «К1». Были общая кухня и общая ванная, то есть скорее это как общество совместного проживания.

В то время к нам заглядывали буйволы – часто из-за всякой ерунды. Мы ставили первые песни Джаггера – он тогда только входил в моду. Это было совершенно безобидно. Тогда там было трое полицейских из отделения по незаконному обороту наркотиков. Их все знали. И если они ехали по нашей улице, кто-нибудь стучал нам в дверь и сообщал: «Сейчас подъедет наркополиция». Они помещали нас в пустую комнату, делали обыск в других и на этом всё кончалось.

Херманн: Как ты объяснишь слух относительно Виландштрасе?

Райндерс: Буйволы тогда не так шмонали. Они вообще не могли нас с Барни классифицировать по УК. Да, собственно, они никого из нас не могли классифицировать. Они вообще всех нас, будь то Георг фон Раух или Михаэль «Бомми», сваливали в один котел. Я не знаю, откуда это пошло: от буйволов или от СМИ. Но мы никогда там не жили. Правда, иногда ходили туда купаться – там была очень классная ванна для купания.

Фрич: Это важный критерий.

Райндерс: Ванна, в которой действительно могли купаться несколько человек одновременно. Облицована кафелем, просто огромная. Что-либо подобное я никогда не видел ни до, ни после этого.

Я, вообще, с малолетства вступал в конфронтацию по политическим мотивам. Например, будучи в ГДР, вступил там в ряды юных пионеров. Принимал участие в таких мероприятиях, как Международный детский день и прочая дребедень. При этом всегда были конфликты с полицией. Когда ты вместе с детьми в парке Тегель, и вдруг приходит полиция и выгоняет тебя одного из парка, а всё потому, что запрещено ходить в галстуке и носить значок FDJ. В 12–13 лет это уже откладывается в мозгах. Официально в Западном Берлине это не было запрещено, но буйволы всё равно наезжали. Один раз меня обыскали даже при поездке в Восточную Германию. И вот при этом ты получаешь наглядное представление о «демократии и правовом государстве». Сегодня они стали немного хитрее.

Херманн: Ты ведь выходец из северной части Берлина. Были ли у тебя контакты с рокерами их квартала Мэркиш?

Райндерс: Нет, у нас не было прямых контактов с рокерами из квартала Мэркиш. Мы знали их только внешне. А вот «К1» имела с ними дела. Это были рокеры на мопедах, которых мы знали по дискотеке. Они были немного дикие и нападали на пожилых людей. С такими вообще никто не хотел контактировать. Как-то они стали приставать к старой рокерской группе из Веддинга. Тех мы всех знали, и с ними у нас не было чувства вражды. Это были настоящие рокеры, на мотоциклах, и они никогда никому ничего плохого не делали. Ну так вот, эти ребятки к ним пристали – думали, что те слишком безобидные, а те их так отметелили! С тех пор эти парни из своего квартала Мэркиш ни ногой!

Херманн: Я вспоминаю, как в начале семидесятых вы сидели в доме Георга фон Рауха за забаррикадированными дверями и отбивали атаки рокеров.

Райндерс: Это были другие, потому что рокеры из квартала Мэркиш во время драки в Тегеле были на нашей стороне. Мы тогда еще спорили: не переметнутся ли они завтра на другую сторону? В тот день они сильно напугали студентов, поскольку выступали очень брутально. Они вообще не знали ничего другого, кроме этой формы выяснения отношений. У них не было страха перед полицией. Тогда полицейские еще носили кивера – шлемы были в очень немногих полицейских участках. Постепенно различные группы повзрослели. Какие-то особые неприятности из-за рокеров были недолго.

Херманн: Это «взросление» происходило больше благодаря ощущению совместной жизни, нежели в результате политических дискуссий?

Райндерс: Тебя преследуют! Это было уже в крови. У рокеров всегда были проблемы с буйволами: когда те перекрывали улицы, то отнимали у них мопеды.

Центральный совет блуждающих бунтовщиков

гашиш, облавы, уличные драки

Хайн: Промежуточный вопрос: ключевое слово «ищущие бунтовщики» – что это такое? Это шаг вперед или так, подстраховка на всякий случай?

Райндерс: Да, это шаг вперед. Полицейский контроль стал мощнее. Они получили усиление; в Берлине разработали новую методику, о которой мы ничего не знали. Например, изготовить 50 кг гашиша, чтобы потом изымать его при обысках. Они хорошо подготовили людей. Конечно, мы тогда немного приторговывали: продавали наркоту американцам, солдатам. Те платили хорошую цену. Многие из наших тогда не работали, а нам нужна была «капуста». Ходили воровать продукты. По утрам, например, ждали машины с продуктами, подкрадывались сзади, воровали целые пудинги. Так как все курили, нужно было есть что-то сладкое. Один раз стянули целую тележку пудингов. В общем, мы немного приторговывали наркотой – небольшими порциями. Мы знали всех «деловых» людей, которые знали, где можно делать бизнес. Знали турок, которые тогда были такие наивные! Они хотели за одну операцию сделать несколько тысяч марок, попадали на крупных торговцев, а те оказывались буйволами.

А тут произошло такое событие: они вытащили из нашей легковушки 100 грамм! Это было практически всё наше обеспечение в доме, где мы жили и курили. И мы сразу стали банкротами. Кто-то сказал: «Они нам вернут, сегодня мы угоним полицейскую машину». Мы переговорили с некоторыми людьми, которых знали ещё по студенческой сцене. Те притащили нам кое-что. В тот вечер мы не пошли, поскольку Бомми тогда сильно струхнул. Спрятали материал в доме и… забыли. Это была смесь клея с сорной травой. Самое большое, что могло из этого получиться, – вспышка и пламя.

Между тем начали уже поговаривать: «Все эти постоянные облавы в кафе нам уже не нравятся – будем отбиваться». Это касалось прежде всего «Зодиака» в парке на берегу озера Халензее, кафе «Сан» на Фридрихштрасе и «Мистера гоу» на Йоркштрасе, где произошла последняя и самая дикая драка бунтовщиков. Первая драка была перед кафе «Парк», мы тогда защищались.

Мы просто хотели «узаконить» свое право курить. В конце концов, другие же могут также пить. В зоопарке Тиргартен мы курили марихуану. Это было в июле 1969 года. Тогда впервые появились листовки с названием «Ищущие бунтовщики».

Такое название, хотя сегодня он может это и отрицать, было изобретено Кунцельманном. В «Центральном совете ищущих бунтовщиков» речь шла прежде всего о том, чтобы позлить студентов. Они тогда начинали создавать партии с пафосными названиями. На нашу инициативу они ответили «Центральным советом ищущих друзей вермута».

После первых затяжек марихуаной меня сильно «накрыло». Когда я очнулся, то услышал, что арестовали Георга. Тогда нас собралось человек 350–400. Курили. Буйволы видели это, но ничего не делали. Когда курильщики ушли, Георг почти без сознания валялся в кустах. Он, вероятно, спорол слишком большую дозу гашиша. Буйволы доставили его в Моабит, заставили промыть желудок. При этом у него нашли 0,12 грамма гашиша, за что он получил штраф и три месяца тюрьмы.

Таков был дебют «Центрального совета». Позднее мы познакомились с людьми, которые это делали. Несколько раз сидели с ними вместе и болтали о том, что делать, если придут буйволы. Мы не хотели больше попадаться, иногда ставили часового. Это было также в «Пане». Рядом с еврейской общиной у нас была своя служба предупреждения: одна девчонка всегда информировала нас о подходе буйволов.

Всегда случалось так, что у нас что-то было в карманах и мы могли вовремя слинять. И задались вопросом: а кто она вообще такая? Она нам сказала, что ее отец знает об облавах и всегда ей звонит.

Однажды у нее закончились деньги, Томми Вайсзеккер и я поехали с ней в Шарлоттенбург. Ну вот, мы поднимаемся по лестнице, открывается дверь, выходит ее отец, а за ним какой-то молоденький тип. Томми кивает мне и говорит: «Я его знаю». Затем оборачивается к девчонке:

– Твой отец гомик, что ли?

– Нет, говорит она, – это его телохранитель.

– Какой телохранитель? Что это вообще значит?!

– Охранник Геуса. Ты что, не знаешь его?

То есть эта девчонка оказалась дочерью судьи Геуса, который всё время информировал ее об облавах, поскольку знал, что его дочь наркозависима. Он перед облавой звонил дочери, чтобы она сваливала, потому что едут буйволы, а та информировала всех знакомых.

Как-то вечером мы подошли к кафе «Парк», а там стояло оцепление полиции. Они выводили людей с поднятыми вверх руками. Это было что-то новое: такого буйволы раньше не делали. Тогда мы у одной полицейской машины открутили крышку бензобака, засунули туда тряпку и попытались поджечь. Это не совсем получилось, но наши действия привели к тому, что вся колонна полиции из-за страха за свой парк автомашин быстро выехала из этой местности и попыталась нас схватить. И это снова привело к тому, что другие осмелели и начали уличную битву. Мне кажется, что это было впервые, когда они по-настоящему защищались.

В это время в Берлин приехала музыкальная выставка «Hair 2». Труппа, которая это ставила, была политически продвинута. Почти всё это были берлинцы, несколько американцев и один человек из «Движения 2 июня», 22 пары западных немцев, певцы, танцоры, гимнасты и т. д. Многих из них мы знали, поскольку они с нами курили или покупали у нас. Они жили на площади Ноллендорфплац, где тусовалась вся богема. И они нас спросили: не хотим ли мы сделать что-либо к премьере? Были задействованы все звёзды Берлина. Например, Тилла Дюрье – старая, 80-летняя актриса. Мы сказали: «Хорошо, если вы пропустите нас на сцену с черного хода, то мы выйдем и скажем всем, что есть действительно люди, которые курят марихуану, что это не розыгрыш, и что буйволов мы отымеем в задницу!»

И тут поступило сообщение, что один из артистов передал наверх план всего мероприятия и что охрана будет следить за тем, чтобы все двери были закрыты. Со старыми остатками от «К1» (это был хороший порох) мы изготовили только ради эффекта хорошую дымовую шашку и подумали: как мы ее можем использовать? Как всегда в таких случаях, была комичная ситуация: ты хочешь что-то сделать, но еще не знаешь где.

Во всяком случае, все эти сволочи приперлись, были в гардеробной. А снаружи остались те, кого буйволы из-за нескольких граммов отоварили по башке. Ну вот, эти сволочи вваливаются, смотрят музыкальное представление, хлопают. Вот тут-то мы им и хотели показать, какая она, действительность, на самом деле! Мы бросили дымовую шашку – та попала в предбанник между дверьми. Привратник ничего не смог сделать – началось сильное задымление. Тилла Дюрье получила отравление дымом, и ее доставили в больницу. Прибежали буйволы, один из них достал ствол и выстрелил в воздух. У него полностью сдали нервы. Тогда нервы сдали у всех. Но из наших они никого не поймали. Это была первая и последня акция такого рода, которую организовал так называемый «Центральный совет».

Было еще одно происшествие около «Зодиака». Поводом был полицейский фотофиксатор, находившийся в тридцати метрах от нашего носа. Мы этого не могли вытерпеть. Несколько наших вышли и просто немного покачали полицейскую машину. Это было весело, так как всё фиксировалось. Буйволы, которые сидели внутри сильно испугались.

Они заблокировали двери и вызвали по рации подкрепление. А пока оно ехало, мы сорвали эту вещицу. Машина лежала поперек дороги. Прибыли буйволы, случилась потасовочка, было арестовано несколько человек. Что же касается физического выяснения отношений, то всё было довольно безобидно.

Последняя акция была в связи с наркотиками у «Гоу». Это было незадолго до нашего ухода в подполье. Мы проезжали по йоркскому мосту и увидели, что у «Гоу» облава. Вылезли, пошли туда, видим странную картину: кругом стоят буйволы без шлемов, а рядом – окружной губернатор Кройцберга, который за всем наблюдает.

Видим, что нет нужного настроя. Люди смотрят на то, как арестовывают их товарищей. Мы хотим их подбодрить, но нам это не удается. Вдруг на другой стороне улицы загорелась рекламная панель. И в одно мгновение люди стали пытаться вытащить своих товарищей из полицейских машин. В буйволов полетели камни. Те побежали сломя голову. Окружной бургомистр побагровел. Нам стало ясно, что на следующий день они обязательно приедут опять. Им это, безусловно, не понравилось.

На следующий день мы пришли туда. Около «Гоу» было уже около полутора тысяч человек. Они ждали. Параллельно с этим в Амстердаме уже три дня шли уличные бои. В этот раз полицейские не приехали. Но этим они нам не оказали услугу. Мы стояли по углам, будучи подготовлены самым лучшим образом. А буйволы не приехали. Тогда Георг говорит: «Сделаем просто: выбьем стекла в аптеке, идем к телефонной будке, звоним и говорим: нападение на аптеку».

Мы так и сделали. После этого прибыли первые буйволы, очень осторожно подползли за угол. В то время у них были автомашины «Жуки». Ну, один «Жук» и один буйвол появились. В мгновение ока все, кто был на улице, набросились на буйволов. Один из полицейских горел, его тушил коллега. Вся улица была заполнена голубыми полицейскими маячками. И вот мы теперь имели их там, как хотели! Это была самая дикая драка, в которой я когда-либо участвовал.

Буйволы применили новую тактику, жертвуя своими коллегами. Из какого-то «Жука» поступил приказ оттеснить нас на боковые улицы. При этом они послали одного «Жука» вперед – он был полностью забросан камнями. В этот момент сзади выехали еще два «Жука», а ни у кого из нас уже не было камней. Так они смогли нас оттеснить, но «Жук» был остановлен.

У «Гоу» они даже стреляли – один из автомата в воздух. А другой выскочил из-за щита и начал стрелять вокруг себя. Тогда это полностью замалчивалось. Но их коллеги хорошо тогда получили – в них полетело немыслимое количество бутылок. Тогда уже появились литровые бутылки с кока-колой. Мы подошли к одной заправке, где стояли грузовики, и шлангом слили с них бензин во все бутылки. Денег на бензин у нас не было.

Первые уходят: подполье, небольшие удары, аресты

Херманн: Когда это было?

Райндерс: Это было летом 1970-го. Сначала, то есть на третий день, была еще одна стычка. Но мы на нее не пришли, так как за нами целый день следили. Но буйволы в этот день всё равно получили по жопе. Они, наверно, думали, что если они нас блокировали, то ничего в этот день не произойдет. Но они просчитались: без нас тоже всё прошло круто. Это было последнее выступление наших бунтовщиков. После этого, в ноябре 1970-го, мы ушли в подполье.

Херманн: Как вы оцениваете такое утверждение, что ваш уход в подполье является якобы чистой случайностью? Вам кто-то, будто бы Якоб Урбах(3), подкинул взрывчатку, чтобы вы провалились?

Райндерс: Мы имели связь с Урбахом, но от одного железнодорожника мы получили информацию о том, что Урбах является осведомителем Ведомства по охране Конституции (БФФ). За это он якобы и вылетел с железной дороги. Позднее он приставал к Бомми по поводу его наркобизнеса. Он уверял, что может задешево достать 10 кг наркоты. После этого все, кто имел с ним дело, отдалились от него. То, что он позднее стал очень активным, связано с нашими конкурентными отношениями с RAF. Дело в том, что, как полагала RAF, мы сильно интересовались оружием Урбаха, а наше предупреждение о том, что он является осведомителем БФФ, мы сделали якобы для того, чтобы сделать Урбаха в глазах RAF непартнероспособным. Они получили очень достоверное предупреждение, но Малер(4) не принял это всерьез. Он, как я думаю, решил и дальше поддерживать с ним контакт. Это была роковая ошибка.

Таким образом, получилось так: Берни и я спрятали в доме взрывчатку (эту смесь с клеем), а потом просто забыли о ней. Затем взорвалась бомба в доме еврейской общины. Я тогда посчитал это совершенно бессмысленным. Но брату Берни стукнуло в голову, что это могла быть та же самая смесь, что и у нас, – и он сообщил буйволам. За сообщение информации по этому взрыву было обещано вознаграждение в 50 000 марок. Буйволы пришли к нам и нашли две большие упаковки. Вероятно, это была похожая смесь. Но я не думаю, что та же самая. В одной упаковке была смесь клея и сорной травы, в другой – смесь сахарной пудры с травой. Во всяком случае, буйволы нас обыскали. Брат Берни знал, чем мы с Берни занимались. Они искали Бомми, Берни и Бэра. Буйволы сначала не знали, кто такой Бэр, а это была моя кличка. Они нашли фото со мной и Берни, которое сделал один знакомый фотограф. Это фото обошло все газеты. И тут уже ничего нельзя было поделать. До сегодняшнего дня неясно, кто сделал этот взрыв. Это одна из тех вещей, которые я совершенно не понимаю. Один раз на допросе Малер(4) выдал, что эту взрывчатку под дом общины подложил Урбах, но я ему не верю. Думаю, что это была отговорка Малера, чтобы хоть что-то спасти.

А могло быть и так: это могли быть некоторые из тех, кто тогда в Иордании общался с палестинцами, а там им вбили в голову убеждения о преступлениях Израиля, и те получили от них взрывчатку. А левые здесь были воспитаны в таком духе дружбы с Израилем. Поэтому и была сделана такая бессмысленная акция, но как было на самом деле, я не знаю. Во всяком случае, мы стали известны, буйволы нас искали. Было бы ошибкой считать, что люди, которые нас знали, говорили, что они нас не знают. Но тогда никому не приходило в голову откровенничать с буйволами.

Херманн: А что с братом Берни?

Райндерс: Ну… выродки существуют всегда.

Это было в октябре – ноябре 1969 года. Мы были в подполье, прятались у друзей, которых мы знали по «Парку» и другим забегаловкам. После Моабита нас поместили в следственный изолятор. Это был совсем будничный арест, как можно было себе представить. В квартиру зашли два буйвола, спрашивают: «Вы такие-то?» Мы: «Нет». А у нас не было даже документов. Мы сидели в полицейском участке и могли бы давать другие показания. Буйволы были довольно дружелюбны до тех пор, пока не узнали, кто мы такие. Они заперли нас в камере, затем мы познакомились с тюрьмой Моабит. В камере на стене был громкоговоритель, который включали три раза в день, насколько я помню: утром, в обед и вечером с восьми до девяти.

Херманн: Вам вещала RIAC (американское радиовещание в Западной Германии. – Б. Е.)?

Райндерс: Нет, хуже… Как это называлось?

Фрич: Estrongo Nachama (радиовещание «Новой синагоги» в Западной Германии. – Б. Е.).

Райндерс: Да, каждую пятницу. В это время как раз проходила реформа пенитенциарной системы. Тогда были ликвидированы старые кутузки. Тогда мы могли, например, уже ходить по кругу вдвоем, в то время как раньше ты ходил только один и не имел права разговаривать с заключенным перед тобой и сзади. Буйволы тогда разговаривали на таком языке, что я вообще не мог врубиться: что это за тон? Первые три дня я вообще не понимал, что происходит.

Фрич: В течение дня нельзя было лежать на кровати. Были такие откидные кровати, которые высоко закреплялись. Если ты днем ложился на кровать, они заходили – ты должен был встать и закрепить кровать наверху затвором.

Райндерс: Когда они входили, ты должен был подняться с табурета, встать к стене, назвать свое имя и регистрационный номер.

Херманн: Что такое регистрационный номер?

Фрич: Это преходящий номер, который дается задержанному при его регистрации.

Райндерс: Там уже были первые политические. Например, Георг. Буйволы ругались: «Эти длинноволосые нарушают нам тут весь порядок!» Политические, конечно же, не хотели поддерживать такой порядок.

За три дня до этого, как я въехал, случилась такая история. Арестанты между собой обменивались газетами, а буйволы, как коршуны, набрасывались, вырывали их и радовались, что захватили чтиво. Али Янсон из RAF несколько раз это наблюдал. Когда у него был «Штерн», он насрал в него, захлопнул, взял с собой на прогулку в тюремный двор и показал журнал буйволу. Тот радостно набросился на журнал и вырвал его из рук заключенного. За это Али схлопотал штрафной изолятор, но буйволы этого никогда не забыли.

В конце недели тюрьма вымирала. В субботу до обеда еще было какое-то движение, служащие – только до двенадцати, а затем всё медленно вымирало. Арестанты начинали изнывать. Некоторые стали избивать своих в камере. А буйволы пьянствовали и провоцировали людей. Например, громко включали радио, чтобы злить сидельцев. Те начинали барабанить по дверям – тогда буйволы врывались и начинали их избивать. Так было постоянно. А жратва была – я положил зубы на полку. Такая отвратительная! Я был вообще шокирован! Тюрьма окончательно стала для меня толчком к решению приступить к военным действиям.

Где взять оружие, споры с RAF, освобождение Баадера, рынки Пенни, пиратский радиопередатчик

Нас с Берни выпустили через шесть недель. В то время был еще щадящий режим арестов. Когда моя мать пошла к прокурору и попросила разрешение на свидание со мной, тот посоветовал ей обратиться к кому-нибудь другому, поскольку он ничем помочь не может. На него оказывалось тогда мощное давление сверху, которое заключалось в том, что политическая оппозиция должна сидеть, независимо от того, занимается ли она чем-либо или нет. Председатель верховного суда Майер насаждал этот принцип в прокурорской системе. Тогда прокурор Шлеман заявил, что он в этом больше участвовать не будет – не будет сажать невиновных людей в тюрьму, – и уволился.

Потом пришел этот пьяница… как его звали? Краузе! Он сделал всё жестко. Он не хотел нас выпускать. Исходил из того, что мы отношения к этому взрыву не имели, но, как он полагал, при таких обстоятельствах мы якобы должны были знать, кто это сделал.

Мы с Берни договорились, что на допросы ходить будем, но по сути ничего говорить не будем. Во время допросов у нас не было даже возможности выпить кофе или выйти. И вот сидят шесть гоблинов в помещении и разыгрывают комедию: двое дико агрессивные, один сидит и подражает нам во всём. И еще один интеллектуал – он хотел с нами дискутировать о форме общественного устройства. Он, должно быть, читал какую-то книгу. Во время разговора курил трубку, чтобы выглядеть импозантнее. Он был ужасно смешон. Другой изображал этакого равнодушного и говорил: «Оставьте его в покое» или «Вы не хотите поесть?»

Нам всё это было смешно. Но там, внутри, в Моабите мне было довольно паршиво. Хуже, чем в течение тех пятнадцати лет, когда я сидел. Всё это было полностью неожиданным: этот тюремный режим, которого ты не знал, этот повседневный тюремный быт с его жестокостью.

Через шесть недель, когда мы вышли, то снова все встретились. Я познакомился с Ульрикой Майнхоф и другими. Были первые дискуссии между нами и RAF. Рафовцы хотели вызволить Баадера и в помощь получить от нас людей. Это был апрель 1970-го. Очень интенсивное время. Мы часто сидели вместе с Кунцелем и говорили: «Надо заниматься другими делами».

Для этого представилось 1 мая. Тогда 1 мая было большим событием. Большая демонстрация – 50 000 участников – прошла по Нойкёльну. Это были революционеры 1 мая, то есть не под контролем профсоюзов. Мы планировали три акции: против американцев, против банка общего хозяйства (BFG) и против Верховного суда.

Акция у дома Харнака не совсем удалась – влетела только одна бутылка. Остальные разбились о стенку дома. Мы были не так хорошо натренированы, чтобы попасть в окно второго этажа. А вот акция по банку BFG у театра Шиллера получилась. И еще была акция у здания Верховного суда. Она была успешно проведена ночью. Мы приставили к зданию вёдра и канистры с бензином. В одну из канистр опустили электронагреватель, подключили его к электросети. Тогда мы были еще не очень опытные. Когда прозвучал взрыв, в здании еще находились люди. Бензин – всё-таки адская вещь!

Пылающий электронагреватель прорезал пластик канистры – бензин вылился наружу, затем всё произошло быстро. Взрывной волной с балкона выбросило двух человек, зал выгорел полностью.

В мае в Берлине состоялся парад войск союзников. Мы пошли на его генеральную репетицию. К тому времени были так называемые «говорящие буйволы», «группа 47» или что-то подобное. Они подошли к нам, выбрали несколько жертв и стали им всё подробно разъяснять. В это время сзади подошли другие буйволы, стали выдергивать наших, начали их избивать. «Говорящие буйволы» были возмущены, ведь мы же ничего такого не сделали, – и сцепились со своими коллегами. Это была настоящая драка. Мы перед этим задели одного английского офицера. Тот хотел установить наши персональные данные, так как Георг обозвал его Pig (свинья (англ.). – Б. Е.). Тот в своей высокомерной манере сделал вид, что ничего не заметил, пошел к ближайшему перекрестку и донес. Там стоял один буйвол в гражданке, который нас снимал, а мы хотели отобрать у него эту пленку. В этот момент драка стала еще сильней.

Буйволы рубились между собой и уже не смотрели. Меня схватил за шею какой-то буйвол в гражданке, а те подумали, что на меня нападает какой-то взбесившийся прохожий. Я увидел пролетающий мимо меня кулак в серой перчатке, который так врезал этому буйволу, что тот пролетел половину улицы.

Они арестовали Шорти и Холи, меня тоже хотели бросить в «воронок», но тут вмешался Георг: «Вам не нужно его брать, вы же его знаете». Буйволы посмотрели друг на друга: «Разве мы его знаем?» – «Ну хорошо, можете идти дальше». Это спасло меня от шести месяцев тюрьмы. Меня они еще разыскивали из-за попытки уличного разбоя, так как мы хотели отобрать видеокамеру у буйвола в гражданке. Он, кстати, был телохранителем Клауса Шютца. Тот ввел в оборот фразу: «Если ты вытерпишь двадцать пуль, то можешь покупать этот фильм». Однако вернемся к нашим военным делам в город партизан. Так уж выходит, что ты должен разбираться в людях. Если ты с ними знакомишься, то всё зависит от того, какие у тебя намерения и какую роль ты будешь играть. Случайности, конечно же, могут играть свою роль.

Фрич: Но в сухом остатке остается осознанно приятое решение. Райндерс: Ты же не просто скатываешься из ниоткуда.

Фрич: Тебя очень быстро выносит из узкого действа, если ты не сам это делаешь. То есть нельзя сказать, что это чистая случайность.

Херманн: Каким всё же был шаг от спонтанного «делаем акцию» до городского партизана?

Райндерс: Мы больше спорили, чем делали. Тут была проблема. Мы рассуждали о вооруженной борьбе, но у нас не было оружия. И мы не имели понятия, где его взять. Те, кто приходил к нам из Западной Германии – такие как Ронни, – были вообще пацифисты и косили от военной службы в Бундесвере. А мы, берлинцы, и так не имели понятия об оружии. Ну, говорили: можно купить оружие там-то и там-то. По нашему тегельскому периоду у нас было много знакомых в криминальной среде. Часть из них, с которыми мы тусовались во времена юности, стали совершенными преступниками.

Во всяком случае, была ситуация неуверенности. Предательство в криминальных кругах всегда было делом обычным. Другие говорили, что оружие можно приобрести в Австрии, Швейцарии, Италии или Бельгии. Ну да, у нас было всего 800 марок, чтобы купить один автомат. Вечерами мы вскрывали и очищали торговые ларьки, каждый день ходили в супермаркеты с сумками и подворовывали.

RAF в то время занималась созданием вооруженной организации, более интенсивной и более марксистско-ленинской. Мы с ними были тогда в экстравагантных отношениях.

RAF намеревалась вызволить из тюрьмы Андреаса Баадера. У нас тоже обсуждалась тема освобождения арестованных. Мы не знали, правильно ли это, – ведь Баадеру оставалось отсидеть всего года два-три. С одной стороны, мы хотели его вызволить. Мы сами только что пришли из тюрьмы и знали, что это такое. У нас было убеждение, что человек не должен сидеть. С другой стороны, мы говорили: «Для нас это очень крупное дело. Мы этого не хотим».

RAF напрямую говорила с Георгом – они его знали. Большинство акций организовывал он. Георг для них был самым вменяемым и самым надежным. Они хотели иметь его у себя непременно. Но тот им сказал:

«Если вы считаете, что мы еще не готовы, я в этом участвовать не буду». Он хотел лишь что-то сделать из нашей группы. RAF потихоньку собирала оружие: пистолеты, мелкокалиберные винтовки.

Однажды утром, когда мы лежали в ванной, пришла новость: Баадер освобожден. Нам стало ясно: всё стало намного серьезнее. Как мы и предполагали, началось! Полиция задействовала огромный аппарат. В это время мы налаживали первые контакты с уголовниками. Но у нас не было денег. А где они? В банках! Это был дальнейший шаг от размышлений к действию.

Мы всегда грабили какие-нибудь магазинчики. Во взломах были довольно искусны. Мы могли профессионально вскрывать замки и всегда находили хорошие объекты. Все другие дела были для нас слишком горячими. В ограблении автомашин мы также всегда были одними из лучших.

Сначала мы не имели об этом никакого представления. Студенты этого не умели. Они были из благополучных семей, те, кого я знал, не могли ограбить ни одного автомобиля. Потом пришла RAF и сообщила, что у них есть два специалиста по автомобилям. Мы обсуждали это и обменивались знаниями.

Потом мы познакомились с настоящим анархистом, в техническом отношении очень подготовленным. Его лозунг был такой: «Самобытные анархисты должны всегда оставаться самобытными, а вы находитесь гораздо ближе к этому». Он вместе с Руди Дучке собрал первый радиопередатчик и имел к тому времени телевизионный передатчик. С ним мы осуществляли акции, много ездили и включались в телевизионную программу. К сожалению, мы могли посылать только сигнал. Прибор имел короткий диапазон действия – несколько сот метров, до ближайших домов. Мы испытывали его в разных местах. Особенно удачен в этом отношении был один из холмов. Оттуда мы могли достать больше людей. Доходило даже до того, что когда мы сидели на передаче, то замечали, что буйволы идут. Всё шло отлично.

По этому пункту возник спор с RAF. Они хотели иметь такой передатчик, но анархист заявил: «Никогда и ни за что ни один марксист-ленинист не получит от меня этот передатчик! Этого не будет никогда!» У него были связи в Италии с людьми, которые действовали в Генуе. Это было время красных бригад. Они привезли пистолеты и мелкокалиберные винтовки. Затем мы испытали обрезы из ружей, начали делать бомбы из труб.

В январе 1972 года мы присоединились к «Движению 2 июня»

Создание оппозиции власти, «гримаса террора», три банка в один день

Хайн: Была ли в период зарождения «Движения 2 июня» печально знаменитая поездка в Майланд?

Райндерс: Это было раньше. Я об этом не знаю. Они поехали в Майланд до того, как некоторые из них уехали в Иорданию. Фритце, например, вернулся в Мюнхен и создал мюнхенский «Тупарамос».

Херманн: В 1972 году «Движение 2 июня» обратилось к общественности со своей программой…

Фрич: С этой программой тоже целая история. Кто-то когда-то написал это в качестве Положения о дискуссиях. Но мы сами познакомились с этим только в тюрьме. Ранее никто из нас об этом ничего не знал (все смеются). Никто вообще не знает, кто это написал! Во всяком случае, Положение о дискуссиях уже имеется.

Райндерс: То есть кто-то написал это Положение и попытался из него сделать Программу.

Фрич: В этом качестве оно никогда не рассматривалось. Ни одна свинья не знала этого.

Херманн: Этот документ рассматривается как программа «2 июня»?

В моей библиографии я это обозначил как Программу «Движения 2 июня».

Райндерс: Судьи также хотели использовать эту программу в качестве доказательства против нас. Они зачитали ее на суде. Мы обоссались от смеха!

Геус(7) как-то заметил, что здесь что-то не так. Во всяком случае, он очень хотел знать, кто это написал. Мы тоже. Мы у себя, конечно, всех опрашивали, но ответа так и не получили.

Херманн: Как же всё-таки выглядело самоопределение «Движения 2 июня», если не считать аморфные заявления результатам отдельных акций?

Райндерс: Уже перед «официальной» декларацией в качестве «Движения 2 июня» мы заседали три или четыре раза. Было двенадцать человек, представлявших три группы, среди которых было относительно большое совпадение мнений. Такое было нечасто. Была сильная фракция анархистов, а также сталинистская фракция, но их было немного. В январе 1972 года мы присоединились к «Движению 2 июня». Эта дата связала всех нас – студентов, а также рабочую молодежь, – поскольку тогда всё было в разброде. Все знали, что означает дата 2 июня. Для нас дальнейшим и более важным обстоятельством было: с именем этой даты всегда будет указываться на то, что они сначала стреляли.

Фрич: В целом обсуждения тогда проходили открыто и широко. Я не знал тогда всю группу, но подобные дискуссии проводились и у нас. Приходило много людей, которые с этим вовсе не были связаны.

Райндерс: Да, так было. Все – независимо от того, кто они и откуда, – переносили эти дискуссии в свои группы. Это был какой-то общий скреп. В то время я уже был на нелегальном положении, но всегда знал, где и какие обсуждения проводятся. Но людей из местечка Кнофус я не знал. Так называемая банда Цаля-Крёхера-Кнофа имела свой опорный пункт в Нойкельне. Там у Цаля была типография.

Фрич: В 1971 году мы совместно с Кнофом основали «Джиппи»(8). А у Цаля мы создали «FIZZ», осколок от «883»(9). У «883» был конфликт, так как воинствующие боевики (они были на нелегальном положении) как-то сразу ушли, потому что там доминировало реформистское крыло. После них ушли оставшиеся радикалы.

Райндерс: Дирк Шнайдер тоже ушел.

Фрич:…И они создали FIZZ. Это длилось долго, даже не полгода, так как Кнофо и Цаль исчезли.

Херманн: Ронни, а как ты пришел в «Движение 2 июня»? Через Кнофо и Цаля?

Фрич: Нет, они к тому времени уже пропали. Некоторое время я был в «Анархистском рабочем союзе», который также довольно быстро прекратил свое существование. Я всегда думал, что анархисты далеки от догматизма, но там я получил противоположный опыт. Они были какими угодно, но только не недогматичными. Они выгнали кого-то из своих рядов только за то, что он прошел курс капиталистического обучения и ссылался на Маркса. Это было уже немного абсурдно.

Хайн: Как вы пришли к названию «2 июня»? До этого ведь было «Триконтиненталь».

Райндерс: Первый раз это название мы применили при похищении Лоренца. Кто-то подумал: было бы хорошо использовать броское название, – и мы отошли от «Триконтиненталя». Своего рода доказательство нашего интернационализма.

Херманн: Некоторые мои вопросы благодаря вашим описаниям излишни, но я охотно хотел бы знать, каковы были ваши цели, даже если ваша программа «Движения 2 июня» была вами и не составлена?

Фрич: Как уже было сказано, Положение о дискуссиях в некоторой степени было изложено корректно.

Херманн: В одном из интервью в тюрьме вы оба заявили, что никто из вас настолько не слеп, чтобы поверить, что через пять лет революция будет стоять перед дверью. Из чего же тогда должна проистекать борьба?

Фрич: Речь идет о том, чтобы создать оппозицию государству, усилить сопротивление. Тут дело вот в чём. Если кто-то действует, то могут найтись и те, кто способен это воспринять. То, что мы с двумя десятками людей победим государство, полный абсурд! Так не бывает. Нашу форму организации мы представляем в виде ячеек. Это был тот шаг, который уже больше не делают. После похищения Лоренца у нас было намерение поделить группу – так, чтобы действующие члены ячейки создавали другие ячейки. Такой метод можно применять в специфических сферах, например на предприятиях. Там мы хотели создавать центр тяжести нашей борьбы.

Райндерс: На некоторых предприятиях мы уже имели практически опорные пункты. Так, например, в августе 70-го на предприятии «Линхоф» на Зильберштрасе. Там в то время опять начались массовые увольнения. Мы планировали провести эту акцию совместно с RAF. Хотели туда проникнуть, вынести остатки оборудования и материалов, замазать указатели, подписи и разломать кресло хозяина. Всё конфискованное мы планировали продать, чтобы у рабочих были хоть какие-то деньги. Одновременно мы хотели поджечь машину Линхофа и бросить бомбу в его гараж.

Проблема состояла в том, что RAF, которая всегда с пафосом говорила о власти рабочих, о марксизме-ленинизме, который они так хорошо нам разъясняли, – ее на эту акцию невозможно было подвигнуть. Мы к этому времени разделились по задачам: RAF берёт фабрику, так как они лучше к этому подготовлены и у них лучшие материалы, а мы – гараж и машину. Конец «песни» был такой: RAF ничего не сделала, а мы тем не менее решили «сделать» автомашину Линхофа.

Группа состояла из трех человек. Один сидел в машине, двое вошли в открытый гараж, разлили пять литров бензина и поставили в угол бомбу с коротким запалом. Когда выходили из гаража, то задали себе вопрос: а что будет, если бомба не сработает? Чтобы было наверняка, один из нас зажег запал для розжига угля и бросил его в направлении гаража. И тут состоялась «гримаса террора», как позднее писали в газетах. Обоих отбросило к забору, на одном одежда была в лохмотьях. У второго товарища полностью, за исключением части, закрытой солнечными очками, обгорело лицо. Они потом через весь город гнали на автомобиле, а тот в это время держал свою морду на ветру, чтобы охладить ее. У первой же водяной колонки он обмыл раны. На этой акции мы опять убедились: бензин – адская вещь!

В Мюнхене была еще одна акция – в отношении некого судьи. Буйволы потом искали труп – они были уверены, что поджигатель не мог остаться в живых. Товарищи тогда влили пять литров бензина в подвал дома и зажгли запал для розжига бензина. Рука соратника даже еще не была у окна, когда подвал взлетел. Но с поджигателем, к счастью, ничего не случилось, поскольку он стоял за выступом. После этих историй мы были очень осторожны с бензином и всякими манипуляциями с ним.

Фрич: Еще раз к фразе «гримаса террора». Когда они арестовали того парня, всё его лицо было в волдырях, а волосы сгорели. В газете «Баварский курьер» появилось большое фото с таким заголовком.

Райндерс: Но его арестовали не в связи с этим. Буйволы не знали точно, что, собственно, произошло. После этого RAF планировала взять три банка, а четвертый мы должны были взять на себя. У них было достаточно оружия и материалов, чтобы осуществить задуманное. Мы встречались, обсуждали, высказывали свое мнение. По нашему мнению, это было слишком круто: четыре банка в один день! Будет много неприятностей. Буйволы наверняка задействуют весь свой огромный аппарат. В конце концов после долгих споров мы решились: да наплевать, мы сделаем это!

Мы много говорили о банках, и ситуация казалась нам благоприятной, чтобы начать действовать. К тому же нападение на четыре банка одновременно давало нам определенное преимущество. Но потом, в сентябре 70-го, мы всё же остановились на трех банках. Перед четвертым работали строители, вследствие чего у нас были определенные опасения. Было запланировано в один банк бросить дымовую шашку. Но от этого пришлось отказаться, когда мы увидели, что туда вошла женщина с детской коляской. Кроме того, один из нас ездил вокруг и создавал помехи для полицейской рации. Он делал такие помехи, что центральная едва-едва могла связываться с полицейскими машинами, а те вообще не имели связь с центральной. Первое нападение состоялось на углу Хауптштрассе и Райнштрассе. Была тревога – буйволы рванули туда. Вторая тревога последовала на Альтонаерштрассе. Они подумали, что первое сообщение было ложным. И вдруг третье сообщение из Штеглица, площадь Брайтенебах. Всё прошло очень даже здорово.

Херманн: Они на вас что-то повесили из-за этих акций?

Райндерс: Нет, как раз наоборот.

Фрич: Дела 1974 года они прекратили ввиду их незначительности.

Райндерс: Тут была интересная история в отношении преследования RAF и лжи буйволов. Через некоторое время с нами разговаривала одна журналистка из «Штерна». Она сообщила нам, что буйволы исходили из того, что на один из банков напали мы. Они якобы это знали, но не проявили к этому интереса. Они тогда всё это хотели повесить на RAF. Мы тогда, в противоположность RAF, существовали легально. На нашем процессе в связи с главным свидетелем Хохштайном для меня речь здесь шла о том, чтобы показать, как делаются главные свидетели, что на банк на Альтонаерштрасе напали мы. Концовка песни была такова: я якобы отказался от признания о нападении на банк. Ни одного слова тогда не было убрано из вранья Руланда, а буйволы его речь перевернули так, чтобы приговоры получили нужные им люди.

Ограбления банков, закрытые кассовые кабинки, пути отхода, шоколадные поцелуи для клиентов

Херманн: Какую функцию имели для вас нападения на банки?

Райндерс: Нам нужна была капуста для оружия и логистики. И это была хорошая возможность, как и прежде при незначительных акциях, наблюдать за людьми с оружием в руках. Мы действовали в ситуациях, которые были более стрессовыми, чем когда мы ночью бросали куда-то бутылки.

Мы спорили также о том, нужны ли нам люди, которые, получив в руки оружие, ощущают свою власть. Или же у них просто сдадут нервы, и они наложат в штаны? Этот аспект для нас вырисовывался всё более явственно. С одной стороны, нам нужны были бабки: на протяжении длительного времени у нас были проблемы с деньгами, особенно после того, как мы ушли в подполье. Их надо было доставать. Кроме того, нужно было помогать родственникам тех, кто сидел. С другой стороны, всегда важно знать, как товарищи будут вести себя во время акции, будут они спокойны и хладнокровны, или у них сдадут нервы.

Херманн: Как вы решали ситуацию, если вдруг один из служащих банка заявит вам, что не будет выдавать вам деньги, или один из клиентов встанет у вас на пути?

Райндерс: Тут однозначно он получит по морде, или мы выстрелим ему в ногу.

Фрич: Мы это часто обсуждали, что из-за денег не будем стрелять. Райндерс: В большинстве случаев мы ставили оружие на предохранитель. Мы брали его только на случай встречи с полицией. Но ни в коем случае не для использования его внутри! Только в случае необходимости, когда, например, какая-нибудь курица начнет передавать по факсу, – тогда она получит по ногам. Мы действовали довольно быстро – инициатива была в наших руках. Мы так распределяли между собой функции, что люди вообще не испытывали желания оказывать нам сопротивление.

Только один раз был случай – это в Лихтерфельде, – когда один кассир отказался выдать нам деньги. Мы сделали предупредительный выстрел в кассовый аппарат, но это его не сбило с толку. Тогда мы стали угрожать одной секретарше в надежде, что он выйдет из своей кабинки. Но он не вышел. Мы были в отчаянии: что делать?! Уже вообще хотели сматываться, но вдруг заметили, что в двери в кассовую кабинку с внешней стороны кассир оставил ключи. Это спасло ситуацию. В этот день мы спокойно вышли наружу.

Херманн: Какое чувство вы испытывали при нападении на банк? Был ли стресс?

Фрич: Ну, перед этим мы уже начали тренироваться. Преимущество банка состоит в том, что там всё статично и ты можешь хорошо планировать. Ты можешь проиграть все возможные варианты. Что может произойти? Что делать в этом случае? Всё довольно прозрачно, и накануне мы всё проигрываем. Как ты себя поведешь, когда у кого-то сдадут нервы или какой-нибудь дедушка с клюшкой пойдет на тебя? Всегда может что-то произойти: у кого-то сдадут нервы, да и полоумных всегда хватает.

Райндерс: Мы, к примеру, выбираем всегда самого сильного среди нас. У него задача – стоять посреди помещения или у двери, держать всех посетителей в поле своего зрения, а если кто-то хочет сбежать, приблизить его к себе. Но мы заметили, что люди не капризны, они всегда в ступоре от страха. Они скорее в таком…шоковом состоянии. Ты можешь с ними вообще не говорить. Они, как правило, неадекватны и не двигаются. Ты должен заставить их спокойно стоять.

Фрич: Есть такие маленькие психологические приемы. Например, ты стоишь перед окошечком в кассовую кабинку, а в это время другой участник заходит туда сзади. А кассирша сидит как парализованная и смотрит на твой пистолет. Иногда просто достаточно сказать: «Выходи!» Если она всё равно не двигается, то взводишь курок – и она вылетает пулей наружу. Эти детали мы заранее обсуждали. Чем мощнее ты себя подаешь, тем меньше неожиданностей. Это означает, что с самого начала надо создать совершенно ясную ситуацию. Это, правда, звучит брутально, но соответствующе. Неожиданностей не случается, если никому не приходят в голову глупые мысли.

Райндерс: Мы никогда никому не причиняли ничего плохого, даже наоборот. Во время судебных заседаний они были нам признательны, как мы с ними были дружелюбны и приятны! Каких-то значительных инцидентов не было.

Херманн: По каким критериям вы выбирали банки – например, на Зеленой дороге?

Райндерс: Было так. Среди нас было пять-шесть человек, которые знали практически каждый банк в Берлине. Я тогда совершенно был сбит с толку – ориентировался на банки, а не на улицы. Мы действительно знали почти все сберкассы, берлинские банки, банки для торговли и промышленности. Коммерческие банки мы не трогали – у них тогда уже были закрытые кассовые кабинки.

Фрич: Так или иначе, мы всегда шли туда, где больше денег.

Райндерс: Когда я только начинал, в Берлине было семь или восемь банков без кассовых кабинок. Были только решетки. После трех нападений не осталось ни одного банка без кассовых кабинок. Но сберкассы, которые относились к Берлинскому банку или к BHI (крупная фармацевтическая компания в Западной Германии – Б. Е.), имели внизу окошечко, так что ты мог угрожать кассиру. Коммерческий банк и другие имели закрытые кабинки, поэтому ты никак не мог приблизиться к кассиру.

Но тут в Берлине произошел случай, который сыграл нам на руку. Один перец грабил банк, где кассир отказался выйти из кабинки. Тогда грабитель вытащил управляющего банком и прострелил ему колено. После этого все чудненько выбегали из кабинок, и никто больше не кобенился.

Вообще, часто бывали случаи, когда все эти неожиданности были нами заранее предусмотрены. Один раз нам в руки попала должностная банковская инструкция, в которой было написано, что при нападении на банк надо следовать всем указаниям грабителей. Вероятно, для банков выходило дороже на протяжении нескольких лет платить подстреленному посетителю компенсацию, нежели зараз потерять деньги, которые они так и так компенсируют страховкой.

Фрич: Первым критерием были пути отхода. Как ты смоешься с места акции? На улице Вильмерсдорф нельзя было делать ограбление. А сегодня тем более: ты вышел и стоишь в пробке.

Райндерс: Мы обследовали местоположение банка с той точки зрения, чтобы при отходе могли прибыть к такому месту, где преследователь, какой бы он ни был, не мог гнаться за нами на автомашине. Было важно, чтобы нельзя было стрелять. То есть место должно быть такое, чтобы мы пешком могли перейти ко второй машине, а преследователь глупо стоял, поскольку не мог переехать через тротуар или сквозной проезд был слишком узок для машины. Мы всегда так делали из соображений безопасности, ибо никто не хотел на улице стрелять в преследователя.

Один раз был случай: нас кто-то преследовал, мы показали им пушку – и они приткнулись вправо. В другой раз в одном банке мы сами подняли тревогу. Это был вообще похабный банк. У кассира деньги лежали в тысячах мест, и он их собирал. При открытии одного ящика кто-то не увидел тревожную кнопку – и пошло. Когда мы садились в машину, то снаружи звенело. Нам навстречу выехала машина, убирающая мусор. Мы показали водителю пушку, но он всё равно бросился за нами в погоню. Буйволам он рассказывал героическую историю: он будто бы пытался наброситься на нашу машину, а мы его просто объехали и стреляли в него. Но, как сами буйволы потом говорили, они сильно сомневаются в том, что стрельба вообще была.

Херманн: А как вы вообще пришли к идее «поцелуй негра»?

Райндерс: Банк «Зеленая дорога» был нам удобен. Два года назад мы его «сделали» – взяли 230 000 марок. Там ничего не изменилось, поэтому мы его имели на прицеле. А идея «поцелуя негра» пришла к нам после «Лоренца». Мы были в отличном настроении, но после Стокгольма(12) всё пошло наперекосяк. Началась пропаганда, что мы, мол, действуем против простых людей. Создавалась атмосфера страха – люди чувствовали угрозу. Они даже объявили, что следующей похитят продавщицу цветов Хайке – так же, как Лоренца. Мы подумали и решили кое-что противопоставить этой пропаганде. Хотели продемонстрировать, что мы еще здес и что простым людям вообще не нужно нас бояться. Люди не ели «поцелуи негра», и это, наверное, было правильно, так как они были паршивы. Мы их закупили оптом у Вулвёс. Они были безнадежно старые. Нам тогда нужны были срочно деньги, поскольку у нас были потери: Ронни был арестован, и часть инфраструктуры пропала. Мы должны были в один день взять два банка, но не получилось по техническим причинам. Сначала выбыл один из наших, потом была проблема с машиной. Нам нужно было купить еще один автомобиль, поэтому на следующий день мы сделали банк в Шмаргенсдорфе.

Херманн: А как реагировали люди на «поцелуи негра»?

Райндерс: Однажды их раздавала одна женщина (это в районе Грюнер вега). Однажды надо было успокоить ребенка, девочку лет двенадцати, – она ужасно ревела. Мы с ней поговорили, пока она не успокоилась. В Шмаргенсдорфе люди их едва брали. Они были в ступоре от страха. Это всегда проблема – сначала они ужасно пугаются. RAF нас за такие вещи сильно критиковала.

С этого дня на нас снизошла большая популярность, но мы больше не хотели бы воспринимать это дело всерьез.

Херманн: А как вам пришла в голову идея раздавать листовки с конъюнктурной программой?

Райндерс: Да, мы подумали, что недостаточно просто раздавать «поцелуи негра». После всех арестов хотелось показать: мы еще здесь. Настроение среди левых было шатким: туда-сюда, вверх-вниз. А после арестов многие думали: а стоит ли оно того? Всё равно всех арестуют. Поэтому мы хотели всем показать, что мы существуем. Скорее это была самоирония.

Херманн: А что означает в вашей листовке фраза «…Надеемся, всё идет хорошо?»?

Райндерс: А, ну как раз про это. Нельзя забывать, что банковские служащие страшно боятся того, что буйволы приедут слишком рано. Посетители не знают, а банковские служащие знают очень хорошо, что наибольшая опасность исходит именно от буйволов. Дело в том, что когда они приезжают, то сразу начинают стрелять.

Херманн: Откуда ты это знаешь? Ты с ними говорил?

Райндерс: Нет, но ты знаешь это по тому, что замечаешь. Они хотят, чтобы ты быстрее ушел. Собственно, они всё делают для того, чтобы ты быстрее получил деньги и слинял.

Фрич: Есть буйволы, которые просто боятся слишком рано приезжать. Однажды это проявилось очень четко. Во время ограбления один из наших сидел дома и перехватывал переговоры полицейских для нашего дальнейшего анализа. Так вот, мимо этого банка проезжал один буйвол и услышал сигнал тревоги. Он стал повторять: «Прошу вашего указания». Это что?! «Я прошу вашего указания!»

Райндерс: Он стоял рядом с банком, ему надо было просто заехать за угол. Но у него не было желания. Когда мы в процессе отхода пересели во второй автомобиль, они все с мигалками подъехали к банку, а тот всё еще тупо хотел, чтоб его проинструктировали. У некоторых по-настоящему нет желания.

Фрич: Буйволы тоже были хитрые.

Райндерс: Была одна примечательная история в Мюнхене. Гангстер по фамилии Роммельмайер при ограблении банка взял в качестве заложницы одну служащую – так они ее застрелили. Было объявлено, что это он ее застрелил, хотя это сделали буйволы. С тех пор во всех банках настрой был абсолютно однозначным: только бы они не пришли! Я думаю, что уголовники в некоторой степени устлали нам дорогу, поскольку они делали такие вещи, которых мы никогда бы не сделали. Люди больше боялись. Когда вдруг пять человек внутри, то они тогда ничего больше не видят. Как правило, они могут напасть на одного человека, самое большое – на двух. А когда пять: один у кассы, второй у окна, блокирует окно….

Легальные и нелегальные левые, социальный скреп, обмен мнениями, финансирование

Херманн: Тут вот что бросается в глаза на понятийном уровне: вы отделяете себя от уголовников, а в прессе вас называют террористами. Какую бы вы тогда дали себе классификацию?

Фрич: Террористы? Я протестую против такого клейма! Террористы на другой стороне. Террор есть слепое насилие. А мы никогда не использовали насилие неразборчиво.

Райндерс: Мы же никогда не делали уголовных вещей. Это то, что отличает нас от уголовников. Они грабят банки, потому что хотят красиво жить, а нам нужны бабки, чтобы действовать дальше на политическом поле. Что сегодня часто замалчивается в отношении наших нападений на банки – так это то, что мы финансировали многие легальные проекты. Например, чилийская кампания после путча Пиночета финансировалась исключительно нами. Мы были единственными, кто быстро предоставил деньги. Мы финансировали газеты, все эти рабочие группы, выпуск листовок. Ну, конечно, не все, но многие проекты.

Херманн: Как у вас происходил обмен с легальными левыми? Ввиду того, что у вас был логистический аппарат, требовалось время для всей этой работы, было ли у вас еще время вести с ними политические дискуссии?

Райндерс: Мы имели не только нелегальные, но и легальные формы работы и многое обсуждали между собой.

Фрич: У нас было немного по-другому, чем у RAF. У нее было требование: ты должен после себя сжечь все мосты и с фальшивыми документами уйти в подполье. У нас же было так: пока буйволы на тебя не положили глаз, то ясно, что ты на легальном положении. Так меньше издержек. Для нелегального положения нужны люди, которые предоставят тебе фальшивые документы, нужна квартира – а это большой дополнительный расход. А кроме того, с людьми на нелегальном положении мы далеко не всё можем делать.

Фрич: Я незадолго до ареста был на легальном положении, и мы все были в других группах.

Райндерс: Иногда товарищи на нелегальном положении встречались с людьми, которые их знали, обсуждали что-то на встречах. Пусть даже они и говорили не много, но это всегда поднимало им настроение. Но вообще-то, мы делали это слишком редко. Это мы уже потом поняли, в тюрьме. Надо было это делать чаще.

Фрич: Я думаю, мы обсуждали много проблем – по крайней мере, с людьми, которые что-то сделали. Я, например, вспоминаю акцию с листовками после похищения Лоренца. Нами было запланировано распространить 50 000 листовок. Мы распространили 30 000. Подсчитали, что за полчаса один человек может бросить 200–250 листовок в почтовые ящики. При этом нужно было учитывать, что кто-то может позвонить в полицию. Вся акция должна длиться не более получаса. Так и было. В тот вечер в период между 19:30 и 20:00 было распространено 30 000 листовок. Невозможно подсчитать, сколько людей участвовало в этой акции. И это буйволов шокировало больше всего.

Райндерс: Это произвело на них впечатление – уже хотя бы потому, что их присутствие на улицах в это время было очень плотным. Они стояли на каждом углу.

Херманн: Еще раз к вопросу о структуре групп. Ствол в руках всегда подразумевает готовность при определенных обстоятельствах нажать на курок. Не было ли опасности, что такая готовность к насилию когда-нибудь сорвет стопор? Это может быть в группе или в личных отношениях. Как вы такое переживали?

Райндерс: Мы говорили об этом довольно часто. Получилось так, что у нас в группе было несколько людей, которые получили опыт с самого начала. Конкретный пример – история с RAF: Герд Мюллер, которого позднее на процессе сделали главным свидетелем. В Гамбурге застрелили буйвола. Между отделениями RAF Рольфом Полем, Иной Зипманн и мной был спор. Мы были шокированы тем, что Мюллер по этому поводу выражал что-то наподобие радости или восторга. Ну хорошо, была стрельба, буйвол мертв. Мы от этого не плачем, так как буйвол тоже стрелял и мог попасть в любого из нас. Но нет никакого основания радоваться и гордиться этим. Этот спор настолько тогда обострился, что мы ушли. У нас с самого начала проводилась беседа о правилах применения оружия.

Фрич: Ты уже замечаешь, как человек постепенно меняется. Когда люди получают в руки оружие, они действуют немного по-другому. Оружие в твоих руках что-то значит.

Херманн: Ощущение власти?

Фрич: Я думаю, да. У нас было два человека, чье поведение привело к жарким дискуссиям. Один из них был арестован вместе со мной. То, что он был арестован, – вообще случайность, так как против него вообще ничего не было. Он должен был снова легализоваться. И был уже практически на воле. Если бы буйволы пришли на день позже, он бы не провалился.

Хайн: Было ли такое, что вы некоторым товарищам говорили, что не очень хорошо, если они ходят с оружием?

Фрич: Ну…у одного из наших был такой пунктик. В конце концов, после долгих разговоров пришли к тому, что он должен быть легализован. И он наконец сказал, что хотел бы уйти работать на предприятие.

Райндерс: Использование оружия у нас всегда было предметом спора. Было ясно, что ни один из наших не вылетит из группы, если заявит, что при стычке он не будет стрелять. Это, конечно, смешно, когда ты в деле с оружием и не можешь его использовать, поскольку это довольно опасно.

Фрич: У нас постоянно были споры не об оружии вообще, а о его применении. Как ты поведешь себя в определенной ситуации? Например, идешь по улице, навстречу тебе буйволы. Всегда должна быть исключена возможная угроза случайным людям. Если бы у нас был кто-то, кто придерживался такой точки зрения: «А мне насрать, всё равно я убегу!», то ему бы ничего не отломилось. Поэтому у нас никогда не было бездумной стрельбы, если не считать Георга(13), но там была другая ситуация. С самого начала всегда думаешь, как ты подойдешь к делу. Вот ты идешь, а тебе навстречу буйвол. Ну так что – ему не повезло? А ты в это время размышляешь: что может произойти и как обойти эту ситуацию?

Райндерс: Разговоры крутились не только о посторонних прохожих, но и о маленьких буйволах. Как можно избежать конфронтации с ними? Он вечером хочет идти домой. Настрой должен быть такой: те буйволы, которые заезжают в банк, знают, что если они заехали, то ничего не случится. А когда он думает: «в моего коллегу сейчас где-то стреляют», то он становится первобытным. Они чувствуют какую-то угрозу для себя лично, поэтому у них появляется сильная мотивация искать врагов.

Херманн: Но иногда следствие всё же неизбежно: или ты уложишь полицейского, или он…

Райндерс: Только в случае крайней необходимости. Но не тогда, когда тебя остановит полицейский пост, потому что у тебя не горят габаритные огни. Ты же в этом случае не думаешь, что буйволу не повезло. Мы говорим: «У нас документы в порядке – можем показать».

Херманн: Вам встречался Грюнхаген из Ведомства по охране Конституции?

Фрич: У нас он странным образом не появлялся, а так посещал в тюрьме всех арестованных. Он только у троих не был: у Фрица и у нас двоих.

Райндерс: Первый раз Грюнхаген появился после тройного нападения в 1970 году. Тогда они забрали с собой Ину Зипманн после обыска в ее квартире. А после допроса он болтал с Иной и дал ей понять, что он не буйвол. Мы склоняемся к тому, что он был психологом. Это было время, когда полиция начала работать совместно с психологами. Затем, позднее, он появился при Шмюккере.

Херманн: После того, как вы в 1975 году попались, они вам не делали вообще никаких намеков на сотрудничество с Ведомством по охране Конституции? Они вам что-то предлагали?

Райндерс: Полгода я вообще не видел ни одного буйвола. Затем пришли сразу пять или шесть друг за другом. Это было незадолго до ареста Андреаса Фогеля в феврале 1976 года.

Херманн: А как просматривается ситуация в отношении Мёлленброка(15)? Он всегда появлялся в связи с Грюнхагеном.

Райндерс: Я о Мёлленброке немного знаю.

Фрич: При мне сначала приходили буйволы и хотели меня разговорить. Через несколько дней они оставили эту затею. Потом, после того как арестовали Рольфа и других, они снова пришли. Но об аресте стало известно не через СМИ. Ну вот, они пришли – прямо светились от радости: Пржитарски(16), Мёлленброк и еще двое буйволов. «Ты знаешь этих? – Они положили передо мной фото арестованных. – Это твой последний шанс, один из них уже поет». Я на это только рассмеялся. Мёлленброк, мой специфический «друг», пришел ко мне через неделю и начал (при этом нужно упомянуть, что мой отец был тогда довольно стар): «Твой отец тяжело болен, он при смерти. Если ты хочешь его увидеть, ты должен начать говорить. Тебе нужно рассказать самую малость, ну хоть что-то сказать, иначе ты не увидишь его никогда». Я чуть не съездил ему по роже. Тут вообще было что-то не так – ничего человеческого. Это было уже подло. При этом мне пришло в голову, что Мёлленброк приходил уже несколько раз и предлагал мне: если я уж не хочу выступать в роли главного свидетеля, то он мог бы наладить контакт с организацией, которая не обязана осуществлять уголовное преследование…

Похищение Петера Лоренца

В четверг, 27 февраля 1975 года, служебную машину тогдашнего председателя земельного ландтага от ХДС Петера Лоренца останавливают в Берлине на улице Кверматенвег. Последующие пять с половиной дней Петер Лоренц проводит в «народной тюрьме» «Движения 2 июня». В обмен на Лоренца выпускают двух участников демонстрации и пятерых заключенных различных западноберлинских групп партизан, которые после освобождения вылетели в Народную Республику Йемен.

Спустя двадцать лет берлинская газета «Юнге Вельт» опубликовала серию статей, в которой два участника рассказали, как всё происходило. Похищение Лоренца было своего рода вехой в истории леворадикальных боевых дружин в ФРГ. Это было первое и единственное похищение политика, которое сделало возможным освобождение товарищей.

Вопрос: Через неделю после похищения журнал «Шпигель» написал: «Четверг последней недели должен был стать для Лоренца короче. Впервые за несколько недель он хотел вернуться домой пораньше. В 8:52 главный кандидат (ХДС) попрощался со своей женой Марианной («Лебеди прилетели, скоро наступит весна») в Целенхофе, добавил «до вечера» и поехал в своем служебном черном «Мерседесе», управляемом водителем Вернером Совой, между Грюневальдом и коттеджами. Этот день стал для него длинным. Лоренца увидели только через двадцать четыре часа на свежем фото полароида, без очков, с картонной табличкой «пленный». Те, кто его сфотографировал и послал фото по почте, похитили его в четверг (27.02.1975) в 8:55 в 1,5 км от его виллы после того, как его «Мерседес» был блокирован четырех тонным грузовиком и протаранен «Фиатом», а его водителя Сову ударили черенком от метлы». Это было так?

Райндерс/Фрич: Почти. За исключением черенка от метлы. Метла была лишь маскировкой. Это, собственно, была железная труба, обмотанная изолентой. А вот чего не знал «Шпигель», так это того, что у нас были проблемы. С одной стороны улица Кварматенвег, лес, с другой – в основном виллы. А тот, кто ударил водителя со стороны леса, подметал лес. Так как Лоренц выехал в этот день на час позднее, этот человек целый час подметал лес, что никому не бросилось в глаза.

– Как долго держали Лоренца в плену?

Райндерс/Фрич: 5 дней.

– Какие требования были?

Райндерс/Фрич: Одно требование – освободить демонстрантов, попавших в тюрьму за участие в демонстрации в поддержку Хольгера Майнса. Затем они должны были отпустить шестерых пленных: Габи Крёхер Тидеман, Рольфа Хайслера, Рольфа Поля, Ину Зипман, Верену Беккер и Хорста Малера.

– Акция была вами довольно хорошо спланирована. Когда вы начали к ней готовиться?

Райндерс/Фрич: Сначала мы хотели достать деньги, поскольку сидели, в общем-то, на мели. Ограбления банков, которые мы до этого осуществили, принесли нам деньги, но их хватило лишь на несколько месяцев. Дополнительно мы финансировали легальные вещи, такие как журналы и радиопередачи. И мы подумали, что решим проблему основательно, прихватив мешок денег в Берлине. И с этой целью решили накануне акции обучить всю группу. Мы получили информацию о нескольких денежных мешках в Берлине. Нашли одного такого. Для прикрытия дали жертве погоняло Сержант – исходя из ливерпульской программы битлов «Одинокое сердце сержанта Пеппера». Это был совладелец Европейского центра. Кроме того, у нас была информация, что он «весил» 6 миллионов, то есть мог бы эту сумму спустить. Он был замешан во многих строительных делах в Берлине.

Для планируемой акции нам нужен был большой подвал или две квартиры – одна над другой. Похищенный должен был иметь хорошие условия содержания. Мы не хотели иметь отношения к мафиозным историям, когда похищенный содержится в тесном ящике, а потом становится инвалидом.

Наконец, мы нашли магазинчик на Шенкенсдорфштрассе. Когда нашли это место, то впервые пришли к единому мнению несмотря на то, что напротив была штаб-квартира ХДС, а за углом – охрана. Затем предприняли дальнейшие действия для похищения «Пеппера». Мы хотели, чтобы буйволы вышли не на нас, а подумали на «нормальных» уголовников. Они не должны были заранее знать, что мы способны на такие акции. Поэтому нам нужно было доставать автомобили другим способом, нежели обычно(2). Тогда можно было ждать у любой почты. Водитель обычно выходит из машины, мотор не заглушает. И мы подыскали такую почту, где рядом были гаражи. Мы знали, что водителю надо было дойти пешком до почтового ящика метров тридцать. Вскоре подъехал один, вышел, мотор не выключил – и мы угнали машину, не оставив следов.

Для передачи денег машину надо было переделать в такси со складывающимся багажником. Было запланировано, что один из нас должен был ехать в такси, а заложник – лежать в багажнике, чтобы его поменять на идентичный чемодан с деньгами. Это для демонстрации того, что, если вдруг буйволы будут ехать сзади, то им должно было быть ясно: какой-то тип едет в такси – и мыслей о какой-то передаче денег не возникнет.

Кроме того, мы начали обустраивать подвал. Всё, что нам было нужно, мы своровали на стройплощадке. Акцию «Пеппер» мы хотели провести в период с начала до конца декабря 1974 года. Однако развитие голодовки арестантов из RAF и других помешало этому. Голодовка началась 13 сентября 1974 года и продолжилась до 5 февраля 1975-го. Требование голодающих было, чтобы их содержали в нормальных условиях, то есть такое же, что и у остальных заключенных. Сначала проблемы не было, так как мы думали, что голодовка продлится недели две, максимум три. Однако мы сильно недооценили сложившуюся ситуацию.

К тому времени на всех легальных площадках резко возросла активность в связи с этой голодовкой. Мы стали принимать участие во всех легальных и не совсем легальных акциях, так что времени на более крупные акции не оставалось. Со смертью Хольгера Майнса и расстрелом председателя Верховного суда фон Дренкмана наши возможности по похищению «Пеппера» резко уменьшились. Акция в отношении Дренкмана было прямым ответом «Движения 2 июня» на смерть Хольгера.

Вообще, акция «Пеппер» был запланирована на Рождество, чтобы воспользоваться праздничной сутолокой. Но из-за мощных преследований правоохранителей нам стало ясно, что для обеспечения операции по Лоренцу надо подготовить что-то еще, ибо совместить обе эти операции мы не сможем. Была известна точная дата выборов – 2 марта 1975 года. Таким образом, операция «Пеппер» у нас отпадала, что сразу создавало нам существенные финансовые проблемы.

– Какова была цель похищения Лоренца?

Райндерс/Фрич: Освободить заключенных и поднять общий настрой, который тогда находился в упадке. Голодовка Хольгера и его смерть – это был тяжелый удар. Да, была сильная мобилизация, но психологически многие были сильно подавлены. Мы хотели показать, что кажущемуся всесилию государства можно что-то противопоставить.

Позднее, когда мы были уже в тюрьме, то часто обсуждали: не было ли похищение Лоренца ошибкой? Дело в том, что создавалось впечатление, будто освобождение арестованных стало чуть ли не главным пунктом нашей программы действий, поскольку в политическом плане ничего больше не происходило.

Нам был нужен успех. Мы бы не пошли на это дело, если бы не верили, что у нас есть реальный шанс на обмен. Если при занятии немецкого посольства в Стокгольме в апреле 1975 года боевиками RAF (команда Хольгера Майнса) имела в списке 26 арестованных, то мы исходили из того, что государство никогда не пойдет на то, чтобы освободить такое количество заключенных. Мы предполагали, что возможно освобождение не более 5–6 человек. После этого нас даже упрекали: дескать, мы были слишком компромиссны, не требовали невозможного.

Были долгие споры о том, кого внести в список. Основная мысль была такая: от каждой фракции хотя бы одного. При этом мы подумали об Ульрике Майнхоф, Андреасе Баадере, Яне Карле Распе и Гудрун Энслин. Вначале нам показалось, что всех четверых они не выпустят. Но тут опять возникала новая проблема: заключенные в Штамхайме сообщили нам, что они сами решат, кого внести в список.

– Вы их спрашивали в Штамхайме?

Райндерс/Фрич: Да, но мы должны были оставаться незаметными. Однако наши всё поняли. Пришел ответ: «Мы знаем о дюжине акций по освобождению, но берлинское болото определенно не вписывается в эту схему». Через две-три недели они еще раз всё обсудили между собой и попросили нас сообщить им о наших намерениях. Потом новая проблема, от которой мы схватились за голову. От женщин RAF, а также от нашей Ины Зипман, которая тогда сидела в женской берлинской тюрьме на Лертерштрассе, пришел ультиматум: всех или никого! Результатом наших споров и размышлений было решение: прекратить обсуждения с заключенными RAF и никого их в список не вносить. Такое решение было мотивировано также тем, что, как нам стало известно, RAF сама готовила акцию по освобождению.

Вильфрид Бёзе от Революционных ячеек (RZ) был тогда в Берлине и в свою очередь пытался провернуть совместную операцию «Движения 2 июня», RAF и RZ. Мы не знали, что речь идет о Стокгольме. Всё это произошло незадолго до операции по Лоренцу. Их акция была в значительной степени подготовлена, и они хотели, чтобы в ней участвовали двое-трое наших людей. Мы отказались. Во-первых, из-за способа решения задачи, во-вторых, из-за формы акции. Они хотели две операции одновременно: одну в воздухе, одну на земле. А это означало похищение самолета и захват посольства. Мы сказали: «Мы это не делаем принципиально».

– Почему вы не хотели участвовать?

Райндерс/Фрич: Похищение самолетов тогда практиковали прежде всего палестинские группы. Мы тогда спорили об этой тактике и пришли к единому мнению, что такими акциями они хотят привлечь всеобщее внимание к своему особенному положению, а мы не можем себе позволить быть осужденными за подобные акции. Мы исходили из собственного разумения. Отказывались выдать имя будущего заложника третьему субъекту, не участнику акции, а они держали нас за контрреволюционеров. Кроме того, при захвате посольства добавляется то обстоятельство, что враг знает, кто мы, может нас окружить и не позволит уйти.

Но вернемся к нашей акции. Сначала мы думали освободить тех заключенных, которые сидели в Берлине. Мы не знали, какая инстанция в госаппарате принимает решение по обмену заложников. Позднее выяснилось, что в Бонне есть главный «кризисный штаб», в котором были две линии. Это линия Штраус/Коль, которая была готова к обмену, и линия Шмидт/Вернер, которые заявили: «Мы этого не делаем» – жесткая линия. На это правящий бургомистр Западного Берлина Клаус Шютц сказал: «Если федеральное правительство не захочет договариваться, то я предлагаю местное решение в Берлине, поскольку хочу поддерживать с вами рабочие отношения». Таким заявлением он добился успеха в «кризисном штабе».

– Что за различные фракции, из которых были заключенные?

Райндерс/Фрич: Прежде, чем называться «Движение 2 июня», мы проводили акции под различными вывесками. Например, до этого мы назывались «Тупамарос Западного Берлина». Товарищи в Мюнхене называли себя «Тупамарос Мюнхена», а в Рурской области – «Красная армия Рура». Рольф Хайслер происходил из «Тупамарос Мюнхен» и в тюрьме политически сблизился с RAF. Но существенной причиной, почему мы внесли его в список, было то, что он был самым изолированным заключенным в ФРГ. Баварцы его полностью изолировали. У него было восемь лет за нападение на банки. Рольф Поле тоже был от «Тупомарос Мюнхен». Он сидел за изготовление оружия и всякие мелочи – например, за владение фальшивой академической степенью. У него было шесть лет. Хорст Малер был одним из основателей RAF. Он был приговорен к двенадцати годам тюрьмы за нападения на банки и членство в RAF. Он ориентировался на компартию Китая.

Габи Крёхер Тидеманн происходила их тех, кто основал «Красную армию Рура». За перестрелку с полицией она была приговорена к 8 годам тюрьмы.

Верена Беккер и Ина Зипман были наши. Ина была приговорена к тринадцати годам за нападения на банки, Верена – к семи годам за нападение с применением бомб.

Мы думали о том, сколько человек должно быть в списке. Освободить больше пяти-шести мы считали нереальным. Должны были не шесть, так как были заключенные с пожизненными сроками. Решение давалось тяжело.

– Вы не спрашивали других членов Движения, хотят ли они выйти?

Райндерс/Фрич: Мы спрашивали Петера-Пауля Цаля. Он получил четыре года. Сказал, что не хочет, так как не заслуживает этого. Позднее, при пересмотре его дела, он получил пятнадцать лет. Ему действительно не повезло.

Мы говорили также о Зигурде Дёбусе(4). Но единственный из нас, кто его знал, ужасно его ругал: он якобы был сталинистом, уверял, что тот после освобождения без оглядки будет заниматься другими делами, которые могут представлять для нас риск. Впоследствии оказалось, что всё это было не так и что в таких делах нельзя полагаться на мнение только одного человека.

– Заключенные, которые были вами освобождены, перед этим сообщали вам, что согласны с вами?

Райндерс/Фрич: Мы не со всеми могли связаться.

– На сколько человек вы решились?

Райндерс/Фрич: Ну, приблизительно от шести до пятнадцати. – Расскажите о планировании.

Райндерс/Фрич: То, что мы возьмем Лоренца, было ясно с самого начала. По опросам выходило, что Лоренц, как главный кандидат от ХДС, выборы выиграет. Делался вывод, что правящей СДПГ непросто будет устранить вероятного победителя. Мы спорили также о Луммере. Это было очень нервно. Есть люди, которых ты просто не можешь упустить. Кроме того, нам нужен был успех. Лоренц оценивался многими в ХДС как слишком либеральный. Луммер же, наоборот, заплатил своим друзьям в Национальной партии Германии, чтобы они написали ему лозунги на плакаты ХДС. Луммеру повезло в том смысле, что он не был проходным кандидатом. Похищенный Лоренц был крупным по габаритам, поэтому мы не смогли бы упаковать его в картонную коробку, в то время как Луммер был небольшим. Если бы мы похитили Луммера, то наверняка повезли бы его в картоне.

– Когда же всё по-настоящему началось?

Райндерс/Фрич: Конкретно на Рождество 1974 года. Все, кто должен был участвовать в операции, собрались на рождественский митинг. Сначала мы зажарили рыбу и гуся. Затем уселись и еще раз прочитали книгу «Мы Тупамарос», в первую очередь историю о похищении. Это была история о том, как в отношении одного типа не применялись средства одурманивания, поскольку он был алкоголиком. В него влили под завязку, а он так и не перестал болтать, то есть дошел до кондиции. После того, как Лоренц оказался у нас, мы поняли, чтó автор имел в виду. На следующий день мы проиграли весь план с помощью игрушечных машинок. Это была уже сформированная группа. К тому времени мы в общих чертах слепили всю схему операции и частично определили участников.

А затем подготовленная группа чуть не раскололась. Причина была в двух людях, которые были очень своевольны и подгадили нам. Один не сделал того, что ему было жестко приказано сделать по плану. Другой пришел с пушкой в молодежный центр и устроил там шухер.

– А что произошло дальше?

Райндерс/Фрич: Ну, обоих мы подвергли критике. Однако у нас была объективная проблема: в нашем распоряжении было еще восемь недель, и было достаточно людей, с которыми можно было переговорить. Но эти двое были уже посвящены и получили задания. В январе мы освободили все квартиры, поскольку считали, что преследование будет жестким. Многие вещи спрятали – например, всё оружие, которое нам было не нужно; мы его закопали. Впоследствии трудно было его найти – ведь деревья со временем растут.

Позднее, в тюрьме нас спрашивали, где мы что закопали. Объясняли: где-то в лесу. Один такой склад, который устроил наш швейцарский коллега Зойберт(6), мы как-то сами разыскивали. Он был так запрятан, что мы уже хотели отказаться от поисков. Но сказали себе: это же швейцарец, надо искать! И действительно, мы уже думали, что сейчас пойдут грунтовые воды, – и тут наконец склад показался! Зойберт был очень аккуратный.

После рождественских праздников мы зафиксировали все пути Лоренца. В местности, где он жил, было непросто. Каждый день процесс был один и тот же. Водитель приезжал и недолго ждал перед дверью. Потом выходил Лоренц и садился рядом с водителем. Это всегда шло как часы. Но в день похищения он, как нарочно, задержался на час. Мы всё время видели его на удалении. Оценили, что его рост сто восемьдесят – сто восемьдесят два, вес – около восьмидесяти килограммов. Это нам надо было знать, чтобы запихать его в ящик. И когда мы наконец его взяли, это была действительно проблема. Он был огромный и такой тяжелый, как свинья, что ящик не подошел; хотя он шел нам навстречу, но нам было грех на него обижаться, так как он был покладистый.

Было много технических проблем. Как нам остановить машину? Или как успокоить Лоренца уже в машине? Были и проблемы медицинского характера – из-за средства для отключения объекта. Никто из нас в этом абсолютно не разбирался. После долгих медицинских изысканий и консультаций с… э-э… специалистами мы выбрали галоперидол, так как он должен был сохранять естественные рефлексы, и чтобы Лоренц проглотил язык. Для остановки машины мы по поддельным документам арендовали небольшой грузовик.

Затем была психологическая проблема: как, собственно, вытащить водителя из машины? Грузовик выезжает из переулка и останавливает автомобиль. Сзади на него наезжает женщина – красивая блондинка. Водитель, как все подобные типы, выходит из машины в позе мачо, смотрит на жертву с таким выражением лица: «Ну, и что вы тут натворили?»

У нас же чуть не случилась такая лажа. Наша машина, которая должна была ехать за машиной Лоренца, была оснащена рацией и по рации должна была предупредить водителя грузовика о том, что Лоренц подъезжает. А тут как раз проезжал черный «мерседес», но приказа по рации не было. Водитель грузовика подумал, что с рацией что-то случилось, и выехал. А в этой машине ехал Шерц, председатель районного суда, который стал потом начальником полиции. Позднее он рассказывал, что всё произошло так странно! Грузовик выехал на главную дорогу, затем обратно, задом в проулок. То есть мы чуть не взяли не того человека!

После того, как водитель Лоренца получил по башке, четверо наших залезли в машину Лоренца: двое сзади, один за руль, один на переднее сиденье, на колени Лоренца. Мы поехали в подземный гараж. Для пересадки взяли классный подземный гараж на улице Канта. Водитель в этом гараже должен был нас ждать на час больше. Он вообще не знал, что происходит, поскольку рации у него не было.

– Как реагировал Лоренц?

Райндерс/Фрич: Сначала он кричал о помощи, начал сучить ногами, выдавил ими переднее стекло, но всё произошло быстро. У него были чертовски длинные ноги. Он сразу получил по носу; ему сказали, что он должен вспомнить Дренкмана и успокоиться. Ну, он сказал «хорошо, хорошо» и успокоился. Затем один из нас разрезал ему штанину и всадил укол в ногу. Лоренц сидел на переднем сиденье, один из наших прямо на нём, а еще один сзади обвязал ему голову полотенцем. От этого он выглядел еще больше. И еще получил пощечину.

– То есть вы ехали с этим типом, его голова обвернута полотенцем, один сидит у него на коленях, всего пять человек, и без лобового стекла?

Райндерс/Фрич: Да. На скорости сто шестьдесят через Авус. Позднее объявился один очевидец, который ехал нам навстречу. Он сам ехал на скорости километров сто двадцать. И утверждает, что узнал того, кто сидел на водительском сиденье: на нём был красный галстук.

На автобане нам нужно было остановиться рядом с радиомачтой. На нас никто не обратил внимания, хотя рядом стояли машины. В подземном гараже всё было спокойно. Была только проблема с автомобилем прикрытия. Хотя этот угнанный автомобиль был совершенно новый, но сцепление у него было ужасное.

– Лоренц был в отключке?

Райндерс/Фрич: Нет, средство на него еще не подействовало. В подземном гараже мы поместили его в чемодан и в другой автомобиль. Мы выбрали такой маршрут, чтобы до Кройцберга не ехать по главным дорогам. Думали, что на главных дорогах будет установлен сплошной контроль, как только поступит сигнал тревоги.

Ну это была и поездочка! «Шпигель» тогда писал: «Через несколько минут после похищения полиция устроила такую масштабную акцию преследования, какой еще не знала история Западного Берлина: пять вертолетов, двести автомашин ДПС, 10 000 преследователей, сто тысяч марок вознаграждения и еще пятьдесят тысяч от “Правого союза свободной Германии».

– Вы что-нибудь заметили из этого?

Райндерс/Фрич: В первый момент – нет. Один из нас всё время пытался успокоить Лоренца, А из того шел словесный поток, как водопад: что это с ним сейчас происходит? и т. д. Он, вообще, довел нас до белого каления.

Позднее буйволы искали роскошный лимузин с большим багажником, в который могли бы спрятать Лоренца. Это был опыт после нападений на банки, когда буйволы останавливали все большие автомашины. Затем мы поехали к кладбищу в маленьком проулке в Кройцберге, где всегда был виден главный вход в полицейскую охрану на Фризенштрасе. Там стоял транзитный «форд», мы загрузили Лоренца в ящик. Это было около 9:30. Затем мы подъехали к магазину на Шенкендорфштрассе. Наступил самый ответственный момент: ящик необходимо было занести в магазин. Там, у магазина, стояли три старушки и, как водится, болтали. Ящик был достаточно тяжелый, да еще этот тип в нём! Ну, я тебе скажу, и это может любой подтвердить: революционная работа – это не самая тяжелая работа. Мы были не все, так как машину прикрытия надо было поставить в гараже в Нойкёльне. А тут еще открылась крышка ящика, так как Лоренц там внутри нервничал. К счастью, он уже больше не болтал – вероятно, укол начал действовать. С момента, когда мы ему сделали укол, прошло не меньше часа.

– А что вы сделали с бабушками?

Райндерс/Фрич: Вообще ничего! Ждать их? Мы могли их ждать вечно. Мы просто прошли мимо.

– Ящик вы несли вчетвером?

Райндерс/Фрич: Да. В магазине нам надо было спускаться по лестнице. Мы там сделали лаз, через который проходили в подвал. Подвал состоял из двух помещений. Одно было очень низким, и в него можно было попасть только через лаз в полу. Это помещение мы отделили от другого стеной. Другое помещение мы отделали: сделали проход на кухню, постелили ковер.

– Во время похищения вы были вооружены? Что бы вы делали, если бы водитель стрелял в вас?

Райндерс/Фрич: Вот поэтому мы сразу съездили ему по голове, чтобы он вообще не хватался за ствол. Кроме того, мы обыскали водителя, чтобы спокойно уйти. Один из наших стоял там с оружием – в случае чего он мог бы нас прикрывать. По нашему плану стрельба у нас вообще не была предусмотрена. Если бы с самого начала были трупы, то шансы на обмен были бы минимальны.

– А удар железной палкой?

Райндерс/Фрич: Мы долго обсуждали это. Но тут вообще ничего не надо обсуждать.

– Вы как-то тренировались?

Райндерс/Фрич: Вообще-то, это не так просто – ударить так, чтобы человек не откинул копыта. Мы нашли одного, у которого был в этом опыт. Он был боксер и знал, как можно красиво ударить. Он мог хорошо дозировать удар. Когда мы оказались в магазине, то лишь тогда смогли как следует рассмотреть Лоренца. Тот заявил, что хочет говорить с шефом или командиром… ну, что-то вроде этого. Мы ему сказали, что здесь нет шефов.

– Вы были неузнаваемы?

Райндерс/Фрич: Мы были в комбинезонах. Такие синие комбинезоны фирмы «Блауман», с длинными рукавами. Капюшоны сами сделали из простыней, с кисточками и разрезами. Во время акции мы все были так одеты и с бородами. Но Лоренц так и так был слепой. У него очки были за семь, как у Фрица Тойфеля. Хотя мы этого не знали, так как он часто носил очки из простого стекла для фото на агитационных плакатах.

В подвале была кабинка с проволочной сеткой и красной шторкой. Когда ему надо было в туалет, мы деликатно прикрывали шторку. Впереди была прихожая, где была лестница наверх. За ней была маленькая кабинка, где сидела охрана. У него была полевая кровать, программа гимнастических упражнений на стене, а также стол и стул. То есть это была нормально оборудованная тюрьма.

У него была еще лампа, даже две. Была политическая литература для чтения. Он получал газеты, пропущенные через нашу цензуру: всё, что касалось непосредственно его, вырезалось. Это делалось для того, чтобы он не мог получать ненужную информацию, которая могла там быть. По существу, он получал вырезки с небольшой рекламой. Всё это было похоже на клочки. Это было единственное, на что он потом жаловался: по его мнению, это было не очень хорошо. А так он получал информацию о том, как идет его поиск. От этого у него был страх. Больше всего он боялся того, что буйволы нас найдут. Эти денщики! Он всегда их называл так: «денщики».

– Это был его самый большой страх?

Райндерс/Фрич: Да. Он даже не так боялся нас, как того, что когда буйволы нас найдут, то грохнут всех, включая и его.

– Когда Лоренц был в подвале, вы сказали ему, кто вы?

Райндерс/Фрич: Да. Мы сделали еще это фото. Он, правда, немного сопротивлялся, не хотел держать рамку. Нам тогда было тяжело, так как все были больны. Один из наших заразил всех гриппом. После всего потом Лоренц выразительно подчеркнул, что мы с ним обращались хорошо.

Вечерами, когда ему было скучно – мы ведь ему запрещали смотреть телевизор, – он занимался тем, чем было можно: смотрел театр Онезорга(8) вместе с охраной. Он там что-то узнал, над чем мы тоже смеялись. Об этом он позднее рассказывал в суде. Мы ему пришили пуговицу, отремонтировали брюки («Вы мне их испортили»). Кроме того, он получил новое нижнее бельё. Играли с ним в шахматы.

– В подполье играли с ним в шахматы?

Райндерс/Фрич: Да. Его в суде спросили: выигрывал ли он? Он ответил: иногда выигрывал, но у него создалось впечатление, что мы ему подыгрывали.

– А что вы сделали после фото?

Райндерс/Фрич: Мы писали обращение. Двое были наверху, двое внизу, и мы бегали вверх-вниз, так как все хотели это обсудить. Мы написали: «Сегодня вооруженные женщины и мужчины “Движения 2 июня” захватили Петера Лоренца, председателя берлинского отделения ХДС, который является главным кандидатом на выборах 2 марта. Похищение было вооруженным, так как Лоренц к такой акции был подготовлен – его шофер и телохранитель был с оружием. Петер Лоренц является пленником “Движения 2 июня». В этом качестве его не будут истязать и с ним не будет негуманного обращения в противоположность 60 000 заключенных в тюрьмах ФРГ и Берлина. Нашему пленному будет лучше, чем заключенным в государственных тюрьмах, хотя комфорта его целлендорфской виллы у него не будет. Петер Лоренц будет допрошен. Он должен будет рассказать о своих связях в деловых кругах, с шефами и с фашистскими режимами.

Лоренц похищен нами как представитель реакционеров и бонз – он ответственен за травлю и слежку на рабочих местах, за создание заводской охраны и антипартизанских групп, за запреты на профессии и новые права на демонстрациях, ограничения прав защиты и поддержание дискриминационного параграфа 218.

Как шеф ХДС, он, приезжая в Израиль и делая там пожертвования деньгами, превратился в пропагандиста сионизма – агрессивной и захватнической политики Израиля в Палестине. Он принимает участие в преследовании и подавлении палестинского народа. Он также участвует в кровавом путче Пиночета в Чили. Это его партия денежными пожертвованиями позволяет хунте проводить репрессии, которая безжалостно преследует любые свободолюбивые убеждения и кроваво подавляет тысячи чилийцев в концентрационных лагерях, истязает их и удерживает свою власть благодаря кровавой бойне.

Наши требования: 1. Немедленное освобождение, то есть аннулирование приговоров тем заключенным, которые были арестованы и осуждены за участие в демонстрации по поводу убийства революционера Хольгера Майнса. Это требование должно быть выполнено в течение 24 часов.

2. Немедленное освобождение Верены Беккер, Габриелы Крёхер Тидеманн, Хорста Малера, Рольфа Поле, Ины Зипман, Рольфа Хайслера, которые схвачены в Западной Германии. Товарищей Крёхера, Поле и Хайслера необходимо в течение 48 часов доставить в Западный Берлин. “Боинг 707”, полностью заправленный, должен стоять наготове с четырьмя членами экипажа в Западном Берлине. Названные товарищи сопровождаются до их цели путешествия одним лицом, известным широкой общественности. Это лицо – пастор и бургомистр Хайнрих Альбертц. Кроме того, каждому товарищу выдать по 20 000 марок. Эти требования должны быть выполнены в течение 72 часов.

3. Опубликовать это обращение в форме официального сообщения в следующих газетах….

4. В течение всего времени его плена мы требуем абсолютного неприменения оружия со стороны полиции, ее неприсутствия на улицах, никаких контроля, обысков, арестов, развешивания фото, попыток преследования населения. При неисполнении этих требований, обмане безопасность пленного будет под угрозой.

Все требования одинаково важны, и никаких тайных переговоров. Сообщения госаппарата в наш адрес и процесс освобождения названных лиц, включая их отлет, должны передаваться по телевидению и радио.

При точном выполнении всех требований безопасность и освобождение пленного Лоренца гарантируются. В противном случае последствия, как это было в случае с Дренкманом, неизбежны.

К товарищам в тюрьме: мы бы с удовольствием вызволили бы и больше товарищей, но не можем это сделать при нашей сегодняшней численности.

К населению Берлина: в ближайшие дни государственные органы развернут против нас мощную кампанию. Они будут пытаться втянуть вас в преследование. Не оказывайте им помощь. Оставьте полицию, бонз и прессу друг с другом.

Свободу всем заключенным «Движения 2 июня!»

– Как вы передавали это сообщение и другие?

Райндерс/Фрич: Частично мы работали через «мертвые» почтовые ящики. В старых домах, где это не бросалось в глаза, мы дополнительно повесили почтовые ящики, которые использовались только нами. Один из нас выходил из Шенкендорфштрасе к одному такому ящику, а оттуда наши сообщения передавались дальше. Первое сообщение пошло в полицию, но не одно. Все сообщения посылались минимум по трем адресам: сначала в СМИ, потом в адрес Лоренца, который мы нашли в телефонной книжке. А также священнику.

Мы исходили из того, что если ты что-то положишь под коврик и если пять текстов распределишь правильно, то можешь рассчитывать, что четыре из них направятся дальше. В первом сообщении мы приложили две фотографии Лоренца в очках. Он настоял на этом. И тут он себя по-настоящему подставил.

– Выслеживался?

Райндерс/Фрич: Да, но гражданскими. Сначала они хотели выиграть время. Это понятно. Потом они хотели удостовериться, что он жив. Ведь на фото мог быть и труп.

– Что произошло потом, в четверг, когда было похищение?

Райндерс/Фрич: Дальше ничего. Вечером Лоренцу всё стало понятно. Мы пытались сделать допрос. Составили список вопросов о его деятельности в ХДС и его махинациях с берлинской строительной мафией. Поставили магнитофон, затем должен был последовать допрос.

Но мы не следователи, и через час перестали. Мы не хотели применять жесткие методы, чтобы что-то из него вытягивать. А он отказывался говорить. Но на следующий день Лоренц стал разговорчивее, мы уже не ставили магнитофон. Так, он рассказал о «пути страданий» христиан-демократов в Чили. Относительно палестинской проблемы он выразил мнение, что израильский народ должен жить в мире. Мы были того же мнения, но их благополучие не должно строиться на костях палестинцев.

То, что он рассказывал от себя, было преимущественно пошло. Он сидел внизу в подвале, и все его видели. Всё было согласовано.

– Кто должен был его грохнуть, если бы весь план не удался?

Райндерс/Фрич: По этому поводу высказались все. Но среди нас не оказалось ни одной свиньи. Наивно!

– А на следующий день?

Райндерс/Фрич: Ну, у нас были бумажник Лоренца и… как звали этого типа… Клинбайль. От него был чек на десять тысяч марок – пожертвования на выборы для ХДС. До того времени Клинбайль был известен как абсолютный сторонник СДПГ, поскольку он получал от них все строительные подряды. Затем мы нашли документы о запланированном повышении платы за проезд в автобусе, о котором тогда еще не было известно. Были документы о запланированном увольнении работников с предприятия DTW (фирма – производитель запчастей в ФРГ – Б. Е.). Кроме того, были еще письма от одной матери с ребенком с ограниченными возможностями. По этому пункту он ничего не сказал. Мы вынуждены были закрыть один почтовый ящик, поскольку в пятницу в Гамбурге арестовали Райнера Хохштайна, который имел контакты со многими нашими. Он знал только один «мертвый» почтовый ящик. Мы отказались с ним сотрудничать. Поэтому позднее он использовался федеральным судом как главный свидетель. Это был идиот – по крайней мере там, где он был.

– Что вы предусмотрели на тот случай, если буйволы накроют ваш магазин?

Райндерс/Фрич: Мы на такой вариант вообще не рассчитывали. Самое большое, что мы сделали – это продумали, что можем забыть о своих требованиях и будем пытаться убежать. Но это было очень щекотливо.

– По магазину были еще какие-то меры безопасности?

Райндерс/Фрич: Мы чувствовали себя в абсолютной безопасности. Магазин был с видеокамерой, и у охраны всегда была картинка с пространством перед входом в магазин.

Второе сообщение было написано в пятницу. Оно пошло к Марианне Лоренц, к руководству земли ХДС, в полицию, к пастору Шарфу, в Сенат Берлина. Это второе послание ссылалось на первое, которое было отправлено по почте. Второе письмо имело, собственно, смысл, что мы еще живы и активны. В письме для жены Лоренца была прикреплена дополнительно его личная приписка: «Полиция сделает всё, чтобы я вышел целым. С любовью, твой Петер».

«Мы требуем от вышеназванных лиц и организаций сделать всё для того, чтобы наше первое обращение в полицию и Сенат было зачитано не позднее чем в вечернем обозрении новостей, а также зачиталось один раз во всех дневных обозрениях. Одновременно должно быть продемонстрировано фото Лоренца в плену. Вы должны начать действовать, чтобы все перечисленные в первом сообщении требования безотлагательно были выполнены, если вы заинтересованы в без ущербном освобождении Петера Лоренца. Если же эти условия не будут выполнены, то в субботу в 12:00 поступит ультиматум. “Движение 2 июня».

Мы хотели от Лоренца, чтобы он назвал нам человека, которому он доверяет, и это был (остроумно!) «Пеппер». Мы ему позвонили – спросили: может ли он что-либо сделать для Лоренца? А тот просто положил трубку. То есть не хотел в это вмешиваться. «Ну, я ему это припомню!» – сказал после этого Лоренц.

– Как вы связывались с полицией и кризисным штабом?

Райндерс/Фрич: Через СМИ. Иногда они нам сообщали: сегодня вечером будет кое-что в вечернем обозрении. В субботу, 1 марта, в 00:05 по радиостанциям SFB (радио «Свободный Берлин», в настоящее время – радиостанция «Берлин-Брандербург» – Б. Е.) и RIAS было распространено сообщение полиции: «Настоящим полиция обращается к похитителям Лоренца. Лица, которые были арестованы в связи с участием в демонстрации по поводу смерти Хольгера Майнса, уже давно находятся на свободе. Оба названных – Этора Канелло и Гюнтер Ягдманн – выпущены 1 марта 1975 года около 10:00 из заключения. Второе: вы должны нам предоставить убедительное доказательство того, что Лоренц жив. Третье: мы со своей стороны прилагаем усилия, чтобы жизни и здоровью Лоренца ничто не угрожало. Во избежание недопонимания необходимо прояснить некоторые вопросы. Например: как вы представляете безопасную передачу Петера Лоренца? Что делать, если один из названных вами людей откажется от участия в процессе обмена? Четвертое: предоставьте нам доказательства того, что мы ведем переговоры с настоящими похитителями. Например, No личного документа Петера Лоренца».

– Откуда вы знали, что это будет передано в 0:05?

Райндерс/Фрич: Ты что, думаешь, что мы могли бы выключить радио хотя бы на пять минут? Об этом было объявлено заранее и еще повторялось. Эти сообщения передавались поздно ночью. А на четвертую ночь они дошли до того, что все почтовые машины ездили по городу, так как они надеялись, что в четыре утра немногие будут сидеть перед телевизором. Но тогда весь город уткнулся в телевизоры. Единственными, кто не пялился в телевизор, были мы.

Мы были настолько измождены, что даже охрана спала. В субботу в десять утра они освободили из тюрьмы последних заключенных по демонстрации Хольгера Майнса. Правда, тут они немного не уложились по времени, но это уже не играло никакой роли.

Когда Ягдман вышел, на него налетела толпа репортеров. Он сказал: «Я к этому вообще никакого отношения не имею. Я ничего не знаю». Затем вышел Канелла. Они хотели броситься к нему, а его нет: он взял ноги в руки и убежал. Ягдман попал на демонстрацию случайно (так он сказал). У него в тот день были проблемы дома. Он напился, пошел на демонстрацию и бросил камень в буйвола.

Процессы были прекращены. О них потом ничего не было слышно. После того, как в СМИ полностью появились наши обращения и оба были освобождены, нам стало ясно, что мы всё еще держим инициативу в своих руках.

В субботу утром от нас поступило обращение № 3. Его мы занесли по различным адресам, среди них – евангелический пасторат в Целендорфе. В нём сообщалось: «Если кто-то из названных нами товарищей не принимает освобождения, он должен это объявить 01.03.1975 в присутствии своего адвоката в вечерних новостях. Мы не будем продлять свой ультиматум. Он заканчивается 3 марта в 9:00. До этого срока освобожденные товарищи и пастор Альбертц должны улететь. После возвращения последнего мы сразу же дадим знать об условиях освобождения Петера Лоренца. Его безопасность напрямую зависит от поведения госаппарата. Мы не забыли Фюрстенбрукка и Роммельмайера. Если полиция приготовит что-то подобное, то это наверняка повлечет смерть Петера Лоренца. До исполнения этих требований это последнее наше сообщение».

– Это было ваше последнее обращение?

Райндерс/Фрич: Нет. Вечером в 20:00 по радио и телевидению прошло обращение от священника Альбертца: «Я обращаюсь к вам как служитель церкви, который обязан защищать жизнь человека. Поэтому объявляю, что в этой трудной ситуации я готов сотрудничать. Но это я готов делать лишь тогда, когда опасности и риски не лежат бременем только на одной стороне. Предложение, которое стало мне известно и которое было передано мне через правящего бургомистра(10), содержит в отношении условий освобождения Петера Лоренца неудовлетворительные высказывания. Для того чтобы выполнить свое задание, я должен получить иной, чем до этого, ответ. Я предоставляю себя в ваше распоряжение, чтобы во время первой встречи с вами или вашими друзьями быть уверенным в безопасном освобождении Петера Лоренца. Вы же, наоборот, можете на меня положиться, что я не буду участвовать ни в каком мероприятии, которое имело бы конец Фюрстенбрука».

Сразу же за этим пришло сообщение полиции: «Вы получили обращение Альбертца. Немедленно сообщите об условиях освобождения Петера Лоренца. Используйте в качестве опознавательного знака название места, где в окружении дома Лоренца продавались продолговатые поделки резчиков по дереву». Понятно, что это были вещи, которые Лоренц мог знать.

В 00:00 Малер по каналу ARD объявил, что он отклоняет обмен: «Похищение врага народа как средство освобождения политических заключенных есть выражение политики, отдельной от борьбы рабочего класса, которая неизбежно закончится тупиком. Стратегия индивидуального террора – это не есть стратегия рабочего класса». Так это прошло по телевидению. В объявлении, кроме того, было: «По поводу показательного процесса против Беккер, Майнхофа и меня в сентябре прошлого года я публично дал понять, что это была публичная критика, одновременно и самокритика, что мое место на стороне революционного класса. Я твердо убежден, что благодаря борьбе рабочих масс откроются ворота политических тюрем и что выдвинутое против меня обвинение в терроризме будет отменено. Поэтому я отклоняю этот способ покинуть страну. Вперед к Коммунистической партии Германии!»

В 1980 году Малер был выпущен. Поскольку ворота тюрьмы открылись для него не благодаря революционным массам, а из-за его согнутой походки и благодаря Бауманскому туннелю. Он отомстил рабочему классу, став после освобождения менеджером по его эксплуатации.

После этого пришло сообщение от Габриеллы Крёхер-Тидеманн о том, что она против освобождения. На следующий день Рольф Поле потребовал связи с ней по телефону. Буйволы обеспечили связь с ней, после чего она всё же решила пойти со всеми. Позднее мы сделали более точный вывод о причине изменения ее мыслей. Сообщение об отклонении освобождения она сделала потому, что ей обещали сократить срок ее заключения наполовину или на 2/3. Она настаивала на письменном подтверждении этого обещания, но не получила его.

– Идея с телефоном исходила от вас?

Райндерс/Фрич: Нет, это была идея Рольфа.

– Как вы отреагировали на ее решение?

Райндерс/Фрич: Для нас это был шок! Сразу двое! Слышал бы ты

наши реплики тогда: «Они что, нагадили им всем в мозги?», «Что они еще замышляют?» и т. д. Ну а так, если они твердо решили остаться… Сидите от звонка до звонка. Про Крёхер-Тидеман мы подумали, что она просто запуталась.

– Лоренц что-нибудь узнал об этом?

Райндерс/Фрич: Нет. Самое большое, что он мог от нас услышать, – это постоянная пустая болтовня.

– А вы не думали о том, чтобы вместо этих потребовать освобождения других?

Райндерс/Фрич: Думали. Но проблема была в том, что если бы мы назвали два других имени, то от них бы пришел ответ, что по времени ничего не получится, а мы хотели непременно соблюсти временной план. А тут в субботу в 00:00 пришло сообщение: «Полиция вновь обращается к похитителям Петера Лоренца. Мы получили сообщение № 3. Другие нумерованные сообщения вами не предусмотрены. 1. Полиция исходит из того, что Петер Лоренц жив. 2. К полету в Берлин готовы только двое заключенных. Как вы уведомлены, еще имеется возможность достигнуть вашей цели через один из аэропортов страны. Из этого представляется возможным доставить туда всех поименно названных заключенных. Ждем вашего мнения по этому вопросу. 3. Вы слышали обращение пастора Альбертца и из этого знаете, что обязательным нашим условием является ясно изложить возможности безопасного освобождения Петера Лоренца. 4. Вы можете уверенно полагаться на то, что все прежние и последующие переговоры с вами служат исключительно одной цели – безопасности и здоровью Петера Лоренца. 5. Ваша методика ведения переговоров не дает нам шансов отвечать всем вашим требованиям. Выберите более оперативный путь переговоров. 6. Чтобы быть уверенными в том, что мы и дальше ведем переговоры с нужными людьми, назовите в качестве опознавательного знака место, где жена Лоренца купила себе наручные часы». Это было в ночь на субботу.

– Что за споры вы вели между собой?

Райндерс/Фрич: К тому времени споров не было. Не забывай, что все эти дни мы практически не отдыхали. Но настроение было хорошее, так как после первых сообщений буйволов стало ясно: дело пошло. Они пошли навстречу нашим требованиям о публикациях и об освобождении демонстрантов. То есть после этого всё и пошло. Было также ясно, что они будут пытаться выиграть время. Буйволы исходили из того предположения, что мы назовем адвоката, через которого будем вести переговоры. Поэтому они и говорили о более быстром методе их ведения. Таким способом они хотели выйти на нас.

– А что Лоренц знал по всему этому процессу?

Райндерс/Фрич: Он знал наши требования, но ничего не знал о состоянии переговоров. В остальном он лишь хотел знать, как высказался по всему этому процессу Биденкопф, бывший в то время сильной фигурой в ХДС. К тому времени он был генеральным секретарем и оппонентом Коля. Когда мы сообщили Лоренцу, что Биденкопф высказался за обмен, тот отреагировал оптимистично и облегченно. С этого момента он уверовал, что обмен действительно состоится.

Далее было наше сообщение о том, что решение Крёхер-Тидеманн и Малера мы получили. Это сообщение вместе с кассетой мы бросили в почтовый ящик на Кудамм и в 03:00 сообщили по телефону буйволам, где можно было найти следующее сообщение. «Сообщение № 4. Решения Крёхер и Малера нами приняты. Заключенные революционеры Зипман, Беккер, Хайслер и Поле должны быть срочно доставлены во Франкфуртна-Майне. С берлинскими товарищами должен лететь пастор Альбертц. Во Франкфурте товарищи должны иметь возможность переговорить друг с другом без надзора. Кроме того, им должны быть показаны все наши сообщения по этому делу. К тому же все четверо должны получить возможность объявить в информационном обозрении в воскресенье в 12:45, полетят они или нет. Господин Альбертц и те товарищи, которые объявят, что хотят вылететь, до 9:00 понедельника вылетают на “Боинге 707», с экипажем в четыре человека. Товарищам должны быть выданы требуемые деньги (120 000 марок). Петер Лоренц сам что-то сообщит о возможностях своего освобождения. Кассета прилагается. Нам, для того чтобы знать, что это сообщение дошло до госаппарата, необходимо сразу зачитать его по радио SFB. “Движение 2 июня». Наручные часы – Мадрид».

Мы требовали для каждого по 20 000 марок; поскольку полетели не все, мы, несмотря на это, настаивали на всей сумме – 120 000 марок. Буйволы же хотели выдать каждому по 20 000 марок, на что Поле возразил: требовали 120 000 марок. Позднее, через три с половиной года, он своим шантажом дополучил остальные 20 000 марок, объяснив, что требования надо выполнять корректно.

Было обращение Лоренца, записанное на пленку, где он заранее благодарил Альбертца. В частности, он сказал: «Господин пастор, вы сами хотите, чтобы всё произошло надежно, что не произойдет катастрофы, как в Мюнхене, и хотите знать, где и когда я буду освобожден. Мои сторожа не могут меня посвятить в детали моего освобождения, так как тем самым они подвергают себя опасности. Они объясняют это тем, что у них нет никакой веры соответствующему обещанию полиции. Мои сторожа дали мне честное слово, что, если вы, господин пастор, возвратитесь обратно в Германию, я буду отпущен беспрепятственно без какого-либо ущерба для жизни и здоровья. Я доверяю моим сторожам в том, что они сдержат свое слово. Я прошу передать моей жене сердечный привет». Буйволы подтвердили, как мы требовали, что адресат получил это сообщение.

– Что произошло дальше в воскресенье?

Райндерс/Фрич: Дальше проходили выборы в Берлине. Настроение было своеобразное. С одной стороны, власти хотели создать впечатление, что выборы проходят совершенно нормально и анархисты не шантажируют государство. С другой – похищение было темой для разговора по всему городу. В каждой пивнушке только об этом и говорили. Это же что-то особенное, когда победителя выборов своровали! ХДС с Лоренцем получило наибольшее количество голосов. Предсказывали увеличение голосов в его пользу вдвое, чем он в реальности действительно потом получил бы.

Мы спустились к нему вниз и сообщили: «Господин Лоренц, сердечные поздравления: вы, вероятно, следующий бургомистр Берлина!» Он засиял.

– Ему надо было увидеть результаты выборов?

Райндерс/Фрич: Конечно, надо было.

– А всё это время он был спокоен?

Райндерс/Фрич: Он был кооперативен. Даже не брюзжал по поводу еды. Мы совершенно не помним, кто в тот день готовил еду. Но это была жратва для свиньи. Даже хуже, чем в тюрьме.

– И затем вы всю ночь были как на иголках: что может произойти завтра?

Райндерс/Фрич: Да, напряжение возрастало, так как буйволы сообщили, что в 14:00 заключенные в тот же день улетели во Франкфурт: «Полиция обращается к похитителям Петера Лоренца. Состояние по факту на 2 марта 1975 года, 14:00: 1. Заключенные Беккер и Зипманн сегодня вылетели во Франкфурт-на-Майне. Поле и Хайслер также будут во Франкфурте… Названные вами временные рамки невозможно реализовать. 5. Необходимо, чтобы вы немедленно сообщили вам конечную цель полета, чтобы могли провести связанные с этим мероприятия».

Утром 3 марта наше следующее письмо с надписью «В Сенат». Пароль: «Герд». Оно было сброшено в почтовый ящик на Магдебургерштрасе, и об этом буйволы были проинформированы по телефону. «Сообщение № 5. 1. Мы не называем цель поездки. Пилот получит наши указания в воздухе. 2. Ультиматум будет продлен на один час, то есть до 10:00. Это означает, что в 10:00 должна транслироваться посадка в самолет пяти товарищей и Генриха Альбертца. Одновременно в понедельник в 4:00 должно быть передано ваше сообщение. 3. «Боинг 707» должен быть заправлен под завязку и взлететь с экипажем 4 человека. 4. Генрих Альбертц не является заложником. 5. Петер Лоренц и мы ждем беспрепятственного отлета пяти товарищей и Генриха Альбертца. «Движение 2 июня».

Федеральное правительство и участвующие в этом земельные правительства еще до получения этого сообщения решили выполнить наши условия. Правительства-участники теперь окончательно уступали давлению, поскольку, незадолго до окончания срока, это было единственным путем сохранить жизнь Петеру Лоренцу. Освобожденные затем получили требуемые 120 000 марок. Из франкфуртского аэропорта по телевидению было передано сообщение от Ины Зипман, в котором она сообщила, что они сейчас вылетают. Около 9:00 они все сели в заранее подготовленный самолет, который в 9:56 полетел в направлении Зальцбурга. На протяжении всего дня показывали картинки взлета «Боинга 707» и старта самолета.

– У вас не было никакой возможности перепроверить, что они действительно сели в самолет и тот взлетел, что перед вами не разыгрывали большой театр, показывая вам инсценировку, что взлетел какой-то самолет?

Райндерс/Фрич: У нас была гарантия Альбертца. Кроме того, у нас была такая страховка: Альбертц после приземления получает от заключенных кодовое слово. Он должен был получить от пленников сообщение, в котором это кодовое слово было спрятано. По возвращении Альбертц должен был зачитать этот текст по телевидению. Благодаря этому мы узнали точно, приземлились они или нет. Позднее, если бы была симуляция приземления, то в тексте не было бы кодового слова, и мы бы знали, что приземления не было. Кроме того, мы настояли: нигде никаких промежуточных остановок.

– Но в таком случае вы должны были быть уверены, что записка от вас с кодовым словом дошла до заключенных в тюрьме?

– Райндерс/Фрич: У нас было налажено хорошее двухсторонне сообщение.

– А буйволы после этого всё равно продолжали «копать»?

Райндерс/Фрич: Во всяком случае, они так и не узнали, кто получил кодовое слово.

– А как оно звучало?

(Оба хором): «Такой же день, как сегодняшний чудесный день». Мы им передали не только кодовое слово, но и маршрут. Дали им детальные указания по всем этапам маршрута. Сначала Рим. Незадолго перед Римом пилот получил указание от освобожденных: в Триполи, затем в Аддис-Абебу и, наконец, в Аден.

Благодаря тому, что всё это передавалось по радио, мы всегда были в курсе, где они находятся и что дело идет по нашему плану. А буйволы не должны были знать с самого начала, где закончится маршрут. Таким образом, мы хотели их немного запутать, чтобы не было привета в посольство Ливии и т. д. А по радио всё время говорили, что они не знают куда. Сначала они думали, что самолет приземлится в Ливии, затем он полетел дальше. Поэтому мы выбрали «Боинг 707». Предварительно мы рассчитали, как далеко они смогут улететь. Указания пилотам всегда давал Рольф Поле.

– На борту был действительно экипаж в четыре человека?

Райндерс/Фрич: Первоначально они хотели двойной состав экипажа, но освобожденные пленники это отвергли. Буйволы послали второй экипаж во втором самолете.

– То есть два самолета?

Райндерс/Фрич: Даже три. В третьем сидел госсекретарь Ведомства федерального канцлера тайный дипломат Вишневский («Бен Виш») с чемоданом с 6 миллионами марок для строительного проекта в Южном Йемене, чтобы выкупить обратно пленников.

– Но он ведь не знал, что происходит в Южном Йемене?

Райндерс/Фрич: Нет, но у него было с собой 6 миллионов – безразлично для какой страны. Они же так представляли это себе. В принципе, речь шла об Алжире. Ливии, Сомали, Южном Йемене, может, об Ираке. За несколько лет до этого ФРГ обещала йеменцам цементный завод, и они могли его получить, но отказались. ФРГ позднее не раз пыталась заполучить обратно пятерых освобожденных пленников. Но что Альбертца ужаснуло больше всего (это он рассказал на процессе) – так это тот факт, что федеральное правительство побуждало, чтобы самолет приземлился в Аддис-Абебе, а эфиопская армия взяла бы его штурмом и всех бы перестреляла, включая и его, Альбертца. Об этом поведал ему один высокий чиновник в Бонне. От этого он был в совершенном шоке.

Его всё время спрашивали: подвергали ли его давлению освобожденные пленные, однако единственная опасность исходила совсем с другой стороны. Кроме того, он так и так был зол на буйволов за то, что они перед отлетом замучили его допросами, хотя до этого его заверяли, что он может свободно общаться с освобожденными пленниками.

– А что было тогда в Южном Йемене?

– Райндерс/Фрич: Сначала самолет долго кружил над аэропортом, так как не получал разрешения на посадку. Правительство Южного Йемена само поставило себя в дурацкое положение, когда хотело получить от ФРГ официальную просьбу на разрешение посадки и прием освобожденных заключенных. Наконец, около 19:00 они получили разрешение и посадили самолет.

– Вы ведь до этого в Южном Йемене целый год прорабатывали этот вопрос?

Райндерс/Фрич: Ну, не год, а где-то месяц. Там был один человек, который сказал нам, что он берёт этот вопрос на себя, и всё там объяснил. Мы одни не смогли бы это провернуть, получить такой контакт. Без предварительного разрешения страны у нас не было бы ни единого шанса.

– А этот человек, который помог, был палестинцем?

Райндерс/Фрич: Да. Он смог достичь такого результата благодаря своему влиянию там. Мы были уверены. Просто у нас уже был опыт от общения с этими людьми. Мы сказали «хорошо», уверенность была на 99 %. 4 марта через несколько часов они смогли покинуть самолет. Там, в аэропорту, все вместе сидели за одним столом: представитель правительства Южного Йемена, освобожденные пленные и Альбертц. Все пили чай – такова там местная традиция. За чаем обсуждали, как получить разрешение на бессрочное нахождение в стране.

После этого, когда Альбертц хотел уже улетать, освобожденные вдруг в самый последний момент вспомнили, что надо еще дать кодовое слово. Они быстро написали обращение.

– Два других немецких самолета должны были там же приземлиться?

Райндерс/Фрич: Нет. Они должны были приземлиться в Северном Йемене. Немецкий посол в Саане в Северном Йемене поехал на джипе, но его на границе сначала не пустили в Южный Йемен.

Наконец, в 8:30 Альбертц один вылетел обратно с обращением. Он где-то сделал промежуточную посадку, чтобы поменять экипаж. Самолет в тот же день прибыл во Франкфурт. Сначала было передано обращение. Вечером Альбертц еще раз зачитал его в вечернем обозрении: «Утром 04.03.1975 мы, пять освобожденных пленников, Грев и пастор Альбертц покинули самолет. В холле аэропорта Адена мы собрались вместе с госсекретарем внешнеполитического ведомства южнойеменского правительства. Он еще раз подтвердил решение своего правительства принять нас в Народной Республике Южного Йемена, где мы можем находиться неограниченно и свободно. Правительство дало слово, что оно будет соблюдать это условие пребывания в ответ на наше слово, что этот текст создает предпосылку для освобождения Петера Лоренца. Мы благодарим господина Грева за содействие, благодарим пастора Альбертца за все его усилия. Мы приветствуем товарищей, которые вне тюрьмы, и тех, которые находятся в тюрьме. Мы направляем нашу энергию на то, чтобы “Такой же день, как сегодняшний чудесный день” скоро наступил и для вас. Мы победим. Ина Зипман, Рольф Хайслер, Габи Крёхер-Тидеманн, Верена Беккер, Рольф Поле».

– И это Альбертц зачитал?

Райндерс/Фрич: Да, это было передано во вторник вечером по телевидению.

– Лоренц должен был что-то знать об этом?

Райндерс/Фрич: Вылет и полёт он смотрел вместе с нами по телевидению. После отлета он принимал участие в завершении обмена. Вся ситуация стала более напряженной.

– У вас было шампанское?

Райндерс/Фрич: Нет, только вино. Но мы с Лоренцем только чокнулись. Он знал теперь, что пойдет домой. Мы совместно с ним думали, как это все лучше сделать. Он выразил мнение, что с помощью ящика очень неудобно. Мы ему сказали, что можно выйти и через дверь дома, но тогда нас кто-нибудь может увидеть. В конце концов мы заклеили ему очки, то есть заклеили глаза и потом еще очки. Было неудобно, но он мог идти.

Мы подвели его к машине; это было около 23:00 того же вечера, когда Альбертц зачитал обращение. Город вымер – на улице ни одного буйвола. Было убрано всё, что можно было убрать. Затем мы поехали в городской парк Вильменрсдорф, именно в то место, где в 1945 году его, как солдата Вермахта, арестовали русские, но мы об этом не знали. Мы дали ему три монетки на телефон. Три – на тот случай, если одна монетка проскочит. Попрощались с ним за руку. До этого он выражал сожаление, что «познакомился с нами при таких обстоятельствах. Может, удастся встретиться при других».

В этот момент мы посадили его на скамейку в парке. Он тогда подумал, что сейчас увидит сразу всех тех людей, которые в его жизни играли какую-то роль. Он даже надеялся, что увидит нас еще раз, когда времена изменятся. Даже пригласил на вечеринку в своем саду.

Мы посоветовали ему, чтобы он входил в свой дом не с парадного входа, потому что там вокруг стоит много репортеров. Он так и сделал. Он хотел лишь возвратиться назад, к своей жене. Он ни с кем не хотел говорить.

– Но потом в прессе вокруг него было много шума.

Райндерс/Фрич: Да. Во второй половине дня пятого марта состоялась международная пресс-конференция. Он не отоспался.

Лоренц: Это, безусловно, был акт насилия. Но если взять во внимание все обстоятельства такого рода, то в отношении меня они вели себя корректно. Это означает, что у меня была всегда возможность умыться, у меня всегда была еда, и они ко мне особенно не придирались и не притесняли меня.

Репортер: Господин Лоренц, у вас было ощущение, что похитители чувствовали себя абсолютно безопасно перед мероприятиями полиции или они не были уверены?

Лоренц: Нет, похитители производили впечатление, что, с их точки зрения, они себя обезопасили так хорошо, насколько это было возможно. И я должен сказать, что сейчас, когда я смотрю на весь ход этой акции, то берется в расчет то, что полиция осознанно отказалась на протяжении длительного времени от каких-либо мероприятий, что говорит в пользу того, что акция была спланирована и проведена превосходно. Конечно, у них были опасения, что со стороны полиции могут возникнуть какие-либо препятствия.

Репортер: Господин Лоренц, анархисты высказывались в отношении предвыборной борьбы?

Лоренц: Только то, что похищение может как-то повлиять на результат выборов.

Репортер: Господин Лоренц, двое ваших товарищей по партии потребовали для террористов смертной казни. Как быть с этим, по вашему мнению?

Лоренц: Я был и всегда буду против введения смертной казни.

Репортер: Господин Лоренц, у вас не было впечатления, что в данной акции речь идет о народной тюрьме?

Лоренц: Нет. У меня сложилось ощущение, что всё это было устроено специально для данной акции.

Репортер: Не можете ли вы описать, как осуществлялся прием пищи и что вы ели?

Лоренц: Обычная еда: хлеб, кофе, чай. Прием пищи был так же, как всегда – рукой в рот.

Репортер: В какой тональности было обращение с вами? Какое впечатление у вас было от преступников с учетом вашей интеллигентности?

Лоренц: Я считаю их интеллигентными людьми, и я не хотел бы говорить дальше какие-либо подробности. То, что я не подвергался шантажу, и с учетом всех обстоятельств (принуждение и насилие, которым я был подвергнут) всё было достаточно корректно.

Позднее на протяжении нескольких недель полиция пыталась заполучить Лоренца на допрос, а тот всё время этого избегал, так как было очевидно, что он не готов к сотрудничеству. Его раздражало, когда во время его прогулок они за ним наблюдали. В психологическом заключении по Лоренцу стояло: «Симпатия создается под внешним давлением, наличием совместной цели, и от этого частых близких контактов. Эти факторы налицо: общая постановка одной цели, так как обе стороны заинтересованы в освобождении. Доказательством для таких высказываний может служить следующее: совместный просмотр телевизионных программ, зашили ему поврежденные брюки, обеспечивали его различными бытовыми принадлежностями, вместе с ним играли в шахматы, беседы и разговоры типа: “Ребята, скажите, пожалуйста», “Подождите минут пять». Эти выражения либо использовались, либо Лоренцу казалось, что они использовались. В обоих случаях это говорит о «дружественном» общении.

Такое отношение в соответствии с кодексом чести (это выражение самого Лоренца) коммунистических и анархистских преступников вполне возможно, так как они повернуты не против отдельных «капиталистов», а против «системы», в которой они тем не менее признают честность. (Такое утверждение, однако, справедливо далеко не ко всем группам. Есть и такие, которые не остановятся перед убийством, если по политическим мотивам это считается правильным). Когда уменьшается чувство страха, то спокойная оценка своего положения способствует возникновению определенной симпатии и оказывает влияние на доброжелательную оценку людей и их целей. Нельзя также предполагать, что эта оценка вредит их объективным высказываниям или вообще приводит к ложным заключениям с целью защитить преступников. Возможность идентификации этих людей с преступниками должна учитываться, но такая возможность маловероятна. Необходимо также хотя бы в какой-то степени учитывать возможные провалы памяти из-за шока, к тому же воздействие медикаментов в угрожаемый период может препятствовать появлению глубоких душевных травм и судорог».

После освобождения Лоренца развернулось мощное преследование. Буйволы провели обыски в восьмидесяти домах, в нескольких молодежных центрах. В некоторых СМИ обыски прошли формальным образом. Есть фотографии, на которых видно, как буйволы с какой-то злостью избивают людей в доме Вайсбеккер. Раньше обыски проходили вполне мирно – всё это походило на месть. Было ясно, что Лоренца не было в доме на Вайсбеккерштрасе. Основная часть преследований, как мы предположили, будет в первые три дня, а после этого всё будет проходить в закрытом режиме. Так оно и было.

Сначала мы залегли на дно. Подвал мы покинули, ничего там не меняя. Поставили только перед входом шкаф. Мы хотели позднее привести его в первоначальное состояние. У нас были специальные квартиры, которые мы до этого никогда не использовали. Квартиры, в которые мы ушли, были вполне легальными квартирами людей, которых мы знали, но которые нечасто мелькали на сцене жизни. В первые три дня никто из нас вообще не выходил на улицу. Поименно буйволы искали Ингу Витт, Ральфа Райндерса, Фрица Тойфеля, Норберта «Кнофо» Крёхера, Тиля Майера, Андреаса Фогеля, Вернера Заубера и Анжелу Лютер. Всего восемь человек, для половины из которых не было оснований. За Анжелой Лютер они охотились, потому что она была крупной. Водитель уверял, что он ее узнает. Удар по голове водителя был слабее, чем мы рассчитывали. Здесь в Берлине буйволы всё время гонялись за крупными женщинами.

В первые дни дела у нас шли сравнительно неплохо, так как мы заметили, что буйволы на нас вообще не выходили. После того, как Лоренц был свободен, мы написали письмо Альбертцу, в котором просили его содействия в передаче вещей Лоренцу, которые мы нашли в его портфеле. Среди этих вещей были письма от некоей фрау Буш, у которой была дочь с ограниченными возможностями и которая неоднократно просила Лоренца о помощи. Там было: «Дорогой господин Лоренц, я уже двадцать пять лет являюсь членом ХДС. У меня девочка монголоидного типа, она родилась 24.12.1960. С тех пор я прошла в нашем обществе через такие тернии! Люди без моральных ценностей могут быть так отвратительны. Обидно, что Сенат и церковь тоже бросили нас как картофельную шелуху. Мы чувствуем себя людьми второго сорта…». Женщина бегала по всем инстанциям, а Лоренц, очевидно, собирал ее письма, но женщине до сих пор так никто и не помог. Поэтому мы написали Альбертцу письмо с просьбой помочь женщине. Деньги, которые были при похищении у Лоренца – где-то 700 марок, – мы послали этой семье с пояснительной запиской. В это время мы много писали.

– Женщина получила эти деньги?

Райндерс/Фрич: Нет, она позднее сожалела об этом.

– А Альбертц вступился за эту женщину?

Райндерс/Фрич: Мы не знаем.

– А позднее он вступился за вас?

Райндерс/Фрич: Да, за освобождение Геральда Клёппера и

Габриэллы Крёхер-Тидеманн.

– После этого было еще обращение от вас?

Райндерс/Фрич: «Похищение. Наша оценка». Дней через двадцать мы эту листовку распространили. Через три дня после освобождения Лоренца мы все собрались и составили текст этой листовки: «Кто мы такие? Через эту газету после всех драматических событий мы хотим обратиться ко всему населению Берлина, напрямую и масштабно, насколько это возможно. Делаем это мы главным образом по трем причинам: 1. Мы хотим рассказать, что мы за люди. 2. Мы хотим хотя бы частично разоблачить ложь прессы и политиков. 3. Мы хотим объяснить, почему мы похитили Лоренца. Мы не группка людей, которые действуют по принципу «чем хуже, тем лучше». Мы не ищем выгоду для себя. Мы осознаём, что мы не изменим государство принципиально, не сможем его ни уничтожить, ни развалить. Мы не асоциальные элементы, некоторые из нас знают, что такое работать на фабрике. Некоторые еще не закончили старшую ступень школы, не говоря уже о студентах.

Наши враги распространяют ложь, которую уже нельзя терпеть: «Мы все сидим в одной лодке», «Никто уже не осмеливается выйти на улицу», «Сейчас мы все равны». Вдруг равны те, кто живет в плохой и дорогой съемной квартире в Кройцберге, Веддинге и те, кто живет на вилле в Целендорфе. Теперь вдруг равны, кто зарабатывает в месяц не больше 1000 марок, и те, кто эту сумму тратит за один день. Равенство, которое записано у нас в законе, вдруг здесь, в то время, когда только десять процентов детей рабочих учатся в университетах (и не потому, что они глупые), хотя богачи с их деньгами продолжают шляться по заграницам и жировать. Равны и ХДС, который поддерживает предпринимателей, и маленький человек, который загнан в угол.

Те, кто начинает защищаться, объявляются преступниками и террористами. И это не свиньи-полицейские, которые громят молодежные центры. Это не предприниматели, которые чохом выбрасывают сотни людей на улицу, когда им это удобно. Это не судьи и полицейские, которые оберегают строительные компании и расстреливают взломщиков автоматов. Мы считаем, что слова и устные требования не принесут никакой пользы, чтобы что-то изменить в этой стране, где всё фальшиво. Об этом уже много писалось, слишком много людей пережили это на своем хребте. В этом обществе только отдельным личностям живется хорошо, а большинство подавляется.

Что это значит, если ты каждый день пашешь на работе, а вечером возвращаешься домой такой изможденный, что сил хватает только на то, чтобы сидеть перед телевизором? Отчего происходят жестокое обращение с детьми, избиения, самоубийства? Почему это происходит не на виллах Целендорфа или Далема, а в районах Моабита, Веддинга, Кройцберга? Только потому, что в Целендорфе и Далеме живут более утонченные, более лучшие и приличные люди?

Это происходит не оттого, что большинство женщин-рабочих внешне соответствуют своему возрасту, а фрау Крессманн-Чах, эдакая бойкая предпринимательница, ухоженная и моложавая, занимается своими сомнительными делишками. Сколько сил фрау Буш потратила на то, чтобы люди услышали о ее ужасном положении! В ее письмах отчетливо проявилось то, что ХДС и СДПГ – одна и та же шайка. Народ должен выбирать между чумой и холерой. Это и есть пропагандируемый свободно-демократический порядок?! «Наши доходы при сегодняшних ценах достаточно велики, чтобы не умереть с голода, но слишком малы, чтобы быть сытым. Может быть, вы думаете, что рабочий должен только работать, есть, пить и оплачивать аренду?» – спрашивает фрау Буш у партии. В самом деле, это выглядит так: чем больше у рабочего забот, тем реже к нему приходят в голову «глупые» мысли – в этом правы все партии.

Дело в том, что самый большой страх для власть имущих – это когда народ начинает защищаться, бороться за свои права. Тот, у кого есть деньги, имеет власть, а тот, кто имеет власть, имеет права и будет защищаться от того, чтобы эти права отдать. Поэтому вы вынуждены сопротивляться. Начало положено: дикие забастовки, гражданские инициативы, борьба против строительства атомной станции в Виле. Формы сопротивления бывают порой не совсем однозначные. Например, праздновать болезни <пассивная форма сопротивления на рабочих местах. – прим. ред.> на предприятии, ну или еще веселей. Жители одного дома в Темпельхофе защищались так: на головы полицейских, которые что-то вынюхивали вокруг их дома, вылили кипяток. “Виновный» так и не был найден.

Свою борьбу мы понимаем как часть всеобщего сопротивления, Городской партизан – это значит фантазия и сила действия. Способности, которые есть в народе, нас радуют. Это означает, что мы не рубим с плеча вокруг себя, а реалистично оцениваем наши возможности, чтобы затем действовать. Мы учимся на практике. Только поэтому операция по похищению Лоренца была проведена превосходно.

Мы не фантомы и не патологически больные гении, как вам пытаются запудрить мозги партии, пресса, полиция, чтобы замаскировать ваше жалкое положение! Мы поняли: если чего-то хочешь достичь, то нужно организовываться, держаться вместе. Если ты один, то многого не сделаешь. Нужно только оглянуться вокруг – людей, которые думают так же, как ты, и хотят что-то изменить тысячи! Нужно вместе начинать, учиться на своих ошибках, не падать духом, даже если всё порой выглядит бесперспективным. Государство и полиция не всесильны даже в Берлине, самом полицейском городе мира».

Это воззвание мы сделали на ротапринте в Штеглице, тираж 30 000 экземпляров. В сноске мы написали, что тираж 50 000, но из-за нехватки времени не смогли столько изготовить. 30 000 листовок распространили за полчаса. Это было 26 марта 1975 года. План был такой: несколько пакетов, в каждом по 250 штук – на одну улицу. Был охвачен весь город. Пакеты передавались другим группам, а те передавали их дальше. Тираж надо было разбросать между половиной восьмого и восемью вечера, так как в восемь часов большинство домов в Берлине закрывалось. Период распространения мы ограничили половиной часа, чтобы исключить ненужную угрозу. Если кто-то найдет листовку и позвонит в полицию, та могла прибыть через двадцать минут. Всего у нас было задействовано 120 человек.

– И всех двадцать человек вы предупредили о том, что нечто подобное может произойти, и никто не предал?

Райндерс/Фрич: Да. В конце концов, как мне рассказал один товарищ, у них были кое-какие вещи, которые могли сгореть до того, как буйволы ворвались в Рауххаус(14). С распространением листовок была одна старая история – так называемая система снежного кома. Ты говоришь с пятью-шестью товарищами, которым доверяешь, а те уже дальше разговаривают со своими доверенными. После истории с Дренкманом уже была акция по распространению листовок. Для людей всё тогда было гораздо жестче, до этого и после этого по данному поводу были жаркие споры. Некоторые не принимали участия в распространении листовок, поскольку были не согласны с этой акцией, а другие не хотели, так как страх был всё-таки большой.

После похищения Лоренца акция с распространением листовок была для буйволов бóльшим шоком, чем само похищение. Они поверили в то, что было распространено 50 000 листовок. Они, конечно, просчитали, что в распространении листовок участвовало гораздо больше, чем шесть человек, если за короткий промежуток времени листовки вплыли по всему городу.

– Сколько страниц было в листовке «Похищение: наша оценка»?

Райндерс/Фрич: Десять страниц.

– А что вы делали, когда распространялись листовки? Райндерс/Фрич: Мы тоже распространяли их. Мы были в

Веддинге за «Путте», так как в этом районе буйволы усилили патрули. Мы бросали листовки в почтовые ящики, телефонные будки, на станциях метро – тогда видеокамер еще не было. Когда мы ушли, прибыли первые экипажи полиции.

– Пресса из-за этого опять на вас напала.

– Райндерс/Фрич: Да. Напала из-за способа распространения, из-за содержания листовки: массовые увольнения в DTW и в Loewe-Opta (радиозавод в Германии. – Б. Е.), запланированное повышение цен в общественном транспорте. Ну, и потом еще Клинбайль принял сторону ХДС. Мы рассчитывали на то, что пресса будет молчать, но было не так. Получился такой скандал, что многие после этого сами хотели прочитать наши листовки. Потом вышло разъяснение. Повышение цен на проезд в общественном транспорте отодвигается на полгода, массовые увольнения запрещены. Политически это был крупный успех – мы встретили это с воодушевлением. Хотя буйволы всё еще продолжали преследование на улицах. На это мы ответили выпуском газет в юмористическом стиле.

Во всяком случае, всё шло хорошо, и мы освободили подвал. Мы всё там оборвали, запихали в мусорные мешки и разбросали их по городу.

– А что было там?

Райндерс/Фрич: Главным образом пенопласт, минеральная вата и сетка-рабица. Было сложно избавиться от всего этого дерьма сразу, как мы планировали. Один раз мы закидывали мешок в мусорный ящик, а тут рядом из близстоящего дома на нас заорала женщина: «Эй, не забивайте наши мусорные бачки!». Остатки мы раскидали по разным мусорным бачкам.

«Шпигель» писал: «Молодые люди разгрузили 21 пластиковый пакет около высотного дома в Мариенфельде. Желтые обои, коричневые клейкие ленты, сетку-рабицу и красный материал для штор». Это был удар в литавры. В этой местности жил политик, член ХДС Рубин(16), которого самого похищали в начале 70-х годов.

Но тут уже все были во всеоружии. Некоторые левые уже тогда считали, что акция похищения была предпринята с той целью, чтобы помочь ХДС победить на выборах. «Ага, – закричали они, – это они сами и организовали!»

А правые подумали, что это был специально наш замысел – все улики свалить перед домом функционера ХДС, чтобы направить след в его направлении. В связи с этим у буйволов было до фига работы. Они должны были исследовать каждый кусок скотча на предмет извлечения отпечатков пальцев. То есть они были вынуждены всё выгребать.

Содержимое всех этих мешков они разбросали в пяти гаражах, надеясь, что им удастся создать мозаику события. Через несколько недель они отказались от этого. Затем они пытались вычислить, какого размера было помещение. Лоренц же мог им рассказать, на каком расстоянии он мог ходить. Потом они комбинировали, какая толщина изоляции была на стенах. Буйволы тогда были в синей униформе и на протяжении долгого времени ездили пьяными. Тогда в округе даже гуляла шутка: двое на улице разговаривают, перед ними лежит пьяный полицейский: «О, посмотри-ка, они опять валяются из-за этих голубых мешков» (blau / голубой/ – на берлинском жаргоне означает «пьяный». – Б. Е.). Позднее они начали обыскивать сотни подвалов в городе, были также в нашем подвале, но ничего там не нашли. Через две недели они нашли грузовик, в котором мы увозили мусор. Мы в нём могли вывозить пенопласт.

По существу, их успех был крайне незначителен, так как было понятно: если на протяжении нескольких недель весь этот огромный аппарат роет землю и ничего не находит, то он слеп. Они нашли так много глупых улик, что мы хотели сами им позвонить, чтобы подкинуть побольше следов.

– Каково было отношение населения к этому?

Райндерс/Фрич: Точно сказать не можем, так как мы информацию получали из случайных рассказов, но в основном положительную, как после большого спортивного мероприятия. Через неделю мы улетели в Бейрут. Денег у нас было достаточно, поскольку дней за десять до похищения Лоренца мы «сделали» один банк. Мы предприняли различные маршруты, чтобы добраться до Бейрута. Двое отправились в путешествие в Италию и Грецию, двое – через Данию. И в разное время. Мы исходили из того, что в этой поездке нас особо не будут контролировать. В то время ехать через ФРГ с поддельными паспортами было слишком рискованно. Товарищи доставили нас к станции метро на Фридрихштрасе, мы им передали оружие, а там перешли в Восточный Берлин. Нам там без проблем поставили визовую печать, а оттуда мы на поезде поехали в Засниц. Договариваясь между собой, мы допустили ошибку в расчетах, так как снова встретились вместе на пароме в Копенгаген. У датчан контроль на границе не очень сильный. Буйволы, вероятно, не рассчитывали на наш такой отъезд. Оттуда мы разлетелись по разным направлениям.

Место встречи мы предварительно согласовали в Бейруте на пляже. Палестинцы посоветовали нам не заходить ни в одно кафе на набережной – это было любимым местом встреч работников тайных служб. Тот, кто сидит в кафе больше часа, является журналистом или сотрудником спецслужбы, что зачастую одно и то же.

– Вы не хотели встретиться с освобожденными товарищами?

– Райндерс/Фрич: Да, конечно, хотели. Для этого мы, собственно, и приехали в Ливан. Мы там провели небольшой ликбез, как заранее обговаривали. К встрече с товарищами мы хотели подойти осторожно. Не из-за западных спецслужб, а из-за израильских. Дело в том, что они были единственные, кто правильно предсказал, где приземлится самолет с освобожденными товарищами. К сожалению, встреча не состоялась: наши палестинские контактеры объяснили нам, что в тот период времени мы встретиться не можем, так как в Южный Йемен на встречу с ними спешило много людей – журналисты, сотрудники спецслужб, родственники. Затем через некоторое время должна была состояться встреча, но наши палестинские друзья очень вежливо объяснили, что нам из-за начавшейся гражданской войны надо как можно быстрее покинуть Ливан, поскольку они нам не гарантируют нашу безопасность.

Нам было неясно, как будут дальше развиваться события. Половина возвратилась в ФРГ. Остальные уехали в Дамаск (Сирию) и лишь позднее возвратились обратно.

– А что стало дальше с пятью освобожденными?

– Райндерс/Фрич: Все, кто был освобожден, продолжили борьбу дальше, Хотя и при других обстоятельствах. Рольф Хайслер был арестован в 1979 году во Франкфурт-Заксенхаузене. При аресте он получил выстрел в голову. Остался в живых только потому, что вовремя заметил, что что-то происходит, и в тот момент держал перед головой портфель с газетами. От этого пуля изменила направление полета.

Перед этим жертвами смертельного преследования пали Элизабет фон Дик и Вили Петер Штоль. К тому времени Рольф был в RAF, куда он перешел по принципиальным соображениям. Сейчас он сидит в тюрьме в Баварии пожизненно. 21 июля 1974 года Рольф Поле был арестован в Адене. Из-за его экстрадиции в ФРГ из Греции была шумиха. Прошла демонстрация в его поддержку. Его греческий защитник по процессу об экстрадиции стал позднее министром юстиции. А судья первой инстанции, который отклонил экстрадицию Поля, стал позднее греческим президентом. Это тот самый судья, на которого ссылается фильм Коста Гарвас «Z». ФРГ оказала такое мощное давление на греческое правительство, что более высокая судебная инстанция дала согласие на экстрадицию Рольфа. Ему прибавили к приговору еще 3,5 года из-за греческих обстоятельств. В начале 80-х он вышел на свободу и сейчас живет в Адене.

Ина Зипман сначала вернулась в ФРГ, а в конце 1979 года уехала в Ливан. У нее была такая ситуация: с одной стороны, бороться как крыло освободительного движения так называемого «третьего мира», с другой стороны, не было никакой перспективы увидеть какие-либо изменения в ФРГ, где обстановка становилась всё шизофреничней. Поэтому она решила присоединиться к борьбе палестинцев. Насколько мне известно, она сражалась в рядах палестинской женской бригады и во время интервенции Израиля в 1982 году погибла. Израильтяне тогда после вторжения разрыли все могилы и нашли тело женщины-блондинки. Они объявили с уверенностью в 95 %, что это именно тело Ины.

В феврале 1979 года во время пика преследования RAF были арестованы Верена Беккер и Гюнтер Зоненберг. В них обоих стреляли при аресте. Позднее они были приговорены к многолетним срокам заключения. Верена была помилована в 1979 году. Вышла на свободу, сейчас живет в Берлине.

Габриэлла Крёхер-Тидеманн после перестрелки в декабре 1976 года была схвачена вместе с Христианом Мёллером на швейцарской границе. Она была приговорена к 13 годам тюрьмы за попытку убийства в Швейцарии. Был длительный процесс по экстрадиции, так как ее наказание в ФРГ оставалось открытым и поскольку тогда еще шел процесс по нападению на конференцию ОПЕК в 1975 году. В 1989 году ее доставиливФРГ.НапроцессепоОПЕКонарешительнодистанцировалась от вооруженной борьбы, сказала, что всё было не так. После этого ее выпустили. Сейчас она тяжело больна, живет в ФРГ.

– То есть в течение двадцати лет вы никого из тех, кого освободили, больше не видели?

Райндерс/Фрич: Только Верену Беккер – здесь, в Берлине.

Краткая история «Красных бригад» (1970–1980)

товарищ Ленский

Часть первая

О «Красных бригадах» и прочих вооружённых коммунистических организациях Италии и в нашей стране, и за рубежом написано и сказано немало лжи. Поразительно, но самое мощное городское партизанское движение Европы, на протяжении десятилетий находившееся под прицелом телекамер и полицейских винтовок, имевшее заграничные филиалы и сотрудничавшее с палестинским Сопротивлением, так и не получило объективного освещения и критической оценки. Честные и пронзительные мемуары, вроде тех, которые оставил после себя экс-«бригадист» Просперо Галлинари, и добросовестные исследования историков и публицистов, искренне пожелавших разобраться в вопросе, затерялись среди тонны низкокачественной журналистики, плаксивых раскаяний отступников и ренегатов вроде Альберто Франческини, сенсационных «разоблачений», конспирологического бреда и бульварной публицистики, нацеленных на дегуманизацию и криминализацию облика бойцов коммунистического подполья.

Отличилась в этом и советская пропаганда эпохи Брежнева, немало «поработавшая» над образом бойцов итальянской городской герильи. Похищение Альдо Моро в советской прессе было расценено как «драматическое событие, направленное на подрыв республиканского строя» («Правда», 17 марта 1978 г.), а акция «Красных бригад» оказалась «тщательно разработанным планом, к которому причастны силы международной реакции» (там же). На следующий день в «Известиях» заговорили о «варварском акте террористов» и «вылазке провокаторов», на всякий случай добавив, что генеральный секретарь ИКП тоже резко осудил преступление.

Вслед за ревизионистской советской прессой (и вторящей ей буржуазной западной) заслуженный «терроролог» В. В. Витюк в своём опусе «Под чужими знамёнами», не жалея цветастых эпитетов, говорит о «террористическом шабаше» (с. 29), «толпах разнузданных юнцов» (с. 40), «бандитских акциях» (там же), «кровавых буйствах» (с. 41), «левотеррористическом пожаре» (с. 42), «садистской комедии» (с. 91) [применительно к ликвидации лидера Христианско-демократической партии А. Моро]. Не отставал в тональности инвектив и его «единомышленник» Светозар Эфиров, признанный «специалист» по левому терроризму. Верно, что итальянское сопротивление не породило таких ярких лидеров, теоретиков и практиков городской герильи, как К. Маригелла или У. Майнхоф, имена которых прогремели по всему миру. Витюк не без злорадства вторит журналистам, что «Ренато Курчо – „исторический лидер» „Красных бригад“ – личность довольно бесцветная, и только пресса придала ему репутацию значительной фигуры» (с. 102). Сложным остаётся и вопрос отношения «бригадистов» к классической стратегии революционного марксизма, «кодифицированной» Третьим Интернационалом.

Конечно, пропагандистские материалы «бригадистов» содержат неоднократные заверения о приверженности ленинской и сталинской линии на пролетарскую революцию в эпоху империализма, о понимании своей борьбы в русле «революционного авангарда», который провозглашали «Красные бригады», а впоследствии и отделившиеся от них группы. Италия воспринималась ими как «слабое звено» империализма (для неё использовался акроним «SIM», «Stato Imperialista delle Multinazionali» – «империалистическое государство корпораций»).

В то же время, в идеологических истоках «бригадистов», их интеллектуальном «бэкграунде», круге чтения остаётся немало тёмных мест: скажем, среди активистов коммунистического подполья было немало верующих католиков. Верно и то, что движение, число активных участников которых насчитывало на пике своей активности десятки тысяч человек, бросивших вызов всей политической системе буржуазного государства, допустило ряд серьёзных ошибок и понесло неоправданно высокие, подчас невосполнимые потери. Однако отрицательный результат – тоже результат, и совершенно очевидно, что опыт людей, отчаянно боровшихся с капиталистической системой и успешно противостоявших поднимающим голову неофашистским группировкам, достоин свежего критического взгляда и самого внимательного изучения.

В тени растиражированных в буржуазной прессе лидеров радикальной коммунистической альтернативы, многие из которых ныне переродились в богемных фигур и беззубых «гражданских» активистов, остаются фигуры простых рабочих, пожертвовавших своим личным комфортом, свободой, а нередко и жизнью ради борьбы с буржуазным государством. И опыт участия в решительной и бескомпромиссной борьбе таких рабочих активистов, разочаровавшихся в беспомощных профсоюзных играх и двусмысленной политике «Коммунистической партии Италии», некогда одной из крупнейших и влиятельнейших политических сил в Европе, требует самого пристального внимания и серьёзного изучения. Наш очерк не преследует цели дать развёрнутую картину вооруженной борьбы итальянских леворадикалов – материалов по этой теме предостаточно (и на вполне доступных языках). Вместо этого мы обратимся к истокам движения, следуя вехам политической биографии одного из его виднейших представителей – Просперо Галлинари.

«Человек – социальное существо, которое живёт во взаимодействии с другими социальными существами. По этой причине я полагаю, что общественное бытие, имеющее политическое и культурное происхождение, классовая принадлежность являются основами, подноготной человека…»

Такими словами Просперо Галлинари, тяжело больной заключённый, ни в чём не раскаявшийся и так и не признавший буржуазное «правосудие», предварял свои воспоминания, вышедшие в свет в 2006 году, за шесть лет до своей смерти. Среди бойцов итальянского вооружённого коммунистического подполья, представленного в 1970-80-х годах целым спектром организаций – «Красными бригадами», «Первой линией», «Пролетарской автономией», «Вооружёнными пролетарскими ячейками» и другими группами – были самые разные люди с разным прошлым. Здесь хватало выходцев из консервативной мелкобуржуазной среды (Марио Моретти), образованной университетской молодёжи, как правило, студентов гуманитарных факультетов (выпускниками университета в Тренто были «исторические лидеры» «бригадистов» Ренато Курчо и Маргерита Кагол), но было здесь и немало радикализировавшихся профсоюзных активистов и простых промышленных рабочих севера Италии, что, кстати, не без досады признавали и их обличители. Неслучайно, что первая «атака», растянувшаяся почти на четыре года, была нацелена на «фабрику» – нервный узел и квинтэссенцию противоречий капиталистической экономики.

Марио Моретти, в юности устроившийся техником в итальянский филиал «Сименс» в Милане и завязавший тесные связи с профсоюзными деятелями, вспоминает своё промежуточное, подвешенное положение привилегированного звена в производственном процессе, не позволявшее ему, тем не менее, ассоциировать себя с интересами собственника. В первые годы существования (1970-74 годы) «Красные бригады» действовали в тени бурлящего рабочего движения североитальянских предприятий (Pirelli, SIT-Siemens, Sesto, Torino), где они имели некоторый, пусть и кратковременный, успех: коммунистически ориентированные рабочие, относясь к «бригадистам» с настороженной, сдержанной симпатией, спорили с их активистами, не соглашались с ними, однако не выдавали их и время от времени распространяли их «летучие» листовки (volatini), впервые появившиеся на предприятии SIT-Siemens в Милане. Неслучайно Моретти прямо заявляет, что «Красные Бригады по большей части происходят из фабричной среды». Можно также вспомнить и трагическую судьбу генуэзского рабочего Франческо Берарди, преданного в 1979 году профсоюзным активистом Гвидо Росса, который незамедлительно поплатился за это жизнью.

Большая группа будущих «бригадистов» происходила из коммунистической молодёжи традиционно левацкого городка Реджио-нель-Эмилия. Среди них наибольший интерес представляет опыт борьбы и политического становления Просперо Галлинари – представителя деклассированной молодёжи, выходца из среды сельского пролетариата.

Здесь надо сказать, что в итальянской деревне долгое время, вплоть до середины двадцатого века, сохранялись средневековые по своей сути аграрные отношения: на юге (в Сицилии, Апулии и Калабрии) господствовали латифундии, встречавшиеся также и в округе Рима, на севере же бытовала кабальная аренда и испольщина. Вплоть до 1948 года в деревне повсеместно встречались унизительные феодальные подношения «сеньорам»-арендодателям. Совсем юный Галлинари, родившийся в застойной аграрной провинции Реджио-Эмилии, очень болезненно ощутил понижение статуса его родителей-крестьян: будучи мелкими сельскими арендаторами, они перешли в категорию испольщиков – медзадров. Совсем рано он ощутил и социальные контрасты, разделявшие деревню. В юном возрасте Галлинари стал вести хозяйство, работая на земле… Несмотря на всё это, политическая жизнь итальянской провинции бурлила. Реджио-нель-Эмилия, провинциальная столица, традиционно считалась «красным» городом. Галлинари, очевидно, пользуясь понятийным аппаратом Антонио Грамши, одного из основателей Компартии Италии, говорит о настоящей культурной борьбе, которую развернули низовые организации КПИ против «христианских демократов», в которую непосредственно были вовлечены сельские и городские рабочие. В дело шли и такие нехитрые приёмы, как организация праздников и кинопоказов, в которых коммунисты буквально сражались за рабочих и крестьян и отбивали их у своих политических противников.

Ренато Курчо

Пожалуй, самым важным здесь было наличие определённой революционной традиции и богатого опыта борьбы – прямого наследия итальянского Сопротивления времён фашистского режима и нацистской оккупации. В этой традиции было воспитано множество будущих бойцов «Красных бригад» – выходцев из Реджио-Эмилии – сам Галлинари, Лауро Аццолини, Альберто Франческини, Роберто Оньибене, Тонино Пароли, Фабрицио Пелли.

Впоследствии «исторический лидер» «Красных бригад» Альберто Франческини, вступивший в «Федерацию юных коммунистов» в 15 лет, прямо утверждал, что борьба «бригатистов» была прямым продолжением партизанской борьбы Сопротивления. Без этой традиции в принципе невозможно понять невероятный размах леворадикальной борьбы в Италии, оставившей далеко позади громкие акции западногерманских левых.

Клич «Ag vol Lenin!» («Так хочет Ленин!»), раздававшийся на местных заводах ещё в 1920-х годах, прошёл жернова фашистского террора, с ликованием раздавался в кровавые месяцы 1943 года, когда казалось, что освобождение так близко, и был как никогда актуален в послевоенное время.

Победа в борьбе с фашистским режимом отнюдь не привела к смене общественно-политического и экономического строя. Сильны были право-консервативные круги. Ведущие позиции в промышленности по-прежнему принадлежали таким монополистам, как FIAT и «Монтекатини». В 1946 году к управлению автомобильной компанией FIAT вернулся Витторио Валлетта, отстранённый от правления в 1945 году за коллаборационизм и симпатии к фашистскому режиму. Следующим тревожным сигналом стало покушение на лидера КПИ Пальмиро Тольятти в 1948 году. Несмотря на вспыхнувшую волну гнева и возмущения, коммунисты и бывшие партизаны по-прежнему терпеливо ждали директив сверху, а партия, сверху донизу пропитанная духом соглашательства и реформизма, невозмутимо требовала «сохранять спокойствие», лицемерно предлагая разойтись по домам или вернуться к работе на буржуазных заводах.

Постепенно в среде промышленного и сельского пролетариата нарастало горькое ощущение преданного Сопротивления и растущее разочарование в прежних методах борьбы, которые, несмотря на относительно высокую дисциплинированность и организованность движения, не только не дали сколько-нибудь ощутимых политических результатов, но и обернулись прямыми репрессиями. Это привело к гибели многих активистов, увольнениям и многочисленным арестам рабочих. До переоценки личности П. Тольятти, его роли в сворачивании революционной линии КПИ, «двоедушия» и предательской позиции партии было ещё далеко: лишь спустя десятилетия члены «Красных бригад», уже находясь в заключении и подводя итоги своей десятилетней борьбы, не просто обвинят КПИ в ревизионизме, соглашательстве и череде компромиссов с праволиберальным режимом, но и объявят партию ни много ни мало «торговым посредником» между итальянской буржуазией и странами «социал-империализма» (так презрительно «бригадисты» отзывались о Восточном блоке). Тем не менее, новые веяния не заставили себя долго ждать уже в конце 1950-х и особенно в начале 1960-х годов. И для этого потребовалась смена поколений. Неслучайно Галлинари заявляет, что линия разлома в партии первоначально проходила между руководящими кадрами и молодыми активистами.

Важную роль в этом сыграла международная ситуация. Итальянские коммунистические силы того времени (не в пример нынешним!) даже в провинции благодаря органам печати чутко реагировали на изменения в мире. Ощущалось растущее разочарование в забюрократизированном СССР, с содроганием и живым интересом следили за размахом коммунистической, антиколониальной и антиимпериалистической борьбы на Кубе, в Конго, Анголе, Алжире.

В то же время, КПИ, опасаясь изоляции, позорно поддерживала более-менее дружеские отношения с Французской коммунистической партией, чья позиция по Алжиру была, по сути, чудовищным предательством декларируемых принципов интернационализма и поддержки антиимпериалистической борьбы колониальных народов.

Начиная с 1964 года, по воспоминаниям Галлинари, наблюдался растущий интерес к вооружённой борьбе в Индокитае, в первую очередь, во Вьетнаме, однажды уже победившем в тяжёлой и неравной войне с французским колониализмом. Ультраправый террор в Испании, Греции и США мобилизовал силы «Федерации юных коммунистов» Реджио в манифестациях против расизма и фашизма. И, самое важное, трагические события 1960-х годов, расширяя, обогащая горизонт стратегического мышления коммунистов, предлагали «ключ» к прочтению возможных сценариев развития ситуации у себя дома, на итальянской почве. Рос интерес к личностям Че Гевары, Малколма Икса. Интерес к освободительным и антиколониальным движениям среди бригатистов не угасал и в следующих десятилетиях: в будущем они внимательно изучали опыт тупамарос, иранских социалистов, бойцов эритрейского сопротивления. Большое впечатление на коммунистов оказало рождение качественного международного марксистского журнала «Monthly Review» в самом сердце империалистической реакции – в США. Наконец, раскол коммунистического мира во главе с его ключевыми игроками – СССР, Китаем и Кубой – стал уже свершившимся фактом и приучал, волей-неволей, мыслить самостоятельно, а не ждать директив от беспомощных партийных структур, которые заняли сдержанную и настороженную позицию по отношению к освободительным движениям в странах Третьего мира. Знаковым моментом стала смерть Пальмиро Тольятти в августе 1964 года. Лучио Коллетти, известный итальянский марксист, впоследствии перешедший на неолиберальные позиции, покинул партию в этом же году, признав, что в 1956-64 году и советский режим, и западные коммунистические партии, насквозь бюрократизированные и консервативные, оказались неспособными к перестройке и возврату к принципам революционного марксизма. В 1965 году китайские коммунисты в своей резолюции признали принципиальные расхождения с линией Пальмиро Тольятти. Галлинари признаётся, возможно, не без некоторого преувеличения, что эта резолюция стала, своего рода, «священным текстом», в котором его поколение искало ответы на животрепещущие вопросы революционной борьбы на самом Западе. Эти изменения проникали в среду коммунистов Реджио как через официальные партийные каналы, так и через те тревожные сведения о поднимающем голову фашизме и угрозе государственного переворота, которые в те месяцы распространялись и циркулировали по стране. Испания и Греция были слишком близко – не только в прямом, но и в переносном смысле. «Свист сабель» («rumore di sciabole») носился по стране. И это были не пустые слова. Ещё в 1960 кратковременно существовавший кабинет одиозного политика Фернандо Тамброни, отличившегося авторитарными и фашистскими тенденциями и открыто поставившего на неофашистское «Итальянское социальное движение» (ИСД), предпринял ряд кровавых мер против манифестантов-коммунистов, протестовавших против проведения съезда ИСД в Генуе. В июле того же года в Реджио-Эмилии были убиты пятеро манифестантов. Всё это оставило неизгладимое впечатление как на бывших партизанах Сопротивления, так и на молодом поколении. Более того, немало активистов были поражены выжидательной и трусливой политикой КПИ. В 1962 году события повторились в Турине: на пьяцца Статуто итогом забастовки промышленных рабочих стали ожесточённые столкновения с полицией. Как и следовало ожидать, и в этот раз КПИ и СПИ осудили насилие, возложив вину на неких «провокаторов», внедрившихся в рабочую среду. 9 октября 1963 года стачка строительных рабочих переросла в ожесточённые столкновения с десятками пострадавших и арестованных. 33 рабочих были осуждены на два года тюрьмы. В следующем году в Баттипалье (пров. Салерно, юж. Италия) сельскохозяйственные рабочие и крестьяне, обвинённые в захвате земли, были жестоко разогнаны полицией. Наконец, в 1967 году стали известны планы государственного переворота, готовившегося в 1964 году президентом Антонио Сеньи в сотрудничестве с командующим карабинерами Джованни де Лоренцо, итальянскими и американскими спецслужбами, связанными с так называемой операцией «Гладио». Раскалывалась и сама КПИ. В 1965-66 годах наблюдался выраженный разлад между «левым крылом» во главе с Пьетро Инграо, ставшим впоследствии непримиримым критиком советского «реального социализма» и половинчатого реформизма КПИ, и «правым» крылом, в котором выделялся «исторический лидер» КПИ Джорджио Амендола. На XI партийном конгрессе 1966 года предсказуемо победила правоцентристская линия. Но всё это проходило в тени высоких столичных кабинетов. В глубоко провинциальном Реджио борьба протекала иначе. Галлинари в этой связи вспоминает показательный случай. 15 октября 1967 года, вскоре после гибели легендарного Эрнесто Гевары, он решил проявить солидарность: вывесив на балконе своей партийной секции все найденные на складах знамёна, в том числе флаги КПИ и ФМИК, он запустил на проигрывателе революционные песни. Доверив ключи своему сослуживцу, взяв с него обещание сменить пластинки, Просперо вернулся к работе. Как и следовало ожидать, местный партийный секретарь взбесился и повелел снять все флаги, вдобавок заявив, что не ему, Галлинари, решать, за кого борется и по кому скорбит партия. Ведь Че Гевара, даром что признанный коммунист, был ещё и троцкистом (!) и авантюристом. И никакие споры тут не помогли: он-то ведь секретарь, а Галлинари всё ещё мальчишка.

Всё это толкало к партийным и внепартийным дебатам, самостоятельному чтению и напряжённой и непрерывной уличной борьбе, не прекращавшейся ни днём, ни ночью. Вспоминая эти годы, Галлинари признаётся, что не раз засыпал со своими первыми книгами, зачитанными до дыр, – с «Манифестом…» К. Маркса, «Железной пятой» Дж. Лондона, «Матерью» Горького, которые, по его собственным словам, так же вписаны в традицию итальянского Сопротивления, как и «Монте-Роза спустилась в Милан» Пьетро Секкьи. Частная жизнь юного Просперо проходила в тесном общении с соратниками по борьбе – нередко более старшего возраста, чем он сам, студентами и рабочими. Юный Галлинари, трудившийся по семь дней в неделю, стеснялся своих натруженых, мозолистых рук, своей юношеской полноты, был робок с женщинами и вынужден был ежедневно противостоять уродливому социальному расизму, естественному для косной провинциальной среды, где нередко можно было услышать наказы матерей, увещевавших своих дочерей ни в коем случае «…en spusar mai un cuntadein!» («никогда не выходить замуж за крестьянина»). В семнадцать лет он был горд считать себя «крестьянином-коммунистом». Оказавшись в среде студентов профессионального училища, внимающих его идеям, он чувствовал, как его борьба, труд и ограниченный, но реальный политический опыт представляли значимость для этих молодых людей. Раскол между старыми и молодыми членами партии постепенно переставал ощущаться как простой поколенческий разрыв – ведь речь шла о серьёзных политических разногласиях. С момента конфликта с партийным секретарём это стало, наконец, ясно и самому Галлинари. КПИ, жившая прошлым днём, мифом о Сопротивлении, в повседневной борьбе, по его словам, шла по пути бесконечных уступок и компромиссов. А в ушах Галлинари в то же время раздавались слова Че: «десять, сто, тысяча Вьетнамов!». Через Реджио той же осенью 1967 года прошёл «марш мира» против североамериканской агрессии во Вьетнаме, который впервые включил в себя представителей «непарламентских» левых – геваристов и троцкистов из Четвёртого Интернационала. Галлинари вовлекается в пропагандистскую работу, проделывая 30–40 километров в день, чтобы выступать на фабричных советах, школьных ассамблеях, в театрах. В то же время официальная повестка КПИ и «Федерации юных коммунистов», призывавшая к совместным (с демохристианами) и подчёркнуто «мирным» акциям протеста против политики США в Индокитае, с одними лишь зажжёнными свечами и без флагов и символики, начинала откровенно раздражать активистов. В конце концов, случился открытый конфликт, граничащий с провокацией. В поездке за город, на холмы, куда юные активисты отправились в конце лета, распевая революционные песни, почти на вершине горы Кусна молодые коммунисты столкнулись с непредвиденным препятствием: дорогу им преградило стадо, ведомое двумя пастухами. Галлинари с товарищами задался резонным вопросом, что делало стадо на горе, где почти не растёт трава, и бедным животным приходилось обгладывать скудные ростки и коренья? Но самым поразительным было другое: в одном из «пастухов» без труда узнали активиста КПИ из Реджио. Несмотря на испорченный отдых, молодые люди не подали вида, но сомнений теперь не оставалось: партийные функционеры всерьёз взялись за молодёжь, готовясь чинить низовой, не подконтрольной партии деятельности самые мелочные препятствия.

Но это в Реджио. А в стране в это время начались захваты университетов – сначала в Тренто, «кузнице» леворадикальной молодёжи, затем в Пизе, а после, зимой 1967-68 годов – и в других учебных центрах. Симптоматичными стали заголовки в духе «В Италии как во Вьетнаме», – так была озаглавлена глава в работе известного леворадикального издателя и публициста Джанджакомо Фельтринелли, посвящённой опасности государственного переворота в Италии. Ренато Курчо, будущий лидер «бригадистов», цитирует бразильского революционера Марсело ди Андради, воспринимавшего лабиринты городского асфальта как ближайшие джунгли для герильи, а вооружённую борьбу – как «магистральный путь борьбы классовой». Постепенно приходило осознание того, что прежние методы борьбы с необходимостью должны быть пересмотрены; всё чаще раздавались голоса в пользу военно-политической альтернативы. Как и по всей Европе, 1968-й год был ознаменован всплеском рабочего и студенческого движения. Самое важное, что на трибунах и площадках, у микрофонов была налажена связь, диалог рабочих и студентов. Бастовали рабочие туринского FIAT, студенты захватывали университеты и переходили к решительным действиям. 1 марта 1968 года на Валле Джулия в Риме случилось настоящая битва между полицией и университетской молодёжью: сотни пострадавших (включая 148 полицейских и 478 студентов), четырёх арестованных и 228 задержанных, восемь сгоревших полицейских машин… Прогремевший по всему миру «68-й год» пришёл в Реджио только в следующем, 1969-м, в год грандиозной профсоюзной мобилизации промышленных рабочих, когда на весь мир прогремели события «жаркой осени». В феврале 1969 года планировался визит Никсона и ожидаемо обострились антиамериканские настроения. Повсеместно звучали характерные лозунги: «Вон Италию из НАТО, вон НАТО из Италии!». Ощущались эти настроения и в Эмилии-Романье, ведь относительно недалеко, в местечке Мирамаре близ Римини, находилась американская военная база. Именно Мирамаре избрали местом своей манифестации коммунисты. Сюда съехалась молодёжь из Тренто, Пизы, Милана, Турина, Рима. Всем им было, что сказать американцам: Вьетнам, события в Латинской Америке, от контрреволюционной высадки в Заливе Свиней до убийства Че Гевары, ожесточали коммунистических активистов и толкали их к решительным действиям. Потасовки и столкновения с полицией были незамедлительно расценены местными представителями КПИ как результат деятельности провокаторов, что сильно разозлило манифестантов, схлестнувшихся с партийными функционерами. Попытки наладить диалог ни к чему не приводили. Новое поколение, вдохновлявшееся Че Геварой и Мао, и косные партийные функционеры говорили на разных языках и совершенно не слышали друг друга. Невнятные слова партийных бюрократов об «итальянском пути» к социализму больше никого не устраивали. Теракт в Милане на Пьяцца Фонтана 12 декабря 1969 года, унёсший жизни семнадцати человек, в котором полицейские власти незамедлительно обвинили «анархоидов», стал точкой невозврата. Спустя 25 лет сомнений у коммунистической молодёжи больше не оставалось. Больше никаких иллюзий по поводу природы этого буржуазно-полицейского государства. Причём прояснилось в голове не только у коммунистов: даже умеренные социалисты и либеральные демократы всерьёз заговорили об угрозе фашистского путча на манер Греции. Оживлялись теоретические дискуссии, заново были открыты и прочитаны Люксембург, Троцкий, Лукач, восхищались Че Геварой и китайской «культурной революцией». Массово появлялись летучие листовки, газеты левой ориентации, которые нередко, как это обычно бывает, ограничивались 1–2 номерами. На левом фланге стихийно зарождаются многочисленные объединения «внепарламентской левой»: «Борьба продолжается», «Рабочая власть», «Служить народу», «Манифест», «Рабочий авангард», «Пролетарская левая» и т. д. Среди этих леворадикальных объединений был и прямой предшественник «Красных бригад» – миланский «Городской политический коллектив» (Collettivo Politico Metropolitano, ГПК), первым (в августе 1970 года) объявивший о переходе к вооружённой борьбе. И неслучайно, что именно в Реджио-Эмилии в том же месяце восемьдесят делегатов «Пролетарской левой» и ГПК объединяются для обсуждения и координирования действий в рамках новой стратегии.

В первых же месяцах 1969 года группа единомышленников (в их числе и Галлинари) находит пристанище (т. н. «Аппартаменто») на верхнем этаже одного из домов Реджио на улице Сан Пьетро, неподалёку от центрального комитета местной партийной организации. Здесь, в свободной обстановке, хотя и бессистемно, активно изучались Мао, Фанон и Че, бурно обсуждались насущные политические вопросы, читались новые, доселе незнакомые коммунистической молодёжи вещи, скажем, знаменитые «Красные тетради», выпускавшиеся в 1961-66 гг. Раньеро Панциери, известным теоретиком «операизма», а также тексты другого знаменитого операиста – Марио Тронти. Переосмысливались события недавнего прошлого, до того известные будущим бригадистам лишь в пересказах официозных партийных газет «Унита» и «Ринашита». От фрустрации и бессильной злобы через вдумчивый анализ действительности молодые активисты приходили к формированию собственной, самостоятельной позиции, новой политической идентичности и новой коммунистической стратегии. Здесь, в «Аппартаменто» в Реджио, пересекались пути молодёжи из «Федерации юных коммунистов», социалистических организаций, анархистов и католиков из «One Way», близких к латиноамериканской «теологии освобождения». И в то же время для многих посещение этого чердака становилось точкой невозврата: они попросту исключались из партии. Но далеко не всех этот факт по-настоящему расстраивал. Так рождается «Рабоче-студенческий политический коллектив». До вооружённой политики остаются считанные месяцы. Для юного Просперо Галлинари и его единомышленников и соратников настоящая борьба только начинается.

Часть вторая

«Красные Бригады» возникают на фоне тяжёлого двухгодичного периода 1968-69 гг., отметившегося обострением рабочей и студенческой борьбы в Италии. В Милане, наряду с историческими группами «новой левой», рождаются «Совместные Комитеты» (Comitati Unitari) и «Автономные Коллективы» (Collettivi Autonomi), действующие вне традиционного парламентарского поля и синдикальных организаций.

Координация многих из этих формаций, осенью 1969 года приводит к рождению единого «Городского Политического Коллектива» (Collettivo Politico Metropolitano – CPM), который объединяет рабочих и техников двух заводов: «Sit Siemens» и «Pirelli» (наиболее ярким персонажем из этой среды являлся слесарь Марио Моретти). Вскоре к CPM присоединяются студенческие сектора: не только выходцы из рабочего класса, но и дети т. н. «мелкой буржуазии» и «среднего класса».

Два основных радикальных течения внутри CPM, – которые позже дадут начало вооружённой борьбе, – происходят из Университета Тренто (Курчо, Кагол, Семерия) и из Реджио Эмили (Франческини, Галлинари, Оньибене, Пароли, Пели). Эти последние представляют собой группу, покинувшую FGCI, молодёжный сектор Коммунистической Партии Италии.

Всех этих активистов CPM, – так называемое «историческое ядро Красных Бригад», – идеологически объединял марксизм-ленинизм в версии Третьего Интернационала, разбавленный маоистским анализом. Впоследствии, именно это расхождение между маоизмом и «чистым и твёрдым» марксизмом-ленинизмом в начале 80-х приведёт к фатальному расколу в рядах BR.

Однако в то же время множество членов CPM происходили из католического лагеря. Особенно это касается выходцев из Университета Тренто, в котором в конце 60-х получила развитие идея «теологии освобождения», синтезирующая христианство и революцию, и относившая построение Царства Божьего на земле в область марксистско-ленинской теории. Именно к этой среде относились Ренато Курчо его жена Маргарита Кагол.

В 1970 году часть товарищей CPM даст жизнь новой группе «Пролетарская Левая» (Sinistra Proletaria). Имена она сформулировала некоторые теоретические положения, которые позднее лягут в основу идеологической платформы «Красных Бригад»: американская оккупация Италии, экономический империализм, чьими проводниками являются транснациональные корпорации, невозможность изменения ситуации мирным, легальным путём.

После теракта на Пьяцца Фонтана в Милане (12 декабря 1969 года), который большая часть левого движения интерпретирует как начало откровенного государственного терроризма для подавления оппозиции, происходит переосмысление методологии: во многих внепарламентских секторах идея использования вооружённого насилия в рабочей и студенческой борьбе в качестве ответа на терроризм государства, находит энергичный отклик.

Дискуссия находит своё отражение и в «Пролетарской Левой»: с одной стороны, начинается выпуск собственного журнала «Новое Сопротивление», а с другой – на миланском заводе «Pirelli» формируется первая «Красная Бригада» (ноябрь 1970).

Полное принятие концепции вооружённой борьбы происходит осенью 1970 года на встрече в Кьявари, Лигурия. В течение этого собрания формируется основа будущих «Красных Бригад». Но тогда речь ещё идёт только о вооружённой пропаганде: с насильственными, но не кровавыми демонстративными акциями (поджогами, краткосрочными похищениями, публичными унижениями и т. д.), посредством которых не только демонстрировалась сила и беспощадность организации («Ударь одного, чтобы научить сотни»), но должно было начаться формирование революционного сознания в массах.

Между ноябрём 1970 и маем 1972 года «Красные Бригады» возникают на фабриках (Pirelli, Sit-Siemens) и в некоторых кварталах Милана (Лорентеджио, Куатро Оджиаро).

Позиции этих первых «Красных Бригад» доводятся до общества с помощью листовок, оставляемых на местах осуществления акций вооружённой пропаганды, коротких документов и автоинтервью. Кроме того, в рамках содействия росту революционного сознания рабочих, большое распространение получила практика раздачи листовок, содержащих паспортные данные и адреса одиозных руководителей, а так же трудящихся, заподозренных в нечистоплотном «сотрудничестве» с администрацией, с призывами к осуществлению «пролетарской мести» в отношении оных.

Первая более-менее весомая акция «Красных Бригад» была осуществлена 25 января 1971 года: восемь зажигательных бомб размещены под аналогичным количеством автопоездов на полигоне для испытания автопокрышек завода «Pirelli» в муниципалитете Лаинате. Три автопоезда были полностью уничтожены в результате начавшегося пожара.

Первая же акцией BR, в которой целью стал человек, была проведена в Милане 3 марта 1972 года, когда инженер Идальго Маккиарини, руководитель завода «Sit-Siemens», был похищен прямо перед предприятием, сфотографирован с позорной табличкой на шее, а затем, в течение нескольких часов, подвергался суровому допросу, касающемуся процессов реструктуризации завода.

2 мая этого же года зафиксирована и первая крупная полицейская операция против «Красных Бригад». Однако большей части разыскиваемых активистов удаётся избежать арестов. С этого момента происходит добровольный переход только что родившейся организации из «полуподполья» в полное подполье.

В августе-сентябре 1972 года, принимая организационную модель уругвайских городских герильерос «Тупамарос», в Милане и Турине формируются две колонны, куда входит некоторое количество действующих в районах и на заводах бригад. Кроме того, в соответствии с той же моделью, проводится чёткая линия между «регулярными силами» (боевиками со значительным опытом, находящимся в абсолютном подполье) и «нерегулярными силами» (боевиками различного уровня, составляющих часть организации, но не находящихся на нелегальном положении).

В этот же момент налаживаются отношения с коллективами из Лоди и Эмилии Романьи.

Осенью 1973 года, в ходе встречи представителей колонн Милана и Турина, было принято решение сосредоточить работу в следующих секторах:

– сектор больших заводов;

– сектор борьбы с контрреволюцией;

– сектор логистики.

Тем временем, в Милане бригада завода «Sit-Siemens» даёт импульс к созданию «Рабочих Ячеек Вооружённого Сопротивления» (Nuclei Operai di Resistenza Armata – NORA), обладавших некоторой собственной оперативной независимостью.

NORA, действовавшая со 2 мая 1972 по 28 января 1974 (первая и последняя акция) занимается в основном поджогами имущества фабричных фашистов (как правило, их легковых автомобилей) и нападениями с применением «коктейлей Молотова» на полицейские участки.

В Турине, в довольно короткие сроки, «Красные Бригады» завоёвывают позиции на всех местных крупных заводах (FIAT, Pininfarina, Bertone, Singer). Реорганизация осени-зимы даёт возможность наконец осуществить ранее запланированное похищение руководителя кадрового отдела фабрики FIAT Этторе Америо (10–18 декабря 1973).

В феврале-марте 1974 года происходит первый качественный скачок: совместное размышление двух колонн над результатами рабочей борьбы на заводе FIAT, приводит к стратегическому решению дать новое дыхание организации, направив её деятельность напрямую против политических институтов и Государства. Фаза вооружённой пропаганды закончена. Начинается атака в центр государственной системы.

В связи с необходимостью координации секторов на национальном уровне, учреждены два Фронта: «Фронт больших фабрик» и «Фронт борьбы с контрреволюцией».

Первой акцией, непосредственно направленной против Государства, становится похищение 18 апреля 1974 года в Генуе магистрата Марио Сосси, бывшего председателя суда по делу о группе «XXII Ottobre». В этот же самый день Сосси предстал перед «Революционным Трибуналом» (составленным Франческини, Кагол и Пьетро Бартолацци), который приговорил его к «смертной казни». Эта акция является первой национальной операцией, спроектированной «Фронтом борьбы с контрреволюцией». После похищения «Красные Бригады» требуют освобождения из тюрем некоторых участников вооружённой генуэзской группы, однако 23 мая заложник будет выпущен безо всяких компенсаций.

Помимо листовок, в течение этой акции так же распространена брошюра «Против неоголлизма, атака в сердце Государства».

Между 1973 и 1974 годами, «Красные Бригады» расширяют свои организационные сети в нескольких регионах.

– укреплены отношения с работниками Судостроительных Верфей в Бреде и Нефтехимического комбината; в регионе создана третья колонна, колонна Венето;

– в Лигурии, за счёт некоторых рабочих сталелитейного завода «Italsider», после «Кампании Сосси» организовано первое ядро новой генуэзской колонны;

– в Марке тесные отношения налажены с товарищами «Вооружённых Пролетариев в Борьбе» (Proletari Armati in Lotta), некоторые из которых дадут жизнь Областному Комитету BR в Марке.

17 июня 1974 года в течение нападения на представительство фашистского «Итальянского Социального Движения» в Падуе на улице Цабарелла, убиты два человека: Джузеппе Маццола и Грациано Джиралуччи. «Красные Бригады» провели первую акцию со смертельным исходом, хотя убийство людей, по всей вероятности, не было запланировано.

Марио Моретти

Вооружённое ядро BR в Венето, ответственное за случившееся, объясняет инцидент практикой «воинственного антифашизма». «Красные Бригады», нехотя принимая ответственность за убийства на национальном уровне, тем не менее, утверждают, что главной целью вооружённой борьбы всё-таки является атака на Государство, а не воинственный антифашизм.

Летом 1974 года расширение BR, последовавшее за «Кампанией Сосси», приводит к решению об основании третьего Фронта – «Фронта Логистики», – предназначенного, помимо координации логистики каждой колонны, так же для разрешения проблем кадровых школ и финансирования.

В изданном летом документе «Некоторые вопросы организации» мы можем прочесть следующее:

«В истории происхождения нашей организации, имеется ядро товарищей, которые, сделав революционный выбор, завоевали в сражении неоспоримую роль авангарда… Сегодня, с ростом организации и её влияния … этого исторического ядра передовых товарищей явно недостаточно. Становится необходимым переосмысление и расширение рамок руководства организации. Поэтому, в ходе дискуссии, мы предлагаем товарищам сформировать революционный совет, который бы собирал и направлял в нужное русло всю энергию и потенциал, накопленный в революционных фронтах, колоннах и бригадах нерегулярных сил. Этот совет должен будет обладать максимальной властью в организации».

8 сентября 1974 года «Красные Бригады» получают первый серьёзный удар: благодаря инфильтрату, фальшивому монаху «Митра» (Сильвано Джиоротто), в руки карабинеров генерала Карло Альберто делля Кьеза попадают два главных лидера организации – Ренато Курчо и Альберто Франческини.

13 октября 1974 года на ферме Спиотта ди Арцелло, Аки (Алессандрия), происходит первое собрание Стратегического Руководства. На повестку дня поставлен вопрос пересмотра структуры в свете ареста двух лидеров.

Зимой 1974 в Венето Стратегическое Руководство собирается во второй раз. На этот раз решается проблема освобождения заключённых. Принято решение об организации штурма тюрьмы «Monferrato», который и проведён 18 февраля 1975 года, в результате чего Ренато Курчо выходит на свободу.

В марте 1975 восстановлены некоторые контакты, налаженные ранее с римскими товарищами, вышедшими из различных структур (Potere Operaio, марксисты-ленинисты). Дано начало строительству римской колонны.

15 мая 1975 года, в рамках борьбы с неоголлизмом, коммунальному советнику миланской Христианско-Демократической Партии Массимо де Каролису, комбатанты BR простреливают оба колена.

4 июня 1975 осуществляется первое похищение с целью самофинансирования: взят в заложники промышленник Валларино Ганчия. В течение расследования данного похищения, 5 июня карабинеры врываются на ферму Спиотта ди Арцелло. В течение начавшегося вооружённого столкновения погибает карабинер Джованни д Альфонсо и жена Ренато Курчо Маргарита «Мара» Кагол. Позднее Туринская колонна примет её имя.

Кратковременное политическое сближение «Красных Бригад» с «Вооружёнными Пролетарскими Ячейками» (Nuclei Armati Proletari) в течение 1975 года, приводит к проведению совместной кампании, воплощённой в двух атаках:

– против полицейских структур в нескольких городах 1 марта 1976;

– против штаб-квартиры окружной инспекции Службы Наказания в Милане 22 апреля 1976.

В листовках, распространенных во время данных акций, BR и NAP, выказывая взаимное уважение к политической и организационной автономии друг друга, тем не менее, указывают на возможность совместной вооружённой практики в формате единого сражающегося фронта.

Между 1974 и 1976 годами, в различных вооружённых столкновениях между полицией и бригадистами, теряют жизни трое сотрудников правоохранительных органов:

– сержант карабинеров Феличе Маритано, погибший в Робьяно ди Медилья (провинция Милан) 15 октября 1974;

– капрал полиции Антонио Ньедда, погибший в Понте ди Брента (провинция Падуя) 4 сентября 1975;

– заместитель комиссара полиции Франческо Кузано, погибший в Биелла (провинция Верчелли) 11 сентября 1976.

8 июня 1976 года в Генуе группа бригадисти расстреливает из автоматов генерального прокурора города Франческо Коко и двух его охранников (Антиоко Деяна и Джованни Сапонара). Во времена похищения Сосси, именно Коко наложил вето на освобождение заключённых группы «XXII Ottobre», отказавшись подписать необходимые приказы.

Сами «Красные Бригады» определили эту акцию, как «военную и политическую экзартикуляцию в скелете государства». Кроме того, операция приурочена к годовщине смерти Маргариты Кагол.

15 декабря во время визита к семье, комбатант миланской колонны Вальтер Алазия попадает в полицейскую ловушку. В начавшейся перестрелке Алазия погибает, но предварительно успевает убить двух унтер-офицеров: Серджио Баццега и Витторио Падовани. Вскоре после этого, именем Вальтера Алазии будет названа колонна Милана.

В течение 1976 года, после нового ареста Курчо и ряда других товарищей, организационная схема «Красных Бригад» претерпевает радикальные изменения, вызвавшие активные внутренние дебаты. Точнее, «Фронт больших фабрик» поглощён «Фронтом борьбы с контрреволюцией». Который, в свою очередь, будет разделён на различные сектора наступления. Учитывая так же рост левых заключённых, учреждён ещё один фронт – «Тюремный», – в задачи которого входит формирование в каждом исправительном учреждении бригад (т. н. «kampo»), обладавших жёсткой структурой и связями с другими тюрьмами, а так же непосредственно с центральной организацией.

Это преобразование можно смело назвать «вторым рождением Красных Бригад»: вся структура, все мероприятия организации перестроены для усиления «атаки в сердце Государства». «Милитаристское крыло» во главе с Марио Моретти, до этого пребывавшее в подавляющем меньшинстве, берёт бразды правления над организацией в свои руки. Провозглашая курс на создание настоящей подпольной партизанской армии, Моретти, считавший осуществление вооружённой пропаганды пустым делом, настаивает на исполнение акций в «военном стиле» против различных аппаратов Государства.

12 февраля 1977 года римская колонна исполняет свою первую акцию: умышленно ранен Валерио Траверси, руководитель Министерства Юстиции.

Похищение судовладельца Косты в Генуе (12 января – 3 апреля 1977) осуществлено исключительно с целью самофинансирования. До этого момента, за исключением похищения Валларино Ганчия, «Красные Бригады» добывали деньги только посредством ограблений банков. Выплаченный выкуп – полтора миллиарда лир, – позволил поддерживать на должном уровне финансовое положение организации на протяжении последующих нескольких лет.

28 апреля бригадисти убивают Фульвио Кроче, президента адвокатского совета Турина. Вследствие этого, местный Суд Присяжных приостанавливает рассмотрение дела первой группы «Красных Бригад».

В первых числах июня 77 BR проводят кампанию против журналистов, с целью «разоблачения контрреволюционной роли средств массовой информации». В ходе осуществления данной кампании были умышленно ранены:

– 1 июня 1977 Валерио Бруно, корреспондент «Il Secolo XIX»;

– 2 июня Индро Монтанелли, корреспондент «Il Gionale Nuovo»;

– 3 июня Эмилио Росси, корреспондент тележурнала «TG1».

Так же, 16 ноября в Турине расстрелян Карло Казаленьо, корреспондент ежедневной газеты «La Stampa». Распространённый после акции «Красными Бригадами» документ, гласит, что убийство являлось частью широких действий движений и революционных формаций Европы, осуществлённых в ответ на убийства в немецкой тюрьме «Штаммхайм» руководителей RAF Андреаса Баадера, Гудрун Энслин и Жана Карла Распе.

В ответ на введение в 1977 году новых репрессивных инициатив государства, включая и открытие специальных тюрем строго режима для политических заключённых, «Красные Бригады» проводят новую кампанию убийств:

– 14 февраля 1978 в Риме убит магистрат Риккардо Пальма, входивший в руководство управления институтов наказания;

– 11 апреля 78 в Турине убит охранник тюрьмы «Le Nuove» Лоренцо Котуньо;

– 20 апреля в Милане убит сержант охраны тюрьмы «S. Vittore» Франческо ди Катальдо.

10 марта 1978 бригадисти расстреливают сотрудника антитеррористического отдела полиции, сержанта Розарио Берарди, в ответ на возобновление Туринского процесса против первой группы «Красных Бригад».

16 марта BR в Риме похищают президента Христианско-Деомкратической Партии Альдо Моро, автора «исторического компромисса» и кандидата в руководители нового правительства, «открытого для Коммунистической Партии». Пятеро военнослужащих запаса, исполнявших функции охраны, будут убиты: Оресте Леонарди, Рафаэль Иоццино, Доменико Риччи, Джулио Ривера и Франческо Цицци.

Посредством данной акции BR собирались окончательно нарушить установившееся в стране политическое равновесие.

В течение 55 дней плена, Альдо Моро пишет различные письма, «Красные Бригады» требуют освобождения 13 политических заключённых, и распространяют 9 коммюнике и одну Резолюцию Стратегического Руководства.

Операция заканчивается 9 мая, когда труп Альдо Моро был обнаружен полицией в багажнике автомобиля, припаркованного на римской улице Каэтани.

21 июня в Генуе группа BR расстреливает сотрудника антитеррористического отдела полиции Антонио Эспозито. Эта акция совпадает с началом консилиума присяжных на Туринском процессе, который 23 числа выносит обвинительный вердикт в отношении первой группы BR.

Между октябрём и декабрём 1978 «Красные Бригады» продолжают свою кампанию против усиления государственных репрессий:

– 10 октября в Риме застрелен генеральный директор Департамента тюремной администрации Министерства Юстиции Джироламо Тартальоне;

– 15 октября в Турине были убиты полицейские агенты, осуществлявшие внешнюю охрану тюрьмы «Le Nuove» Сальваторе Ланца и Сальваторе Порчедду.

На протяжении всего 78 года присутствие BR на больших фабриках Турина, Милана, Генуи и Венето сопровождалось различными акциями против индустриальных руководителей и менеджеров. В течение этой кампании в Турине 28 сентября 1978 года был убит начальник производства завода FIAT Пьетро Коджиола. Смерть была непредумышленной – планировалось лишь ранить руководителя. Напротив, умышленное убийство Серджио Гори в Местре 19 января 1980 года станет последней акцией «Красных Бригад», вписанной в контекст рабочей борьбы.

В январе 1979 в Генуе был расстрелян деятель Всеобщей Итальянской Конфедерации Труда Гвидо Росса, считавшийся ответственным за арест рабочего сталелитейного завода «Italsider» Франческо Берарди в октябре прошлого года. В распространённом коммюнике, «Красные Бригады» вновь сообщают, что планировалось не убийство, а лишь ранение синдикального активиста (исполнитель намеренно нарушил приказ о стрельбе только по ногам). Смерть синдикального деятеля вызывает первые разногласия внутри организации.

В том же месяце BR покидают семеро боевиков римской колонны, среди которых Валерио Моруччи и Адриана Фаранда. Их позиции были сформулированы в документе «Прошлое, настоящее и будущее», выпущенном в феврале месяце. Позднее, все семеро присоединяться к «Революционному Коммунистическому Движению» (Movimento Comunista Rivoluzionario).

В первых месяцах 1979 года в Риме осуществлено две атаки против «Партии святош», Христианско-Демократической Партии:

– 29 марта расстрелян провинциальный советник ХДП Итало Скеттини;

– 3 мая совершено вооружённое нападение на представительство ХДП на площади Никозия. В результате штурма убиты два патрульных полицейских – Антонио Меа и Пьетро Оллану;

В течение лета «Красные Бригады» активно развивают работу на Сардинии, направленную не только на учреждение там новой колонны, но и на организацию побега из тюрьмы «Асинара» некоторых политических заключённых. Именно за счёт этой деятельности, в середине 1978 года на острове возникает «дочерняя» структура «Красных Бригад» – левая сепаратистская группа «вооружённой борьбы за коммунизм» «Barbagia Rossa».

В июле 79 заключённые бригадисти «Асинары» составляют и передают Исполнительному Комитету BR 130-страничный документ, в котором перечисляются политические тезисы, которые должны направлять деятельность организации после судьбоносного похищения и убийства Моро.

Это первый сигнал кризиса, который очень скоро разрушит монолитное единство структуры.

Исполнительный Комитет не разделяет тезисов заключённых, в результате чего в октябре месяце заключённые бригадисти пишут новое письмо с требованиями об отставке ИК.

Между июнем 1978 и весной 1980 года «Красные Бригады» проводили кампанию по борьбе с антитеррористическим отделом полиции, в ходе которой были убиты 12 сотрудников правопорядки и военнослужащих различного ранга:

– В Генуе: Антонио Эспозито (21-6-1978); Витторио Баттальини и Марио Тоска (21-11-1979); Антонио Касу и Эммануэль Туттобене (25-1-1980);

– В Риме: Антонио Вариско (15-7-1979); Микель Гранато (9-11-1979); Доменико Таверна (27-11-1979) и Мариано Ромити (7-12-1979);

– В Милане: Антонио Честари, Рокко Санторо и Микель Татулли (1/8 -1-1980).

2 октября 1979 года заключенные боевики «Красных Бригад» поднимают в специальной тюрьме «Асинара» мятеж. После ночного сражения, с использованием взрывчатки, самодельных ножей, оружия и длительных рукопашных боёв, несколько секций тюрьмы были приведены в негодность.

24 октября 1979 года в специальной тюрьме «Кунео» заканчивает жизнь самоубийством боевик BR Франческо Берарди, осужденный за убийство Гвидо Росса. Колонна Генуи принимает имя погибшего товарища.

21 февраля 1980 года в Турине задержан Патрицио Печи. Подробности его ареста до сих пор окутывает тайна. Вследствие его активного сотрудничества с силами правопорядка, в течение последующих месяцев по всей Италии арестованы сотни боевиков и сочувствующих «Красных Бригад».

28 марта, в течение штурма конспиративной квартиры на улице Фракия в Генуе, убиты бригадисти Аннамария Лудман, Лоренцо Бетасса, Риккардо Дура и Пьеро Панчиарелли.

В память о четырёх погибших товарищах, римская колонна берёт имя «XXVIII Marzo», а колонна в Венето – имя Аннамарии Лудман.

В ответ на аресты и смерти своих боевиков, «Красные Бригады» проводят в столице две акции против высших сотрудников магистратуры:

– 12 февраля 1980 года убит вице-президент Высшего совета магистратуры Витторио Бикелет;

– 18 марта застрелен кандидат на пост руководителя управления исправления и наказания Джироламо Минервини.

12 мая в Местре, во время международного собрания глав индустриальных государств, BR убивают руководителя DIGOS (отдел специальных операций) Альфредо Албанезе.

19 мая 1980, после убийства регионального эксперта Бюджетного Планирования, члена ХДП Пино Амато, происходит официальное рождение неаполитанской колонны «Красных Бригад».

5 августа в Риме происходит очередное собрание Стратегического Руководства. После обсуждения политических тезисов, выставленных заключёнными в июле 1979 года, миланская колонна «Вальтер Алазия» поддерживает требования об отставке Исполнительного Комитета. Основные пункты разногласий: игнорирование ИК рабочего вопроса и проблемы освобождения политических заключённых.

Несмотря на внутренние конфликты, Стратегическое Руководство, тем не менее, выпускает очередную стратегическую Резолюцию (октябрь 1980).

В дополнение ко внутренним склокам, «Красные Бригады» теряют авторитет среди работников туринского завода FIAT, после того, как в октябре-декабре бригадисти не удаётся ничем ответить на многочисленные жалобы трудящихся на руководство, уволившее около ста рабочих и планировавшее продолжить массовые сокращения штатов.

12 ноября колонна «Вальтер Алазия» без санкции руководства осуществляет собственную акцию – убийство индустриального руководителя Ренато Бриано, чем демонстрирует своё неприятие позиций Исполнительного Комитета. Последующие попытки сгладить разногласия не дадут никакого результата.

В декабре, в Брошюре № 10, Исполнительный Комитет официально провозглашает об исключении колонны «Вальтер Алазия» из организационной схемы «Красных Бригад».

12 декабря, похитив судью Джованни д Урсо, BR требуют у правительства полного закрытия специальной тюрьмы «Асинара», которая, после восстания 2 ноября 1979 года, содержала лишь небольшое количество политических заключённых.

Кампания за закрытие тюрьмы продолжается убийством в Риме 31 декабря Энрико Гальвалиджи – заведующего координацией тюремных мер безопасности, ответственного за жестокое подавление двухдневного мятежа в тюрьме Трани 29 декабря 1980.

Пленение судьи Джованни д’Урсо заканчивается 15 января 1981 года после закрытия специальной тюрьмы «Асинара» на Сардинии.

На этой акции заканчивается история «Красных Бригад» как монолитного вооружённого организма революции.

В апреле 1981 года противостояние различных внутренних тенденций и политических позиций, достигает кульминации. 4 числа в Милане арестован тот, кто силой своей личности продолжал ещё держать под единым контролем различные инстанции «Красных Бригад». Арестован бесспорный лидер организации Марио Моретти.

Самоуправство «Красных Бригад – Колонна Вальтер Алазия» (BR-WA), которая безо всяких санкций и уведомлений похищает главного инженера завода «Alfa-Romeo» Сандруччи, становится примером для неаполитанской колонны и «Тюремного Фронта», которые совместно проводят кампании «Чирилло» и «Печи», давая тем самым жизнь «Красным Бригадам – Партии Герильи» (Brigate Rosse – Partito della Guerriglia), которая будет действовать под руководством Джованни Сенцани.

Только похищение инженера Джузеппе Талерчио, руководителя Нефтехимического комбината в Местре (20 мая -5 июля 1981) проводится ещё под символом единых «Красных Бригад». Но затем, вследствие разногласий, возникших в ходе проведения данной операции, в октябре-ноябре из колонны Венето выходят некоторые комбатанты, формирующие колонну «2 августа» (BR – 2 Agosto).

В августе 81 по инициативе римской колонны сделана попытка сглаживания противоречий, взорвавших некогда единую структуру. Но попытка закончилась неудачей.

В октябре в Милане проходит очередное заседание Стратегического Руководства. На нём происходит обсуждение деталей будущей кампании против генерала армии США, заместителя начальника южно-европейского штаба сухопутных войск НАТО, Джеймса Ли Дозиера. Дабы избежать новых конфликтов, принимается решение изменить и символ организации: отныне структура переименовывается в «BR – Per la Costruzione del Partito Comunista Combattente» (Красные Бригады – За строительство сражающейся коммунистической партии). В ходе встречи так же избран новый руководитель остатков «Красных Бригад». Впервые лидером революционной структуры становится женщина – Барбара Бальцерани.

С этого момента, «Красные Бригады», как единая вооружённая формация, прекращают своё существование.

Действующая модель Ада: история «Красных бригад»

Павел Крусанов

При всем многообразии взглядов на глобальные перспективы миропорядка, западноевропейские страны традиционно считались образцом стабильности общественных отношений и долго казались неуязвимыми для такого эпидемического недуга, как масштабный леворадикальный террор, который то и дело накатывал волнами на периферию капиталистического мира. Однако представление о провиденциальной защищенности Старого Света от радикального безумия на деле ничуть себя не оправдало (что законно вызвало небольшой шок, как и всякое время от времени случающееся крушение иллюзий) – сытая Европа оказалась столь же уязвима для современных ультра, как и куда менее благополучный «третий мир». Социальное благополучие, если взглянуть беспристрастно, вообще не имеет отношения к проблеме экстремизма. То есть имеет, но опосредованное – в форме личной (и коллективной) мотивации изначальной готовности взять в руки оружие и пустить кровь существующему миропорядку. Во имя какой-нибудь теоретически предъявленной справедливости делать это куда сподручнее, нежели безо всякого внутреннего оправдания. К тому же появляется шанс найти сочувствие, а его, что ни говорите, требует всякое человеческое сердце.

Производством революционных идей и их воплощением, пока движение не становится массовым (если становится), занимаются, как известно, вовсе не низы общества, а наоборот – пусть и не самые сливки, но вполне благополучные в социальном плане граждане. Что ими в действительности движет и как это лечить? – вопрос, на который исчерпывающий ответ пока не найден.

Считается, что, в соответствии с довольно противоречивыми законами общественного развития, сочетание механизма государственного подавления и встречного террора, исходящего из недр подавляемого общества, в конечном итоге должно вести к расширению демократии, становлению правовых систем, распространению политических и гражданских свобод, а следовательно к снижению уровня и сужению пространства внутреннего государственного насилия. По этой схеме Европа и впрямь, как будто, уже должна была бы стать безмятежной, но не тут-то было…

К началу 70-х городская герилья в Латинской Америке несколько поутихла, но падающее знамя Маригеллы и «Тупамарос» с воодушевлением подхватила только что взорванная молодежной революцией Европа. Первой образцовой ультралевой группой здесь стала немецкая «Фракция Красной Армии». Затмить ее скандальную революционную славу смогли только «Красные бригады», на долгие двадцать лет ставшие воплощенным кошмаром для итальянских властей.

Надя Дездемона Льоче – одна из последних участниц Красных бригад. В 2002 году казнила неолиберального экономиста Марко Бьяджи, готовившего реформу трудового законодательства по заказу итальянского министерства труда.

Днем рождения «Красных бригад» («Brigate Rosse»)можно считать 20 октября 1970 года, когда в одном из леворадикальных листков появилось сообщение об учреждении новой «вооруженной партии». Идея создания «Красных бригад» принадлежала выпускнику Трентского университета Ренато Курчо, который в ноябре 1969 года на встрече представителей левых экстремистских движений выступил с докладом «Социальная борьба и ее организация в метрополиях». В то время как бунтующая молодежь заталкивала карабинерам в оружейные стволы ромашки и горланила антивоенные речевки, Курчо призвал присутствующих «перейти к вооруженной борьбе», дабы наконец-то раз и навсегда «освободиться от власти капитала». Кроме Ренато, в числе создателей «Красных бригад» были его жена Маргарита Кагол, тоже выпускница университета в Тренто, и адвокат Альберто Франческини.

Первая боевая операция была проведена бригадистами 28 ноября 1970 года – на заводе фирмы «Пирелли» они организовали серию взрывов. Прежде чем приступить к масштабной террористической деятельности «Красные бригады», учитывая неудачный опыт других экстремистских организаций (в частности, РАФ, главари которой были арестованы после первой же акции – поджога универмага во Франкфурте), в течение года копили боевые силы, отрабатывали организационную и управленческую структуры, налаживали систему конспирации. В частности, в «Учебнике бригадиста» красным подпольщикам, ведущим двойную жизнь, давались следующие рекомендации: «Квартира активиста ("Красных бригад» – П. К.) должна быть по-пролетарски скромной – ничего лишнего, и вместе с тем она должна быть хорошо обставленной и приличной (шторы, табличка с именем, коврик у входа). С хозяевами следует поддерживать хорошие отношения, с соседями быть любезным. После определенного часа не следует включать приемники и проигрыватели, следует возвращаться домой до полуночи. Не рекомендуется делать покупки и посещать кафе в собственном районе. Активист должен быть пунктуальным в отношении квартплаты, прилично одеваться, носить короткую стрижку, быть приветливым, не ввязываться ни в какие ссоры…» Иными словами, внешне бригадисты были образцовыми законопослушными обывателями, внутри которых, затаившись, сидел чужой.

В результате кропотливой подготовки действительно была создана «вооруженная партия» с иерархической структурой, позволявшей руководителям организации эффективно управлять деятельностью боевиков, не подвергаясь опасности разоблачения.

Первая проблема, которую решили «Красные бригады», почувствовав себя готовыми к широкомасштабным операциям, была проблема партийной кассы. С этой целью в декабре 1971 года боевики провели ряд экспроприаций – на 14 миллионов лир был ограблен банк «Сан-Просперо», потом на 2 миллиона лир – еще два банка, кроме того, бригадисты отняли 800 тысяч лир у посыльного магазина «Коин».

3 марта 1972 года «Красные бригады» похитили менеджера компании «Сименс» Идальго Маккьярини. Он был сфотографирован с плакатом на груди «Ударь одного, чтобы воспитать сотни!» и отпущен после 20 минут заключения в «пролетарской тюрьме».

Следующим был похищен заместитель главного прокурора Генуи Марио Сосси. В обмен на его свободу террористы потребовали освобождения 8 арестованных руководителей мелкой экстремистской группы «22 октября». В это время к «Красным бригадам» примкнул профессор Падуанского университета Антонио Негри – идеолог и лидер итальянских анархистов. Это ему принадлежат слова: «Всякий раз, когда я надеваю пассамонтану (лыжная шапка с прорезями для глаз и рта – П. К.), я тотчас ощущаю жар пролетарского сообщества… Результат меня не волнует: каждый акт разрушения и саботажа отзывается во мне как голос классовой общности. Возможный риск меня не тревожит, наоборот, я ощущаю лихорадочное возбуждение, как перед встречей с любовницей». В июне 1974 года бригадисты пошли наконец на первое убийство (иначе зачем было вооружать партию?) – застрелен прокурор Генуи Франческо Коко, препятствовавший обмену Сосси на заключенных террористов. Лиха беда начало – через десять дней боевики «Красных бригад» совершили налет на помещение неофашистов, где расстреляли двоих «чернорубашечников».

В сентябре 1974 года внедренный в «Красные бригады» агент итальянской контрразведки СИД Сильвано Джиротто выдал полиции Ренато Курчо, Альберто Франческини, Феррари Маурицио и еще нескольких руководителей бригадистов. У Джиротто была отличная «легенда» – он приехал из Латинской Америки как герой городской герильи. В «Красных бригадах» Джиротто получил кличку Брат-автомат, поскольку был отличным экспертом по оружию. Он также считался лучшим специалистом по боевой подготовке, вопросам конспирации и подделке документов. Именно уникальные знания, полученные в тренировочных лагерях итальянских спецслужб, а также ореол славы «заслуженного городского партизана» позволили ему глубоко проникнуть в структуру организации.

Однако через пять месяцев Курчо снова уже был на свободе. Побег из тюрьмы организовала его жена Маргарита Кагол, которая вскоре погибла в перестрелке с карабинерами, напавшими на след бригадистов, похитивших «короля шипучих вин» Валериано Ганчо.

Спустя год Ренато Курчо вновь оказался за решеткой, но для «Красных бригад» это уже не имело решающего значения – организация была структурно перестроена, и во главе ее встали новые люди (Бальцерани, Моретти, Дурро, Печи и др.). По словам раскаявшегося впоследствии Патрисио Печи, во главе организации стояло глубоко законспирированное «политическое руководство», большей частью находящееся за рубежом (обычная практика – так же вело себя «политическое руководство» народовольцев и эсеров). Террористическое подполье делилось на 5 региональных колонн: Рим, Милан, Турин, Генуя, Венеция. В свою очередь колонны были разбиты на бригады, численностью не более пяти человек каждая. Все бригады имели свои, неизвестные членам других ячеек, конспиративные квартиры и тайники с оружием и документами.

После 1975 года бригадисты перешли к тактике массового вооруженного насилия – убийствам и сознательным увечьям (боевики стреляли своим жертвам в коленные чашечки: «Пусть хромают, как вся их буржуазная власть!"). В 1976 году «Красные бригады» совершили 1198 террористических актов, в 1977–2128, в 1978–2375, в 1979–2150. В это время во главе организации встал Марио Моретти, создатель и руководитель римской колонны. Говорят, он был прирожденным лицедеем – участвуя в террористических акциях, он из раза в раз с помощью грима и париков менял внешность, имитировал разные голоса. Да что там – разыскивавшей его полиции даже не было известно, какого он роста! Это Моретти в конце 1977 года, накануне Туринского процесса по делу «отцов-основателей» «Красных бригад», объявил войну всем, кто только осмеливался выступить с осуждением террористических методов вообще и пытался клеймить его организацию в частности. Страх, вызванный волной убийств, был настолько велик, что суд не смог собрать необходимое по закону число присяжных. Процесс удалось возобновить только в марте 1978 года – подсудимые получили по 10–15 лет тюрьмы.

Моретти организовал и самую знаменитую акцию «Красных бригад» – похищение секретаря правящей Христианско-демократической партии Италии и бывшего премьер-министра страны Альдо Моро. В обмен на него террористы потребовали политического признания своей организации и освобождения заключенных лидеров «Красных бригад» во главе с Ренато Курчо. Правительство не пошло на переговоры. В сущности, едва ли не один к одному повторилась история с похищением рафовцами Мартина Шлейера. Альдо Моро писал письма, в которых просил руководство ХДС принять условия террористов: «Если вы не вмешаетесь немедленно, в историю Италии будет вписана леденящая душу страница! Моя кровь падет на вас, на партию, на страну!..» Правительство не реагировало.

На поиски Моро были брошены 180 тысяч полицейских. По своим масштабам операция была беспрецедентной – на дорогах постоянно останавливали и досматривали машины, проводились тотальные обыски в злачных местах, проверялись вокзалы и аэропорты. В расставленные сети попались сотни преступников, но ни один из них не имел отношения к делу Моро.

22 апреля 1978 года истек срок ультиматума, поставленного бригадистами итальянскому правительству. Ренато Курчо со товарищи по-прежнему находился в тюрьме. В редакции газет по-прежнему подбрасывались письма Альдо Моро, тон которых становился все более жалостливым. Правительство не реагировало.

30 апреля террористы позвонили жене Моро: «Мы требуем немедленного правительственного заявления с признанием нас политической организацией. Мы и так идем на уступки. Не вынуждайте нас приводить приговор в исполнение». Семья Моро обратилась в итальянские и международные организации с отчаянным призывом спасти мужа и отца. Ответа не последовало.

9 мая, на 55-й день после похищения, Альдо Моро вывели во двор и заставили залезть в багажник красного «рено». После этого Просперо Галлинари всадил в бывшего премьер-министра 11 пуль. Машину запарковали на улице Каэтани, где располагались штаб-квартиры ХДП и Итальянской компартии. Чуть позже в полицейский участок позвонил неизвестный и сказал, что в красном «рено» на улице Каэтани находится труп…

Из тюремной камеры Ренато Курчо сделал заявление: «Убийство Моро – это акт революционной справедливости, самый гуманный из всех, какие возможны в этом обществе, разделенном на классы».

Надо отметить, что, в сравнении с другими экстремистскими организациями того времени, «Красные бригады» отличались профессиональным подходом к подготовке и совершению терактов. Они тщательно разрабатывали каждую акцию – собирали подробную информацию, проводили репетиции, заботились о тыловом обеспечении, использовали новейшее вооружение и спецтехнику, – имели не только свою разведку, но и контрразведку, выявляющую провокаторов. Так, скажем, в операции по похищению Альдо Моро участвовали около 60 человек: 10 в атакующей группе, 8 водителей в автомобилях для отхода, отряд прикрытия из 10 человек и около 30 человек ожидали в различных тайных убежищах. Радиотелефон в автомобиле Моро стоял у бригадистов «на прослушке». Машины, использованные для похищения, были угнаны за месяц до акции. На одну из них установили полицейскую сирену, на другую – подлинный номерной знак дипломатического корпуса. Была подготовлена не только «пролетарская тюрьма» для Моро, но и госпиталь для террористов, которые могли пострадать в ходе операции.

Благодаря отменной организации дела «Красные бригады» до конца1979 года практически не знали провалов. Однако с 1980 года, после принятия закона о сотрудничестве с полицией, благодаря которому террористы могли рассчитывать на серьезное смягчение приговора, раскаявшиеся бригадисты стали давать сенсационные показания, что привело к серии массовых арестов как рядовых боевиков, так и членов руководства организации. К началу 1983 года под арестом находилось уже более тысячи активистов «Красных бригад», а еще 400 раскаялись, осознав, что практика террора слишком далеко ушла от провозглашенных целей. Одним из первых раскаявшихся стал Патрисио Печи, член руководства «Красных бригад».

В ответ на закон о сотрудничестве с полицией, бригадисты, в свою очередь, ужесточили борьбу с предателями. Еще бразильский левак Маригелла, теоретик и практик городской герильи, писал: «Физическое истребление предателей даже больше оправдано, нежели убийство врагов. Добиваясь торжества нашей истины, мы не имеем права испытывать сомнения». Из арсенала мафии «Красные бригады» взяли на вооружение жестокий обычай заталкивать в горло болтливых отступников битое стекло. У Патрисио Печи боевики вырезали всю семью. Предатель Карло Фьорони был повешен прежними соратниками на следующий день после выхода из тюрьмы.

И тем не менее после 1980 года деятельность «Красных бригад» неуклонно пошла на спад. В конце 1982 – начале 1983 года в Риме состоялся крупнейший после Туринского процесса суд над руководителями бригадистов, где расследовалось «дело Альдо Моро». Перед судом предстали 54 обвиняемых, еще 9, проходивших по делу, находились в розыске. Главные подсудимые получили максимум возможного и даже сверх того: Моретти был осужден пожизненно плюс еще 30 лет (в каком, интересно, виде он будет их отбывать, когда уйдет в объятия загробной зги?), Галлинари – пожизненно, Саваста – пожизненно плюс 30 лет.

1988 год стал последним годом, когда «Красные бригады» еще представляли для итальянских властей реальную опасность. В апреле в собственной квартире был убит сенатор от Христианско-демократической партии Роберто Руфилли – террорист проник в дом под видом водопроводчика. Готовилось покушение и на секретаря ХДП Чезаре де Мито, но полиция предотвратила его, арестовав 22 террориста. Находящиеся в глубоком идейном и организационном кризисе остатки «Красных бригад» провели в 90-е годы всего несколько мелкотравчатых терактов, не повлекших за собой ни одной человеческой жертвы. По сути, это была уже голая инерция – так курица с отрубленной головой еще способна некоторое время выделывать ногами петли, но нести яйца ей уже не суждено.

Кровавая эпоха «красных убийц» завершилась. Всего за 20 лет под знаменами «Красных бригад» стояло до 2 тысяч профессиональных революционеров и около 10 тысяч нерегулярных членов, игравших роль добровольных помощников. Организация имела годовой бюджет порядка 2-х миллиардов лир. Финансирование осуществлялось за счет экспроприаций, ливийской помощи и киднепинга. По некоторым данным, похищенные за 1972–1982 годы с целью выкупа 430 человек принесли организации 200 миллионов долларов. Бригадист получал ежемесячное пособие, которое доходило до 250 тысяч лир… Не слишком ли капиталистический подход к делу для провозвестников пролетарской революции?

"Красные бригады» убили несколько сотен «отборных свиней» и раздробили не одну сотню коленных чашечек, но ненавистный и в прямом смысле охромевший буржуазный строй не рухнул, а ведь казалось, «стоит только подать пример массам своей вооруженной борьбой с эксплуататорами», и в стране тут же разразится давно назревшая революция. Как бы не так. Закат «Красных бригад», как и вообще закат леворадикального движения по всему миру, вполне симптоматичен: глобальное противостояние идей больше не делит мир на два лагеря – коммунистическая модель на данном этапе потерпела безусловный крах.

Но остается вопрос: кто же они, те, кто изначально готов взять в руки оружие и пустить кровь существующему миропорядку? И что они будут делать теперь и впредь?

Чезаре Ломброзе еще в позапрошлом веке измерял линейкой головы преступников и в результате своих антропометрических исследований пришел к выводу, что убийцы, воры, насильники и иже с ними составляют особый уродливый человеческий тип, атавистический по самой своей сути. Однако даже он вынужден был признать, что политический преступник, напротив, характеризуется не только отсутствием «преступного типа», но обладает, как правило, внешней красотой. Возможно, в будущем наука выяснит истинную причину ненависти бригадистов к буржуазным коленным чашечкам, но пока следует признать, что тип террориста как таковой характеризуется лишь повышенной относительно какой-то довольно условной нормы агрессией. Однако то же самое можно сказать и про мелкого домашнего тирана, и про стерву в окошке жэковской конторы, и почти про всякого актуального художника…

Противостояние социальных идей определенно потеряло свою остроту – что будет с носителями террористического типа теперь и впредь? Ничего не будет. Просто в дело пойдет другая мотивация. Скажем, еще не очень внятно проработанная идеология антиглобализма или какая-нибудь экологическая лабуда. Того и гляди, грядущие «Зеленые бригады» начнут отстрел дамочек в меховых боа, корейцев, знающих толк в собачатине, и мусульман, традиционно отдающих на заклание в праздник курбан-байрам барана. Западное общество победившей гуманистической идеи вполне уже готово к подобному маразму.

Красные бригады

Михаил Магид

Красные бригады были волнующим, поразительным феноменом.

– Фанни Ардан, французская киноактриса

В «Открытом письме мэру Москвы о памятнике Маркелову и Бабуровой», составленном правозащитниками, говорится:

«Станислав и Анастасия выполнили свой долг честно и мужественно, отдав свои молодые жизни за верховенство закона над бесправием и за право отстаивать антифашистские взгляды в стране, победившей коричневое зло в Европе. Теперь пришел наш черед воздать им долг памяти. На месте гибели Стаса и Насти (Пречистенка, д. 3) должен появиться памятный знак. Как появилась когда-то подобная мемориальная доска на месте убитого из-за угла черносотенцем Николая Баумана, имя которого также было увековечено в названиях улицы, станции метро и присвоено крупнейшему вузу. Как носят улицы в Риме и во многих других городах Италии имя похищенного фашистами и затем зверски убитого депутата-социалиста, адвоката и антифашиста Джакомо Маттеотти. Как появилась памятная доска на доме рядом с местом страшной находки трупа Альдо Моро в багажнике «Рено» на римской виа Каэтани».

Возможно, анархистка, т. е., по идее, противница государства и его законов Н.Бабурова была бы удивлена, узнав, что она «отдала свою жизнь за верховенство закона над бесправием». Что она была против бесправия – то несомненно, но о каких законах идет речь в заявлении, не о законах ли государства? И не странно ли обращаться не к кому-нибудь, а к мэру Москвы, Лужкову (!), с просьбой (!) увековечить память Маркелова и Бабуровой?

Но самое любопытное насчет Альдо Моро. Кем он был? Кто уничтожил его? ***

Проще всего ответить на первый вопрос. Альдо Моро, по которому тут льют слезы – это что-то вроде итальянского Грызлова, а может быть и похуже. Ветеран фашистской армии, воевавший на восточном фронте, руководитель партии власти (Христианские Демократы), которая на протяжении почти полувека (1945–1992 гг.) управляла страной в рамках управляемой демократии (подобие ЕдРа).

Российский исследователь А.Крамер пишет:

«Есть один тезис, который у нас повторяют как аксиому и «правые» и «левые»: «США оккупировали после Второй мировой войны Японию и Германию и создали там демократическую систему». Это вызывает большие сомнения. Возьмем Японию. В 1955 году там было создана при поддержке оккупационных властей либерально-демократическая партия (ЛДП), которая правила страной аж до 2009 года! (с небольшим перерывом в 1993 году, когда было создано коалиционное правительство). Германия: здесь христианские демократы безраздельно управляли страной до 1969 года. Тоже не мало – 20 лет. Следует упомянуть и третью страну бывшего гитлеровского блока, на формирование политической системы которой заметное влияние оказали США – Италию. Там политическая гегемония как и в Германии принадлежала христианским демократом. Конечно, можно объяснить столь долгую политическую гегемонию правых партий беспрецедентными экономическими успехами 50-60-х гг. Но это вряд ли исчерпывающий ответ. Италия и Япония пережили в 1970-х годах несколько серьезных экономических и политических потрясений, что не поколебало положения правящих партий.

Важной составляющей этих однопартийных «демократий» был не только экономический пряник, но и политический кнут. В ФРГ 50-х компартия была запрещена, а сотни людей были осуждены только за принадлежность к этой организации. В стране действовали «чрезвычайные законы» предусматривающие запрет на профессию для политических диссидентов. Жестокие антикоммунистические репрессии имели место и в Японии 1940-1950-х, где компартия так же была запрещена и против ее членов было проведено ряд сфабрикованных процессов по обвинению в «саботаже». Впрочем, японская ЛДП не церемонилась и умеренными социал-демократическими оппонентами. Вот как происходило принятие «договора безопасности» с США в мае 1960, против которого выступала оппозиции и значительная часть населения: «В ночь с 19 на 20 мая 1960 г. … в здание парламента было размещено более 500 полицейских. Всю процедуру ратификации скомкали. Спикер нижней палаты парламента объявил об открытие сессии. Депутаты-социалисты прорвались на подиум и пытались не допустить его к микрофону. Канэмару Син, прорвавшись сквозь ряды оппозиционеров, добрался до щуплого спикера, поднял его над головой и, используя приемы дзюдо, притащил к микрофону сквозь разъяренную толпу. У спикера тряслись ноги, но это не помешало ему объявить голосование. Применяя грубую физическую силу полицейские вытаскивали из здания депутатов социалистов. Отказались участвовать в этом спектакле и часть депутатов от правящей партии…».

В Италии власть христианских демократов поддерживалась прежде всего административным ресурсам, а так же тайными полукриминальными организациями, тесно связанными с правительственными структурами».

Управляющий управляемой демократии (на самом деле диктатуры кучки партийных бонз и крупных компаний), Моро был сторонником компромисса с оппозиционной коммунистической партией (подобие КПРФ). Последняя контролировала большинство крупных итальянских профсоюзов. Руководство компартии и этих профсоюзов не было заинтересовано в развитии радикального рабочего движения, активизировавшегося в Италии в 60-70е гг. прошлого века. Они получали высокое жалование, сидя в своих партийных и профсоюзных креслах, имели немалую власть, они могли наслаждались жизнью и своим положением. Революция, способная утвердить ценности равенства, представляла для них угрозу. Именно поэтому интересы компартии и Моро слились. Альдо Моро стал автором «исторического проекта». Суть его заключалась в том, что коммунисты теперь должны были войти и в правительство (очевидно, в обмен на позорную роль усмирителей народных протестов). Таким образом, интересы Моро вошли в противоречие с политикой Красных Бригад – массовым движением городских партизан, численность которого, возможно, доходила до нескольких десятков тысяч человек.

О каком движении идет речь? Красные Бригады (Brigate Rosse, BR) были наиболее активны в промышленных регионах Италии: в Милане, Турине и ряде других производственных центров. Они совершали до 3х тысяч боевых операций в год – 10 акций в день! Оперируя 500–600 хорошо подготовленных боевиков (их состав, в случае провала или гибели, пополнялся за счет остальных членов организации,), BR планомерно разрушали систему господства компартии и профсоюзов над рабочим классом Италии, одновременно нанося ощутимые удары по бизнесменам, полиции, буржуазным СМИ и судебной системе. Стреляли далеко не все: большинство обеспечивало квартиры, финансирование, транспорт, документы, пропагандистскую работу. Например, не исключено, что с BR был связан известный итальянский левый интеллектуал Тони Негри.

Сами боевики – ударный кулак BR, старались не выделяться, не привлекать к себе внимание, не высказывали открыто радикальные взгляды. Позже, когда пошла волна провалов, хозяева квартир, которые снимали бригадисты, были поражены, узнав, что интеллигентные, вежливые, прилично одетые молодые парни и девушки оказались активистами грозной боевой организации.

Как и во всех движения революционной волны 68-70-х, основную массу активистов BR составляли две категории пролетариата – молодые хорошо образованные рабочие и левая студенческая молодежь. Наиболее радикальные представители обеих групп были возмущены отведенной им (в лучшем случае) ролью винтиков в системе конвейерного производства, ролью слуг правящей элиты. Не меньшее значение для пробуждения общества имел экономический кризис 70х. Этот кризис многих оставил без работы; все происходило на фоне невиданного в истории уровня общественного богатства и благосостояния.

То было поколение, сформировавшееся в условиях послевоенной стабильности и процветания. Оно не боялось «великих потрясений» и не желало мириться с системой, лидеры которой, каждый раз ввергая миллиарды людей на планете в кризис, имеют при этом наглость требовать покорного исполнения «законов», которые сами же и написали.

Целью Бригад являлось восстание рабочего класса против существующей системы. Повстанческие методы, к которым прибегало движение, были призваны не только расшатать механизмы буржуазного господства, но и парализовать умеренных левых бюрократов компартии, и вовлечь миллионы работников в повстанческую борьбу. Этого не случилось. И все же популярность BR какое-то время росла. Участники движения вспоминают, что узнавая о его активности, многие леваки, рабочие и студенты стали присоединяться к Бригадам: реальное дело оказалось привлекательнее бесконечных слов, произносимых на митингах!

Сказалась и традиция. В Италии во время второй мировой войны партизаны-антифашисты нападали на чиновников фашистского режима и связанных с ними представителей капитала. После войны рабочие оккупировали промышленные предприятия, брошенные бизнесменами-фашистами, но плоды победы были украдены все той же компартией, использовавшей все свое немалое влияние на трудящихся, чтобы заставить последних отступить. Еще до этого появились традции националистического, левого и анархистского повстанчества. Некоторые бойцы BR – представители уже второго или даже третьего поколения партизан: для них вооруженная борьба с буржуазией была чем-то само собой разумеющимся.

Бригадисты действовали на фабриках и в жилых кварталах. Первые акции BR осуществили в ночь на 25 января 1971: под восемью грузовиками на испытательном треке в Линатэ на фабрике Пирелли заложили зажигательные бомбы. Каждая подобная акция обязательно сопровождалась листовочной компанией на фабриках, где участники движения объясняли «кого, почему, ради чего».

Бригадисты далеко не всегда убивали своих противников. Часто они прибегали к такому приему: влиятельному профкомычу, потребовавшему от рабочих прекратить стачку, менеджеру, отказывавшемуся выполнять требования трудящихся, журналисту, оболгавшему движение, менту, избивавшему участников демонстраций, простреливали ногу. Это было жестоко, но жизнь врагу все же сохраняли.

Случалось, однако, разное. Член Коммунистической партии Италии и организатор легалистского подзаконного, нацеленного на социальное партнерство с бизнесом профсоюзного движения Гуидо Росса изучал распространение пропаганды Красных бригад и сообщал полиции о лицах, вовлеченных в данную деятельность. За это Росса был убит. Существует мнение, что уничтожение Росса заставило отвернуться от Красных Бригад многих рабочих; так это или нет, но действия BR не вызвали бы морального осуждения ни у одной революционной организации в истории, ведь речь шла о ликвидации полицейского осведомителя, стукача.

Красные Бригады осуществляли и антифашистские операции. Так, ими был уничтожен неофашист Джузеппе Мацолла. Когда замечательная французская киноактриса, Фанни Ардан, публично назвала BR «поразительным, волнующим феноменом», а их лидера Ренато Курчо, «героем», семья мертвого фашиста заявила ло своем намереньи подать на нее в суд.

Хотя BR были разгромлены, некоторые ячейки продолжают, по все видимости, действовать до сих пор. В 2007 г. власти разоблачили одну такую группировку. Если принимать на веру официальную информацию, исходящую от полиции, то можно составить впечатление о том, чем выжившие и не сложившие оружие бригадисты занимаются сегодня (или, во всяком случае, чем они занимались в недавнем прошлом). Это радикальный антифашизм и рабочий вопрос:

«Как установило следствие, террористическая ячейка «Красных бригад» из области Венето совершила нападение на штаб-квартиру националистической партии Forza Nuova в Падуе: 22 ноября 2006 года центральный вход в здание был подожжен при помощи «коктейля Молотова». Члены ячейки «Красных бригад» готовили целую серию персональных нападений на «врагов рабочего класса». Так, «насильственные действия» были запланированы против Паскуале Лино Гуальяноне, бывшего неофашиста, избранного в партию «Национальный альянс». В рамках подготовки покушения боевики обследовали его дом, спортивный зал «Дория» и ресторан «Майя». Под наблюдением преступников оказался и владелец дома, «сдававший жилье иммигрантам на улице Кавеццали». Боевики планировали похитить его, чтобы получить деньги. При этом они обсуждали два вероятных метода давления на будущую жертву: «похищение» или «стрельбу по ногам». Точно так же в процессе подготовки теракта против «Марко Бьяджи на улице Савона (советник министра труда, неолиберал, рекомендовавший меры по укреплению позиций бизнеса и подрыву рабочих прав – прим. Магид)» они спорили, какой способ наиболее эффективен, «очередь по окнам или взрывчатка». Постоянная слежка велась за бывшим руководителем компании Breda Вито Скироне. В июле миланская ячейка планировала «стрелять ему в ноги» или «обстрелять из автомата окна (его дома)». В сентябре, держа в руках автомат, Гаета спросил у Латино, «будем ли мы использовать оружие против Скироне». Целью боевиков было «внести раскол в профсоюзные круги, которые вели борьбу против (промышленного использования) асбеста» и формировали «Комитеты по охране здоровья». «Красные бригады» называли их «сторонниками строгого соблюдения закона и предателями рабочего класса». «Мы помешали опасным лицам, которые чувствовали себя находящимися в состоянии войны с государством, совершить насильственные действия в отношении живых людей», – свидетельствует прокурор Ильда Боккассини».

Action directe («Аксьон директ»): замалчиваемый опыт полномасштабной городской герильи. О боевой ультралевой группе «Прямое действие» и ее лидере Жан-Марке Руйяне

Павел Ткачёв

Бесполезно возвращаться к критике вашей системы, основанной на отношениях силы, на насилии наемного труда и вездесущей коммерциализации, на войнах и неоколониальном угнетении… Бесполезно, ибо то, что вы не можете принять в наших действиях, словно преступление, «оскорбляющее Его Величество», – это то, что ставит под вопрос монополию насилия, которую вы институционализировали.<…> Я не раскаюсь никогда, никогда, никогда!

– Жан-Марк Руйян («Je hais les matins»)

Поскольку мы считаем, что наш революционный опыт может быть превзойден только новым революционным опытом, способным лучше принять во внимание общий классовый интерес, поскольку ничто в существующей реальности не указывает нам на изменение альтернативы «социализм или варварство», поскольку никогда еще проекты «капитализма с человеческим лицом» не выглядели столь бесплодными, – у нас нет ни малейшей причины ни от чего отрекаться.

– Жоэлль Оброн

Введение

Не подлежит сомнению, что история западноевропейской городской герильи 70-80-х годов до сих пор в целом изучена достаточно слабо; это касается даже РАФ (Rote Arme Fraktion – Фракция Красной Армии[1]) и «Красных бригад» (Brigate Rosse[2]), о которых публикаций было довольно много – не говоря уже о большинстве других группировок, по ряду причин не привлекших в такой степени внимание буржуазной прессы или же сознательно ей игнорируемых. Огромной проблемой также является почти полное отсутствие каких-либо объемных содержательных комментариев по поводу своей деятельности (о попытках критического анализа пока что нет и речи!) от самих участников движения, так как многие из них давно уже умерли в тюрьме или погибли в боях, а большинство, насколько можно судить, вынуждено до сих пор скрываться в подполье[3]; перешедших на сторону классового врага ренегатов также хватает – здесь особенно показательны случаи окончательно «сломанных» и скурвившихся Хорста Малера (РАФ) и Альберто Франческини («Красные бригады»), а также Режи Шлейера («Аксьон директ» – «Прямое действие»[4]). Таким образом, буржуазия довольно долгое время могла чувствовать себя совершенно спокойно: тщательно скрываемая и столь необходимая для современных левых информация о боевом опыте и идеологических основаниях борьбы целого поколения европейских революционеров XX века, казалось бы, должна умереть вместе с ее последними выжившими носителями.

И однако же, совсем недавно эта информационная блокада была частично прорвана благодаря творчеству лидера известной французской боевой ультралевой группы АД Жан-Марка Руйяна, отсидевшего в тюрьме без малого четверть века и лишь недавно условно освобожденного. Несмотря на все попытки замолчать его прекрасные книги, их малые тиражи, жестокую цензуру с вымарыванием строк и целых абзацев, чинимые препоны по их свободной продаже и распространению, негласный запрет на их перевод с французского языка, непрекращающееся шельмование автора буржуазными СМИ, судебной и исполнительной властью, приведшее к приостановке его недолгого условного освобождения в 2008 году и возвращению в тюрьму строгого режима вплоть до 2011 года, они продолжают выходить в свет. Их издание привлекает все больший интерес к, возможно, самой недооцененной группе городских партизан в Европе, и продолжает стимулировать сбор информации о ней на различных франкоязычных сайтах. Немало способствует этому интересу и нынешняя политическая деятельность Руйяна, чье членство в Новой Антикапиталистической партии[5] (Nouveau Parti Anticapitaliste) начинает довольно основательно изменять эту – еще недавно типично «троцкистскую» – организацию и ее идеологические ориентиры; впрочем, сам он настаивает, что его вступление в партию является лишь тактически необходимым для восстановления связей с рабочим и протестным движением[6].

Цель этой статьи заключается в том, чтобы разобрать основные аспекты замалчиваемого опыта «Аксьон директ», а также ее идейного наследия – так как мы считаем, что при создании новой революционной идеологии невозможно игнорировать целую революционную традицию, которую так настойчиво пытаются вымарать из памяти радикальных социалистов.

Руйян в наши дни

Но прежде чем приступить к рассказу о самой группе, невозможно умолчать о судьбе ее основателя и лидера.

Жан-Марк Руйян: революционер и писатель

Фрагменты воспоминаний о революционной деятельности Руйяна изложены абсолютно во всех его книгах за исключением двух художественных романов: не только в недавно вышедших трехчастных мемуарах (2009–2011), охватывающих период с 1970 по 1974 год, но и в самой первой его книге «Je hais les matins» («Я ненавижу утра», 2001), представляющей собой один из лучших образцов «тюремной» прозы, где на описание нечеловеческих условий заключения Жан-Марка и его сокамерников – тотальная изоляция, нескончаемые унижения и издевательства вроде публичных ректальных осмотров, регулярные запугивания и угрозы насилия, тщательные обыски камер с последующим уничтожением рукописей и дорогих сердцу предметов и т. п. – наслаиваются лучшие памятные моменты борьбы против системы, не говоря уже о «Бесконечном настоящем» («Infinitif présent», 2010), где он пишет уже непосредственно о периоде деятельности АД.

Кратко, но выразительно он рассказывает о своей биографии в своем интервью немецкому журналу «Юнге вельт» (Junge Welt), которое мы рекомендуем прочесть».

Прежде чем мы остановимся на самых ключевых моментах его жизни, сыгравших огромную роль в формировании его революционного сознания, имеет смысл рассказать о ее тюремной (и писательской) части – о периоде его последнего, лишь в 2012 году условно приостановленного (с возможностью жить вне тюремных стен и без браслета с системой электронного наблюдения) заключения, продлившегося 24 года, так как он ничуть не менее важен, чем его революционная деятельность.

Для всех заключенных лидеров AД тюрьма стала своеобразным испытанием на прочность: достаточно сказать, что в 2006 году Жоэлль Оброн умерла от рака легких и мозга; за время тотальной изоляции (эта кара настигла всех осужденных членов AД: несколько лет для каждого из них отдельно держали пустым целый этаж в тюрьме строгого режима) Жорж Сиприани заработал себе шизофрению; Натали Менигон стала тяжело больной; Режи Шлейер, как уже было сказано, «сломался» и раскаялся.

Что же помогло выжить и не сдаться Руйяну?

Глубокое убеждение в том, что он должен что-то противопоставить потокам лжи и брани, извергаемым трусливой буржуазией и предателями, боящимися возмездия. Уверенность в том, что кроме него никто не сможет прорвать информационную блокаду и рассказать правду. И, в огромной степени – долг перед умершими, погибшими и находящимися в подполье товарищами. Не только перед соратниками по антифранкистской борьбе и боевыми товарищами из AД, но и перед французскими маоистами и «автономами», итальянцами из герильи «Прима линеа»[7] (Prima Linea – «Передовая линия») и «Красных бригад», каталонцами и басками, выжившими немцами из РАФ (с ними он отдельно согласовывал свои воспоминания из ««Infinitif présent»), ливанцами из «Ливанских революционных вооружённых фракций»[8] (в числе которых его друг и соратник, томившийся во французской тюрьме до самого недавнего времени в течение 28 лет – Жорж Ибрагим Абдалла), армянскими и турецкими революционерами, с которыми приходилось дружить и сотрудничать, а также перед умершей в страшных муках Жоэлль Оброн, которой он за считанные дни до кончины обещал «обо всем написать и рассказать».

«Нужно оставить вневременное свидетельство…<….> Слово, которое не станет простым отражением сегодняшнего всеобщего пораженчества. И которое действительно будет иметь прямое отношение к тому, чем мы были и что мы сделали.<….>Наши действия считались составной частью сопротивления, расширявшего общий фронт борьбы с другими боевыми реальностями в Европе. С выдвинутым нами лозунгом «вернем войну сюда!» пролетарии «третьего мира» должны были убедиться в том, что в метрополиях существуют не только откормленные «левые» и бесчувственные, беспомощные перед лицом массовой бойни люди, поставки тонн оружия и поддержка разрушительных войн. Вся важность именно в создании этой связи. Вот это и есть самое существенное, и именно это нужно показать миру»[9].

Но, разумеется, в тюрьме Руйян не оставался лишь писателем, безучастным к судьбам товарищей по несчастью. Совсем напротив: как революционер, он бешено боролся с глубочайшей несправедливостью французской судебной системы, отправляющей в тюрьму сотни невинных бедных людей и создающей все условия для их гибели, всегда щадящей богачей, поддерживающей расистов и ультраправых (многие вертухаи зачастую не скрывали своей принадлежности к Национальному фронту и свободно выражали свою ненависть к мигрантам и «левым террористам» словами и делами). Он не молчал, когда за его дверью надсмотрщики насмерть забивали африканца для забавы, когда незнакомого человека оставили умирать на холодном полу в коридоре после побоев и пыток (несмотря на запрет приближаться, Жан-Марк попытался помочь ему подняться и отдал ему свой обед – за что его немедленно и очень жестоко покарали, переселив в камеру, где ранее жил сумасшедший, изгадивший помещение так, что там просто нельзя было дышать), когда смерти «неугодных» выдавали за самоубийства. Неудивительно, что за свою бескорыстную помощь нуждающимся и горячую жажду справедливости в тюрьме он завоевал всеобщее уважение и симпатию (даже со стороны «блатных») – и именно как революционер-коммунист.

Столь же закономерен тот факт, что его боялись и ненавидели представители тюремной администрации (особенно страшно им стало после того, как увидели свет его первые книги). Об их животном страхе (впрочем, довольно обоснованном, как мы увидим далее) свидетельствует уникальная процедура перевода из тюрьмы в тюрьму, изобретенная специально для «особо опасного» лидера AД и действовавшая даже после первых 10 лет его содержания в тотальной изоляции, которые, якобы, должны были его «перевоспитать». Его транспортировали всегда в кандалах в наглухо закрытом фургоне без окон, в клетке, которая находилась внутри другой запертой клетки. Кортеж составляли несколько мотоциклистов и полицейских машин. Когда же однажды, во время длительной перевозки из конца в конец Франции, для конвоиров и заключенного была предусмотрена остановка и обед в одной из тюрем, то ее директор наотрез отказался впускать столь опасного человека на свою территорию, и разубедить его не помогли даже увещевания начальства из Парижа!

Итак, вкратце коснемся основных этапов его революционной биографии.

Начать нужно, безусловно, с мая 1968 года. Для Жан-Марка Руйяна это время определило все его революционные обязательства, заложило основы для всей последующей борьбы, внушило ему бешеную ненависть к буржуазному обществу и осознание необходимости радикальных перемен. В отличие от большинства участников бунтарского молодежного движения тех лет, для которых «Красный май» впоследствии послужил ступенью к политической или гражданской карьере (вроде Кон-Бендита и десятков ему подобных), Руйян воспринял его именно как начало своего революционного пути, с которого более не сворачивал. И в этом смысле его можно назвать истинным наследником того времени: то, что для многих было лишь аттракционом, опасной забавой, а впоследствии (для сытых буржуа) стало поводом для приятных воспоминаний о шальной юности, для него стало первым опытом настоящего противостояния системе – именно тогда он изготовил и опробовал первый «коктейль Молотова», вступил в первый бой с полицией, завязал первые знакомства с рабочими активистами; отметим здесь на всякий случай, что в 1968 году другой будущий лидер AД, Жорж Сиприани, устроился рабочим-токарем на завод «Рено» в Бийянкуре. Как раз тот факт, что Руйян не предал революционные идеалы своей юности ради уютного мещанского счастья подобно большинству левых интеллектуалов и активистов тех лет, позволяет ему писать столь горькие слова о «Красном мае»:

«Огромное большинство наших бывших товарищей ограничилось лишь маем 68-го и несколькими последующими месяцами, некоторые – более отважные – продержались до 77–78 года, до времени “автономной революции». Совсем редки те, кто посмел пойти еще дальше. Большинство предпочитает скрывать свои былые революционные идеалы, словно бы речь шла о позорной болезни, подцепленной в злачных предместьях при контакте с плебеями и бедняками.<…> В голове вульгарного обывателя то было благословенное время, время истоков всего сущего, первого боя, первого собрания [речь непосредственно о событиях мая 68-го – П.Т.], а потом это все оказалось испорчено! Более или менее быстро. Почему? Они не объясняют. Начало для них было “потерянным раем” (каким еще раем? где они потеряли невинность, что ли?), а девиз “продолжаем борьбу” означал преступное отклонение от нормы (какое? вырваться или попытаться вырваться за пределы отчужденного существования?). Бывшие «леваки» почти ничего не говорят по поводу своего осуждения и едва скрываемой ненависти по отношению к тем, кого в отличие от них не сумели заставить сдаться. Но вот по поводу мая 68-го их треп неистощим. <…> Они часами точат лясы о вечерах «весеннего бунта», о творческой спонтанности, о своих первых выступлениях на митингах, о зловонной атмосфере улиц с миазмами хлора. Тут они все одинаковы – даже главный судья по специальным трибуналам! Я даже не был удивлен, прочитав в одном интервью, что он, оказывается, сражался на баррикадах и считал себя причастным к освободительному движению! Он, душегуб, который впоследствии подписал приказ о тотальной изоляции, призванной уничтожить всех нераскаявшихся политических заключенных.<…> Во все последующие годы буржуазия была крайне озабочена подавлением всех тех, кто не понял, что звонок уже прозвенел и следовало по-хорошему вернуться к своим папочкам и мамочкам вместо того чтобы погибать во цвете лет в костюмах от Kenzo или Armani»[10].

После мая 68-го Руйян начинает тесно общаться со старыми испанскими республиканцами, живущими в изгнании в Тулузе, и продолжающими хранить идеалы своей юности времен Испанской революции и гражданской войны. Незадолго до этого франкистами было жестоко подавлено созревшее в 60-х годах партизанское движение испанской молодежи – республиканцев второго поколения, совершавших вылазки на территорию своей родины со стороны восточных Пиренеев; почти все были они убиты или казнены. Поначалу деморализованные провалом республиканцы Тулузы (не только старые рабочие и крестьяне – бывшие солдаты республиканской армии, но и, например, бывший офицер штаба колонны Дуррути, во Франции ставший сапожником), тем не менее, собрались с силами и попытались еще основательнее подготовить молодых добровольцев, среди которых теперь были и французы. И неудивительно, что к тому моменту боготворивший героев Испанской революции Жан-Марк Руйян вместе с каталонскими товарищами влился в деятельность по подготовке новой волны сопротивления. В 1971 году они перешли испанскую границу и основали городскую герилью в Каталонии в составе МИЛ[11] (MIL, Movimiento Ibérico de Liberación – «Иберийское движение за освобождение»).

Не вдаваясь в подробности, скажем, что подрывная, диверсионная, пропагандистская и организационная деятельность (грабежи банков, работа в нелегальной типографии, распространение листовок среди рабочих, запрещенная законом социалистическая агитация) в составе группы МИЛ была крайне опасной для ее участников. В книге «Je hais les matins» Руйян признается, что во время ночевок на конспиративной квартире в Барселоне они всегда оставляли на пороге связку готовых к детонации гранат на случай вторжения франкистской политической полиции – с тем, чтобы погибли все находящиеся в помещении (квартира была не на первом этаже, так что возможность бегства исключалась). Секрет довольно прост: франкистские палачи развили до уровня искусства умение проводить допросы политических преступников, и их пытки неминуемо приводили практически любого к «сотрудничеству со следствием», так что иного способа застраховать себя от провала помимо самоубийства не было.

Для Руйяна и его товарищей два с небольшим года, проведенные в Барселоне, стали великолепной практикой партизанской борьбы в городе, и полученные ими в это время навыки впоследствии довольно сильно помогут при формировании AД. В идеологическом отношении молодые участники МИЛ были все еще довольно незрелыми, что не мешало им, однако, с оружием в руках бороться за республиканские идеалы 36-го года, в то время как остальные политические силы во Франции и Испании по факту лишь продолжали рассуждать о различных возможностях перехода к буржуазной демократии или же ожидали наступления «революционной ситуации» (за исключением, быть может, троцкистов из Революционной коммунистической лиги, пытавшихся вести подпольную пропагандистско-агитационную деятельность). Они прекрасно понимали, что фашистская сущность режима Франко никак не изменилась от того, что с ним сотрудничали все европейские страны, и что Испания была принята в НАТО; они считали, что долг всех левых Испании и Франции – продолжать борьбу с франкистами за республику времен Народного фронта. Лучше всего охарактеризовать их юношескую горячность может сам Руйян:

«В составе МИЛ мы ощущали в себе [дословный перевод: несли в себе – П.Т.] третью потерянную советскую революцию, дух революционной Германии 20-х годов и баррикад в Барселоне в июле 36-го и мае 37-го. И (уже) ностальгию по маю 68-го. Мы были коммунистами Советов, анархистами, геваристами, бунтовщиками, приверженцами перманентной революции, пролетаристами, волюнтаристами, авантюристами. Мы были изолированной герильей, ибо нам было вообще наплевать на “линию масс” и другие оправдания для того чтобы ничего не делать перед лицом диктатуры, наплевать на это всеобщее молчаливое одобрение режима, которое вдруг закончилось со смертью диктатора. Когда он умер, все как один заговорили: “Вот видите, а мы-то вам говорили! Как мы были правы». Без уточнения, что они несли такую же чепуху с момента их предательства партизанского движения в 49-м. На протяжении более чем 25 лет они рекомендовали лишь проявлять терпение, и это их покорное воздержание потом продолжится в период “демократического перехода”»[12].

Весь этот романтически счастливый и дьявольски опасный период прямой борьбы с диктатурой закончился, когда политическая полиция поймала одного из бойцов МИЛ Сальвадора Пуча Антика. Франкисты долго истязали его, выведывая все явки, пароли и адреса, а затем приговорили к гарроте – нечеловеческой по своей жестокости казни через удушение и слом шейного позвонка с помощью приспособления для пыток, заимствованного напрямую из Средневековья. Умного, отзывчивого, веселого и красивого парня, которого так любили его сестры, отец и друзья, душили гарротой почти 18 минут, прежде чем тюремный врач зафиксировал его смерть[13].

Разумеется, эта чудовищная казнь потрясла всю мировую общественность, а не только Руйяна, для которого Сальвадор был одним из самых близких друзей; но, наверное, никто не будет помнить его так долго, как его родственники и Жан-Марк. Он был не первым убитым бойцом новой волны сопротивления, но его смерть была самой трагической. Руйян пишет о том, что ему до сих пор снятся цветные сны (после которых он просыпается в слезах), где он встречает живого и молодого Пуча Антика, который радостно рассказывает, как ему чудом удалось выжить, бежать, и даже как у него получилось не постареть за это время. Памяти Сальвадора посвящен второй том мемуаров революционера, красноречиво названный: «Траур по невинности». И, действительно, даже застарелый непримиримый оппонент AД в целом и Жан-Марка Руйяна в частности, марксистский философ и левый активист Даниэль Бенсаид (два революционера смогли нормально встретиться и поговорить друг с другом лишь незадолго до смерти Бенсаида), чья политическая деятельность в молодости также протекала в Тулузе, в рецензии на вторую книгу мемуаров Руйяна искренне доказывал, что юноша был абсолютно ни в чем не виновен, а произошедшее с ним являлось настоящей трагедией – причем, читая эту сочувственную статью, напрочь забываешь о том, что Бенсаид в то время (как и другие французские троцкисты) горячо осуждал вооруженную борьбу с диктатурой Франко[14]. Заметим, что испанский судебный трибунал в 2007 году отклонил заявление родственников Сальвадора на обжалование несправедливого приговора, что обнажает корни нынешней испанской «демократии», напрямую выросшей из фашистской диктатуры и даже сохранившей посты практически всем палачам и убийцам за исключением самых известных.

Еще до этой казни Жан-Марк Руйян совместно с другими членами MИЛ был заочно приговорен к смерти, а сведения, что Сальвадор выдал франкистам под пытками, не позволяли им оставаться в Испании, и он вместе с товарищами возвращается в Тулузу.

Наступает короткий период деятельности ГАРИ (GARI, Groupes d'action révolutionnaire internationalistes – «Интернационалистические группы революционного действия») – первой подпольной группы во Франции, взявшейся за оружие со времен Алжирской войны[15], и объединившей выживших членов МИЛ c новыми французскими бойцами. Новая организация продолжала борьбу с франкистским режимом, только теперь на европейской территории – атакуя и похищая (без убийств) франкистских чиновников и буржуа, грабя их банки, срывая и саботируя их мероприятия. И важно отметить, что именно в ГАРИ начали завязываться те связи с другими боевыми группами (на тот момент, прежде всего, с баскскими и каталонскими организациями, итальянскими революционерами, близкими к «Красным бригадам», а также, возможно, с французскими маоистами из «Интернациональных бригад»), которые затем получат огромное развитие в AД. В 1974 году Руйян и еще двое ключевых участников ГАРИ были пойманы в Париже, в их машине полиция обнаружила большое количество оружия, взрывчатки и поддельных документов. По результатам прошедшего в Париже судебного процесса в январе 1975 года все трое были приговорены к тюремному заключению, которое продлится до 1977 года. Отметим, что это не первое заключение Жан-Марка – первый раз он попал в тюрьму в Англии в 1970 году, еще до периода МИЛ; этот недолгий период пребывания в Винчестере до сих пор как следует нигде не освещен.

Итак, теперь, для того чтобы понять, за что именно с Жан-Марком Руйяном и тремя его товарищами обращались и продолжают обращаться как с самыми опасными преступниками во Франции, нам следует рассказать о деятельности Руйяна и его соратников в AД – и о доселе запретном и почти полностью замалчиваемом опыте их боевой группы.

«Аксьон директ» и ее место среди европейских боевых групп 60-х—80-х годов

Прежде чем перейти к причинам создания АД, нужно кратко описать сложившуюся политическую обстановку во Франции после 1968 года. Несмотря на все разговоры о «демократичности» французского государства в то время, конец 70-х – начало 80-х годов ознаменовались откровенно расистскими антииммигрантскими репрессиями, подавлением рабочих забастовок и массовыми увольнениями, продолжающейся агрессивной неоколониальной политикой в Африке (например, вторжением в Чад в 1983 году), открытым блокированием Франции с политикой НАТО в «холодной войне» и ее постоянной военной и финансовой поддержкой действий США и Израиля (например, в Ливане, Намибии, Анголе, Никарагуа), негласными связями французского правительства с расистами из ЮАР. Еще свежа была память об откровенно фашистских методах расправы над мирным населением Алжира, примененных голлистами во время неудавшегося им подавления национально-освободительной революции – об «эскадронах смерти» и массовых пытках, а также об откровенной травле всех противников войны в самой Франции (при этом никто из власть имущих и не думал ни в чем оправдываться!). Единство французского, американского и израильского империализмов (при том, что с 1981 года у власти находились т. н. социалисты, а с 1983 года – и коммунисты!) впервые начало представлять собой свершившийся факт. Стоит прибавить, что французские спецслужбы всегда были самыми верными проводниками неоколониальной политики «первого мира», и они до сих пор остаются самыми жестокими и безжалостными в Европе – далеко не случайно они принимали самое тесное участие во всех переворотах в Мавритании (где Франция негласно поддерживает натуральное рабовладение!), в развязывании недавней гражданской войны и свержении законной власти в Ливии, не говоря уже об их зловещей роли в продолжающемся конфликте в Сирии. Не менее важным на тот момент также было то обстоятельство, что реальная левая политика во Франции оказалась полностью дискредитирована – «старые» левые успешно разделили власть с «социалистами», а «новые» левые так и не смогли предложить им внятной альтернативы. Огромное число былых героев-леворадикалов мая 1968 года открыто предавали идеи своей юности, интегрируясь в большую политику: Анри Вебер, Андре Глюксманн, Серж Жюли… Что хуже того, большинство их фактически передало классовому врагу мощнейшее оружие, переработав часть своих былых левых идей и использовав их для укрепления господствующей буржуазной идеологии в ходе неолиберальных реформ. Сформировавшийся буржуазно-реакционный консенсус с участием социалистов, коммунистов и бывших радикальных левых не оставлял никакой возможности бороться против империализма в легальном поле, а французские спецслужбы продолжали избавляться от опасных участников молодежной левой «автономной» среды. Идеи прямой вооруженной борьбы со лживым буржуазным, латентно расистским, империалистическим государством по примеру РАФ и «Красных бригад», а также вооруженной поддержки борьбы народов «третьего мира» набирали все большую популярность. Сыграло свою роль в то время и освобождение от иллюзий многих левых во всем мире после инспирированного буржуазией военного переворота против прогрессивного режима Альенде в Чили в 1973 году, когда всем радикальным социалистам стало ясно, что никакого мирного пути к социализму отныне не существует; участница АД Жоэлль Оброн в одном из своих последних перед смертью интервью по этому поводу даже заявила, что после прихода к власти Пиночета говорить о каком-либо мирном пути для революционеров стало «просто безответственно»[16].

На этом фоне создание координационной сети АД в конце 1978 года участниками антифранкисткого ультралевого течения МИЛ-ГАРИ вместе с «неортодоксальными» маоистами из организации «Интернациональные бригады» (Brigades Internationales), которые к этому моменту провели ряд успешных боевых операций, среди которых выделяются казнь посла Боливии, генерала Хоакина Сентено Анайя, причастного к преследованию и убийству Че Гевары, а также приведенный в исполнение смертный приговор палачу уругвайских «Тупамарос» полковнику Трабалю, и «автономами» из группы НАПАП (NAPAP, Noyaux Armés pour l’Autonomie Populaire – «Вооруженных ячеек народной автономии»), в 1977 году казнивших сотрудника службы безопасности «Рено» за хладнокровное убийство маоиста Пьера Оверню в 1972 году, вполне отвечало тогдашним тенденциям леворадикального движения в Западной Европе, чьими идейными и организационными ориентирами были «Красные бригады» и РАФ, с той поправкой, что французские городские партизаны прекрасно понимали – действовать им придется в условиях очередного кризиса капиталистической модели и надвигающейся волны реакции. Необходимость объединения радикальных левых, ведущих прямую борьбу с капиталистическим государством, тогда прекрасно осознавалась всеми вооруженными левыми группами Франции.

Однако поначалу столь гетерогенная структура, естественно, не обладала единой идеологией и политической позицией. Процесс объединения различных групп, выработки общей стратегии и создания новой концепции революционной борьбы в метрополии продлился до 1981 года, а окончательную организационную форму АД обрела лишь в 1986 году.

Важно отметить, что в 1981 году группа пережила раскол сразу по двум крайним линиям: откололись представители «милитаристской» и «активистской» ветвей; первые были сторонниками «чистой» вооруженной борьбы, исключающей «лишнюю» агитационную и пропагандистскую деятельность, вторые же, наоборот, желали избавления АД от всяких «незаконных» методов на данном этапе. Обе отколовшиеся группы вскоре прекратили свое существование («милитаристы» были быстро разгромлены, «активисты» успешно интегрировались в безопасное политическое пространство).

Для того чтобы понять, отчего деятельность АД наводила такой страх на полицию и жандармерию, и отчего их боевой опыт целенаправленно скрывается, тезисно рассмотрим основные направления их деятельности, а также основные ключевые особенности, отличающие АД от остальных подобных групп, так как очень часто ее просто ставят в один ряд с РАФ и «Красными бригадами» – что вполне объяснимо, учитывая упомянутое утаивание информации, столь необходимое и выгодное буржуазии.

Боевые операции АД, их особенности и идейное значение

Сразу нужно сказать, что сведения об АД, находящиеся в «официальных» источниках, являются в основном лживыми, а большая их часть до сих пор замалчивается. На это может обратить внимание любой читатель книг Руйяна: даже та небольшая доля информации об операциях АД, которую он выдает вопреки цензуре на страницах своих книг, резко контрастирует с официальными данными, выставляющими всю деятельность АД маргинальной и не выходящей за пределы банальных ограблений и убийств. Представить ее истинный масштаб и понять настоящую хронологию помогает один документ, по недоразумению никем не уничтоженный и попавший в сеть – это скан специального номера 7/8 издания «Notes & Etudes» парижского Института криминологии от 1988 года[17]. По большей части он содержит весьма грязные оскорбления и идиотские обвинения (под видом «научных исследований») в адрес участников АД, а его авторы и редакторы даже не скрывают, что находятся на стороне трусливой и ультрареакционной буржуазии (один из составителей даже хвастается тем, что участвовал в допросах Жан-Марка и получил от него по лицу, и пытается прикрыть мнимой объективностью свое убогое желание хоть как-то расквитаться) – однако, повторимся, ценность издания именно в детальной хронологии, сопоставив которую с имеющимися официальными данными (некоторые акции в этом давнем документе не освещены) мы можем восстановить истинную картину событий.

Итак, за период функционирования АД с 1979 по 1987 год было проведено около 120 различных боевых операций (официальная статистика занижает эту цифру почти вдвое), а численность организации составляла несколько сот человек (не включая сеть сочувствующих, которая, как мы увидим далее, была очень обширной и затрагивала все слои французского общества). Безусловно, масштаб ее действий уступает «Красным бригадам», но значительно превосходит рамки деятельности РАФ (впрочем, не будем забывать о ряде совместных акций АД с последними) и других европейских вооруженных формирований. Однако мы прекрасно понимаем, что не всякие операции равнозначны – осмелимся предположить, что в сложности и грандиозности некоторых из них у АД просто нет равных; кроме того, группа была активно занята поиском новых сторонников, взаимодействием с дружественными движениями (в том числе и из «третьего мира»), агитацией и пропагандой.

Говоря о боевой деятельности АД, прежде всего, следует отметить скрупулезный подход к подбору и подготовке личного состава у лидеров группы. Благодаря бесценному боевому опыту бывших участников МИЛ-ГАРИ и маоистов из «Интернациональных бригад» все новички (среди которых было немало молодых «автономов» – из этой среды, например, вышла Жоэлль Оброн, а также молодых мигрантов-арабов) проходили обучение стрельбе в специальных тирах и экстремальному вождению. Среди участников АД, помимо прочего, были два профессиональных автогонщика-раллиста, наряду с самой Натали Менигон регулярно выручавших группу при уходе от погонь и заметании следов (когда приходится несколько раз менять машины). В рамках кооперации лидеры АД готовили и новичков других европейских групп: после перехода в подполье (связанного с разгромом ячейки во Франкфурте в 1984 году) два новых участника РАФ, Вольфганг Грамс и Роланд Мейер, приехали во Францию специально для знакомства с руководством АД и перенятия их опыта.

Операции АД можно весьма условно разделить на 4 типа:

– казни – включая неудавшиеся покушения, все равно деморализовавшие врагов – представителей репрессивного аппарата (например, генерала жандармерии Ги Дельфоса или инспектора Бригады по борьбе с бандитизмом Басдевана), наиболее реакционных предпринимателей и высших менеджеров (казнь Жоржа Бесса, генерального директора «Рено», главного инициатора массовых увольнений, сокращений зарплат и репрессий против рабочих), ценных для буржуазии научных кадров (казнь главного инженера в Министерстве обороны Рене Одрана), чиновников, причастных к постколониальному грабежу стран периферии, и просто провокаторов (расстрел Габриэля Шаина, осведомителя, работавшего на полицию еще со времен ГАРИ, чей донос позволил арестовать Руйяна и Менигон в 1980 году);

– ограбления (экспроприации) банков (в числе которых было много американских и южноамериканских с французской долей) и хранилищ документов (так, в 1980 году АД из хранилища мэрии были выкрадены бланки паспортов и удостоверений личности);

– акты устрашения и пропаганды насилием: расстрелы и подрывы офисов транснациональных корпораций и штаб-квартир различных министерств, служб внутренней безопасности, лживых радиостанций и телекомпаний, а также международных институтов вроде Интерпола, МВФ, и других, причастных к сотрудничеству с репрессивными режимами стран «третьего мира», США или Израилем, не говоря уже об атаке американской военной базы в ФРГ во Франкфурте, совершенной совместно с РАФ; здесь следует особо отметить, что ненужных жертв гражданского населения боевики АД всегда избегали – и во время их нападений гибли лишь полицейские, жандармы, военные и охранники;

– акты эффективного саботажа и вредительства на производстве военной продукции, экспортируемой для репрессий против населения стран «третьего мира».

Стоит заметить, что из всех европейских боевых объединений того времени диверсионные операции такого рода проводились исключительно АД – и это было возможно только благодаря высокому техническому и организационному уровню деятельности группы.

Именно этот тип операций мы хотели бы разобрать подробно на одном замечательном примере, так как не стоит труда вообразить, насколько он сложен в исполнении. В начале 1984 года АД совместно с бывшими участниками итальянской герильи «Прима Линеа» и представительницей боевого крыла Панафриканского конгресса[18] (ЮАР) был осуществлен вооруженный захват производственных линий предприятия оборонной промышленности группы Panhard & Levassor («Панар-Левассор» – один из двух основных поставщиков наземной боевой техники во Франции), на котором в тот момент производились легкие броневики для режима апартеида (секретный контракт на их поставку был заключен между «социалистическим» правительством Миттерана и расистами из ЮАР). Проникнув на предприятие, обезоружив охрану и лишив предприятие связи с окружающим миром, диверсанты заложили взрывные заряды и подорвали главный двигатель конвейера, затем уничтожили несколько собранных машин в конце линии и выкрали все оригиналы и копии досье контракта со всей технической документацией (все это время Менигон, как всегда, с помощью портативной радиостанции прослушивала полицейские частоты, чтобы своевременно отследить реакцию полиции), после чего спокойно вышли через запасный выход и скрылись! Этот случай был одним из многих, так как даже в официальной статистике мы видим несколько упоминаемых криминалистами операций АД на различных предприятиях оборонного профиля: например, диверсия в центре технической документации военно-морского флота в сентябре 1983 года, атака завода по производству истребителей-«Миражей» Dassault («Дассо») и подрыв нескольких бомб на авиапромышленном предприятии Messier-Hispano-Bugatti в октябре 1984, боевые акции на заводах «Пешине» в сентябре 1985 года и «Томпсон» в июле 1986 года, не говоря уже о других операциях против компаний, замешанных в поставках военной продукции расистам из ЮАР или имеющих связи с Израилем (полной информации о всех диверсиях до сих пор нет). Стоит ли упоминать, что подобные операции невозможно было бы осуществить без знания о самих контрактах (для этого требуется информатор довольно высокого уровня), без внедрения на предприятия своих людей, без знания планировок линий (в случае диверсии на Panhard & Levassor с проникшими на предприятие был рабочий, в совершенстве знающий этот конвейер и расположение его электродвигателей) и т. п.

Возвращаясь к вопросу о техническом и организационном уровне: наличие развитой агентурной сети, радиопрослушивающих устройств и устройств видеослежения (примененных, например, при охоте на генерального директора «Рено» Жоржа Бесса), тренировочных баз и оружейных складов, типографии, позволяющей подделывать документы, большого количества конспиративных квартир, автомобилей – все это вкупе со сложностью операций, подобных описанной выше, позволяет сказать, что в этом отношении деятельность РАФ (и, в меньшей степени, «Красных бригад») по сравнению с АД зачастую выглядит попросту любительской.

Отдельно стоит сказать о том, что в результате перестрелок с полицией, жандармерией или антитеррористическими подразделениями в ходе операций АД или, наоборот, в ходе операций, проводимых против участников АД, погибали чаще всего представители закона (в подобных стычках участниками группы были застрелены 7 полицейских и жандармов, а из боевиков АД полицейскими за все время был убит только один – Чиро Риццато) – и именно это способствовало возникновению у «защитников правопорядка» вполне рационального страха перед действительно опасными городскими партизанами.

Помимо прочего, большой интерес представляет собой тщательный отбор операций и их идеологическое обоснование. Разобранный выше пример срыва поставок вооружения в ЮАР достаточно красноречив.

Приведем еще несколько. Нашумевшие казни инженера Одрана и генерального директора «Рено» Жоржа Бесса имели большое идеологическое значение, и для империалистической буржуазии «центра» каждый из них представлял огромную ценность. Далеко не случайно в их честь потом будут названы площади, улицы и заводы. Инженер Одран, посмертный кавалер национального ордена Легиона чести, был светлой головой, великолепным специалистом и руководителем в области создания оружия массового поражения, чей творческий труд воплощался во все большем числе погибающих от его изобретений бедных жителей «третьего мира». Его казнь для империалистов была натуральным ударом под дых, т. к. ряд разработок пришлось отложить на годы или сильно затянуть. «Эффективный менеджер» Жорж Бесс, ускоренными темпами проводивший оптимизацию заводов и сокративший десятки тысяч работников, прославившийся своими репрессиями против профсоюзов и борющихся за свои права рабочих, в результате которых сотни человек были выгнаны с заводов с «волчьими билетами», обрекающими их на нищету и прозябание, был наказан смертью, которая прервала агрессивную антирабочую политику компании примерно на 10 лет. Десятки актов устрашения (как правило, расстрелы и взрывы бомб) против различных транснациональных корпораций, связанных с империалистической политикой, и международных институтов вроде МВФ, атаки базы НАТО в Германии и штаб-квартиры Интерпола в Париже, совершенно объективно давали понять всему миру за пределами Европы и США, что в метрополии действуют силы, дружественные периферии.

При рассмотрении деятельности АД невозможно не отметить тесное взаимодействие с другими боевыми группами. Вышеприведенные примеры свидетельствуют, что контакты АД с РАФ были довольно частыми (так же, как и с герильями «Прима Линеа» и ПАК); но, помимо общения, совместного времяпровождения, обучения и некоторых общих операций, нельзя умолчать также о номерах машин, которыми немцы регулярно снабжали французов (какое-то время машины с немецкими номерами совершенно не интересовали полицию и жандармов, что позволяло легко скрываться). Кроме этого, группа завязала тесные связи с упоминавшейся боевой левой арабской организацией «Ливанские революционные вооружённые фракции». Как минимум две операции были проведены с ними в кооперации: совместный расстрел коммерческого представительства министерства обороны Израиля и казнь израильского дипломата Якова Барсиментова (по совместительству – агента Моссада), когда АД оказали «Фракциям….» информационную поддержку. Несомненна связь АД с турецкими революционерами из леворадикальной марксистской организации «Девримджи сол»[19] (Devrimci Sol – «Революционная левая»), бежавшими из Турции во Францию после военного переворота в 1980 году – у них даже был совместный план по поставкам оружия через австрийскую границу. Достоверно не известно, но, скорее всего, имели место и контакты АД с организацией АСАЛА (ASALA)[20] – Руйян упоминает об общении с армянскими революционерами в «Infinitif présent»[21], и остается лишь догадываться, были ли они членами АСАЛА (впрочем, других армянских группировок во Франции в то время не действовало, а АСАЛА точно была связана с уже упомянутой дружественной АД группой «Ливанские революционные вооружённые фракции» еще со времен начала гражданской войны в Ливане, а также, возможно, имела контакты и с турками из «Девримджи сол» – прямые либо при посредничестве Рабочей партии Курдистана). Наконец, мало кто знает, что именно лидеры АД выступили в качестве посредников при восстановлении контактов между двумя наиболее известными европейскими городскими герильями – «Красными бригадами» и РАФ – после ареста лидера «Красных бригад» Марио Моретти. Встреча двух сторон состоялась в 1982 году в Париже (связными были Руйян и Менигон).

Многие операции АД были бы просто неосуществимы без наличия связей с рабочим движением и пропагандистско-агитационной работы в среде заводских рабочих. Имевшие место постоянные контакты с рабочими (в том числе и состоявшими в профсоюзах), по всей видимости, осуществлялись через одного из лидеров и теоретиков АД, бывшего рабочего Жоржа Сиприани. С 1968 по 1972 годы он трудился на заводе «Рено» в Бийянкуре, был членом профсоюза и участником многих забастовок. Был уволен и занесен работодателями в «черный список» в 1972 году после неосторожного выражения им горячей поддержки маоистов из организации «Гош пролетарьен»[22] («Gauche prolétarienne» – «Пролетарская левая»), в ответ на убийство своего соратника Пьера Оверню похитивших заместителя директора завода по связям с общественностью Роберта Ногретта – причем стоит отметить, что эту акцию возмездия помимо прочих поддержал и сам Жан-Поль Сартр; впоследствии Сиприани уехал в ФРГ на заработки почти на десять лет, и по возвращении во Францию в начале 80-х сразу же присоединился к АД. Стоит сказать, что убийство маоиста Пьера Оверню охранником возле проходной завода «Рено» в Бийянкуре для молодого рабочего Сиприани в 1972 году имело не меньшее значение, чем казнь Сальвадора для Руйяна – и оно, вместе с возникшей в Германии непреодолимой симпатией к деятельности РАФ и «Движения 2 июня», более всего способствовало радикализации его воззрений к моменту вступления в АД (помимо прочего, он был единственным участником АД, свободно изъяснявшимся по-немецки и переводившим для остальных участников многие немецкие тексты). Именно постоянные контакты с рабочими способны объяснить тот факт, что лидеры АД были постоянно прекрасно информированы о проходящих в это время забастовках на заводах «Рено» и «Пежо», которые их руководство тщетно пыталось подавить и скрыть от общественности. Более чем кто-либо еще из радикальных левых во Франции в то время они понимали суть репрессивной деятельности Жоржа Бесса в качестве генерального директора «Рено», проводимой им бесчеловечной политики «реструктуризации» и «оптимизации», столь хорошо укладывающейся в русло развивающегося неолиберального наступления на права трудящихся – и прямо писали о ней в листовках, оставленных на месте его казни в ноябре 1986 года, и в своих теоретических текстах (о которых речь пойдет ниже). Об участии некоторых рабочих в деятельности АД мы уже упоминали – в основном это касается случаев саботажа на предприятиях-поставщиках военной техники в ЮАР.

Достойным внимания мы считаем освоение группой в ходе ее деятельности новых форм социальной мимикрии в рамках конспирации и маскировки боевой деятельности. Благодаря имеющимся в их распоряжении пустым бланкам официальных документов и возможностям, предоставляемым нелегальной типографией, лидеры АД могли годами подделываться под добропорядочных представителей «среднего класса», арендуя квартиры в фешенебельных районах Парижа (особенно курьезно выглядит их соседство по дому с известным респектабельным философом Роланом Бартом, регулярно встречавшим их на лестничной площадке, и не подозревавшим, что в их сумках зачастую находятся динамитные заряды и еще горячие от стрельбы пистолеты-пулеметы); кроме того, на протяжении какого-то времени Руйян и Менигон арендовали дом в одной французской деревне, эффективно маскируясь под бельгийцев (при выездах в город и обратно они постоянно меняли номера машин, по необходимости: немецкие, французские и бельгийские, оставаясь фактически неуловимыми для полиции и жандармов).

Нельзя умолчать о том, что проведение успешных боевых операций на протяжении 8 лет существования группы было бы невозможным без наличия разветвленной сети сочувствующих абсолютно на всех уровнях французского общества – от рабочих (о которых мы уже говорили) и нелегальных мигрантов (связи с ними мы рассмотрим ниже отдельно) до высших слоев французского общества (салонных писателей, известных журналистов, философов и, возможно, чиновников довольно высокого ранга). Приведем лишь пару примеров. Во время одного из неудавшихся покушений полиции удалось засечь след боевиков АД, и полицейскими совместно со специальными подразделениями внутренних войск был заблокирован целый район; все выезжавшие машины подвергались тщательному досмотру. Вместе с участниками АД находилось большое количество оружия, которое нецелесообразно было бросать, кроме того, репутация большинства из них и так была достаточно подозрительна для того чтобы легко связать их присутствие с запланированной акцией. Единственным выходом для них было выехать из блокады незамеченными. Воспользовавшись тесным знакомством одного из участников акции с весьма известной журналисткой, они договорились через него о том, чтобы она попыталась вывезти их вместе с вооружением из опасной зоны, придумав любой предлог для того чтобы избежать обыска машины. После долгих колебаний она согласилась; на требование полиции предоставить машину для обыска она раздраженно ответила, что жутко спешит, и показала им какое-то приглашение – причем полицейские ошарашенно переглянулись и пропустили ее без всяких пререканий. Каково же было изумление Руйяна и сотоварищей, сгрудившихся на заднем сиденье с целым боевым арсеналом, когда некоторое время спустя она наконец попросила их выйти в безопасном месте… и объяснила, что действительно торопится на ужин к президенту Миттерану! Еще один раз они оказались буквально спасены во время своего пребывания в Бельгии в середине 80-х, когда некоторым из сочувствующих им парижских интеллектуалов, входивших в высшие круги, Миттеран доверительно сказал о том, что в Бельгию для уничтожения лидеров АД им уже отправлены профессиональные убийцы из спецслужб – и те оперативно предупредили Руйяна о готовящейся спецоперации, что позволило принять соответствующие контрмеры (об этом конфиденциальном разговоре с Миттераном потом написал и Жак Аттали в мемуарах «Verbatim»). Нет необходимости как-то специально подчеркивать важность таких связей – отметим лишь, что воспользоваться ими у АД получалось куда чаще и эффективнее, чем у РАФ или «Красных бригад».

Теперь, когда мы рассмотрели основные черты боевой деятельности АД, имеет смысл коснуться одного из самых важных направлений ее работы с потенциальным революционным субъектом, на которого до участников группы никто из радикальных левых даже не обращал внимания.

Взаимодействие с нелегальными мигрантами

Вовлечение мигрантов в активную деятельность и связанное с этим теоретическое обоснование поиска нового революционного субъекта в метрополиях наибольшим образом отличает АД от остальных европейских партизанских движений того времени, и в немалой степени оно связано с идеологическими установками группы (о которых пойдет речь в следующем разделе). С начала 80-х годов АД оказывали активную помощь рабочим-мигрантам (в основном туркам и арабам) в борьбе за свои права, при этом к вооруженным акциям вроде расстрелов отделений Министерства труда, закрывающего глаза на бедственное положение мигрантов, и кадровых агентств, торгующих ими словно рабами, а также покушения на министра кооперации, проводящего неоколониальную политику по отношению к странам Юга, их деятельность не сводилась. Об этом свидетельствует, например, организационная и информационная (листовки группы в то время выходили на трех языках: французском, арабском и турецком) поддержка действий мигрантов, самовольно заселяющих брошенные и пустующие дома – вплоть до помощи в захвате 6 таких зданий в 1982 году[23]. По всей видимости, эти акции были довольно масштабными, т. к. репрессиям впоследствии подверглись около 1800 их участников. Возможно, именно тогда, когда полиция начала одинаково преследовать и мигрантов, и активистов, пытавшихся их поддержать, первым стало ясно, что АД можно доверять. Причем речь отныне шла не только об односторонней помощи (в случае АД – с обустройством беженцев и их семей, поиске для них работы), но и о первых шагах навстречу городским партизанам: мигранты не только позволяли укрываться в обжитых ими кварталах и сквотах, кормили их в своих кебабных и т. п. – некоторые из них начали участвовать и в вооруженных акциях (Руйян не может об этом распространяться, чтобы не навредить старым нераскрытым соратникам, но, например, в «Infinitif présent» мельком упоминает об арабском парне по имени Мулуд, с которым они однажды вместе уходили от погони после какой-то операции в начале 80-х; там же упоминает об одной старой армянке, у которой они порой останавливались на ночлег – при этом вполне понятно, чем она рисковала; о контактах с осевшими во Франции турецкими, армянскими и арабскими революционерами, имеющими влияние на свои общины, мы уже говорили). Можно лишь представлять, насколько далеко можно было бы развить такое сотрудничество, если бы члены АД уделяли ему еще большее внимание в ущерб боевой деятельности; но невозможно отрицать, что здесь АД были в прямом смысле слова первопроходцами и намного опередили свое время. Cейчас, особенно после бунтов молодежи в пригородах Парижа в 2005 году[24], во Франции взаимодействовать с мигрантами пытается лишь НАП – при несомненном участии Руйяна[25].

Идеология АД и ее актуальные стороны сегодня

Взаимодействие с совершенно новой для французских радикальных левых социальной группой (мигрантами), а также четкая ориентация АД на боевые и диверсионные действия в пользу стран «третьего мира» – зачастую в кооперации с действующими там герильями – вполне закономерно вытекают из их теоретических построений. Их источниками послужили труды классиков марксизма, Карла Либкнехта и Розы Люксембург, Эрнесто Че Гевары, Мао Цзэдуна (в его случае речь идет в основном о технических аспектах борьбы), Карлуса Маригеллы, Самира Амина, Жан-Поля Сартра, Франца Фанона, французского марксиста и экономиста Шарля Беттельхейма, работы теоретиков РАФ и «Красных бригад», а также результаты их собственного анализа окружающей действительности.

Не претендуя на полноту изложения идеологии АД (не будем забывать, что большинство теоретических текстов группы были уничтожены, а у живых участников герильи есть причины для того чтобы быть крайне осторожными в устных и письменных высказываниях), мы попробуем изложить ее самые общие черты и показать, чем они могут быть актуальными для современных радикальных левых.

Итак, теоретики АД полностью отдавали себе отчет, что капиталистическая модель, сложившаяся в метрополии после войны (капитализм эпохи «социального государства») вступила в фазу своего затяжного кризиса (связанного, как всегда, со снижением нормы прибыли), и единственным ответом буржуазии «первого мира» может быть только «реструктуризация» капитала (используя термины АД, переход от стабильности «фордизма» к прекарности «тойотизма») и дальнейшее развитие того процесса, который мы знаем под именем «глобализация» – в том числе и посредством все более частого прямого вмешательства (вплоть до военной интервенции) в дела стран независимой периферии с целью навязать свою гегемонию. Францию в этом глобальном контексте участники АД воспринимали не иначе как «жандарма Африки» – в точном соответствии с ее неоколониальными притязаниями, молчаливо признаваемыми остальной Европой и США. Эта агрессивная неолиберальная стратегия стран «первого мира», основанная на экономическом и военном давлении, которой уже более не мог и не пытался реально помешать Советский Союз, должна была завершить формирование «нового мирового порядка» и уничтожение всякой возможности выхода периферии за рамки дефективного капитализма (АД здесь даже использует термин «реколонизация»). Одновременно буржуазией «центра» была начата политика «гомогенизации» и «метрополизации» (термины АД) своих территорий, ведущая к частичной перестройке классовой структуры стран «первого мира» – и в частности, к массовым сокращениям рабочих в большинстве отраслей и дальнейшему разделению мирового пролетариата по принципу «первый»/«третий» миры. По сути, в доступных нам текстах лидеры АД говорят о глобальной классовой войне, ведущейся империалистической буржуазией против международного пролетариата (сосредоточенного в основном в «третьем мире»), но при этом продолжают возлагать большие надежды на пролетариат метрополии, не замечая того, что в процессе «реструктуризации» его классовое сознание будет неизбежно меняться в реакционную сторону. По всей видимости, данное противоречие ими осознавалось – и именно это заставило их обратить пристальное внимание на новую социальную группу, игнорируемую всеми политическими силами включая крайних левых, способную воспринять идеи антикапиталистического сопротивления и никак не затронутую империалистическим подкупом: на бесправных и сверхэксплуатируемых рабочих-мигрантов. В итоге основным революционным субъектом для АД остается пролетариат, однако в случае метрополии речь идет именно о заново организованном и едином рабочем классе, обязательно включающем в себя многочисленные и наиболее обездоленные слои пролетариев-мигрантов. Заметим, что впоследствии участники АД скорректировали свою несколько противоречивую позицию в отношении нового революционного субъекта в странах «первого» и «третьего» миров эпохи неолиберализма – и основной теоретический труд, написанный ими в тюрьме, не случайно был назван «Prolétaire précaire» («Прекарный пролетарий»); в своем интервью Жан-Марк говорит именно об этой уточненной позиции. К Советскому Союзу участники АД относились амбивалентно, признавая огромную важность советского эксперимента, однако, полностью осознавая бюрократическое вырождение революции в 20-е годы, главной ее ценностью они считали именно опыт рабочих Советов. Не подлежит сомнению, что несмотря на отвращение к советским бюрократам (в текстах Руйяна встречаются саркастические формулировки о «товарище» Брежневе), в «холодной войне» АД поддерживали СССР, открыто это не декларируя (впрочем, это следовало из содержания их операций, а также восторженного отношения к революционной Кубе) – и в отличие от РАФ и «Красных бригад», в их зрелых текстах нет догматичных маоистских формулировок о «советском империализме» (несмотря на огромный интерес к Великой пролетарской культурной революции). Кроме того, через тексты АД красной нитью проходит вывод о предательстве былыми леворадикалами поколения «Красного мая» своих идеалов и окончательной интеграции их в буржуазную политику вместе с опозорившимися еще раньше коммунистами и социалистами – теперь уже с целью дискредитировать левое движение в целом; в немалой степени именно поэтому участники АД видели в вооруженной борьбе средство вновь вернуться к истокам – и вновь противопоставить насилию эксплуататоров над угнетенными реальное и эффективное вооруженное сопротивление.

Базируясь на вышеуказанных предпосылках, участники АД пытались реализовать свою революционную стратегию по двум основным направлениям: выстраивание вместе с другими герильями Европы и «третьего мира» единого антиимпериалистического фронта, чьей задачей являлось использование сложившегося капиталистического кризиса для срыва всех наступательных инициатив империалистической буржуазии (естественно, боевые действия АД должны были составить лишь его часть), и подготовка классового сознания пролетариев «первого мира» (страдающих от наступления неолиберальной политики) вкупе с рабочими-мигрантами, способных составить опору революционного движения к социализму в метрополии. Развитие этих направлений, по их замыслу, должно было привести к новому революционному наступлению революционеров трех континентов на силы международного капитализма, базирующиеся в метрополиях. И свою первоочередную задачу АД, естественно, видели в нейтрализации врага «у себя дома».

Разумеется, сейчас очевидно, что в целом верный и актуальный анализ мировой обстановки (имплицитно «тьермондиалистский» по существу, и, как читатель, наверное, уже успел заметить, удивительным образом пересекающийся со многими положениями работы А. Тарасова «) сочетался у АД со слишком оптимистичными взглядами на перспективы вооруженной борьбы в метрополии и переоценкой сил европейских боевых групп. Несомненна также недооценка масштаба изменений классовой структуры в странах метрополии, приведших к почти полному исчезновению промышленного пролетариата в Марксовом смысле слова. Верно отмеченная тенденция к радикализации молодых поколений мигрантов на тот момент еще не реализовалась полностью для того чтобы ее использовать, а несомненный упор на вооруженную борьбу помешал уделить ей большее внимание и время до ареста лидеров группы.

И однако же, невозможно отрицать, что на фоне остальных европейских боевых групп АД действительно выделяется своей довольно актуальной по сей день идеологией тотального сопротивления в условиях кромешной реакции, а также тотального предательства и перерождения левых «первого мира».

Поражает здесь именно тот факт, что к верным выводам о предательском образе действий большинства левых в метрополии (которых участники АД называют «институциональными левыми»), о начавшемся изменении классовой структуры «первого мира» в ходе неолиберальной стадии капитализма, о реструктуризации и глобализации мирового капитала и связанном с этим новом витке неоколониальной агрессии, о формировании нового революционного субъекта в беднейших предместьях крупных городов и иммигрантских гетто в метрополиях пришли не представители «западного марксизма», замкнувшиеся в академических исследованиях и окончательно оторвавшиеся от реальной классовой борьбы, а вооруженные бойцы, развернувшие городскую партизанскую войну на территории «первого мира».

И это далеко не случайность: если бы участники АД не сделали внешне иррациональный шаг, начав вооруженную борьбу с французским государством вопреки всем ожиданиям левых и правых интеллектуалов, то никаких теоретических прорывов они бы и не совершили. Парадоксальным образом они подтвердили знаменитый 11-й тезис Маркса о Фейербахе; таким образом, возможно, впервые со времен Грамши (к которому с огромным пиететом относится Руйян), на Западе появилась группа революционеров, переставшая разделять теорию и практику.

Заключение

В статье мы попытались осветить доселе нигде не опубликованные и тщательно скрываемые ценные аспекты боевого и теоретического опыта АД. Однако невозможно умолчать и о его основном изъяне – чрезмерном зацикливании на вопросах классового насилия. Нетрудно увидеть, что в огромной части верные теоретические установки требовали от участников группы уделять куда большее время и поиску новых сторонников, и работе с наиболее угнетенными слоями населения, и собственно пропаганде с агитацией. Очевидно, более эффективное сочетание всех этих сторон деятельности было бы осуществимо, если бы группа разделилась на боевое и «легальное» крылья (естественно, с сохранением самых тесных связей) – возможно, даже с разными названиями, однако воплотить это в жизнь лидеры АД не пытались. Также представляет собой проблему прекращение всей деятельности группы после ареста 4-х ее лидеров. Представляется вполне возможным тот факт, что на них были завязаны абсолютно все основные контакты и риски, связанные с боевой деятельностью, однако неясно, что помешало обезглавленной группе попытаться хоть как-то противостоять наступлению реакции (затронувшему, впрочем, абсолютно все европейские герильи того времени).

Стоит сказать, что настоящее критическое осмысление деятельности АД может быть рано или поздно проведено и самим Жан-Марком Руйяном как самым активным из ныне здравствующих лидеров группы, но пока что не ясно, каким образом – запрет на прямые публичные высказывания по поводу его боевого опыта все еще действует, а любая неосторожность может привести к его возвращению в тюрьму, которое он может уже не пережить.

Внимательный читатель, должно быть, заметил, что мы ни разу не употребили по отношению к участникам АД термин «террористы» – тогда как на любых языках мира и практически в любых (даже левых!) источниках их именуют именно так. Не секрет, что в наше проклятое реакционное время всякий более или менее успешный опыт прямой вооруженной борьбы с капитализмом шельмуется или скрывается, а буржуазная пропаганда готова на все, чтобы вымарать из сознания людей факты, доказывающие его возможность и эффективность – даже на прямую ложь и подтасовку, уравнивающую в одной формулировке радикальный исламский терроризм (в значительной степени созданный самими США и Израилем после их активной поддержки исламистов против левых арабских революционеров) и вооруженную леворадикальную борьбу на территории метрополий и периферии. Разумеется, буржуазии куда выгоднее существование радикальных исламских боевиков-фанатиков (которых сами Руйян и Сиприани совершенно справедливо называют «загнанными сторожевыми псами, взбесившимися на своих хозяев»[26]), чем куда более опасных для системы сознательных боевиков-марксистов, методично истребляющих ключевые персоны империалистической политики и экономики, атакующих ее институты в метрополии, эффективно саботирующих ее мероприятия в пользу населения «третьего мира» и выстраивающих связи с другими герильями, да еще и опирающихся на новые опасные слои общества вроде нищих рабочих-мигрантов.

Долг истинных левых сегодня заключается в том, чтобы наконец-то разорвать эту существующую в массовом сознании связку, и перестать самим использовать навязываемую риторику классового врага с его обвинениями всех ведущих вооруженную борьбу революционеров в «терроризме», начать изучать замалчиваемый буржуазией опасный опыт европейских городских партизан и использовать его для создания собственной революционной идеологии и стратегии.

Помимо прочего, боевой опыт и идейное наследие АД лишний раз доказывают нам, что даже в условиях глобального неолиберального наступления, массового предательства большинством левых в метрополии своих идей и безнадежности положения тех немногих, кто остался им верен, даже несмотря на огромные технические возможности буржуазии «первого мира» по подавлению опасных для нее противников (особенно когда они действуют в ее логове) и перспективы неизбежной гибели многих революционеров, взявшихся за оружие, борьба против капитализма и в пользу всех угнетенных возможна и необходима на любой территории. Далеко не случайно Жан-Марк Руйян, говоря в «Infinitif présent» о своем революционном опыте и осознании – задним числом – неизбежности поражения АД, вспоминает о великом немецком революционере-герое Карле Либкнехте и его последней, сильнейшей и трагической речи «Несмотря ни на что!», которая обосновывает и объясняет смысл отчаянной борьбы за лучший мир даже в условиях абсолютной безнадежности.

И сегодня, измученный двадцатичетырехлетним заключением, голодовками и тюремными забастовками, жестокими драками с надзирателями за самые простые человеческие права и за свои идеи, которые он считал и считает «неизмеримо правильными», вышедший наконец из-за решетки как условно-освобожденный, травимый перепуганными буржуа и обывателями-мещанами с промытыми мозгами, злобными журналистами из всевозможных СМИ, представителями судебной и исполнительной власти, гуляющий вечерами в одиночестве по улицам Марселя, Жан-Марк Руйян cо всей страстью и нетерпением человека, намного опередившего свое время, обращается ко всем нам:

«…я осознаю вашу слабость. вашу жажду с ней покончить.

(иногда) я распознаю ваше острое понимание своей бесполезности.

внутри [в тюрьме] (каким бы ни было наше наказание)

у нас есть только одна цель: выйти! (когда мы теряем ее

из вида, мы умираем. каким бы не был способ,

мы умираем. зацепившись за прутья решетки… на койке

в тюремной больнице… от лезвия ножа, вспоровшего глотку)

но какова же тогда ваша цель в этом мире,

колонизированном отчуждением?

потреблением?

(иногда) ваши блуждания мучительны. вы переболели уже

влечением к существующим порядкам. и вы это знаете

(в глубине души вы это знаете). вы были бы готовы отвергнуть их

(этот мир и его стремление к гибели).

и, однако, вы все еще терпите»[27].

Примечания

1. О РАФ – главной и самой известной ультралевой боевой группе в ФРГ – мы рекомендуем прочесть следующие материалы: http://scepsis.ru/library/id_658.html и http://scepsis.ru/library/id_718.html.

2. «Красные бригады» являлись самым мощным ультралевым боевым объединением Европы того времени (по разной информации, их численность составляла от нескольких тысяч до двух с половиной десятков тысяч человек). Массив данных о «Красных бригадах» до сих пор никем до конца не изучен и не обобщен; источники крайне противоречивы, а мемуары «раскаявшихся» ренегатов вроде Франческини никакой информационной ценности не представляют.

3. Так, из нескольких сот человек, состоявших в группе «Аксьон директ» («Прямое действие»), через суд прошло лишь около 30-ти. Полиции удалось внедрить в организацию всего лишь одного провокатора, причем сами участники АД впоследствии его казнили.

4. Далее для краткости группу мы будем называть просто АД.

5. НАП (NPA) изначально была создана на базе Революционной коммунистической лиги – одной из многочисленных троцкистских «тенденций», претендующих на идейное наследие Четвертого Интернационала; однако к настоящему моменту руководящий состав партии значительно изменился, пополнившись рабочими, чуждыми какого-либо сектанства: Оливье Безансно, бывший почтальон, и Филипп Путу, сварщик с французского «Форда», совершенно не похожи на типовых троцкистов из академической среды (с их остервенелым догматизмом, отрывом от угнетенных слоев населения и сомнительными новациями вроде горячей поддержки ЛГБТ…). И, надо признать, что на фоне деятельности Путу и Безансно приход в НАП Жан-Марка Руйяна, с его интернационалистскими ультралевыми взглядами и откровенной неприязнью к троцкистам (всегда шельмовавшим АД в один голос с буржуазией), выглядит вполне уместным.

6. См., например, интервью http://www.lexpress.fr/actualite/politique/jean-marc-rouillan-je-peux-faire-peur-a-beaucoup-de-monde_579389.html или http://blocs.mesvilaweb.cat/node/view/id/232978.

7. «Прима линеа» («Передовая линия») – итальянская боевая левая группа, близкая к «Красным бригадам», действовавшая с 1976 по 1981 годы. После распада организации многие ее члены эмигрировали во Францию и принимали участие во многих операциях АД, часть членов присоединилась к «Красным бригадам».

8. «Ливанские революционные вооружённые фракции» (الفصائل المسلحة الثورية اللبنانية) – боевая ультралевая группа, созданная в 1979 году видным арабским левым революционером Жоржем Ибрагимом Абдаллой (арестован в 1984 году и приговорен к вечному заключению во Франции с 1986 года; лишь совсем недавно было принято решение о его условном освобождении, см. источник:http://www.lefigaro.fr/flash-actu/2013/01/10/97001-20130110FILWWW00568-affaire-abdallah-liberation-sous-condition-d-expulsion.php) и сыгравшая значительную роль во время гражданской войны в Ливане. Организация боролась за освобождение территории Ливана от империалистических агрессоров (Франция, США, Израиль) и за создание Палестинского государства, причем борьба велась и на европейской территории. Распалась после 1986 года.

9. «Infinitif présent», p. 234–235.

10. «Infinitif présent», p. 52–54.

11. Movimiento Ibérico de Liberación – «Иберийское движение за освобождение» – антифранкисткая ультралевая группа, действовавшая на территории Испании с 1971 по 1973 годы. Группа ставила своей задачей прямую борьбу с фашисткой диктатурой, а также пропаганду социалистических и анархистских идей испанским рабочим. Занималась изданием брошюр и книг (например, испанского анархиста Камилло Бернери, неортодоксального коммуниста Антона Паннекука – ярого сторонника рабочих Советов и оппонента Ленина, исключенного из III интернационала в 1921 году) на деньги, вырученные от экспроприаций банков. Распалась вскоре после ареста одного из участников, Сальвадора Пуча Антика.

12. «Infinitif présent», p. 217–218.

13. В 2006 году на Каннском международном фестивале состоялась премьера фильма «Сальвадор (Пуч Антик)», в котором показана судьба этого замечательного юноши и его деятельность в МИЛ; главного героя сыграл Даниэль Брюль http://www.kinopoisk.ru/film/150089/. Несмотря на консультации сценаристов у Жан-Марка Руйяна (в фильме есть и его экранное воплощение – французский друг Сальвадора по кличке «Себас»), картине ощутимо не хватает идейной составляющей – герои вызывают чисто человеческую симпатию, но об их идеологии и пропагандистской деятельности мы узнаем совсем мало. Фильм сложно назвать действительно выдающимся, но он примечателен искренней симпатией его создателей к деятельности МИЛ и производящей сильное впечатление игрой Даниэля Брюля.

14. http://atheles.org/agone/memoiressociales/dememoire2/index.html.

15. Об этом не принято распространяться, но нечеловеческая, фашистская жестокость французской армии и спецслужб при подавлении Алжирской революции вызвала ответное насилие алжирцев на территории Франции: десятки полицейских были убиты в ходе боевых акций подпольных группировок Фронта национального освобождения, вне всякого сомнения поддерживаемых выходцами из Алжира, живущими во Франции.

16. http://action-directe.over-blog.com/article – joelle-aubron-interview-dans-ecorev-2004-la-violence-enterre-t-elle-l-avenir—40747510.html.

17. http://www.bibliolibertaire.org/liste_des_ouvrages.htm; название текста на сайте – «Révolution et lutte armeé en France de 1969 à 1987», видимо, было изменено специально.

18. «Панафриканский конгресс» – леворадикальная партия маоистской тенденции в ЮАР, образовавшаяся в результате раскола партии «Африканский национальный конгресс» в 1959 году (будущие члены ПАК тогда заняли враждебную позицию по отношению к интеграции белых в руководящие структуры движения, а также были недовольны тесными связями АНК с просоветской Коммунистической партией Южной Африки). После Шарпевильского расстрела была запрещена наряду с упоминавшейся АНК. Наряду с АНК активно боролась с режимом апартеида, с 1968 года у партии появилось боевое крыло (правда, значительно более слабое по сравнению с АНК). В настоящее время партия (как и АНК) сэволюционировала к умеренным социал-демократическим требованиям, она практически не представлена в парламенте ЮАР, а ее численность резко сократилась.

19. «Девримджи сол» (Devrimci Sol – «Революционная левая») – ультралевая боевая группа, созданная турецкими революционерами-марксистами, в настоящее время носит название «Революционный народно-освободительный фронт» (DHKP-C). Образована в 1970-м году (названия группы несколько раз менялись) и действует по сей день (совсем недавно в ходе облавы турецкая полиция арестовала 85 человек по подозрению в принадлежности к DHKP-C, см. ссылку: http://www.lenta.ru/news/2013/01/18/marx/). Наряду с Рабочей партией Курдистана (с которой группа тесно сотрудничала до 1990 года) внесена в список террористических организаций Турции. Борется против «западного империализма» в лице НАТО и за создание социалистической Турции. В своих рядах объединяет турков с представителями других этнических групп, населяющих Турцию (армян, арабов, греков, ассирийцев и т. п.).

20. «Армянская тайная армия за освобождение Армении» (Հայաստանի ազատագրության հայ գաղտնի բանակ), известная под аббревиатурой ASALA (от «Armenian Secret Army for the liberation of Armenia») – боевая ультралевая группа, боровшаяся за признание Турцией геноцида армян 1915 года, а также за объединение армян, живущих на территориях разных стран. Основана в Бейруте в 1975 году; принимала участие в гражданской войне в Ливане на стороне палестинцев и мусульман-ливанцев против фашиствующих христиан-фалангистов, поддерживаемых Израилем, США и Францией. Во время войны сблизилась с «Ливанскими революционными вооружёнными фракциями» и Народным фронтом за освобождение Палестины, а также Рабочей партией Курдистана. В 80-е годы организовывала нападения на турецких чиновников и дипломатов на территории европейских стран. Членом «Армии…» был Монте Мелконян, погибший на войне в Нагорном Карабахе и впоследствии посмертно признанный национальным героем Армении.

21. «Infinitif présent», p. 211.

22. Gauche Prolétarienne («Гош Пролетарьен», «Пролетарская Левая») – маоистская молодежная организация, возникшая в 1968 году и просуществовавшая до 1973 года (раскололась на две уже упоминавшиеся группы, НАПАП и «Интернациональные бригады», участники которых в 1979 году объединятся с МИЛ-ГАРИ в сеть АД).

23. «Je hais les matins», p.79; см. также коллективный текст АД, в котором упоминается акция http://linter.over-blog.com/article-6821698.html.

24. О бунтах французской молодежи (подчеркиваем: несмотря на арабское или африканское происхождение, молодые бунтовщики говорят по-французски и воспринимают себя как французов!) в 2005 году рекомендуем прочитать статью Иммануила Валлерстайна «.

25. См. интервью, в котором он высказывается в основном по поводу принятой в НАП с его приходом аболиционистской позиции в отношении тюрем, но также упоминает и о работе с молодежью в парижских гетто, начатой с его приходом: http://danactu-resistance.over-blog.com/article-la-prison-peut-crever-entretien-avec-jean-marc-rouillan-111504595.html.

29. Interview avec Georges Cipriani (2004).

30. «Autopsie du dehors» («Вскрытие снаружи», 2012), p. 8–9. Первая книга Руйяна, написанная им вне тюрьмы в статусе «условно-освобожденного» (с 2011 года), когда ему вмонтировали в руку электронный браслет, отслеживающий его местоположение, разрешили покидать тюрьму в определенные часы для работы в издательстве и гулять по Марселю в заранее согласованных местах.

Городская герилья во Франции

Илья Полонский

Пролетарская левая – «спонтанные дети Мао»

Вечером 17 ноября 1986 года генеральный директор крупнейшей французской автомобильной компании Renault Жорж Бесс вышел из автомобиля и направился в сторону своего дома. Рабочий день закончился, и топ-менеджер приехал отдыхать домой. Но до входной двери Жоржу Бессу дойти так и не удалось – неожиданно раздались выстрелы. Четырьмя огнестрельными ранениями в голову и грудь руководитель крупнейшей компании французского автопрома был убит на месте. Ответственность за убийство Жоржа Бесса вскоре взяла на себя «Action directe» – «Прямое действие», одна из наиболее опасных на тот период европейских леворадикальных террористических организаций. Необходимость «казни» топ-менеджера Renault леваки объяснили просто – незадолго до смерти Бесс провел на заводах компании массовые увольнения, без работы осталось большое количество трудящихся.

Истоки «Аксьон директ», как и других европейских леворадикальных террористических организаций второй половины ХХ века, уходят в эпоху общего революционного подъема 1960-х годов. Антивоенное движение против агрессии США во Вьетнаме, национально-освободительная борьба народов колоний (применительно к Франции – особенно Алжира), студенческие волнения (прежде всего, Парижский май 1968 года) вдохновляли молодежь на активную борьбу против существующего порядка. Капиталистическая система казалась молодым людям несправедливой и античеловечной, проводились прямые параллели между «демократией» в ее официальном понимании и фашизмом. С другой стороны, радикальная молодежь весьма прохладно относилась и к советской модели социализма, поскольку политика «мирного сосуществования», реализуемая Советским Союзом, казалась юным левакам предательством интересов рабочего класса и революционного движения. Молодые радикалы критиковали позиции и повседневную деятельность просоветских коммунистических партий Европы, наиболее крупные из которых действовали в то время во Франции и Италии. В политологической литературе за революционной молодежью 1960-х гг. закрепилось название «новые левые», как бы противопоставляющее ее «старым левым» – просоветским коммунистическим партиям и умеренным европейским социал-демократиям. Однако, ни в идеологическом, ни в практическом отношениях «новые левые» не представляли собой единое целое. Это был широкий конгломерат разнообразных групп и движений – от пацифистов до сторонников революционного насилия, от анархистов и противников любой власти до маоистов и геваристов.

К концу 1960-х – началу 1970-х гг. в Европе появляются первые вооруженные организации, придерживающиеся концепции «городской герильи», т. е. – партизанской войны в городских условиях. Кумирами молодых «герильерос» европейских городов были вьетнамские и латиноамериканские партизаны. Во Франции, в свою очередь, был очень популярен опыт Алжира, сумевшего завоевать независимость. В европейском леворадикальном движении выделились две основные группы – «марксистско-ленинская», ориентированная на различные модификации марксизма-ленинизма, прежде всего – на маоизм и геваризм, и «антиавторитарная», представлявшая собой широкий синтез анархистских и марксистских (но не ленинистских) теорий.

Одними из первых во Франции к вооруженным действиям перешли активисты «Пролетарской левой» (La Gauche prolétarienne (GP)) – леворадикальной организации, появившейся в мае – июне 1968 года на волне студенческих протестов знаменитого «Красного мая» и исповедовавшей причудливую смесь маоистской и анархистской идеологии – так называемый «спонтанный маоизм», или «спонтанеизм». Последователей этих эклектичных взглядов называли «спонти». Признание революционной спонтанности масс было главным постулатом их идеологии, откуда, собственно, и взялось название «спонтанеизм». Кроме того, «спонти» разделяли такие концепты как антиавторитарный и антииерархический бунт, прямое действие, создание нелегальных ячеек на предприятиях, противостояние деятельности просоветской коммунистической партии, «погружение в массы» как основной метод строительства «реальной» коммунистической партии. В какой-то степени «интеллектуальным отражением» спонтанеистов были такие ведущие французские философы как Жан-Поль Сартр и Мишель Фуко.

Активисты «Пролетарской левой», или гошисты, «спонти», придерживались старинной концепции «хождения в народ» или, как они это называли, «погружения в массы» – они считали необходимым отправлять студентов трудиться неквалифицированными рабочими на заводах и фабриках. Там студенты должны были устанавливать контакты с рабочим классом и агитировать его на забастовки и стачки. «Спонти» стремились брать пример с маоистского Китая, точнее – с Культурной революции, отождествляя себя с красногвардейцами, атакующими государственный аппарат и капиталистов – собственников предприятий.

«Пролетарскую левую» возглавляли два незаурядных человека, чьи судьбы, во многом, были знаковыми для всего «поколения 1968 года». Бенни Леви (1945–2003), известный под псевдонимом «Пьер Виктор», философ и писатель, в будущем – секретарь Жан-Поля Сартра, тогда, в 1968 году, был студентом Высшей нормальной школы в Париже. Бенни Леви родился в Каире в еврейской семье, посещал французскую школу, а после роста антисемитских настроений в Египте в 1956 г. перебрался с родителями в Бельгию. В 1965 г. он поступил в Высшую нормальную школу. К этому времени Бенни Леви уже находился под влиянием леворадикальных взглядов своего старшего брата Эдди – радикального коммуниста, впоследствии принявшего ислам. В Париже Бенни Леви присоединился к Союзу коммунистических студентов (СКС). Однако, после того, как в СКС произошел раскол и выделилась радикальная часть студентов, сочувствующая маоизму, он принял ее сторону. В 1966 г. Бенни Леви вступил в Союз коммунистической молодежи (марксистов-ленинцев) – прокитайскую леворадикальную организацию, ориентирующуюся на маоизм. «Марксистов-ленинцев» возглавлял Роберт Линхарт (род.1944) – студент-социолог, разочаровавшийся в официальном коммунистическом движении. Когда в мае 1968 г. в Париже начались массовые народные выступления, Бенни Леви основал группу «Пролетарская левая» и принял псевдоним Пьер Виктор. К «Пролетарской левой» вскоре присоединился и Роберт Линхарт.

Однако, одним из наиболее ярких и известных лидеров парижских гошистов стал другой член «Пролетарской левой» – Ален Жейсмар (род.1939), выходец из эльзасской семьи еврейского происхождения. Еще в студенческие годы Жейсмар присоединился к Союзу коммунистических студентов, но занимал критическую по отношению к советской власти позицию. В 1959 году он окончил Национальную горную школу и устроился преподавателем. С 1963 г. он работал в Институте политических исследований. В 1965 г. молодой преподаватель Жейсмар стал заместителем генерального секретаря Национального союза высшего образования – профсоюзной группы, оппозиционной официальному курсу Французской коммунистической партии. В 1967 г. Жейсмара избрали генеральным секретарем Национального союза высшего образования. Вместе с Жаком Соважо и Даниэлем Кон-Бендитом Ален Жейсмар стал одним из самых популярных лидеров восстания парижских студентов в мае 1968 года.

Вместе с Бенни Леви Ален Жейсмар основал «Пролетарскую левую». Деятельность этой организации по внедрению активистов в рабочее движение достигла таких масштабов, что 27 мая 1970 г. «Пролетарская левая» была официально запрещена. 22 октября 1970 г. Алена Жейсмара арестовали и приговорили к 18 месяцам тюремного заключения. Тем не менее, организация продолжила свою деятельность в подполье. На нелегальное положение был вынужден перейти и оставшийся на свободе Бенни Леви.

Через «Пролетарскую левую» на рубеже 1960-х – 1970-х гг. прошли многие видные французские интеллектуалы. И это не только Бенни Леви, ставший впоследствии известным французским философом и писателем, секретарем Жан-Поля Сартра в последние годы его жизни, и Ален Жейсмар, сделавший затем блестящую карьеру в министерстве образования и в настоящее время являющийся почетным генеральным инспектором образования Франции. В «Пролетарской левой» состояли журналист Серж Жюли (род.1942), руководивший газетой Liberation с 1973 по 2006 гг., писатель Оливье Ролен (род.1947), психоаналитик и режиссер Жерар Миллер (род.1948), философ и лингвист Жан-Клод Мильнер (род.1941), режиссер Марин Кармиц (род.1938), философ Андре Глюксман (1937–2015) и многие другие. После запрещения «Пролетарской левой» было создано «Новое народное сопротивление», придерживавшееся той же идеологической линии и выступавшее за дальнейшую интеграцию французских революционеров – интеллигентов в борьбу рабочего класса.

25 февраля 1972 года произошло событие, во многом ставшее причиной дальнейшей радикализации французских леваков и перехода их к вооруженному сопротивлению. Около 14:30 25 февраля группа активистов «Пролетарской левой» пыталась войти на завод Renault. Возникла потасовка с охраной, в результате которой один из сотрудников службы безопасности Renault Жан Антуан Тремони застрелил 23-летнего рабочего Пьера Овернэ.

Активист «Пролетарской левой» Пьер Овернэ (1948–1972) давно участвовал в протестных действиях, а в этот злополучный день находился у завода, сопровождая своих товарищей – журналистов Клода Франсуа Жюльена и Кристофа Шиммеля. Убийство Пьера Овернэ вызвало бурную реакцию французской общественности. Действия охраны Renault осудили даже представители просоветской Французской коммунистической партии и Всеобщей конфедерации труда. Состоялись митинги, посвященные памяти убитого рабочего активиста. Похороны Пьера Овернэ 4 марта 1972 г. собрали большое количество народа. В траурной демонстрации приняли участие 200 тысяч человек, процессия растянулась на 7 километров. Рядом с гробом 23-летнего Овернэ шел пожилой мэтр философии Жан-Поль Сартр, а в рядах демонстрантов присутствовал другой известный философ Мишель Фуко.

Леваки ответили на убийство Овернэ радикальными акциями. Так, в ночь на 1 марта 1972 г., а затем в ночь на 2 марта 1972 г. были сожжены 5 автомобилей Renault. 8 марта 1972 года организация «Новое народное сопротивление», которой руководил Оливье Ролен, в будущем – известный писатель, похитила Роберта Ногретта – заместителя директора по социальным вопросам завода Renault в Бийанкуре. Ногретта обвиняли в увольнении двух активистов «Пролетарской левой» – Садыка бен Маброека и Хосе Дуарте. Однако, через 2 дня лидер организации Бенни Леви распорядился освободить Ногретта.

В 1973 году «Пролетарская левая» приняла решение о самороспуске. Этому способствовал внутренний кризис движения, но свою роль сыграли и мировые события, в том числе захват заложников в Мюнхене, война Судного дня, военный переворот Аугусто Пиночета в Чили. Все эти события оказали довольно гнетущее воздействие на активистов «Пролетарской левой». Активизация палестинских террористов заставила Бенни Леви, еврея из Каира, пересмотреть свои взгляды на вооруженные действия. Он не хотел, чтобы французских левых ассоциировали с терроризмом. Кроме того, значительную часть сочувствующих "Пролетарской левой" составляли арабские рабочие из Северной Африки – Алжира, Туниса и Марокко, которые открыто сочувствовали палестинскому сопротивлению. Бенни Леви, в свою очередь, осудил действия палестинцев по захвату заложников в Мюнхене. В конце концов, Бенни Леви принял решение о роспуске организации.

Но многие активисты решили не отказываться от продолжения борьбы. На интеллектуальном фронте традицию «Пролетарской левой» наследовала газета Liberation, которую первоначально редактировал Жан-Поль Сартр, а затем его сменил Серж Жюли. Постепенно превращаясь во вполне респектабельное издание, Liberation сохраняла симпатии к борьбе левых радикалов как в Европе, так и в странах «третьего мира». Что касается более радикальных активистов «Пролетарской левой», ориентированных на продолжение борьбы с режимом посредством рабочих выступлений и вооруженных акций, то они были причастны к созданию нескольких новых групп. Так, в 1974 г. была создана организация «Интернациональные бригады» (Les Brigades internationales (BI)), названная так в знак солидарности с борьбой чилийских антифашистов.

О деятельности «Интернациональных бригад» известно мало. Обычно ее связывают с активностью небольшой группы леваков, возникшей вокруг газеты «Дело народа», издававшейся выходцами из «Пролетарской левой». Фактическим лидером «Интернациональных бригад» в первый период их существования был Жан-Дени Ломм. Организация ставила своей целью уничтожение иностранных политиков и представителей – прежде всего, дипломатов Испании и стран Южной Америки, в знак протеста против подавления левого движения. 19 декабря 1974 г. была совершена попытка покушения на военного атташе Уругвая Рамона Трабаля, который прежде возглавлял уругвайскую военную разведку SID и был причастен к преследованиям уругвайских левых.

8 октября 1975 года боевики «Интернациональных бригад» совершили покушение на военного атташе при посольстве Испании, 11 мая 1976 г. был убит посол Боливии Хоаким Анайя. Это убийство «Интернациональные бригады» объявили местью за Эрнесто Че Гевару. 2 ноября 1976 г. бригады предприняли покушение на атташе по вопросам культуры при посольстве Ирана Хумаюна Кейкавусси, а 7 июля 1977 года – покушение на посла Мавритании. Обычно при совершении покушений Интернациональные бригады называли себя в честь революционера из той страны, против представителя которой они действовали. Так, за покушение на военного атташе Уругвая взяла ответственность «бригада Рауля Сендика» (лидер уругвайских тупамарос), посла Боливии – «бригада Че Гевары», атташе Ирана – бригада Резы Резайи, посла Мавритании – бригада Эль Уали Мустафы Сайеда (лидера западносахарского революционного национально-освободительного движения). В 1977 г. активность «Интернациональных бригад» заметно снизилась. Однако, продолжали существовать и активно действовать другие подпольные группы.

От Барселоны до Парижа

В середине 1970-х гг. французское леворадикальное движение претерпело существенные изменения. С одной стороны, многие участники знаменитых студенческих волнений мая 1968 г. стали постепенно отходить от радикальных взглядов, с другой стороны – появились и стремительно набрали активность вооруженные группировки, ориентированные на «городскую герилью» – партизанскую войну на улицах французских городов. Одной из наиболее активных групп в 1973–1977 гг. были «Интернациональные бригады», возникшие на базе группы, отколовшейся от прекратившей свое существование «Пролетарской левой».

Тогда же, в начале 1970-х гг., укрепляются контакты французских левых радикалов с испанскими анархистами и «либертарными марксистами», ведущими борьбу против режима Франсиско Франко в Испании. Очагом антифранкистского сопротивления стала Каталония. Удобное положение (близость французской границы) позволяло революционерам перемещаться из страны в страну, скрываясь от испанских спецслужб во Франции и от французских – в Испании. В 1971 г. была создана организация «Иберийское движение освобождения» (Movimiento Ibérico de Liberación). Эта организация выступала за власть рабочих советов, но при этом отвергала любую политическую парламентскую или профсоюзную деятельность. Единственно возможной для себя формой борьбы МИЛ считала вооруженную пропаганду среди рабочего класса с тем, чтобы поднять его на всеобщую стачку. Костяк Иберийского движения освобождения составляли жители Барселоны. Наиболее заметной фигурой в МИЛ был Сальвадор Пуч Антик (1948–1974).

Связь с Францией первоначально установил Ореол Соле, долгое время проживавший во Франции и участвовавший в событиях мая 1968 года. Именно Ореол Соле установил контакты с французскими леваками, в результате которых удалось привлечь несколько французских радикалов к действиям Иберийского движения освобождения. МИЛ специализировалась на разбойных нападениях на банковские филиалы на территории Испании, хотя первые вооруженные вылазки боевики организации совершили во Франции – в Тулузе, где была ограблена типография, в которой забрали печатное оборудование. Затем группа перебралась в Барселону, где ее активность существенно возросла, и испанскому полицейскому руководству даже пришлось создать специальную группу для борьбы с Иберийским движением освобождения. Тем не менее, ограбления банков продолжались, хотя боевики и стремились обходиться при проведении экспроприаций без человеческих жертв.

В Иберийском движении освобождения и начал свой путь революционера – боевика Жан-Марк Руйян – человек, который впоследствии стал «номером один» в знаменитой французской вооруженной организации «Прямое действие». Жан-Марк Руйян родился 30 августа 1952 года в Оше, что в исторической области Гасконь. Можно сказать, что Жан-Марк был потомственным леваком – его отец, учитель по профессии, участвовал в деятельности одной из социалистических партий Франции, а в его доме постоянно проходили встречи левых активистов. Когда в мае 1968 года во Франции начались крупномасштабные студенческие волнения, Жан-Марк Руйян был шестнадцатилетним юношей, учившемся в старшем классе средней школы в Тулузе.

Он примкнул к протестному движению и вступил в Комитет действий лицеистов, связанный со студенческими организациями. Движение мая 1968 года оказало на Руйяна колоссальное впечатление. Руйян познакомился с группой испанских беженцев, проживавших в Тулузе. Это были революционеры-антифашисты, причем не только молодежь, но и люди постарше, имевшие опыт участия еще в испанской гражданской войне конца 1930-х годов. Под их влиянием Руйян проникся симпатиями к испанскому антифранкистскому движению настолько сильно, что в 1971 году пересек государственную границу и включился в вооруженную борьбу против режима Франко в Испании, примкнув к Иберийскому движению освобождения. Так начался его «путь в герилью».

На протяжении двух последующих лет, с 1971 по 1973 гг., Жан-Марк Руйян находился в Испании, в Барселоне, где жил на нелегальном положении и участвовал в деятельности Иберийского движения освобождения. Именно там он прошел практическую подготовку, усвоив необходимые для городской партизанской войны навыки. Кстати, идейные взгляды членов Иберийского движения освобождения были достаточно эклектичными. Сам Жан-Марк Руйян впоследствии признавал, что «мы были коммунистами Советов, анархистами, геваристами, бунтовщиками, приверженцами перманентной революции, пролетаристами, волюнтаристами, авантюристами».

Однако, в конце концов испанской гражданской гвардии и полиции удалось справиться с подпольщиками. 25 сентября 1973 г. в результате перестрелки с преследовавшими леваков после очередного налета полицейскими был схвачен Сальвадор Пуч Антик. Его обвинили в убийстве полицейского и приговорили к смертной казни. Иберийское движение освобождения фактически оказалось разгромленным. Лишь несколько его членов, среди которых был и Жан-Марк Руйян, перешли границу и скрылись на территории Франции.

Сальвадор Пуч Антик

На территории Франции была создана новая вооруженная организация – Интернационалистические группы революционного действия ((GARI, Groupes d'action révolutionnaire internationalistes). В состав ГАРИ вошли уцелевшие участники Иберийского движения освобождения и несколько новых французских активистов. «Ядро» организации составили Жан-Марк Руйян, Реймонд Дельгадо, Флорил Квадрадо и несколько других боевиков. Флорид Квадрадо (род. 1946), тоже потомственный революционер – выходец из семьи воинствующих испанских анархистов, участвовал в событиях Красного мая 1968 года в Париже, а затем примкнул к Интернационалистическим группам революционного действия и отвечал в этой организации за создание фальшивых документов. На протяжении 1970-х – 1980-х гг. Квадрадо оставался крупнейшим производителем фальшивых документов во французском подпольном движении и снабжал ими не только французских леваков, но и революционеров из других европейских государств.

В отличие от МИЛ, ГАРИ была уже чисто французской организацией, тем не менее, установившей тесные связи с действовавшими в Испании каталонскими и баскскими сепаратистскими организациями. Целями нападений, в основном, были объекты, так или иначе связанные с Испанией и с деятельностью испанского правительства. Члены ГАРИ, находившиеся под впечатлением от разгрома Иберийского движения освобождения, хотели отомстить испанским властям за подавление леворадикальных организаций. Например, 3 мая 1974 г. в Париже был похищен директор Банка Бильбао Анхель Бальтасар Суарес, а 28 июля 1974 г. совершено нападение на испанское консульство в Тулузе, при котором были ранены шесть человек. В течение года ГАРИ совершила большое количество террористических вылазок, включая экспроприации банков и взрывы у банков и испанских представительств. Кроме того, боевики ГАРИ предпринимали диверсии против объектов транспортной инфраструктуры и линий электропередачи, связывавших Францию и Испанию.

В основном, террористические акты и экспроприации совершались в Тулузе и ее окрестностях. Однако, постепенно ГАРИ распространила свою активность и за пределы Франции, действуя в соседней Бельгии (благо границы между двумя странами были очень прозрачными). Например, 5 августа 1974 г. прогремели взрывы у авиакомпании «Иберия» и двух филиалов «Банка Эспаньол» в Брюсселе.

Тем не менее, в том же 1974 г. французской полиции удалось задержать в Париже Жан-Марка Руйяна и еще двоих его товарищей – Реймонда Дельгадо и Флорила Квадрадо. В автомобиле подпольщиков полицейские обнаружили оружие и взрывчатые вещества, а также фальшивые документы. В январе 1975 года в Париже состоялся судебный процесс. Кстати, во время суда товарищи Руйяна в знак протеста совершили два нападения на французские судебные учреждения. 8 января 1975 года члены ГАРИ атаковали здание суда в Тулузе, а 15 января 1975 года – здание 14-го суда г. Парижа. Однако, французское правосудие оказалось достаточно либеральным – Жан-Марк Руйян вышел на свободу уже в 1977 году, проведя в тюрьме всего два года.

В 1977 г. была создана еще одна леворадикальная группа, ставшая одним из источников формирования «Прямого действия». Это были «Вооруженные ячейки за народную автономию» ((NAPAP, Noyaux Armés pour l’Autonomie Populaire) – маоистско-спонтанеистская организация, возникшая на базе «Интернациональных бригад» (о которых мы рассказывали в первой части статьи). У истоков этой группы стоял Фредерик Орич, уроженец испанской Валенсии, присоединившийся в 14-летнем возрасте к маоистскому Союзу молодых коммунистов (марксистов-ленинцев) и комитету «Вьетнам». В октябре 1970 г. Орич участвовал в акциях протеста против суда над лидером «Пролетарской левой» Аленом Жейсмаром, а в 19 лет поступил рабочим на завод Renault в Булонь-Бийанкуре. В 1973 г. Орич присоединился к Интернациональным бригадам, а в 1976–1977 гг. – к Вооруженным ячейкам за народную автономию.

Другим лидером NAPAP был Крисчен Харбулот. Он родился в 1952 году в Вердене и учился в Институте политических исследований в Париже. Во время учебы Харбулот вступил в маоистскую группу «Дело народа», а затем примкнул к Вооруженным ячейкам за народную автономию. 23 марта 1977 года боевики Вооруженных ячеек за народную автономию убили Жана Антуана Тремони – сотрудника службы безопасности компании Renault, который пятью годами ранее застрелил члена «Пролетарской левой» Пьера Овернэ у проходной завода. В мае 1977 г. члены Вооруженных ячеек за народную автономию Фредерик Орич, Мишель Лапейр и Жан Поль Жерар были арестованы в Париже. В октябре 1978 г. их приговорили к семи годам лишения свободы каждого. Однако, группа продолжила вооруженные нападения. Ее боевиками было совершено несколько террористических атак, включая нападение на Дворец правосудия в Париже и несколько диверсий против компаний «Рено» и «Мерседес».

Интернационалистические группы революционного действия и Вооруженные ячейки за народную автономию стали непосредственными предшественниками возникшей на рубеже 1970-х – 1980-х гг. организации «Прямое действие». Однако, создание последней не было каким-то одновременным и быстрым актом. В период с 1978 по 1981 гг. происходило постепенное оформление «Прямого действия» как вооруженной политической организации, ориентированной на революционную борьбу со всей французской политической системой. При этом разнородные группы, формировавшие «базу» для создания «Прямого действия», трансформировались и видоизменялись, некоторые из них были разгромлены полицией, а другие отошли от стратегии вооруженной революционной борьбы.

Вышедший на свободу Жан-Марк Руйян относился к вопросам организации «Прямого действия» очень внимательно. Он хотел избежать возможных ошибок и провалов, а для этого было необходимо укомплектовать личный состав «Прямого действия» преданными делу революции и надежными людьми. Особое внимание уделялось молодым людям, владеющим какими-либо видами спорта, особенно экстремальным автовождением и стрельбой. Костяк «Прямого действия» составили молодые автономы, прежде участвовавшие в деятельности других радикальных организаций. Всех новых членов «Прямого действия» в обязательном порядке обучали экстремальному вождению автомобиля и стрельбе.

Боевая подготовка в «Прямом действии» была организована на достаточно высоком уровне, что в выгодную сторону отличало французских герильерос от их единомышленников в других западноевропейских странах. Что касается половой, возрастной и национальной принадлежности членов организации, то в «Прямом действии» состояли практически одни молодые люди не старше 30 лет, и мужчины, и женщины. Были как французы, так и арабы – выходцы из бывших североафриканских колоний Франции.

Практически каждая европейская леворадикальная вооруженная организация 1970-х – 1980-х гг. имела свою «валькирию» или даже нескольких. В германской РАФ были Ульрика Майнхоф и Гудрун Энслин, а также целый ряд менее известных девушек и женщин. В итальянских «Красных бригадах» – Маргарита Кагол и Барбара Бальцерани. Было «женское лицо» и у «Прямого действия». Натали Менигон родилась в 1957 году в муниципалитете Анген-ле-Бен в рабочей семье. В отличие от выходцев из элитных семей, она рано начала свою трудовую биографию. В 1975 году 18-летняя Менигон устроилась на работу в банк «CFDT», однако приняла участие в забастовке служащих и вскоре ее уволили. Тогда же девушка сблизилась с французскими леваками, а в 1978 г., вместе с Жаном Марком Руйяном организовала «Прямое действие».

Молодой Руйян

В отличие от Натали Менигон, другая девушка – активистка «Прямого действия» Жоэль Оброн (1959–2006) происходила из достаточно обеспеченной буржуазной семьи. Познакомившись с активистами ультралевого движения, Оброн с головой окунулась в бурную политическую жизнь. Она участвовала в деятельности автономистского движения, а затем присоединилась к созданной Руйяном и Менигон группе «Прямое действие». Менигон и Оброн стали самыми «ценными кадрами» в организации «Прямое действие» и принимали участие в наиболее громких нападениях.

Расцвет и разгром «Прямого действия»

С самого начала своей деятельности «Прямое действие» стремилось ориентироваться на борьбу рабочего класса. Среди бойцов организации был свой рабочий активист – Жорж Сиприани. Он родился в 1950 г., работал слесарем на заводах «Рено», затем около десяти лет жил в Германии, а вернувшись из эмиграции, присоединился к «Прямому действию» и стал одним из наиболее ценных кадров организации. «Прямое действие» стремилось заручиться и поддержкой молодых арабов, проживавших во Франции.

Ко времени описываемых событий количество мигрантов из стран Северной Африки и Ближнего Востока во Франции было хоть и меньше, чем сейчас, но также весьма внушительным. Арабская молодежь, трудившаяся на французских предприятиях, была очень восприимчива к радикальным идеям. На это и делали упор леворадикальные активисты, осуществляя агитацию в среде арабо-африканских мигрантов.

1 мая 1979 г. «Прямое действие» провело вооружённое нападение (на профсоюз французских предпринимателей, 16 марта 1980 года организовало взрыв у здания DST в Париже, а 28 августа 1980 г. ограбило филиал банка Crédit Lyonnais в Париже. Далее началась череда более громких терактов. Так, 6 декабря 1980 года «Прямое действие» взорвало бомбу в аэропорту «Париж – Орли», в результате чего были ранены 8 человек. Французское правительство забило тревогу. Полицейские службы идентифицировали 28 подозреваемых в совершении террористических актов на территории страны. Были арестованы Мирей Муньос, Карлос Джаереги, Педро Линарес Монтаньес, Серж Фасси, Паскаль Трийя, Моханд Хамами и Ольга Джиротто. При задержании боевиков французская полиция изъяла оружие, взрывчатые вещества и фальшивые документы. Перед судом предстали 19 человек, в том числе 4 гражданина Италии – члены итальянской леворадикальной организации «Передовая линия». Надо отметить, что уровень боевой подготовки членов «Прямого действия» был действительно очень высоким. От рук боевиков регулярно гибли полицейские, жандармы, военнослужащие, имевшие специальную подготовку. В то же время, за более чем семь лет террористической активности «Прямого действия» полицейским удалось застрелить только одного члена организации – Чиро Риццато.

Аресты и задержания вызвали некоторый спад активности группы, тем более, что большая часть ее активистов оказалась за решеткой. Однако, когда в 1981 г. президентом Франции был избран Франсуа Миттеран, была объявлена амнистия заключенных. На свободу вышли Жан-Марк Руйян и еще 17 активистов «Прямого действия». Однако, в заключении оставалась Натали Менигон, которая обвинялась в покушении на убийство сотрудников полиции. Менигон начала голодовку с целью давления на суд. После амнистии члены «Прямого действия» вернулись к активной деятельности. Уже в ноябре 1981 г. они начали кампанию в защиту интересов турецких и арабских иммигрантов, стремясь привлечь их на свою сторону.

В 1981 г. из «Прямого действия» выделилась его Лионская группа, получившая известность под названием «Красный плакат». Ее организовал харизматичный политический активист Андре Оливье (род.1943), преподававший литературу в Высшей школе металлургической промышленности в Лионе и в мае 1968 года присоединившийся к студенческому движению. Оливье был сторонником маоистской идеологии. В 1976 г. в тюрьме он познакомился с Жан-Марком Руйяном и в 1979 г. принял участие в создании «Прямого действия». К «Прямому действию» присоединился и ученик Оливье Макс Фреро.

Натали Менигон

Примечательно, что в отличие от многих других европейских левацких групп, «Красный плакат» Андре Оливье находился едва ли не на антисемитских позициях. По крайней мере, Оливье постоянно говорил об «еврейском лобби», пришедшем к власти во Франции, и о связях капитализма и иудейской религиозной традиции. С 1980 г. Лионская группа приступила к проведению вооруженных нападений на банки. Было осуществлено множество экспроприаций в Лионе и некоторых других городах страны.

К началу 1982 г. внутри «Прямого действия» назрели внутренние противоречия. Выделились четыре фракции, две из которых приняли решение о прекращении вооруженной борьбы. Однако, группа Жан-Марка Руйяна и Натали Менигон решила продолжать вооруженную борьбу и установила контакты с революционерами в Италии и Германии – для консолидации сил европейских герильерос. Одновременно «Прямое действие» стремится и к дальнейшему расширению контактов с «восточными» революционерами, в том числе с арабскими и турецкими иммигрантами во Франции, а также с революционными организациями Палестины и Ливана. Так, 13 марта 1982 г. был убит Габриэль Шахин – полицейский осведомитель, «сдавший» полиции Жан-Марка Руйяна и Натали Менигон. 30 марта 1982 г. боевики «Прямого действия» обстреляли представительство Министерство обороны Израиля в Париже. Это была одна из первых акций, совершенных «Прямым действием» в интересах палестинского сопротивления. 8 апреля 1982 г. были арестованы Жоэль Оброн и Моханд Хамами. Оброн приговорили к четырем годам лишения свободы за хранение оружия. Находясь в заключении, она вышла за члена «Прямого действия» Режи Шлейхера.

К этому времени важнейшим направлением своей борьбы «Прямое действие» начинает рассматривать антиимпериализм. В рамках «интернационализации» антиимпериалистической борьбы «Прямое действие» укрепляет связи с итальянскими «Красными бригадами», германской «Фракцией Красной Армии», бельгийскими «Сражающимися коммунистическими ячейками» и Организацией освобождения Палестины. «Прямое действие» одной из первых европейских леворадикальных организаций начало практиковать политическое взаимодействие с мигрантами, остававшимися в маргинальном поле тогдашней европейской политики.

Те немногочисленные программные документы, которыми успело обзавестись «Прямое действие», рассматривали Францию в глобальном масштабе как империалистическую и неоколониальную страну, сохраняющую курс на вмешательство во внутренние дела африканских и ближневосточных государств. В этой связи революционная борьба на территории метрополии позиционировалась как часть общемировой антиимпериалистической вооруженной борьбы. «Прямое действие» говорило о политике «реколонизации», которая заключалась в распространении политического и экономического влияния на страны «третьего мира» с целью утверждения «нового мирового порядка». По мере ослабевания Советского Союза неоколониалистские замашки в политике США и государств Западной Европы становились все более сильными и отчетливыми.

Жорж Сиприани

В метрополии, по мнению «Прямого действия», существовала острая необходимость интеграции «мигрантского» пролетариата в революционную борьбу, чем и пытались заниматься активисты организации, агитируя в среде турецких, арабских и африканских рабочих. Необходимо и отметить и то обстоятельство, что акции «Прямого действия» действительно влияли на мировую политику того времени. Например, боевиками организации были сорваны готовившиеся французской стороной поставки вооружения в ЮАР, власти которой тогда вели войну против национально-освободительного движения, возглавляемого Африканским национальным конгрессом.

Объектом постоянной критики со стороны «Прямого действия» были французские левые и ультралевые из других групп, которых радикалы обвиняли в буржуазном перерождении. Этому были свои причины, поскольку к началу 1980-х гг. многие «легенды» Красного мая 1968 года, включая и «отцов-основателей» «Пролетарской левой», перешли на леволиберальные и даже на правые позиции. Серж Жюли, Бенни Леви, Андре Глюксман и многие другие превратились в обычных представителей интеллектуального истеблишмента буржуазного общества.

В начале августа 1982 г., после того, как вновь обострилась ситуация на Ближнем Востоке, а в Ливан были введены израильские войска, «Прямое действие» начинает серию нападений на американские и израильские организации на территории Франции. В частности, 9 августа 1982 г. боевики «Прямого действия» напали на парижский ресторан израильского предпринимателя, в результате чего погибли шесть человек и двадцать два человека получили ранения. 11 августа была взорвана бомба у представительства израильской компании в Париже. 21 августа бомба взорвалась под автомобилем торгового советника посольства Соединенных Штатов Америки. Было установлено, что ответственность за террористические акты несут «Прямое действие» и Ливанская Фракция революционной армии (FARL) – ливанская вооруженная марксистско-ленинская организация, тесно сотрудничавшая в то время с революционерами из «Прямого действия».

Ливанской Фракцией революционной армии руководил Жорж Ибрагим Абдалла (род.1951) – бывший боевик Народного фронта освобождения Палестины, лично знакомый с лидером «Прямого действия» Руйяном и находившийся с ним в хороших отношениях. «Прямое действие» помогало ливанским радикалам проводить террористические акты против израильских и американских представителей на территории Франции. Наиболее известными терактами ливанских радикалов во Франции стали нападение на военного атташе США в Париже подполковника Чарльза Роберта Рея 18 января 1982 г. и на руководителя парижского подразделения израильской внешней разведки «Моссад» Яакова Барсиментова 3 апреля 1982 г.

Исследователи выделяют в деятельности «Прямого действия» в середине 1980-х гг. четыре основных направления. Во-первых, это «точечные казни», которые включали в себя удачные и неудачные покушения на конкретных представителей французского государственного аппарата, иностранных дипломатов, предпринимателей. Боевиками организации были осуществлены покушения на генерала Ги Дельфоса из французской Национальной жандармерии, инспектора Бригады по борьбе с бандитизмом Басдевана, главного инженера Министерства обороны Рене Одрана. Одним из наиболее известных убийств, совершенных «Прямым действием», стало уничтожение в 1986 г. генерального директора «Рено» Жоржа Бесса. Во-вторых, «Прямое действие» продолжало специализироваться на экспроприациях в банках Франции, а также в расположенных на территории страны американских банках. В-третьих, проводились обстрелы и взрывы бомб у офисов крупных транснациональных компаний, правительственных учреждений, силовых структур, проправительственных средств массовой информации.

Арест Режи Шляйхера

Иногда боевики «Прямого действия» перемещались в соседние страны Западной Европы, где действовали сообща с местными радикальными организациями. Например, во Франкфурте (ФРГ) боевики «Прямого действия» приняли участие в атаке на американскую военную базу совместно с РАФ. Первое время «Прямое действие» стремилось избегать жертв среди мирного населения, допуская возможность гибели лишь силовиков – полицейских, жандармов, военнослужащих. Однако, в 1984 году произошел поворот в деятельности организации. 2 августа 1984 г. прогремел взрыв в фойе Европейского космического агентства. В 1985 г. «Прямое действие» объявило о своем объединении с германской Фракцией Красной Армии. В связи с этим решением были совершены два громких символических убийства – во Франции был убит главный инженер Минобороны Рене Одран, а в ФРГ – президент аэрокосмической промышленности Эрнест Циммерман.

В связи с активизацией «Прямого действия», французская полиция была вынуждена усилить меры безопасности. Одновременно множество агентов было задействовано в установлении личностей членов организации и в их розыске. В конечном итоге, 21 февраля 1987 года в деревенском доме в окрестностях Орлеана были арестованы все ключевые фигуры «Прямого действия» – Жан-Марк Руйян, Натали Менигон, Режи Шлейхер, Жоэль Оброн и Жорж Сиприани. 27 ноября 1987 г. в Лионе арестовали Макса Фреро – еще одного видного деятеля организации.

Все арестованные активисты «Прямого действия» были приговорены к пожизненному заключению. Хотя в 1991 году распался Советский Союз и исчезла угроза странам НАТО со стороны социалистического лагеря, власти Франции так и не смягчились в отношении членов «Прямого действия». Приговоренных к пожизненному заключению боевиков держали в очень строгих условиях, в полной изоляции. В застенках все они провели внушительные сроки. Первой в 2004 году была освобождена Жоэль Оброн. Находясь в заключении, она заболела раком, что и заставило власти ее освободить по медицинским показаниям. В 2006 году 47-летняя Жоэль Оброн умерла. В 2008 году на свободу вышла 51-летняя Натали Менигон. Во время тюремного заключения она перенесла несколько инсультов и в целом, к моменту освобождения, была уже глубоко больным человеком, несмотря на еще относительно молодой возраст. В 2010 году были освобождены Макс Фреро и Режи Шлейхер. В 2011 году был освобожден Жорж Сиприани и только в 2012 году, отбыв 25 лет в заключении, на свободу вышел Жан-Марк Руйян.

Арест лидеров «Прямого действия» в 1987 г.

В отличие от многих других радикалов, проведших столь много времени в тюрьме, Жан-Марк Руйян не изменил своим взглядам и остался верен революционной идеологии, которую исповедовал и три десятилетия тому назад, до своего ареста. Он сохранил свои взгляды на проблемы взаимоотношений метрополии и бывших колоний, Вместе с тем, Руйян критикует существующие французские левые партии, в том числе и за их иерархичность, воспроизводство «авторитарных» моделей политической организации. Однако, в наши дни европейский ультралевый терроризм практически выдохся, уступив место как раз тем самым «радикалам из вчерашних колоний», которых леваки хотели привлечь под свои знамена еще в 1970-е – 1980-е годы. Только эти люди, выходцы из арабо-африканских диаспор Европы, подняли знамя другой идеологии – религиозного фундаментализма.

Сражающиеся Коммунистические ячейки. Бельгийские революционеры наносили удары в самом логовище НАТО

Дмитрий Костенко

В конце 1982 года средствам массовой информации стало известно, что три крупнейшие революционные организации Европы – те, кого продажные буржуазные писаки в ужасе называли «левыми террористами» – немецкая «Фракция Красной Армии» (RAF), итальянские «Красные бригады» (BR) и французская организация «Action direct» – «Аксьо́н дире́кт» («Прямое действие») подписали совместное коммюнике. В нём говорилось о начале координированных действий между организациями-подписантами и об изменении объектов нападений. Если в семидесятые годы объектами подобных атак групп вооружённого сопротивления были наиболее реакционные представители своего национального государства, то теперь под огонь попали военные объекты НАТО и международные монополии. Городские партизаны активно включились в широко развернувшееся в те годы движение за мир, против размещения американских ракет среднего радиуса действия в Западной Европе.

Акции «Весеннего наступления 1983 года за мир» поддержали и греческие («19 сентября»), испанские (ЭТА и ГРАПО) и португальские революционеры-подпольщики, не подписывавшие непосредственно данного коммюнике. Это дало средствам массовой информации повод писать о «глобальном заговоре террористов против западной цивилизации», а в качестве центра мирового заговора указывали на Ливию, за что американская авиация бомбила её побережье в 1984-м, якобы в наказание «за терроризм».

Участники CCC

Но наряду с тремя громкими всемирно известными именами организаций под декабрьским коммюнике 1982 года стояла подпись четвёртой, о которой ни один специалист по борьбе с «левым экстремизмом» тогда не мог сказать тогда ничего конкретного – бельгийских Сражающихся коммунистических ячеек (CCC).

Но организация эта не была мифической – вскоре о ней заговорила вся Европа. Брюссель, где расположено командование и сосредоточены все жизненно важные центры Северо-Атлантического договора, внезапно потрясла серия загадочных взрывов. Один за другим взлетали на воздух начинённые взрывчаткой автомобили перед промышленными и банковскими офисами, от взрыва пострадала даже штаб-квартира НАТО, был разрушен коммерческий центр Сибельгас. В каждом случае события разворачивались по сходному сценарию: за десять минут до взрыва включался магнитофон и через громкоговоритель предупреждал случайных прохожих о возможной опасности. Благодаря такому гуманизму от этих взрывов почти никто не пострадал.

Но шуму было, но паники! В течение более двух лет – один взрыв следовал за другим. Полиция сбилась с ног. ЦРУ вообще настолько обнаглело в процессе охоты за террористами, что даже респектабельные буржуазные газеты стали выражать сомнение, «является ли Бельгия независимой страной». Но всё было бесполезно, вновь десятки и десятки взрывов. В тихой бюргерской Бельгии вдруг словно из ничего возникла мощная революционная организация, по эффективности сравнимая с Красными бригадами и при этом абсолютно неуловимая.

Всё разъяснилось 16 декабря 1985 года, когда были арестованы Пьер Каретт, Бертран Сассуа, Дидье Шевалье и Паскаль Вандегеерде. Именно эти четыре человека, трое мужчин и одна женщина, представляли собой полный состав зловещих CCC. Всего четверо бойцов, а какой размах!

Душой организации, её вдохновителем был Пьер Каретт. Это сильная мужественная личность, красавец-мужчина, настоящий красный супермен, перед которым бледнеют все киногерои Голливуда вроде Джеймса Бонда и Рэмбо. Он собственноручно снаряжал бомбы и разрабатывал планы головокружительных операций. Ещё в конце 1970-х, живя во Франции, он тесно познакомился со многими французскими автономистами. Идея перехода к вооружённому сопротивлению, хотя и запоздалому по сравнению с Германией и Италией, витала тогда в умах парижской леворадикальной тусовки. Из осколков крайне левых групп, вплотную подошедших к идее вооружённого возмездия капиталистам, но так и не осуществивших её, в 1970-е годы возникла «Аксьон директ». Руководители Международной секции «Аксьон директ» Жан-Марк Руйян Натали Менигон подвигли Пьера Каретта на создание самостоятельной бельгийской организации городской герильи. Необычайная эффективность и неуловимость ячеек объяснялась просто – отец Пьера был крупным полицейским чиновником, так что обо всех планах полиции революционеры узнавали раньше, чем та что-либо успевала предпринять.

Тюремная эпопея бойцов CCC достойна отдельного рассказа. В течение трёх лет до суда, состоявшегося в октябре 1988 года, их держали в одиночном заключении. Добиваясь человеческих условий содержания, члены ячеек провели две голодовки. Одного из членов организации – Дидье Шевалье – властям удалось сломить, он пошёл на сотрудничество, давал показания на суде и отрёкся от своего прошлого. Остальные остались незыблемыми борцами с миром «жёлтого дьявола» и получили на полную катушку максимально возможное в Бельгии наказание – пожизненное заключение.

По действующему в этой стране закону Лежона даже самых закоренелых преступников, убийц и сексуальных маньяков, приговорённых к пожизненному сроку, после 10 лет тюрьмы выпускают на свободу. Но на коммунистов-революционеров, видно, этот закон не распространяется. Бойцы ячеек и по сей день остаются за решёткой. И это происходит в Бельгии – стране, где остаются безнаказанными высшие государственные чиновники, политики и судьи, в прошлом году оказавшиеся замешанными грязном скандале с изготовлением порнографических фильмов с участием детей… Вот оно – хвалёное буржуазное «правосудие»!

Буквально с момента ареста CCC началась кампания солидарности с ними. Ещё в конце 1985 года бельгийские автономисты оккупировали здание французского посольства, добиваясь освобождения членов Коммунистических Сражающихся Ячеек. Последнюю по времени акцию солидарности организовали швейцарские автономы, взломавшие в ночь на 18 октября двери бельгийского посольства в Цюрихе и забросавшие под утро территорию посольства бутылками с «коктейлем Молотова». Дата 18 октября была выбрана не случайно: в этот день в 1977 году были тайно умерщвлены в тюрьме Штамхайм основатели западногерманской RAF Андреас Баадер, Гудрун Энслин и Ян-Карл Распэ. Проводились мероприятия в знак солидарности с политзаключёнными CCC и на территории СССР: в июне 1996-го алма-атинский Комитет содействия борьбе с империализмом сорвал «благотворительный спектакль», организованный посольством Франции, раздавая листовки и ведя агитацию за освобождение бельгийских революционеров. Долг каждого настоящего коммуниста – бороться за их освобождение.

Мы публикуем сегодня портреты этих несгибаемых борцов и их адреса в тюрьмах, не для того чтобы показать какие мы крутые, какие у нас связи и как много мы всего знаем. Подумайте, ведь эти люди заживо похоронены, они пожертвовали своими жизнями ради мировой революции, ради социализма. А в 1991 году они узнали, что социализм потерпел поражение. Каково же им теперь думать, что вся их жизнь и борьба пошли псу под хвост. Докажите им, что это не так, что в далёкой России помнят о них, об их нелёгкой судьбе. Черкните хоть пару строчек на простом английском или французском ко дню рождения Ленина, 1 мая или к 80-летию Октябрьской революции. Это поддержит их, придаст им новых сил.

При написании статьи были использованы материалы канадского антиимпериалистического бюллетеня «Арм ди спирит» (Arm The Spirit) и информационного вестника «Крысодав», издаваемого Комитетом содействия борьбы с империализмом и Ленинским комсомолом Республики Казахстан.

Испанские партизаны против Франко

Илья Полонский

Поражение республиканцев в Гражданской войне в Испании не означало прекращения вооруженного сопротивления против установившейся в стране диктатуры Франко. В Испании, как известно, были очень сильны революционные традиции и социалистические учения пользовались широкой популярностью среди рабочего класса и крестьянства. Поэтому значительная часть населения страны так и не смирилась с приходом к власти праворадикального режима Франко. Тем более, что антифашистское движение в Испании активно поддерживалось и стимулировалось Советским Союзом. Испанские антифашисты имели тесные связи с единомышленниками во Франции и, как и французские партизаны, носили название «маки».

Испанские «маки»: из Франции в Испанию

Партизанская война против франкистского режима началась сразу же после того, как в 1939 г. пала Испанская республика. Несмотря на то, что республиканское движение понесло огромные людские потери, на свободе оставалось большое количество активистов коммунистической партии, анархистов и анархо-синдикалистов, многие из которых имели боевой опыт Гражданской войны и были полны решимости продолжать борьбу с Франко с оружием в руках. В марте 1939 г. был создан секретариат Коммунистической партии Испании для организации подпольной борьбы, который возглавил Х. Ларраньяга. Секретариат был подчинен руководству Французской компартии, поскольку лидеры Компартии Испании Долорес Ибаррури, Хосе Диас и Франсиско Антон находились в эмиграции. Однако Ларраньяга вскоре погиб. В задачи подпольного секретариата испанских коммунистов входило, прежде всего, недопущение вступления франкистской Испании в войну на стороне Германии и Италии. Ведь присоединение к гитлеровскому блоку такой крупной страны как Испания могло серьезно усложнить задачи антигитлеровской коалиции по разгрому стран «оси». Поэтому с началом Великой Отечественной войны в Испанию нелегально вернулись сотни эмигрантов с боевым опытом – военных, сражавшихся в годы Гражданской войны на стороне республиканцев. Однако многие из них сразу после возвращения попали в руки спецслужб франкистского режима и были убиты. Тем временем, значительная часть испанских республиканцев, некогда служивших в 14-м партизанском корпусе республиканской армии, находилась на территории Франции. Здесь была создана Испанская военная организация во главе с бывшим заместиетлем командира корпуса Антонио Буйтраго.

Общая численность испанских партизан, оказавшихся на территории Франции, оценивается в десятки тысяч человек. В июне 1942 г. был создан первый испанский отряд в составе французского Сопротивления. Он действовал в департаменте Верхняя Савойя. К 1943 г. испанские партизаны сформировали на территории Франции 27 диверсионных бригад и сохранили наименование 14-го корпуса. Командиром корпуса стал Х. Риос, во время Гражданской войны в Испании служивший в штабе 14-го корпуса республиканской армии. В мае 1944 г. все действовавшие на территории Франции партизанские формирования объединились во Французские внутренние силы, после чего в составе последних было создано Партизанское испанское объединение во главе с генералом Эваристо Луисом Фернандесом. Испанские отряды оперировали на значительной по площади французской территории и принимали участие в освобождении французской столицы и ряда крупных городов страны. Кроме испанцев, во французском Сопротивлении принимали участие и воины – интернационалисты, бывшие солдаты и офицеры интернациональных бригад республиканской армии, также отступившие после окончания Гражданской войны во Францию. Л. Илич, югославский коммунист, служивший во время Гражданской войны в Испании начальником штаба 14-го республиканского корпуса, во Франции стал начальником оперативного отдела штаба Французских внутренних сил. После войны именно Илич отвечал за деятельность испанских партизан, занимая должность военного атташе Югославии во Франции, но фактически совместно с французскими коммунистами подготавливая антифранкистское восстание на территории соседней Испании. Однако после начала отступления немецких войск в 1944 г., партизаны – антифашисты стали постепенно возвращаться на территорию Испании. В октябре 1944 г. был создан Испанский национальный союз, в который вошли Коммунистическая партия Испании и Объединенная социалистическая партия Каталонии. Испанский национальный союз осуществлял свою деятельность под фактическим руководством Французской компартии. Тогда же, осенью 1944 г., испанские коммунисты задумали осуществление крупной партизанской операции в Каталонии.

Каталония всегда была «головной болью» Франко. Именно здесь республиканское движение пользовалось наибольшей поддержкой среди рабочих и крестьян, поскольку к социалистическим настроениям последних примешивались и национальные мотивы – каталонцы являются отдельным народом, с собственным языком и культурными традициями, весьма болезненно переживающим дискриминацию со стороны испанцев – кастильцев. Когда Франко пришел к власти, он запретил использование каталанского языка, закрыл школы, где осуществлялось преподавание на каталанском языке, тем самым еще в большей степени обострив существовавшие сепаратистские настроения. Каталонцы с удовольствием оказывали поддержку партизанским формированиям, рассчитывая, что в случае свержения Франко «Каталанские земли» обретут долгожданную национальную автономию.

Осенью 1944 г. был запланировал переход французско-испанской границы в Каталонии. Партизанское формирование численностью 15 тысяч человек должно было захватить один из крупных городов Каталонии и создать там правительство, которое признали бы страны антигитлеровской коалиции.

После этого, по сценарию заговорщиков, последовало бы восстание на всей территории Испании, которое в конечном итоге привело бы к свержению франкистского режима. Непосредственное осуществление этой операции было возложено на 14-й партизанский корпус, командование которого находилось во французской Тулузе. Ночью 3 октября 1944 г. восьмитысячное соединение партизан, вооруженных стрелковым оружием, приступило к переходу границы Франции и Испании в районе долин Ронсваль и Ронкваль. О факте перехода государственной границы тут же было доложено командованию испанских вооруженных сил, после чего против партизан была брошена огромная армия численностью в 150 тысяч солдат и офицеров, вооруженная артиллерией и авиацией. Командование франкистскими силами осуществлял генерал Москардо. В течение десяти дней партизаны удерживали долину Аран, после чего отступили к 30 октября во Францию.

Коммунисты и партизанское движение

Важную роль в развертывании партизанского движения на территории Испании сыграло советское руководство. Большая часть руководителей испанской компартии и ведущих активистов, уцелевших после Гражданской войны, находились в эмиграции в Советском Союзе. По мнению Сталина, лидеры испанских коммунистов должны были выехать из Союза во Францию, откуда и осуществлять непосредственное руководство действующими на территории Испании партизанскими формированиями. 23 февраля 1945 г. Сталин, Берия и Маленков встретились с Ибаррури и Игнасио Гальего, заверив их во всесторонней поддержке советского государства. Однако уже в марте 1945 г. правительство освобожденной Франции потребовало от испанских партизанских формирований сдать оружие. Но большая часть вооруженных отрядов, подконтрольных Компартии Испании, распоряжение французских властей не выполнила. Более того – в этом вопросе они заручились поддержкой французских коммунистов, которые обещали оказать испанским единомышленникам поддержку и в случае возобновления антифранкистской войны в Испании вооружить до ста тысяч активистов и направить их на помощь Компартии Испании. Французское правительство под руководством Шарля де Голля не создавало особых препятствий для деятельности испанских политических организаций на территории Франции, поскольку находилось в плохих отношениях с режимом Франко – ведь Испания в годы Второй мировой войны претендовала на Французское Марокко и Алжир, о чем Париж не забыл и после окончания Второй мировой войны. Поэтому в пограничных с Испанией районах Франции испанские политические организации антифранкистской направленности получили возможность беспрепятственной деятельности – они издавали пропагандистскую литературу, осуществляли радиовещание на территорию Испании, вели подготовку партизан и диверсантов в специальной школе в Тулузе.

Наиболее активное партизанское движение против франкистского режима развернулось на территории Кантабрии, Галисии, Астурии и Леона, а также в Северной Валенсии. Партизанские отряды действовали в сельских и изолированных районах, прежде всего – в горах. Франкистское правительство стремилось всеми возможными средствами замалчивать факт ведения партизанской войны в горных районах, поэтому значительная часть населения Испании, особенно городского, и не подозревала, что в отдаленных горных районах против Франко сражаются партизанские отряды, укомплектованные и вдохновляемые коммунистами. Между тем, в течение 1945–1947 гг. активность партизанских формирований значительно возросла. На юге Франции было создано 5 партизанских баз, на которых формировались и переправлялись в Испанию партизанские группы по 10–15 бойцов в каждой.

Под руководством коммуниста генерала Энрике Листера было создано «Объединение вооруженных сил Испанской республики», которое включало в свой состав шесть партизанских соединений. Наиболее крупным было Партизанское соединение Леванте и Арагона, которое отвечало за деятельность в Валенсии, Гвадалахаре, Сарагосе, Барселоне, Лериде и Теруэле. Руководство соединением осуществлял капитан республиканской армии коммунист Винсенте Галарса, более известный в революционных кругах под прозвищем «капитан Андрес». Численность партизан соединения достигала 500 человек, действовала диверсионная школа под руководством Франсиско Корредора («Пепито»). Бойцами соединения в феврале 1946 г. был казнен алькальд деревни, взорвано управление Испанской фаланги в Барселоне. В июне 1946 г. партизаны взорвали перегон железнодорожной станции Норте в провинции Барселона, а в августе 1946 г. атаковали состав, перевозивший этап политических заключенных. Все политические заключенные были освобождены. В сентябре 1946 г. партизаны атаковали военный транспорт и взорвали совещание старших офицеров гражданской гвардии (испанский аналог жандармерии и внутренних войск) в Барселоне. В сентябре 1947 г. в деревне Гудар была взорвана гранатами казарма гражданской гвардии. Только за 1947 г. от рук партизан Леванте и Арагона погибло 132 военнослужащих гражданской гвардии.

Партизанское соединение Галисии и Леона действовало под руководством социалистов и коммунистов. В течение четырех наиболее активных лет партизанской войны его бойцы осуществили 984 боевые операции, уничтожая линии электропередач, коммуникации, железные дороги, казармы и здания фалангистских организаций. В Астурии и Сантандео действовало третье партизанское соединение под руководством коммунистов, проведшее 737 боевых операций. В январе 1946 г. бойцы соединения захватили станцию Карранса в Басконии, а в феврале 1946 г. убили фалангистского руководителя Гарсиа Диаса. 24 апреля 1946 г. в деревне Поте партизаны захватили и сожгли штаб фалангистов. В Бадахосе, Касересе и Кордове действовало Партизанское соединение Эстремадура под командованием коммуниста Дионисио Тельядо Баскеса («Цезарь»). Подчиненными «генерала Цезаря» было проведено 625 боевых вылазок, захвачены поместья, принадлежавшие фалангистам, взорваны объекты железнодорожной инфраструктуры. В Малаге, Гренаде, Хаэне, окрестностях Севильи и Кадиса действовало Партизанское соединение Андалусии под руководством коммуниста Рамона Виа, а затем – коммуниста Хуана Хосе Ромеро («Роберто»). Бойцы соединения, насчитывавшего около 200 партизан, провели 1071 боевую операцию, включая нападения на казармы и посты гражданской гвардии, захваты оружия, убийства активистов Испанской фаланги. Наконец, в Мадриде и окрестностях действовало Партизанское соединение «Центр» под руководством коммунистов Кристино Гарсиа и Витини Флореса. После того, как первые командиры соединения были схвачены франкистскими спецслужбами, руководство партизанским движением в окрестностях Мадрида и самой испанской столице взялна себя анархо-синдикалист Венено. После его гибели его сменил коммунист Сесилио Мартин, известный под прозвищем «Тимошенко» – в честь знаменитого советского маршала. Центральное партизанское соединение провело 723 операции, включая захват мадридской пригородной станции Империаль и экспроприацию в ней денежных средств, экспроприацию центрального банка в Мадриде, нападение на штаб Испанской фаланги в центре Мадрида, многочисленные нападения на патрули и конвои гражданской гвардии. В Центральном партизанском соединении сражалось 200 бойцов, в том числе 50 из них действовали на территории собственно Мадрида. Постепенно партизанское сопротивление распространилось и на города Испании, в которых появились подпольные группы. Наиболее активно городские партизаны действовали в Барселоне и ряде других городов Каталонии. В Барселоне, в отличие от других районов Испании, городское партизанское движение контролировалось, прежде всего, Федерацией анархистов Иберии и Национальной конфедерацией труда – анархистскими организациями. В Мадриде, Леоне, Валенсии и Бильбао городские партизанские группы оставались под контролем Коммунистической партии Испании.

Упадок партизанского движения

Активность партизанского движения в Испании в 1945–1948 гг. происходила на фоне ухудшения международного положения страны. Еще на Потсдамской конференции, состоявшейся в июле 1945 г., Сталин охарактеризовал испанский режим Франко как навязанный фашистами Германии и Италии и высказался за создание таких условий, которые бы привели к свержению франкистского правительства. СССР, США и Англия выступили против вступления Испании в ООН. 12 декабря 1946 г. ООН охарактеризовала режим Франсиско Франко как фашистский. Все страны, входившие в состав ООН, отозвали из Испании своих послов. В Мадриде оставались лишь посольства Аргентины и Португалии. Международная изоляция франкистского режима повлекла за собой резкое ухудшение социально-экономического положения страны. Франко был вынужден ввести карточную систему, однако недовольство населения росло и это не могло не беспокоить диктатора. В конечном итоге, он был вынужден пойти на определенные уступки, понимая, что в противном случае не только потеряет власть над Испанией, но и окажется на скамье подсудимых в числе военных преступников. Поэтому были выведены испанские войска из Танжера, а Франции передан Пьер Лаваль – бывший премьер-министр Франции и коллаборационист. Тем не менее, внутри страны Франко по прежнему культивировал атмосферу политической нетерпимости, осуществлял репрессии против инакомыслящих. Против партизанских отрядов на территории испанских провинций была брошена не только полиция и гражданская гвардия, но и армия. Наиболее активно Франко применял против партизан марокканские воинские части и Испанский иностранный легион. По приказу командования осуществлялся жестокий террор против крестьянского населения, помогавшего партизанам – антифашистам. Так, сжигались целые лесные массивы и деревни, уничтожались все члены семей партизан и сочувствующие партизанам. На испано-французской границе Франко сосредоточил огромную воинскую группировку численностью в 450 тысяч солдат и офицеров. Кроме того, из числа солдат и офицеров гражданской гвардии были созданы специальные команды, которые под видом партизан совершали преступления против гражданского населения – убивали, насиловали, грабили мирных жителей с целью дискредитации в глазах крестьян партизанских отрядов. В этой обстановке террора франкистам удалось значительно снизить активность партизан, оттеснив значительную часть антифашистов на территорию Франции.

В 1948 г., с усугублением американо-советского противостояния, улучшилось положение Испании на международной арене. США и Великобритания, нуждавшиеся в росте числа союзников в возможной войне с СССР, решили закрыть глаза на бесчинства фашистского режима генерала Франко. Соединенные Штаты сняли блокаду с Испании и даже стали оказывать франкистскому режиму финансовую помощь. Американское правительство добилось отмены резолюции, принятой в отношении Испании ООН 12 декабря 1946 года. На фоне обострения советско-американских отношений на сворачивание партизанского движения в Испании взял курс и Советский Союз. 5 августа 1948 г. руководство Компартии Испании в лице Сантьяго Каррильо, Франсиско Антона и Долорес Ибаррури было вызвано в Москву. Советские руководители выступили за сворачивание вооруженной борьбы в Испании и переходу испанских коммунистов к легальным формам политической деятельности. В октябре 1948 г. во Франции, в Шато-Байе, состоялось заседание Политического бюро и Исполнительного комитета Коммунистической партии Испании, на котором было принято решение о прекращении вооруженной борьбы, роспуске партизанских отрядов и эвакуации их личного состава на территорию Франции. В самой Испании осталось лишь несколько отрядов, в задачи которых входила личная охрана находящихся на нелегальном положении руководителей испанской компартии. Таким образом, как и в Греции, вооруженное партизанское сопротивление было свернуто по инициативе Москвы – из-за опасений Сталина, что в своем стремлении не допустить прихода к власти в средиземноморских странах коммунистических режимов, США и Великобритания в случае дальнейшей активизации коммунистических партизан могут пойти на вооруженную интервенцию в Грецию и Испанию, против которой СССР, ослабленный Великой Отечественной войной и занятый восстановлением собственных сил, ничего не сможет противопоставить. Однако пожелания Сталина могли подействовать лишь на те партизанские формирования, которые находились под полным контролем коммунистов и подчинялись секретариату Коммунистической партии Испании.

Анархисты продолжают партизанить

Между тем, далеко не все партизанское движение в Испании формировалось коммунистами. Как известно, сильными позициями в антифранкистском движении обладали также социалисты, анархисты и леворадикальные националисты Каталонии и Страны Басков. В 1949–1950 гг. анархо-синдикалистские партизанские отряды провели большое количество вооруженных вылазок против франкистского режима, однако полицейские репрессии привели к тому, что в 1953 г. и испанские анархо-синдикалисты принимают решение о необходимости свертывания партизанской борьбы во избежание дальнейшей эскалации насилия полицейских структур против оппозиции и мирного населения. Тем не менее, именно анархистскими группами эстафета антифранкистского партизанского движения была донесена с конца 1940-х гг. до середины 1960-х гг. В 1950-е – начале 1960-х гг. на территории Испании действовали контролировавшиеся анархистами партизанские отряды Хосе Луиса Фасериаса, Рамона Вилы Капдевилы, Франсиско Сабате Лиопарта.

Хосе Луис Фасериас был участником Гражданской войны в Испании и воевал в составе колонны Аскасо на Арагонском фронте, а Рамон Вила Капдевила воевал в составе Железной колонны Буэнавентура Дуррути, действовавшей под Теруэлем. В 1945 г. начала свою деятельность группа Франсиско Сабате, более известного как «Кико». Несмотря на свои анархистские убеждения, Франсиско Сабате выступал за развертывание широкого межпартийного фронта сопротивления франкистской диктатуры, в который, по мнению партизанского командира, должны были войти Федерация анархистов Иберии, Национальная конфедерация труда, Рабочая партия марксистского единства и Испанская социалистическая рабочая партия. Однако с коммунистами и близкими к ним каталонскими социалистами Сабате сотрудничать не собирался, поскольку считал просоветскую компартию виновной в поражении республиканских сил в годы Гражданской войны в стране и в последующем «спускании на тормозах» революционного движения в Испании. Партизанские отряды Сабате, Фасериаса и Капдевилы функционировали практически до 1960-х гг. 30 августа 1957 г. в перестрелке с полицейскими закончился жизненный путь Хосе Луиса Фасериаса, а 5 января 1960 г., также в столкновении с полицией, погиб Франсиско Сабате. Рамон Вила Капдевила погиб 7 августа 1963 года, а 10 марта 1965 года был убит последний партизанский командир коммунист Хосе Кастро. Таким образом, фактически партизанское движение в Испании просуществовало до 1965 года – лишь спустя двадцать лет после конца Второй мировой войны франкистским спецслужбам удалось подавить последние очаги сопротивления, зародившегося еще в середине 1940-х гг. Однако эстафета антифранкистского сопротивления была принята молодым поколением испанских антифашистов и республиканцев.

Еще в 1961 г. на конгрессе анархистской организации «Иберийская федерация либертарной молодежи» было принято решение о создании вооруженной структуры – «Внутренней защиты», на которые возлагалась функция по сопротивлению франкистскому режиму вооруженным путем. В июне 1961 г. в Мадриде прозвучало несколько взрывов, позже террористические акты были совершены в Валенсии и Барселоне. Взрывные устройства были приведены в действие и в окрестностях летней резиденции генералиссимуса Франко. После этого начались массовые аресты активистов испанских анархистских организаций. Однако в конце мая 1962 г. на очередном заседании «Внутренней защиты» было решено еще более активно проводить вооруженные вылазки против правительственных войск и полиции. 11 августа 1964 г. по обвинению в соучастии в подготовке покушения на жизнь Франсиско Франко в Мадриде был арестован шотландский анархист Стюарт Кристи. Его приговорили к двадцати годам тюремного заключения. Другой анархист, Карбальо Бланко, получил 30 лет тюрьмы. Однако поскольку Стюарт Кристи был иностранным гражданином, в его защиту начался сбор подписей во многих странах Европы. Среди выступивших с требованием освобождения шотландского анархиста были такие мировые знаменитости как Бертран Рассел и Жан Поль Сартр. В конце концов, 21 сентября 1967 г., спустя всего лишь три года после судебного приговора, Стюарт Кристи был освобожден. Но к этому времени «Внутренняя защита» фактически прекратила свое существование по причине усиления политических репрессий и отсутствия должной поддержки со стороны большинства испанского анархистского движения – анархо-синдикалистов, ориентированных на массовую работу среди трудящихся. Возобновление активной вооруженной борьбы против франкистского режима во второй половине 1960-х гг. было связано с общим революционным подъемом в Европе. «Бурные шестидесятые» отметились массовыми студенческими демонстрациями и забастовками в США, ФРГ, знаменитым «Красным маем» 1968 года во Франции, появлением групп «городских партизан» маоистской и анархистской ориентации практически во всех странах Западной Европы, США, Японии, Турции. В Испании также усилился интерес молодежи к леворадикальным идеям, причем появлявшиеся революционные группы, в отличие от своих предшественников 1940-х гг., в большей степени ориентировались на политическую деятельность в городах.

Баски и каталонцы

Большую роль в антифранкистском сопротивлении 1960-х – 1970-х гг. стали играть национально-освободительные организации каталонских и баскских сепаратистов. И Страна Басков, и Каталония в годы Гражданской войны в Испании в большей степени поддерживали республиканцев, чем заслужили резкую неприязнь со стороны Франсиско Франко. Каудильо, после прихода к власти, запретил баскский и каталанский языки, ввел школьное обучение, делопроизводство, теле-и-радиовещание только на испанском языке. Разумеется, были запрещены все национальные политические организации и политическая символика национальных движений басков и каталонцев. Естественно, что оба национальных меньшинства не собирались смиряться со своим положением. Наиболее напряженной ситуация оставалась в Стране Басков. В 1959 г. группой молодых активистов Баскской националистической партии была создана организация «Страна Басков и Свобода», или «Euskadi Ta Askatasuna» – сокращенно ЭТА. В 1962 г. состоялся съезд, на котором произошло окончательное оформление организации и была провозглашена ее конечная цель – борьба за создание независимого государства басков – «Эускади». В начале 1960-х гг. боевики ЭТА приступили к вооруженной борьбе против франкистского режима. В первую очередь, они проводили вооруженные нападения и взрывы полицейских участков, казарм гражданской гвардии, железнодорожных магистралей. С 1964 г. акции ЭТА приобрели систематический характер, превратившись в серьезную угрозу внутренней стабильности и порядку испанского государства. В 1973 г. боевиками ЭТА был убит премьер-министр Испании адмирал Луис Карреро Бланко. Это убийство стало крупнейшей вооруженной акцией ЭТА, получившей всемирную известность. В результате взрыва, произошедшего 20 декабря 1973 г., автомобиль Бланко был отброшен на балкон монастыря – настолько сильным было взрывное устройство, заложенное в тоннель, прорытый под мадридской улицей, по которой ехал автомобиль премьер-министра страны. Убийство Карреро Бланко привело к серьезным репрессиям против всех левых и националистических оппозиционных организаций Испании, однако оно и продемонстрировало бесполезность репрессивных мер, предпринимаемых франкистским режимом против своих оппонентов.

Пресс-конференция ЭТА

Масштабы вооруженного сопротивления в Каталонии были куда менее значительными, чем в Стране Басков. По крайней мере, ни одна каталонская вооруженная политическая организация не получила известности, сопоставимой с известностью ЭТА. В 1969 г. был создан Каталонский фронт освобождения, в состав которого вошли активисты Национального совета Каталонии и Рабочей молодежи Каталонии. В том же 1969 г. Каталонский фронт освобождения начал вооруженную борьбу против франкистского режима. Однако уже в 1973 г. полиции удалось нанести серьезное поражение каталонским сепаратистам, в результате которого часть активистов организации была арестована, а более удачливые бежали в Андорру и Францию. В идеологическом отношении Каталонский фронт освобождения после перемещения его руководства в Брюссель ориентировался на марксизм-ленинизм и выступал за создание отдельной Коммунистической партии Каталонии. В 1975 г. часть активистов Каталонского фронта освобождения создала Каталонское революционное движение, однако к 1977 г. обе организации прекратили свое существование.

Иберийское освободительное движение и казнь Сальвадора Пуч Антика

В 1971 г. в Барселоне и Тулузе была создана еще одна каталонская революционная организация – Иберийское освободительное движение (MIL). У его истоков стоял Ореол Соле – испанский радикал, участник событий мая 1968 г. во Франции, который после возвращения на родину стал активистом радикального рабочего движения и участвовал в деятельности Рабочих комиссий Барселоны. Затем Соле переехал во французскую Тулузу, где вошел в контакт с местными революционными анархистами и антифашистами. Во время пребывания Соле в Тулузе, к нему присоединились Жан Клод Торрес и Жан-Марк Руйян. В Тулузе было напечатано несколько видов прокламаций, которые молодые радикалы решили провезти в Барселону.

Когда Соле сотоварищи появились в Барселоне, сюда же прибыл и демобилизовавшийся со срочной военной службы Сальвадор Пуч Антик (1948–1974) – человек, которому было суждено стать наиболее известным членом Иберийского освободительного движения и трагически закончить свою жизнь, будучи после задержания приговоренным к смертной казни. Сальвадор Пуч Антик был потомственным революционером – его отец Хоакин Пуч был ветераном Гражданской войны в Испании на стороне республиканцев, затем участвовал в партизанском движении во Франции, был интернирован в Испанию.

Иберийское освободительное движение представляло собой «сборную солянку» из сторонников различных анархистских и левокоммунистических течений – «коммунистов советов», ситуационистов, анархо-коммунистов. Большое влияние на идеологию организации оказал Санти Соле, по мнению которого революционерам следовало сосредоточить свои усилия не на физическом уничтожении правительственных чиновников и полицейских, а на экспроприациях с целью добычи средств на развертывание рабочего забастовочного движения. Своей целью Иберийское освободительное движение провозглашало ведение вооруженной борьбы против режима Франко посредством совершения экспроприаций для поддержки рабочего движения. Весной 1972 г. Жан-Марк Руйян, Жан Клод Торрес, Джорди Соле и Сальвадор Пуч Антик перебрались опять в Тулузу, где приступили к созданию собственной типографии и тренировкам по владению огнестрельным оружием. Первые вооруженные акции организации последовали также в Тулузе – это был налет на типографию, из которой было украдено печатное оборудование, а также несколько налетов на банки. Во время нахождения за пределами Испании был создан документ «О вооруженной агитации», в котором Иберийское освободительное движение следовало концепции Франсиско Сабате, занимавшегося во время Гражданской войны в Испании массовыми экспроприациями с целью финансового обеспечения антифранкистского движения. В том же 1972 г. Иберийское освободительное движение вновь перенесло свою деятельность на территорию Испании, поскольку в Испании была хуже организована охрана банков. В Барселоне была создана сеть конспиративных квартир и подпольная типография. При этом боевики Иберийского освободительного движения выступали против пролития крови и предпочитали действовать, не открывая огонь на поражение по охранникам и, тем более, по случайным свидетелям. Однако волна экспроприаций, последовавшая в Барселоне и окрестностях, не на шутку всполошила испанские власти. Была сформирована специальная полицейская группа во главе с инспектором Сантьяго Босигасом, перед которой ставилась задача во что бы то ни стало выследить и задержать активистов Иберийского освободительного движения.

Тем временем, 15 сентября 1973 г. в городе Бельвер боевики движения напали на Пенсионный банк. Совершив экспроприацию денежных средств, они собирались скрыться в горах, но были остановлены патрулем гражданской гвардии. Во время перестрелки Ореол Соле был ранен, Джозеп Луис Понс – арестован и только Джорджи Соле удалось бежать в горы и перейти французскую границу. Полиция установила наблюдение за Санти Соле – единственным активистом Иберийского освободительного движения, не находившимся на нелегальном положении. С помощью слежки за Санти Соле удалось выйти на других членов группы. 25 сентября произошла перестрелка с Сальвадором Пуч Антиком, в результате которой погиб сотрудник полиции. Дело в том, что когда Пуч Антика задерживали сотрудники полиции, он смог вырваться и открыть беспорядочный огонь по задерживавшим его полицейским. Во время перестрелки погиб 23-летний младший инспектор Франсиско Ангуас. Как утверждали защитники Пуч Антика, в последнего стрелял полицейский инспектор Тимотео Фернандес, который стоял за спиной Ангуаса и, возможно, младший инспектор погиб от пуль своего коллеги. Но, несмотря на аргументы защиты, испанский суд приговорил Пуч Антика к смертной казни. Фактически организация прекратила свое существование на территории Испании. Тем не менее, часть боевиков Иберийского освободительного движения смогла добраться до французской Тулузы, где была создана Группа революционного интернационального действия, продолжившая вооруженную борьбу и пропагандистскую деятельность против франкистского режима. Что касается Сальвадора Пуч Антика, схваченного франкистами, то в 1974 г. он был казнен гарротой. Эта казнь стала последней в истории политических репрессий франкистского режима против своих оппонентов из числа представителей леворадикальной оппозиции.

После убийства в 1973 г. премьер-министра Луиса Карреро Бланко его преемник на посту главы испанского правительства Карлос Ариас Наварро признал необходимость поворота страны к демократизации политической системы и бесперспективность дальнейшего сохранения жесткой репрессивной политики. Тем не менее, в полном объеме демократизация политической жизни в Испании стала возможна только после ухода из жизни многолетнего диктатора страны генералиссимуса Франсиско Баамонде Франко. Он скончался 20 ноября 1975 года в возрасте 82 лет. После смерти Франко остававшееся вакантным с 1931 г. место короля Испании занял Хуан Карлос I. Именно с началом его правления и связан переход Испании к демократической политической системе. Но уход из жизни Франко и восстановление монархии не привели к стабилизации политической ситуации в стране. В последующие за смертью Франко десятилетия – в 1970-е – 1990-е гг. – в стране также продолжалась вооруженная борьба против центрального правительства, только осуществляемая уже не республиканцами и просоветскими коммунистами, а леворадикальными и сепаратистскими группами – прежде всего басками и маоистами.

* * *

Несмотря на то, что в 1975 г. скончался генералиссимус Франсиско Баамонде Франко, и в Испании началась постепенная демократизация политического режима, те оппозиционные силы, которые еще в годы правления Франко встали на путь революционной борьбы с фашистским правительством и признавали вооруженные действия в качестве допустимых и желаемых средств политической борьбы, продолжили сопротивление и в постфранкистской испанской монархии. Постепенно произошла трансформация антифашистских и национально-освободительных организаций в террористические группировки, не гнушавшиеся политических убийств, ограблений, взрывов в общественных местах. О том, как происходила эта трансформация и что представляла собой «городская герилья» в Испании в 1970-х – 2000-х гг., мы и расскажем ниже.

Радикализация коммунистического движения

Вооруженное сопротивление франкистскому режиму в Испании второй половины ХХ века оказывали два вида политических организаций – национально-освободительные организации этнических меньшинств, проживающих в отдельных районах страны, и леворадикальные организации антифашистской направленности – коммунистические или анархистские. Оба вида политических организаций были заинтересованы в свержении режима Франко – левые по идеологическим соображениям, а национально-освободительные – по причине жесткой политики франкистов в отношении национальных меньшинств. Ведь в годы правления Франко были запрещены баскский, галисийский и каталанский языки, обучение на них в школах, деятельность национальных политических организаций.

Франсиско Франко

Террористические методы франкистского режима затронули десятки тысяч людей, только численность без вести пропавших в годы франкистского режима оценивается современными исследователями в 100–150 тысяч человек. Учитывая особенности менталитета испанцев, следует понимать, что многие люди не могли простить режиму убийства и пытки своих родственников и близких. Именно национальные регионы Испании – Страна Басков, Галисия и Каталония – стали основными очагами радикального сопротивления франкистскому режиму. Причем на территории данных регионов поддержку со стороны местного населения находили и национально-освободительные организации, и леворадикальные организации. Наиболее мощными организациями национально-освободительного толка, действовавшими на территории национальных регионов Испании в 1970-х – 1990-х гг. были баскская ЭТА – «Страна басков и свобода» и каталонская «Терра Льюре» – «Свободная земля». Однако активность каталонских террористов значительно уступала активности басков. Еще менее активными были галисийские сепаратисты – сторонники независимости Галисии. Кстати, испанские левые и национально-освободительные организации тесно сотрудничали между собой, поскольку прекрасно понимали общность целей – свержение режима Франко и изменение политической системы в стране. Однако Коммунистическая партия Испании, придерживавшаяся просоветских позиций, после того, как Иосиф Сталин в 1948 г. призвал испанское коммунистическое движение взять курс на свертывание вооруженной борьбы, постепенно отказалась от радикальных методов борьбы с франкистским режимом. В отличие от коммунистов, достаточно активно с франкистским режимом продолжали бороться анархисты и радикальная часть коммунистического движения, не принявшая просоветской линии.

После того, как в 1956 г. Коммунистическая партия Советского Союза на ХХ съезде взяла курс на десталинизацию и осуждение культа личности Сталина, более ортодоксальные коммунисты не признали новой линии советского руководства и переориентировались на Китай и Албанию, сохранивших верность идеям сталинизма. В мировом коммунистическом движении произошел раскол и практически во всех странах мира, за исключением государств социалистического блока во главе с СССР, от «старых» просоветских компартий отмежевались новые – прокитайские, или маоистские. Коммунистическая партия Испании сохранила верность просоветским позициям и с 1956 г. ориентировалась на «политику национального примирения», заключавшуюся в отказе от вооруженной борьбы против режима Франко и переход к мирным методам противодействия франкистской диктатуре. Однако в 1963 г. несколько несогласных с официальной линией Компартии Испании групп активистов покинули ее ряды и установили контакт с промаоистской Марксистско-ленинской партией Бельгии и с китайскими дипломатическими миссиями, поддерживавшими по всей Европе образование прокитайских коммунистических партий. В течение 1963–1964 гг. происходила дальнейшая консолидация радикально-коммунистических групп, несогласных с официальной позицией Коммунистической партии Испании. Так произошло формирование Коммунистической партии Испании (марксистско-ленинской), ориентированной на маоизм и выступающей за развертывание революционной вооруженной борьбы против франкистского режима – с целью проведения в стране социалистической революции. Уже в декабре 1964 г. испанская полиция начала задержания активистов маоистской партии, подозреваемых в государственной измене. В апреле 1965 г. была арестована группа активистов, пытавшая начать распространение газеты «Рабочий авангард». В сентябре 1965 г. из Компартии Испании (м-л) вышла группа боевиков во главе с Фернандо Креспо, который сформировал Революционные вооруженные силы (РВС). Однако в начале 1966 г. Креспо был арестован. Арестам в течение двух последующих лет подверглись и другие активисты организации. Ввиду репрессий франкистского режима, организация перенесла деятельность за границу и получала помощь от Китая, Албании и бельгийских маоистов. В 1970 г., после того как у партии возникли разногласия с Коммунистической партией Китая, она в большей степени переориентировалась на ходжаизм – то есть, на политическую линию, разделяемую Албанией и лидером Албанской партии труда Энвером Ходжей. После этого партия перенесла штаб-квартиру в столицу Албании Тирану, где начало работать и испаноязычное радио. Таким образом, партия приняла наиболее ортодоксальную версию сталинизма, поскольку Энвер Ходжа и Албанская партия труда подвергали критике даже китайских коммунистов, усматривая в деятельности маоистов определенные отклонения от «учения Ленина – Сталина». Албанская партия труда и албанские спецслужбы длительное время осуществляли финансовую и организационную поддержку действовавших в самых разных уголках планеты ходжаистских политических партий.

ФРАП возглавил бывший министр республики

В 1973 г. группой активистов Коммунистической партии Испании (марксистско-ленинской) был создан Революционный антифашистский и патриотический фронт (ФРАП), провозгласивший своей главной целью вооруженную борьбу против диктатуры Франко и создание испанского народного революционного движения. В мае 1973 г. в Пласа-де-Антон Мартин состоялось выступление активистов ФРАП и КПИ (м-л). Вооруженные прутьями, камнями и ножами, боевики ФРАП были рассредоточены небольшими группами, несмотря на присутствие на митинге значительных сил полиции. В 19.30 началась демонстрация и тут же демонстранты подверглись атаке полицейских сил. В результате потасовки с полицией был зарезан заместитель полицейского инспектора Хуан Антонио Фернандес и тяжело ранен инспектор Лопес Гарсиа. Ранение получил и полицейский агент по фамилии Кастро. Убийство полицейского стало первой насильственной акцией ФРАП. Позже последовали другие нападения на сотрудников франкистской полиции, в результате которых в общей сложности было ранено около двадцати сотрудников правоохранительных органов. Деятельность ФРАП вызвала усиление политических репрессий в Испании, в результате которых многие активисты боевой организации и марксистско-ленинской компартии были арестованы и подвергнуты пыткам в полицейских участках. 30 августа арестовали Киприано Мартоса, который 17 сентября умер, не выдержав изнурительных допросов испанскими полицейскими. Причиной смерти стало то, что оперативники заставили его выпить «коктейль Молотова».

Однако официально ФРАП заявил о начале своей деятельности только в ноябре 1973 г. в Париже. Основатели организации собрались на квартире Артура Миллера – американского драматурга, проживавшего в Париже и бывшего давним хорошим другом испанского социалиста Хулио дель Вайо – бывшего министра иностранных дел в правительстве Испанской республики. В числе первоочередных задач, стоящих перед ФРАП, были названы: 1) свержение фашистской диктатуры Франко и освобождение Испании от американского империализма; 2) создание Народной федеративной республики и обеспечение демократических свобод и самоуправления национальных меньшинств страны; 3) национализация монополий и конфискация имущества олигархов; 4) аграрная реформа и конфискация крупных латифундий; 5) отказ от империалистической политики и освобождение оставшихся колоний; 6) превращение испанской армии в подлинного защитника народных интересов. На национальной конференции, состоявшейся 24 ноября 1973 г., председателем ФРАП был избран Хулио Альварес дель Вайо-и-Ольоки (1891–1975). Хотя организация была молодежной по составу, Хулио дель Вайо был уже глубоко пожилым 82-летним человеком.

С ранней юности он участвовал в деятельности Испанской социалистической рабочей партии, получил широкую известность как журналист в Испании и Великобритании, обозревал события Первой мировой войны. В 1930 г. дель Вайо участвовал в подготовке антимонархического восстания в Испании, а после провозглашения республики в течение двух лет занимал должность посла Испании в Мексике – очень важную, учитывая развитые отношения двух стран. С 1933 по 1934 гг. представлял Испанию в Лиге Наций, участвовал в разрешении политических противоречий между Боливией и Парагваем в 1933 г., когда началась Чакская война между двумя государствами. В 1933 г. Позже дель Вайо стал послом Испании в Советском Союзе, присоединился к революционному крылу Испанской социалистической рабочей партии, которое возглавлял Ларго Кабальеро. Во время Гражданской войны в Испании дель Вайо занимал важные должности в республиканском правительстве, в том числе два раза был министром иностранных дел. После завоевания Каталонии, дель Вайо участвовал в последних боях с франкистами и лишь затем бежал из страны. В 1940-х – 1950-х гг. дель Вайо находился в эмиграции – в Мексике, США и Швейцарии. За это время его политические взгляды претерпели существенные изменения. Дель Вайо был исключен из Испанской социалистической рабочей партии и создал Испанский социалистический союз, близкий по своей программе к Компартии Испании. В 1963 г., после окончательного отказа Компартии от идеи вооруженной борьбы против франкистского режима, дель Вайо не согласился с этой излишне умеренной линией и призвал к продолжению вооруженной борьбы против франкистского режима. Им был основан Испанский национальный фронт освобождения (ФЕЛН), который, однако, так и не смог превратиться в многочисленную и активную организацию. Поэтому, когда по инициативе Компартии Испании (марксистско-ленинской) был создан ФРАП, Альварес дель Вайо включил в его состав свою организацию и был избран исполняющим обязанности президента Революционного антифашистского и патриотического фронта. Однако, по причине своего пожилого возраста, активное участие в деятельности организации он уже принимать не мог, а 3 мая 1975 года скончался в результате приступа сердечной недостаточности.

Лидеры ГРАПО на суде

ФРАП стала одной из первых испанских террористических организаций последнего периода существования франкистской диктатуры. Фронт одобрительно относился к насильственным методам политической борьбы и всецело одобрил убийство премьер-министра Испании адмирала Карреро Бланко, который погиб в результате взрыва, организованного баскской террористической организацией ЭТА. ФРАП заявил, что убийство Карреро Бланко было актом «восстановления справедливости». Весной – летом 1975 года деятельность боевых групп ФРАП активизировалась. Так, 14 июля был убит офицер военной полиции, чуть позже был ранен сотрудник полиции, в августе убит лейтенант гражданской гвардии. Помимо нападений на полицейских, ФРАП занимался насильственным решением трудовых конфликтов, вооруженными ограблениями и кражами, позиционируя эту деятельность как «революционное насилие рабочего класса». В ответ на рост политического насилия ФРАП, испанские силовые структуры начали репрессии против боевых структур организации. Поскольку деятельность спецслужб в Испании в годы правления Франко была поставлена на высокий уровень, вскоре удалось задержать троих боевиков ФРАП Хосе Умберто Баэна Алонсо, Хосе Луиса Санчеса и Рамона Браво Гарсия Санса. 27 сентября 1975 года, вместе с двумя басками из ЭТА, задержанные активисты ФРАП были расстреляны. Казнь членов ФРАП вызвала негативную реакцию не только испанской, но и мировой общественности. Так получилось, что эти казни стали последними при жизни диктатора.

20 ноября 1975 года генералиссимус Франсиско Франко скончался. После его смерти политическая жизнь в стране стала стремительно меняться. 22 ноября 1975 г., в соответствии с завещанием Франко, власть в стране была возвращена в руки монархов из династии Бурбон и новым королем Испании стал Хуан Карлос де Бурбон. К этому времени Испания представляла собой одно из наиболее развитых в экономическом отношении государств Европы, жизненный уровень населения стремительно возрастал, но политический авторитаризм Франко вплоть до его смерти представлял собой серьезное препятствие на пути дальнейшего развития испанского государства и укрепления его позиций в мировой экономике и политике. Председателем правительства король назначил консерватора К. Ариаса Наварро, который включил в состав правительства представителей умеренного направления в испанском франкизме. Новый премьер выступил за эволюционный путь приближения Испании к другим демократическим странам Запада, без кардинальной и стремительной ломки сложившихся в годы правления Франко порядков. В то же время, прекрасно понимая, что дальнейшее сохранение репрессивного режима чревато активизацией вооруженной борьбы оппозиционных групп, кабинет Ариаса Наварро объявил частичную амнистию. Происходило расширение гражданских прав и свобод, развитие парламентаризма. При этом предполагалось, что демократия в Испании все же будет носить «управляемый» характер и будет контролироваться королем и правительством. Репрессии против коммунистов и анархистов продолжались и при правительстве Наварро, но носили уже гораздо меньший характер. Постепенное снижение накала политического противостояния способствовало и снижению активности радикальных групп, в том числе ФРАП. В 1978 г., окончательно убедившись в демократизации политической жизни в Испании, руководители ФРАП распустили организацию. К этому времени в Испании была утверждена новая конституция, провозглашавшая страну демократическим государством и превращавшая Испанию в «государство автономий». Правительство пошло на определенные уступки баскскому, каталонскому и галисийскому национально-освободительным движениям, поскольку понимало, что в противном случае отсутствие реальных прав и свобод у национальных меньшинств приведет к нескончаемому противостоянию национальных окраин с центральной властью Испании. От центральной власти региональным автономным сообществам был передан определенный набор полномочий, направленный на расширение местного самоуправления. В то же время, уровень реальной автономии национальных регионов оставался крайне недостаточным, тем более, что националистически ориентированные представители местных леворадикальных организаций не собирались соглашаться с тем уровнем свобод, которые предоставлял регионам Мадрид и ориентировались на продолжение вооруженной борьбы с режимом – до достижения «подлинной» автономии или даже политической независимости своих регионов. Именно национальные регионы Испании, прежде всего Страна Басков, Галисия и Каталония, стали очагами нового вооруженного сопротивления уже постфранкистскому правительству страны. С другой стороны, существовала опасность «правой реакции» и возвращения к методам правления франкистского режима, поскольку среди офицеров армии, полиции, спецслужб, ряда чиновников господствовали реваншистские настроения – убежденные франкисты были убеждены в том, что демократизация не доведет Испанию до добра, обвиняли социалистов и коммунистов в стремлении разрушить испанскую государственность и создавали собственные вооруженные группы, боровшиеся с баскским сепаратизмом и леворадикальным движением. Последний фактор также способствовал активизации вооруженных группировок леворадикальной ориентации – как защитной реакции левого движения на опасность «правой реакции».

Группа первого октября

Однако ФРАП, несмотря на ту высокую активность, которую она проявляла в 1973–1975 гг., вряд ли можно назвать наиболее мощной испанской леворадикальной вооруженной организацией второй половины ХХ века. Куда больше отечественному, да и западному, читателю известна ГРАПО – Группы патриотического антифашистского сопротивления первого октября.

Эта организация получила свое название в память о дне 1 октября 1975 г. Именно в этот день была проведена акция вооруженного возмездия за казнь 27 сентября троих активистов ФРАП и двоих активистов ЭТА, после чего испанские леворадикалы в знак отмщения режиму Франко за казнь единомышленников, предприняли нападение на офицеров военной полиции. ГРАПО формировалась как вооруженное подразделение Коммунистической партии Испании (возрожденной), также выступавшей с леворадикальных позиций. В 1968 г. в Париже была создана Марксистско-ленинская организация Испании, которую сформировала группа активистов Коммунистической партии Испании, недовольная просоветской позицией последней и обвинившая ее, а заодно и Советский Союз и коммунистические партии просоветской ориентации в «ревизионизме». В 1975 г. на базе Марксистско-ленинской организации Испании возникла Коммунистическая партия Испании (возрожденная) и ее вооруженное крыло – Группы патриотического антифашистского сопротивления первого октября. Наиболее сильные позиции ГРАПО получила в северо-западных регионах Испании – Галисии, Леоне и Мурсии, где действовала Организация марксистов-ленинцев Галисии, активисты которой и составили ядро ГРАПО. Экономическая отсталость северо-западных регионов Испании способствовала определенной поддержке радикальных коммунистических движений со стороны населения этих территорий, чувствовавшего себя социально дискриминированным и ограбленным центральным правительством страны и желавшего радикальных социальных и политических преобразований в жизни испанского государства. К социальному недовольству примешивались и национальные чувства – Галисия населена галисийцами, которые в этнолингвистическом отношении ближе к португальцам, чем к испанцам. Маоисты провозгласили борьбу за национальное самоопределение галисийского народа, чем заслужили симпатии местного населения и обеспечили себя кадровым резервом из числа радикально настроенных представителей галисийской молодежи.

История ГРАПО как вооруженной организации началась 2 августа 1975 г., хотя тогда она еще не носила своего официального названия и просто представляла собой вооруженную секцию Компартии Испании (возрожденной). В этот день в Мадриде Калисто Энрике Серда, Абелардо Кольясо Араужо и Хосе Луис Гонсалес Зазо по прозвищу «Кабалло» напали на двух военнослужащих гражданской гвардии. Через несколько дней боевики убили полицейского Диего Мартина. После того, как были казнены боевики ФРАП и ЭТА, 1 октября 1975 г. четверо сотрудников военной полиции были убиты боевиками будущей ГРАПО на одной из мадридских улиц. Эта акция была широко освещена леворадикальной прессой – как месть за казнь во франкистской тюрьме баскских боевиков и членов ФРАП. После того, как в Испании началась формальная политическая демократизация, ГРАПО, Компартия Испании (возрожденная) и целый ряд других леворадикальных организаций подписали «Программу из пяти пунктов», в которых излагались основные тактические требования испанских ультралевых в направлении реальной демократизации политической жизни в стране. В число пяти пунктов входили: полная и всеобщая амнистия для всех категорий политических заключенных и политических изгнанников, с отменой антитеррористических законов, направленных против радикальной оппозиции; тотальное очищение органов власти, правосудия и полиции от бывших фашистов; отмена всех ограничений политических и профсоюзных свобод в стране; отказ от вступления Испании в агрессивный блок НАТО и освобождение страны от американских военных баз; немедленный роспуск парламента и проведение свободных выборов с равным обеспечением доступа к ним всех политических партий страны. Разумеется, что королевский режим Испании, сменивший Франко, никогда не пошел бы на реализацию этих пунктов, особенно в направлении прерывания сотрудничества с НАТО, поскольку это было чревато ухудшением отношений с Соединенными Штатами Америки и появлением у Испании многочисленных экономических и дипломатических проблем. Вряд ли испанские власти согласились бы и на увольнение из правоохранительной и судебной системы высокопоставленных чиновников, начинавших службу еще при Франко, поскольку они составляли костяк испанских судей, прокуроров, высшего офицерского состава полиции, гражданской гвардии и вооруженных сил. Тем более, что большинство испанских высокопоставленных чиновников относились к аристократическим и знатным семействам, обладавшим большими связями в правительственных кругах и влиянием. Наконец, испанское правительство опасалось, что в случае полной демократизации политической жизни в стране в парламент могут попасть представители непримиримой коммунистической оппозиции, а расширение влияния коммунистов и анархистов на политическую жизнь постфранкистской Испании никак не входило ни в планы короля и его консервативного окружения, ни в планы прозападных либеральных и социал-демократических политических партий Испании.

Десятилетия кровавого террора

Несмотря на то, что в 1975 году умер генералиссимус Франко и политическая ситуация в Испании стала меняться в сторону демократизации внутренней политики и отказа от репрессий в отношении леворадикальной оппозиции, ГРАПО продолжила террористическую деятельность. Это было связано с тем, что испанское правительство так и не пошло на реализацию «Программы из пяти пунктов», что, по мнению ГРАПО и других ультралевых, являлось свидетельством фактического отказа испанского правительства от подлинной демократизации политической жизни в стране. Кроме того, недовольство ГРАПО вызывало расширение испанского сотрудничества с США и НАТО, поскольку ГРАПО действовала в союзе с другими европейскими леворадикальными вооруженными организациями – итальянскими «Красными бригадами» и французским «Прямым действием», которые проводили акции против объектов НАТО и США. Но мишенью ГРАПО, чаще всего, становились представители испанской власти и силовых структур. ГРАПО провела целый ряд нападений на сотрудников полиции и военнослужащих испанской армии и гражданской гвардии, а также занялось ограблениями и вымогательствами у бизнесменов на «нужды революционного движения». Одним из наиболее дерзких и знаменитых действий ГРАПО стало похищение президента Государственного совета Испании Антонио Мариа де Ариоль Урхико. Высокопоставленный чиновник был похищен в декабре 1976 г., а в начале 1977 г. был похищен президент Верховного совета военной юстиции Эмилио Виллаэскус Куиллис. Однако 11 февраля 1977 г. Урхико был освобожден полицейскими, вышедшими на след боевиков ГРАПО. Тем не менее, череда вооруженных вылазок боевиков продолжилась. Так, 24 февраля 1978 г. группа боевиков напала на двух полицейских в Виго, а 26 августа ограбила один из банков. 8 января 1979 г. был убит президент палаты Верховного суда Испании Мигель Крус Куэнка. В 1978 г. был убит генеральный директор тюрем Испании Хесус Хаддад, а спустя год – его преемник Карлос Гарсиа Вальдес. Таким образом, в 1976–1979 гг. жертвами нападений боевиков ГРАПО стал целый ряд высокопоставленных чиновников испанской правоохранительной системы и правосудия. Этими действиями ГРАПО мстило испанским судьям, полицейским и военным руководителям, начинавшим карьеру еще при Франко и, несмотря на формальную демократизацию политической жизни в стране, сохранявшим свои посты в органах власти и судебной системе. Целый ряд нападений на полицейских и военнослужащих гражданской гвардии был совершен в союзе с боевиками ФРАП. 26 мая 1979 г. был совершен кровавый террористический акт в Мадриде. В этот день в кафе «Калифорния», расположенном на улице Гойя, была взорвана бомба. Взрыв прогремел в 18.55, когда в кафе было многолюдно. Его жертвами стало 9 человек, 61 человек получил ранения. Здание кафе внутри было полностью разрушено. Это стал один из наиболее жестоких и малообъяснимых террористических актов не только ГРАПО, но и всех европейских левых террористов. Ведь отказ от практики «безмотивного террора» был принят в качестве основного правила еще в начале ХХ века и с тех пор лишь редкие группы, как правило националистического толка, проводили столь масштабные теракты в общественных местах.

Череда террористических актов в испанских городах в 1979 г. заставила полицию страны активизировать свои усилия по борьбе с терроризмом. В 1981 г. лидеры ГРАПО Хосе Мария Санчес и Альфонсо Родригес Гарсия Касас были осуждены Национальным судом Испании к 270 годам заключения (смертная казнь в стране после смерти генералиссимуса Франко была отменена). В 1982 г. ГРАПО предложила испанскому премьер-министру Фелипе Гонсалесу заключить перемирие и после проведенных в 1983 г. переговоров с руководством Министерства внутренних дел Испании, большая часть боевиков ГРАПО сложила оружие. Тем не менее, многие боевики не пожелали сдаться властям и полицейские операции против остающихся на свободе действующих активистов ГРАПО продолжались в различных городах Испании. 18 января 1985 г. в ряде городов страны было арестовано 18 человек, подозревавшихся в причастности к вооруженным выступлениям ГРАПО. Однако таким видным боевикам как Мануэль Перес Мартинес («камараде Аренас») и Милагрос Кабальеро Карбонель удалось избежать ареста, покинув пределы Испании.

В 1987 г., несмотря на то, что Испания уже давно стала демократической страной, ГРАПО реорганизовалась для продолжения вооруженных акций против испанского правительства. В 1988 г. боевиками ГРАПО был убит галисийский предприниматель Клаудио Сан-Мартин, а в 1995 г. похищен бизнесмен Публио Кордон Сарагоса. Он так и не был освобожден и лишь после ареста боевиков ГРАПО многие годы спустя, стало известно, что предприниматель умер спустя две недели после похизения. В 1999 г. боевики ГРАПО совершили нападение на отделение банка в Вальядолиде и заложили бомбу в штаб-квартире Испанской социалистической рабочей партии в Мадриде. В 2000 году в Виго боевики ГРАПО напали с целью ограбления на бронированный фургон инкассаторов и в перестрелке убили двоих охранников, тяжело ранив третьего. В том же 2000 г. в Париже полиции удалось арестовать семь ведущих активистов организации, однако уже 17 ноября 2000 г. боевики ГРАПО застрелили полицейского, патрулировавшего мадридский район Карабанчель. Кроме того, в том же году было заминировано несколько предприятий и государственных учреждений. В 2002 г. полиции вновь удалось нанести серьезный урон организации, арестовав 14 активистов – 8 человек было арестовано на территории Франции и 6 человек – на территории Испании. После этих арестов группа была очень сильно ослаблена, но не прекратила свою деятельность и в 2003 году атаковала отделение банка в Алькорконе. В том же году было арестовано 18 членов организации. Испанское правосудие обратило пристальное внимание на политическую деятельность Коммунистической партии Испании (возрожденной), справедливо усматривая в ней «крышу» для вооруженной борьбы, осуществляемой ГРАПО.

В 2003 г. судья Бальтасар Гарсон принял решение приостановить деятельность Коммунистической партии Испании (возрожденной) по обвинению в сотрудничестве последней с террористической организацией ГРАПО. Однако уже 6 февраля 2006 г. боевики ГРАПО напали на бизнесмена Франциско Коле, владевшего агентством по трудоустройству. Бизнесмен был ранен, а его жена погибла в результате нападения. В том же году произошла перестрелка на улице города Антена, а 26 февраля 2006 г. полиция арестовала Исраэля Торральба, который нес ответственность за большинство убийств, совершенных группой в последние годы. Тем не менее, 4 июля 2006 г. двое боевиков ГРАПО ограбили отделение банка Галиции в Сантьяго-де-Комостелла. В результате нападения боевикам удалось похитить 20 тысяч евро. Полицейскими были установлены личности нападавших – оказалось, что это боевики ГРАПО Исраэль Клементе и Хорхе Гарсиа Видаль. По данным полиции, именно этими людьми было совершено нападение на предпринимателя Коле, в результате которого погибла его жена Анна Исабель Херреро. По данным испанской полиции, к рассматриваемому времени от рук боевиков ГРАПО погибло, по меньшей мере, 87 человек – большая часть из них стала жертвами нападений на банки и инкассаторские автомобили, поскольку боевики никогда не отличались особой щепетильностью в выборе мишеней и без зазрения совести открывали огонь на поражение, даже если на линии огня оказывались мирные граждане. В июне 2007 г. были обнаружены конспиративные квартиры ГРАПО в Барселоне, а в 2009 г. французской жандармерией был обнаружен тайник недалеко от Парижа, в котором боевики ГРАПО хранили свое оружие. 10 марта 2011 г. была взорвана небольшая бомба в доме, где прежде проживал мэр Сантьяго-де-Компостелла Хосе Антонио Санчес – представитель Испанской социалистической рабочей партии. По подозрению в причастности к взрыву был арестован бывший член ГРАПО Тельмо Фернандес Варела, при обыске в квартире которого нашли материалы, используемые при изготовлении бутылок с зажигательной смесью. Тем не менее, некоторые эксперты склонны связывать последние теракты в Сантьяго-де-Компостелла с деятельностью Группы галисийского сопротивления – сепаратистов, выступающих за отделение Галисии от Испании. Судя по всему, вплоть до настоящего времени испанской полиции и спецслужбам так и не удается полностью ликвидировать ячейки ГРАПО, тем самым уничтожив террористическую угрозу, исходящую от леворадикальных галисийских боевиков. Поэтому не исключено, что в обозримом будущем Испания может столкнуться с очередными вооруженными вылазками боевиков. Однако, в настоящее время наибольшая угроза национальной безопасности испанского государства исходит не от ультралевых и даже не от национально-освободительных движений Страны Басков, Галисии и Каталонии, а от радикально-фундаменталистских группировок, набравших влияние в среде молодых мигрантов из стран Северной Африки (марокканцев, алжирцев, выходцев из других африканских стран), в силу социального положения и этнических отличий в наибольшей степени подверженных усвоению радикальных настроений, в том числе и принимающих форму религиозного фундаментализма.

Следует отметить, что в последние десятилетия в Испании создались все условия для политической деятельности мирным путем. В стране больше нет фашистского режима Франко, проводятся демократические выборы, а власть действует жесткими методами лишь тогда, когда вступает в противостояние с радикальной оппозицией. Тем не менее, боевики из вооруженных леворадикальных и националистических организаций и не думают прекращать вооруженное сопротивление. Это свидетельствует о том, что путь насилия и экспроприаций их давно интересует больше, чем реальное решение социальных проблем испанского общества. Ведь ни одну социальную проблему решить посредством террористических атак невозможно, о чем свидетельствует вся вековая история современного терроризма – и левого, и правого, и национально-освободительного. Вместе с тем, нельзя не отметить и тот факт, что сама возможность массового вооруженного насилия при поддержке определенной части населения свидетельствует о том, что в испанском королевстве далеко не все спокойно. Существует масса социально-экономических и национальных проблем, решать которые, в силу определенных обстоятельств, официальный Мадрид не может или не хочет. К ним относится, в том числе, и проблема самоопределения регионов Испании, населенных национальными меньшинствами – басками, каталонцами, галисийцами. Остается надеяться лишь на то, что испанские политические организации, в том числе и радикальной направленности, найдут для донесения своей позиции до испанских властей более мирные аргументы и прекратят террористические атаки, жертвами которых становятся люди, просто выполняющие свой долг солдат и полицейских, а то и вовсе не имеющие отношения к политике мирные граждане страны.

Вооружённая борьба против португальской диктатуры

Португальский фашистский режим, – так называемое «Новое Государство» (Estado Novo), – установленный в результате военного переворота 28 мая 1926 года, за свою 41-летнюю историю не раз сталкивался с попытками оппозиции отобрать власть у правящей военной камарильи. Однако, за редким исключением (вроде коммунистического восстания на корабле «Афонсу де Альбукерке» 9 сентября 1936 года), все эти попытки переворотов, мятежи и заговоры осуществлялись такими же военными кликами, прикрывавшими своё стремление к политической власти пустыми популистскими лозунгами. Отсутствие связи этих военных конспираторов с гражданским демократическим движением приводило к тому, что после ареста или гибели очередного заговорщика, автоматически рушился и весь его план по «спасению Родины».

Впервые же режим «Нового Государства» столкнулся с организованной военно-гражданской оппозицией в ходе президентских выборов 1958 года, назначенных после того, как у премьер-министра Антониу Салазара (фактически – диктатора) возникли разногласия с формальным президентом Франсишку Лопешем. Лопеш был смещён со своего поста, а ему на замену Салазар выдвинул бывшего главнокомандующего ВМФ Америку Томаша, задумав «легализовать» в глазах мирового сообщества португальский режим посредством проведения якобы «свободных» выборов. Понятно, что в победе Томаша мало кто сомневался, однако совершенно неожиданно на политическом горизонте страны возникла фигура генерала Умберту Делгаду, открыто обещавшего, в случае своего избрания, «уволить Салазара» и направить Португалию по новому, демократическому курсу. Делгаду впервые попытался объединить не только военную, но и гражданскую оппозицию, куда входили как традиционные антифашистские группы различного толка (начиная от коммунистов, заканчивая революционными демократами), так и «анти-салазаристы» из католического и монархического лагерей.

В итоге, только по официальным, явно заниженным данным, оппозиционная Томашу кандидатура набрала около 25 % голосов избирателей. Толпы возмущённых сторонников Делгаду, уставших от «вечной стабильности» настолько напугали Салазара, что он распорядился скорейшим образом убрать из поля зрения «бесстрашного генерала». Опасаясь за свою жизнь, тот был вынужден укрыться в посольстве Бразилии, откуда в следующем году, будучи изгнанным из вооружённых сил, и уехал в Южную Америку.

Умберту Дельгаду

Здесь, в Бразилии, уже довольно давно сформировался костяк оппозиционно настроенных португальцев, с распростёртыми объятьями принявших нового политического беглеца. Именно бразильская политическая эмиграция во главе с Делгаду, станет основоположником акций нового типа.

В связи с тем, что после душевного потрясения 1958 года, Салазар отказывается от проведения в дальнейшем всенародных президентских выборов, электоральный путь борьбы для оппозиции оказался закрыт. Подъём революционного движения в Латинской Америке в начале 60-х, вызванный триумфом Кубинской Революции, приводит португальских эмигрантов в Бразилии к мысли о необходимости борьбы с диктатурой Салазара посредством акций прямого действия в кубинском духе.

Дебютная операция подобного рода, осуществлённая португальскими и испанскими политическими эмигрантами, объединёнными в «Иберийский Революционный Директорат Освобождения» (Direção Revolucionária Ibérica de Libertação) получилась очень громкой и была освещена практически всей мировой прессой.

DRIL был образован ещё в феврале 1960 года в Каракасе по инициативе «Союза Испанских Бойцов», – содружества беглых республиканцев, вынужденных покинуть родину после победы Франко. Вскоре, помимо венесуэльских революционных демократов, оказывавших огромную помощь в развитии организации, к DRIL в полном составе присоединяется и португальская эмиграция, обосновавшаяся в Бразилии. Заявленной целью DRIL становится насильственное свержение иберийских диктатур и установление Федеративной Республики, в которой все народы полуострова будут иметь равные права.

22 января 1961 года португальский пассажирский лайнер «Санта-Мария», совершавший рейс из Майами в Лиссабон, был захвачен интернациональной командой из 33 человек (18 португальцев, 13 испанцев и 2 венесуэльцев), под командованием бывшего капитана ВС Португалии Энрике Гальвана, поднявшегося на борт в Кюросао. «Операция Дульсинея», как её окрестили сами оппозиционеры в честь мифической возлюбленной Дон Кихота, началась с захвата капитанского мостика – именно здесь пролилась первая кровь: в ходе борьбы был застрелен один из португальских офицеров, попытавшихся помешать эмигрантам.

Судно изменило курс и направилось к берегам Африки. Совершенно авантюрный и действительно донкихотский план Гальвана, одобренный между прочим самим Делгаду, заключался в следующем. Планировалось пришвартовать судно, переименованное в «Santa Liberdade» (Святая Свобода), к испанскому острову Фернандо По, расположенному в Гвинейском заливе и захватить его. После, завладев канонерками и тяжёлым вооружением испанского гарнизона, оппозиционеры, объявив об установлении Революционного Иберийского Правительства, намеревались атаковать Луанду, столицу тогда ещё принадлежавшей Португалии Анголы. Именно этот двойной морской штурм, по мысли Гальвана, должен был дать толчок к началу вооружённой борьбы за свержение диктатур Франко и Салазара.

Для Салазара происшествие в Карибском море являлось настоящим шоком. Моментально был издан декрет, запрещавший средствам массовой информации публиковать любую информацию, касательно захвата судна. Диктатор панически требует от союзников по НАТО отреагировать на этот беспримерный захват судна (первый, кстати, в истории захват корабля с выдвижением политических требований), однако лишь Соединённые Штаты откликнулись на мольбы Салазара. Франкистская Испания, к примеру, заявила, что произошедшее является внутренним делом Португалии, не более того.

Энрике Гальван

К тому моменту, засевшие на «Санта-Марии» оппозиционеры решили продемонстрировать своё благородство гуманитарным жестом, высадив раненых в ходе захвата членов экипажа на антильском острове Санта-Люсия. Отчаливая от острова, лайнер попал в поле зрения датского грузового судна, капитан которого сообщил о встрече береговой охране США. Прибытие американских самолётов, угрожающе круживших над «Санта-Марией», и американских же ракетных катеров являлось кульминационным моментом: осознав, что всё потеряно, Гальван решил направить судно в территориальные воды Бразилии. Закончилось 13-дневное путешествие «Святой Свободы» в порту Ресифи, где захватчики высадились, получив гарантии бразильских властей на предоставление им политического убежища.

Несмотря на полное фиаско, постигшее «Операцию Дульсинея», кое-каких результатов она всё же достигла: внимание мирового сообщества впервые обратилось к маленькой Португалии, страдавшей от продолжительного, и отнюдь не демократичного правления Антониу Салазара. Симпатий добавляло ещё и то, что члены DRIL отнюдь не были коммунистами, которых так опасалась западная публика. Наоборот – по большей части оппозиционеры являлись антикоммунистами, сторонниками перехода Португалии к буржуазно-демократическому правлению, наивно надеявшимися на помощь со стороны новой американской администрации Кеннеди.

Возвращаясь к Гальвану, стоит сказать, что его бурная деятельность после провала первой акции не прекратилась. Оказавшись на бразильской территории, он практически сразу же начал подготовку к новой пропагандистской операции.

10 октября 1961 года посольство Португалии в Рабате (Марокко), сообщило о том, что имеются данные о подготовке элементами, связанными с Гальваном, некоей акции с территории Африки. Вероятно, планировался угон самолёта португальской компании TAP в Касабланке или Танжере. Португальские спецслужбы усилили меры безопасности на рейсах: отныне, в салонах всех самолётах, следующих из Лиссабона в Марокко, вопреки всем международным нормам, располагались вооружённые десантники.

Однако, столь угрожающие жесты, не остановили оппозиционеров. 10 ноября командой из шести оппозиционеров, во главе со старым противником Салазара, участником попытки переворота 1947 года, 39-летним Эрминиу да Палма Инасиу, был захвачен борт TAP, следовавший из Касабланки в португальскую столицу. Спустя 45 минут после взлёта, обезвредив охрану, в кабину ворвался сам Инасиу, сделав заявление следующего содержания: «Это революционная акция. Мы – патриотическая революционная группа и намереваемся осуществить политическую акцию против диктаторского режима Салазара. У вас есть выбор: либо сотрудничать с нами, исполняя всё, что мы скажем, либо удалиться, передав мне управление самолётом». Пилот немедленно согласился перейти в распоряжение революционеров, исполняя все поставленные ими задачи. На малой высоте самолёт пролетел над Лиссабоном, Баррейру, Бежа, Сетубалом и Фару, между тем как захватчики сквозь аварийный выход выбросили над городами более ста тысяч антифашистских листовок, призывающих к борьбе с тиранией.

Режим поднял в воздух два истребителя ВВС, намереваясь принудить пилота к посадке на территории Португалии, однако тот ни на какие приказы не отвечал. В конечном итоге, борт благополучно вернулся в Касабланку. Более того – впоследствии благополучно вернулись в Бразилию и все шестеро участников операции, вновь попавшей на передовицы всех мировых газет и журналов.

Не успел Антониу Салазар облегчённо вздохнуть, надеясь, что выходки оппозиционеров, изрядно подмочившие репутацию режима, наконец закончились, как произошёл новый инцидент.

«Святая свобода»

Ранним утром 1 января 1962 года группа из 20 военных под руководством Жуана Варела Гомеша атакует казармы 3-его Пехотного Полка в Беже. Штурм должен был стать началом всеобщего восстания против диктатуры Салазара, которое возглавит уже готовый перейти границу с Португалией «бесстрашный генерал» Умберту Делгаду.

На самом деле, «штурм» представлял собой не особенно героическое зрелище: группа атакующих, имевшая ключи от казарм, вошла внутрь, арестовала всех находившихся здесь солдат, после чего им был зачитан манифест с предложением присоединиться к восстанию. Единственным, кто оказал сопротивление захватчикам, был заместитель секретаря армии Жайме Фелипе де Фонсека, который был застрелен.

На самом деле, к моменту захвата казарм, операция уже фактически потерпела крах: прежде всего потому, что был потерян контакт с Делгаду, ожидавшим новостей в одном из рабочих общежитий Лиссабона. Кроме того, на встречу, предварявшую атаку, не явились представители гражданской колонны, которой должно было быть передано захваченное в казармах оружие.

Вероятно, события могли бы пойти по другому сценарию, если бы не очередная неудача: во время попытки ареста командира Португальского Легиона в Бежа, серьёзное ранение в грудь получил сам командующий восстанием Варела Гомеш. К моменту прибытия в Бежа генерала Делгаду, выступление потерпело полный крах – все участники его были арестованы, не сумев организовать никакого сопротивления. Убедившись в этом лично, Делгаду незамедлительно убыл из страны.

Коллапс новогодней авантюры заставил надолго замолчать оппозицию, чья деятельность на некоторое время переместилась за пределы Португалии. Именно здесь, в Бразилии, Франции, Италии и Алжире рождались и умирали разнообразные проекты спасения родины из-под власти фашистской диктатуры.

В декабре 1962 года в Риме проходит первая конференция «Патриотического Фронта Национального Освобождения» (Frente Patriótica de Libertação Nacional) с участием представителей демократических сил, руководителей Коммунистической Партии Португалии, а так же Маунэля Серториу, делегированного проживающим в Бразилии Делгаду. Уже в январе следующего года штаб-квартира FPLN по приглашению президента Бен Беллы переезжает в Алжир. Отсюда начинает вещать радиостанция «Голос Свободы», здесь же активисты «Фронта» налаживают связи с руководителями освободительной борьбы в португальских колониях.

Стоит замолвить слово об очень гибкой позиции, проявленной в этот период Компартией Португалии. Невзирая на то, что основная работа по организации функционирования «Фронта» легла на плечи коммунистов, руководство партии приняло решение о необходимости выдвинуть на первый план FPLN фигуру Делгаду. Несмотря на антикоммунизм, «бесстрашный генерал» являлся единственным звеном, способным соединить левую португальскую оппозицию (которую представляла КПП) с умеренно-правой оппозицией (католиками, буржуазными демократами и монархистами). В связи с этим в октябре 63 в Бразилию отправляется делегация FPLN, а уже в декабре на II Конференции «Фронта» в Праге привезённый из Рио-де-Жанейро генерал избран председателем «Революционной Португальской Хунты» (Junta Revolucionária Portuguesa), объединённого блока оппозиционеров.

Правда, практически сразу же после собрания Делгаду был госпитализирован и следующие несколько месяцев провёл в пражском санатории, однако, встав на ноги, он тотчас же мчится в Алжир. Здесь он очень быстро вступает в конфликт с коммунистами, которые голосуют против его авантюрных предложений по организации революционного вторжения в Португалию из-за рубежа. В конечном итоге, на III Конференции FPLN в сентябре 1964 Делгаду, бойкотирующий съезд, теряет пост председателя «Революционной Хунты». Тем самым он теряет и поддержку алжирского правительства, прислушивавшегося к мнению коммунистов.

Этот факт не особенно смутил «бесстрашного генерала»: в его голове уже созрел очередной революционный проект: на этот раз, Делгаду, опираясь на помощь китайских коммунистов, планирует учредить Временное Революционное Правительство в Макао, свергнув португальскую колониальную администрацию, и уже оттуда начать наступление на метрополию. Для реализации этой задачи в октябре 1964 года Делгаду заявляет об учреждении нового оппозиционного подразделения – «Португальского Фронта Национального Освобождения» (Frente Portuguesa de Libertação Nacional).

Конфликт между Делгаду и коммунистами, вылившийся в мощнейшую обвинительную кампанию, развязанную членами КПП, в которую были втянуты как алжирские власти, так и прокоммунистически настроенные силы в Европе, продолжается и после таинственного исчезновения генерала, о чём публично заявил представитель Делгаду в Марокко Энрике Серкейру 23 февраля 1965. Лишь сообщение испанских властей от 27 апреля положило конец нападкам коммунистов и алжирцев на «военного авантюриста»: в этот день вблизи испанской деревни Вилья Нуэва дель Фресно были обнаружены трупы Умберту Делгаду и его секретарши. Впоследствии выяснилось, что убийство организовали сотрудники португальской спецслужбы PIDE, пообещав через провокатора организовать нелегальный переход границы.

Тем временем, в самой Португалии установилось зловещее затишье. В 1965 году эту тишину нарушили лишь воинственные коммунистические диссиденты. Покинув КПП в 1963 на почве разногласий по вопросу вооружённой борьбы, в январе следующего года эта относительно небольшая группа радикалов во главе с Франсишку Мартинсом Родригишем, Пулиду Валенте и Руем д’Эшпинаем преобразуется в организацию, носившую весьма громкое название «Фронт Народного Действия» (Frente de Acção Popular).

Пресс-конференция LUAR

Основной задачей FAP была заявлена организация всеобщего народного восстания и создание «революционной армии». В качестве эмбрионов этой армии, осуществляющих акции вооружённой пропаганды, выступали «Группы Народного Действия» (Grupos de Acção Popular). Эти «бригады вооружённого действия» приступили к делу в 1965 году, осуществив несколько подрывов полицейских участков в Лиссабоне.

21 октября по обвинению в организации этих терактов был арестован один из руководителей FAP Жуан Пулиду Валенте, а спустя немногим больше месяца, 26 ноября, в пригородном лесу в Белаш боевики GAP убили Мариу Матеуша, сдавшего властям Валенте.

Довольно активная пропагандистская деятельность FAP привела к тому, что в 1966 году за решёткой оказались и двое других лидеров организации – Родригиш и д’Эшпинай, в связи с чем организация приостанавливает свои воинственные инициативы, а в 1970 и вовсе преобразуется в прокитайскую Коммунистическую Партию Португалии (марксистско-ленинскую).

Между тем, вдали от Европы, внутри португальской эмиграции в Бразилии, произошёл очередной разлад. Небольшая группа во главе с Эрминиу да Палма Инасиу, – тем самым, что возглавлял захват самолёта TAP, – разошлась во взглядах с одним из лидеров эмиграции, Энрике Гальваном: в то время как первый по-прежнему уповал на возможность переговоров с Соединёнными Штатами о замене Салазара каким-нибудь более «демократичным» правителем (причём, самого себя он рассматривал как вполне приемлемую для этого альтернативу), его относительно более молодые соратники настаивали на продолжении вооружённой борьбы за социализм в самой Португалии. В конечном итоге, Палма Инасиу, Камило Мортагуа (так же участник обеих первых акций – захвата корабля «Санта-Мария» и португальского самолёта), Эмидиу Геррейру и ещё трое или четверо радикалов в 1966 году принимают решение ехать в Париж, чтобы оттуда организовывать новые выступления против португальской диктатуры.

Практически сразу же перед революционерами встал вопрос о финансировании будущих действий. Связываться с коммунистами, – единственной силой, обладавшей кое-какими денежными ресурсам, – они не стали, памятуя о весьма критической позиции КПП в отношении «мелкобуржуазного бланкизма», поэтому было решено осуществить типично революционное действие: ограбление банка в самой Португалии.

«Операция Мондегу», – первое выступление «Лиги Единства и Революционного Действия» (Liga de Unidade e Ação Revolucionária), – заключалась в ограблении филиала государственного «Банка Португалии» в портовом городе Фигейра-да-Фош. Когда была полностью изучена оперативная обстановка, началась непосредственная подготовка.

В первую очередь, прибыв на родину, Палма Инасиу примерил на себя личину бразильского археолога, весьма заинтересованного руинами в Конимбриге. С целью осуществления аэрофотосъёмки участка он арендовал на аэродроме в Коимбре легкомоторный самолёт «Auster».

17 мая 1967 года, около 4 часов вечера, Палма Инасиу, Камилу Мортагуа, Антониу Барракоза и Луиш Бенвинду вошли в помещение банка. Несколькими минутами спустя они вышли на улицу, отягощённые тремя сумками, в которых содержалось 29 миллионов эскудо (что по современному курсу соответствовало бы 5 миллионам евро), и на автомобиле направились в сторону аэропорта, откуда на поджидавшем самолёте вылетели в сторону испанской границы. Обратим внимание читателя, что ограбление носило действительно авантюрный характер, так как в руках у нападавших находилось лишь игрушечное оружие, поэтому столкновение с властями в данном случае неизменно закончилось бы гибелью всей боевой основы организации. Впоследствии, всё это вооружение, – три металлических макета пистолетов и один пластиковый автомат, – было на потеху властям оставлено в салоне автомобиля, брошенного в аэропорту Коимбре при отступлении.

Ограбление было серьёзным ударом по имиджу португальской диктатуры и триумфом для созданной «Лиги». Несмотря на то, что позднее PIDE сумела обнаружить часть суммы, – 11 тысяч эскудо агенты нашли на ферме на окраине Парижа и ещё столько же в одной из затопленных шахт вблизи Гимарайеша, – активистам LUAR на средства, полученные с ограбления, в Чехословакии было закуплено большое количество уже настоящего оружия, которое затем было размещено на тайных складах в Бельгии, Франции и Португалии.

В сентябре того же 1967 года команда LUAR под руководством Серуки Сальгаду осуществляет ещё одну громкую акцию – нападение на казармы в Эворе, откуда так же было похищено много оружия и боеприпасов, предназначенных для развития вооружённой борьбы против Салазара.

Однако самый впечатляющий план боевой акции, возникший в голове Палма Инасиу, так и остался нереализованным. Речь идёт о проекте захвата довольно большим партизанским отрядом города Ковилья. В ходе операции предполагалось уничтожить все основные трассы и мосты с помощью взрывчатки, предварительно эвакуировав часть населения. Все представительства государственных репрессивных служб так же должны были быть уничтожены, а персонал – разоружён. Спустя какое-то время, – возможно, несколько дней, – захватчики, подняв в стране страшный шум, должны были покинуть город и скрыться за границей.

К тому моменту в распоряжении LUAR было довольно значительная сумма денег, большое количество оружия и около 50 боевиков, – частью в самой Португалии, частью за её пределами, – поэтому перспективы исполнения такой генеральной акции были самыми радужными. Однако, благодаря проникшему в ряды организации шпиону, PIDE узнала о зловещих планах и решила нанести по организации превентивный удар. Практически все активисты LUAR были арестованы – кто за рубежом, кто в Португалии. Сам Инасиу Палма был схвачен в Порту. Обилие самых тяжких обвинений не оставляло сомнений в том, что он, как руководитель и главный вдохновитель вооружённого действия, будет приговорён к смертной казни. Однако, спустя 9 месяцев после ареста, в одну штормовую ночь, перепилив решётки на окнах с помощью переданной сестрой пилы, Палма Инасиу покинул камеру. Преодолев стену, отделявшую тюремный двор от улицы, беглец спокойно прошёл мимо охранного поста и исчез в ночи. Утром следующего дня он был уже в Лиссабоне, куда добрался в товарном вагоне поезда. Спустя несколько недель Палма Инасиу успешно скрывается за рубежом.

Правда, вскоре он был арестован в Мадриде, однако запрос PIDE об экстрадиции преступника был отклонён франкистским правительством и Палма Инасиу отделался лишь высылкой из страны во Францию, где он приступил к восстановлению военно-политической структуры.

Между 1969 и 1973 годом LUAR осуществила ещё множество операций как в самой Португалии, так и за её границами. К примеру, боевики организации в 1971 году были арестованы во Франции по обвинению в серии ограблений, крупнейшим из которых был налёт на франко-португальский «Banco do Ultramar». В мае и июне 1971 года нападениям подверглись консульства Португалии в Роттердаме и Люксембурге, откуда было похищено множество пустых паспортных бланков, различного рода разрешения, печати, печатные машинки, а так же деньги. Кроме того, LUAR практически непрерывно переправляла в Португалию оружие и взрывчатку, надеясь развернуть здесь полномасштабную гражданскую войну за социализм и свободу.

В ноябре 1973 года Палма Инасиу в очередной раз нелегально проникает на родину, намереваясь реализовать свой очередной грандиозный проект. Теперь речь шла о похищении некоего крупного представителя режима, которого можно будет обменять на десятки, если не сотни, политических заключённых. Благодаря нарушению элементарных правил безопасности PIDE становится известно о важной встрече в кафе на столичном проспекте имени Дука д’Авилы, где участники «незаконной ассоциации» собираются перед ограблением расположенного неподалёку «Банка Анголы». К удивлению сотрудников, содравших с одного из задержанных парик, перед их глазами предстаёт Палма Инасиу, разыскиваемый вот уже много лет по наиболее тяжким обвинениям. Жестоко избитого на улице революционера доставляют в штаб-квартиру PIDE, где избиения продолжаются. В итоге, уже к вечеру Палма Инасиу госпитализируют в состоянии комы.

Вновь на свободе неутомимый революционер оказывается лишь после крушения диктаторского режима 25 апреля 1974 года. Да и то, его освобождение прошло со страшным скрипом, поскольку Антониу ди Спинола, новый президент Португалии, настаивал на том, что ограбление банка в Фигейра-да-Фош является уголовным, а не политическим преступлением, поэтому Палма Инасиу должен предстать перед судом в любом случае. И вообще, по мнению президента, таки общественно опасные люди как он должны находиться в тюрьме.

Однако в этот раз другие политические заключённые, уже получившие амнистию, проявили солидарность, заявив, что из-за решётки выйдут либо все, либо не выйдет никто. Помимо арестантов «Форте де Кашиас» подобный же ультиматум властям выдвинули заключённые тюрьмы в Пениче. В конечном итоге, ночью 27 апреля приказ об освобождении Эрминиу да Палма Инасиу был получен.

Вернёмся, однако, в 60-е.

Как уже было указано, Коммунистическая Партия Португалии во главе с Альваро Куньялом, твёрдо державшаяся просоветской линии, выступала резко против любых попыток развёртывания вооружённой борьбы, рассматривая их как «авантюрные затеи оторванных от масс мелкобуржуазных элементов». Несмотря на это, в контексте деятельности «Патриотического Фронта Национального Освобождения», начиная с 1964 года внутри партии действовал так называемый «военный комитет» во главе с членами ЦК Рожериу де Кравалью и Раймунду Нарцису, занимавшийся переброской в Португалию оружия и взрывчатых веществ, которые могли бы понадобиться в ходе теоретического всеобщего восстания против диктатуры.

Однако, после выхода из рядов партии малочисленной фракции Франсишку Мартинеса Родригиша, после первых акций LUAR, наконец, после общего подъёма вооружённого революционного движения в мире, связанного с распространением геваризма, в рядах партийной молодёжи начался рост симпатий к акциям подобного рода. И, несмотря на то, что ЦК Компартии продолжал противостоять «бланкистской линии», под массовым давлением молодых радикалов, грозивших покинуть лоно партии, коммунистическое руководство вынуждено было приступить к созданию собственного вооружённого аппарата, получившего имя «Вооружённого Революционного Действия» (Acção Revolucionária Armada).

Первое публичное появление ARA произошло 26 октября 1970 года, когда в лиссабонском порту два взрывных устройства разнесли борт транспортного судна «Cunene», используемого режимом для переброски солдат в африканские колонии, где уже вовсю кипела освободительная борьба.

Вслед за этим, в течение двух последующих лет, ARA осуществляет одиннадцать саботажных акций против объектов режима, наиболее громкими из которых являются нападение на военную базу Танкуш 8 марта 1971 года, где было сожжено 28 вертолётов и самолётов, а так же разрушено различное оборудования, и подрыв новенького Пиренейского командного пункта Атлантической авиационной группировки НАТО в Лиссабоне 27 октября того же года. Особенностью практически всех операций организации стало стремление избежать человеческих жертв; лишь единожды ARA нарушила свои принципы, когда во время подрыва Технической Школы PIDE в Лиссабоне 20 ноября 1970 совершенно случайно был убит любопытный прохожий, сунувший нос в сумку с бомбой, оставленной у входа.

В мае 1973 года ARA объявляет «временную паузу» ради содействия открытой политической борьбе оппозиции. Больше к вооружённым действиям военная структура Коммунистической Партии Португалии не возвращалась, поскольку через год, 25 апреля 1974 года, многолетний диктаторский режим пал под натиском военно-гражданского протеста.

В завершение стоит заметить, что именно рост радикальных настроений среди молодых коммунистов, вылившийся в организацию «Революционного Вооружённого Действия», стал так же причиной образования другой, не менее известной группы вооружённой борьбы того периода – «Революционных Бригад», ставших продуктом взаимодействия ультралевой молодёжи и революционно настроенных католиков.

Революционные бригады: католики и коммунисты против фашистского режима

История

Истоки «Революционных Бригад» следует искать в траектории исторического процесса постепенной деградации режима португальской диктатуры, отмеченного следующими важными событиями:

– начало колониальной войны в 1961 году;

– грандиозное студенческое движение 1962 года, охватившее всю страну;

– студенческие выступления в Коимбре в 1968, вписанные в рамки мирового подъёма студенческих протестов от Парижа до Мехико;

– политическая смерть Салазара в том же 68, а затем и физическая его кончина в 1970 году;

– сфальсифицированные выборы в Национальное Собрание в октябре 1969 года. Создание Демократических Избирательных Комиссий. Крушение всех надежд, возлагаемых обществом на короткую «демократическую весну» Каэтано.

Именно в этот переломный момент некоторые активисты Коммунистической Партии Португалии напрямую ставят вопрос о вооружённой борьбе за свержение режима. В 1970 году расхождения в вопросах о методах борьбы, приведут к разрыву с официальной Коммунистической Партией, и рождению «Революционных Бригад», созданных на базе следующих принципов:

– Полный разрыв со сталинизмом;

– Принятие концепции вооружённой борьбы;

– Принятие в качестве главной цели установление социалистического строя.

Параллельно с организацией «Революционных Бригад», шло строительство групп поддержки вооружённого аппарата в студенческой, католической и рабочей среде. Этот конгломерат подпольных организаций, в конечном итоге, в 1973 году будет унифицирован под флагом единой «Революционной Партии Пролетариата» (Partido Revolucionário do Proletariado), чьим военным крылом и являлись «Революционные Бригады».

После первой акции 7 ноября 1971 года и выпуска документа под названием «Содействие революционному движению португальских трудящихся» в декабре того же года, были определены чёткие политические позиции BR: борьба за социализм против фашистского режима «Нового Государства» Марсело Каэтано, а так же содействие в борьбе движений за независимость в португальских колониях.

За этим последовал период боевых действий против режима, длившийся вплоть до Революции Гвоздик 25 апреля 1974 года, когда PRP-BR заявила о полном отказе от вооружённого действия и переходе к формату массовой борьбы в условиях свободы.

В 1975 году «Революционная Партия Пролетариата» вошла в «Единый Революционный Фронт», а так же принимала активнейшее участие в формировании организации революционных солдат «Объединённые Солдаты Победят» (Soldados Unidos Vencerão), которая намеревалась нейтрализовать армию в случае контрреволюционного переворота. PRP-BR получила от SUV более 3 тысяч винтовок G3 для организации комитетов народной самообороны, которые могли бы служить вооружённым аппаратом Революционных Советов в деле организации теоретического народного восстания.

В течение «Революционного Процесса», закончившегося принятием новой Конституции в апреле 1976, это оружие было использовано «Революционными Бригадами» для различных выпадов; главным образом, для многочисленных атак на полицейские участки после того, как правительство прервало вещание «Rádio Renascença», захваченного рабочими. Другой крупной операцией «Brigadas Revolucionárias» того периода, стало нападение с использованием дымовых бомб на митинг поддержки председателя Временного Правительства Пиньейру де Азеведу, на Дворцовой площади в Лиссабоне.

После демократических выборов 1976 года и окончания революционного процесса в стране, PRP раскололась: большая часть исторических лидеров покинула партию, образовав «Объединённую Организацию Трудящихся» (Organização Unitária de Trabalhadores), позже переименованную в «Силу Народного Единства» (Força de Unidade Popular). Меньшая же, радикальная часть партии, приступила к восстановлению инфраструктуры «Революционных Бригад», посредством экспроприаций банков и коммерческих контор, а так же проведений взрывов и саботажей. В ноябре 1979 года боевиками BR в Маринья Гранде был убит член вооружённой структуры Жозе Пласиду, обвинённый в хищении финансовых средств, добытых в ходе ограблений. В 1979 году деятельность «Революционных Бригад» завершилась так называемым «Процессом PRP», на котором были осуждены ключевые активисты вооружённой структуры, в том числе и лидеры радикального крыла партии Карлуш Антунеш, Педру Гуларт и Изабель де Карму.

Логическим продолжением деятельности «Революционных Бригад» стало создание в 1980 году вооружённой группы «Народные Силы 25 апреля» (Forças Populares 25 de Abril), в деятельности которой принимали участие многие старые боевики BR.

Акции «Революционных Бригад» в период «Нового Государства»:

7 ноября 1971: Саботаж на секретной базе НАТО в Фонте да Телья.

12 ноября 1971: Уничтожение батареи пушек в Санту Антониу де Шарнека, Баррейру.

11 мая 1972: Попытка прерывания подачи электроэнергии в центр и некоторые южные регионы страны.

11 июня 1972: Кража сотни килограммов взрывчатых веществ на каменном карьере между Лоле и Боликейме, Алгарве.

11 июня 1972: Уничтожение пятнадцати армейских грузовиков «Barliet».

Июль 1972: Распространение по всей стране листовок с помощью самодельных ракет, в виде реакции на избирательный фарс.

25 августа 1972: Саботаж на электронных установках в Пальмеле и Сесимбре, осуществляющих поддержку телефонной и телеграфной связи Португалии с африканскими колониями.

Декабрь 1972: Вооружённое нападение на картографический отдел армии. Около двухсот захваченных в отделе карт были переданы членам антиколониальных освободительных движений: «Африканской Партии Независимости Гвинеи и Кабо-Верде» (PAIGC), «Народному Движению за Освобождение Анголы – Партии Труда» (MPLA) и «Фронту Освобождения Мозамбика» (FRELIMO).

9 и 10 марта 1973: Саботажные акции в военном комиссариате на проспекте Де Берна, в штаб-квартире Команды Логистики на улице Родригу де Фонсека, и в офисе Машинопечатного Отдела Армии в казарме Граса, Лиссабон.

6 апреля 1973: Подрыв военного комиссариата в Порту, районного командования Полиции Общественной Безопасности, и объектов штаба Военного Округа Порту на Площади Республики.

29 апреля 1973: Грандиозная акция по разбрасыванию протестных листовок с помощью самодельных ракет по всей стране.

1 мая 1973: Ночным взрывом уничтожены несколько секций в здании Министерства Корпорации и Труда на площади Лондон, Лиссабон.

26 октября 1973: Уничтожение архивов и крупные повреждения посредством взрыва в штабе Военного Округа Порту. Ещё одна бомба, размещённая в штабе Военного Округа Лиссабона, была обнаружена и обезврежена.

22 февраля 1974: Саботаж в штаб-квартире колониального корпуса Гвинеи в Биссау. В здание нарушена подача электроэнергии и телефонная связь.

9 апреля 1974: Саботажная акция против военного корабля в Ньяса, отправлявшегося в Биссау с контингентом солдат на борту. В результате взрыва кораблю причинён значительный ущерб, начался пожар. «Революционные Бригады» предупредили о готовящемся взрыве Полицию Общественной Безопасности Лиссабона за один час, поэтому жертв удалось избежать.

Примечание: в данной краткой хронологии не приводится множество «неофициальных» акций BR, таких как нападения на банковские учреждения и коммерческие офисы для экспроприации средств на нужды вооружённой борьбы против режима.

Последние пираты Атлантики: необычные методы борьбы португальских подпольщиков

Владислав Гончаров

Утром 23 января 1961 года возле карибского острова Сент-Люсия неожиданно появился огромный пассажирский лайнер. Судно встало на внешнем рейде порта Кастри, от него отвалила моторная шлюпка, в которой находилось несколько человек. Когда шлюпка причалила к берегу, один из её пассажиров возбуждённо крикнул собравшимся вокруг людям на ломаном английском:

– Пираты! Нас захватили пираты!

Последний португальский лайнер

9 января 1961 года из Лиссабона в американский Порт-Эверглейдс (штат Флорида) вышел португальский лайнер «Санта-Мария». По пути он должен был посетить венесуэльский порт Ла-Гуайра, а также голландский остров Кюрасао. Это судно принадлежало португальской компании «Колониаль ди Навегасао» и было построено на амстердамской верфи «Кокериль-Самбра» в 1952–1953 годах специально для трансатлантических линий, соединявших Португалию с Южной и Северной Америками.

Вместе с однотипным лайнером «Вера-Крус», построенным там же годом ранее, «Санта-Мария» являлась крупнейшим португальским судном. При вместимости 20 906 брт она имела длину 185,9 м, ширину 23,1 м и осадку 8,05 м. Две турбины Парсонса общей мощностью 22 500 л.с. обеспечивали судну скорость в 20 узлов. Выше главной палубы лайнер имел пять ярусов надстройки, шестым являлась шлюпочная палуба, где также находилась ходовая рубка и органы управления судном. Чем выше был класс каюты, тем выше она располагалась.

Штатный экипаж судна составлял 319 человек, а каюты вмещали 632 пассажира: 150 в первом классе, 250 во втором и 232 в третьем. Первые два класса имели каждый свой бассейн. Кроме того, на короткие рейсы лайнер мог взять ещё 664 человека в «туристическом» классе без спальных мест либо с размещением прямо на палубе (таким образом лайнер возил эмигрантов, а несколько позже – солдат в Анголу). В январском рейсе на нём находилось 300 членов экипажа и 612 пассажиров, среди которых 41 американец (в том числе четверо детей). Позднее в португальской прессе появились сообщения, что значительную часть пассажиров составляли испанские эмигранты, возвращаемые на родину за государственный счёт.

В воскресенье 22 января около 17 часов представитель компании во Флориде получил с лайнера радиограмму о том, что у судна имеются проблемы с двигателями, и оно не может прибыть в порт назначения по расписанию. Утром следующего дня судно внезапно появилось у острова Сент-Люсия, и высадившиеся с него матросы сообщили британским властям о захвате лайнера пиратами. Что же произошло на «Санта-Марии»?

Заговор капитана Гальвао

Утром 21 января лайнер прибыл из венесуэльской Ла-Гуайры в порт Виллемстад на голландском острове Кюрасао. Здесь на его борт поднялись несколько пассажиров. Один из них решил ехать «зайцем»: 66-летний Энрике Гальвао был слишком хорошо известен в Португалии, чтобы рискнуть брать билет на своё имя. Капитан португальской армии, видный учёный, журналист и колониальный чиновник, он ещё в 30-х годах получил известность благодаря нескольким книгам по зоологии и антропологии Анголы, а также был губернатором ангольской провинции Уила.

В 1952 году, являясь депутатом португальского парламента от Анголы, Гальвао внезапно выступил с «Докладом о коренных проблемах португальских колоний», в котором осудил практику принудительного труда в Анголе и указал, что она ведёт к огромной смертности среди местных жителей. Он сразу же был смещён со своей должности и арестован. В мае 1959 года, находясь в госпитале Санта-Мария при Лиссабонском университете, Гальвао бежал и попросил политического убежища в посольстве Аргентины. Затем беглецу удалось выехать в Венесуэлу, где он стал одним из лидеров португальской эмиграции, выступавшей против режима «Нового Государства» Антониу ди Салазара.

В то время в Венесуэле находилось много эмигрантов с Пиренейского полуострова и участников гражданской войны в Испании. Часть из них объединилась в радикальный «Иберийский революционно-освободительный директорат» (Directorio Revolucionario de Liberación, DRIL), ставивший своей задачей объединение Испании и Португалии в одну революционную федерацию. Руководил этой организацией испанский эмигрант и опытный конспиратор Хосе Вело.

В начале 1960 года Гальвао познакомился с Вело и договорился о совместных действиях. Понимая, что любые попытки поднять восстание в Испании бессмысленны, руководство DRIL уже в мае 1960 года решило организовать мятеж в одной из португальских колоний. Для этого планировалось захватить лайнер «Санта-Мария», высадиться с него на португальском острове Фернандо-По в Гвинейском заливе и собрать там возможно большее количество противников режима Салазара. Здесь же заговорщики планировали раздобыть хоть какое-то количество оружия. Затем на всё том же лайнере предполагалось высадиться в Луанде, столице Анголы, и провозгласить здесь создание революционного правительства Португалии. Главой правительства предполагалось объявить генерала Умберту Дельгадо – бывшего соратника Салазара и оппозиционного кандидата на президентских выборах 1958 года. После предсказуемого поражения генерал Дельгадо был вынужден бежать из страны, проживал в Бразилии и считался самой крупной фигурой португальской эмиграции.

Гальвао прекрасно понимал авантюрность этого плана – позднее он сам называл его «смесью мании величия и донкихотства». Видимо, поэтому операция получила название «Дульсинея», в честь возлюбленной Дон-Кихота – с явным намеком на благородную утопичность идеи восстания. Другой вариант действий предусматривал захват не Луанды, а острова Сан-Томе. В случае появления португальского флота предполагалось высаживаться в независимой Гане и просить там политического убежища. Вооружённое выступление было явно рассчитано не на успех, а на вызванный им политический резонанс.

Никто из заговорщиков не имел ни опыта специальных операций, ни технической подготовки, позволяющей управлять крупным морским судном. Им не была даже известна автономность судна, запас топлива, продуктов питания и воды на его борту. Правда, португальский историк Рубен Гооссенс утверждает, что по заданию Гальвао одна из подпольщиц некоторое время работала на лайнере телефонным оператором и хорошо изучила систему внутренней связи, а главное – распорядок работы экипажа.

После захвата управление кораблём должен был взять на себя Хорхе де Сотомайор, бывший испанский морской офицер и единственный человек в команде Гальвао, который знакомый с навигацией. Его настоящим именем было Хосе Фернандес Васкес, во время войны в Испании этот человек был коммунистом, занимался морскими диверсиями и, предположительно, сотрудничал с советской разведкой.

Захват «Санта-Марии» был полностью дилетантской операцией. Было подсчитано, что для её проведения потребуется 30 000 долларов, но собрать удалось всего 6000. Правда, обратившись в местный офис португальского «Общества колониального мореплавания», люди Гальвао смогли получить рекламный проспект с детальным планом лайнера, а также несколько пропусков для его бесплатного посещения на остановках. Кроме того, в гавани Ла-Гуайры тем заговорщикам, кто садился по билетам, удалось пронести на борт лайнера некоторое количество ручного огнестрельного оружия (два пистолета-пулемёта, несколько револьверов и ручных гранат).

Лайнер «Санта-Мария»

Гальвао рассчитывал, что часть команды лайнера присоединится к нему во имя борьбы за свободу Португалии. Затем предполагалось дать в эфир сообщение о проблемах с турбинами, что позволяло выиграть время, ведь после Кюрасао судно должно было идти не в Майами, а на восток.

Мы идём из Кюрасао

Вечером 21 января «Санта-Мария» покинула Кюрасао. К этому моменту на борту лайнера оказалось 33 участника операции – 18 португальцев, 13 испанцев и 2 венесуэльца. Чтобы было легче опознать друг друга, заговорщики надели заранее подготовленную форму цвета хаки с нарукавными повязками цветов португальского флага, но без других знаков различия. Лишь Гальвао имел погоны армейского капитана.

Боевики разделились на две группы. Одна под руководством самого Гальвао должна была занять и блокировать палубу, где размещались каюты капитана и офицерского состава судна. Второй отряд под командованием Сотомайора должен был захватить органы управления судном: ходовую рубку, мостик, радиорубку и штурманскую рубку.

Операция началась по сигналу Гальвао в 1:45. Помещения штурмана и радиста были заняты без боя, однако на мостике вахтенный офицер третий помощник Жоао Жозе ду Нашимьенту Кошта попытался оказать сопротивление. Произошла перестрелка, в ходе которой Кошта был убит, а ещё два моряка – ранены. Это событие вынудило Гальвао изменить план операции: он отказался от захвата офицерских кают, блокировав со своей группой все проходы на мостик.

Тем временем капитан лайнера Марио Симоэш Майо услышал стрельбу и позвонил на мостик, чтобы выяснить, что произошло. Трубку взял Гальвао – он сообщил о захвате лайнера и предложил капитану сдаться. В ответ на это Майо собрал у себя в каюте всех офицеров и предложил мятежникам переговоры. Гальвао согласился и спустился к капитану в одиночку, вооружённый одним револьвером. Он заявил офицерам, что борется против диктаторского режима за свободу Португалии, и предложил присоединиться к нему либо просто дать обещание оставаться на своих местах и под честное слово выполнять все распоряжения мятежников.

К великому разочарованию романтика Гальвао, никто из офицеров не согласился присоединиться к нему – но одновременно никто из них не отказался выполнять приказы мятежников. От него лишь попросили документ, удостоверяющий, что руководящий состав лайнера действовал по принуждению и подчиняясь насилию. Позднее в своих мемуарах Гальвао горько отмечал, что настоящим героем Португалии оказался лишь погибший Кошта.

Примерно такой же оказалась реакция и у пассажиров, которых Гальвао распорядился собрать в обеденном зале первого класса, о чём было объявлено по внутренней трансляции. Люди спокойно восприняли известие о захвате судна, но никто не изъявил желания присоединяться к повстанцам. Какая-то одобрительная реакция последовала только со стороны ряда иностранных туристов. Вдобавок ко всему выяснилось, что у лайнера в самом деле неисправна одна из турбин, и он не может идти полным ходом (именно на это рассчитывал Гальвао, планируя рейд к побережью Африки).

В довершение всего утром 22 января корабельный врач Кампуш Лейте сообщил Гальвао, что из двух моряков, раненых в ночной перестрелке, один находится в плохом состоянии, и ему требуется срочная госпитализация на берегу. Вдобавок у одного из пассажиров внезапно началась острая печёночная колика, и ему срочно требовалась операция.

После некоторого раздумья вечером 22 января глава мятежников решил изменить курс и двигаться к британскому острову Сент-Люсия, где высадить раненых и больного, хотя это раскрывало и судьбу «Санта-Марии», и её местонахождение. Утром следующего дня лайнер подошёл к Сент-Люсии. В моторную шлюпку были погружены все три пациента в сопровождении корабельной медсестры, сюда же спустились шесть моряков во главе со старшим матросом Жозе душ Рейшем. Затем шлюпка направилась к берегу.

Погоня

Ни один из португальских моряков, высадившихся на Сент-Люсии, не знал английского языка. Душ Рейш с большим трудом сумел объяснить британским офицерам, что же произошло на лайнере. Лишь около полудня 23 января командующий британскими морскими силами на Антильских островах Клинтон Ченд отправил в Адмиралтейство телеграмму:

«Рядом с Сент-Люсией пиратами захвачено судно. Около 9 часов утра оно ушло в направлении Мартиники. Начато преследование».

С Сент-Люсии в погоню за лайнером был направлен новенький британский фрегат «Ротсей». С Багамских островов был выслан старый эсминец «Ольстер», а с острова Барбадос вылетело пять поисковых самолётов – три сухопутных двухмоторных машины Локхид P-2 «Нептун», две летающих лодки Грумман HU-16 «Альбатрос», а также четыре истребителя Хоукер «Хантер».

К поискам подключился американский флот: с Пуэрто-Рико были высланы эсминцы «Роберт Л. Уилсон» и «Дамато», а также два патрульных самолёта. Из-за облачности поиски в первый день результата не дали, зато из Бразилии в Вашингтон прибыла телеграмма от генерала Дельгадо, адресованная только что вступившему в должность президенту Джону Кеннеди. Опальный генерал уверял, что захват лайнера произошел с его ведома, что пассажирам ничего не угрожает, и просил прекратить поисковую операцию.

Тем временем сообщение о захвате судна, подхваченное всеми мировыми информагентствами, произвело эффект разорвавшейся бомбы. Португалия тут же официально обратилась за помощью в поиске лайнера к своим ближайшим союзникам – США, Великобритании и Испании. Уже на следующий день газеты сообщили, что в Карибское море выслан португальский корвет «Перу Эшкобар», а Испания готовится направить туда же тяжёлый крейсер «Канариас».

Поскольку захват огромного трансатлантического лайнера перестал быть тайной и сделался сенсацией мировых СМИ, от Гальвао потребовался ответный ход. Утром 23 января радиостанция «Санта-Марии» дала в эфир следующее объявление:

«По поручению Исполнительного комитета Национально-освободительного фронта, возглавляемого генералом Умберту Дельгадо, избранным президентом Португальской Республики и обманным путём лишённым своих прав правительством Салазара, я захватил 22 января лайнер «Санта-Мария». Это чисто политический акт, и он воспринят командой как таковой».

На самом деле португальская команда лайнера не поддержала акцию Гальвао. Лишь два стюарда согласились присоединиться к повстанцам и надели их оливковую форму. Гальвао тоже облачился в военную форму с погонами капитана португальской армии и объявил о переименовании лайнера в «Санта-Либердаде» («Святую Свободу»). Новое название было нанесено на переднюю часть надстройки двумя ярусами ниже командного мостика.

Тем временем захват «Санта-Марии» привлёк к себе широкое внимание. Салазар, как и Франко, являлся enfant terrible «свободного мира», и симпатии общественного мнения неизбежно оказались на стороне капитана Гальвао. После того как выяснились обстоятельства захвата судна, Великобритания и США потеряли желание оказывать Португалии реальную помощь.

Первоначально на заседании британской Палаты общин Первый лорд Адмиралтейства заявил, что захват пассажирского судна в международных водах является актом пиратства, и Великобритания, имея традиционный союз с Португалией, обязана его пресечь. Впрочем, после протеста лейбористов Адмиралтейство уточнило, что будет действовать без применения силы. В результате британский фрегат «Ротсей» был отозван обратно под предлогом нехватки топлива, а корабли и самолёты американского флота двое суток не могли найти судно, пока 25 января датский рефрижератор «Вивеке Гульва» не встретил его почти в центре Атлантики, в 900 милях к востоку от острова Тринидад. Сюда были высланы американские патрульные самолёты, и около 18 часов разведывательный «Нептун» лейтенанта Даниэля Краусса наконец обнаружил мятежный лайнер в 700 милях от устья Амазонки. Радист самолёта связался с лайнером и потребовал от него идти к острову Пуэрто-Рико. В ответ Гальвао предложил переговоры на борту судна с властями любой страны, кроме Португалии и Испании. Интересно, что в разговоре участвовал один из американских пассажиров лайнера, проявлявший явную симпатию к «пиратам».

Курс на Бразилию

После консультаций с президентом Кеннеди командующий американским флотом в Атлантике адмирал Роберт Деннисон направил Гальвао радиограмму с требованием высадить пассажиров в одном из портов Южной Америки, предложив для этого бразильский Белен. Диалог напоминал игру в поддавки: Гальвао в ответ заявил, что не будет подчиняться приказам иностранной державы, но готов высадить пассажиров в каком-либо порту Южной Америки либо Африки.

Увы, возможности дойти до Африки у лайнера уже не было. Из-за неисправности машин скорость судна сильно снизилась, вдобавок на нём обнаружилась нехватка питьевой воды и продуктов, которые предполагалось пополнить при заходе в Порт-Эверглейдс. В дополнение ко всему обнаружилось, что кондиционеры на нижних палубах неисправны, и обладатели самых дешёвых билетов изнывают от жары и духоты. Шикарный лайнер, вступивший в строй без малого восемь лет назад, уже находился в плохом техническом состоянии, поэтому Гальвао не решился продолжать путь через океан и повернул на юго-восток, двигаясь вдоль побережья Бразилии.

Новый президент США также оказался перед дилеммой: он должен был поддержать Португалию как союзника, но не мог предпринять никаких действий против повстанцев, выступавших за свободу и демократию западного образца против откровенно диктаторского режима. 26 января 1961 года Кеннеди собрал свою первую пресс-конференцию. На ней он, в числе прочего, объявил, что американским кораблям приказано следить за «Санта-Марией», но не атаковать её никакими способами, хотя на борту лайнера находятся американские пассажиры.

Португальские власти забеспокоились. Никто не знал, куда движется лайнер, не было известно ни число повстанцев, ни их вооружение. Начальник Генерального штаба португальских вооружённых генерал Белез Феррар предположил, что Гальвао может высадить десант на Островах Зелёного Мыса или в Португальской Гвинее. К архипелагу был спешно направлен новейший 1250-тонный фрегат «Перу Эшкобар» итальянской постройки, а 26 января на остров Сал перебросили четыре патрульных самолёта «Нептун» из 61-й эскадрильи ВВС, недавно приобретённые в Нидерландах. Командовать операцией против «Санта-Марии» был назначен коммодор Лауринду душ Сантуш.

27 января генерал Феррар совещался с Салазаром, и было решено, что главной опасностью является прорыв «Санта-Марии» к африканскому побережью. Если американцы не смогут остановить лайнер, все усилия для этого должен предпринять португальский флот.

К этому времени вокруг лайнера уже собралась целая американская эскадра: три однотипных эсминца «Гиринг» (DD-710) «Роберт Л. Уилсон» (DD-847) и «Демато» (DD-871), десантный корабль-док LSD-34 «Эрмитаж» (шедший в Конго с грузом гуманитарного зерна), а также атомная подлодка «Си Вульф». На эсминцах находилась рота «Гольф» 2-го батальона 6-го полка морской пехоты. Командование всей группой кораблей осуществлял вице-адмирал Алан Э. Смит, получивший от адмирала Деннисона разрешение на переговоры с Гальвао. Эти переговоры велись с 28 января, причём первоначально Гальвао соглашался лишь на то, что американцы снимут с лайнера всех, кто пожелает его покинуть. Затем он согласился принять «защиту американских кораблей от возможных атак со стороны португальского или испанского флота», а 30 января согласился на личную встречу со Смитом на борту «Санта-Марии». К этому моменту лайнер находился в 50 милях от бразильского порта Ресифи.

В целом действия американцев соответствовали португальским планам, но Салазар был взбешён манерой поведения союзника. 30 января португальский МИД заявил, что США нарушают свои обязательства по НАТО, не предпринимая никаких решительных мер против «пиратов». В свою очередь, это заявление разозлило американцев: португальский диктатор забыл, что его международное положение зависит от благосклонности США!

Утром 31 января эсминец «Демато» подошёл к «Санта-Марии», и Смит вместе с несколькими офицерами на катере добрался до лайнера. К этому времени сюда на разных мелких судах уже прибыло множество журналистов. Чтобы оказаться первым, корреспондент «Пари-Матч» француз Шарль Боннэ попытался спрыгнуть на него с парашютом с заранее зафрахтованного лёгкого самолета Пайпер «Кэб». Журналист промахнулся мимо палубы и упал в воду, после чего американцам пришлось вылавливать его из океана.

На переговорах было решено дождаться следующего дня – 1 февраля 1961 года в Бразилии вступал в должность новый президент. Это был Янио Квадрос, известный тем, что публично поддержал Фиделя Кастро и назвал его своим другом.

Затем Гальвао разрешил журналистам подняться на борт лайнера, ведь его задачей было создать своей акции максимальную рекламу в прессе. Он охотно давал интервью и позировал перед фотографами.

Сразу же после церемонии инаугурации Квадрос объявил, что готов предоставить политическое убежище всем лицам, захватившим «Санта-Марию», о чём отправил радиограмму лично Гальвао. Уже утром 1 февраля лайнер вошёл на рейд Ресифи и встал на якорь, а вечером на его борт поднялся бразильский адмирал Диаш Фернандеш. Адмирала вновь сопровождала группа американских журналистов – акт пиратства превратился в медийное событие мирового масштаба.

На следующий день «Санта-Мария» с помощью двух океанских буксиров подошла на 300 м к причалам, после чего с неё портовыми средствами началась выгрузка пассажиров и команды. Людей высаживали на причал № 2, нуждающимся была оказана медицинская помощь, а остальных развезли по отелям. Одновременно на судно поднялись бразильские морские пехотинцы.

Первоначально Гальвао заявил, что собирается продолжить рейс к берегам Африки. Бразильские власти даже дали согласие на выход лайнера, однако без экипажа продолжить рейс оказалось невозможно. В конце концов вечером 3 февраля Гальвао и его люди согласились оставить лайнер и принять предложенное бразильцами политическое убежище. В 18:30 «пираты» сдали оружие и сошли на берег. Эпопея «Санта-Марии» завершилась.

Эпилог

Лайнер «Санта-Мария» был возвращён португальским властям и 16 февраля 1961 года вошёл в порт Лиссабона. Здесь ему была устроена торжественная встреча, на борт судна поднялся сам Салазар, обычно избегавший появления на публике. На следующий день на кладбище Аленкер состоялись торжественные похороны 3-го помощника Кошта – единственной жертвы операции «Дульсинея». Посмертно Салазар наградил его военным орденом Башни и Меча.

Вскоре лайнер возобновил рейсы в Карибское море. Некоторое время он также использовался для доставки войск и снаряжения в Анголу, где постепенно разгоралась война. Однако морские лайнеры проигрывали конкуренцию пассажирской авиации, вдобавок «Санта-Мария» продолжала испытывать проблемы с силовой установкой. В 1973 года вместе с систершипом «Вера-Круз» она была продана на слом на Тайвань и разобрана в Гаосюне.

Несмотря на то что план операции «Дульсинея» остался неосуществлённым, Гальвао достиг своей главной цели. Его акция вызвала широкий международный резонанс и привлекла внимание к ситуации в Португалии, а демонстративное благородство повстанцев обеспечило им международную симпатию. Даже Франко отмежевался от своего единственного союзника: Испания заявила, что инцидент с «Санта-Марией» является внутренним делом Португалии.

Гальвао остался в Бразилии. В Португалии он был обвинён в убийстве и заочно осуждён – это создало проблемы для Соединённых Штатов, когда в 1962 году Гальвао был приглашён прочитать в Комитете по Опеке ООН доклад о ситуации в Португальской Африке: между США и Португалией действовал договор о выдаче преступников. В конце концов американские власти нашли юридическую лазейку, и в декабре 1963 года Гальвао выступил перед ООН. Он осудил как западный колониализм, так и коммунистическое проникновение в Африку, признавая, что как минимум Ангола к независимости не готова. Гальвао считал, что власть Португалии благотворна для её колоний, но всё испортил режим Салазара и его чиновники.

Возвращение «Санты-Марии» в Лиссабон

Доклад вызвал сдержанное недовольство правительств африканских стран, получивших к тому времени независимость, а также послужил отделению капитана Гальвао от генерала Дельгадо – последний к тому времени установил контакты с рядом просоветских режимов, часто бывал в Алжире, посетил Югославию и Чехословакию.

В феврале 1965 года Дельгадо был убит агентами португальских спецслужб, заманивших его в Испанию якобы для встречи с оппозиционными португальскими военными. Впрочем, эта акция принесла режиму «Нового Государства» только вред, ведь португальская правительственная пропаганда постоянно твердила, что занимается терроризмом и льёт кровь не Салазар, а его оппоненты.

75-летний Гальвао умер в Сан-Паулу в 1970 году. В 1991 году его прах был перевезён в Португалию и перезахоронен на кладбище Душ Празереш в Лиссабоне.

Источники и литература

• Я. Маховский. История морского пиратства. М.: Наука. 1972

• Олег Игнатьев. Операция «Отоньо». М.: Молодая Гвардия, 1987

• Борис Черкасов. «Санта Мария» – вестник свободы // Смена, № 812 (март 1961)

• Luis Miguel Solla de Andrade Peres. Henrique Galvão, 1895–1970: Aspects of a Euro-African Crusade. University of South Africa, 2009

• Xurxo Martiz Crespo, «Xose Velo Mosquera e o DRIL» // Murguía. Revista Galega de Historia. Vol. 33. Xan-xuño 2016

• Reuben Goossens. TS Santa Maria – TS Vera Cruz https://ssmaritime.com/Vera-Cruze-Santa-Maria.htm

• Raúl Villa Caro. «OPERACIÓN DULCINEA»: secuestro del primer trasatlántico de la historia naval, el «SANTA MARÍA» – https://www.exponav.org/operacion-dulcinea-secuestro-del-primer-trasatlantico-de-la-historia-naval-el-santa-maria

• http://faktaomfartyg.se/santa_maria_1953.htm

• http://www.shipspotting.com

Взорвать Британию. Соединенное Королевство уже 48 лет ведет необъявленную войну с бомбистами

Алексей Куприянов

Вечером 22 мая 2017 года в Манчестере прогремел взрыв. Более двух десятков погибших и десятки раненых – таков результат теракта, устроенного смертником в толпе выходящих с концерта молодых людей. Для Британии подобные атаки не в новинку: вот уже сорок с лишним лет королевство сотрясают взрывы, целями которых становятся политики, военные, мирные жители и даже премьер-министры и короли.

По иронии судьбы, годовщина первого в Англии теракта, устроенного с использованием взрывчатых веществ, отмечается в Британии как веселый праздник. Каждый год 5 ноября люди надевают белые маски с нарисованными усами и бородой и запускают фейерверки в память о неудавшемся Пороховом заговоре. В 1605 году группа английских католиков составила план убийства короля, намереваясь при помощи 36 бочонков с порохом поднять на воздух здание парламента вместе с королем, лордами, членами палаты общин и судьями. План этот провалился, но маска с изображением лица предводителя заговорщиков Гая Фокса со временем превратилась во всемирный символ протеста против государственной несправедливости.

Гай Фокс был первым, однако далеко не последним британским бомбистом. Его знамя в 1970-х годах подхватили многочисленные последователи, решившие добиваться политических целей при помощи взрывчатки.

Ирландцы против ирландцев

«Я уже засыпал, когда почувствовал страшный удар. В первый момент я решил было, что это землетрясение, но сразу сообразил, что в Брайтоне не бывает землетрясений – по крайней мере когда там проходят съезды Консервативной партии. Я едва не лишился сознания. В разбитые окна врывался ветер, и вода из разорванных труб хлестала прямо на нас».

Так один из свидетелей описал взрыв в «Гранд-отеле» города Брайтона, организованный боевиками Ирландской республиканской армии (ИРА) в октябре 1984 года. Их целью была премьер-министр Маргарет Тэтчер. «Железная леди» и ее супруг не пострадали лишь по счастливой случайности: в спальне их люкса обрушился потолок, но в этот момент они находились в другой комнате. «Читаешь, что такие вещи происходят, но никогда не веришь, что это может случиться с тобой», – хладнокровно заметила глава кабинета во время эвакуации из разбитого номера. Пищи для размышлений о бренности всего сущего у Тэтчер к тому времени накопилось порядком: террористическая война в Британии шла уже полтора десятка лет.

Первые взрывы потрясли Соединенное Королевство в конце 1960-х. ИРА, ведущая борьбу за вывод британских войск из графств на севере острова и воссоединение всей Ирландии под знаменем республики, решила перейти к тактике террора. Ее основным оружием стала взрывчатка, а целями – британские военные и правительственные здания, солдаты, офицеры и чиновники. Война охватила территорию всего Соединенного Королевства и быстро перекинулась через границу, затронув Ирландскую Республику.

Первой ласточкой стал взрыв в баре «Ред Лайон» в Белфасте, где традиционно собирались протестанты. Три человека погибли, десятки были ранены. Оранжистская самооборона не осталась в долгу: через месяц страшный взрыв потряс бар «Макгёрк» в католическом квартале Белфаста – 15 человек погибших, 17 раненых.

За последующие 30 лет обе стороны – ИРА и протестанты-лоялисты – устроили более 10 тысяч взрывов, жертвами которых стали более 1200 человек, в основном гражданских лиц. Около половины всех погибших приходится на так называемую «пабовую войну» – теракты в барах и пабах, где собирались представители другой конфессии. Как правило, такие атаки приводили к массовым жертвам: к примеру, при взрыве в пабе Бирмингема в 1974 году погиб 21 посетитель, ранены были 182.

Солдаты, политики и инфраструктура

Но главными противниками ИРА считала не оранжистов, а британские органы власти и военных. Как следствие, их целями зачастую становились казармы, автомобили, перевозившие силовиков, а также армейские и полицейские колонны. Самой громкой атакой стала засада на транспортную колонну в Уорренпойнте: тогда при помощи замаскированных фугасов ирландские республиканцы подорвали два грузовика с британскими солдатами. Погибли 18 человек, шесть были ранены. Взрывы были такой мощности, что части тел солдат разбросало по всей округе, их пришлось снимать с деревьев и вылавливать из реки. Командира полка горцев подполковника Дэвида Блэра разорвало на мелкие куски, его опознали только по эполетам. Британские солдаты не чувствовали себя в безопасности даже на английской земле: в 1974-м взлетел на воздух автобус, перевозивший солдат и членов их семей на севере Англии, погибли 12 человек.

Еще одной ключевой целью были британские политики. Взрыв бомбы в британском парламенте в 1974 году ранил 11 человек. Уже упомянутая атака на «Гранд-отель» в Брайтоне унесла пять жизней, в том числе депутата Палаты общин Энтони Берри; в 1990-м взлетела на воздух машина его коллеги Йэна Гау. Боевики добрались даже до британского посла в Ирландии Кристофера Биггса: в 1976 году он вместе с секретаршей погиб от бомбы, заложенной в автомобиле.

Практиковала ИРА и массовые атаки на объекты инфраструктуры – как правило, после того как срывалось очередное перемирие или переговоры об урегулировании конфликта заходили в тупик. Классический пример – Кровавая пятница в Белфасте 21 июля 1974-го. ИРА в течение часа с четвертью подорвала 22 бомбы с интервалом в восемь минут, в результате погибли девять человек и были ранены 130. Боевики ИРА утверждали, что заранее предупреждали о терактах по телефону, но полиция Белфаста просто не успела среагировать с должной оперативностью и эвакуировать всех посетителей.

Подобные звонки были отличительной чертой всей 30-летней войны ИРА против британских властей. Как правило, они делались за 30–40 минут, чтобы полиция успела эвакуировать гражданских, но не успела найти и обезвредить взрывное устройство. Тем самым боевики добивались своей главной цели – шумихи в медиа, минимизируя при этом жертвы среди мирного населения. Британские спецслужбы, правда, утверждают, что в большинстве случаев при звонках террористы давали неверную информацию, а иногда заранее закладывали второе взрывное устройство, которое убивало саперов и полицейских, пытающихся обезвредить первую бомбу.

Такое своеобразное джентльменство проявляли обе стороны. Британцы щепетильно относились к вопросу ареста подозреваемых (к примеру, организаторов атаки на колонну в Уорренпойнте, задержанных по горячим следам, отпустили, сочтя, что недостаточно доказательств). К тому же в Соединенном Королевстве с 1964 года де-факто была отменена смертная казнь, и любой террорист, угодивший в тюрьму, мог надеяться, что рано или поздно оттуда выйдет. Патрик Мэги, организатор взрыва в Брайтоне, попал в руки британцев в 1985-м и получил восемь пожизненных сроков, но вышел на свободу в 1999 году по условиям политического соглашения об урегулировании североирландского конфликта.

Это урегулирование положило конец террору ИРА, с которым так и не смогли справиться британские спецслужбы. Последние взрывы, устроенные ирландскими террористами, прогремели в 2001-м.

Ультралевые и ультраправые

Плечом к плечу с ирландцами в этой войне сражались британские ультралевые. Ничего подобного итальянским «красным бригадам» или немецкой RAF в королевстве не возникло: самые крупные группировки не превышали десятка человек. Наибольшую известность получила анархо-коммунистическая «Бригада гнева», работавшая в тесном контакте с ИРА и организовывавшая теракты с ее помощью. Левые группы, которым, в отличие от ирландских националистов, не с чего было ненавидеть простых англичан, постоянно пытались минимизировать жертвы, добиваясь лишь медийной реакции. Поэтому они использовали взрывные устройства малой мощности без дополнительных поражающих элементов. Это, наверное, была самая бескровная террористическая кампания в истории: за 1970–1971 годы «Бригада гнева» организовала 25 взрывов, легкое ранение по их вине получил лишь один человек. Группа была быстро разгромлена британскими спецслужбами, члены «бригады» получили сроки от 10 до 15 лет, и на этом история левого террора в Британии завершилась.

Другое дело правый террор, поднявший голову в конце 1990-х. Пионером ультраправых бомбовых атак стал неонацист Дэвид Коуплэнд, бывший член Британской национальной партии (БНП). В апреле 1999-го он в течение двух недель держал в страхе весь Лондон, устраивая взрывы адских машин, начиненных гвоздями, в местах скопления чернокожих, выходцев из Южной Азии и гомосексуалистов. В результате погибли три человека, 140 были ранены. Его вычислили по записям с камер видеонаблюдения. Коуплэнд сам открыл дверь полиции и с гордостью продемонстрировал новые, еще недоделанные бомбы. На суде он заявил, что собирался очистить Британию от черных, пакистанцев и дегенератов (в идеале и от евреев тоже), развязать в стране расовую войну и вызвать бунт этнических меньшинств, который приведет к тому, что все белые сплотятся и проголосуют за БНП, скинув тем самым иго сионистского режима. Сейчас Коуплэнд сидит в тюрьме, на свободу он выйдет не ранее 2049-го.

Восемью годами позже британская полиция сумела предотвратить похожий теракт, вовремя задержав Роберта Коттеджа. Он тоже в прошлом был членом БНП и намеревался пойти по стопам Коуплэнда. Еще через год был арестован неонацист Мартин Джильярд, в его квартире, помимо взрывчатки, обнаружили патроны, мечи, ножи и топоры. Тогда же задержали ультраправого Натана Уоррела, который коллекционировал рецепты изготовления адских машин в домашних условиях.

Во всех случаях арестованные действовали и планировали свои акции в одиночку, основываясь на популярной в кругах радикалов концепции «сопротивления без лидера». Судя по результатам, эта стратегия себя не оправдала: с момента «двух недель ужаса» Коуплэнда все попытки ультраправых устроить теракт при помощи взрывных устройств неизменно пресекались.

Новая угроза

Если на неонацистов британские спецслужбы сумели найти управу, то к новой угрозе, пришедшей на смену терактам справа, они оказались явно не готовы.

7 июля 2005-го, в первый день саммита G8 в британском Глениглсе, четыре исламских экстремиста в центре Лондона привели в действие взрывные устройства, закрепленные на телах. Три взрыва прогремели в подземке, один – в даблдекере (двухэтажном автобусе); 52 человека погибли, 700 были ранены. Три террориста были британскими пакистанцами во втором поколении, четвертый – уроженцем Ямайки, принявшим ислам.

Спустя две недели в британской столице попытались подорвать себя еще четверо террористов, но ни одно из устройств не сработало. Все злоумышленники были арестованы, полиция провела серию рейдов, задержав несколько десятков человек. Казалось, исламистская сеть в королевстве разгромлена.

Однако последующие события – атака на Вестминстер и взрыв в Манчестере – показали, что радоваться рано. Исламистское подполье существует и активно действует, и что хуже всего – неясно, как с ним бороться. С ирландскими экстремистами можно было договориться, пойдя в крайнем случае на политические уступки. С исламистами договариваться не о чем: они ведут войну на уничтожение и не выдвигают выполнимых требований. В отличие от неонацистов, исламисты действуют не в одиночку: они создали разветвленную сеть, которую практически невозможно разгромить из-за поддержки, которой они пользуются в мусульманских кварталах британских городов. Соединенное Королевство столкнулось с новым опасным врагом, против которого у спецслужб еще нет методов борьбы. Их предстоит найти в ближайшее время, иначе теракты в стране будут продолжаться со все большим размахом.

Голодовка волонтёров ИРА и могильщики правды с Флит-стрит[1]

Рой Гринслэйд

Спустя тридцать лет после голодовки, унесшей десять жизней, стала очевидна вся жестокость и бесчестность [британской] прессы того времени

Тридцать лет назад [в июне] восемь человек участвовали в голодовке в тюрьме Мэйз, Северная Ирландия. Четверо их товарищей уже довели себя до смерти отказом от пищи, еще шестеро последуют за ними в июле и августе.

Смерть десяти человек в голодовке 1981 года[2] должна была стать переломным моментом в борьбе между «Временной» ИРА и британским правительством или, точнее, премьер-министром Маргарет Тэтчер.

Завершение голодовки через семь месяцев после ее начала подавалось в то время как победа силы духа Тэтчер. На самом деле голодовка доказала обратное. Её результатом стали расширение массовой базы ИРА, радикализация национальной политики и, как сейчас уже очевидно, начало процесса, который позволил Шинн фейн победить на выборах по обе стороны являющейся предметом спора ирландской границы.

Я проанализировал то, как освещался конфликт в СМИ начиная c 1968 года, и отметил предвзятость, с которой всегда подавалась информация о шести североирландских графствах, особенно в популярных изданиях и серьезной правой прессе.

Как нельзя лучше это иллюстрируется тем, как освещалась эта голодовка, или, скорее, очернялась. Британские газеты повинны в том, что искажали информацию с начала и до конца [противостояния]. Редакторы солидаризовались с Тэтчер, поддерживая её политику криминализации[3], направленную на то, чтобы затушевать политические мотивы борьбы ИРА.

Сын Бобби Сэндза Роберт Джерард-младший на похоронах отца

Это привело к масштабной подтасовке фактов. Лишь отдельные газеты хоть немного старались объяснить контекст возникновения голодовки: отмена политического статуса в 1976 году, последовавшие за этим одеяльные и грязные протесты, прерванная голодовка 1980 года[4].

Итак, начало голодовки 1981 года получило лишь незначительное освещение в СМИ. Только когда Бобби Сэндз был избран в парламент от Фермана и Южного Тирона, на 39-й день голодовки британская пресса очнулась. Результат – изумление и вопли ярости. Почему же этот человек пользовался такой поддержкой в Ирландии и по всему миру?

Увы, но подлинных попыток ответить на поставленный вопрос не было. Вместо этого появился безжалостный отклик. «Я не уроню ни слезинки, когда умрет Сэндз», – писал Джон Джунор, бывший в то время редактором «Санди экспресс». «Очень надеюсь, что после этого каждый террорист ИРА в знак солидарности последует примеру своего предводителя. Ровно до тех пор, пока все они не окажутся в деревянных костюмах».

Джунор не был выразителем маргинальных представлений. Когда Сэндз в конце концов погиб на 66-й день голодовки, пресса приветствовала его смерть и высмеивала его героизм. Он виновен в «нравственном издевательстве над нами», – писала «Дэйли мэйл». Он обладал мужеством, но был «безжалостным и безнравственным», – заявляла «Дэйли телеграф». «Шантаж провалился», – возвещала «Сан». «Общество, которое жестко противостояло насилию на протяжении долгих кровавых лет, останется непоколебимым».

Лейтмотивом всех новостей стал провал голодовки. «Дэйли миррор» доверительно сообщала своим читателям: смерть Сэндза была «что мёртвому припарка». «Экспресс» соглашалась: «Сэндз не сыщет победы в могиле… вскоре призрак Бобби Сэндза испарится».

Глубокую скорбь вызвало прощание с Сэндзом во всей Ирландии и за её пределами. В Британии, в могильнике правды на Флит-стрит оно вызвало бурление желчи. Обозреватель «Миррор» представлял похороны как «патетический конец человека, никогда не игравшего значительной роли в смертельных комбинациях кукловодов из ИРА». Траурная церемония была не более, чем «мрачным пропагандистским цирком», – писали в «Мейл», окрестив «так называемые воинские почести у могилы … гангстерской пародией».

Пример настоящей пародии подала «Экспресс», опубликовав фотографию похоронной процессии, на которой сын Сэндза, восьмилетний Джерард, стоит рядом с людьми, несущими гроб. Статья, озаглавленная «Печальная пешка войны», начинается так: «Ему сказали, что его отец был героем. Потом вытолкнули ничего не понимающего ребёнка на сцену, превратив его в центральную фигуру на похоронах мученика ИРА». Им «безжалостно воспользовались», – подытоживал репортер.

В те годы были похороны и многих британских солдат, на которых присутствовали их сыновья и дочери – ровесники Джерарда. Большинство из них выглядели грустными и сбитыми с толку ритуалами, через которые им пришлось пройти. Но ни одна газета не посмела назвать их пешками войны.

В последовавшие за голодовкой месяцы пресса всё так же не желала возвращаться к реальности. Колумнист «Санди телеграф» Перегрин Уорсторн заявил, что у «англичан» есть все основания гордиться своим «последним достижением в Северной Ирландии. Ведь оно подает всему обществу знаменательный пример альтруистического служения делу мира».

Лишь некоторые журналисты отмечали, что по всему миру всё больше осуждают бескомпромиссность Тэтчер. Просматривая сегодня статьи и заметки того времени, сталкиваешься с бесконечными предсказаниями неминуемого провала голодовки.

После прекращения голодовки в октябре 1981 года «Дэйли телеграф» сообщила нам, что смерть заключенных была «бессмысленной», «Таймс» назвала их «десятью отбракованными жизнями», а «Сан» заявила, что требования заключенных были абсурдными.

А потом? Потом была тишина. «Я никогда не предоставлю им политического статуса, – заявила Тэтчер. – Никогда». И газеты делали вид, что не замечают, как правительство сдает позиции: уже через две недели заключенные носили собственную одежду, тюремные работы были прекращены, узникам позволили свободно собираться, а также были созданы условия для получения ими образования.

Как я уже упоминал, голодовка оказывала значительное влияние за пределами тюрьмы Мэйз. Тем не менее британцы не осознавали данный факт, потому что их газеты совершенно не информировали об этом своих читателей. А многие и по сей день продолжают пребывать в неведении.

«Телеграф», обобщая результаты голодовки, заключала: «Голодовка – довольно распространённый метод. Хотя, как правило, он даже не в состоянии хоть ненадолго принести известность тем, кто к нему прибегает». В самом деле? Чье изображение можно увидеть на муралях по всей Северной Ирландии, чье имя является синонимом ирландского республиканского духа и чье лицо мгновенно узнают люди, родившиеся много лет спустя после его гибели? Конечно же, Бобби Сэндза.

Примечания

[1] Флит-стрит (Fleet Street) – название улицы в Лондоне, на которой до конца 1980-х гг. располагались офисы наиболее влиятельных газет. Воспринимается как синоним британской прессы.

[2] Голодовка ольстерских политзаключенных 1981 года была одним из самых значительных событий в Северной Ирландии в этом году. Группа заключенных Ирландской республиканской армии и Ирландской национальной освободительной армии, содержащаяся в концлагере Лонг-Кеш под Белфастом (недавно переименованном в Ее Величества тюрьму Мейз), в конце 1980 года провела голодовку, главной целью которой было добиться получения статуса политзаключенных. Британское правительство пообещало рассмотреть требования узников концлагеря, но в действительности ничего не сделало. В связи с этим 1 марта 1981 года была объявлена новая голодовка. Первым участником стал Роберт (Бобби) Сэндз, лидер заключенных, член «Временной» ИРА, в условиях чрезвычайного законодательства приговоренный к 14 годам лишения свободы за владение револьвером. Позже к нему присоединились еще трое товарищей. Однако правительство Британии во главе с Маргарет Тэтчер отказывалось даже рассматривать требования заключенных, т. е. они были лишены элементарных гражданских прав.

Католическое население Северной Ирландии сочувствовало заключенным и оказывало им значительную поддержку. В том числе Сэндз был выдвинут в качестве кандидатуры на дополнительных выборах в парламент и победил. Однако это совершенно не повлияло на его судьбу и не оказало никакого воздействия на правящую партию. 5 мая в возрасте 27 лет Сэндз погиб от истощения. На протяжении четырех месяцев – с мая по август – за ним последовало еще девять узников. Тэтчер оставалась непреклонной.

Голодовка была прекращена в октябре 1981 года, по инициативе родственников политических заключенных. Как указывает автор статьи, голодовка способствовала частичному смягчению положения заключенных. Однако, хотя и в меньшей степени, издевательства над заключенными продолжаются по сей день.

[3] Политика криминализации – общее обозначение юридическо-информационных инструментов и методов правящего класса, направленных на дискредитацию политического противника и приравнивание его требований к криминальной деятельности, преследуемой в уголовном порядке.

[4] Оказавшиеся в тюрьмах участники национально-освободительного движения Северной Ирландии неформально имели статус политических заключенных. Однако в 1976 году, по решению британского правительства, они были приравнены к обычным уголовникам.

Борьба за получение официального статуса политзаключенных принимала различные формы. Так, узники категорически отказались носить тюремную робу, и единственной их одеждой оставались одеяла, отсюда и название: одеяльные протесты.

Кроме того, заключенные по дороге в туалет и душ постоянно подвергались избиениям и издевательствам под предолгом досмотра. В знак протеста они отказались покидать свои камеры, а нечистоты собирали в горшки и выливали в определенное время в специальные емкости. Чтобы принудить узников отказаться от своих требований, руководство тюрьмы приказало запретить опорожнять горшки тем, кто не носит тюремную робу. После этого нечистоты стали выливаться под дверь, а позже, когда и этот путь был перекрыт, на стены. Так свое название получили грязные протесты.

Следует отметить, что участницами аналогичных протестов были и ирландские республиканки – узницы женской тюрьмы Арма.

Упомянутая в примечании [2] голодовка 1980 г была нацелена не только на получение особого статуса, но и на прекращение постоянных издевательств над заключенными.

«Разгневанная бригада»: первая герилья в Англии

The Angry Brigade («Разгневанная бригада») была британской леворадикальной террористической группировкой, ответственной за серию взрывов в 1970–1972 годах. Их мишенями становились дома депутатов от Консервативной партии, банки, посольства и фешенебельные бутики. Всего полиция приписала The Angry Brigade 25 взрывов. Все они причиняли, в основном только материальный ущерб, и только один человек получил легкие ранения.

Познакомившись на фоне массовых выступлений против борьбы во Вьетнаме, участники Angry Brigade решили использовать против истеблишмента маленькие бомбы – с целью вызвать не серьезные разрушения, а медийный резонанс. Кампания началась в 1970-ом и продолжалась в течение года, пока полиции не удалось выйти на след бомбистов и произвести первые аресты.

Участники «Разгневанной бригады»

Целями «Разгневанной бригады» становились банки, авиакомпании, посольства и дома известных политиков-консерваторов. В январе 1971-го года две бомбы взорвались возле дома депутата от Консервативной партии Роберта Карра. Angry Brigade также выступала против индустрии моды и заминировала знаменитый лондонский модный магазин Biba и автомобиль новостной службы ВВС, освещавшей выборы Мисс Мира 1970 года.

Логика, стоявшая за их выбором целей, не всегда была ясна, но вот что писали сами «Разгневанные бригады» в одном из своих коммюнике:

«Ты либо рождаешься на свет, либо занят покупками.

Все продавщицы в бутиках одеты одинаково и носят одинаковый макияж 1940-х годов. В моде, как и во всем остальном, капитализм может идти только вспять – им некуда двигаться – они мертвы.

Будущее за нами.

Жизнь настолько скучна, что ничего не остается, кроме как потратить всю нашу зарплату на последнюю юбку или рубашку.

Братья и сестры, каковы ваши настоящие желания?

Сидеть в аптеке, смотреть вдаль, опустошенные, скучающие, пьющие безвкусный кофе? А может быть, взорвать или сжечь все дотла. Единственное, что вы можете сделать с современными невольничьими домами, называемыми бутиками, – это их разрушить. Невозможно реформировать капитализм и бесчеловечность. Просто бейте его, пока он не сломается.

Да здравствует Революция!»

Когда в 1972 году восемь молодых людей предстали перед судом как участники «Разгневанной бригады», они стали известны по стране как Восьмерка из Сток-Ньюингтон. Хотя многие критиковали их за насильственные методы и отвлечение от «реальных» проблем, в ходе забастовочных акций в Великобритании были проданы тысячи значков с надписью «Я из разгневанной бригады».

Двое из обвиняемых – Джон Баркер и Джим Гринсфилд – познакомились, когда были студентами Кембриджа. В 1968-ом они приняли участие в акции против образовательной системы, сорвав выпускные экзамены, и покинули университет без диплома. Хилари Крик и Анна Мендельсон учились в университете Эссекса и познакомились с Джоном и Джимом на политических собраниях в Лондоне.

Крис Ботт участвовал в студенческих беспорядках в Париже 1968-го года, прежде чем поступил в аспирантуру в Эссексе. Стюарт Кристи – анархист из Испании – уже сидел в тюрьме за хранение взрывчатки с целью убить каудильо Франко. Оставшимися двумя «бригадистами» были изучавшая искусство студентка Кэйт МакЛин и телефонистка Анджела Вайр, которая позднее станет известной активисткой борьбы за права ЛГБТ.

В результате одного из самых длительных уголовных процессов в истории Великобритании (он длился с мая по декабрь 1972 года) Джон Баркер, Джим Гринфилд, Хилари Крик и Анна Мендельсон были приговорены к 10 годам тюремного заключения каждый. Остальные были признаны невиновными.

У Анны Мендельсон в тюрьме начались серьезные проблемы со здоровьем, и она единственная из всех заключенных освободилась условно-досрочно. Она сменила имя, продолжила обучение в Кембридже и начала писать стихи, которые пользовались большим успехом. Хиллари Крик также выбрала для себя академическую карьеру.

Джон Баркер и Джим Гринфилд вышли на свободу в 1982 году, а уже в 1988-ом были арестованы за ввоз в Британию пяти тонн каннабиса (деньги от его продажи должны были пойти на финансирование леворадикального подполья).

Повторно освободившись из тюрьмы, Джон Баркер стал писателем, а о Джиме Гринфилде журналистам больше ничего не удалось выяснить.

Антиимпериализм под прикрытием. Введение в историю «группы Блекингегаде»

Габриель Кун

Аресты (1989)

13 апреля 1989 г. по подозрению в ограблении, шестью месяцами ранее повергшем в шок всю Данию, арестованы пять человек. 3 ноября 1988 г. пятерым неизвестным удалось скрыться, захватив не менее 13 млн крон в ходе ограбления инкассаторского автомобиля у почтового отделения на Кобмагергаде в центре Копенгагена. История Дании не знала ограбления более крупного. Также в ходе него был убит человек. Внезапно появившиеся спустя две минуты после ограбления полицейские машины вынудили грабителей произвести выстрел из обреза охотничьего ружья, прежде чем уйти с места преступления. Дробина поразила двадцатидвухлетнего офицера полиции Йеспера Эгтведа Хансена в глаз, в тот же день он скончался в больнице.

Арестованные в апреле – Питер Долнер, Нильс Йоргенсен, Торкил Лауэсен, Ян Вайман и бывшая девушка Нильса Йоргенсена Хелена [1]. Четверо этих мужчин находились под периодическим наблюдением ПЕТ (Politiets Efterretningstjeneste) – датской службы безопасности – на протяжении почти двух десятилетий и были известны как коммунистические активисты, тесно связанные с освободительными движениями Третьего мира, в особенности с Народным фронтом освобождения Палестины (НФОП). Именно результатом взаимодействия ПЕТ и отдела полиции Копенгагена стало привлечение их в качестве обвиняемых по делу об ограблении на Кобмагергаде. В то время как Елена была освобождена на следующий день, а четверо мужчин оставались под арестом, полицией был получен ордер на арест другого подозреваемого, оставшегося на свободе – Карстена Нильсена.

Не имея веских доказательств, ведший расследование старший инспектор Йорг Моос прилагал все силы для получения разрешения от судьи Копенгагена на оставление подозреваемых под арестом. В конце концов, судья дал Моосу и его команде три недели для подготовки более серьёзных доказательств. Если они не будут найдены, люди выйдут на свободу.

Поиск серьёзных доказательств был, однако, весьма непрост. Тщательный обыск домов подозреваемых, опрос членов их семей, их друзей и коллег не дали ровным счётом ничего. Была только одна зацепка – одинаковые наборы из трёх ключей, найденные у Йоргенсена, Лауэсена и Ваймана. Полицейские пробовали их на тысячах дверях апартаментов Копенгагена, но все их попытки остались безрезультатны, если не считать внезапно обнаруженных там испуганных обитателей.

Ранним утром 2 мая, за день до предполагаемого освобождения обвиняемых, полицейская патрульная машина на севере Копенгагена отправилась на вызов – неподалеку случилось ДТП. Водитель, находясь на пустой загородной дороге и управляя арендованной «Тойотой Короллой», въехал в столб электронапряжения. Водитель серьёзно ранен и без сознания. Несколько предметов в машине – парики, отмычки, пачки денег в иностранной валюте – вызвали подозрение копов. Тревога была поднята после того, как водитель, потерявший в результате аварии зрение, чувство обоняния и оглохший на одно ухо, был опознан как Карстен Нильсен – разыскиваемый подозреваемый по делу об ограблении на Кобмагергаде. У Нильсена также был обнаружены набор ключей идентичный тем, что были найдены у Йоргенсена, Лауэсена и Ваймана. Помимо этого, на заднем сиденье «Тойоты» среди кучи бумаг полиция нашла окровавленный счёт за телефон. Оплата была записана за первым этажом апартаментов по адресу Блекингегаде, д. 2 – небольшой тихой улице недалеко от центра города.

В 15:15 офицеры прибыли на Блекингегаде. Через пару минут с помощью ключей подозреваемых они открыли двери квартиры. Это ознаменовало не только начало самой захватывающей криминальной истории Дании двадцатого века, но и открыло миру запутаннейшие и поразительные страницы истории европейских антиимпериалистических левых активистов 1970-х и 1980-х.

Становилось очевидным – квартира на Блекингегаде служила центром незаурядной криминальной активности. Полиция обнаружила детекторные радиоприемники, передатчики и антенны, маски и фальшивые бороды, искусно скопированную полицейскую униформу, бесчисленные поддельные документы и аппаратуру для их изготовления, подробнейшие заметки, проливающие свет на различную криминальную активность, в том числе на ограбление на Кобмагергаде. В соседней комнате, доступной только через тайную дверь, находился крупнейший за всю историю Дании арсенал – пистолеты, винтовки, ручные гранаты, взрывчатка, противопехотные мины, автоматы, а также тридцать противотанковых ракет. Что любопытно, в комнате также стояла доска для серфинга.

Группу, имевшую доступ к квартире на Блекингегаде, стали называть «бандой с Блекингегаде» (Blekingegadebanden), иногда чуть менее резко «группой с Блекингегаде» (Blekingegadegruppen). Имя это, по словам Торкила Лауэсена, было порождено «начисто лишённой воображения журналистикой» [2], и тем не менее, закрепилось в общественном сознании и использовалось для обозначения этой группы вплоть до сегодняшнего дня.

Начало: КРК (1963–1978)

Истоки группы с Блекингегаде восходят к 1963 г., когда харизматичный литературовед Готфред Аппель был исключён из ориентировавшейся на Москву Коммунистической партии Дании (DKP) по причине своих симпатий к маоизму. Несколько месяцев спустя Аппель совместно с другими недовольными из КПД основал первую маоистскую организацию в Европе – Коммунистический рабочий кружок (Kommunistisk Arbejdskreds). Вскоре КРК становится братской партией Компартии Китая, а Аппель регулярно посещает Пекин. Также КРК основывает издательство «Футура», с самого начала работавшее в плотной связи с посольством Китая в Копенгагене. «Футура» печатает маоистские пропагандистские материалы, информационный бюллетень китайского посольства, а также издает «Маленькую красную книжицу» Мао Цзэдуна. Собственная газета КРК «Ориентеринг» начинает свою жизнь в декабре 1963-го, в сентябре 1964-го она переименовывается в «Коммунистиск Ориентеринг».

В последующие годы Аппель разрабатывает свою знаменитую «теорию паразитического государства» (snylterstatsteori). Суть этой теории заключается в утверждении, что рабочий класс империалистических стран стал союзником своего правящего класса по причине своего привилегированного положения в контексте глобальной капиталистической системы. Его объективные интересы гораздо ближе к интересами западных капиталистов, чем к интересам эксплуатируемых и угнетённых масс Третьего мира. Отсюда следует, что рабочий класс Запада нельзя рассматривать в качестве революционного субъекта. Только массы Третьего мира представляют собой угрозу глобальному капитализму, восставая против терзающих их эксплуататоров и угнетателей. Если их борьба будет успешной, неизбежным результатом станет кризис капитализма в империалистическом мире, где рабочий класс потеряет свои привилегии и возвратится на путь революции.

Война во Вьетнаме служила для Аппеля наглядным подтверждением его теории, а в феврале 1965-го КРК организовала одну из первых европейских демонстраций протеста против американской агрессии во Вьетнаме. Тот факт, что рабочие в большинстве своем отнеслись к демонстрации с безразличием, несмотря на упорную работу по мобилизации на некоторых крупнейших заводах Копенгагена, казалось, подтверждало сделанный Аппелем анализ рабочего класса Дании, развращённого привилегиями и всем довольного. С привлечением множества молодых радикалов в КРК через Вьетнамский комитет (Vietnamkomite) организация выработала свою боевую позицию, свою уникальность среди датских левых и всё это – не в последнюю очередь благодаря неординарной личности Аппеля.

В 1968 г. КРК основывает молодёжное отделение – Коммунистический молодёжный союз (Kommunistisk Ungdomsforbund), которое начинает издавать журнал «Юнгкоммунистен» и создаёт Антиимпериалистический комитет действий (Anti-imperialistisk Aktionskomite) – группу для привлечения симпатизантов из соответствующей среды.

КМС сыграл важную роль в истории КРК. Помимо всех остальных в его ряды вскоре влились те, кто спустя двадцать лет будут арестованы как члены группы с Блекингегаде. Молодой плотник Петер Долнер, страстный любитель птиц и превосходный игрок в шахматы Ян Вайман, недавно окончивший высшую школу, присоединились в 1968 г. Оба они выросли в пригороде Копенгагена Гладсаксе. Другим членом раннего КМС из Гладсаксе был друг Яна Ваймана по высшей школе Холгер Йенсен – энергичный и коммуникабельный молодой человек, ставший движущей силой как в КМС, так и в КРК. Нильс Йоргенсен, ученик высшей школы, которому в то время было только шестнадцать, присоединился в 1969 г. Торкил Лауэсен, студент-медик из Корсёра, города расположенного на сто километров западнее Копенгагена, стал членом КМС два года спустя.

В 1969 г. испортились отношения между КРК и китайским правительством. Готфред Аппель не проявлял никакого желания идти на компромисс в своем анализе европейского рабочего класса. В то же время официальные представители Китая всячески приветствовали европейские протестные движения конца 1960-х. Аппель безжалостно критиковал их за переоценку революционного потенциала этих движений и степени вовлечённости в них рабочего класса. В конце концов, это привело к разрыву официальных связей КРК и Компартии Китая и расторжению контракта китайского посольства с издательством «Футура». С этого момента КРК перестает ориентироваться на какую-либо политическую партию и берёт независимый антиимпериалистический курс, начинает устанавливать связи с различными освободительными движениями Третьего мира. Прошло совсем немного времени, прежде чем Аппель начал проявлять особенный интерес к марксистско-ленинской организации, возникшей в одном из наиболее взрывоопасных регионов мира – Народному фронту освобождения Палестины (НФОП).

В 1970 г. Аппель посещает Иорданию для встречи с представителями НФОП. В последующие годы несколько членов КМС также были направлены на Ближний Восток для новых встреч. Рядовые члены КМС и КРК также отправляются в другие регионы для изучения местных политических и экономических условий и обмена идеями как с освободительными движениями Третьего мира, так и с антиимпериалистическими активистами в западных странах. В Танзании молодые датчане встречаются с представителями ФРЕЛИМО, ЗАНУ, МПЛА, в Северной Ирландии с республиканскими бойцами сопротивления, в Канаде с членами Движения поддержки освобождения (Liberation Support Movement).

Для усиления связей с африканскими освободительными движениями КРК основывает проект «Вещи – Африке» (Tøj til Afrika) в 1972 г. ВА занималась сбором одежды, палаток, медикаментов и денег для африканских лагерей беженцев, управляемых освободительными движениями. Вскоре образовалось множество отделений ВА по всей Дании, проект дал сильную сеть поддержки для КРК.

Сам же КРК в начале 1970-х проявлял минимальную активность. После протестов, сопровождавших конгресс Всемирного банка в Копенгагене в 1970 г., во время которых члены КМС приняли участие в уличных столкновениях, организация попала в поле зрения секретных служб. Аппель был в ярости и устроил разнос молодым за их «недостаток дисциплины» и «политическую незрелость», так как стратегией КРК в отношении протестов значились прицельные силовые действия, а не открытая конфронтация с полицией. Результатом этого стало то, что следующие несколько лет КРК сфокусировался на изучении теории и формировании дисциплинированной организации. У Аппеля не было планов превращать КРК в массовое движение. Численность КРК никогда не превышала 25 человек, организация эта мыслилась в основном как учебный полигон для революционной «элиты», готовой реализовать революционный сценарий в империалистических странах в нужный момент. Направленная вовне работа неуклонно сокращалась. Журнал прекратил публиковаться в 1970 г., с 1970 по 1974 гг. не выходила газета. В 1975 г. КМС был официально распущен. Бывшие его члены вступили в КРК.

Была, однако, и другая причина для КРК пребывать в тени в начале 1970-х. Именно в этот период организация обратилась к тому, что позднее будут называть нелегальной практикой. Проще говоря, это подразумевало осуществление ограблений и афер для обеспечения материальной поддержки национально-освободительных движений через «Вещи – Африке» и другие инициативы по сбору средств. В соответствии с анализом КРК, обеспечение материальной поддержки освободительных движений Третьего мира было наиболее эффективным способом поддержки мировой революции для западных активистов.

Лишь несколько членов КРК участвовали в нелегальной практике. Остальные члены информированы об этом не были. По сути, внутри организации образовался узкий круг, состоящий из лиц, занятых нелегальной деятельностью. Именно этот круг лиц положил начало группе с Блекингегаде. Все арестованные в апреле 1989 г. принадлежали к нему с самого начала.

Ни один из членов КРК не был осужден за нелегальные действия периода 1970-х. Тем не менее они остались основными подозреваемыми в серии нераскрытых преступлений в Копенгагене и его окрестностях, включая ограбление склада оружия армии Дании в 1972 г. (оружие оттуда было обнаружено в квартире на Блекингегаде в 1989 г.), ограбление инкассаторского автомобиля с 500 тыс. крон в 1975 г., ограбление почтового отделения (550 тыс. крон) в 1976 г., а также искусная махинация с денежными почтовыми переводами с невероятной добычей в 1,5 млн крон. Все эти преступления имели те же черты, как и то, в котором обвинялась группа с Блекингегаде в 1989 г.: высокопрофессиональное исполнение, огромная сумма и отсутствие следов.

После обнаружения квартиры на Блекингегаде в 1989 г. и воссоздания истории группы было немало предположений и догадок о том, знал ли Готфрид Аппель о нелегальной практике 1970-х. Сам Аппель категорически это отрицал вплоть до своей смерти в 1992 г. Бывшие члены КРК и группы с Блекингегаде, однако, говорили о существовавшей на протяжении 1970-х жёстко-иерархической организации, где ничего не делалось без санкции руководства, включавшего в себя Аппеля, его жену Уллу Хаутон, а также молодых Холгера Йенсена и Яна Ваймана, ставших его членами в 1975 г.

Готфред Аппель на встрече с представителем китайской компартии. Пекин, 1964 г.

Нелегальная практика, как и другая деятельность КРК, приостановилась в 1977 г., когда организацию поразил серьёзный кризис. Начался он с постановки вопроса о доминирующем положении мужчин, обвинения звучали особенно сильно со стороны Уллы Хаутон. При этом сам Аппель, что было по общему мнению несправедливо, критике не подвергся, тогда как других участников-мужчин принуждали пройти сеансы «критики и самокритики». Со временем от участников-мужчин стали требовали применения физического насилия в отношении других, дабы они показали своё желание измениться. Спустя несколько месяцев «кампании против гендерной дискриминации» большинство членов КРК, включая многих женщин, осознали, что кампания эта вышла из-под контроля. Теперь их гнев был обращен против Аппеля и Хаутон. Последняя обвинялась в частности в манипулировании участниками-женщинами из-за личных и руководящих амбиций. Судя по всему, существовало особенно сильные трения между Хаутон и Хольгером Йенсеном.

На собрании КРК 4 мая 1978 г. Аппель и Хаутон были исключены из организации большинством голосов рядового состава. Несколько дней спустя Аппель и Хаутон исключили всех остальных. После продолжительных дебатов, в ходе которых Аппель отвоевал право оставить за собой название Коммунистический рабочий кружок, КРК раскололся натрое:

• Аппель, Хаутон и несколько их соратников продолжают работать под именем КРК и издавать газету «Коммунистиск Ориентеринг». Два года спустя организация распадается окончательно.

• Несколько бывших членов КРК образуют Марксистскую рабочую группу (Marxistisk Arbejdsgruppe), стремившуюся найти новую форму политической практики, анализируя историю КРК. Вскоре, однако, её покидают участники, и группа прекращает своё существование в 1980 г.

• Другая группа бывших членов КРК основывает Коммунистическую рабочую группу (Kommunistisk Arbejdsgruppe), вскоре становящуюся известной как Манифест – Коммунистическая рабочая группа (Manifest – Kommunistisk Arbejdsgruppe), названную по имени выпускаемого ими журнала, который выходил с октября 1978 г. по декабрь 1982 г. После этого «Манифест» (М-КРГ) в основном действовал как издательство, публикуя политические книги и памфлеты, печатая материалы для различных освободительных движений. Петер Долнер, Хольгер Йенсен, Нильс Йоргенсен, Торкил Лауэсен и Ян Вайман – все они вступили в М-КРГ. С Хаутон и Аппелем никто из них впоследствии более не общался.

В 1980 г. Холгер Йенсен погибает в автомобильной катастрофе – грузовик въехал в его минивен, стоявший неподалеку от торгового центра. Петер Долнер покинул М-КРГ в 1985 г. Ян Вайман, Нильс Йоргенсен, Торкил Лауэсен становятся основой организации, а также группы с Блекингегаде вплоть до арестов в 1989 г.

М-КРГ (1978–1989)

Идеологически М-КРГ имела мало отличий от КРК. В целом она продолжила следовать теории Аппеля о паразитическом государстве. Ее участники, однако, дополнили свой теоретический фундамент новым марксистским анализом международных отношений, в частности, представлением о «неэквивалентном обмене», разработанным марксистским экономистом Эммануэлем Аргири, считавшим, что разрыв в богатстве между индустриально развитыми нациями и Третьим миром основан в первую очередь на дисбалансе между уровнем зарплат и рыночными ценами. Время от времени члены М-КРГ ездили для встреч с Эммануэлем (имевшим греческое происхождение) в Париж, где тот жил и преподавал. Эммануэль также поучаствовал в написании вступления к книге М-КРГ 1983 года «Империализм сегодня: неэквивалентный обмен и возможность социализма в разделённом мире» (Imperialismen idag: Det ulige bytte og mulighederne for socialisme i en delt verden), опубликованной на английском в 1986 г. под названием «Неэквивалентный обмен и перспективы социализма».

М-КРГ и КРК различались прежде всего в организационном плане. В М-КРГ не было зацикленности на отдельном вожде, велось больше внутренних дискуссий, была открытость для сотрудничества с другими левыми группами. М-КРГ оставался небольшой организацией, числом не более пятнадцати. Материальная поддержка освободительных движений Третьего мира оставалась приоритетным направлением работы. После хаоса последних месяцев существования КРК члены М-КРГ смогли восстановить к себе доверие НФОП и заново установить контакты с другими освободительными движениями, с которыми они ранее сотрудничали. Нелегальная деятельность была продолжена. Следует ещё раз уточнить, что задействованы в ней были только члены внутреннего круга, остальные в ней участия не принимали.

Помимо Долнера, Йоргенсена, Лауэсена и Ваймана, известно о трёх других вошедших во внутренний круг в 1980-х. Карстен Моллер Хансен – участник отделения ВА в городе Оденсе присоединился к нему в 1982 году. Он отошёл в сторону спустя несколько лет, но оставался в курсе большинства мероприятий и от случая к случаю выполнял небольшие поручения. Также в 1982 г. туда вошёл младший брат Яна Ваймана Бо, работавший в особенности над так называемой «С-папкой» («Z-file», «С» расшифровывалось как «сионистской») – собранием информации, предназначенной для помощи НФОП в идентификации агентов Израиля, находящихся в Дании. Бо покинул группу в 1988 г. «С-папка» произвёла крайне резонансный эффект после своего обнаружения в квартире на Блекингегаде в апреле 1989 г. СМИ неоднократно отзывались о ней как о «еврейской папке». В 1987 г. Карстен Нильсен – член отделения ВА в городе Орхус стал последним, кто вошёл в группу с Блекингегаде.

«Без победы в Третьем мире социализма здесь не будет!» – плакат «группы Блекингегаде»

Тем временем личная жизнь участников ядра организации претерпела значительные перемены. Ян Вайман был женат и имел двух детей, занимал уважаемую должность ИТ-специалиста в «Регнесентрален» – старейшей ИТ-компании в Дании, являвшейся основным поставщиком компьютерных услуг для правительства. Его брат Бо, женатый и имевший дочь, был одним из его коллег. Семьи братьев Вайман ничего не знали об их криминальной активности, коллеги не могли поверить, что их арестовали, открыто сомневаясь в предъявленных полицией обвинениях. Торкил Лауэсен, выучившийся на ассистента в медицинской лаборатории, работал от случая к случаю. В 1984 г. его жена Лиза родила дочь. Нильс Йоргенсен к тому времени уже был отцом – в 1982 г. у его подруги Хелены родился сын. Йоргенсен работал неполный рабочий день и регулярно менял место работы.

Когда по причине израильского вторжения в Ливан в 1982 г. руководство НФОП покинуло Бейрут, члены М-КРГ усилили свою нелегальную активность. Немалая часть инфраструктуры НФОП была уничтожена и организация отчаянно нуждалась в поддержке, не в последнюю очередь в оружии. Как следствие этого, в ноябре 1982 г. члены М-КРГ совершили ограбление склада оружия шведской армии в городе Флен, что в сотне километров к западу от Стокгольма. Добыча включала в себя бесчисленное количество ящиков со взрывчаткой, не менее сотни ручных гранат и наземных мин, а также 34 противотанковые ракеты, позднее найденные в квартире на Блекингегаде.

Группа с Блекингегаде также обвинялась в нескольких ограблениях в Копенгагене и окрестностях, происходивших в последующие годы, но виновность кого-либо из членов группы хотя бы в одном из эпизодов доказана не была. Вменялись им следующие преступления: ограбление почтового отделения (похищено 768 тыс. датских крон) в 1982 г., ограбление инкассаторского автомобиля (рекордная добыча в 8,3 миллиона) в 1983 г. (тремя неделями позднее два палестинца были арестованы в аэропорту им. Шарля де Голля в Париже с 6 млн датских крон, в Данию экстрадированы они не были), ограбление почтового отделения в 1985 г. (1,5 млн крон) и торгового центра «Даэльс» (5,5 млн крон) в центре Копенгагена прямо перед рождеством в 1986 г. При всём этом тщательно разработанный план похищения Йорна Раусинга – наследника одной из богатейших семей Швеции – осуществлён не был. Документы, найденные на Блекингегаде, свидетельствовали о скрупулёзных приготовлениях к похищению, включая превращение норвежского летнего домика в секретное убежище и требование суммы выкупа в 25 млн долларов. От этого плана решено было отказаться летом 1985 г. Этот эпизод произвёл тягостное впечатление на всех участников. Именно по этой причине Петер Долнер покинул группу.

Приготовления к последней операции группы – ограблению на Кобмагергаде – начались в конце 1987 г. По словам работавших над этим делом сотрудников правоохранительных органов, в группе недоставало одного человека и НФОП прислало к ним Марка Рудина – швейцарского гражданина и давнего члена НФОП, чтобы заполнить этот пробел.

Само ограбление прошло по плану. Участники группы отходили ровно после 99 секунд с начала операции, когда патрульная машина полиции возникла на аллее, ведущей от двора почтового отделения к Кобмагергаде. Карстен Нильсен, управлявший минивеном, сумел протиснуться мимо, полицейские несколько раз выстрелили в уходящий транспорт. Одна из пуль разбила заднее стекло и застряла в сидении водителя.

Когда минивен свернул на Кобмагергаде, группа заметила позади другую полицейскую машину. Нильсен остановил машину и один из грабителей вышел, чтобы в следующий момент выстрелить из обреза охотничьего ружья. Участники группы утверждали позднее на суде, что выстрел делался для того, чтобы отпугнуть полицию, а в идеале для того, чтобы повредить шину патрульной машины. Расследование полиции подтверждало, что выстрел не имел чёткого направления и делался от бедра. Большинство дробин изрешетило фасад обувного магазина. Одна, тем не менее, угодила в глаз двадцатидвухлетнему полицейскому Йесперу Эгтведу Хансену, когда он выходил из машины. Он был спешно доставлен в госпиталь, где в тот же день скончался. Грабители сумели скрыться.

Гибель полицейского привела к теснейшему сотрудничеству между датским службами безопасности, в особенности ПЕТ и департаментом полиции Копенгагена, для поиска виновных. В итоге, это сотрудничество привело к аресту и приговорам членам группы с Блекингегаде. До ограбления на Кобмагергаде интерес к подобному сотрудничеству не проявляла ни одна из сторон. Во время процесса выяснилось, что члены группы находились под периодическим наблюдением ПЕТ почти два десятилетия. Департамент полиции Копенгагена даже получал информацию после некоторых из ограблений, указывающих на группу, однако она была проигнорирована. В тоже время ПЕТ нередко утаивала информацию, так как её агенты были больше заинтересованы в международных контактах группы, чем в её местных преступлениях.

Однако не только объединённые усилия сил безопасности стали причиной ареста группы. Члены её стали чрезвычайно беспечны в вопросах безопасности. Некоторые из них утверждали, что, соблюдай они свои обычные меры безопасности, они никогда бы не оказались на суде. Судя по всему, усталость одолела революционеров-марксистов, ставших одними из самых успешных преступников Дании.

Тюрьма (1989–1995)

Получив веские доказательства вины четырёх мужчин, содержащихся под арестом с 13 апреля 1989 г., полиция арестовала других людей, имевших связи с М-КРГ и «Вещами – Африке»: Карстена Моллера Хансена 2 мая, сразу после обнаружения квартиры на Блекингегаде, Бо Ваймана, Лизу – жену Торкила Лауэсена и бывшую жену Моллера Хансена Анну [3] 10 августа. Лиза и Анна были освобождены несколько недель спустя. Никому из них не предъявили ни единого обвинения. Карстен Моллер Хансен и Бо Вайман, однако, присоединились к обвиняемым – Долнеру, Йоргенсену, Лауэсену, Нильсену и Яну Вайману.

Изначально этим семерым были официально предъявлены обвинения во множестве преступлений – от нелегального владения оружием и подделке документов до убийства и терроризма. Обвинения в терроризме были, однако, сняты ещё до начала процесса, что в свою очередь породило слухи о том, что официальные лица Дании сделали это под политическим давлением и из страха перед репрессиями со стороны НФОП. Многими, включая членов группы с Блекингегаде, эти предположения были восприняты как погоня за сенсацией. В то время датские антитеррористические законы просто не имели подобных статей, преследуя лишь действия, направленные против государства. К сегодняшнему дню ситуация изменилась. С того момента, как бывший премьер-министр Дании и нынешний генеральный секретарь НАТО Андерс Фог Расмуссен зарекомендовал себя как один из самых твёрдых сторонников «войны против террора» в начале 2000-х, датское антитеррористические законодательство претерпело значительные изменения.

Суд над группой с Блекингегаде длился восемь месяцев, с 3 сентября 1990 г. по 2 мая 1991 г. Полиция и обвинение совершили множество грубых ошибок, в итоге присяжные признали обвиняемых невиновными по большинству эпизодов, и в убийстве прежде всего. Невозможно было установить конкретного виновного в смерти Эгтведа Хансена, коллективное намерение убийства также не было доказано. Присяжные также выступили против применения нормы законодательства Дании, предусматривающей увеличение максимального срока наказания на 50 процентов в случае, если преступление имело резонансный эффект. В итоге Йоргенсен, Лауэсен, Нильсен и Ян Вайман были признаны виновными в ограблении на Кобмагергаде, Бо Вайман – в составлении «С-папки», все обвиняемые, включая Моллера Хансена и Петера Долнера, – в небольших правонарушениях, таких как нелегальное владение оружием и подделка документов. Йоргенсен, Лауэсен и Ян Вайман были приговорены к десяти годам, Карстен Нильсен к восьми, Бо Вайман к семи, Карстен Моллер Хансен к трём и Питер Долнер к одному году. Моллер Хансен и Долнер были освобождены в зале суда (освобождение после отбытия двух третей срока – обычная практика для Дании). Бо Вайман и Карстен Нильсен вышли на свободу в апреле 1994 г., Йоргенсен, Лауэсен и Ян Вайман в декабре 1995 г. Последние трое были особенно активны в деле защиты прав заключённых во время своего пребывания за решеткой.

Марк Рудин был арестован 4 октября 1991 г. турецким пограничным патрулём и обвинен в нелегальном пересечении границы со стороны Сирии. В октябре 1993 г. его экстрадировали в Данию, где он был приговорён к 8 годам заключения за приписываемое ему участие в ограблении на Кобмагеграде. В феврале 1997 г. он был депортирован в Швейцарию с запретом на въезд в Данию.

Отголоски

История группы с Блекингегаде вот уже более двадцати лет волнует умы Дании. Особенно сильным это внимание стало в последние годы, в основном из-за вышедшего в 2007 г. двухтомного 800-страничного изложения истории группы под заголовком «Банда с Блекингегаде» (Blekingegadebanden) за авторством известного журналиста Петера Эвига Кнудсена. В Дании было продано 350 тыс. копий, что сделало её самой успешной нехудожественной книгой, когда-либо изданной в стране. Она была переведена на шведский, норвежский и (в урезанной версии) на немецкий языки. В 2008 г. вышло однотомное «люксовое» издание, включавшее в себя множество документов из полицейского архива. Бо Вайман был единственным бывшим членом группы с Блекингегаде, согласившимся на интервью с Эвигом Кнудсеном. Он также был главным героем документального фильма 2009 г. «Банда с Блекингегаде» (Blekingegadebanden). Тогда же журналисты Андерс-Петер Матиасен и Йеппе Фациус выпустили две книги в сотрудничестве с главным следователем по делу Блекингегаде, Йорном Моосом. «Следователь по делу Блекингегаде комиссар Йорн Моос рассказывает свою историю» (Blekingegadebetjenten – kriminalinspektør Jørn Moos fortæller, 2007) содержит истории из профессиональной жизни Мооса, тогда как «Секреты полиции: комиссар Йорн Моос возобновляет дело группы с Блекингегаде» (Politiets hemmeligheder: Kriminalinspektør Jørn Moos genåbner Blekingegadesagen, 2009) сфокусирована на непростых отношениях между датской полицией и ПЕТ. На основе последней книги был снят фильм «Блекингегаде: дело возобновлено» (Blekingegade – sagen genoptaget). В январе 2009 г. спектакль «Блекингегаде» (Blekingegade) за авторством Клауса Флайгера был впервые поставлен в Хусетс Театр в Копенгагене, а зимой 2009–2010 гг. телесериал «Блекингегаде» (Blekingegade), где довольно явно были смешаны правда и вымысел, шёл по датскому ТВ.

27 лет террора и десятки пожизненных. Краткая история «Революционной организации 17 ноября»

Юлиана Лизер

История самой таинственной и живучей леворадикальной группировки Европы, с наследием которой нам всем еще наверняка предстоит не раз столкнуться.

Поздним вечером 23 декабря 1975 года первый секретарь американского посольства в Греции и по совместительству глава греческого отделения ЦРУ Ричард Уэлч вместе с женой возвращался домой с приема у американского посла. В 22:23 черный Ford Уэлча выехал на перекресток улиц Василиос Павлу и Мазараки, и за ним медленно двинулась светло-зеленая Simca.

Машина главы греческого ЦРУ притормозила у ворот сада его виллы – дома 5 по улице Королевы Фредерики, в котором американец проживал с начала июля. Открыв левую заднюю дверцу, чтобы выпустить из автомобиля жену Уэлча, шофер пошел отпирать ворота сада. В этот момент светло-зеленая Simca остановилась – на противоположной стороне улицы, чуть позади машины американца. Из нее вышли трое в масках.

– В чем дело? – спросил опешивший шофер.

– Руки вверх! – скомандовал один из этих троих и направился к Уэлчу, который только что вышел из машины.

Еще один неизвестный в маске пригрозил шоферу и жене Уэлча автоматом. Путь американца к вилле оказался отрезан – третий человек в маске перегородил ему дорогу.

– Руки вверх! – еще раз скомандовал неизвестный.

– Что? – ответил по-английски хорошо знавший греческий язык Уэлч.

Это были его последние слова. Раздались выстрелы.

«В этот момент товарищ быстро выстрелил три раза из пистолета «Кольт» 45-го калибра. При первом выстреле Уэлч упал. Водитель, как только услышал выстрел, спрятался за автомобилем. Жена Уэлча молча оставалась на месте. Мы сразу сели в машину и поехали», – вспоминают свою первую акцию члены «Революционной организации 17 ноября».

В своем коммюнике, частично опубликованном только через год после убийства Уэлча – 24 декабря 1976 года во французской газете Libération – леворадикалы подчеркивают, что ни жена Уэлча, ни его шофер не несут прямой ответственности за преступления, совершенные ЦРУ против греческого народа.

«Вот почему только он был убит. Это единственные причины для избранного нами способа. Мы хотели исключить всякую возможность причинить вред другим, даже случайно. Мы хотели провести акцию правильно и эффективно. Вот почему нам пришлось пойти на большой риск, остановив нашу машину и выйдя из нее, вместо того чтобы выбрать более легкий путь – бросить бомбу или гранату или открыть огонь из пулемета, не выходя из машины. В таком случае мы могли бы убить или ранить еще кого-нибудь кроме Уэлча», – писали террористы.

Редактор французской Libération характеризовал неизвестного, направившего в газету обращение от «17 ноября», как лицо, «достойное всяческого доверия». Поползли слухи, что это мог быть Жан-Поль Сартр, но никаких официальных подтверждений этому не нашлось, и «почтальон» по сей день остается анонимным.

Светло-зеленую «симку» городские партизаны экспроприировали еще 12 декабря в одном из районов Афин. После акции автомобиль без номеров бросили меньше, чем в километре от места преступления, но полицейские никак не могли его отыскать. В итоге леворадикалы сами позвонили в газеты и дали описание машины – они хотели, чтобы «симку» нашли и вернули хозяину.

Склад оружия «17 ноября»

«Во вторник мы позвонили в редакции газет «Неа» и «Элефтеротипия». На следующий день машина все еще была на месте, поэтому в четверг вечером мы позвонили английскому журналисту Тонгу, и только после этого полиция взяла машину. <…> Через два или три дня после наших звонков в редакции газет полиция сообщила, что обнаружила «симку», но нет уверенности, что именно ее использовали для операции. Полиция даже заявила, что оставила машину как ловушку, чтобы увидеть, кто ее украдет! О наших телефонных звонках, подтверждающих, что мы – те самые люди, которые провели эту операцию, полиция так и не сообщила», – недоумевает «17 ноября».

«Говорит Политехнио!»

«Революционная Организация 17 ноября» (греч. Επαναστατική Οργάνωση 17 Νοέμβρη) – самое долговечное порождение европейской радикальной среды 1970-х. С 1975 по 2002 год группа осуществила более 100 атак, стоивших жизней зарубежным должностным лицам, греческим политикам, судьям, издателям газет, предпринимателям и судовладельцам. Участники революционной организации размещали бомбы под машинами дипломатов и стреляли по посольствам ракетами.

Ни в ходе всех этих событий, ни в результате действий полиции и спецслужб ни один из террористов даже ни разу не был ранен. Ни один полицейский агент так и не смог внедриться в организацию. Астрономические награды, которые предлагали греческие и американские власти за информацию о группе, так и не нашли своих обладателей.

Название террористической ячейки отсылает к очень важной для Греции дате, которая стала началом конца правившей Грецией с 1967 года хунты «черных полковников». 17 ноября 1973 года полковники дали армии приказ подавить восстание студентов Политехнического университета.

Протесты в Политехнио начались 14 ноября. Студенты объявили забастовку, забаррикадировались в здании университета и собрали при помощи имевшейся в университетской лаборатории аппаратуры радиостанцию.

«Говорит Политехнио! Народ Греции, Политехнио несет флаг нашей борьбы и вашей борьбы, нашей общей борьбы против диктатуры и за демократию!» – впервые вышло в эфир партизанское радио, и к университету начали стекаться тысячи студентов и рабочих.

Главными лозунгами были: «Хлеб. Образование. Свобода», «Народ, разбей свои цепи», «США вон», «Долой хунту», «Долой фашизм» (в 1999 году США официально признали, что оказывали «черным полковникам» поддержку, и даже извинились). Стены университета покрыли баннеры и граффити, противники хунты передавали листовки в окна проезжавших автомобилей и троллейбусов.

К 16 ноября счет протестующих пошел на десятки тысяч. В центре Афин появились баррикады, начались столкновения демонстрантов с полицией, пожары, перестрелки. Около 23:00 власти отдали приказ о вмешательстве армии. К кампусу Политехнического университета двинулись 25 танков AMX-30. Городское освещение выключили, работали только университетские генераторы.

Радио Политехнио вышло в эфир в последний раз незадолго до штурма кампуса. На сохранившихся записях слышен голос молодого человека, который отчаянно призывает военных не подчиняться приказам и не атаковать своих «протестующих братьев». Около 3 часов ночи 17 ноября высокие стальные ворота кампуса вынес танк, начался штурм. К 3:20 кампус опустел.

Во время подавления студенческого восстания погибли 24 человека, более тысячи были ранены, сотни – арестованы. Штурм Политехнио стал началом конца хунты. С момента вторжения военных на территорию университета до падения режима «черных полковников» прошло меньше года. 17 ноября стало и днем памяти жертв студенческого восстания, и названием леворадикальной группировки, члены которой провозгласили себя продолжателями дела погибших активистов.

На скамье подсудимых, слева направо: Христодулос Ксирос, Димитрис Куфодинас, Саввас Ксирос

Хлеб и масло

Марксист, профессор и предполагаемый руководитель организации «17 ноября» Александрос Гиотопулос родился в Париже в 1944 году в более чем подходящей семье. Его отец Димитрис Гиотопулос был видным греческим троцкистом и центральной фигурой марксистского течения под названием «археомарксизм».

Течение формировалось вокруг журнала «Архивы марксизма», который Гиотопулос издавал в Греции в 20-е годы. Приверженцы археомарксизма выступали против массовых демонстраций, считая, что «сперва образование, затем действие». Кроме того, отец будущего лидера леворадикальной террористической группы некоторое время был личным секретарем Троцкого и участвовал в гражданской войне в Испании. В Париж семья была вынуждена переехать, спасаясь от диктатуры генерала Иоанниса Метаксаса (многие считают его идейным предшественником диктатуры «черных полковников»).

На скамье подсудимых, слева направо: Христодулос Ксирос, Димитрис Куфодинас, Саввас Ксирос

С 1947 по 1967 годы Александрос Гиотопулос жил в Греции, однако военный переворот и установление новой диктатуры заставили молодого марксиста вернуться во Францию. После событий мая 1968 года в Париже Гиотопулос все больше интересуется вооруженной борьбой.

В итоге он стал одним из основателей радикальной группы «29 мая», которая поддерживала вооруженное сопротивление греческому военному режиму.

На создание организации грека вдохновил один из лидеров французских студенческих протестов 1968 года Даниэль Кон-Бендит. Бендит тогда учредил «Движение 22 марта», названное в честь дня, когда студенты заняли административные помещения Парижского университета. Весна 1968 года выдалась в Париже крайне богатой на события, и теперь уже сложно сказать, что именно так впечатлило Гиотопулоса именно 29-го мая, но, как показывает его биография, любовь к памятным датам он сохранит на всю жизнь.

«Организация «29 мая» <…> была полностью законспирированной, состояла из 6 человек, и ее главной целью было низвергнуть греческую диктатуру», – вспоминает Андреас Стаикос, один из членов группы. В итоге и его, и Гиотопулоса в 1971 году греческий суд заочно приговорил к 5 годам заключения за создание вооруженной организации. Разумеется, в тюрьму никто не поехал, и Гиотопулос основал в Париже еще одну группу под названием, как ни странно, «Народная вооруженная борьба».

Стаикос вспоминает Гиотопулоса как человека «очень умственно дисциплинированного, сочетающего хорошую аргументацию с риторическими и дискурсивными способностями: «Он очень хорошо знал марксистскую и революционную теорию. Теория была его хлебом и маслом».

По данным греческой полиции, по возвращению в Афины после падения режима «черных полковников» в 1975 году Гиотопулос вышел на связь с еще одной известной леворадикальной городской партизанской группировкой – появившейся в 1971 году «Революционной народной борьбой» (Επαναστατικός Λαϊκός Αγώνας, сокращенно – ΕΛΑ). Гиотопулос якобы попытался их убедить поучаствовать в похищении уже упоминавшегося главы афинского ЦРУ Ричарда Уэлча, но не преуспел.

Чем закончилась эта история, вы уже знаете.

«Не может быть никакого мирного перехода к социализму»

Главной своей целью «17 ноября» провозгласила изменение греческого общества, чтобы оно приблизилось к революционной ситуации. Как и коллеги из немецкой RAF (Rote Armee Fraktion, Фракция Красной Армии), французской AD (Action directe,Прямое действие) и итальянской BR (Brigate Rosse, Красные бригады), «17 ноября» придерживалась точки зрения, что «если насилие представляет собой наиболее эффективный и необходимый инструмент, без которого революция не будет иметь успех, то оно желанно, рационально и оправданно». Но было и кое-что, принципиально отличавшее «17 ноября» от других революционных групп.

Большинство коммунистических революционных групп на европейской сцене начинали с небольших взрывов, постепенно переходя к более серьезным, разрушительным и смертельным для оппонентов атакам. Например, путь AD к первому в своей истории убийству генерала Рене Аудрана занял четыре года. Бельгийские «Сражающиеся коммунистические ячейки» (Cellules communistes combattantes, ССС) устроили 26 взрывов, прежде чем прийти к идее летальной акции, у «Красных бригад» ушло на это семь лет. Подход «17 ноября» к делу оказался принципиально другим – они сразу начали убивать.

Атака на министра финансов 14 июля 1992 года

Кроме того, и «Прямое действие», и «Красные бригады», и «Фракция Красной Армии» начинались как относительно свободная сеть маленьких группировок, разделявших леворадикальные идеи. «17 ноября» же никогда не стремилась к расширению сферы влияния на всю территорию страны – возможно, это отчасти может объяснить ее феноменальную живучесть, активность и устойчивость к проникновению извне.

«Хватит – значит хватит. Американские империалисты и их агенты должны понимать, что греческий народ – это не стадо овец. Еще им надо понять, что на этот раз люди не проглотят их ложь, провокации и ядовитую пропаганду; они поняли, что американцы связали руки правительства [первого после хунты] у него за спиной, у него нет независимости в действиях, и поэтому оно вообще ничего не может. <…> Греция продолжает быть для Америки «неогороженным виноградником», как это и было во время диктатуры. Такая латиноамериканская банановая республика на Южном Средиземноморье», – писала «17 ноября» после убийства Уэлча.

«17 ноября» выступала против греческих политических элит, против Америки, против НАТО и против Турции и была твердо убеждена, что с греческих земель нужно убрать базы США, прекратить турецкое военное присутствие на Кипре, и разорвать связи Греции с НАТО и Евросоюзом. Себя организация воспринимала как вооруженный авангард рабочего класса и защитников греческой национальной идентичности, если вкратце.

«Не может быть никакого мирного перехода к социализму», – утверждает «17 ноября» в своем манифесте, опубликованном в апреле 1977 года. – «Даже просто упоминать о переходе к Социализму мирным, парламентским, демократическим путем – в Греции как минимум идиотизм».

23 убийства, десятки взрывов и ограблений. Леворадикалы расправились с двумя капитанами ВМС США (в одном из покушений погиб и водитель американца), сержантом американских ВВС, турецким пресс-аташе, издателем греческой консервативной газеты, сотрудником турецкого посольства в Афинах, членом партии Новая Демократия, заместителем главы греческого спецназа и его шофером, бывшим главой разведуправления греческой службы безопасности и многими другими.

Некоторых из своих жертв леворадикалы не убивали, а простреливали им ноги, как, например, прокурорам Константиносу Андрулидакису и Панайотису Тарасулеасу. «Визитной карточкой» группы стал пистолет М1911 45-го калибра. 11 ограблений банков принесли в кассу организации в общей сложности 3,5 млн. долларов.

В 1985 году «17 ноября» совершила свой первый взрыв – автобуса, полного спецназовцев, один полицейский погиб. Затем досталось шести офисам налоговой инспекции.

Арсенал оружия члены группы однажды неплохо пополнили, ограбив военный склад – вынесли оттуда несколько десятков противотанковых ракет (впрочем, позже не погнушались и экспонатами Военного музея). Добытые ракеты полетели в банки, посольства, офисы и транспортные средства неугодных «17 ноября» деятелей.

Еще одно громкое в международном смысле убийство произошло 8 июня 2000 года. Жертвой террористов стал британский военный атташе в Греции Стивен Сондерс. Рано утром 53-летний Сондерс ехал на работу, когда с его автомобилем поравнялись двое на мотоцикле. Жизнь военного атташе оборвали несколько выстрелов из пистолета 45-го калибра.

В 13-страничном заявлении, традиционно отправленном в газету «Элефтеротипия», «17 ноября» разъяснила, что британец поплатился за «участие в планировании союзнической операции во время косовского кризиса».

По мнению властей США и Великобритании, в преддверии Олимпийских игр 2004 года это было уже чересчур. Но греческие власти были бессильны не только в поиске и поимке «17 ноября», но даже в выяснении имен членов организации.

Убийство Сондерса вызвало широкий общественный резонанс. Его не обошла вниманием и российская пресса. Респектабельная российская газета «Коммерсантъ» с горечью констатировала: «Рядовые греки не жаждут поимки террористов, поскольку их акции не направлены против простого народа и носят избирательный характер».

«17 ноября» позиционировала себя как единственную подлинную и прогрессивную политическую силу в Греции после падения хунты, несмотря на отсутствие какого-либо очевидного массового электората. Члены «17 ноября» верили, что даже невозможность военной победы как таковой в рамках деятельности организации не столь важна. Важен был акт сопротивления сам по себе и еще идея, что кровь и смерть, даже твоя собственная, все равно послужит продолжением миссии.

«Двое неизвестных на красном мотоцикле»

Летом 29 июня 2002 года иконописец Саввас Ксирос отправился в Пирей – портовый город на окраине Афин. С собой Ксирос взял бомбу, но до нужного места так ее и не донес – она внезапно взорвалась у него в руках. От взрыва у него лопнули барабанные перепонки, и он практически ослеп. Тяжело раненного иконописца задержала полиция.

Отпечатки пальцев задержанного совпали с найденными еще в 1997 году в автомобиле, из которого в том же Пирее застрелили корабельного магната Костаса Ператикоса. Во время обыска в квартире Ксироса нашли взрывчатку, противотанковые ружья, противотанковые ракеты, револьвер и винтовку. Затем полицейские нашли еще один тайный склад оружия – с бомбами и комплектами полицейской формы.

«Действительно святой и безобидный человек», – характеризовали знакомые иконописца, который оказался боевиком «17 ноября». Лежа в больнице и опасаясь за свою жизнь, Ксирос дал показания, которые вызвали череду арестов его товарищей.

Для задержания проживавшего на небольшом острове Липси в Эгейском море подозреваемого с подпольной кличкой «Ламброс» подразделение по борьбе с терроризмом даже использовало вертолет пожарной службы – Александрос Гиотопулос был задержан 18 июля 2002 года. Много лет он успешно выдавал себя за профессора математики по имени Михалис Економу. Задерживать профессора на остров, населенный 600 жителями, прибыла группа из 700 человек.

«Мы даже и подумать не могли, что такой мягкий и добрый человек может оказаться лидером такой беспощадной террористической организации», – недоумевал один из бывших учителей сына Гиотопулоса.

Днем 5 сентября 2002 года возле здания главного полицейского управления Афин остановилось такси. Из машины вышел человек в джинсах, черной футболке, солнечных очках и жокейской шапочке.

– Меня зовут Димитрис Куфодинас, и я пришел сдаваться, – сообщил он порядком ошеломленному дежурному, прежде чем отправиться на двенадцатый этаж антитеррористического отдела.

К тому моменту глава «17 ноября» по вопросам осуществления операций или «главный киллер» организации Куфодинас находился в бегах уже два месяца.

Димитрис Куфодинас родился в 1958 году в типичной греческой деревне. В 1971 году в 13-летнем возрасте он переехал с семьей в Афины. Переход 1974 года после падения хунты «от диктатуры к демократии», судя по всему, сильно повлиял на формирование его политических пристрастий («17 ноября» называла этот переход «хунта под другим именем»). Куфодинас даже вступил в молодежное отделение ПАСОК – крупной левоцентристской партии, а в 1977 году поступил на экономический факультет Афинского университета и стал студентом-активистом.

Друзья характеризовали его как «человека, чья глубина и интеллект были поразительны для его возраста, который мог бы занять важное место в партийной политике или в государственном аппарате».

В 1983 году «спокойный, ясно выражающий свои мысли молодой человек, принципиальный и идеологически последовательный» разорвал связи с семьей. В 1984 году он предпринял свою первую попытку убийства. Жертвой Куфодинаса и его сообщника стал американский сержант, которому прострелили левое плечо и правое запястье. В полицейских сводках нападавшие значились как «двое неизвестных на красном мотоцикле».

«Клуб 27» для леворадикалов

В общей сложности членам «17 ноября», просуществовавшей 27 лет, предъявили почти 2500 обвинений. Гиотопулос отрицал все свои 963, заявляя, что стал жертвой «англо-американского заговора». Куфодинас, наоборот, решил взять всю политическую ответственность за действия группы на себя, и в итоге фактически превратился в лицо организации и дал ответы на многие волновавшие публику вопросы.

«Ценность, которая определила мой путь – это вера в создание революционного движения и мое видение социалистического общества», – объяснял он.

Куфодинас описывал «17 ноября» как организацию, которая не верит в преобразование существующей системы каким-либо иным способом, кроме социалистической революции. Левое движение, к которому принадлежала и «17 ноября» – это «левые Ленина, Че Гевары и Велухиотиса (Арис Велухиотис – легендарный греческий революционер и коммунист, прим. автора); левые Октябрьской, Испанской, Китайской и Кубинской революций; левые антиколониальных революций в Алжире и Вьетнаме, левые мая 1968 года и ноября 1973, левые городской партизанской войны».

«Большинство греков не ложатся спать каждую ночь в страхе, что их жизни угрожает опасность, исходящая от «17 ноября», – отмечал Куфодинас.

Кто действительно создает такие проблемы населению, по его мнению, так это политический режим и исходящее от него насилие, причем «насилие со стороны системы государственной безопасности приводит в итоге к человеческому одиночеству и деградации». «Главный киллер» также обратил внимание, что «режим использует термин «терроризм», чтобы прикрыть реалии своего собственного насилия».

Гиотопулос в своих выступлениях на суде и интервью поместил акции «17 ноября» в существующую политическую обстановку, которой, по его мнению, просто необходимо вооруженное вмешательство в повседневную жизнь. Действия «17 ноября» – это не терроризм, а «вооруженная политическая борьба с целью свержения капиталистического режима в пользу антибюрократической формы социализма, которая даст власть народу».

По мнению Гиотопулоса, окончательно установившаяся зависимость Греции от США, серьезное экономическое неравенство, отсутствие даже минимально социально ориентированного государства в сочетании с низкими доходами рабочих плюс полное отсутствие доходов от сельского хозяйства – именно то, что заставляет молодежь выступать с оружием в руках против представителей правящих кругов.

Отвечая на вопрос председательствующего судьи, почему он не может найти в себе смелость и взять ответственность за свои акции, как Куфодинас, Гиотопулос отметил: «Именно это я бы и сделал, будь я действительно лидером».

В декабре 2003 года после девятимесячного судебного марафона в специально для этого построенном зале заседаний на территории самой охраняемой тюрьмы Афин коллегия из трех судей вынесла приговор 15 участникам группы. Гиотопулоса приговорили к 21 пожизненному заключению. В мае 2007 года приговор был пересмотрен, срок сократили до 17 пожизненных. Отрицавшего всякую связь с «17 ноября» Гиотопулоса признали виновным в том, что он был не только ее лидером, но и «духовным отцом». Прокурор характеризовал профессора как «корень зла и до, и после ареста».

Куфодинаса приговорили к 13 пожизненным срокам. Исполнители акций Саввас Ксирос и его родной брат Христодулос получили 6 и 10 пожизненных соответственно.

Четверых боевиков оправдали – не хватило доказательств.

Я родился 17 ноября

В январе 2014 года Христодулос Ксирос отправился из тюрьмы в рождественский отпуск к родным. Отпраздновав Рождество, он решил не возвращаться в тюрьму. Беглец записал видеообращение, в котором, стоя в красной кофте с капюшоном на фоне портретов Че Гевары, Георгиоса Караискакиса, Теодороса Колокотрониса (оба – деятели времен Греческой революции 1821 года) и Ариса Велухиотиса он сообщил о возрождении «17 ноября» и левого террора.

Ксирос раскритиковал политику греческого правительства во время экономического кризиса, СМИ за освещение этих событий и Германию за то, что она инициировала меры жесткой экономии, которые Греция была вынуждена принять. По мнению Ксироса, Греция и другие европейские страны превратились в колонии Германии.

Задержали Ксироса только через год. За это время он успел снять жилье, обзавестись длинными волосами и бородкой, оружием, велосипедом, и перекраситься в блондина. 56-летний ветеран левого террора ехал на велосипеде по улице неподалеку от своего нового жилья, имея при себе заряженный пистолет, и аресту не сопротивлялся.

Правда, теперь полицейские подозревают, что помимо всего вышеперечисленного он нашел себе на свободе еще и новых друзей: несколько месяцев спустя после бегства его ДНК обнаружили на бомбе-посылке, пришедшей в отделение полиции города Итея. Полицейские вовремя поняли, что за сюрприз они получили, и взорвали бомбу сами. Ответственность за ее появление взяла на себя известная анархистская террористическая группа SPF (Συνωμοσία των Πυρήνων της Φωτιάς, Заговор огненных ячеек, ЗОЯ). «Заговор» активен с 2008 года по сей день и специализируется на взрывах и поджогах.

Прямыми продолжателями дела «17 ноября» считаются еще одни радикалы – «Революционная борьба» (греч. Επαναστατικός Αγώνας). Члены основанной в 2003 году организации придерживаются анархистских, антиимпериалистических и антиамериканских взглядов и специализируются в основном на взрывах.

Куфодинас тоже не теряет времени зря. В 2014 году вышла книга под названием «Я родился 17 ноября», своего рода мемуары террориста. В них бывший «главный киллер» в деталях описывает, чем и как он занимался: «Я взял гранату у товарища. Я бросил ее за укрепленные позиции полиции. <…> Один из них вышел на середину дороги, с автоматом, он был готов стрелять. Он мог попасть в нас. Он мог попасть в людей, собравшихся за нами. Вот в его-то направлении я и бросил гранату, чтобы заставить его уйти в укрытие. <…> Людей там не было, никто не подвергался опасности, ранены были только полицейские, они испугались и спрятались. Мы стали уходить по направлению к Афинас. Остановилось много машин, они блокировали улицу. Впереди было старое такси. Мы вытащили пассажира. Вытащили водителя. «Один момент, позвольте мне забрать выручку», – сказал мне таксист. «Хорошо, забирай», – ответил я».

Даже после десятилетия за решеткой Куфодинас не изменил своих взглядов и ни в чем не раскаялся.

Заговор огненных ячеек: анархическая герилья в современной Греции

Юлиана Лизер

Очередной теракт произошел в Афинах 25 мая 2017 года, около 18:30. В автомобиле бывшего премьер-министра страны Лукаса Пападимоса сработала бомба, спрятанная в почтовом конверте. Несмотря на то, что отвественность за данный теракт пока никто на себя не взял, большинство аналитиков склоняются к тому, что это дело рук «Заговора огненных ячеек».

Краткая история «Заговора огненных ячеек» – самой активной левой террористической группы Греции

Впервые «Заговор огненных ячеек» (ЗОЯ) заявил о себе в начале 2008 года. В октябре 2011 года власти США признали ЗОЯ террористической организацией и внесли ее в соответствующий список: Госдеп пришел к выводу, что радикалы несут ответственность за атаки не только на греческих, но и на зарубежных политиков. В списке ЗОЯ соседствует с ЭТА, «Аум Синрикё», «Хамас», ИРА и «Аль-Каидой». Деятельность ЗОЯ оказала огромное влияние на радикалов по всему миру, в том числе и в России. На данный момент участники «Заговора» обвиняются более чем в 260 поджогах и взрывах.

Творческие, агрессивные, подрывные и прочие

21 января 2008 года под покровом ночи неизвестные подожгли несколько банковских офисов и дорогих автомобилей в Афинах и Салониках, потратив на всю операцию примерно полчаса. После чего, как пишет «Индимедиа Афины», они отправили отчет на электронную почту блога, посвященного акциям прямого действия, – Direct Action News from Greece.

«Представительство Porsche, Халандри – повреждено 4 автомобиля. Филиал „Евробанка“, Эгалео. Выставка роскошных машин „Коллекция автомобилей“, Неа Эритрея – 16 автомобилей и 1 мотоцикл повреждены. Филиал „Евробанка“, Дафни…» – перечисляли авторы сообщения. Ответственность за все эти нападения взяла на себя группа под названием «Заговор огненных ячеек».

«Мы решили атаковать филиалы банков, потому что они представляют собой символы и инструменты экономической империи… Нападение на корпорацию РРС (крупнейшая греческая энергетическая компания. – РП) – это ответ на десятки убийств рабочих, которые умерли в темнице своего рабочего места из-за недостаточных мер безопасности, и на смертельно опасное воздействие, которому подвергаются территории вблизи электростанций. Мы подожгли места продажи роскошных автомобилей – престижных символов власти внутри товарного фетишистского безумия, захватившего мегаполис. Мы презираем влажные мечты законопослушного гражданина о быстрой машине в обмен на медленное самоубийство, которое представляет собой современный стиль жизни…Мы посвящаем атаки прошлой ночи сидящему в тюрьме анархисту В. Боцацису, обвиняемому в трех поджогах… Мы не забудем ни одного сидящего в тюрьме товарища. Мы скоро вернемся…» – писала группа в своем коммюнике.

Свое обещание ЗОЯ сдержал. Следующее сообщение появилось ровно через месяц. Как и в прошлый раз, за одну ночь группа совершила серию поджогов банков и дорогих машин, однако этим не ограничилась – от взрыва самодельной бомбы на основе газовых баллонов загорелся офис бывшего министра юстиции Греции Анастасиса Папалигураса, а работник соседнего офиса был ранен осколками окна. В своем очередном заявлении члены ЗОЯ сообщали, что они выступают против самой Работы – этой «экономической диктатуры».

«Принудительный восьмичасовой труд связывает все наше время, наши возможности, наше настроение, все наше существование…

Каждый день один и тот же пейзаж, усталые лица, удрученные глаза, тревога, и ваше достоинство измеряется карточкой учета времени прихода и ухода с работы… Мы предлагаем тотальную атаку против самой работы и оправдывающей ее морали», – говорилось в воззвании. В конце авторы добавляли, что эта акция была совершена в знак солидарности с заключенным анархистом Гиоргосом Вуцисом-Вогиацисом, обвинявшимся в ограблении банка.

В том же тексте группа взяла на себя ответственность за один совершенный ранее поджог банка в Афинах и за атаку на представительство министерства занятости в Салониках. «Мы не забудем ни одного сидящего в тюрьме товарища. Мы скоро вернемся…» – снова обещал ЗОЯ.

С самого начала все акции группы имели сходный почерк. Почти каждый взрыв «Заговор» посвящал одному из заключенных-анархистов, но при этом солидарность была далеко не единственным их мотивом. Мишенью атак всегда становилось одновременно несколько объектов. За несколько минут до взрыва в редакции греческих СМИ обычно поступали звонки от неизвестных, которые предупреждали о бомбе.

Когда позже в результате подобного взрыва погиб 15-летний мальчик и пострадала его сестра, ЗОЯ открестился от акции, которую ему быстро приписали СМИ. Анархисты напоминали, что их цель – исключительно материальный ущерб, именно поэтому перед взрывом они всегда делают два предупредительных телефонных звонка для того, чтобы люди были вовремя эвакуированы.

Кроме того, район будущей акции всегда тщательно изучается, чтобы рассчитать время на эвакуацию людей и мощность заряда – и все это для того, чтобы избежать жертв.

В самом взрыве, из-за которого погиб мальчик, активисты заподозрили фашистский след. «В том возможном случае, если это взрывное устройство было заложено революционной организацией, революционное достоинство требует от нее публично взять на себя ответственность за случившееся, сопроводив это самокритикой», – добавляли участники ЗОЯ.

Последствия поджога выставки машин в Афинах, 21 января 2008 года

В 2008-м – в первый год активности этой группы – ее акции были ежемесячными. В марте ЗОЯ провел «фестиваль огня»: поджоги совершались в течение трех дней подряд, с 18 по 20 марта, и были посвящены «товарищам Хрисостомосу Конторевитакису и Мариосу Цурапасу, арестованным за попытку взорвать полицейский автомобиль». На этот раз были атакованы полицейский автобус, здание муниципалитета Салоник и офисы охранных компаний. В апреле в знак солидарности с итальянскими товарищами активисты подожгли четыре представительства итальянских автомобильных брендов и выставку их машин. Итальянцы сидели в тюрьме по подозрению в причастности к Неформальной анархистской федерации (НАФ), известной, в частности, рассылкой бомб в несколько ведомств Евросоюза и лично тогдашнему президенту Еврокомиссии Романо Проди (посылка загорелась у него в руках) в 2003 году.

В мае к привычным банкам и роскошным автомобилям ЗОЯ добавил поджог офиса правящей партии «Новая демократия»; в июне к списку объектов для атаки добавились магазин компании Vodafone и рестораны фастфуда Goody`s; в июле самодельная бомба из газовых баллонов и канистры бензина взорвалась у представительства «Новой демократии» в Салониках, повредив фасад здания и два припаркованных рядом автомобиля.

Тогда же были совершены поджоги полицейских мотоциклов и дипломатического автомобиля посольства Марокко, ответственность за которые взяли на себя группы под названиями «Ночные патрули Командо», «Хаотичное действие» и «Ячейки заговора огненных ячеек»; за всеми этими брендами, скорее всего, скрывались те же ЗОЯ.

В то время среди греческих городских партизан вообще распространилась мода на «ячейки» в названиях. Параллельно с ЗОЯ в 2008 году в Греции действовали как минимум 30 леворадикальных партизанских организаций.

В сентябре ЗОЯ был особенно продуктивен: есть отчеты о четырех акциях. Помимо уже традиционных объектов, в том числе автомобилей дипломатов, в знак протеста против эксплуатации женщин, торговли людьми и рабства активисты атаковали фургоны, принадлежавшие стриптиз-клубам.

В октябре взрыв прогремел у входа в здание военного суда. Кроме того, ЗОЯ взял на себя ответственность за поджоги банкоматов и филиала банка АТМ, причем под коммюнике подписались еще и некие «Рыцари пылающего банка/Пособники в преступлениях яростного эго».

Ноябрьская серия нападений заняла три дня и прошла под знаком антимилитаризма – под удар попали военные автомобили, офисы сотрудничающих с армией компаний, клуб офицеров запаса, частная военная школа и офис министра национальной безопасности. В декабре же в рамках «революционных поздравлений» французским товарищам, и даже переименовавшись по этому поводу в «Ячейку международной солидарности», ЗОЯ осуществил взрыв у входа местного бюро французского информагентства France-Presse.

Следующие два года прошли в Греции под знаком непрекращающихся взрывов и поджогов – причем начавшиеся в сентябре 2009 года задержания и аресты участников группы практически не сказались на интенсивности акций.

Уже в начале октября «Заговор» взял на себя ответственность за взрыв возле подиума, на котором тогдашний премьер министр Костас Караманлис читал речь о досрочных парламентских выборах. Январь 2010 года активисты начали резонансным взрывом перед зданием парламента и потом уже не сбавляли оборотов. К осени они разослали бомбы по адресам посольств нескольких стран и лично их лидерам. Большинство бомб, в том числе для Ангелы Меркель, Николя Саркози и Сильвио Берслускони, были либо перехвачены полицией, либо вовремя обезврежены, посылка загорелась лишь в посольстве Швейцарии. Единственный взрыв произошел в курьерской службе, откуда бомба должна была отправиться по адресу посольства Мексики, один из сотрудников компании пострадал.

Скороварка до тюрьмы довела

Первые четверо предполагаемых участников «Заговора» были задержаны только в сентябре 2009 года – полиция заявила, что подозревает молодых людей в терроризме. Тогда же полицейские провели обыск в одном из домов в афинском районе Халандри: отпечатки пальцев, найденные на канделябре и пластиковых пакетах в этом доме стали едва ли не главным основанием для следующих задержаний; греческие СМИ и сами анархисты заговорили о «деле Халандри». По сообщению полиции, в доме нашли взрывчатку и пропагандистские материалы, которые указывали именно на «Заговор огненных ячеек».

Впоследствии задержанная девушка, имя которой не указывалось, была отпущена под залог, а трое молодых людей – Харис Хацимихелакис, Панайотис Масурас и Манолис Йоспас – арестованы до суда. Как стало известно через несколько дней, полиция получила ордера на арест еще шестерых человек по тому же делу.

Главной уликой против арестованных называли «бомбу-скороварку», предположительно обнаруженную в доме в Халандри, – взрывные устройства, оболочкой для которых служили скороварки, неоднократно использовались городскими партизанами. Правда, был ли найденный предмет СВУ или же обычной посудой, в документах следствия не уточнялось.

Как писал из тюрьмы Панайотис Масурас, один из арестованных, в его задержании принимали участие 25 полицейских из антитеррористического подразделения. Масурас рассказывал, что во время допроса полицейские говорили, что товарищи якобы дали против него показания; в конце послания заключенный призывал «разорвать наши оковы, даже если мы умрем в процессе этого».

По словам американского экс-дипломата Джона Брэди Кислинга, который в те годы работал в Греции, «после арестов 23 сентября стало очевидно, что ЗОЯ (или как минимум их пригородная часть) нарушила базовые правила безопасности подпольной вооруженной борьбы: использование мобильных телефонов, хранение компрометирующих материалов по адресу проживания, заметное участие в акциях протеста».

«Из-за чего все это? Из-за отпечатка пальца на пластиковом пакете в доме приятеля? Благодаря этому единственному отпечатку пальца (в доме в Халандри. – РП) мы стали сообщниками всех неотеррористов Греции?» – спрашивала в своем открытом письме анархистка Константина Каракатсани, объявленная в розыск по «делу Халандри». Ее арестуют только в апреле 2010 года.

Осенью 2010 года в Афинах были арестованы два человека, в декабре – шесть. 13 января 2011 года были задержаны четыре человека, причем среди задержанных оказался депутат парламента от левой партии Synaspismos Димосфенис Пападатос-Анагностопулос. По словам депутата, его остановили на улице полицейские, после чего затолкали в машину, избили и продержали в отделении около трех часов. После этого Пападатоса отпустили, сообщив, что он был задержан по ошибке, так как похож на одного из подозреваемых. 14 января полиция задержала пятерых человек, в том числе немку по фамилии Майер.

Ее мать – Барбара Майер – оказалась полной тезкой известной участницы R.A.F.; СМИ поспешили сообщить о задержании «потомственной террористки».

Женщине даже пришлось опубликовать заявление, что она «не та Майер»; Мари Фее Майер была освобождена через неделю. В январе 2011 года был арестован еще один активист, в марте – пять, последние сообщения о задержаниях предполагаемых членов ЗОЯ датированы 2013 годом.

В октябре взрыв прогремел у входа в здание военного суда. Кроме того, ЗОЯ взял на себя ответственность за поджоги банкоматов и филиала банка АТМ, причем под коммюнике подписались еще и некие «Рыцари пылающего банка/Пособники в преступлениях яростного эго».

Ноябрьская серия нападений заняла три дня и прошла под знаком антимилитаризма – под удар попали военные автомобили, офисы сотрудничающих с армией компаний, клуб офицеров запаса, частная военная школа и офис министра национальной безопасности. В декабре же в рамках «революционных поздравлений» французским товарищам, и даже переименовавшись по этому поводу в «Ячейку международной солидарности», ЗОЯ осуществил взрыв у входа местного бюро французского информагентства France-Presse.

Следующие два года прошли в Греции под знаком непрекращающихся взрывов и поджогов – причем начавшиеся в сентябре 2009 года задержания и аресты участников группы практически не сказались на интенсивности акций.

Уже в начале октября «Заговор» взял на себя ответственность за взрыв возле подиума, на котором тогдашний премьер министр Костас Караманлис читал речь о досрочных парламентских выборах. Январь 2010 года активисты начали резонансным взрывом перед зданием парламента и потом уже не сбавляли оборотов. К осени они разослали бомбы по адресам посольств нескольких стран и лично их лидерам. Большинство бомб, в том числе для Ангелы Меркель, Николя Саркози и Сильвио Берслускони, были либо перехвачены полицией, либо вовремя обезврежены, посылка загорелась лишь в посольстве Швейцарии. Единственный взрыв произошел в курьерской службе, откуда бомба должна была отправиться по адресу посольства Мексики, один из сотрудников компании пострадал.

Как писал из тюрьмы Панайотис Масурас, один из арестованных, в его задержании принимали участие 25 полицейских из антитеррористического подразделения. Масурас рассказывал, что во время допроса полицейские говорили, что товарищи якобы дали против него показания; в конце послания заключенный призывал «разорвать наши оковы, даже если мы умрем в процессе этого».

По словам американского экс-дипломата Джона Брэди Кислинга, который в те годы работал в Греции, «после арестов 23 сентября стало очевидно, что ЗОЯ (или как минимум их пригородная часть) нарушила базовые правила безопасности подпольной вооруженной борьбы: использование мобильных телефонов, хранение компрометирующих материалов по адресу проживания, заметное участие в акциях протеста».

К настоящему времени арестованным участникам «Заговора огненных ячеек» были предъявлены обвинения более чем в 250 взрывах и поджогах.

«Если выражаться точно, то с нашей точки зрения ваши законы – это мусор. Подрыв судов в Фессалониках, взрыв перед фасадом здания суда в Афинах, бомбы для судей и их машин – вот наш взгляд на правосудие.

И ничего не изменилось из-за того, что некоторых из нас вы смогли поймать. Содержание под стражей не лишило нас желания бороться против закона и соответствующих государственных институтов», – говорится в заявлении ЗОЯ по поводу предъявленных его активистам обвинений.

«На заседании сегодня подсудимых не было, адвокатов – тоже»

«Я официально обращаюсь к судебным властям. Я требую от вас впредь не докучать мне своими назойливыми вызовами на дознание, поскольку вы всегда встретите только мой полный отказ и презрение. Между мной и теми, кто меня судит, не будет и толики дискуссии», – объяснял заключенный Герасимос Цакалос свое нежелание явиться на суд. В своем письме из тюрьмы он пояснил, что не хочет придавать своим присутствием легитимность процессу, а совесть его чиста.

Рассмотрение первого дела «Заговора огненных ячеек» началось 17 января 2011 года, на тот момент на скамье подсудимых оказались девять человек. Обвиняемые сразу же потребовали от судьи, чтобы, во-первых, всем присутствующим вернули документы (у желающих попасть на заседание переписывали данные и отбирали удостоверения личности, а людей без документов и вовсе не пускали в зал заседаний. – РП), во-вторых, чтобы запись разбирательства не велась, и, в третьих, чтобы все полицейские в штатском покинули помещение.

После ухода полицейских в зале освободилось примерно 40 мест, с явным удовольствием отмечал один из очевидцев. Тем не менее суд отказался выполнить все требования обвиняемых, и те отказались участвовать в заседании.

Спустя полгода, 19 июля 2011 года, первым арестованным участникам ЗОЯ был вынесен приговор. Больше всех – по 37 лет тюрьмы – получили Харис Хацимихелакис и Панайотис Аргиру, которых суд признал виновными в создании террористической организации, взрывах возле домов министров и хранении взрывчатых веществ. Из этих 37 лет активистам придется отсидеть 25 лет – согласно греческому законодательству, это верхний предел тюремного заключения по подобным делам. На момент ареста Хацимихелакису было около 20 лет, Аргиру – 24 года.

Еще четверо обвиняемых были признаны виновными в хранении взрывчатки и в соучастии во взрывах. Их приговорили к срокам от 3 до 20 лет тюрьмы. Двое активистов были полностью оправданы, один – оправдан по статье об участии в террористической организации, но признан виновным в грабеже, кражах и подделке документов.

Большинство из них признали себя участниками ЗОЯ, однако не все – так, упоминавшаяся выше Константина Каракатсани всегда отрицала свою причастность к группе.

«Теперь Греция может спать спокойно. Судьи ПАСОК (на тот момент правящей партии Греции. – РП) отправили мою 18-летнюю дочь Константину на 11 лет в тюрьму, не имея никаких доказательств против нее… Для меня большая честь, что моя дочь не повторяет мою ошибку и не связывается с дешевыми политическими партиями. Я горжусь тем, что это мой ребенок…

Суд может отправить шесть детей на каторгу, но таким образом он лишь укажет еще шести сотням детей путь в Экзархию (афинский район, в котором традиционно селятся анархисты. – РП)», – писал после приговора отец Каракатсани. Средний возраст большинства арестованных по «делу ЗОЯ» – 20–22 года. В 2012 году Каракатсани вышла из тюрьмы: суд удовлетворил ее ходатайство об отсрочке наказания.

Приговоры по так называемому «второму делу Халандри» были оглашены 2 октября 2012 года. Сам процесс сопровождался уже традиционными отказами фигурантов дела являться в суд (который они называли цирком), голодовкой и даже неудавшейся забастовкой одного из адвокатов. К стачке тогда призывала греческая ассоциация юристов, и адвокат намеревался принять в ней участие, однако судья оказался против: «Скажите своим товарищам, чтобы они попросили разрешения у ассоциации юристов принять участие в этом суде, потому что он должен подойти к концу как можно скорее».

«На сегодняшнем заседании подсудимых не было, адвокатов – тоже», – описывал суд анонимный корреспондент одного из греческих активистских сайтов. «Нам всё равно, что вы скажете. Мы вас даже не видим…» – писали сами участники ЗОЯ о судьях.

По этому делу к 68 годам тюрьмы были приговорены братья Николопулосы и Дамианос Болано – согласно приговору, они получили по семь лет заключения за участие в ЗОЯ, по десять лет за каждый из четырех случаев изготовления и хранения взрывчатых веществ и еще по семь лет за соучастие в трех взрывах, осуществленных неизвестными. Герасимос Цакалос, приговоренный к семи годам за «участие в террористической организации», остался недоволен мягкостью приговора.

«Я отвергаю то, что разделяет нас юридически, и бросаю свой «мягкий» приговор в лицо судьям», – отреагировал он на решение суда.

Третий процесс начался уже 8 октября 2012 года; 18 активистам были предъявлены обвинения по трем отдельным эпизодам, в том числе – перестрелке с полицейским.

«Я первый открыл огонь в надежде на неожиданность нападения. Не подлежит сомнению, что, умри оба мента на месте, мы оба – я и мой товарищ – были бы сейчас на свободе», – комментировал перестрелку арестованный активист Феофил Мавропулос. Правда, в ЗОЯ он вступит уже в тюрьме, весной 2013 года.

«Я участник «Заговора огненных ячеек», я принадлежу к анархо-революционному движению и горжусь этим. Я представляю новую тенденцию – революционный нигилизм и анархистский антисоциализм», – писал из тюрьмы Герасимос Цакалос, назвавший себя «членом ячейки плененных членов Заговора огненных ячеек».

«Солнце все еще восходит»

«Мы – перевернутое изображение общества в зеркале. Мы анархо-индивидуалисты и нигилисты, мы знаем, что ведем борьбу меньшинства и цена за это высока. Однако мы не сожалеем ни об одном моменте. Даже в заключении наше сознание свободнее, чем когда-либо», – пишут арестованные активисты.

В 2011 году 275 заключенных тюрьмы Коридаллос отказались возвращаться в камеры в знак солидарности с двумя анархистами из ЗОЯ. Активисты сопротивлялись принудительному досмотру, и из-за этого на анархистов напал охранник, говорится на сайте независимого медиаколлектива ContraInfo.

Бежать из тюрьмы анархисты попытались в декабре 2011 года, однако попытка успехом не увенчалась. Во время свидания они захватили в заложники троих тюремщиков и удерживали их несколько часов; у заключенных был пистолет и несколько ножей. Бежать им не удалось; начались переговоры, в ходе которых один их участников ЗОЯ заявил, что не намерен разговаривать с полицейскими и хочет донести до широкой общественности правду об ужасных условиях содержания в тюрьме Коридаллос. Сотни полицейских, в том числе из антитеррористического подразделения, окружили тюрьму. В итоге анархисты сложили оружие и отпустили тюремщиков.

Как говорили позже сами участники несостоявшегося побега, в заложники они никого не брали – тюремщики сами закрыли все выходы из комнаты для свиданий.

Никакого насилия в отношении к посетителям анархисты также не применяли; ни один из 25 посетителей тюрьмы, в числе которых были и родственники анархистов, не стал подавать заявление о случившемся в полицию.

«Члены семей отказывались покидать комнату для посещений, поскольку опасались, что в этом случае полиция начнет штурм и убьет бунтовщиков», – отмечается на активистском ресурсе Angry news from around the world.

Вместе с тремя или четырьмя участниками ЗОЯ бежать пытался также известный анархист и едва ли не преступник № 1 по версии греческих медиа – Панайотис Властос, осужденный за похищение судовладельца Периклиса Панадопулоса в 2009 году. В следующий раз Властос попытается бежать в 2013 году с помощью вертолета, который зависнет над территорией тюрьмы; попытка не удалась из-за плотного огня, который открыли охранники.

«Сегодня мы попытались предпринять кое-что. Вернуть себе свободу и продолжить городскую герилью. Мы проиграли этот бой, но мы не проиграли войну», – говорил после неудачной попытки побега член ЗОЯ Христос Цакалос. В опубликованном позже коллективном заявлении анархисты отметили, что «поступили так, как должны поступать революционные анархисты»; «это было непередаваемое чувство, и мы не жалеем о содеянном», – писали заключенные.

Источник «Русской планеты» в среде греческих анархистов говорить о ЗОЯ отказался. Он сообщил, что сообщество переживает «напряженный момент», связанный с избиением участниками ЗОЯ в тюрьме анархиста Янниса Наксакиса.

«Подавляющее большинство сцены дистанцировалось от них и не считает их больше своей частью», – отметил собеседник РП.

«Яннис Наксакис – ничтожный подхалим и ничего более», – в свою очередь, заявляют по поводу конфликта ЗОЯ, отмечая, что, с их точки зрения, анархист распускал о «ячейках» «невероятную ложь», за что и поплатился.

Анархисты из ЗОЯ продолжают писать огромное количество писем из тюрьмы – участников группы с самого начала отличала страсть к длинным коммюнике и высокопарному слогу. В мае 2011 года «Заговор» даже выпустил две небольшие книги: в русскоязычном переводе они называются «Пылающие мечты наших жизней» и «Солнце все еще восходит». Первое издание – это сборник коммюнике и обращений, написанных участниками группы до весны 2011 года. Вторая представляет собой памфлет, сочиненный арестованными активистами в тюрьме.

«Запах пороха, черной анархии, запах ночи, взрывов, выстрелов и саботажа»

«Действия „Заговора огненных ячеек», как и многих других товарищей в Греции и по всему миру, всегда вдохновляли нас и наполняли чувством единства и надеждой на победу», – писали в ноябре 2011 года анархисты из российского «Черного блога». Коллектив «Черного блога» прославился летом того же года, когда взял на себя ответственность за подрыв самодельного взрывного устройства возле поста ДПС на 22-м километре МКАД.

Эта же группа совершила еще ряд идеологически мотивированных поджогов в Москве – они забрасывали «коктейлями Молотова» отделения полиции и военкоматы, поджигали полицейские машины и строительную технику в местах незаконной вырубки леса. В сентябре 2012 года Мещанский суд Москвы признал сайт экстремистским и внес его в Федеральный список экстремистских материалов под номером 1588 (именно поэтому РП не дает гиперссылок на блог).

Анонимные авторы «Черного блога» утверждали, что своим примером они хотят «подсказать (обществу. – РП), как реагировать на хамство чиновников, на избиения сотрудниками полиции, на рабство под названием „призывная армия“«. В своем письме солидарности с «Заговором огненных ячеек» коллектив отмечал, что его участники считают себя анархо-коммунистами и «стремятся поднять на восстание народ», а потому не могут принять идеологию «нигилизма», которую те пропагандируют.

«(Несмотря на это) мы выражаем свою солидарность с нашими товарищами в застенках и шлём им горячий революционный привет», – заявлял «Черный блог».

Подобные пылающие приветы от разных групп по всему миру стали регулярными после того, как в 2011 году арестованные участники «Заговора» выступили с предложением о совместных действиях заключенных анархистов по всему миру, а также о координации действий групп «повстанцев» из разных стран, которые придерживаются тактики прямого действия.

«Хотим поддержать – если они согласны – предложение наших итальянских товарищей об усилении и расширении Неформальной анархической федерации / Интернационального революционного фронта», – говорилось в тексте, подписанном именами девяти заключенных по делу ЗОЯ.

«Неформальная анархическая федерация» (НАФ) – это сетевая структура, которая появилась в Италии в начале двухтысячных годов. По сути, НАФ представляет собой бренд, которым подписываются группы, придерживающиеся одной тактики борьбы против капитализма и власти – поджоги, взрывы и другие методы «прямого действия». Диалог со своими «коллегами» эти группы ведут с помощью коммюнике, выпускающихся после акций. Часто наряду с НАФ в подписях к различным заявлениям используется похожий бренд Интернациональный революционный фронт (ИРФ).

Одной из последних громких акций, совершенных в Италии от имени НАФ/ИРФ, было вооруженное покушение на Роберто Адинольфи, директора компании Ansaldo Nucleare, разрабатывающей атомные электростанции.

Ответственность за совершенное в мае 2012 года покушение взяла на себя «Ячейка «Ольга»» охарактеризовавшая Адинольфи как «одного из атомных колдунов».

После призыва ЗОЯ присоединиться к НАФ/ИРФ коммюнике, подписанные той или иной «ячейкой», стали появляться по всему миру. «Мы не считаем название «Заговор огненных ячеек» своей визитной карточкой или объектом авторского права. Мы относимся к этому словосочетанию как к способу охарактеризовать стиль жизни, принципы и направление анархической борьбы, в которую вовлечены мы все», – говорили об этом сами участники ЗОЯ.

Сейчас бренд НАФ/«Ячеек» используется большинством повстанческих групп анархистов. К примеру, летом 2012 года в Афинах микроавтобус протаранил стеклянные двери офиса Microsoft. Из него выскочили вооруженные люди, которые прогнали охранников, после чего подожгли автомобиль.

Ответственность за эту акцию взяла на себя группа, которая называется «Ячейка девиантного поведения за распространение революционного терроризма/Интернациональный революционный фронт».

В 2013 году в Индонезии местные ячейки НАФ совершили несколько поджогов – среди прочего, они подожгли завод по производству бронежилетов. В Мексике тогда же взорвали бомбы в банке и в церкви. В сентябре 2013 года бомбу перед банком в Великобритании взорвала Неформальная анархическая федерация / Импровизированная партизанская формация. В октябре в Аргентине группа «Друзья земли/НАФ» подорвала офис погранслужбы и заявила о поджоге двух автомобилей министра внутренних дел; в Бразилии в декабре подожгли отделение банка. В ночь на 1 января 2014 года в Белоруссии «Друзья свободы, НАФ/ИРФ» сожгли карьерный экскаватор.

«Это проект, отказывающийся пахнуть плесенью анархо-собраний и ассамблей. Вместо этого воздух наполняет запах пороха, черной анархии, запах ночи, взрывов, выстрелов и саботажа», – так описывает это движение одна из ячеек НАФ/ИРФ.

«Мы все участвуем в Заговоре Огненных Ячеек. ЗОЯ – это не организация или одиночная группа. Напротив, мы – это антагонистическое выражение гнева и презрения к Власти и властным структурам. Если вы хотите понять, что такое ЗОЯ, – вооружитесь бензином, спичками и горячим желанием полной свободы», – писали в декабре 2012 года участники «ЗОЯ/НАФ – Мексика», которые подорвали здания банка и телекоммуникационной компании.

Подхватили эту моду и в России – местные ячейки «Заговора» за 2013 год несколько раз заявляли о себе. К примеру, в январе под брендом «Заговор огненных ячеек – Россия» подожгли отделение «Сбербанка» в Москве, в августе – технику лесорубов в Адыгее, в сентябре сожгли два бульдозера на Шоссе Энтузиастов в Москве, а в октябре – охотничью лесопилку под Брянском. Еще один сожженный экскаватор взяла на себя ячейка ЗОЯ под названием «Часовых дел мастера».

Свои коммюнике и заявления ячейки ЗОЯ традиционно рассылают на почтовые ящики активистских сайтов, специализирующихся на освещении акций прямого действия. На русском языке деятельность подобных групп освещает блог From Russia With Love, который публикует обращения российских повстанцев и переводит заявлениях их товарищей из других стран.

Проект «Феникс»

7 июня 2013 года у входа в афинскую тюрьму Коридаллос, где содержатся арестованные участники ЗОЯ, был взорван личный автомобиль директора мужского отделения тюрьмы Марии Стефи.

«Заговор возвращается на греческую землю после почти двухлетнего затишья. Бомба, заложенная в автомобиле директора тюрьмы Коридаллос, лишь первая капля перед бурей», – пообещали сразу три группы НАФ/ИРФ, подписавшиеся как «Банды Совести», «Заговор Огненных Ячеек» и «Ячейка Соле-Балено». Действительно, этот взрыв стал первым в серии подобных акций, объединенных под общим названием». Уже в июле десять заключенных по разным делам ЗОЯ получили обвинения в подстрекательстве к взрывам в рамках этого «проекта». А в октябре гособвинитель по делу ЗОЯ получил посылку с бомбой.

«Что ж, настало время снова пошуметь, – пишут участники Проекта „Феникс“. – Пошуметь против милитаризации тюремной системы, против продолжающихся полицейских рейдов ублюдков из контртеррористического отдела. <…> Пошуметь против этих ничтожеств-тюремщиков, которые думают, что являются воплощением Власти и имеют право приказывать другим. <…> Пошуметь по поводу затянувшегося молчания и бездействия „движения“, которое любит называть себя анархическим, но которое на самом деле является сборищем буржуазных декадентов, детей этого общества и этой цивилизации, против которых они должны бы бороться».

Аресты

Шесть членов террористической организации «Заговор огненных ячеек» получили длительные тюремные сроки за двойное ограбление банка в феврале 2013 года на севере Греции. Банда из восьми человек 1 февраля 2013 года ограбила два отделения банков близ города Козани, похитив около 180 тысяч евро. Пытаясь скрыться, грабители захватили заложника.

Полиция удалось обезвредить троих грабителей и освободить заложника, а затем задержать еще нескольких участников ограбления. У задержанных были изъяты два автомата Калашникова, пистолет-пулемет «Скорпион», самозарядный карабин и два пистолета. Трое оказались причастным к террористической группировке «Заговор огненных ячеек», которая брала ответственность за рассылку посылок-бомб посольствам в Афинах и иностранным лидерам, взрывы в Афинах.

Банк они грабили «для пополнения революционной кассы». Суд признал их виновными в ограблении и незаконном владении оружием, но отказался от обвинений, связанных с участием в террористической организации.

Иоаннис Михалидис осужден на 16 лет 4 месяца и 10 дней, Димитрис Политис – на 11 лет 5 месяцев, четыре человека – Никос Романос, Андреас-Димитрис Бурзакос, Анаргирос Далиос, Фивос Харисис-Пулос – получили по 15 лет и 11 месяцев тюрьмы. Суд не нашел смягчающих обстоятельств. Судебный процесс проходил в тюрьме Коридаллос при усиленных мерах безопасности.

«Борьба» продолжается

Серия мелких взрывов балончиков с газом в мусорных баках, несмотря на то, что вызывала определенный интерес в СМИ не несла каких либо серьезных угроз. И некоторые оптимисты решили, что ЗОА уже не те….

Но в 2016 году произошел очередной всплеск активности террористов.

В ноябре 2016 года ЗОА не стали брать на себя ответственность за атаку на посольство Франции. Вместе с тем «Ячейки» открыто угрожали нападениями «с применением бомб и пуль» на партии, банки, судей, полицию, компании. И вот уже через месяц «Заговор огненных ячеек» взял ответственность за взрыв бомбы 12 октября 2016 года в доме прокурора Георгии Цатани в афинском районе Экзархиа. Тогда никто не пострадал. Перед взрывом поступило предупреждение в две редакции СМИ.

В марте 2017 «Заговор» снова громко напомнил о своём существовании, взаяв ответственность за взрывы в Афинах, за рассылку десятков посылок-бомб посольствам в Афинах и иностранным лидерам, включая канцлера Германии Ангелу Меркель.

В итоге терактов один человек пострадал во время взрыва, который произошел при открытии конверта в офисе МВФ в Париже. Аналогичный пакет со взрывчаткой был 16 марта 2017 года из Греции лично Вольфгангу Шойбле.

Пока неизвестно, кто взорвал бомбу 19 апреля в 22:05, возле входа в офис Eurobank на улице Сантароза № 7.

И теперь 25 мая 2017 года новый теракт в стиле ЗОА.

При этом общественность беспокоит следующий момент: террористы в Греции перестали брать на себя ответственность за теракты. Ведь становиться непонятным, кто это сделал и зачем.

Кому это выгодно?

Недавно вышедший на пенсию начальник полиции одного из афинских районов в беседе с автором публикации заметил: «анархисты нужны для властей. Часть из них т. н. «дикие» регулярно отлавливаются и затем получая небольшие строки, а чаще всего штрафы, возвращаются к родителям, так как в основном своей массе, это т. н. «золотая молодежь» из богатых предместий Афин. Другая часть, организованная, имеет сильных покровителей на самом верху. Их трогать запрещено».

В большинстве конфликтов. которые так часто мы видим на тв и фотографиях, участвуют в основном т. н. «дикие». В них можно бросать гранаты со слезоточивым газом, можно даже иногда ударить дубинкой. Организованные же выполняют такие действия для властей, как например недавнее нападение на офис партии Хриси Авги, (кстати такие нападения были и раньше), нападения на полицию во время митингов других партий, что позволяет им дискредитировать политических оппонентов.

Замечены анархисты были и на грандиозных митингах 29–30 июня 2010 года, когда неизвестные, вооруженные дубинками, появились из гаража парламента Греции и вступили в потасовку с полицией. Итогом стали десятки раненых с обоих сторон (в т. ч Манолис Глезос).

Террористы из «Заговора огненных ячеек», как инструмент сведения политических счетов в Греции?

В завершении хочется напомнить об интересном факте, всплывшем в 2013 году во время суда над недавно вышедшем на свободу бывшим министром обороны Греции Акисом Цохадзопулосом.

Во время суда выяснилась интересная информация: «Акис Цохадзопулос, согласно документам, обвиняется в подстрекательстве к трем взрывам в доме бывшего генсекретаря по делам вооружения Янниса Сбокоса и его сестры с целью вымогательства. Приказ о закладке бомб якобы отдал один из трех лидеров преступной организации», – пишет агентство РИА Новости.

Среди участников группировки были также охранники тюрьмы и бывший полицейский, который обвиняется в пособничестве особо опасному террористу Христодулосу Ксиросу. По данным обвинения, группировка причастна и к взрыву в июне 2013 года машины директора тюрьмы Коридаллос. Ответственность за тот взрыв взяла анархистская террористическая группировка «Заговор огненных ячеек». По сообщениям полиции и СМИ, в ряде подобных случаев террористические организации действовали вместе с уголовными преступниками и нечистоплотными политическими деятелями.

Content

Александр Колпакиди, Марат Нигматулин
Европейская герилья: партизанская война против НАТО в Европе

Две части наследия 1968 года: левые между постмодернистским экскапизмом и городскими герильями Сергей Соловьёв

«Забота о себе» против истины

Случай Валлерстайна

Европейские городские герильи – навстречу «третьему миру»

Литература

РАФ и другие: ультралевые в послевоенной ФРГ Илья Полонский

Буйные студенты и городские партизаны

Последователи Мао и Че Гевары

Сторонники полного безвластия

Вьетнам близко, или Партизанская война на берегах Рейна Александр Тарасов

Городские партизаны в ФРГ: мифы и легенды

Как становятся террористами

Чего они добивались

Выжившие жертвы «немецкой осени» Ирмгард Мёллер, перевод и комментарии Александра Тарасова

Попытки разобраться в случившемся

Приговор к пожизненному заключению

Послесловие

Примечания Оливера Тольмайна

Комментарии переводчика

Комментарии научного редактора

От бунтарей, курящих гашиш, к «Движению 2 июня» Ральф Райндерс, Рональд Фрич

Молодежное движение 60-х годов: «Роллинг стоунз», длинные волосы, Вьетнам

Первые уходят: подполье, небольшие удары, аресты

Где взять оружие, споры с RAF, освобождение Баадера, рынки Пенни, пиратский радиопередатчик

Создание оппозиции власти, «гримаса террора», три банка в один день

Ограбления банков, закрытые кассовые кабинки, пути отхода, шоколадные поцелуи для клиентов

Легальные и нелегальные левые, социальный скреп, обмен мнениями, финансирование

Похищение Петера Лоренца

Краткая история «Красных бригад» (1970–1980) товарищ Ленский

Часть первая

Часть вторая

Действующая модель Ада: история «Красных бригад» Павел Крусанов

Красные бригады Михаил Магид

Action directe («Аксьон директ»): замалчиваемый опыт полномасштабной городской герильи. О боевой ультралевой группе «Прямое действие» и ее лидере Жан-Марке Руйяне Павел Ткачёв

Введение

Жан-Марк Руйян: революционер и писатель

«Аксьон директ» и ее место среди европейских боевых групп 60-х—80-х годов

Боевые операции АД, их особенности и идейное значение

Взаимодействие с нелегальными мигрантами

Идеология АД и ее актуальные стороны сегодня

Заключение

Примечания

Городская герилья во Франции Илья Полонский

Пролетарская левая – «спонтанные дети Мао»

От Барселоны до Парижа

Расцвет и разгром «Прямого действия»

Сражающиеся Коммунистические ячейки. Бельгийские революционеры наносили удары в самом логовище НАТО Дмитрий Костенко

Испанские партизаны против Франко

Испанские «маки»: из Франции в Испанию

Коммунисты и партизанское движение

Упадок партизанского движения

Анархисты продолжают партизанить

Баски и каталонцы

Иберийское освободительное движение и казнь Сальвадора Пуч Антика

Радикализация коммунистического движения

ФРАП возглавил бывший министр республики

Группа первого октября

Десятилетия кровавого террора

Вооружённая борьба против португальской диктатуры

Революционные бригады: католики и коммунисты против фашистского режима

История

Последние пираты Атлантики: необычные методы борьбы португальских подпольщиков Владислав Гончаров

Заговор капитана Гальвао

Мы идём из Кюрасао

Погоня

Курс на Бразилию

Эпилог

Источники и литература

Взорвать Британию. Соединенное Королевство уже 48 лет ведет необъявленную войну с бомбистами Алексей Куприянов

Ирландцы против ирландцев

Солдаты, политики и инфраструктура

Ультралевые и ультраправые

Новая угроза

Голодовка волонтёров ИРА и могильщики правды с Флит-стрит Рой Гринслэйд

Примечания

«Разгневанная бригада»: первая герилья в Англии

Антиимпериализм под прикрытием. Введение в историю «группы Блекингегаде» Габриель Кун

Аресты (1989)

Начало: КРК (1963–1978)

М-КРГ (1978–1989)

Тюрьма (1989–1995)

Отголоски

27 лет террора и десятки пожизненных. Краткая история «Революционной организации 17 ноября» Юлиана Лизер

Хлеб и масло

«Клуб 27» для леворадикалов

Я родился 17 ноября

Заговор огненных ячеек: анархическая герилья в современной Греции Юлиана Лизер

Краткая история «Заговора огненных ячеек» – самой активной левой террористической группы Греции