Джон Харрисон

Темные завесы

John Harrison

PASSING THROUGH VEILS

© Артём Лисочкин, перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

* * *

Лесли, Йену и Сидни, которые всегда слушают

Знать тьму внутри себя – лучший способ справиться с тьмой в других.

Карл Юнг

Пролог

Вашингтон, округ Колумбия

Город призраков… Во имя кого-то из них Потомак[1] осиян огнями величественных монументов – усилия их увековечены, достижения их почитаемы. Для остальных это бездонная трясина забвения, безграничная пустота тоски о былом, в которых они навеки увязли – неприкаянные, неупокоенные.

И обозленные до предела.

На Резервуар-роуд, неподалеку от перекрестка с Висконсин-авеню, всего в нескольких кварталах от Джорджтаунского университета, где улицы затеняют соборы вязов, пышных летом и готически строгих зимой, стоит очаровательный кирпичный таунхаус[2] в федеральном стиле. В стенах этого неприметного на вид дома постройки конца девятнадцатого века таятся изящные гостиные с дубовыми панелями на стенах и просторными паркетными полами, тихонько поскрипывающими и о чем-то вздыхающими по ночам. Второй этаж его украшают две большие спальни с собственными ванными комнатами, отделанными винтажной мозаичной плиткой, с тяжеленными ваннами на когтистых лапах – хозяйская, Ребеки и Роберта Райт, и еще одна поменьше, детская, их обожаемого годовалого сынишки Джек-Джека.

В этот тихий осенний вечер на улице ни души. В окнах загорается свет. Подаются коктейли, накрываются столы к ужину, люди смотрят по телевизору Кронкайта и «Час новостей» Макнила и Лерера[3] или переодеваются для диктуемых этикетом политических мероприятий, рядящихся под благотворительные. Где-то трепетное сопрано Эдит Пиаф вкрадчиво выводит меланхолическую мелодию «Осенних листьев», что разносится по ветру, словно далекий сон. В темно-синем седане, припаркованном чуть дальше по улице, огонек зажигалки на миг выхватывает из темноты пристальный взгляд мужчины, который смотрит вверх на тень, мелькающую за занавесками окна спальни.

Сидя за туалетным столиком с мраморной столешницей, Ребека Райт ерошит пальцами свои густые, но короткие волосы цвета воронова крыла, чтобы они выглядели и небрежно-растрепанно, и стильно. На дверце шкафа висит в ожидании черное платье от «Живанши», но сейчас на ней нет ничего, кроме тоненькой комбинации, которая облегает ее стройную фигурку словно вторая кожа. На чуть смугловатом лице ярко выделяются миндалевидные глаза цвета черного дерева, смотрящие на нее из зеркала с целой гаммой эмоций. Деланая апатия в них соперничает с тоской, смирением и стыдом. Причина едва скрыта прямо за ними.

Страх.

На туалетном столике стоит изящная деревянная шкатулка ручной работы – свадебный подарок от свекрови Ребеки, семейная реликвия, передаваемая из поколения в поколение женами Райтов, каждая из которых оставила в ней какую-нибудь особо редкостную и памятную для себя вещицу. Прядь детских волос, переписанное от руки любимое стихотворение, драгоценная безделушка, скромный и непритязательный обрывок свадебной фаты – памятное значение каждого из хранящихся в ней предметов давно позабыто, но все это, как уверена Ребека, каким-то мистическим образом по-прежнему способно утешить и приветить каждую новую представительницу клана. Ребека тянется к шкатулке за вещицей, которую сама добавила туда. Это «Вальтер ППК» тридцать второго калибра. Изящный, женственный, смертоносный. Пальцы ее крепко смыкаются на рукоятке, когда она вынимает магазин, чтобы проверить, заряжен ли пистолет. Позади нее в зеркале возникает силуэт мужчины, который приближается к ней, и она может сказать, что он что-то прячет за спиной. Ребека быстро убирает пистолет обратно в шкатулку и закрывает ее, пока он ничего не заметил.

– С годовщиной, дорогая, – говорит Роберт, надевая ей на шею нитку таитянского черного жемчуга. Она знает, что эти жемчуга наверняка стоили целое состояние, но не смотрит на них. Ее взгляд по-прежнему прикован к полным нежности глазам мужа в зеркале, и страх и печаль, овладевшие ею всего мгновение назад, растворяются в туманной пустоте страсти.

– Я хочу тебя… – шепчет она, притягивая его руки к своим бедрам. Ее комбинация легко скользит вверх, когда он наклоняется, чтобы прижаться губами к ее затылку. Повернувшись, Ребека возится с пуговицами его костюмных брюк, и, пока она пытается стащить их с него, он поднимает ее лицо к своему. Их языки дразнят друг друга, взаимное возбуждение все нарастает. И вот они уже больше не в силах сдерживаться. Он подхватывает ее на руки и несет на кровать. Его губы легко скользят по ее горлу, животу, бедрам… Ухватившись за столбики кровати, она хватает ртом воздух.

А внизу доносящийся из стереосистемы голос Пиаф все продолжает доискиваться до сути классической баллады Джонни Мерсера.

А потом, пока Роберт по новой быстро принимает душ, Ребека ждет в гостиной возле проигрывателя – призрачное видение в своем простом, но элегантном платье от «Живанши», – слушая, как потрескивание дров в камине подчеркивает меланхолию Пиаф, перекликающуюся с далекой сиреной за окнами. Держит перед собой конверт от пластинки – смотрит на него, но ничего не видит. В глазах у нее проглядывает что-то шалое, порожденное борьбой между эндорфинами и адреналином у нее в крови.

«Это должно произойти сегодня, – говорит себе Ребека, нервно разглаживая отставший уголок обложки конверта, под которой она прячет правду. – Сегодня это должно закончиться».

Ребека укрепляет себя быстрым глотком скотча, ожидающего ее на проигрывателе, но тут ее отвлекает детский смех, донесшийся из фойе перед входной дверью. Джек-Джек, только что из ванны, высвобождается из объятий няни и нетвердой походкой ковыляет к матери, которая берет его на руки и прижимает к себе, вдыхая его теплый карамельный аромат, словно в самый первый раз.

– Будь умницей, слушайся нянечку, Джек-Джек, – говорит Роберт, не спеша спускаясь у них за спинами по лестнице.

«Боже, он просто великолепен», – думает Ребека, когда Роберт набрасывает шаль ей на плечи, сожалея, что нельзя опять затащить его наверх и еще разок соблазнить. Но «в Америке снова утро»[4], и после пораженческого уныния предыдущего десятилетия все жаждут хоть немного изящества, хоть немного гламура, хоть немного веселья. Не показаться нельзя – сочтут надменной брюзгой. А кроме того, это может оказаться ее лучшим шансом покончить со всем этим кошмаром. Если у нее не сдадут нервы.

И если она готова пострадать от последствий.

Старинные каминные часы вестминстерскими курантами отбивают восемь, и Ребека передает Джека отцу, который крепко стискивает ребенка, вызвав у того громкий смех, прежде чем тот на вытянутых вверх отцовских руках «летит» обратно к няне.

– Будем не поздно, – говорит Роберт их собственной Мэри Поппинс.

Ребека наклоняется, чтобы в последний раз поцеловать Джек-Джека, и чуть не плачет, когда няня машет его крошечной ручкой – «пока-пока!».

На улице по-прежнему пусто и тихо. Ребека повисает на руке у Роберта, когда они идут по тротуару к своему серебристому купе «Мерседес 380SL» с откидным верхом. Он уже открывает для нее пассажирскую дверцу, но вдруг останавливается, заметив припаркованный чуть дальше по улице темный седан. Что-то в нем озадачивает его – как будто он узнаёт машину, но находит странным увидеть ее здесь, в это время, в этом районе. Однако его замешательство мимолетно, и он лишь отмахивается от него.

В машине Ребека достает из сумочки сигарету, и лицо у нее вдруг застывает. Она лихорадочно перебирает бумажные салфетки, вынимает губную помаду, пудреницу, но его там нет – «Вальтера ППК». Его нет в сумочке! «Вот черт!»

– Роберт, – окликает она мужа, когда тот обходит машину, – мне надо вернуться в дом. Я кое-что забыла.

Ребека продолжает тщетно рыться в сумочке, но знает, что пистолета там нет. Он остался наверху. Она хватается за внутреннюю ручку дверцы.

– Я быстрень…

Машина вдруг дергается, резко перевалившись с боку на бок. Ребека вскидывает голову в тот самый момент, когда лицо Роберта врезается в стекло водительской дверцы. Он встречается с ней взглядом, но не видит ее, потому что уже без сознания и начинает сползать на тротуар.

– Роберт! – кричит Ребека, вываливаясь из машины. Ее шаль цепляется за защелку дверцы и отдергивает ее назад, но она яростно тянет, разрывая тонкую ткань в клочья. И уже мчится вокруг «Мерседеса» к своему мужу, как вдруг что-то останавливает ее. Детский плач. Маленький Джек как-то ухитрился забраться на стол в гостиной таунхауса и теперь тянется к ней, подползая к открытому окну. И в эту долю секунды колебаний судьба Ребеки решена.

За спиной у нее мелькает темная тень, и крепкая мужская рука вздергивает ей подбородок, обнажая горло. Перед глазами проскакивает сверкающее стальное лезвие стилета.

Няня подбегает к Джеку сзади, чтобы не дать ему выпасть из окна. Задевает боком проигрыватель, но все-таки успевает вовремя перехватить малыша. Темно-синий седан исчезает за углом на Висконсин-авеню. На улице воцаряется неестественная тишина. Ни ветерка, ни жужжания насекомых. Не слышно даже отголосков городского шума с другого берега Потомака, сменившихся беззвучным оцепенением. Все, что осталось, – это сводящее с ума спотыкание «Осенних листьев» на заевшей пластинке, выплывающее из окон и аккомпанирующее задыхающемуся бульканью Ребеки, когда она прислоняется к «Мерседесу», вцепившись окровавленными руками в перерезанное горло. Жемчугов у нее на шее уже нет. Она поднимает взгляд на своего сына наверху – губы у нее шевелятся, но не издают ни звука. А затем медленно оседает в болото из собственной крови.

Каминные часы в таунхаусе отбивают четверть часа, а у окна отчаянно заходится в плаче единственный очевидец этого преступления, неспособный понять то, что только что видел. Няня закрывает ему глаза рукой и оттаскивает назад. Его крики затихают в глубине таунхауса, оставляя лишь надрывный голос Пиаф, вновь и вновь жутковато оплакивающей опавшие листья и свою потерянную любовь, пока иголка проигрывателя раз за разом перескакивает на одну и ту же канавку пластинки.

Глава 1

– Неужели в этом богом забытом месте нет ни одной двери, которую можно нормально закрыть? – Слоун Филдс все толкала непокорную кедровую дверь кладовки, пока наконец не услышала, как та защелкнулась. Но не успела она отпустить ее, как дверь опять выскочила обратно.

– Этот дом построили в тысяча восемьсот девяносто шестом году, мама, – послышался голос из коридора.

«Когда люди, судя по всему, были намного меньше ростом», – добавила про себя Слоун. Вытянув руку, она практически могла дотянуться до низкого потолка.

– А он не вызывает у тебя клаустрофобию?

– По-моему, тут очень уютно, – ответила ее дочь Кэтрин, выходя из хозяйской спальни с пустым картонным коробом для перевозки вещей в руках.

– Не знаю, почему нельзя было выбрать более приличный район… – пробормотала Слоун, спускаясь вслед за дочерью по узкой лестнице.

Когда они вдвоем проходили через фойе перед входной дверью в гостиную по пути в кухню, Кэтрин едва подавила тягостный вздох.

– Что может быть приличней Джорджтауна, мам?

Звук их шагов резким эхом отдавался в не застеленных коврами комнатах, которые, как и любые помещения, лишенные мебели, казались меньше, чем в действительности. Свет, льющийся из окон, был пыльным, бледным и весь в мелькающих пятнах от раскачивающихся вязов снаружи. На полу, заляпанном краской, тут и там валялись всякие столярные инструменты. Обстановка напоминала первые кадры какого-нибудь телешоу про самодеятельный ремонт, в котором полную развалюху постепенно превращают в конфетку. Слоун вся подобралась, словно опасаясь запачкаться в этом убогом пространстве с его белеными стенами и грязной деревянной отделкой. «Ну конечно, – подумала про себя Кэтрин, – мама не осмелилась бы появиться на улицах Вашингтона в чем-то помимо самого лучшего». Слоун Филдс – не из тех, кто способен появиться на люди в джинсах. Только в чем-нибудь из «Неймана-Маркуса»[5] с головы до ног, как будто собиралась устроить прием в саду посольства, а не посетить древний полузаброшенный дом, который ее дочь собиралась довести до ума. Даже в конюшнях семейного поместья в Вирджинии мать Кэтрин всегда появлялась одетой с иголочки. «Никогда не знаешь, на кого вдруг наткнешься» – таков был ее девиз.

– Не хочешь пивка? – предложила Кэтрин, открывая холодильник – громко жужжащую старую развалину, которую скоро придется заменить.

– Ограничусь простой водичкой, – отозвалась ее мать, неодобрительно нахмурившись и потянувшись к шкафчику за единственным стаканом, который припасла там Кэтрин. Дверца шкафчика продолжала упорно распахиваться, но Слоун знала, что дочь с веселой улыбкой наблюдает за ней, поэтому оставила попытки захлопнуть ее. Воцарилось неловкое молчание, пока обе маленькими глотками утоляли жажду, избегая смотреть друг другу в глаза.

– Ты ведь не думаешь, что у меня получится? – наконец выпалила Кэтрин после очередного многозначительного вздоха матери.

– Я волнуюсь за тебя, вот и всё.

– Ты не волнуешься, мам. Ты боишься.

– Боюсь?

– Потерять контроль.

Глаза Слоун потухли, как это всегда бывало, когда ей бросали вызов. Это было верным предвестником расчетливой размолвки, иногда длившейся час или два, а иногда даже день или больше – в зависимости от степени мнимой обиды, пока провинившаяся сторона наконец не приносила униженные извинения, зачастую даже толком не понимая, за что. Кэтрин не раз видела, как ее отчим подобным образом преклонял колена. Конечно, у него имелось на то полным-полно причин, но абсолютно никто, будь то некто высокопоставленный и могущественный или же мелкий и незначительный, не ведал пощады. Демонстративная холодность Слоун Филдс не знала дискриминации по любым признакам. Кэтрин, однако, отказывалась трепетать перед ней. С раннего детства она никогда не отводила взгляда от акульих глаз своей матери и умела надольше прикусывать язык, что бесило Слоун еще пуще.

– А разве это не ты должна бояться потерять контроль? – спросила она свою дочь, явно задетая за живое. На сей раз Кэтрин первой отвела взгляд. Мать все-таки нащупала ее мягкое подбрюшье и сильно ткнула в него. Остаток пива быстро и кисло опрокинулся в горло.

– Там кто-то у двери, – сказала Кэтрин, раздавливая банку в кулаке и выбегая в фойе.

– Я не слышала, чтобы кто-нибудь стучал, – отозвалась Слоун, выходя вслед за ней из кухни, но Кэтрин проигнорировала ее и резко распахнула входную дверь, едва не напугав какого-то привлекательного мужчину в сшитом на заказ сером костюме, который уже тянулся к дверному молотку.

– Я… Я нашел оригинальные чертежи, – произнес тот, вытаскивая из-под мышки несколько длинных коричневых тубусов.

– Да, Алекс говорила мне, что вы попробуете… Входите же, входите!

– Это вы Кэтрин? – спросил мужчина, входя в фойе и попадая под лазерный луч пристального взгляда Слоун. – Наверное, мне лучше было бы сначала позвонить.

– Нет-нет! У меня было предчувствие, что вы заглянете, – сказала Кэтрин. – Это Джек Райт, мама. Его отец некогда владел этим таунхаусом.

Охваченная волнением, она без спросу выхватила у него из рук тубусы и поспешила в гостиную, оставив Джека и Слоун с неловкими улыбками смотреть друг на друга.

– Смотрите, – крикнула Кэтрин. – За этой стеной есть камин!

Войдя в гостиную, Слоун обнаружила, что ее дочь уже просматривает кипу чертежей, расстелив их на обрезках фанеры, уложенных на строительные козлы. Изображения слегка выцвели, ватман пожелтел, но линии по-прежнему были четкими, а размеры точными, давая полное представление об изначальной концепции дома.

– Мой отец тут все полностью переделал, – сказал Джек, останавливаясь в дверном проеме. – Сдал первый этаж в аренду, а сам переехал наверх. Вскоре после смерти моей матери.

Развивать эту тему ему явно не хотелось, и взгляд его был по-прежнему прикован к окнам, выходящим на улицу.

– А где была ваша комната? – жизнерадостно поинтересовалась Кэтрин, продолжая просматривать архитектурные планы, но Джек ничего не ответил. Не расслышал или же просто проигнорировал вопрос? Слоун повернулась к нему с выжидательным выражением на лице.

– Я вырос не здесь, – тихо произнес он, оставив все остальное невысказанным.

Ощутив, что задела его за живое, Кэтрин поставила свои близорукие восторги на паузу и подошла к нему.

– Спасибо за хлопоты, – сказала она. – Моему подрядчику эти планы наверняка пригодятся.

– На здоровье. Когда-то это был просто замечательный дом. По крайней мере, как мне говорили. – Джек оглядел комнату с выражением на лице, которое Кэтрин так и не смогла до конца расшифровать. Что это было – ностальгическая грустинка или же некое горестное подозрение?

– Надеюсь, вы еще вернетесь и увидите, что я восстановила справедливость.

Впервые за все время Джек улыбнулся, но оставил это замечание без ответа. Потом вежливо кивнул Слоун.

– Не провожайте, я сам найду выход.

Кэтрин подождала, пока он не скроется за дверью, а затем обернулась и увидела, что ее мать смотрит ему вслед, приподняв брови.

– Симпатичный малый, как думаешь? – спросила Слоун.

– И очень, очень богатый, – ответила Кэтрин, зная, что это произведет на ее мать куда большее впечатление.

* * *

Небо было хмурым и грозило разразиться дождем, когда Кэтрин вместе со Слоун переходила улицу к ее «Ягуару XL».

– А это не тут произошло убийство? Я вроде припоминаю…

– Не в доме, – ответила Кэтрин. – На улице. Вообще-то убили мать Джека Райта. И ограбили. Прямо там, где ты сейчас стоишь.

Ее мать едва не подскочила, как будто под туфлями у нее все еще расстилалась лужа крови. Кэтрин захотелось рассмеяться. Она ничего не могла с собой поделать.

– Это было больше тридцати пяти лет назад, мам, – сказала она, едва сдерживая улыбку.

Слоун с легкой дрожью оглянулась на таунхаус.

– Он словно смотрит прямо на нас, – пробормотала она.

– Просто скажи своим друзьям, что это практически в Вирджинии.

– «Практически» тут и рядом не лежало, милочка.

Слоун скользнула в свой «Ягуар», захлопнула дверцу и опустила стекло.

– Аккуратней с выпивкой, – добавила она. – И не забудь принимать свои лекарства.

Слоун подставила щеку, которую дочь послушно, хоть и чисто символически поцеловала. Мать уже отъезжала от тротуара, когда на лицо Кэтрин тяжело упали первые капли дождя. Она закрыла глаза и подняла лицо к верхушкам деревьев, которые теперь вовсю раскачивались под усиливающимся ветром. Дождь был приятным, очищающим. Она с нетерпением ждала свежего влажного запаха, который последует, когда он прекратится, думая о том, как распахнет все окна в таунхаусе, позволив этому аромату перебить вонь краски и опилок.

И тут вдруг ощутила на себе чей-то пристальный взгляд.

Кэтрин открыла глаза и огляделась. На улице никого не было. Но все же она мельком углядела женский силуэт, укрывшийся за занавесками в окне спальни соседнего таунхауса. Ей пришлось сморгнуть крупные капли дождя, стекающие со лба, но когда она вновь перевела туда взгляд, там уже никого не было. И вот тогда-то небеса окончательно разверзлись.

Вернувшись в гостиную, Кэтрин взяла один из чертежей, которые принес Джек Райт, и вышла на середину комнаты. Глядя в них, начала так и эдак поворачиваться на месте, пытаясь сравнить ее размеры с теми, что предусматривались первоначальным планом. Стены и перегородки исчезали у нее в голове, а затем собирались заново в иной конфигурации, показывая, какой была эта комната до того, как Роберт Райт, по словам его сына, переделал ее, чтобы превратить в небольшую квартирку для сдачи внаем. Комната вдруг стала больше. В ней начала появляться очаровательная мебель, со вкусом расставленная. Унылые серые и бежевые стены и потолок обрели приглушенные цвета, оттеняя оживленные восточные мотивы на полу. И чем больше Кэтрин поддавалась влиянию этого призрачного места своей мечты, тем быстрее поворачивалась с чертежом в руках, полностью отдавшись на волю своему воображению.

«Он ждал меня. Этот дом. Ждал, когда я верну его к жизни».

Ее улыбка превратилась в смех, радостный и безудержный, но тут она вдруг резко остановилась. Нахлынувшее смущение рассеяло ее мечтательность, как будто некая остаточная сущность Слоун Филдс все еще витала в воздухе, чтобы наказать ее за то, что ощутила себя такой свободной. И вновь у Кэтрин возникло жутковатое ощущение, будто кто-то может наблюдать за ней.

Она никак не могла знать, что только что представила себе обстановку, все в которой выглядело практически точно так же, как и в ту ночь, когда от ножа убийцы погибла Ребека Райт.

Глава 2

Набеяки удон[6] из кафе «Гармония» на Эм-стрит оказался совсем неплох. Принесли его еще горячим, исходящим паром, и хотя Кэтрин пришлось прихлебывать лапшу из пластикового контейнера вместо традиционного глиняного горшочка, который ей подали бы в ресторане, та оказалась плотной, а не разваренной в кашу, а овощи упоительно похрустывали на зубах. Это определенно стоило дополнительных пяти долларов, которые она дала на чай парнишке, доставившему заказ. Кэтрин сидела на кухне за купленным на блошином рынке карточным столиком, разложив перед собой один из архитектурных планов, которые принес Джек Райт, и размышляла о том, насколько все удачно для нее складывается. Всего несколько месяцев назад она была страдающей галлюцинациями развалиной, заточенной в психиатрическом отделении больницы университета имени Джорджа Вашингтона. Никаких изысков вроде набеяки удон в тамошнем меню не имелось, хотя комната была удобной, пусть и нарочито безликой – вроде той, что можно найти в любом отеле «Хэмптон-инн»[7]. Несколько сеансов электросудорожной терапии, регулярный прием рисперидона, лоразепама и галоперидола, а также раздражающе навязчивые беседы с доктором Тэми Фрэнкл наконец поставили Кэтрин на ее подкашивающиеся ноги.

И вот где она теперь. Впервые ночует в своем новом доме, в своем собственном Зачарованном Замке. Полнейшая тишина уютно окутывала и гипнотизировала ее, будучи почти что звуком и сама по себе. Кэтрин сосредоточилась на том, что едва заметно ее нарушало. На каждом скрипе в стенах, каждой капле, упавшей из крана в раковину в соседней комнате, на каждом тихом подвывании со стороны оконных рам, когда на дом наваливался ветер. Все эти легкие шумы ничуть не раздражали – наоборот, успокаивали. А потом послышались звуки, которые Кэтрин вообще не смогла распознать. Звуки, которые могли быть… да чем угодно! Чем больше она вслушивалась, тем ясней и отчетливей они становились. Особенно повторяющееся пощелкивание, доносящееся из фойе. Вроде азбуки Морзе. Клик-клик-клик. Пауза. Клик, клик. Пауза. Клик-клик-клик.

«Этот дом – живое существо, – подумала она. – Старое и себе на уме, но все еще крепкое, все еще бодрое». Вполне стоящее всего того пота и слез, которые она готова в него вложить. Все, чего навидался и наслышался этот дом за сто с лишним лет своей жизни, – все эти смех, гнев, интриги и страсти, – наверняка насквозь пропитало его стены, забальзамировано многочисленными слоями краски и лака, запечатлено в шрамах на полу, законсервировано в запахах его деревянных панелей и дверных косяков. Этот дом – воплощение самой истории для тех, кто готов толковать его знаки.

Клик-клик-клик. Пауза. Клик-клик.

Точно так же, как шариковая ручка в руке у доктора Фрэнкл, когда та бессознательно нажимала на кнопку, обдумывая, как бы исподволь выманить Кэтрин из ее скорлупы.

– Вы на пороге увлекательного пути, Кейт, – сказала Фрэнкл на одной из их недавних встреч, глядя на Кэтрин своими измученными слезящимися глазами.

Клик-клик-клик.

«Неужели ей непонятно, насколько это раздражает?»

– Пути поисков собственного «я» и самопознания.

Ее по-матерински мягкая манера говорить могла успокаивать или выводить из себя – в зависимости от настроения слушателя. Кэтрин всегда была в этом плане непредсказуемой. Отсюда и осмотрительность доктора Фрэнкл.

– Я уже просила не называть меня так, – уныло отозвалась Кэтрин. – Я знаю, это трудно, тем более что она постоянно это делает.

– Она? – переспросила Фрэнкл, хотя прекрасно знала, кого Кэтрин имеет в виду.

– Злая Ведьма Запада[8]. Просто не называйте меня так, хорошо? Я никогда не стану воплощением Кэтрин Хепбёрн[9], как бы сильно этого ни хотелось моей матери.

– И поэтому вы изменили написание своего имени[10], – заключила Фрэнкл.

«Мы обе знаем, почему я на самом деле сменила имя, – подумала Кэтрин, – но давайте не будем во все это углубляться. Пожалуйста. Только не сегодня».

– Я хочу быть самым обычным человеком, понятно? Ничем не выделяющимся, простым и незатейливым. – Она замедлила дыхание, как учила ее Фрэнкл. – За исключением тех случаев, когда я пытаюсь им не быть. И мы знаем, что тогда происходит. – Многозначительно обвела взглядом кабинет, иллюстрируя свои слова.

– Насколько я понимаю, сегодняшнее утро оказалось несколько напряженным.

– Она все никак не могла убраться оттуда.

– И какие же чувства это у вас вызвало? Что вы при этом ощутили?

Кэтрин вновь выдержала пристальный взгляд Фрэнкл. До чего же смешной и предсказуемый вопрос… «А сама-то как думаешь, тупая ты корова? Ах, простите… Я хотела сказать “мой мудрый психотерапевт”».

– Что и всегда, – кротко ответила Кэтрин. – Чувство собственной неполноценности.

– И все же: новый дом, новая работа… Вряд ли это то, что я назвала бы чем-то неполноценным. Наверное, иногда стоит хорошенько посмотреться в зеркало.

При этих ободряющих словах Кэтрин позволила себе немного воспрянуть духом, пока Фрэнкл не потянулась за рецептурными бланками и не принялась что-то карябать на одном из них.

– Что это? – спросила Кэтрин.

– Пролаксис. Я хочу, чтобы вы попробовали его попринимать. Начнем с десяти миллиграммов. Но можно будет увеличить дозу, если вы почувствуете, что вам это нужно.

– А зачем мне это вообще нужно?

Кэтрин знала, что это за препарат. Однокурсники на юридическом факультете обычно передавали друг другу эти таблетки перед экзаменами. Как средство, помогающее справиться с мандражом.

– Помните про наш уговор? – Взгляд Фрэнкл был непреклонен.

– Конечно, – неохотно признала Кэтрин.

– Мы же больше не хотим подобных… эпизодов, так ведь?

– Боже упаси.

– Вы ведь скажете мне, если такое вдруг случится?

Клик-клик-клик.

– И вы тут же вернете меня обратно… сюда? – прошептала Кэтрин.

Фрэнкл отложила ручку и подалась вперед, чтобы взять Кэтрин за руки.

– Никто не хочет вернуть вас сюда. Ни я. Ни ваша мать. Никто. Но все зависит от вас. Вам нужно самой взять все под контроль. Теперь вы сами отвечаете за свою судьбу.

До истинной причины ее психического срыва они так и не добрались – а может, никогда и не доберутся. Что Кэтрин вполне устраивало. Было куда легче согласиться с утверждением доктора Фрэнкл о том, что, вопреки тому, что пишут в художественной литературе и обсуждают на телевизионных ток-шоу, маниакальный эпизод, который она пережила, был скорее капитуляцией перед токсичной химией мозга, чем следствием какого-то подавленного эмоционального триггера. Медленная эрозия ее связи с реальностью очень напоминала неизбежное отшелушивание обожженной солнцем кожи – когда отваливается одна атрофировавшаяся чешуйка за другой, лишая тебя защитной оболочки и оставив под конец лишь воспаленный и зудящий подкожный слой из несвязных мыслей, ужасающих образов и вызванного ими смятения. Логическая связность полностью исчезла со сцены, и ничего не оставалось, кроме как обратиться к вышестоящим инстанциям. В итоге лекарства, электрошок, доктор Фрэнкл и шестимесячный «отпуск по медицинским показаниям» в университетской психиатрической клинике.

Но теперь она здесь, в своем новом доме, «на пути к самопознанию», готовая приступить к реставрации – не только этого старого таунхауса, но и своего собственного разума. Кэтрин откинулась назад и закрыла глаза, позволив чувству удовлетворения захлестнуть ее. «Фрэнкл была права, черт возьми… С неполноценностью покончено навсегда».

Клик-клик-клик.

Слишком уж размеренно… Слишком предсказуемо. Это не трубы, остывающие в стенах. Не проседающие старые половицы. Что-то движется. Внутри этого дома.

Клик-клик-клик. Пауза. Клик-клик.

Выйдя из кухни, Кэтрин внимательно прислушалась. Этот звук доносился не из фойе, а вроде как из гостиной. Подойдя к двери, она остановилась. Сердце глухо забилось в груди. Мог ли кто-то проникнуть внутрь? Кэтрин опасливо шагнула в комнату. Пространство внутри было темным и размытым. Но никого там не оказалось.

Клик-клик-клик.

Окно! Маленькая птичка, воробей, бездумно долбила стекло. Пытаясь привлечь ее внимание, Кэтрин медленно, стараясь не спугнуть кроху, подошла к окну, зачарованная этим странным, абсолютно ненормальным поведением. Воробей наконец увидел ее, и их взгляды встретились. Но не испугался. Просто сидел на прежнем месте, глядя на нее. Затем еще немного постучал. Точно таким же манером. А когда Кэтрин не пошевелилась и никак не отреагировала, еще раз поклевал в стекло. Как будто подавая ей некий сигнал.

И тут вдруг крошечная птичка резко напряглась, перышки у нее встали дыбом, словно шерсть у загнанной в угол кошки. Воробей вроде как смотрел мимо Кэтрин куда-то в глубь комнаты, глядя на то, что ему явно не понравилось, и через секунду взмыл с подоконника. Кэтрин отпрянула назад, когда он, побарабанив крылышками по стеклу, упорхнул в ночь. Она обернулась посмотреть, что же так напугало это крошечное существо. Одна из раздвижных дверей между гостиной и фойе сама собой выползала из своего проема в торце стены – медленно, почти незаметно, но определенно скользила вбок, словно кто-то толкал ее изнутри.

– Эй? Есть тут кто-нибудь? – крикнула Кэтрин, не в силах придумать, что бы еще сказать, но ответа не последовало. Подойдя к двери, она попыталась задвинуть ее по направляющим обратно в стену. Дверь не поддавалась. При этом продолжала упорно вылезать наружу. Кэтрин наваливалась на нее все сильней и сильней, но проклятая штуковина не сдавалась. Словно боролась с ней и побеждала, пока вдруг не вырвалась у нее из пальцев и с грохотом не заехала обратно в свой узкий вертикальный проем. Неужели она настолько сильно толкнула ее?

– Блин, – пробормотала Кэтрин, облизывая сдавленные кончики пальцев, после чего довольно долго разглядывала стену, в которой теперь спряталась дверь. Затем вышла в фойе, чтобы глянуть на нее с другой стороны, не обнаружив абсолютно ничего примечательного. «Просто еще одна дверь, которая не хочет оставаться закрытой, верно?»

Дыхание у Кэтрин наконец умерилось до нормального ритма, и она почувствовала, как волна спокойствия вновь прокатывается по позвоночнику. Но вместе с ней навалилась и усталость, от которой чуть не подкосились ноги. День выдался утомительный. Опьяняющее возбуждение от ее нового приключения, соперничающее со стрессом от надменного пренебрежения матери и интеллектуальных воспарений доктора Фрэнкл, отобрало все силы. Выключив свет, она направилась к лестнице.

Сбрасывая на ходу одежду, Кэтрин прошла через спальню в ванную и принялась плескать холодной водой себе на лицо и затылок. Прежде чем выключить свет, ей хотелось закончить главу книги, которую она читала, не заснув на середине абзаца. Подхватила было флакон с пролаксисом, прописанным доктором Фрэнкл, но остановилась, прежде чем открыть его. Завтра – ее первый день на новой работе. Потребуются ясная голова, острота ума и способность сосредоточиться. Нужно включиться. Кэтрин терпеть не могла то липкое чувство, которое испытывала по утрам от подобных препаратов. Кроме того, сейчас она прекрасно обходится без них. Хозяйка своей собственной судьбы. Всё под контролем. Восьмичасовое воздержание от лекарств явно не повредит. Флакон вернулся на свое место.

Кэтрин уже чистила зубы, когда ей показалось, будто она услышала смех. И музыку. Сначала не была в этом уверена, но когда отложила электрическую зубную щетку и с полным ртом зубной пасты затаила дыхание, то убедилась в этом наверняка. Вечеринка… Люди смеются, и кто-то поет. Голос был вроде знакомый.

Выплюнув пасту, Кэтрин прополоскала рот и вернулась в спальню. Пузырек с таблетками задрожал на краю раковины, после чего упал на пол и закатился за унитаз. Почти как если бы его кто-то толкнул.

Источник шума было трудно определить. Из ванной казалось, что он доносится откуда-то снизу. Но когда Кэтрин подошла к двери, чтобы прислушаться, ей вдруг почудилось, будто звучит он где-то у нее за спиной. Может, в соседнем доме… В конце концов, эти старые таунхаусы вплотную примыкают друг к другу общими стенами. Когда она вернулась в комнату, музыка действительно стала громче, и чем ближе Кэтрин подходила к стене, тем отчетливей ее слышала. Она приложила ухо к штукатурке. Да. Это там. В соседнем доме. Мелодию она узнала не сразу, но потом до нее дошло. «Осенние листья».

– Эй… Эй! – крикнула Кэтрин, постучав в стену. – Нельзя ли потише? Алло? Пожалуйста… уже довольно поздно.

Она стукнула в стену чуть сильнее.

И музыка внезапно оборвалась.

– Спасибо, – сказала Кэтрин самой себе, опускаясь на ветхую кровать с продавленным матрасом. Взяла в руки экземпляр «Королевского дуба», который недавно решила перечитать, намереваясь возобновить свою давнюю любовную интрижку с Энн Риверс Сиддонс[11]. Может, и не лучший выбор, учитывая психологически пестрые, зачастую небрежно очерченные персонажи Сиддонс, но Кэтрин всегда находила в ее рассказах нечто очистительное.

И тут музыка заиграла снова. Словно дерзкий шлепок по лицу.

– Эй! – закричала Кэтрин, опять колотя по стене. – Эй! Сделайте музыку потише! Пожалуйста!

Пение продолжало упорно просачиваться из-за стены. «Почему мне знаком этот голос?»

– Пожалуйста, мне завтра рано вставать! – Теперь стуча сильнее: – Завтра у меня первый рабочий день! Проявите понимание! Пожалуйста!

И в один миг музыка опять умолкла. Кэтрин лежала, ожидая, что ее включат по новой. Как тогда поступить? Промаршировать к соседской двери и начать орать? Вызвать полицию? Но музыка больше так и не заиграла, а Кэтрин настолько устала, что слова в книге расплывались по странице. Поэтому она отложила ее в сторону, выключила свет и смотрела в потолок, пока веки не начали опускаться сами собой.

Музыка не возвращалась.

В отличие от странного пощелкивания.

Глава 3

Кэтрин резко вскинулась в кровати. Одуревшая со сна. Не совсем понимая, где находится. Почти как если бы очнулась от кошмарного сна. Вот почему она терпеть не могла принимать эти чертовы антипсихотические препараты. Да, уснуть они помогали, этого не отнимешь, но стоило прекратить принимать их, как сны становились куда более живыми и яркими, более сюрреалистическими. Словно все эмоции и тревоги, притушенные лекарствами, наконец вырывались на свободу, и хаос ее теперь уже ничем не сдерживаемых синапсов приводил к приливу безумных и угнетающих видений.

Кэтрин бросила взгляд на стену, за которой вечером слышала музыку. А слышала ли? Может, это ей просто приснилось?

Клик-клик-клик. Пауза. Клик-клик. Пауза. Клик-клик-клик.

Это не сон… Это где-то внизу!

Кэтрин выбралась из постели и приостановилась на верху лестницы, прислушиваясь. Опять все то же легкое пощелкивание. Доносящееся из гостиной. На полпути вниз она вплотную прижалась к стене, чтобы получше присмотреться. И когда это сдвижные двери успели закрыться?

Клик-клик-клик.

Опять птица? Может, тот воробей как-то ухитрился пробраться внутрь? И теперь угодил в ловушку за этими чертовыми дверями? И кто их закрыл? Она сама?

Кэтрин прошлепала босиком через фойе в гостиную, набирая полную грудь воздуха. Она решила ворваться в комнату и быстро закрыть за собой двери, прежде чем птица успеет ускользнуть. А потом метнуться к окну, распахнуть его и быстро юркнуть обратно, задвинув за собой двери. При удаче малютка все-таки найдет выход на свободу – остается надеяться, что не сбросив со страху лишний вес, удирая отсюда.

Однако, как и прошлым вечером, сдвижная дверь сразу же словно сама собой отъехала в сторону, стоило ей только прикоснуться к ней, и в фойе хлынул солнечный свет. Посреди комнаты стоял какой-то мужчина, который пристраивал друг к другу уложенные на козлы две детали лепного потолочного плинтуса, которому предстояло украсить гостиную. Услышав, как грохнула задвинутая в проем сдвижная дверь, он сразу отложил в сторону маленький молоточек, который держал в руке.

– Семь часов. Вы ведь сказали в семь, верно? – немного огорченно произнес он.

– Да, именно так. Простите, Рассел. Не хотела вас напугать. Не слышала, как вы вошли.

– Думал, вы уже ушли на работу…

– Я проспала. Теперь наверняка опоздаю. Спокойно занимайтесь своим делом. Просто заприте дверь, когда будете уходить.

– Договорились.

– Кстати, вчера заходил предыдущий владелец, принес чертежи, про которые я говорила. Они на кухне.

– Отлично. Я посмотрю.

Кэтрин бросилась обратно наверх, в ванную, надеясь, что быстрый холодный душ, за которым последует тройной эспрессо из кондитерской «Пупон», смоет ночную паутину. Если поспешить, то все еще можно добраться до офиса на Дюпон-Серкл к половине девятого. Но несколько минут спустя, когда она поспешно выходила из таунхауса, то ощутила некое покалывание в затылке, похожее на поцелуй легкого ветерка, едва касающегося волосков на коже. Что-то неестественное в этом заставило ее обернуться и посмотреть, нет ли за спиной кого-нибудь, кто незаметно подкрался к ней и теперь буквально дышит ей в затылок. Естественно, там никого не оказалось, но все же ей почудилось, будто она краем глаза уловила все тот же силуэт, пристально смотрящий на нее из окна верхнего этажа соседнего таунхауса. Таунхауса, музыка из которого не давала ей уснуть. Однако стоило поднять туда взгляд, как силуэт быстро отодвинулся, и занавеска упала на место.

– Ладно, пошло оно все в жопу, – пробормотала Кэтрин себе под нос. Набрав полную грудь воздуха, она собралась с духом, подошла к входной двери соседнего дома и решительно постучала. – Эй? Эй? Есть тут кто-нибудь?

Поначалу ничего не происходило. На улице было тихо. Никакого шевеления. А соседний таунхаус просто стоял там, нависая над ней, нагло и вызывающе.

Но тут тяжелый щелчок отодвигаемого засова заставил Кэтрин отпрянуть. Мгновение спустя дверь распахнулась. Из-за нее выступила сурового вида женщина средних лет в фартуке, которая закрыла за собой дверь и встала перед ней, загораживая собой вход. Мимолетная решимость Кэтрин отступила за стену ее неуверенности.

– Э-э… здрасьте, меня зовут Кэтрин Филдс. Я ваша соседка, только что переехала в соседний дом, и мне очень неприятно жаловаться, но этой ночью здесь была вечеринка или что-то в этом роде, довольно шумная, и кто-то все время включал радио или бумбокс, а у моей спальни общая стена с вашим домом, и я просто хотела попросить…

– Не было тут никакой вечеринки, – перебила ее женщина. – И музыки тоже.

– Послушайте, я вовсе не собиралась скандалить. Просто у меня сегодня первый день на новой работе, и…

– Мисс Дюпре живет одна. И музыку она не слушает.

– Мисс Дюпре?

– Женщина, которая здесь живет.

– А вы?..

Женщина чопорно подобралась. «Да кто ты такая и с какой это стати я должна перед тобой отчитываться?» – на языке тела.

– Я Мэгги, – представилась она. – Экономка.

– Тогда по ночам вас здесь не бывает…

– Этой действительно не было. У меня был выходной.

– Может, у мисс Дюпре были какие-нибудь друзья в гостях? После того, как вы ушли?

– Мисс Дюпре никогда ни с кем не разговаривает. И не слушает музыку, и не делает ничего в этом духе.

– Но я ведь все это слышала! – воскликнула Кэтрин, невольно поймав себя на том, что голос у нее звучит как у хнычущего ребенка. – За стеной. Это могло быть только отсюда.

– Я уже сказала вам, что никакой музыки и быть не могло. Она глухая!

Отступив от женщины, Кэтрин уставилась в окно, за которым видела тот силуэт. Ей показалось или занавеска опять слегка колыхнулась? Прежде чем она успела возразить, экономка отступила за дверь и крепко захлопнула ее. Стук задвигаемого засова решительно положил конец разговору. Кэтрин просто осталась стоять перед дверью, растерянная, выбитая из колеи и смущенная своей бесцеремонностью, но в то же время возмущенная резким пренебрежением экономки. Она протянула было руку, чтобы опять постучать в дверь, но тут поняла, насколько и в самом деле опаздывает, и решительным шагом перешла на другую сторону улицы, заставляя себя не оглядываться на окно второго этажа. Хотя если б оглянулась, то опять увидела бы тот самый силуэт, укрывшийся за краем оконной рамы и смотрящий вниз.

* * *

Как оказалось, Кэтрин пришлось еще довольно долго прохлаждаться в одном из небольших конференц-залов «Брэкенридж, Келли и Ливайн», пока ее лучшая подруга, Александра Голд, наконец не соизволила появиться – с получасовым опозданием и с изрядного бодуна, благодаря шумному ежегодному ужину Женского юридического совета, предназначенному «только для девочек». Тем не менее в своем шелковом двубортном блейзере от «Блейз Милано» и серых брюках в тон эта женщина излучала тот вид уверенности в себе, противостоять которому способны лишь карьерные самоубийцы. Харизмы у нее хватало, чтобы очаровать кобру, заставив ту добровольно сдать свой яд. Помимо своей внешности, Алекс сочетала в себе чисто уличную хулиганскую хватку с теплым, медовым характером, отчего ее жертвы ощущали себя победителями, даже истекая кровью. Неудивительно, что ее быстро продвигали к партнерству с семизначной суммой, в то время как ей едва перевалило за тридцать. «Охотники за головами» отовсюду, от Госдепартамента до правоохранительных структур, соревновались в том, чтобы переманить ее из частного сектора. Алекс всегда вежливо отказывала, но была слишком сообразительна, чтобы окончательно хлопнуть дверью. Она просто хотела сначала заработать «хренову тучу бабла».

– Господи, что бы я отдала за пасмурный день! – пробубнила она с полным ртом техасского сэндвича, входя в дверь и присматриваясь к Кэтрин поверх солнцезащитных очков. – Никогда не вызывай девушку из Эль-Пасо на конкурс, кто выпьет больше текилы!

– Насколько я понимаю, твои оппоненты признали этот факт, – рассмеялась Кэтрин.

– Около половины третьего утра у нас наступил момент просветления. Двое из присутствующих уже отменили арбитраж по контракту, назначенный на сегодня.

– Явно опасаясь, что ты побьешь их вчистую.

– Это ты уж точно подметила, зайка.

Подхватив две бутылки воды «Этос», Алекс залпом выдула одну, после чего вывела Кэтрин из конференц-зала в изысканные коридоры «БКЛ», где толстые ковровые покрытия и стены из матового стекла приглушали непрекращающуюся суету рядовых юристов, референтов, ассистентов и «решальщиков» – все трудятся как заведенные, каждый стремится пробиться наверх.

– Ну разве нельзя просто-таки почувствовать запах тестостерона в здешнем воздухе? Хорошо еще, что у наших девочек не растут усы, – хихикнула Алекс, приканчивая вторую бутылку воды. За ними уже успел пристроиться серьезного вида молодой сотрудник, отчаянно желая, чтобы она глянула на что-то на электронном планшете, который он держал в руках, но Алекс проигнорировала его.

– Это ведь нормально – нервничать в такой ситуации, верно? – шепнула ей Кэтрин.

– Насчет чего? Кучки пожилых павлинов, пытающихся удержаться на обломках?

Свернув за угол, они оказались в кабинете Алекс.

– Только пойми меня правильно… Женщины еще почище мужчин. Общество равных возможностей, верно? Только вот, зайка, ты гораздо умней большинства из них, гораздо обаятельней всех остальных. Блин, да ты наверняка забыла больше, чем большинство из них когда-либо знали!

Она была права, естественно. Признанная «достойной внимания» в колледже, Кэтрин успела поработать редактором «Джорджтаунского юридического журнала», после чего ее пригласили на работу в «Уотсон, Коэн, Дэниелс и Марбери», одну из самых элитарных адвокатских фирм в Филадельфии, где она легко пробивалась сквозь строй конкурирующих коллег-первогодков, пока не попала под сверлящий взгляд восьмидесятилетнего Уэсли Дэниелса, настоящего чудотворца среди юристов-решальщиков, после чего неожиданно для себя обнаружила, что путешествует по всему миру, консультируя его по международным корпоративным делам с последствиями в миллиарды долларов. Ее проницательность в политических вопросах и агрессивные юридические стратегии выходили далеко за рамки ее служебного положения, вызывая немалую зависть у ее более педантичных и опасливых коллег. Но Дэниелсу нравилось ее иконоборчество, подкрепленное жизненным принципом «к черту условности», и он редко ее сдерживал. То есть до того вечера в Токио год назад, когда избыток саке спровоцировал полномасштабную перепалку с премьер-министром Японии – из-за его отказа признать национальный позор, связанный с корейскими «женщинами для утех» во время Второй мировой войны. Изгнанная своим наставником, Кэтрин продолжала пить по-черному, в полном одиночестве возвращаясь в Филадельфию на частном самолете фирмы. А когда допилась до того, что принялась буянить и бессвязно оскорблять экипаж, пилоты совершили незапланированную посадку в Лос-Анджелесе, чтобы выгрузить ее. Там Кэтрин набросилась с кулаками на одного из охранников, которому, на его беду, выпала обязанность сопровождать ее из самолета. К тому времени, когда прибыла полиция, она окончательно слетела с катушек. Врачи диагностировали психическое и эмоциональное истощение, вызванное переутомлением и стрессом. Лишь связи ее семьи и привязанность Уэсли Дэниелса не позволили этому инциденту попасть в газеты, а Кэтрин – в тюрьму. Следующие шесть месяцев она провела под присмотром доктора Тэми Фрэнкл в психиатрической клинике УДВ. Как порченый товар, отработанный материал. Все надежды на великую карьеру, партнерство, а возможно, в перспективе даже и на судейскую должность рухнули и сгорели дотла.

За порогом кабинета Александры Голд у Кэтрин перехватило дыхание. Видение того, что могло бы быть и у нее самой, буквально парализовало ее. Одно лишь ковровое покрытие стоило больше, чем среднестатистический человек зарабатывает за год.

– Ладно, Джош, что там у тебя? – спросила Александра, не поднимая глаз на серьезного молодого человека, вошедшего вслед за ними.

– Сенатор Уоррен звонил уже трижды, – сообщил тот, протягивая планшет.

Александра застонала. Джош напрягся, но продолжил:

– А еще сенатор Грэм, – более тихим голосом.

– Мать их за ногу, почему бы им просто не позвонить друг другу?! Кто я, по их разумению? Конди Райс?[12]

– Вы пропустили встречу за завтраком с Томми Труаксом по поводу его назначения в Федеральный суд…

– Он как-нибудь это переживет, – рассеянно отозвалась Александра, вводя пароль своего компьютера.

– …и еще Андерсон Купер на первой линии.

Это наконец привлекло ее внимание, и она быстро сняла трубку.

– Вредитель ты, Энди, знаешь об этом? – прощебетала она. – Милашка, но все равно вредитель.

«Терпеть не может, когда я называю его Энди», – одними губами произнесла Алекс, склонившись к уху Кэтрин, которая слегка попятилась, словно стесняясь того, что невольно подслушивает. Отмахнувшись от ее опасений, Александра переключила телефон на громкую связь и принялась параллельно отвечать на электронные письма. Было слышно, как Купер с пулеметной быстротой умоляет о встрече, чтобы обсудить какое-то расследование, которое он и его команда проводили в связи с возможным взломом персональных данных одного из крупнейших корпоративных клиентов Алекс. Вскоре она снова сняла телефонную трубку и прервала его:

– Ладно, ладно, присылай своего человечка. В обычном месте. Он угощает. Но проследи, чтобы он пришел один. Я вижу любого, кто делает вид, будто разговаривает по смартфону, за сто ярдов, и тогда пускай он доедает ребрышки в одно жало. Все только на условиях полной анонимности. И помни, амиго, два моих любимых слова – «без комментариев». Адьос.

Закончив разговор, она кивнула Джошу, который быстро сделал пометку в своем планшете, а затем выскользнул из офиса, закрыв за собой дверь.

Кэтрин не смогла удержаться, чтобы не остановить взгляд на книжном шкафу с наградами, благодарностями и фотографиями. Александра с Младшим[13], Обамой, всякими конгрессменами и дипломатами, арабскими принцами и даже с самим Темным Властелином, Владимиром Путиным.

– Неплохо для деревенщины из Западного Техаса, а? – заметила Алекс, набирая очередной ответ в электронной почте.

– Это немного устрашает, – призналась Кэтрин, усаживаясь за стол напротив своей подруги.

Алекс прекратила стучать по клавиатуре и подалась вперед.

– Послушай, зайка, просто помни: большую часть того, что происходит в этом городе, можно занести в категорию «притворство и показуха». Помни об этом, и никто не обведет тебя вокруг пальца. Ну ладно, давай-ка сразу тебя припряжем.

Александра повела Кэтрин обратно по лабиринту коридоров «БКЛ» в небольшой кабинет на периферии здания, больше похожий на монашескую келью, чем на кабинет. Окон нет, места едва хватает, чтобы встать. Но у двери уже висела новенькая блестящая именная табличка: «Достопочт. Кэтрин Т. Филдс», а на столе лежала стопка толстых папок.

– Фермерский кооператив против Южно-Тихоокеанской… – начала перечислять Алекс, перелистывая их. – Уилсон против города Питтсбург и Шварц против Военно-морского флота.

– А мы?.. – спросила Кэтрин.

– Представляем железную дорогу, Питтсбург и Военно-морской флот, естественно, – ответила Алекс с кривой улыбкой.

– Да уж, мы явно на стороне самых слабых и беззащитных…

Алекс рассмеялась, когда Кэтрин подошла, чтобы обнять ее.

– Просто не знаю, как тебя и благодарить, подруга, – пробормотала та.

– За что?

– За то, что спасаешь меня. За то, что дала мне шанс. Пристроила меня на эту работу. А еще помогла мне заполучить этот таунхаус.

– Зайка, да если б не ты, я бы даже юрфак не окончила! С работой все было просто. А что касается таунхауса… Что ж, ты оказалась единственной, кто позарился на эту мрачную развалюху.

– Подожди, еще увидишь, Эл! Это будет настоящее чудо. Этот дом полностью преобразится. Совсем как я.

Глава 4

Уже стемнело, когда Кэтрин наконец покинула офис «БКЛ». Однако далеко не последней. Несколько младших сотрудников все еще сидели кучками за своими письменными столами или в библиотеке, наспех поглощая купленную навынос еду и оттягивая окончательное нервно-психическое истощение бесчисленными чашками кофе. Пиджаки сняты, галстуки сбиты набок, блузки смяты и не заправлены, обувь сброшена на пол, а перед глазами – опостылевшие справочники судебных прецедентов, в которых выискиваются давно забытые дела, способные поддержать аргументы боссов в предстоящих судебных процессах или переговорах[14]. Кэтрин не чувствовала нужды оставаться с ними, нужды делить сближающие тяготы с измученными, рано выгорающими честолюбцами. «Плавали, знаем… По полной программе». Она могла легко подготовиться к порученным ей делам и дома, вернувшись в свой таунхаус.

Когда Кэтрин свернула с Висконсин-стрит на Резервуар-роуд, в Джорджтауне было тихо. Теплый свет якобы газовых уличных фонарей указывал ей путь, под ногами плавно кружились опавшие осенние листья. Где-то горел камин, наполняя воздух ароматом горящего клена. И тут ее вдруг охватило покалывающее чувство дежавю. Не галлюцинация. Не видение. Просто чистое, головокружительное ощущение, будто она уже бывала на этой улице. Лет двадцать назад. А может, и больше. Подобные грезы наяву могло вызвать целое множество внешних раздражителей. Запах, какой-то далекий звук, внезапное изменение освещения… Они накатывали как нервная дрожь, и Кэтрин всякий раз позволяла себе насладиться романтикой момента. Ей нравилась трансцендентность происходящего. Когда она была маленькой, ее мать в таких случаях говорила: «Кейт опять витает в облаках». Как и всегда, это было совершенно эфемерное ощущение, оборвавшееся столь же внезапно, как и проявилось, когда она проходила мимо таунхауса мисс Дюпре.

Кэтрин остановилась поглядеть, нет ли знакомого силуэта в окне второго этажа. Нынешним вечером – ничего подобного. Лишь тусклый свет настольной лампы за стеклом подсвечивал задернутые шторы. На первом этаже темно, как в могиле.

«Мисс Дюпре не слушает музыку. Она глухая!»

* * *

Пока ее виндалу из баранины, заказанное в «Трейдер Джо»[15], разогревалось в микроволновке, Кэтрин нарезала огурец и устроилась за шатким карточным столиком в центре комнаты с холодным пивом и чертежами таунхауса. Она не могла удержаться, чтобы не представить, какой элегантностью наверняка обладал этот дом и каким он мог бы стать снова. Мастерство Рассела привело ее в полный восторг. В длинном перечне «Энджис лист»[16] он оказался настоящей находкой. Рассел мог быть немного педантом, особенно когда кто-то ставил под сомнение некоторые его технологии реставрации, но он определенно знал свое дело. И был непреклонен в том, что она не поддастся романтике камина, который они открыли в гостиной, пока не обратится в газовую компанию за подтверждением безопасности системы розжига дров. После его пространной лекции о взрывоопасности газа Кэтрин почувствовала себя должным образом предупрежденной. Она уже не могла дождаться, когда же наконец будет закончен ремонт на первом этаже, чтобы вызвать паркетчиков и начать циклевку и чистовую обработку, а Рассела перевести на работу наверху.

Кэтрин взяла чертежи с собой в спальню, мысленно отмечая различия между нынешним состоянием здания и первоначальными замыслами архитектора. Возбуждение от нового приключения действовало на нее ободряюще и одновременно успокаивающе. Впервые за долгое время она ощутила себя по-настоящему дееспособной, уверенной в себе и ничем не запятнанной. «Совершенно полноценной», – сказала бы доктор Фрэнкл.

«Гляди не зазнайся», – предостерегали ее внутренние демоны, но она ничего не могла с собой поделать. Кэтрин уже месяцами не чувствовала такой легкости. Она уже собиралась пойти в ванную, чтобы раздеться и почистить зубы, когда заметила тусклый свет, льющийся из окна в глубине ее спальни – окна, из которого открывался вид на небольшой задний дворик позади ее таунхауса. Кэтрин подошла, чтобы задернуть шторы, и увидела, что свет пробивается из соседнего сада, где мисс Дюпре в ночной рубашке поливала свои клумбы. Старуха оказалась совсем крошечной, не больше пяти футов ростом, с жидкими нечесаными волосами – наверное, некогда рыжими, но теперь приобретшими унылый оттенок ржавчины. Ветерок посильней попросту сдул бы ее тщедушное тельце. В десять вечера она была похожа на привидение или, может, на древнюю ведьму, ухаживающую за своей белладонной.

Кэтрин не сумела сдержаться. Распахнула окно и высунулась наружу.

– Эй! Здрасьте! – Затем громче: – Как поживаете, мисс Дюпре?

Старуха едва пошевелилась.

– Дерьмово выглядят ваши цветочки, мисс Дюпре! – крикнула Кэтрин еще громче, но женщина никак не отреагировала. Просто стояла там, как некое украшение газона, поливая водой клумбу с кустами хризантем. Кэтрин сдалась, слезла с подоконника и закрыла окно. «Мисс Дюпре не слушает музыку. Она глухая!»

Около полуночи у Кэтрин начало расплываться в глазах. Она лежала в постели, в пижаме, пытаясь изучать справку на некую Эллен (имя при рождении – Алан) Шварц, которая подала в суд на Военно-морской флот США по поводу компенсации медицинских расходов, связанных со сменой пола. Но от этого увлекательного чтения постоянно отвлекали предшествующие сну свободно-ассоциативные образы, бесцельно роящиеся в голове. Детские воспоминания о соревнованиях по выездке уступили место подростковым кувырканиям в семейных конюшнях с неуклюжими бойфрендами, которые затем переросли в более поздние, умелые и горячие ласки более опытного любовника, почему-то сопровождаемые мутирующими и диссонирующими закольцованными обрывками фоновой музыки, звучащей в лифтах «БКЛ». Пока наконец одна мелодия не стала доминировать над остальными. «Осенние листья». Трепетный женский голос, доносящийся словно откуда-то издалека, из самой глубины ее сознания. Или не оттуда?

Сонливость Кэтрин быстро улетучилась, и она резко подняла голову. Музыка звучала не у нее в голове. А в комнате. Из того же места, что и прошлой ночью. Из-за стены, соединяющей ее таунхаус с домом мисс Дюпре. Кэтрин вскочила с кровати и прижалась ухом к штукатурке. Вне всякого сомнения, музыка доносилась именно оттуда.

– Мисс Дюпре… Мисс Дюпре… Пожалуйста! – закричала Кэтрин, хлопая по стене. – Мисс Дюпре… Пожалуйста, поимейте совесть! Я никак не могу уснуть!

Музыка умолкла. Подобно доплеровскому эффекту при свистке проезжающего поезда, стала просто затихать, переходя на полутона, все ниже и ниже, пока не превратилась в тишину. Кэтрин уставилась в стену. Неужели мисс Дюпре взяла радиоприемник, или бумбокс, или что там еще у нее есть, и перешла в другую комнату? Старая глухая мисс Дюпре? Что это еще за хрень? Может, это была Мэгги – эта местная миссис Дэнверс?[17] Может, у нее комната по другую сторону этой стены? Кэтрин пообещала себе, что с утра первым делом разберется с этой угрюмой старухой.

И вот тут музыка заиграла опять. На этот раз вызывающе громче. С громкостью «а в гробу мы вас всех видали».

Кэтрин постучала в стену.

– Выключите же эту музыку, черт возьми! Мисс Дюпре, Мэгги, кто бы там ни был – если вы не прекратите весь этот шум, я вызову полицию! – Она так разозлилась, что даже не заметила, как дыхание маленькими облачками конденсируется у ее губ. Но холод почувствовала. В комнате вдруг стало жутко холодно.

Кэтрин опять ударила по стене, сильнее, и на сей раз под ладонью треснула штукатурка. Она в шоке отпрянула. «Неужели я и вправду так сильно по ней влепила?» Из трещины сразу же просочился какой-то странный шипящий свист, похожий на горестный заунывный вскрик, который резанул Кэтрин по нервам, как визг микрофонной наводки в системе громкой связи средней школы. Что-то метнулось к ней, задев ее щеку, пролетая мимо. Судорожно замахав руками перед лицом и спотыкаясь, она попятилась прочь от стены. А когда оглянулась назад, то увидела, что это было – большая и ошеломительно черная бабочка с похожими на молнии алыми отметинами на крылышках. Теперь та примостилась в изножье ее кровати, мягко обмахивая крылышками воздух, – просто сидела там, словно уставившись на нее. Кэтрин вновь повернулась к стене и провела кончиком пальца по трещине, которая казалась слишком тонкой, чтобы подобное существо могло проскользнуть сквозь нее. Неужели бабочка и вправду появилась оттуда?

Музыка смолкла, и, когда Кэтрин опять посмотрела на свою кровать, бабочка тоже исчезла.

* * *

Рассел появился около семи утра с большим бумажным стаканом кофе из «Данкин Донатс» в одной руке и коробкой их знаменитых пончиков, известных как «Дырки от бублика», в другой. Запасшись достаточным количеством сахара и кофеина, чтобы зарядиться энергией для утренней работы. Кэтрин уже проснулась и ждала, чтобы отвести его в свою спальню и к трещине в стене. Посовещавшись над чертежами, которые принес Джек Райт, они решили, что стена, судя по всему, была возведена сравнительно недавно. Кроме того, по словам Рассела, это был гипсокартон, а не нормальная штукатурка на деревянной обрешетке, как в первоначальной конструкции.

– И зачем же кому-то понадобилось возводить стену перед стеной? – удивилась она.

– В таких старых домах такое сплошь и рядом, – вздохнул Рассел. – Людям что-то не нравится, и они это просто прикрывают.

Ему не потребовалось много времени, чтобы пробить гипрок, сдвинуть его огромные куски и показать, что находится с другой стороны.

– Ничего себе! – воскликнул он, водя лучом фонарика в темноте. Там пряталась небольшая гардеробная. – Обалдеть, правда? Но однажды я обнаружил за такой стеной целую ванную комнату. Водопровод все еще работал, и все такое… Парень даже оставил бритву в шкафчике.

Кэтрин его не слушала. Она была очарована пыльным туалетным столиком с мраморной столешницей, зеркалом в стиле королевы Анны и изящными вещицами перед ним. Флакончики духов, баночки с кремом и пудрой, расческа для волос чистого серебра… Все аккуратно разложено, все на своих местах. И все идеально сохранилось, словно в гробнице какой-нибудь древней правительницы. На стене висело шикарное черное платье. Кэтрин сразу узнала в нем «Живанши».

– А вот и ваша музыка, – сказал Рассел, нацеливая луч фонарика на старый радиоприемник «Зенит» рядом с зеркалом. Просунувшись в проем, он получше осветил стену. – Ха!..

– Что?

Выпрямившись, Рассел показал ей то, что держал в руках. Шнур питания радиоприемника.

– Отключен. – Он пожал плечами.

– Но я сама слышала! Музыку! Она доносилась оттуда. Я слышала ее!

Рассел опять пожал плечами и отбросил шнур.

– Схожу-ка лучше за пылесосом, приберу весь этот бардак.

И отошел, оставив ее в замешательстве таращиться на шнур, выдернутый из розетки.

– Я сама слышала, – повторила Кэтрин, наклоняясь, чтобы включить приемник в сеть. И тот сразу же заработал, со всей мочи заорав «Сколько стоит доллар» Кендрика Ламара[18].

Схватив приемник, она поспешно выключила его, теперь уже откровенно психанув. Но тут заметила край красивой резной старинной шкатулки, частично скрытой за зеркалом. Подняла ее, и защелка отскочила словно сама собой. Любопытство восторжествовало. Внутри обнаружились всякие памятные вещицы: прядь детских волос, завернутая в салфетку, короткое стихотворение на пожелтевшей бумаге, обрывок свадебной фаты, запечатанный в пластиковый пакет, маленькая брошка – должно быть, некогда имевшая чисто сентиментальную ценность, поскольку больше походила на бижутерию «Таджит», чем даже на что-то из серии «Кей» или «Джаред»[19]. И все это покоилось на помятой фотографии потрясающей молодой женщины с тонкой андрогинной фигурой, похожей на фотомодель. Короткие черные волосы подчеркивали идеально симметричное лицо с сильной челюстью и широко расставленными миндалевидными глазами. Женщины, одетой в это маленькое черное платье, что висело сейчас на стене. Стоящей рука об руку с красивым мужчиной в смокинге. Хотя фото было порвано. А оставшийся кусочек чьего-то плеча с рваным краем наводил на мысль, что порвали снимок намеренно и резко, как будто кто-то хотел убрать человека, стоящего по другую сторону от женщины.

Пронзительный взгляд этой женщины буквально гипнотизировал Кэтрин. Прямо в объектив, с настороженностью в глазах, которая почему-то казалась никак не связанной с улыбкой и языком тела. Чернильная густота этих глаз затягивала как омут. Кэтрин вдруг почувствовала себя вуайеристкой – как будто случайно наткнулась на какой-то интимный момент и этот пристальный взгляд был предупреждением. Или искушением? Быстро собрав сувениры и фотографию, она уже собиралась положить их обратно в шкатулку, когда вдруг заметила кое-что еще.

Пистолет. Упрятанный на самом дне шкатулки под черной бархатной тканью. Не сумев удержаться, Кэтрин вытащила его. Гладкий и едва ли не женственный, он оказался довольно увесистым. «Серьезная штука», – подумалось ей.

И явно смертельно опасная.

Глава 5

Спеша по Резервуар-роуд к станции метро на углу Висконсин и Кью-стрит, Кэтрин едва не натолкнулась на мисс Дюпре и ее экономку Мэгги, вышедших на утреннюю прогулку. Сначала она не узнала их, поскольку обе плотно укутались от утренней осенней прохлады, а Кэтрин, поглощенная размышлениями о предметах, найденных за фальшивой стеной в своей спальне, перла вперед, не обращая внимания ни на что вокруг. Однако голос, который она услышала, едва они успели разминуться, заставил ее остановиться.

– А вы похожи на нее, – вот что было произнесено.

– Прошу прощения? – отозвалась Кэтрин, резко поворачиваясь к женщинам. Те тоже остановились, и Мэгги оглянулась на нее.

– Она мне кое-что сказала. Что я на кого-то похожа, – сказала Кэтрин.

Прежде чем Мэгги успела ответить, мисс Дюпре шагнула вперед.

– На Ребеку, – сказала она, указывая на таунхаус Кэтрин. – Она там жила.

– Она умеет читать по губам, – объяснила Мэгги, отвечая на вопрос Кэтрин, прежде чем та успела его задать. А затем взяла мисс Дюпре под руку, и обе двинулись дальше.

– Простите, мисс Дюпре! – крикнула Кэтрин, бросаясь за ними. Мэгги вновь мягко остановила свою хозяйку и развернула ее к ней.

– Вы знали ее? Ребеку Райт? Вы знали ее?

– Ее убили, – ответила мисс Дюпре. – Прямо там, где вы сейчас стоите.

– Вы это видели? Видели, что произошло в тот вечер, когда она погибла? – Кэтрин четко артикулировала каждое слово, бездумно добавляя какие-то совершенно случайные жесты, словно при разговоре с ребенком.

Старуха пренебрежительно посмотрела на нее.

– Только мальчик, – отозвалась она, вновь указывая на таунхаус Кэтрин. – Вон из того окна. Он все это видел.

С этими словами мисс Дюпре отвернулась и продолжила путь по тротуару к своему собственному дому, увлекая Мэгги за собой и оставив смятенную и разинувшую рот Кэтрин стоять на том самом месте, на котором рассталась с жизнью Ребека Райт.

* * *

Сообщение о ее убийстве появилось на первой полосе «Вашингтон пост» 1 ноября 1984 года. Коронер приблизительно определил время смерти как восемь пятнадцать вечера, поскольку няня припомнила, что как раз в тот момент, когда «госпожа и ее супруг» вышли из дома, пробили каминные часы. Известность Кэтрин как бывшей супермодели и ее свадьба с Робертом Райтом, одним из самых завидных холостяков города, гарантировали, что эта «трагедия» привлечет внимание общественности как минимум на два-три дня – гораздо дольше, чем обычные убийства обычных людей, которые в этом городе были частью повседневной рутины. Казалось, не было никаких сомнений в том, что Роберт и Ребека Райт стали жертвами жестокого ограбления. Удар нападавшего вверг Роберта в кому, так что его пришлось госпитализировать, и у него забрали бумажник, который так и не был обнаружен. Ребека была убита, по-видимому, в тот самый момент, когда бросилась ему на помощь, а затем пыталась отбиться от попыток сорвать у нее с шеи жемчужное ожерелье. Но поскольку не нашлось ни свидетелей данного нападения, ни подозреваемых, после нескольких недель, на протяжении которых энтузиазм полиции и интерес публики постепенно угасали, дело потеряло свой статус «громкого», а вскоре было передано в полицейское подразделение по нераскрытым делам и поставлено на полку, где благополучно с тех пор и пылилось. Газетные материалы об убийстве постигла та же участь, поскольку вскоре их затмили сообщения о более свежих злодействах.

Проведя в то утро в библиотеке «БКЛ» около часа, Кэтрин в конце концов отказалась от поиска чего-либо нового и любопытного об этом деле.

В интересах полного раскрытия информации Кэтрин, естественно, поставили в известность об этом убийстве еще до покупки таунхауса на Резервуар-роуд, но тогда она не придала этому особого значения, поскольку была слишком поглощена своими собственными проблемами – своим «освобождением» из психиатрического чистилища УДВ, своей новой работой, своей потребностью «сосредоточиться». Тем не менее обнаружение замурованного за фальшивой стеной туалетного столика и памятных вещиц, оставленных Ребекой или кем-то еще, разожгло ее любопытство. Она предостерегла себя, что не стоит на них зацикливаться. По словам ее матери, доктора Фрэнкл и даже ее лучшей подруги Алекс, это была опасная тенденция. Сейчас не время излишне возбуждаться по поводу… по поводу чего угодно. И все же тот час, который Кэтрин отвела себе на прочесывание интернет-архивов в поисках статей об убийстве Ребеки, оставил у нее чувство опустошенности. Ее чувство справедливости было уязвлено, но все-таки и что-то еще не давало ей покоя – что-то, чему она пока не могла подобрать определения.

Во время обеденного перерыва Кэтрин решила унять этот внутренний зуд.

Прогулка от ее офиса по Нью-Гэмпшир-авеню до отеля «Ритц Карлтон», где располагался модный спортклуб «Равноденствие», заняла всего десять минут. Однако, едва переступив порог, она сразу пожалела о своем решении. Клуб оказался чересчур уж шикарным и неестественно тихим. Обстановка здесь была хоть и функциональной, но стильной. Цветовая гамма представляла собой гармоничное сочетание бежевых и песочных оттенков, создающее безобидный монохроматический эффект. Воротилы национального бизнеса явно всерьез относились к своей физической форме и не могли допустить, чтобы их хоть что-то отвлекало. На каждом шагу висели предупреждения, запрещающие пользоваться мобильными телефонами, а разговаривать тут предпочитали вполголоса, если разговаривали вообще. Множество телевизионных мониторов, электронными сталактитами свисающих с потолка, круглые сутки беззвучно транслировали деловые, новостные и спортивные программы, послушать которые можно было лишь при помощи беспроводных наушников. Занятия йогой и пилатесом проводились под прикрытием толстых стеклянных стен, деликатно приглушающих хрюканье и стоны потных и измученных тел, гоняемых неумолимыми, как армейские сержанты, инструкторами. Повсюду роились сотрудники обслуживающего персонала и персональные тренеры, а грохот штанг, лязг разнообразных тренажеров и непрекращающееся жужжание беговых дорожек смягчались постоянным бубнежом плейлистов от «Спотифай»[20] с танцевальными мелодиями темпом сто ударов в минуту, составленных удаленными садистами для полной гарантии того, что тела будут пребывать в постоянном движении, а ни в коем случае не в покое. Вид и звуки сливались в единую головокружительную пульсацию, изолирующую это место от остального мира. Это было настоящее святилище для сосредоточения человеческой агрессии.

А святая святых здесь представлял собой боксерский зал в задней части клуба – с двумя рингами и достаточным количеством тренировочного снаряжения вокруг них, чтобы измотать самого Флойда Мейвезера[21]. Пристроившись в углу, Кэтрин попыталась привлекать как можно меньше внимания, но все же была откровенно поражена неистовством блестящих, подтянутых мужских и женских тел, самозабвенно колотящих мешки, груши и друг друга. Служащий, с которым она разговаривала минуту назад, прошел на другой конец зала и прервал спарринг между тренером и его клиентом, который выплюнул капу, снял защитный шлем и повернулся к ней. Джек Райт – тот симпатичный парень, который на днях принес чертежи в ее таунхаус.

– Простите, что заставил вас проделать весь этот путь сюда, – сказал он ей, спрыгивая с ринга. – Шон берет с меня за эти сеансы целое состояние. Отмена бронирования не допускается.

– Без проблем, – улыбнулась Кэтрин, изо всех сил стараясь не сводить глаз с его лица, а не блуждать взглядом по его тренированному телу.

– Просто в офисе нас постоянно прерывали бы, а бывать у папы мне всегда несколько неловко… – Он на секунду примолк. – В смысле, у вас.

– Я понимаю.

Джек указал на небольшой соковый бар позади них.

– Что вам предложить?

– Гм… Пожалуй, яблочный сок. Спасибо.

Усевшись за высокий стол, Кэтрин воспользовалась случаем побаловать себя визуальным осмотром, пока Райт отвернулся. Он почти поймал ее на этом, когда вернулся с ее соком и каким-то жутковатого вида смузи, приготовленным не иначе как из сорняков.

– Впечатляет, – произнесла она, оглядываясь на боксерские ринги.

– Любите бокс?

– Стыдно признаться, но я никак не могу оторваться от телевизора, если там вдруг передают бой. Думаю, в этом есть что-то первобытное, что мне и нравится.

– А, родственная душа… – сказал Райт, чокаясь с ней своим смузи. – Кстати, как продвигается работа для души?

– Или работа душевнобольного – в зависимости от того, с кем разговариваешь.

– Да, у меня сложилось впечатление, что ваша мать была не в особом восторге.

Кэтрин невольно поморщилась.

– Она думает, что я хочу сбежать, – произнесла она, не подумав.

– От чего? – Его голос стал мягче и, как показалось Кэтрин, чересчур уж доверительным. Ей потребовалась пара секунд, чтобы ответить.

– От нее, – наконец ответила она.

– А это так?

Его взгляд все не отрывался от нее. Кэтрин отчаянно хотелось сменить тему.

– Я предпочитаю думать об этом как о моей личной декларации независимости.

– Хороший ответ. Никогда не оглядывайтесь назад. – Отхлебнув смузи, Джек улыбнулся.

И ей это понравилось. Его улыбка, его позиция. Но тут Кэтрин вспомнила, зачем пришла, и потянулась за своей сумочкой.

– Вообще-то я не хотела совать нос не в свое дело. Но эта шкатулка… Она просто открылась. Не думаю, что внутри есть что-то особо ценное. Просто всякие памятные вещицы. Расчески, какие-то старые духи… Хотя платье просто сногсшибательное. Я подумала, что вам захочется узнать. Особенно про это. – Она вытащила обрывок фотографии, обнаруженный в шкатулке. – Ваша мать, насколько я понимаю.

Кэтрин положила снимок на стол и придвинула к нему, но лицо у него мгновенно потемнело, и она была уверена, что Джек даже слегка отшатнулся.

– О господи… Не стоило вам это показывать, – прошептала она.

– Нет, нет, всё в порядке, – отозвался Райт, опять попытавшись улыбнуться, но улыбка вышла натянутой. – Послушайте, на самом деле мне все равно, как вы со всем этим поступите.

Перевернув фотографию, он подвинул ее обратно. Кэтрин могла бы поклясться, что рука у него при этом немного подрагивала.

– Вообще-то можете просто все это выбросить. – Джек пожал плечами. – А платье кому-нибудь подарить. На ваше усмотрение.

– Простите. Я не хотела вас расстраивать. – Она была уверена, что румянец, заливший ей щеки, наверняка хорошо заметен.

– Да что тут меня может расстроить? – Он пытался произнести это невозмутимо, но вышло резко и грубо. Отвернувшись, приложился к соломинке, с хлюпаньем втягивая остатки смузи до дна пластикового стаканчика. Последовавшая за этим тишина была ужасной. К счастью, на ринге звякнул гонг, нарушая ее, и чей-то голос крикнул Джеку, чтобы он прекратил волынить и занялся делом.

– Спас только гонг, как в конце раунда, угу? – произнес Райт.

– А мне лучше вернуться в офис. – Кэтрин протянула ему руку, и он вежливо, хотя и явно безразлично пожал ее.

– Глядите не перетрудитесь, – сказал Джек, отходя, чтобы выбросить свой стаканчик от смузи в мусорное ведро и вернуться в ринг. Кэтрин посмотрела ему вслед. И зачем она только притащилась сюда? Всего лишь выставила себя полной дурой. Она поспешила к двери, и тут в глубине души у нее шевельнулся червячок негодования. «Какого черта? – подумала Кэтрин. – Почему я чувствую себя такой неполноценной жопой? Никакая я не неполноценная, мы с этим уже определились. Я просто пыталась оказать ему любезность. Почему он не захотел узнать, что я такого нашла?» Развернувшись на каблуках, она уже совсем собралась было подойти к Райту и высказать ему все это в лицо, но остановилась, увидев, как он с такой силой врезал кулаком по тяжелому боксерскому мешку, что тренер, державший его, едва устоял на ногах. То, что при этом было написано у него на лице, можно было описать лишь одним словом. Ярость.

После этого Кэтрин поспешила обратно по Нью-Гэмпшир-авеню в сторону Дюпон-Серкл – форсированным маршем, избегая смотреть попадавшимся навстречу в глаза, пока кто-то, нагнавший ее, не схватил за руку и не развернул к себе. Глаза у нее вспыхнули паникой и враждебностью, пока она не узнала наглеца.

– Господи… – произнес Джек, слегка запыхавшись. – С таким темпом вам только в марафонах участвовать! Я кричал вам целых два квартала.

– Я вас не слышала.

– Уже понял.

Оба вдруг ощутили на себе устремленные на них подозрительные взгляды. Ну конечно – какой-то полуголый потный тип, явно качок и далеко не урод, почему-то дергает хорошенькую женщину за руку, когда она ему не отвечает. Не нацелились ли на них смартфоны? Райт наконец понял, что по-прежнему держит ее за руку, и быстро отпустил.

– Послушайте, я обошелся с вами по-свински. Избыток адреналина или что-то в этом роде… Прошу прощения. Искренне. Иногда я предпочитаю просто забыть историю своей семьи и терпеть не могу, когда мне о ней напоминают. Как будто я должен чувствовать… ну не знаю… что-то по поводу того, что произошло. Но ничего я не чувствую. Мне был всего год, когда она погибла. Она для меня – просто история в старых газетах, вот и всё. И тогда это еще больше меня бесит. Заставляет ощутить собственную беспомощность, понимаете? Хотя откуда вам это знать, верно? Вы просто проявили внимательность. А я повел себя как полный урод. Этому нет оправдания. Правда простите.

Джек говорил так быстро, что Кэтрин не успевала за ним. Ей требовалось, чтобы он расслабился, поэтому она взяла его за руку.

– Вы не обязаны мне ничего объяснять. Я предположила то, чего не следовало. Полезла туда, куда не надо было соваться.

– Нет, такому моему поведению нет оправдания.

Выражения их лиц и позы рассеяли возникшее было вокруг них напряжение. «Пошли дальше, здесь больше не на что смотреть!» Взгляды оторвались от них, мобильные телефоны вернулись в карманы, сумочки или обратно к ушам.

– Вы должны позволить мне загладить вину, – сказал Джек.

– Всё в порядке, правда.

– Что вы делаете вечером?

– Вы хотите сказать, сегодня вечером?

– Сегодня вечером мне предстоит посетить одно благотворительное мероприятие – мой дядюшка затевает, и я куда больше проникся бы духом благотворительности, если б вы пошли туда вместе со мной.

У Кэтрин перехватило в горле. К чему-то подобному она была явно не готова.

– Ну не знаю… В будний день… Может, как-нибудь в другой раз? – Удобная отмазка, надеялась она.

Но без толку.

– Люди упускают большую часть жизни, откладывая всё на потом, – сказал Джек. – Короче, если вы не хотите, чтобы вон тот коп на другой стороне улицы подошел сюда и спросил, не беспокоит ли вас этот потный парень в одних лишь спортивных трусах и шлепанцах, вам лучше ответить «да».

И снова эта улыбка. На сей раз ничуть не натянутая. Просто-таки само обаяние, неподдельное и очень привлекательное. Ее колебания и были тем ответом, который ему требовался.

– Отлично. Я заеду за вами в половине восьмого.

И прежде чем Кэтрин успела возразить, Джек уже развернулся и побежал трусцой обратно в сторону «Равноденствия». Не дав ей даже возможности спросить, как ей следует одеться.

* * *

Остаток дня прошел как в тумане. Как бы Кэтрин ни силилась сосредоточиться на рабочих вопросах, подробности порученных ей судебных дел перемешивались между собой, а на вопросы коллег давались невразумительные ответы. Она даже всерьез накосячила, перепутав фамилии истцов в одной из своих служебных записок, и уже была готова переслать ее Алекс, когда в последний момент заметила ошибку. Вместо этого отправила короткую писульку с жалобами на несуществующую боль в животе, пообещав закончить работу дома, на что Алекс немедленно откликнулась сочувственным смайликом.

Дома работа шла не лучше, и стук молотка Рассела в гостиной этому тоже не способствовал. Все, о чем она могла думать, – это как бы отвертеться от приглашения Джека Райта на его благотворительное мероприятие. «Хотя все-таки почему бы и не сходить?» – спорила Кэтрин сама с собой. Раньше она и сама устраивала подобные вечерние приемы – со всем своим обаянием, остроумием и кокетливой манерой держаться. Могла быстро оценить любую компанию и без особых усилий вскоре оказаться в самом ее центре. Конечно, эти навыки так уж окончательно и не атрофировались. Или все-таки это произошло? И когда она только успела растерять свою пылкую дерзновенность? Да и была ли та у нее когда-нибудь на самом деле? Может, это был просто хрупкий щит, который она себе соорудила, фальшивая личность, которую приняла, чтобы прикрыть свою неуверенность в себе, – маскарадная личина, призванная спрятать тот стыд, который, как она думала, был уже предан забвению… Что сказала бы по этому поводу доктор Фрэнкл? А вот относительно того, как прокомментировала бы это ее мать, Кэтрин практически не сомневалась.

Было почти шесть вечера, когда она наконец объявила в этих своих внутренних дебатах перерыв и решила, что ее колебания были просто способом избежать отказа Джеку. Она и вправду хотела пойти. «Да пошло оно все! Ну и что с того, что это будет полная катастрофа?» Ожидания в любом случае были бы низкими. Никто и не ожидал увидеть Кэтрин версии 1.0. Этой женщины больше не существовало. Настало время посмотреть, не заинтересует ли кого-нибудь последнее обновление. Отправив Рассела домой, она выхватила из холодильника бутылку пива и помчалась наверх – по-быстрому принять холодный душ, чтобы немного взбодриться. Голая и мокрая, коротко глянула на себя в зеркало. Что бы такого надеть? Об этом как-то не подумалось. В шкафу наличествовали лишь скромные юбки, простенькие блузки и практичная обувь.

Кэтрин поискала в ванной пузырек с лекарствами, которые прописала ей доктор Фрэнкл. Потребовалась минута, чтобы найти его, – он застрял между унитазом и стеной, как будто нарочно прятался там. Сорвав защитную пленку, она запила таблетку пивом, чтобы успокоить нервы. А потом приняла еще одну. Кэтрин надеялась, что на пустой желудок волна спокойствия нахлынет быстрее.

И вот тут-то она и вспомнила о черном платье Ребеки, висевшем рядом с обнаруженным туалетным столиком. Бо́льшую часть фальшивой стены Рассел уже снес, но маленькое святилище оставил нетронутым. И там оно и находилось. «Живанши». Простое и сдержанное. Сексуальное, но не эксгибиционистское. Гламур без показухи. Только вот придется ли впору?

Имелся лишь один способ это выяснить.

То, что произошло дальше, оказалось настолько невероятным, что Кэтрин отказывалась принять это даже гораздо позже, поскольку упорно цеплялась за сценарий, основанный на соображениях здравого смысла, а не на том, что случилось на самом деле. Потому что в следующие несколько мгновений началось погружение в некое бредовое состояние, выбраться из которого ей удалось не скоро.

Стоило Кэтрин надеть платье, как у нее сразу же помутилось в голове. Оно сидело на ней как вторая кожа – нигде не морщилось и не провисало. Она попятилась в комнату и крутнулась на месте, чтобы глянуть на себя во всех ракурсах в зеркале туалетного столика, ощутив себя настоящей красавицей – женственной, манящей. Кэтрин так отлично не выглядела уже несколько месяцев и была почти смущена тем, что произвела на себя такое впечатление, но чем дольше она смотрела в зеркало, тем быстрей улетучивалась ее неуверенность в себе. В этом платье она чувствовала себя более чем уверенно, даже дерзко. Кэтрин 2.0 – горячая штучка, черт возьми!

И вот тут-то она и увидела ту бабочку. В отражении зеркала. Та спокойно сидела на подоконнике позади нее, грациозно покачивая украшенными алым крылышками. Но когда Кэтрин обернулась, там ее уже не было. В поисках бабочки она оглядела комнату, но та бесследно исчезла.

И почти сразу же кто-то запел. «Осенние листья».

Кэтрин ахнула, узнав мелодию, и ее захлестнула волна гнева. Первым побуждением было забарабанить в стену и наорать на мисс Дюпре. Но на сей раз не было никаких сомнений касательно того, откуда доносилась музыка. Откуда-то в ее собственном доме. Снизу.

Кэтрин остановилась у двери своей спальни, прижавшись к ней ухом, чтобы подтвердить свои подозрения. Никаких сомнений: музыка просачивалась вверх по лестнице из гостиной. Она как можно тише повернула дверную ручку, чтобы звук проник сквозь тонкую щель. Это оказалась не просто музыка. А еще и какие-то разговоры, смех и звяканье кубиков льда в коктейльных бокалах. Вдобавок Кэтрин была просто уверена, что ощутила запах сигаретного дыма. Когда она приоткрыла дверь чуть шире, ее вдруг словно парализовало. Там, где раньше ничего не было, стояла дорогая мебель. На стенах висели картины. На полированном деревянном полу лежали толстые ковровые дорожки с восточным орнаментом. Свет от бра, которого раньше здесь не было, был тусклым и туманным, но все чувства Кэтрин мгновенно обострились и гиперболизировались. Зрение – 4K, слух – Dolby 7.1. Даже ее кожа ощущала сюрреалистическое давление в атмосфере. Босиком она прошлепала к лестнице и посмотрела вниз, углядев еще больше мебели, больше произведений искусства. На антикварной тумбе у входной двери красовалась великолепная композиция из гардений. Фойе теперь было выложено плиткой в классическом черно-белом стиле, по которой скользили тени из гостиной. Кэтрин попыталась нацелить взгляд туда, чтобы увидеть, кто там находится, но, как и во всем остальном доме, свет внутри был туманным и призрачным. Она так и не сумела разобрать, о чем говорят. Разговоры гармонично наслаивались друг на друга, складываясь в некое подобие собственной музыки.

Все словно происходило за полупрозрачной тюлевой занавесью. Кэтрин внезапно ощутила опьяняющий душевный подъем, чуть ли не экстаз. «Могли ли эти таблетки подействовать так быстро?»

– Это нечестно, ты же знаешь…

Мужской шепот прозвучал так близко от ее уха, что она отмахнулась от него, словно от надоедливого комара. Он стоял прямо у нее за спиной, тот мужчина с фотографии, которую она нашла в шкатулке с памятными вещицами, – тот, что обнимал Ребеку Райт. Половина лица его была скрыта в темноте, но никаких сомнений не было. Узкое, точеное лицо с высокими скулами, темными бровями и густыми ресницами. Исключительно мужественное, аристократическое лицо. Жесткое и отстраненное, за исключением глаз, которые так и приковывали к себе взгляд.

– То, как ты выглядишь, это просто нечестно, – услышала она его слова, когда он подплыл к ней. Мерцание лацканов его смокинга завораживало. Дым сигареты лениво окутывал его лицо, а рука в кармане то и дело пощелкивала чем-то вроде одной из тех старомодных бензиновых зажигалок «Зиппо», открывая и захлопывая крышечку.

Клик-клик-клик.

– Ну как тебе не стыдно вызывать у меня такие чувства… – Его голос был едва слышен. Кэтрин не могла сказать, видела ли она, как шевелятся его губы, или же этот голос звучал лишь у нее в голове, но когда мужчина протянул руку, чтобы погладить ее по щеке, его прикосновение оказалось жаляще холодным. А когда он наклонился, чтобы поцеловать ее, губы его показались вязкими и липкими, как клей.

– Это еще что такое? – прошипела она, стараясь умерить дрожь в голосе.

– Да ладно тебе, дорогая… Давай немножечко пошалим. Никто не узнает. – Его голос просочился в ее сознание, когда он попытался затащить ее обратно в спальню.

Кэтрин стряхнула с себя его руки. «Почему никак не получается разглядеть остальную часть его лица?» На нее вдруг пахну́ло чем-то зловонным, и она ощутила слабость. От накатившего волной ужаса судорожно сжался желудок – но ужаса не из-за галлюцинации, стоявшей перед ней, а от состояния ее собственного разума.

– Я схожу с ума… – произнесла она так тихо, что подумала, он не услышит. Но он услышал.

– А я как, по-твоему, сейчас себя чувствую? Ты и самого Аполлона свела бы с ума!

И теперь его руки вновь оказались на ней, лаская ей грудь, задирая подол, когда он вновь попытался увлечь ее в спальню. И вот тут свет наконец упал на другую сторону его лица. Кэтрин чуть не вскрикнула. Эта половина была мертвенно-бледной и словно лишенной всяческих человеческих черт – разорванной протянувшимся сверху вниз огромным зазубренным шрамом. Кожа на щеке обвисла, губы искривились в зловещей усмешке, а глаз представлял собой пустую дыру, в которой не было ничего, кроме бесконечной черноты. Кэтрин оттолкнула мужчину в сторону и была поражена тем, насколько невесомым и нематериальным он оказался. Это было все равно что распахнуть хорошо смазанное окно. Метнувшись в свою спальню, она захлопнула дверь. Сердце у нее колотилось как бешеное, воздух едва попадал в легкие.

«Это все из-за лекарств, – твердила себе Кэтрин. – Не надо было принимать сразу обе эти таблетки. У меня на них плохая реакция». Глубоко вздохнув, она закрыла глаза и прислушалась. Музыка смолкла. Как и гул голосов. «Нужно будет поговорить с Фрэнкл насчет уменьшения дозы…» Еще один глубокий вдох, и она опять медленно приоткрыла дверь. Галлюцинации как не бывало. От мебели, картин, статуэток и ковров не осталось и следа.

Вновь усевшись за туалетный столик, Кэтрин попыталась успокоить нервы. «Возьми себя в руки, девочка, – сказала она своему отражению в зеркале, ухитрившись даже слегка усмехнуться. – Это просто очередной мозговой высер». Голос у нее в голове звучал так, будто она вправду в это верила. Впрочем, ничего другого ей не оставалось. Еще один глубокий вдох. Возвращение к реальности. Немного макияжа, аккуратно нанесенного, – может, стоит зачесать волосы назад, плюс хорошая доза визина, – и она будет выглядеть вполне презентабельно, а может, даже и привлекательно. Кэтрин тряхнула головой, чтобы прогнать все эти навязчивые образы, возникшие откуда-то ниоткуда мгновение назад. «Глупая девчонка… Только потому, что ты уже несколько месяцев не была на свидании, твои чертовы нервы начинают сдавать? Не будь таким ничтожеством!»

Она потянулась за одним из флакончиков духов, которые Ребека оставила у зеркала. «Шанель». Классический и утонченный аромат. Как раз то, что нужно. Она нанесла капельку на запястье.

Зеркало треснуло.

Кэтрин дернулась.

Стекло еще раз треснуло, превратив ее отражение в какой-то кубистический портрет. Она была слишком ошеломлена, чтобы даже просто пошевелиться. Это было больше не ее лицо – то, что смотрело на нее в ответ. Лицо, разбитое на причудливые геометрические осколки, принадлежало Ребеке Райт. Кэтрин отшатнулась и, словно защищаясь, выставила перед зеркалом руки. Не для того, чтобы прикрыть свое лицо от осколков стекла, а чтобы отогнать инкуба с другой стороны. А когда вновь посмотрела в зеркало, Ребеки там уже не было. Оттуда на нее смотрело ее собственное лицо с отвисшей от ужаса челюстью.

А тут ее шея вдруг вскрылась. Сначала появилась тонкая красная линия, из которой густо потекла кровь и полезли какие-то окровавленные потроха – по мере того как рваная рана расходилась все шире и шире, обнажая мышцы и ткани. Кэтрин поперхнулась и схватилась за горло. Вскочила на ноги и уставилась на свои пальцы. Никаких следов крови.

Мир погрузился во тьму.

А она осела на пол.

Глава 6

Над ней нависало чье-то лицо, загораживая прикроватную лампу; словно при лунном затмении, голову окутывал бронзовый ореол, и Кэтрин никак не могла решить – ангельский или демонический. В ее собственной голове билась пульсирующая боль, но мыслилось ясно. Она точно знала, где находится. На своей собственной кровати. Вопрос был только в том, как она туда попала.

– Что случилось? – прошептала Кэтрин.

– По-моему, вы упали в обморок. – Голос был явно Джека. Тот самый мягкий, интимный, слегка тревожащий тон, который он использовал в «Равноденствии». – Я приехал, чтобы забрать вас. И входная дверь была открыта.

– В самом деле? – Она была уверена, что заперла ее, вернувшись домой с работы.

– Мне послышалось, будто здесь что-то упало, но когда я крикнул, всё ли в порядке, вы ничего не ответили. Я вовсе не хотел заходить без спросу.

– Нет, пожалуй, я рада, что вы это сделали.

– Я нашел вас на полу. Вон там. – Джек мотнул головой в сторону туалетного столика и треснувшего зеркала, но не остановил на них взгляд. – Вот, выпейте.

Райт помог ей сесть и придержал за затылок, пока она потягивала воду из стакана, который он держал в руке. Рука у него была мягкой, а выражение лица – ободряющим.

– Я в порядке, – сказала Кэтрин. – Просто была безумно занята на работе и забыла поесть. Все нормально. Правда. – Передвинувшись к краю кровати, она выпрямилась, чтобы подчеркнуть эту мысль. – Простите, что нашли меня в таком виде. Я испортила вам вечер?

– Нисколько. Прием начинается только в половине девятого, так что я собирался попробовать уговорить вас где-нибудь по-быстрому выпить перед этим.

– Похоже, от этой части нам лучше отказаться. – Кэтрин попыталась рассмеяться, но вышло это довольно жалко.

– Там, куда мы направляемся, еды и напитков полным-полно. Вы всё еще хотите пойти?

– А вы всё еще хотите, чтобы столь хрупкая барышня весь вечер провисела у вас на руке?

– Только это и сделает подобное мероприятие более-менее терпимым. – И опять эта искренняя, улещивающая улыбка. – Как думаете: сможете оставаться в сознании, пока мы не доберемся туда? – пошутил Джек.

– Просто дайте мне минутку. Мне нужно слегка прийти в себя.

– Я подожду внизу, – сказал он и направился к двери, обходя туалетный столик с треснувшим зеркалом как можно дальше. Перед тем как выйти за дверь, обернулся. – Только будьте осторожней, спускаясь по этим узким ступенькам.

– Вы ведь в случае чего поймаете меня?

Джек ничего не ответил. Просто еще раз улыбнулся и вышел.

«Господи, девочка, да что же с тобой такое? Он застает тебя в отрубях на полу, а ты начинаешь с ним заигрывать?»

Зайдя в ванную, Кэтрин ополоснула лицо водой и быстренько подкрасилась. Оглядев себя в зеркале, решила, что выглядит после этого происшествия ненамного хуже. Ни синяков, ни налитых кровью глаз. По-прежнему вполне презентабельно. По крайней мере, внешне. Внутри же она представляла собой полнейшую развалину. Которой постоянно видится и слышится всякая безумная фигня, отчего она готова в любой момент брякнуться в обморок. Это было все, чем Кэтрин могла убедить себя, что все это лишь последствия того ее нервного срыва, которые и устроили ей такую подлянку. Доктор Фрэнкл предупреждала ее, что время от времени об это обязательно споткнешься. Хитрость в том, чтобы увидеть происходящее таким, какое оно есть, противостоять его иррациональности. «Распознать врага, чтобы одолеть его, точно?» Не раздумывая, Кэтрин потянулась было за бутылочкой пролаксиса, которую дала ей Фрэнкл, но тут же отдернула руку, поскольку здравомыслие победило. Лучше весь остаток вечера бороться со своими нервами на трезвую голову, чем искушать судьбу, решила она. Однако когда Кэтрин выходила из комнаты, вид треснувшего зеркала едва не заставил ее передумать.

Спускаясь по лестнице, она видела тень Джека на полу фойе. Он стоял у окна – того самого, из которого много лет назад смотрел, как умирает его мать. Кэтрин не могла не задуматься, каково это – жить с подобной картиной в голове. Пусть даже тогда он был всего лишь младенцем, подобное зрелище не забудешь никогда. Оно наверняка прочно угнездилось где-то в подсознании, где постепенно нагнаивалось. Кто знает, когда нечто подобное может всплыть на поверхность и к чему это приведет?

Услышав, как она вошла в комнату, Джек обернулся. Такой великолепный в своем сдержанном классическом сером костюме и лазурном галстуке, очень подходящем к его прекрасным глазам… Она ни разу не споткнулась, но его пристальный взгляд заставил ее почувствовать себя немного неуверенно. Это был тот застывший, слегка хищный взгляд, который бывает у мужчин, которые хотят тебя.

– Надеюсь, я одета подобающим образом, – сказала Кэтрин.

– Вы что, шутите? Да на вас это платье выглядит как настоящее произведение искусства!

– Надеюсь, вы не против…

– С чего бы это вдруг?

Кэтрин решила не вдаваться в подробности. Либо Джек знал, что это платье его матери, либо нет. В любом случае это его вроде как нисколько не волновало. Когда они вышли, она убедилась, что входная дверь надежно заперта.

* * *

Ночь была ясной. Город сиял огнями. Ехали они в полном молчании, пока из динамиков звуковой системы «Теслы S1» не выплыл Майлз Дэвис[22]. Ни к чему чисто для приличия портить простую изысканность момента пустой болтовней, убеждала себя Кэтрин. Судя по всему, Джек чувствовал то же самое. Он лишь улыбнулся, когда заметил, что она смотрит на него. Его машина настолько легко, без всяких усилий, катила по Висконсин-авеню, что ей казалось, будто они парят над дорожным полотном. Но когда они свернули за Военно-морскую обсерваторию и стали приближаться к британскому посольству, в руках у нее стало нервно покалывать.

– Вы не говорили, что это будет здесь, – заметила она.

– А вы думали, в Лосиной ложе?[23]

Как только Джек подкатил к подъезду, машину немедленно окружили слуги. Кэтрин вздрогнула, когда ее дверца вдруг распахнулась сама собой и молодой человек в белой куртке с безупречными манерами и акцентом диктора Би-би-си протянул руку в перчатке, чтобы помочь ей выйти. При первой же возможности, когда это не выглядело жестом отчаяния, она схватила Джека за руку, вцепившись в нее как в спасательный круг, и попыталась вернуть себе хотя бы часть самообладания и уверенности, которыми обычно прикрывалась в подобных ситуа́циях.

Где-то в отдалении играл оркестр. Толпа так и сверкала от влиятельных персон, вращающихся в вашингтонских политических кругах, многих из которых Кэтрин сразу же узнала. С искусностью человека, прямо-таки рожденного для этого, Джек запросто ориентировался в этой толпе сильных мира сего, как должное принимая теплые благодарности и восхищенные взгляды. Похоже, все до единого знали, кто он такой, не нуждающийся в представлении, и жаждали зрительного контакта и признания. Даже к Кэтрин здесь отнеслись как к старой знакомой, когда он представил ее, – как будто она тоже по праву принадлежала к собравшемуся здесь избранному обществу. Вероятно, просто потому, что она с ним, призналась она себе, но все же испытала облегчение оттого, что если кто-то и помнил Кэтрин 1.0, то никак этого не показал, и была почти уверена, что не заметила никаких знакомых из тех времен, что предшествовали ее грехопадению. Она позволяла себе чувствовать себя комфортно, даже расслабленно, делая вид, будто одаривает своим присутствием симпатичного, равного себе Джека Райта.

– Так вы обычно и проводите свои вечера? – спросила Кэтрин, когда тот по-хозяйски отобрал поднос с крошечными канапе с говядиной по-веллингтонски у проходившей мимо симпатичной официантки с соломенными волосами.

– Издержки профессии, – усмехнулся Джек. – Поешьте. – Он протянул ей три канапе в салфетке, придержав еще три про запас. – Тогда можно будет выпить немного шампанского.

– Надеюсь, вы получите свои боевые[24], – сказала она, стараясь не ронять крошки изо рта. – Я уже видела тут двух членов кабинета министров, госсекретаря и нескольких конгрессменов.

– Вас это впечатлило?

– Не моя тусовка, – отозвалась Кэтрин, чуть было не добавив: «Во всяком случае, с некоторых пор», но вовремя спохватилась.

– Это легко, когда как следует вызубришь сценарий, – засмеялся он, – и не пытаешься импровизировать.

Кэтрин вдруг почувствовала, как ее пробрала дрожь. Она так и купалась в его пристальном взгляде. Выяснил ли он что-нибудь предварительно про нее? Знал ли ее историю?

Оркестр заиграл новую мелодию. На паркете закачались пары.

– Ну как, справитесь? – произнес Джек, мягко обнимая ее за талию.

– Если вы не выпустите меня из рук, – отозвалась она, беря его за руку. «Черт, я опять за свое!» Но он без особых усилий затянул ее в свои объятия и увлек на центр зала. Джек оказался отличным танцором, и Кэтрин быстро почувствовала, что они неразделимы, хотя не могла не замечать украдкой брошенных в их сторону взглядов и любопытного шепота, плохо замаскированных смехом и притворным безразличием.

– Забавно, никогда не подумала бы, что вы такой важный бизнесмен, – сказала она.

– А почему?

– Ну, не знаю… Ваши глаза… Они не кажутся мне… достаточно жесткими.

– А за кого бы вы меня приняли?

– Наверное, за учителя, – ответила Кэтрин. Вообще-то она не думала, что это хоть сколько-нибудь соответствует истине, но надо же было что-то ответить.

– Для этого у меня недостает терпения. – Он снова рассмеялся.

– Тогда за врача.

– Недостает ума.

Она скептически прищурилась на него.

– Как насчет журналиста?

– Недостает цинизма.

– Тогда, полагаю, остается только бизнесмен.

– А почему не адвокат? – спросил Джек, и Кэтрин была уверена, что в этот момент он прижал ее к себе еще крепче.

– Недостает пронырливости, – сказала она.

– А вам-то откуда знать?

Тут они встретились взглядами, и у нее внезапно перехватило дыхание. Джек определенно обнимал ее еще сильней. Это не было неприятно, но Кэтрин почудилась в этом некая опасность.

К ним сквозь толпу целеустремленно пробирался какой-то мужчина, совершенно безразличный к танцующим парам, которым приходилось уворачиваться, чтобы убраться с его пути. Казалось, он каким-то неестественным образом просачивался сквозь них, ни разу не признав их присутствие и узнающие взгляды. Даже глазом не моргнул. Взгляд его был так и прикован к ней, а на лице у него застыло слегка удивленное выражение, как будто он впервые в жизни увидел нечто совсем уж экстраординарное.

Это был тот самый мужчина из ее галлюцинации! Тот, который пытался поцеловать ее перед тем, как она потеряла сознание. Левая сторона его лица не была изуродована, но это определенно был тот самый человек. Сейчас, конечно, заметно постаревший – может, лет шестидесяти пяти, – но все еще довольно красивый и мужественный.

– Это потрясающее создание с тобой? – спросил он у Джека.

Кэтрин вдруг почувствовала, что застыла во времени.

– Я все думал, когда же ты наконец появишься, – ответил Джек. – Это Кэтрин Филдс, а это мой дядя, Уоррен Райт. Человек, ответственный за это замечательное благотворительное мероприятие.

– Итак, это та молодая дама, которая купила таунхаус Боба… – Человек, которого Джек называл дядей Уорреном, взял Кэтрин за руку и поцеловал ее. Губы его были липкими. Ее едва не передернуло.

– Будь осторожней, Уоррен, – сказал Джек. – Она адвокат. Знает, как защитить себя.

– Ничуть в этом не сомневаюсь. Но я слишком стар для политкорректности. Джек сказал мне, что вы полностью перестраиваете этот дом.

В горле у Кэтрин пересохло.

– Понемножку, – прохрипела она.

– Находите там замурованные кладовки, полные старой одежды и забытых безделушек…

– Вижу, Джек вам уже рассказал.

– Ничего такого особенного, – с некоторой досадой вставил Джек. – Все свои лучшие воспоминания я продал вместе со зданием.

– От воспоминаний не так-то легко избавиться, Джек, – сказал Уоррен, по-прежнему не сводя глаз с Кэтрин.

– Что-то у вас голос какой-то пересохший, – сказал ей Джек. – Думаю, мы готовы выпить шампанского. Будьте поаккуратней с этим неполиткорректным стариком. Он попытается украсть вас. Он в этом деле мастер.

– Обязательно буду, – заверила его Кэтрин, наблюдая, как Джек отходит к молодому человеку, скользящему над полом с подносом, уставленным хрустальными фужерами.

Не спрашивая, Уоррен обхватил ее и продолжил танец, оказавшись столь же грациозным и властным, как Джек. Она была бессильна выпутаться из его объятий.

– Дорогая, мы с вами никогда раньше не встречались? – спросил Уоррен, крепко обнимая ее.

– Не понимаю, как это могло бы произойти, – ответила Кэтрин, стараясь не смотреть на него.

– Вы выглядите так знакомо… Какое милое платье!

– Наверное, вы меня с кем-то путаете, – сказала она.

– Сомневаюсь, что есть еще кто-то, с кем бы я мог вас спутать.

На миг он словно полностью ушел в собственные мысли, и в его хладнокровной уверенности проглянуло нечто меланхолическое. Уоррен все еще смотрел на нее, но взгляд его был устремлен куда-то вдаль, как будто он пытался найти ее в каком-то ином времени и пространстве.

Кэтрин выдержала его взгляд со всем холодным безразличием, на какое только была способна. И все равно – все равно где-то глубоко внутри нее что-то вдруг шевельнулось. Что-то таинственное и настойчивое. Какое-то запретное возбуждение, которого она не могла понять. Был ли это страх перед ее галлюцинацией, внезапно ожившей и теперь стоящей прямо перед ней? Или что-то более напряженное и опасное? Ее и вправду влечет к этому мужчине?

– Вы вся дрожите, дорогая… Всё в порядке?

Кэтрин поняла, что он прав, и разозлилась на себя.

– Наверное, я подхватила вирус или что-то в этом роде, – ответила она, отстраняясь. – Не хочу заразить еще кого-нибудь.

– Ваше здоровье! – сказал Джек, подходя к ним и вручая обоим фужеры. – Итак, мой дядя уже сотворил с вами свое волшебство? – спросил он, легонько чокаясь с Кэтрин шампанским.

– Боюсь, что у нее иммунитет, – с притворным разочарованием ответил за нее Уоррен.

– Я все еще чувствую себя немного одурманенной, – сказала Кэтрин, беря Джека за руку. – Пожалуй, сегодня мне стоит пораньше лечь спать.

– Лучше сделай, как она говорит, Джек, – рассмеялся Уоррен. – Иначе она может подать на тебя в суд за оставление в опасности.

– Простите, – шепнула она Джеку.

– Да о чем речь, – отозвался тот. – Давайте отвезу вас домой. Уоррен, конечно, справится со сбором средств и без меня.

Кэтрин выдавила улыбку.

– Было приятно познакомиться, – сказала она Уоррену, постаравшись не добавить «еще раз». Тот кивнул ей с таким видом, что Кэтрин почти уверилась: он думает про то же самое.

В машине Джек включил музыку так тихо, что ее было едва слышно. Давал ей шанс что-то сказать? Кэтрин мельком глянула на свое отражение в боковом зеркале заднего вида. Бледное, как цемент, и такое же холодное.

– Хотите, прибавлю тепла? – спросил Джек. Неужели она так заметно трясется?

– Вашему дяде кажется, что мы раньше встречались. – Часть о том, как всего пару часов назад она столкнулась с его более молодой версией в своем собственном таунхаусе, Кэтрин предпочла опустить.

Джек усмехнулся себе под нос.

– Вы бы такое запомнили, если б это и в самом деле было так, уж поверьте мне. Уоррен Райт не из тех людей, которые позволяют людям забывать о себе.

И это было как раз то, чего опасалась Кэтрин.

* * *

Когда они добрались до ее таунхауса, Джек проводил ее до двери, а затем отступил, дожидаясь, пока она не вставит ключ в замок и не откроет ее.

– В следующий раз обещаю не уходить так рано, – сказала Кэтрин, опять поворачиваясь к нему.

– Значит, будет и следующий раз?

Восторг, прозвучавший в его голосе, едва не заставил Кэтрин покраснеть.

– Простите. Вовсе не хотела намекать…

– А зря. Вам это очень идет, – сказал он.

Они постояли еще с минуту. Попробует ли он поцеловать ее? Позволит ли она ему?

– Заходите в дом и сделайте себе что-нибудь перекусить. А потом немного поспите. Завтра будете как новенькая. – И опять все та же улыбка. Райт повернулся, чтобы уйти, и ей вдруг захотелось, чтобы он этого не делал.

– Джек! – позвала она. – Спасибо. Давненько я не выбиралась никуда на свидание. Было просто замечательно.

– Вышел скорее короткий рассказ, чем роман. Но все же… – Он рассмеялся, пожимая плечами.

Кэтрин тоже не смогла удержаться от смеха. Она посмотрела, как он садится в свою машину и уезжает, проследив за ней до самого конца улицы, пока не налетел резкий порыв холодного ветра и она не поняла, что опять дрожит.

Проигнорировав совет Джека приготовить себе что-нибудь поесть, Кэтрин сразу поднялась наверх, чтобы заглотить таблетку пролаксиса. Весь этот вечер оставил у нее жутковатое ощущение. Особенно встреча с Уорреном Райтом. Хотелось поскорей забыться сном.

– Да что же это с тобой такое? – сердито пробормотала Кэтрин сама себе, снимая черное платье и вешая его обратно на стену рядом с туалетным столиком с треснутым зеркалом, на которое она старалась не смотреть. Ну и как объяснишь все это доктору Фрэнкл?

Крышечка флакона с пролаксисом нагло выскочила у нее из руки, и ей пришлось перехватить пару таблеток, прежде чем они укатились в слив раковины. Проглотив на сухую одну, она скривилась и закрыла глаза, понадеявшись, что вскоре последует волна спокойной отстраненности.

Вместо этого в зеркале сбоку от нее вдруг что-то шевельнулось. Кэтрин заметила это краем глаза. Обернулась она как раз вовремя, чтобы увидеть, как это «что-то» летит ей прямо в лицо. Она машинально вскинула руки, чтобы отогнать его, но, что бы это ни было, оно продолжало стремиться к ней, задевая по лицу, запутываясь в волосах. Кэтрин бешено отмахивалась, пока эта штука не высвободилась и не присела на кран. Невероятной красоты черная бабочка, которая просто сидела там, обмахивая воздух своими крылышками. Та самая, которую она уже видела, обнаружив потайной встроенный шкаф. Почти наверняка та самая – больно уж уникальная бабочка.

– Все нормально, не бойся, – сказала ей Кэтрин. – Ты ведь хочешь выбраться отсюда, насколько я понимаю?

Бабочка отреагировала тем, что расправила и вновь сложила свои крылышки. Кэтрин нарочито медленно подошла к окну ванной, надеясь не спугнуть ее.

– Смотри, выход вот тут, – произнесла она, осторожно открывая окно. – Давай, у тебя все получится.

Но бабочка даже не пошевелилась. Поэтому Кэтрин протянула палец и медленно, безобидно стала вести его по блестящей поверхности раковины к крошечному созданию, которое оставалось неподвижным, даже когда она придвинулась совсем близко.

Наконец бабочка перелезла ей на кончик пальца и осталась там. Кэтрин подняла руку и внимательно изучила ее. В свете лампы под потолком ванной алые отметины на крылышках словно светились сами собой. Шажок за шажком, терпеливо, она подошла к окну и положила руку тыльной стороной на подоконник.

– Видишь, вот ты теперь где. Все небо в твоем распоряжении. А теперь лети уже, всё в порядке.

Бабочка даже не попыталась слезть с ее пальца, и Кэтрин задумалась, как долго сумеет так стоять, прежде чем придется стряхнуть эту штуку. Но тут вдруг бабочка расправила крылышки и взмыла в воздух. Немного покружив возле окна, наконец резко сменила направление, метнулась прочь от таунхауса и скрылась из виду. Кэтрин быстро захлопнула окно. Немного постояла там, глядя сквозь стекло, а потом медленно опустилась на сиденье унитаза, поняв, что ей опять не хватает воздуха. И дрожа всем телом.

Глава 7

– Фигасе, а у нее был отличный вкус! – заметила Алекс, стоя на краю потайного шкафа и прикладывая к себе маленькое черное платье Ребеки. Хоть зеркало было треснутым, она продолжала вертеться перед ним, любуясь своим отражением в разномастных осколках. Подруга заглянула к Кэтрин посмотреть, как продвигается восстановление таунхауса, но первым делом Кэтрин захотелось поделиться с ней своим открытием в спальне.

– Это было наистраннейшее чувство, Эл… Словно дежавю, только невероятной интенсивности, – сказала Кэтрин с изножья кровати, где она устроилась, потягивая холодный чай и описывая свои специфические ощущения от встречи с дядей Джека Райта в британском посольстве. То, что произошло раньше – перед тем, как Джек нашел ее валяющейся без сознания, она намеренно опустила.

– Так сколько, говоришь, ты выпила? – рассмеялась Алекс.

– Похоже, моя голова опять решила попридуриваться.

Повесив платье на место, Алекс повернулась к Кэтрин.

– Зайка, с головой у тебя всё в полном порядке. Привыкай уже к этому, лады?

– Это такая завораживающая история, Эл… Бывшая супермодель, жена представителя одной из богатейших семей города, хладнокровно убита в день годовщины своей свадьбы. Ее муж становится жалким алкашом и затворником. Ее сын растет без матери.

– Вот уж не знала, что ты такой романтик…

– Ее убийство так и не было раскрыто.

– Послушай, зайка, сейчас не время раскапывать могилы из-за какого-то нераскрытого дела тридцатипятилетней давности.

– Я не раскапываю могилы. Мне просто любопытно.

Пожав плечами, Алекс вновь повернулась к туалетному столику Ребеки. Не удержавшись, вытащила из старой шкатулки пистолет – «Вальтер ППK».

– Сексуальная штучка, точно?

– Как думаешь, как мне с ним поступить?

– Оставить себе, естественно! Ни одна уважающая себя девушка в этом городе не должна оставаться без ствола. – Заметив в одном из осколков зеркала, что Кэтрин нахмурилась, она рассмеялась. – Эй, лично у меня их целых два!

Положив пистолет на место, Алекс опять погладила платье.

– Уже примерила?

– О, просто не смогла! – соврала Кэтрин, тут же задавшись вопросом почему.

– Боишься, что в нем живет привидение? – подмигнула ей Алекс.

Кэтрин вздрогнула. Но не из-за того, что только что сказала подруга.

– Там вроде кто-то пришел…

И тут снизу донесся треск дверного звонка.

У входной двери ее ждал Уоррен Райт. Франтоватый, как и в тот раз. При виде его Кэтрин была настолько ошеломлена, что просто стояла столбом, не в состоянии вымолвить ни слова. Он и сам казался немного дезориентированным. Так недоуменно прищуривался, как это бывает, когда видишь что-то, чего, как ты знаешь, просто не может существовать в природе, но все-таки вот оно – смотрит тебе прямо в лицо. Естественно, у него хватало светской закалки, чтобы не позволить этому моменту затянуться.

– Можно войти? – Он улыбнулся.

– О, конечно. Я просто немного растерялась.

– Простите за вторжение. Я знаю, мне следовало позвонить, но это могло испортить сюрприз. – Стоя перед дверью, Уоррен наклонился и подобрал с крыльца потрясающее антикварное зеркало, затем шагнул с ним в фойе. – Мне полностью отреставрировали его к годовщине свадьбы моего брата. У меня так и не было возможности вернуть его. С тех пор оно лишь пылилось у меня в подвале.

Александра даже не пыталась не шуметь, спускаясь по лестнице. Ей требовалось, чтобы ее услышали.

– О, Эл! – воскликнула Кэтрин, радуясь возможности отвлечься. – Это дядя Джека Райта. Уоррен Райт. – А затем уже Райту: – Александра Голд, моя лучшая подруга по колледжу.

– И ее ангел-хранитель, – предостерегающе добавила Алекс, выступая вперед, чтобы пожать руку Райта.

– Да, «Брэкенридж, Келли и Левин»… Вы распоряжались частью имущества моего брата, если мне не изменяет память. – Не дожидаясь ответа, он отпустил руку Алекс и вновь полностью сосредоточился на Кэтрин. – Как бы там ни было, после вчерашнего вечера я подумал, что, пожалуй, эта штука вполне может вписаться в ваши реставрационные планы.

– Как любезно с вашей стороны, – произнесла Кэтрин, отчаянно пытаясь не обращать внимания на распахнувшиеся глаза Алекс за головой у Уоррена.

– Раньше оно висело вон там.

Отнеся зеркало в гостиную, он приложил его к стене рядом с камином. От какого-то низкого гула вдруг задребезжали оконные стекла. Наверху хлопнула дверца стенного шкафа.

– Чертовы грузовики… Нельзя пускать их в жилые кварталы, – пробурчал Райт, прислоняя зеркало к стене и отступая назад, чтобы полюбоваться им.

Клик-клик-клик.

Это щелкала зажигалка у него в кармане, когда он открывал и захлопывал крышечку.

– По-моему, зеркало будет смотреться там просто чудесно, мистер Райт. Я немного ошеломлена, – запинаясь, пробормотала Кэтрин.

– А зря. А потом, мне-то оно на что? – Взяв ее за руку, он приложился к ней губами. – Я рад, что кто-то наконец-то возвращает это место к жизни.

Уоррен повернулся, чтобы осмотреть комнату, и, похоже, погрузился в какие-то другие воспоминания.

– У нее было такое чувство стиля… – пробормотал он так тихо, что Кэтрин даже засомневалась, действительно ли его услышала. – Ну ладно, там меня шофер уже заждался.

Но перед тем, как выйти за дверь, обернулся.

– И давайте просто Уоррен, пожалуйста.

– Ах ты мелкая вонючка! – воскликнула Алекс, едва за ним закрылась дверь. – И что же за представление ты устроила в тот вечер?

– В смысле?

– Зайка, мистер «Просто Уоррен» – один из самых влиятельных людей в Вашингтоне. Богаче Господа Бога, а связей у него побольше, чем у «Фейсбука». Он был легендой в Министерстве юстиции еще до того, как ему стукнул тридцатник. А сколотил несметное состояние на пару с братцем, когда ему еще не исполнилось сорока.

– Я знаю, кто он такой, Алекс.

– Будь осторожней, девочка. Этот человек не принимает «нет» в качестве ответа.

На Кэтрин волной накатила дурнота. Пришлось изобразить улыбку, чтобы Алекс этого не заметила.

– Господи, Эл, да он такой старый, что мне в отцы годится!

– В этом городе есть одна поговорка, Кей. Лучший афродизиак – это власть. И знаешь, зайка, в данном смысле это весьма сексуальный мужик.

От этой мысли у Кэтрин и вовсе голова пошла кругом.

* * *

Раскапывание могил. Так это назвала Алекс. Раскопки трагедии, которая должна оставаться в прошедшем времени, – ужасная сноска к тому моменту, которому давно следует позволить покоиться в мире безвестности. Наверное, подруга была права. Какое Кэтрин имеет право воскрешать все эти события? Какое ей до этого дело? В конце концов, Энди Уорхол[25] был прав лишь отчасти: в его эпоху телевизионных новостей даже пятнадцать минут славы уже начинали выглядеть по-свински. Теперь же мало что способно удержать внимание людей, помимо очередного перерыва на рекламу. Синдром дефицита внимания – повсеместное явление. Всегда находится какая-нибудь новая грязь, чтобы пощекотать нервы. Новые лица, новые скандалы… Вроде печенья-безе, которое так быстро тает во рту, что не оставляет после себя ничего, кроме недолгого приторного привкуса. Если сейчас кто-нибудь вспомнит, что случилось с великолепной, богатой и титулованной Ребекой Райт тридцать пять лет назад, то в лучшем случае мимолетно и в непристойном ключе. Какую цель преследовал бы пересмотр случившегося, кроме как расстроить всех, кто пережил это? Особенно Джека.

Но Кэтрин чувствовала себя обязанной. Мимоходная жестокость смерти Ребеки, безрезультатное расследование причин ее, трагический эффект, который эта смерть оказала на ее мужа, – не говоря уже о безразличии, которое это печальное событие вызывало у ее собственного сына, – оскорбляли Кэтрин. Как трещина в стене, как пятно на ковре. Как то, что просто невозможно игнорировать. По крайней мере, так она говорила себе, не обращая внимания на предостережение Алекс.

Уставившись в экран своего офисного компьютера – на фотографию Ребеки Райт в журнале «Вог», Кэтрин пыталась представить себе эту красивую молодую женщину живой, жизнерадостной и полной надежд на светлое и значительное будущее среди влиятельных и могущественных людей. Такое будущее, которое, казалось, некогда ждало и саму Кэтрин. Завораживающий взгляд Ребеки было трудно прочесть, но, должно быть, это было первое, что поразило фотографов в начале ее карьеры в качестве востребованной супермодели. Как и на фотографии, которую Кэтрин обнаружила спрятанной в той шкатулке с памятными вещицами, не имело значения, что делала остальная часть ее лица: улыбалась, надувала губы, кокетничала, соблазняла или принимала любое другое отработанное выражение из числа тех, которые такая звезда, как Ребека, довела до совершенства. Это ее глаза цвета индиго были тем, что парализовало тебя. Эти глубокие колодцы. Но чем, на самом-то деле? Кроющимся в них любопытством? Высокомерием? Беззащитностью? Всем сразу? Была ли эта женщина тем, что ты когда-либо мог по-настоящему узнать?

Был уже почти полдень, и Кэтрин поняла, что так и не закончила справку, которую поручила ей подготовить Александра Голд, – по апелляционному ходатайству родителей из Балтимора, подавших в суд на медицинский центр Джона Хопкинса за причинение смерти по халатности их маленькой дочери, сердце которой остановилось во время операции. «Брэкенридж, Келли и Левин», естественно, представляли могущественный медцентр, и Алекс хотела найти лазейку в прецедентном праве, чтобы поддержать доводы защиты о том, что корпорация имеет право не раскрывать содержание бесед с несколькими сотрудниками, проведенных при расследовании инцидента, поскольку таковые беседы охраняются привилегией адвокатской тайны в отношении клиента. Но присутствовал и этический вопрос, который беспокоил Кэтрин, учитывая тот факт, что первоначальные опросы проводили адвокаты самой клиники, которые впоследствии убедили ее сотрудников согласиться на то, чтобы в предстоящем судебном разбирательстве их представляла юридическая служба медцентра. «БКЛ» утверждала, что не существовало прецедента, обязывающего больницу передать результаты этих опросов, хотя прецедентное право трактовало данный вопрос довольно неоднозначно и противоречиво. Симпатии Кэтрин были на стороне родителей, но она знала, что Алекс не удовлетворит подобный подход. Поэтому сразу же подготовила к справке личную служебную записку, в которой утверждала, что в общих интересах быстро и по-тихому урегулировать этот вопрос внесудебным соглашением, сопровождаемым договором о неразглашении, чтобы в дело не сунули нос вездесущие СМИ. Да, немного грязновато, но всяко лучше, чем годы судебных разбирательств, в течение которых родители будут вынуждены вновь и вновь переживать трагическую смерть своей дочери.

К ее удивлению, Алекс сразу согласилась с ее оценкой ситуации и позже в тот же день собиралась изложить эти ее аргументы своим партнерам.

– Хотя мне интересно, была бы ты такой размазней всего пару месяцев назад, – хмыкнула ее подруга, прочитав записку Кэтрин. – Ты всегда была настоящей амазонкой.

Кэтрин хотела отстоять свою позицию как наиболее прагматичный, хладнокровный подход, но все же признала, что «пребывание по ту сторону зазеркалья, пожалуй, и вправду меняет точку зрения на некоторые вещи».

И все, что ее на самом деле заботило, – это как бы поскорее вернуться на эту сторону.

* * *

На то, чтобы выяснить, где живет Роберто Гутиэррес, много времени не потребовалось, и когда тот наконец ответил на звонок, в голосе у него звучало почти облегчение оттого, что ему есть с кем поговорить. Он был из тех, кто помнил. Именно он и открыл Ребеку.

– Тогда я был зачуханным фотографом-поденщиком без гроша в кармане, едва не помиравшим с голоду. А она – семнадцатилетним необработанным бриллиантом, работавшим в закусочной на колесах в Квинсе.

– В Квинсе? – удивленно переспросила Кэтрин.

– Во всем, что я читал, говорится о том, что родом она из какой-то аристократической семьи в Майами. Отец – бразильский дипломат, мать – ученая.

На другом конце провода раздался тихий смешок.

– Наверное, вам захочется навестить меня, чтобы мы могли нормально поговорить.

Жил он в районе Хайлендтауна в Балтиморе, в скромной, но комфортабельной квартирке, меблировка которой была со вкусом подобрана и где все предметы хорошо сочетались друг с другом, пусть даже и выглядели малость потертыми. Стены были увешаны сделанными им фотографиями, и Кэтрин ничуть не удивилась, увидев на большинстве из них Ребеку в пору ее расцвета. Она украшала обложки всех крупных модных журналов, была лицом многочисленных предметов роскоши, и запечатлевал ее почти исключительно Роберто Гутиэррес.

– Для начала, я никогда не был ее любовником, – объявил семидесятишестилетний Гутиэррес, внося в гостиную чай. – Любой, кто нас знал, хорошо понимал, насколько нелепа подобная мысль, но она хорошо зарекомендовала себя в таблоидах, поэтому мы ее поддерживали. Просто еще один вымысел в мифе о Ребеке Федела.

– Федела? – спросила Кэтрин, подражая испанскому произношению Гутиэрреса.

– Вы ведь не пишете книгу, я надеюсь? – Он насупился.

– Господи, нет, конечно же!

Кэтрин уже призналась, что купила таунхаус Роберта и Ребеки Райт в Джорджтауне и была просто очарована его историей, вот и всё. Часть, касающуюся знакомства с Джеком и обнаружения гардеробной Ребеки, она опустила. Равно как и не стала упоминать про ее пистолет.

Он уселся напротив и мгновение изучал ее – похоже, все еще решая, насколько ей можно довериться. Или, может, ему было просто неловко признать, насколько сильно она напомнила ему Ребеку. Наконец старик отхлебнул чаю и откинулся на спинку дивана, опустив веки; внимание его рассеялось, когда он погрузился в собственные воспоминания.

– Мы почти сразу же добились небывалого успеха. Ей едва успело исполниться двадцать, а у нас уже были обложки всех достойных журналов, – сказал он, указывая на стену позади себя. Настороженный взгляд и андрогинное телосложение Ребеки были полной противоположностью общепринятым американским архетипам тех времен – таким как Шерил Тигс, Кристи Бринкли или Синди Кроуфорд. И это выглядело на удивление эротично. Воспламеняло желание как у мужчин, так и у женщин.

– За ней гонялись по всем континентам – рок-звезды, политики, претенденты на королевскую власть, кого ни назови, – улыбнулся Гутиэррес. – Настоящие хищники, все до единого. Вообще-то она находила это довольно забавным. У нас была завидная жизнь, и, уж поверьте мне, мы пользовались этим на всю катушку. Славой, пропитанной сплетнями золотой молодежи, преследованиями папарацци… Приятно вспомнить. Но могу заверить вас, что эта загадочная, говорящая на нескольких языках личность по имени Ребека, представленная публике, не имела ничего общего с теми обреченными на бедность кругами, из которых она вышла. Вся эта история с отцом-дипломатом и матерью-профессоршей была просто грамотно составленной брехней. – Старик снова рассмеялся. – Раздолье для наших пиарщиков, но, самое главное, это позволило скрыть серьезное пятно на ее прошлом.

Ее мать была проституткой, вечно одурманенной наркотиками, сообщил он Кэтрин. А кем был ее отец, Ребека так никогда и не узнала.

Она была самым целеустремленным человеком, которого он когда-либо встречал. К своей карьере относилась близоруко, к своей рыночной стоимости – воинственно, а к своей независимости – просто-таки фанатично. Ее честолюбие и амбиции никогда не позволяли ей вступать в какие-либо серьезные отношения. Любовные интрижки лишь отвлекали ее от дела, поэтому Ребека не могла их себе позволить. Не исключено, что такая неистовая одержимость и замкнутость делали ее еще более интригующей, сказал Гутиэррес, но сердце ее оставалось непроницаемым.

– Пока она не встретила Роберта Райта, – вставила Кэтрин.

– И его брата-близнеца, – нахмурившись, добавил Гутиэррес.

– Близнеца? Уоррена?

– Однояйцевого. Они были просто одно лицо.

Кэтрин попыталась скрыть свое потрясение, потягивая чай и разглядывая фотографии Ребеки.

– Вы этого не одобряли? – наконец спросила она.

– Уоррена? Нет! Но, подобно большинству великих атлетов, Ребека была достаточно умна, чтобы понимать, что ее карьере суждено быть недолгой. На горизонте постоянно маячат новые девушки, и непостоянная публика всегда готова к какой-нибудь очередной «штучке». Она все равно уже устала от поверхностности всего этого, когда появился Уоррен. Он мог преследовать ее на фотосессиях по всему миру, таскать на светские мероприятия со знаменитостями – в общем, пытался соблазнить ее всеми возможными способами.

– Чтобы она стала его трофеем?

– О, я никогда не сомневался в безмерности его страсти, – печально вздохнул Гутиэррес. – Но его огонь всегда горит слишком уж жарко. Поглощает все на своем пути, пока не закончится кислород и все не начинают задыхаться. Уоррен был буквально опьянен, но всегда есть и похмелье.

– А его брат? – спросила Кэтрин.

Лицо Гутиэрреса смягчилось.

– Роберт был мягким человеком, в отличие от своего брата. И в конечном счете покорил сердце Ребеки своей добротой, юмором, игривостью. Тот еще был проказник… Ребека чувствовала, что с Робертом у нее могут быть душевное спокойствие, стабильность, будущее. И никакого похмелья. – Старик усмехнулся. – Разве что после какой-нибудь из их сказочных маскарадных вечеринок. Боже, как я по ним скучаю!

– Маскарадных?

– О, Роберт их просто обожал! Приглашение к Роберту и Ребеке Райт на Хэллоуин было очень желанным подарком. Можете себе представить? Великие и могущественные, прикрытые тщательно продуманными масками… Не забывайте, в конце концов это были восьмидесятые. Удивительно, что никто до сих пор так и не написал подробный отчет о том, что тогда было сказано и сделано.

– И как Уоррен отнесся к тому, что его отвергли?

– А что он мог сделать?

«Интересно… – подумала про себя Кэтрин. – Алекс вроде сказала, что этот человек не принимает “нет” в качестве ответа…»

– Уоррен Райт был в первую очередь бизнесменом, – продолжал Гутиэррес. – Они вместе с братом построили могущественную империю. Ничто не могло поставить ее под угрозу. Абсолютно ничто. Даже любовь, если б она встала у них на пути.

– А что тогда стало с вами? С вашими с ней отношениями? – неуверенно спросила Кэтрин.

У Гутиэрреса вырвался протяжный вздох, взгляд его стал каким-то пустым.

– Мы были близки, как брат и сестра. До того самого дня, когда ее не стало. Она и вправду любила Роберта. Я знаю это. И был рад за нее. И хотя это означало конец наших профессиональных отношений, в итоге я зауважал Роберта.

– Но не Уоррена?

Гутиэрресу потребовалась пара секунд, чтобы ответить:

– Уоррен Райт пугал меня.

Глава 8

В краткий промежуток времени между колледжем и юридическим факультетом Кэтрин версии 1.0 использовала беспорядочные половые связи, чтобы подавить постепенно нарастающий стыд и чувство вины, от которых так и не смогла полностью избавиться. Она убедила себя, что не заслуживает любви, но случайный секс позволял ей владеть своими желаниями. По крайней мере, так она себе говорила. Выбор оставался за ней. Это она была тем, кто охотился, тем, кто контролировал ситуацию. И иногда Кэтрин позволяла себе наслаждаться всем этим грязным, потным спектаклем когда и где только можно. Но вскоре она научилась еще более эмоционально удовлетворяющему методу контроля, основанному не на обещании секса, а на отказе от него. Ее неприступность не вызывалась фригидностью или ханжеством, и она никогда не использовала свою неуловимость, чтобы кого-то поддразнить и продинамить – хотя, по правде говоря, не могла не получать удовольствие от замешательства нетерпеливых потенциальных любовников, которые никогда не понимали, почему даже в эпоху «ЯТоже»[26], породившую атмосферу взаимной стыдливости, эту привлекательную, чувственную женщину невозможно соблазнить. Хоть как-то. И, став восходящей звездой «Уотсон, Коэн, Дэниелс и Марбери», Кэтрин довела этот свой образ до полного совершенства. Быть недоступной означало быть манящей, таинственной, могущественной. Истинным воплощением Афины.

Поэтому гормональный всплеск, который она испытала при виде изысканной и явно дорогой коробки гардений, доставленной в ее офис, встревожил ее. Пульс участился, кожа стала горячей. Кэтрин ничего не могла с собой поделать, и ей это не нравилось. Был это восторг или же опасливый мандраж? Как на это следует реагировать Кэтрин 2.0? Конечно, она находила Джека Райта весьма привлекательным. Но кто знает, к чему все это может привести? И готова ли она это выяснить? Прошло уже много времени с тех пор, как у Кэтрин в последний раз кто-то был. А что, если Джек будет разочарован?

Она немного помедлила, прежде чем вытащить из коробки вложенную в нее карточку. И как только увидела, что там написано, у нее задрожали руки.

– О-ла-ла! – Голос Алекс заставил ее вздрогнуть. – Цветочки доставлены в офис на всеобщее обозрение!

Та стояла в дверях, и на губах у нее играла многозначительная улыбка.

– Что-то скрываешь от меня, а? Ладно, давай выкладывай! Кто этот счастливчик?

– О, просто небольшая благодарность от Рассела.

«Молодчина, Кэтрин, отличная отмазка!»

– Рассела? Он хоть симпатичный?

– Это мой реставратор, Эл.

Алекс с подозрительным видом кивнула.

– Ты, видать, неплохо ему платишь…

– Давай только без пошлостей.

Когда Алекс уходила, ее смех во всеуслышание разносился по всему коридору.

Кэтрин опять взяла карточку, вглядываясь в почерк.

«Немного скромной красоты, чтобы украсить кабинет, в котором ее и так в избытке. Уоррен».

Уоррен. Уоррен Райт.

От запаха гардений ее вдруг затошнило. Кэтрин порвала карточку на мелкие кусочки и засунула их поглубже в корзину для мусора. И тут зазвонил телефон.

Она пристально посмотрела на него. А вдруг это он – звонит узнать, довольна ли она его подарком «скромной красоты»?

– Да? – ответила она с резкостью, призванной осадить звонящего.

– Ого, трудный денек?

Джек… Голос его звучал так, будто он стоял прямо рядом с ней.

– О, Джек, простите… Да, немного напряженный, – отозвалась Кэтрин, закрывая коробку с цветами и отодвигая ее в сторону.

– Готов поспорить: вкусная еда и немного хорошего вина способны успокоить нервы, – сказал он, и Кэтрин сразу представила, как его чудесная улыбка просачивается по телефонной линии. – Кроме того, вы задолжали мне вторую попытку после того вечера.

– О, не знаю, буду ли я хорошей компанией, Джек… Может, как-нибудь в другой раз?

– Простите, но это мы уже проходили. Я могу заскочить… скажем, часиков в восемь? У меня есть на примете одно классное местечко. Тихая, непринужденная обстановка… Умиротворяющая еда… Скажите «да». Пожалуйста.

Губы у нее шевельнулись прежде, чем мозг успел их сдержать.

– Пожалуй, мне не помешало бы немного умиротворения… То есть такой вот еды.

Он заливисто рассмеялся и повесил трубку.

Ну вот, не стукало не брякало, подумала Кэтрин. Еще одно свидание.

* * *

Место, которое имел в виду Джек, и вправду оказалось тихим и непринужденным. За исключением пожилой пары, которая почти не разговаривала друг с другом, они были там единственными посетителями. Греческая кухня. Семейное заведение. Владелец знал Джека и усадил их за столик в дальнем конце зала. Меню им так и не принесли. Просто стали подавать еду. И вправду хорошую.

– Мой отец ухаживал здесь за моей матерью, – сказал Джек, накалывая зубочисткой оливки и фету. – Кирос всегда следил, чтобы у них был этот столик. Подальше от окон, чтобы никто не мог их увидеть. Здесь отец попросил ее руки.

– Очень романтично, – отозвалась Кэтрин. Внезапно ее охватила непреодолимая фантазия. Она – великолепная и знаменитая Ребека Федела, за которой при свечах ухаживает красивый и богатый Роберт Райт, в то время как алчные папарацци разочарованно топчутся снаружи под дождем, пытаясь хотя бы одним глазком глянуть на них…

– Раньше я иногда просил его сводить меня сюда, – продолжал Джек, прерывая ее размышления. – Сам не знаю почему. Такие вечера никогда не доставляли мне особого удовольствия.

– Наверное, из-за слишком уж болезненных воспоминаний.

«Это мне близко», – подумала Кэтрин.

– Мой отец был из творческих гениев. Едва окончив колледж, разработал трициклическое соединение под названием хлорпротиксен. Которое продается под торговой маркой «Пролаксис».

– Я слышала про него.

– Этот препарат и заложил основу компании «Райт Фарма». Позволил нам сколотить целое состояние. – Голос у него звучал почти смущенно.

– Рада, что тоже внесла свой вклад в итоговый результат.

– Упс, – поперхнулся Джек.

– Всё в порядке, – сказала Кэтрин. Ее улыбка рассеяла напряжение. – На юридическом мы называли его «расслаблаксис».

Она предпочла не упоминать, как называет этот препарат сейчас.

– Как бы там ни было, папа обитал в палатах собственного разума. А после смерти моей матери, – Кэтрин заметила, что Джек предпочел не употреблять слово «убийство», – еще глубже спрятался за их дверями. Во время моих нечастых визитов между школой-интернатом и шикарными летними лагерями наши беседы были, что называется, довольно натянутыми.

– Похоже на одинокое детство.

– Думаю, я напоминал ему о ее отсутствии. Но я никогда по-настоящему не знал ее. Не мог сопереживать. Все, что я знал, это что у меня нет матери и что я медленно, но верно теряю отца. Честно говоря, я был гораздо счастливей, когда меня не было дома. – В его голос прокралась неприкрытая грусть.

– Так вот почему вы завербовались в морскую пехоту?

Последовала долгая пауза, во время которой Джек сверлил ее своими ослепительными глазами.

– Простите, – наконец произнесла она, – просто не смогла удержаться и отыскала вас в «Википедии».

– Моя декларация независимости, – улыбнулся он, повторяя собственные слова Кэтрин во время их первой встречи в спортзале.

– Так как же вышло, что бывший морпех в конечном итоге возглавил компанию из списка «Форчун-пятьсот»[27]?

– Помогает то, что у меня есть дядя, который ее основал.

– Должно быть, это большое давление и ответственность.

– Хотите кое-что знать? Я мог бы бросить все это хоть завтра.

Кэтрин приподняла бровь.

– Да ладно… правда?

– Просто взять и пуститься в плавание по Чесапикскому заливу. Чтобы посмотреть, куда меня занесет ветер.

– Не сомневаюсь – на очень роскошной яхте.

– Хотите со мной?

«А что, – подумала Кэтрин, – тоже способ испытать судьбу».

– А что на это сказал бы дядя Уоррен?

Джек ни секунды не колебался.

– Он бы приревновал. – И снова эта улыбка.

И опять у Кэтрин запылали щеки.

– Похоже, у вас непростые отношения.

– Уоррен Райт стал мне бо́льшим отцом, чем когда-либо мой собственный.

Кэтрин показалось, что это прозвучало немного оборонительно.

– Мой отец тоже умер, когда я была совсем маленькой, – сказала она, чтобы сменить эмоциональный настрой. – А мой отчим… – Кэтрин сделала паузу, чтобы собраться с мыслями и убедиться, что не зашла слишком уж далеко. – Три года назад перенес инсульт и с тех пор превратился в овощ.

– Сожалею.

– Моя мать вот нисколько об этом не сожалеет.

«И я тоже, – чуть было не добавила Кэтрин. – Сукин сын получил по заслугам». Но сдержалась.

– Думаю, она чувствует себя освобожденной. Это был не лучший брак. – «И я – живое тому свидетельство». – Ого, наверняка это не та непринужденная беседа, на которую вы рассчитывали, приглашая меня на это свидание, так ведь?

Джек рассмеялся.

– Итак, когда привезут мебель? – спросил он.

– Мебель?

– Не можете же вы жить в этом месте без мебели… Иначе оно похоже на гробницу.

При слове «гробница» по спине у нее пробежал неприятный холодок.

– Не знаю. Еще не решила, чего хочу. Вообще-то на данный момент я не могу себе особо много чего позволить, – ответила Кэтрин, опустив ту часть, в которой отказывалась от настойчивых предложений своей матери обставить таунхаус.

Джек вдруг стал задумчивым, явно что-то прикидывая. А затем поднял на нее взгляд, словно ребенок, задумавший какую-то каверзу.

– Давайте-ка слегка прокатимся.

* * *

На юго-востоке Вашингтона, за рекой Анакостия, между стадионом имени Роберта Ф. Кеннеди и бывшими военно-морскими верфями раскинулся квартал бетонных бункеров, эвфемистически известных как общественные помещения временного хранения – памятников нашей стяжательской культуре, мавзолеев для ненужных пожитков, большей части которых в конечном итоге суждено отправиться на свалку или в телепрограмму «Хватай не глядя». «Тесла» Джека бесшумно скользила по дну каньонов, образованных громоздкими блокгаузами с подъемными стальными дверями и сверхпрочными навесными замками, пока не подкатила к одному из самых внушительных строений на восточном конце комплекса. Кэтрин дожидалась на переднем сиденье, гадая, в какого же рода свидание вляпалась, пока он отпирал и поднимал лязгающую пластину ворот. Галогеновые фары «Теслы» залили ярким светом пространство внутри, выхватив из темноты груды мебели, тщательно укрытые и аккуратно расставленные вокруг серебристого купе-кабриолета «Мерседес 380SL».

Джек повернулся и махнул рукой, приглашая ее присоединиться к нему.

– Я убрал сюда все это барахло после смерти папы. Так и не удосужился от него избавиться.

Кэтрин прошлась между стульями и столами, свернутыми восточными коврами, лампами. Все высочайшего класса, изготовленное на заказ. Никакой тебе «ИКЕА», никакого «Уэст Элм». Но зацепил ее взгляд в первую очередь «Мерседес». Пыльный, но хорошо ухоженный, нигде ни пятнышка ржавчины. Хром был блестящим и гладким, без оспинок или коррозии, кожа по-прежнему оставалась эластичной и гладкой. Кэтрин не удержалась и погладила ее кончиками пальцев.

– Машина моей матери, – объяснил Джек. – Свадебный подарок от моего отца. Он просто не мог с ним расстаться. Ну давайте же. Садитесь.

Кэтрин встретилась глазами с его ободряющим взглядом. Он открыл ей дверцу. Поерзав на сиденье и устроившись поудобней, она взялась за руль.

И тут ее словно встряхнуло всем телом, отчего у нее перехватило дыхание. Ей показалось, что она падает. Кэтрин отдернулась, будто укушенная разрядом скопившегося статического электричества. Джек не обратил на это внимания. Он уже обходил машину, чтобы устроиться на пассажирском сиденье. Потом помахал ключом, висящим на золотой цепочке. На эмалевом брелоке была выгравирована буква «Р».

– Прошу.

Кэтрин было заколебалась, но все же не смогла устоять и вставила ключ в замок зажигания. Двигатель моментально пробудился к жизни, ровно и мощно заурчав. Она посмотрела на Джека широко раскрытыми глазами. Он мотнул головой в сторону дверей склада.

– Вы серьезно? – спросила Кэтрин.

– Как я уже сказал, давайте прокатимся.

Через несколько минут Кэтрин и Джек уже катили по Суитленд-паркуэй с опущенным верхом, ветер трепал им волосы, а она благовоспитанно поддерживала скорость в пятьдесят пять миль в час[28]. Пэт Метени и Лайл Мэйс на WJZW[29] обменивались томными джазовыми поцелуями. Из-за густых деревьев по обе стороны проезжей части Кэтрин почти казалось, будто она петляет по сельской местности в Вирджинии, где прошло ее детство.

– Не слюнтяйничайте, – сказал Джек. – Дорога свободна. Втопите как следует.

Кэтрин бросила на него взгляд. Он явно наслаждался ее удовольствием, поэтому она нажала на акселератор. «Мерс» отреагировал как чистокровный скакун, без всяких усилий разогнавшись до шестидесяти пяти, затем до семидесяти, а потом до семидесяти пяти. Она ощутила, как ее вдавливает спиной в сиденье, и услышала смех Джека. Кэтрин легко проходила повороты простым прикосновением к рулевому колесу. Это был высокоточный инструмент, и ей казалось, что чем больше его раззадоривали, тем лучше он откликался.

По радио группа Метени отдалась на волю другой, более знакомой мелодии. Версия «Осенних листьев» Чета Бейкера начала обретать гармонию с ветром. Если Кэтрин и узнала мотив, то не показала этого, но еще один разряд внезапно обрушился на рулевое колесо, сжав ее руки так, что побелели костяшки пальцев. Пульс у нее участился, дыхание ускорялось с каждой новой милей в час, глаза расширились, прикованные к дороге впереди. Она была словно на грани сексуального оргазма. Джек повернулся и увидел, что губы у нее приоткрылись, как будто Кэтрин с трудом хватала ртом воздух. Ее немигающе уставившиеся вперед глаза наполнились слезами. Он бросил взгляд на спидометр. «Мерс» разогнался до восьмидесяти.

– Лимит дозволенных безобразий у меня исчерпан еще в прошлом месяце, если вам интересно, – сказал Джек. Кэтрин ничего не ответила, даже не посмотрела на него, хотя слегка сбросила газ и резко свернула на съезд к Алабама-авеню.

– Не уверен, что мы сможем вернуться отсюда на трассу, – в замешательстве добавил он.

Не обращая на него внимания, она промчалась по длинной петле, ведущей к Алабама-авеню, и в конце ее свернула налево, почти не сбавляя скорости. Мимо замелькали жилые кварталы и захудалые мини-моллы, но машин было мало, и Кэтрин вроде как совершенно не обращала внимания на знаки «Стоп» и светофоры.

– Пожалуй, теперь лучше было бы чуть сбавить, – произнес Джек ровным и бесстрастным голосом. Но после того, как она трижды пролетела на желтый, практически сразу же сменившийся на красный, он решил, что с него хватит.

– Кэтрин! – скомандовал Джек.

Она либо не видела, либо ей было наплевать на знак «Стоп» перед ними и на трех мальчишек на электросамокатах, приближающихся справа. Вместо того чтобы притормозить, резко прижала педаль газа и вылетела на перекресток, едва не сбив детей, которые вовремя соскочили и бросили свои самокаты.

– Кэтрин, остановитесь! – крикнул Джек.

Ее глаза внезапно впервые моргнули, спина напряглась. Нога соскользнула с педали акселератора, словно подталкиваемая какой-то невидимой силой, и машина плавно остановилась перед каменной сторожевой будкой, которая стояла у закрытого въезда на длинную подъездную аллею, уходящую вглубь ухоженной территории. Это вполне мог быть въезд в какой-нибудь загородный клуб, только вот извилистая дорога за воротами упиралась в скопление темных казенного вида кирпичных зданий, которые маячили вдалеке на холме, словно какие-то неуклюжие звери, готовые в любой момент броситься врассыпную.

– Простите, Джек. Я была невнимательна. Я на какое-то время забылась… – Вид у нее был ошеломленный.

То, что Кэтрин боялась ему сказать, так это что она даже не могла вспомнить, как они сюда попали. Где-то на Суитленд-паркуэй она потеряла всякое представление о времени и пространстве. Мрачный туман окутал все вокруг, скрыв дорогу. Ее словно парализовало, хотя Кэтрин чувствовала, как поворачивается рулевое колесо и автомобиль набирает скорость. Голос Джека она слышала, но он звучал так далеко, что было непонятно, что он говорил.

– Вы вроде хорошо знали, куда едете, – сказал Джек, стараясь, чтобы его голос не звучал сердито.

«Я и понятия не имела! – хотелось воскликнуть ей. – Это не я вела машину!»

– Я не хотела вас пугать, Джек. Наверное, просто увлеклась.

– Пожалуй, лучше теперь мне сесть за руль, чтобы отвезти нас обратно.

Она не стала спорить. Перебралась на пассажирское сиденье, пока Джек обходил машину спереди, чтобы сесть за руль. Но когда он сдавал задним ходом, чтобы развернуться, Кэтрин заметила потускневшую медную табличку, прикрепленную к колонне ворот возле сторожевой будки.

«ПСИХИАТРИЧЕСКАЯ БОЛЬНИЦА СВ. ЕЛИЗАВЕТЫ».

* * *

Подкатив к тротуару перед таунхаусом Кэтрин, Джек заглушил мотор. Некоторое время они сидели молча.

– Простите, – наконец произнесла она, не глядя на него. – Похоже, в последнее время у меня вошло в привычку портить приятные вечера.

– Ничего вы не испортили. Просто слегка отсрочили мой сюрприз, вот и всё.

– Сюрприз?

Вытащив ключ из замка зажигания, Джек протянул его ей.

– Можете оставить себе, – сказал он, обхватывая брелок ее пальцами. – При условии, что пообещаете хотя бы иногда притормаживать.

– Что?!

– И мебель тоже. Она ваша, если хотите. Берите все, что подойдет к задуманной вами обстановке. Там много реально хороших вещей. Если только вам вообще хоть что-то из этого приглянется. Хотя, – добавил он, подмигнув, – я почти уверен, что машина вам все-таки приглянулась. Верно?

– Все там очень красивое, но я не могу позволить себе такие вещи, Джек.

– А вам и не придется. Я дарю их вам. Без всяких условий. Пожалуйста. Вы окажете мне услугу, поверьте мне. Считайте это подарком на новоселье.

– Но как же?.. Разве вам не понадобится что-то из этого, хотя бы частично – когда-нибудь?

– Я минималист, живу в кондоминиуме с одной спальней в Уотергейте. Куда мне все это ставить?

– Даже не знаю, что и сказать…

– Скажите «да».

«Пожалуйста» он на сей раз не прибавил.

Кэтрин не могла оторвать от него взгляд. Как она вообще могла принять что-то подобное? Она едва знает этого парня. Конечно, Джек сказал «без всяких условий», но обычно это означает, что «со временем ты найдешь способ меня отблагодарить». И все же он казался таким искренним…

– Дайте мне немного подумать, – наконец уступила Кэтрин.

– Конечно. Столько, сколько понадобится. Все это барахло никуда не денется.

И Джек вовсе не выглядел разочарованным.

– Спасибо, – сказала она и наклонилась, чтобы поцеловать его в губы. Глаза у него расширились от удивления, но он не отпрянул. В отличие от нее.

– Сама не пойму, почему это сделала…

– А мне без разницы почему, – улыбнулся Джек и подался к ней, чтобы мягко ответить на поцелуй своим собственным.

Этот длился дольше. Его губы идеально прилегли к ее губам, мягкие и теплые, – уверенно и неспешно. Не излишне слюняво и не агрессивно. Как раз в нужном соотношении страсти и нежности. Ситуация начала накаляться. Их дыхание участилось, руки принялись блуждать по собственной воле, пока Джек не остановился и не откинулся назад, чтобы погладить ее лицо кончиками пальцев.

Вид у обоих был удивленный.

– Итак… что теперь будет? – прошептала Кэтрин.

– Сам не знаю, – сказал он, скользя взглядом по ее лицу.

– У меня уже давно никого не было, Джек. – Она изо всех сил старалась не дрожать.

Он опять притянул ее к себе и, погладив по волосам, спросил:

– Как насчет следующего раза? – А затем поцеловал ее в макушку и начал вылезать из машины.

– Ты куда?

Опустив на нее взгляд, он улыбнулся.

– После этого небольшого гран-при на автостраде мне не помешало бы немного прогуляться. Я вызову «Убер», когда устану.

Отойдя на несколько ярдов, Джек повернулся к ней.

– Не забудь запереть ее, – сказал он. И, прежде чем она успела возразить, уже свернул за угол.

Кэтрин посидела в машине еще несколько минут, ошеломленная его щедростью. Его поцелуем. И этой ужасной отключкой, которую испытала за рулем.

Выбравшись из машины, она поспешила по тротуару к своей входной двери. А потом опомнилась и быстро метнулась обратно, чтобы запереть «Мерседес». До чего же красивый автомобиль! Ей не терпелось снова сесть за руль.

Внезапно Кэтрин почувствовала, что кто-то наблюдает за ней. Но когда повернулась, чтобы посмотреть на окно спальни соседнего дома, мисс Дюпре там не было.

Та сидела там, наблюдая за происходящим? Как долго?

Глава 9

Несколько последующих дней Кэтрин пыталась не обращать внимания на медленное бурление тревоги в животе. Это могло произойти абсолютно в любой момент. На совещании в фирме, когда она пыталась сосредоточиться на текущем судебном деле, дома посреди ночи, когда вставала попи́сать, или в метро, когда смотрела в окно на красивые осенние листья[30]. Не было никакого очевидного катализатора, никакой предсказуемой закономерности. Просто внезапный и тупой страх, от которого начинало подташнивать, и небольшое, но болезненное расстройство желудка, которое ее мать обычно чопорно именовала «нервной диспепсией», а Аннабель, их экономка, предпочитала называть «червячком», имея в виду какое-то нехорошее предчувствие.

До сих пор нечто подобное столь часто происходило с ней лишь прямо перед тем, как она отправилась в Японию со своим тогдашним боссом – незадолго до того, как повредилась умом, по пьяни оскорбила премьер-министра и в итоге оказалась запертой в пресловутой комнате с мягкой обивкой. В то время, когда… ну, в общем, в то время, о котором Кэтрин предпочитала не думать. Но почему именно сейчас? Все ведь шло как по маслу. С чего бы этот «червячок» вернулся именно сейчас?

Это все Джек. Это из-за него. В один прекрасный момент просто появились грузчики, и не успела Кэтрин опомниться, как они стали заносить в дом мебель с того склада временного хранения, расспрашивая ее, что куда поставить. Почему она не позвонила Джеку и не спросила его, с чего это он взял, будто знает, каким будет ее ответ? Почему не велела грузчикам увезти все это обратно?

Кэтрин знала почему. Она просто не хотела этого делать, находя оправдания его дерзости и самонадеянности. Каким-то извращенным образом они делали его привлекательным для нее. И хотя это казалось расхожей банальностью – некоторые могли бы даже назвать такое вполне предсказуемой реакцией на малопонятного пока представителя противоположного пола, Кэтрин ничего не могла с собой поделать. Он был надломлен. Уязвим. Ничего удивительного, учитывая печально известную историю его семьи. Она узнала все признаки. Разум приказывал ей сопротивляться, но ее нервные окончания оказались чересчур уж восприимчивы. Честно говоря, Кэтрин немного опасалась этого влечения, но в то же время оно ее возбуждало. В общем, Джек представлял собой определенный риск для ее душевного равновесия – может, даже и прямую опасность, но какая-то часть ее хотела доказать, что она способна справиться с этим. Этого требовало ее выздоровление.

– Ты что, и вправду не хочешь его сюда поставить?

Ее мать стояла у входа в гостиную с двумя грузчиками, сгибающимися под тяжестью массивного дубового журнального столика, выглядевшего так, словно некогда он был дверью в какую-нибудь испанскую миссию восемнадцатого века. Слоун «просто случайно проходила мимо» после похода в «Нейман-Маркус». Довольно дорогостоящая экскурсия, судя по количеству магазинных пакетов, которые она свалила в гостиной.

– Вот где он должен стоять, – решительно сказала Кэтрин, показывая мужчинам, куда поставить их ношу. «Там, где он всегда и стоял», – подумала она, хотя и не могла сказать почему. Она застыла у камина, вперившись взглядом в обложку альбома Эдит Пиаф «Осенние листья». С названием песни, которая, как представлялось Кэтрин, доносилась из соседнего таунхауса, принадлежащего мисс Дюпре. Но «мисс Дюпре не слушает музыку, она глухая»… Альбом Кэтрин обнаружила в элегантном комоде «Хендерон», который грузчики занесли ранее вместе с классической стереосистемой «Харман-Кардон».

– Он такой громоздкий… – пробормотала Слоун, неодобрительно покосившись на журнальный столик. – Вообще-то ничуть не в нашем стиле.

– В каком это смысле «не в нашем», мама? До или после Рекса? – Кэтрин уже отложила пластинку и заканчивала заводить антикварные каминные часы, привезенные вместе со всем остальным. Торжественный вестминстерский бой курантов сразу же возвестил о наступлении очередного получаса.

Проигнорировав замечание дочери об отчиме, Слоун вернулась в фойе.

– Держите, ребята, – сказала Кэтрин, протягивая грузчикам тоненькую пачку двадцатидолларовых купюр. – Разделите между собой.

Поблагодарив ее, мужчины направились к своему фургону, припаркованному на улице рядом с «Мерседесом» – подарком Джека. Кэтрин еще раз оглядела комнату и просто не могла поверить, насколько безупречно все выглядело. Все идеально сочеталось друг с другом. Все на своих местах. Просто с ума сойти.

«Червячок» исчез, и Кэтрин совсем забыла про него, пока, обернувшись, не увидела в фойе свою мать, которая задвигала английский стул с высокой спинкой и потертым тростниковым сиденьем от двери в темный угол, подальше от глаз.

– Тебе не кажется, что так лучше? – поинтересовалась Слоун с самодовольной улыбкой.

* * *

– Мы думаем, что Кэтрин добивается больших успехов, – произнесла доктор Тэми Фрэнкл, пощелкивая шариковой ручкой.

– Да, мы и вправду так думаем, – отозвалась Кэтрин, присаживаясь на краешек дивана напротив кресла Фрэнкл. Ее мать устроилась у другого конца стола. Выражения лиц у обеих были кислые. Расстояние между ними не превышало трех футов, но они могли с равным успехом располагаться на противоположных концах футбольного поля.

– Больших успехов? – пробурчала Слоун. – Принять машину и целый фургон мебели от человека, которого она едва знает?

– Я оказала ему услугу.

– И что же взамен?

– О, прошу тебя…

Друг на друга они не смотрели. Обращались исключительно к доктору Фрэнкл, словно та была своего рода посредником – неким волшебным переводчиком, через которого можно было передавать слова и намерения, избегая таким образом необходимости прямого контакта.

– Вам не кажется странным, – продолжала настаивать Слоун, – что она хочет жить в доме, полном вещей, принадлежащих другим людям? Причем давно умершим.

– Я предложила заплатить за них. А кроме того, все это просто идеально подходит для этого дома. Как будто специально для него подобрано. Как будто мне самой судьбой предназначено это иметь.

– Мне это положительно представляется отвратительным.

«До чего же мучительны эти семейные сеансы, – подумала Кэтрин. – Почему Фрэнкл так настаивает на них? Всякий раз, когда мне кажется, что я наконец свободна, меня затаскивают обратно в клетку».

– Почему ты просто не можешь оставить меня в покое?

– А что заставляет тебя думать, что тебя следует оставить в покое? – прошипела Слоун. – Переезжаешь сюда одна, в этот склеп, а не дом… Кидаешься опять работать… Это уже чересчур. Чересчур уж внезапно. Ты все еще слишком слаба. А теперь ты еще и ни с того ни с сего встречаешься с мужчиной.

– Я не встречаюсь с ним.

– Тогда как ты это называешь?

Они по-прежнему не смотрели друг на друга.

– Я теряю ее, не так ли?

Фрэнкл перестала щелкать ручкой, с удивлением осознав, что Слоун обращается непосредственно к ней, а не общается через нее.

– Я теряю ту дочь, которая у меня была!

– Дочь, которую ты хотела бы иметь, – ухмыльнулась Кэтрин.

– А ты теряешь единственного человека, который всегда любил тебя! – Голос у Слоун дрогнул.

Кэтрин лишь закатила глаза, в очередной раз узрев, как мать разыгрывает из себя героиню дешевой мелодрамы.

– Ты никогда не любила меня, мамочка… Ты любила свое представление обо мне.

– Мы собираемся завести это по новой?

Кэтрин наконец повернулась к матери, и ярость в ее взгляде заставила Слоун отпрянуть.

– Почему ты не хочешь признать это, мама? Я никогда не стану идеальным маленьким клоном Кейт Хепбёрн, о котором ты мечтала! И никогда не смогла бы им стать. А в один прекрасный день я взяла и доказала это, не так ли? Поэтому ты и отослала меня подальше.

– Я… я думала, что так будет лучше, – пробормотала Слоун. – В то время.

– Это была не моя вина! – закричала Кэтрин.

Слоун застонала, будто получив удар в живот.

Фрэнкл отложила ручку.

– Думаю, сейчас самое время прерваться.

«Это была не моя вина!» – повторила Кэтрин про себя.

Но тут вмешался другой голос:

«А чья же еще?»

* * *

Она уже лежала в постели, когда ее разбудил запах. Сеанс с доктором Фрэнкл и матерью полностью вымотал ее, и Кэтрин, должно быть, задремала, изучая записи по делу для предстоящего совещания, поскольку на улице уже стемнело. Свет она еще не включала. Комната представляла собой смутное пятно из аморфных силуэтов и теней. Запах, однако, был отчетливым. И вездесущим.

В ногах ее кровати кто-то стоял. Смотрел на нее сверху вниз. Какой-то силуэт. Расплывчатый и нематериальный. Вроде мужской. А может, и женщины с короткими волосами. Трудно сказать. Кэтрин на миг оцепенела от шока, но фигура оставалась неподвижной, совершенно безразличная к тому факту, что она проснулась и обнаружила ее там.

Кэтрин суматошно потянулась к прикроватной лампе и включила ее. Никого. Лишь шелковистое облачко тумана клубилось там, где только что маячила фигура.

И все же этот запах… Сигаретного дыма. Единственный порок, которому Кэтрин никогда не предавалась, потому как одно лишь упоминание о курении вызывало у нее тошноту. Не одна вечеринка была спешно покинута, не один хахаль отвергнут, не один предмет одежды выстиран и перестиран заново, потому что она была слишком чувствительна к отраве, витающей в воздухе, оставшейся у него на губах, прилипшей к ткани. Особую опасность представляли собой отели и арендованные автомобили. Предупреждения «Не курить» частенько игнорировались, и никакая уборка или освежение воздуха не могли полностью устранить последствия нарушения. Так что ей потребовалось лишь пару раз втянуть ноздрями воздух, чтобы понять, что в ее доме кто-то курит.

БУМ!

Совершенно отчетливо – даже эхо с треском заметалось между стенами. Прямо за дверью. Что-то упало. Или кто-то что-то передвинул. В доме кто-то есть. Никаких сомнений.

По комнате скользнула какая-то тень. Резко повернувшись к ней, Кэтрин поняла, что это лишь ее собственное отражение в зеркале над туалетным столиком Ребеки, смотрящее на нее широко раскрытыми глазами со слегка безумным выражением лица. Соскользнув с кровати, она прошлепала к туалетному столику и открыла шкатулку, чтобы достать пистолет Ребеки. Подкравшись к двери спальни, услышала какое-то движение внизу, а запах дыма стал еще более отчетливым. Опасливо выйдя из своей комнаты на верхнюю площадку лестницы, Кэтрин перегнулась через перила. Казалось, что ступеньки уходят куда-то в бесконечность, пропадая в глубоком колодце мрака. Но кто-то или что-то определенно двигалось там, внизу.

Добравшись до подножия лестницы, она увидела какую-то фигуру, скользящую по гостиной, и как можно тише шагнула к краю выдвижной двери, выступающему из стены. Подняла пистолет.

«Офигела, что ли? Ты даже не знаешь, как пользоваться этой хреновиной!» – промелькнуло у нее в голове.

Оставалось надеяться, что хотя бы вид пистолета отпугнет незваного гостя.

«Или спровоцирует его выстрелить в ответ».

Взявшись рукой за дверь, Кэтрин резко задвинула ее в стену. Та с громким «бум!» отъехала по направляющим до упора.

Силуэт резко развернулся и вскрикнул.

Кэтрин невольно вскрикнула в ответ.

– Кейт, это я! – Голос Слоун подскочил на несколько октав. – Это твоя мать!

Кэтрин бросилась к стене и щелкнула выключателем. У камина стояла Слоун, бледная как мел и дрожащая.

– Черт возьми, мама, да ты до усрачки меня напугала!

– Напугала тебя? Боюсь, что я тоже едва не уписалась со страху!

– Какого черта ты здесь делаешь?

– Я задержалась в городе, чтобы поужинать с Тифом и Бадди Монтгомери. Я же тебе говорила. Помнишь? – У Слоун настолько перехватило дыхание и пересохло в горле, что она скорее проквакала, чем произнесла эти слова. – Я оставила здесь свои пакеты из «Неймана-Маркуса».

– И как же ты попала в дом?

– Дверь была не заперта.

«Не заперта? Вот уж фигушки», – подумала Кэтрин.

– Полагаю, что теперь, когда ты начала баловаться с оружием, то можешь относиться к таким вещам наплевательски.

– Я могла застрелить тебя! – крикнула Кэтрин. «И уже почти жалею, что этого не сделала…» – Почему ты не позвонила?

– Я не хотела тебя беспокоить.

– Беспокоить? – Кэтрин начала расхаживать по комнате. – Ты проникаешь в мой дом, как какой-нибудь обычный вор… И не хочешь меня беспокоить?!

– Прости, Кейт. Я не думала, что ты уже вернулась домой с работы. Здесь было так темно…

– Это ты только что была в моей комнате?

– Что? Нет!

– И курила там? Ты опять куришь?

– Да о чем ты говоришь? Я просто хотела забрать свои пакеты с покупками!

– И, может, заодно поглядеть, чем я тут занимаюсь…

– Ну конечно же, нет…

– …может, поводить тут носом…

– Я бы никогда…

– …посмотреть, в какое еще извращенное дерьмо вляпалась твоя ненормальная дочь в последнее время!

– Для этого нет смысла тайком проникать в дом, – сказала Слоун, не сводя глаз с пистолета в руке у Кэтрин. – Ты отлично справляешься с демонстрацией всего этого и сама.

Тут Кэтрин осознала, что по-прежнему размахивает пистолетом, расхаживая взад и вперед.

– Пожалуйста, Кейт, убери эту штуку, ладно? – прохрипела Слоун.

Кэтрин едва не рассмеялась над бедственным положением матери. Вся эта ситуация была совершенно абсурдной. Как сцена из какой-нибудь помпезной мелодрамы Корнелла Вулрича[31]. В которой она изображала из себя оторву с пистолетом, которым даже не знала, как пользоваться, пугая собственную мать. Подойдя к «громоздкому» журнальному столику, Кэтрин положила на него пистолет.

БАБАХ!

Он вдруг выстрелил.

Истерически вскрикнув, Слоун резко попятилась, наткнувшись на ближайший стул и едва не опрокинув его. Кэтрин просто смотрела на пистолет, слишком ошеломленная, чтобы пошевелиться.

В кабинете напротив, через коридор, зазвонил телефон.

– По-моему, сейчас тебе лучше уйти, мама, – ровным, бесстрастным тоном произнесла Кэтрин. Слоун не стала возражать. Подхватила свои пакеты из «Неймана-Маркуса» и вымелась за дверь.

Кэтрин подобрала пистолет. От ствола исходил слабый запах графита. «Господи Иисусе, я даже не знала, что он заряжен!»

В комнате напротив продолжал надрываться телефон. Может, звонит кто-то из соседей, чтобы пожаловаться? Или полиция? Она бросилась в кабинет и сняла трубку.

– Алло?

Ответа не последовало, лишь треск помех.

– Алло? Кто это?

Сквозь беспорядочный шум наконец прорезался чей-то голос.

– …это нечестно… – Звучало как будто очень издалека. – То, как ты заставляешь меня… это ты виновата, что… – укоризненно прохрипел голос, прежде чем его опять поглотили помехи.

– Рекс, это ты?! – поперхнулась Кэтрин, испугавшись того, что ее прикованный к постели отчим мог достаточно набраться сил, чтобы дотянуться до телефона возле кровати.

– …это ты виновата… – опять прошелестел голос, звучащий так, словно доносился откуда-то из далекого прошлого.

– Послушайте, я не знаю, чего вам надо, – решительно сказала Кэтрин, – но просто чтоб вы знали: кем бы вы ни были, я – адвокат. И как только узнаю, кто вы, то засужу вашу задницу до следующего столетия!

Послышался пронзительный визг микрофонной наводки. Она брякнула трубку на рычаг. У нее вдруг закружилась голова, и пришлось ухватиться за край стола, чтобы удержаться на ногах.

Пошатываясь, Кэтрин вернулась в гостиную, чтобы взять пистолет и убрать его, как вдруг заметила, что входная дверь после бегства матери осталась слегка приоткрытой. Захлопнула ее и убедилась, что замок защелкнулся.

Она точно закрыла дверь, когда вернулась домой! Что бы там ни говорила Слоун, она не оставила ее незапертой. «Так как же моя мать попала сюда?»

Кэтрин заметила, что Слоун в панике оставила возле стереосистемы один из пакетов с логотипом «Неймана-Маркуса». Один из ящиков комода «Хендерон», выбитый пулей, торчал наружу. Она подошла, чтобы задвинуть его обратно, но выстрел повредил направляющие, и до конца он не зашел. Кэтрин опять выдвинула ящик, чтобы пошарить в нем. Может, его просто заклинило отбитой щепкой. Или самой пулей. Она поводила по его дну рукой и ощупала изнутри пулевое отверстие, чтобы проверить, не удастся ли ее найти. Но вместо этого ее ладонь наткнулась на нечто другое, приклеенное к стенке выдвижного ящика обрезком скотча. На какой-то обрывок бумаги. Хотя нет, не просто бумаги. На оторванный кусок фотографии. С поразительной красоты мужчиной в смокинге. Протянувшим руку куда-то за пределы обрывка.

Кэтрин моментально поняла, что это такое. Отнесла обрывок фотографии наверх, в свою спальню, и достала вторую половинку из шкатулки с памятными вещицами. Естественно, части идеально подошли друг к другу. На собранной воедино фотографии Ребека стояла между двумя мужчинами, похожими друг на друга как две капли воды. Но кто же из них был подвергнут унизительному изгнанию в ящик внизу?

Ее муж Роберт?

Или его брат-близнец Уоррен Райт?

Глава 10

Кэтрин никак не удавалось сосредоточиться. «Просто не выспалась нормально этой ночью», – твердила она себе. Или прошлой ночью, раз уж на то пошло. Слишком уж много странных снов. Тревожных снов, большинство из которых Кэтрин не смогла припомнить. За исключением нескольких обрывочных фрагментов, которые почти сразу же растаяли в памяти. Она вроде как блуждала по коридорам их семейного дома в Вирджинии, а может, и не их дома – похожего, но отличающегося в существенных деталях, некоего симулякра, выход из которого ей так и не удавалось найти. Она думала, что следит за кем-то, пока не поняла, что следят за ней самой. Кто-то крался за ней по пятам – кто-то, кого она так и не смогла углядеть, а просто чувствовала: где-то прямо за углом, в соседней комнате, на верхних ступеньках лестницы или за уже закрывающейся дверью.

Нечто подобное на этой неделе происходило каждую ночь.

После того как она спустилась в подвал.

Они с Алекс убрали туда на хранение несколько коробок с книгами – до тех пор, пока Кэтрин окончательно не устроится и не сможет решить, куда их поставить. Но тем вечером она как раз дочитала книгу Энн Риверс Сиддонс и нуждалась в новом отвлечении перед тем, как погасить свет. В подвале было темно и сыро, пахло мокрой псиной. С верха лестницы луч ее фонарика отбрасывал абстрактные тени на грязный пол внизу, и Кэтрин больше не сделала ни шагу, пока не нащупала выключатель на стене рядом с дверью. Единственная голая лампочка не особо рассеяла мрак, но, по крайней мере, стало ясно, что здесь нет страшилищ, готовых выскочить на нее из темноты. Из-за толстых балок, поддерживающих следующий этаж, нависающий над головой потолок казался еще более низким. Холодные каменные стены фундамента были серыми и неровными. Именно здесь становилось понятно, насколько стар этот дом. «Таких теперь больше не строят…»

Быстро найдя свои коробки с книгами, Кэтрин начала перебирать заглавия в поисках чего-нибудь, что могло бы одновременно и увлечь, и усыпить ее. В первой открытой ею книге ее ничего не привлекло, поэтому она отложила ее в сторону, чтобы поискать что-нибудь получше. И вот тогда-то и заметила большой дорожный сундук с плоской крышкой, небрежно засунутый в темный угол возле отопительного котла. Почти такой же использовала ее мать, когда отправляла Кэтрин в школу-интернат. Но это был точно не тот, а куда более старый. Раньше она не заметила его, потому что его там не было, что ли? Но если это так, то как он сюда попал? Неужели грузчики привезли его со склада Джека вместе с прочими вещами и поставили сюда, не сказав ей?

Кэтрин прошаркала к котлу и села на пол перед своей находкой, поджав под себя ноги. На сундуке не нашлось никаких наклеек или пометок, но все же выглядел он так, будто был выгружен с какой-нибудь шхуны девятнадцатого века, привезшей из далеких краев иммигрантов с их немногочисленными самыми ценными пожитками. Петли представляли собой проржавевшие железные проушины со свободно продетыми в них потрескавшимися кожаными ремешками, и они жалобно заскрипели, когда Кэтрин подняла крышку. Сундук был набит заплесневелыми одеялами, постельным бельем и какой-то старой одеждой, предположительно Роберта и Ребеки, а под всем этим барахлом скрывалась потрепанная картонная папка-гармошка, обернутая в пластик и туго обмотанная упаковочной лентой. «От непогоды, – подумалось Кэтрин. – Или настырных гробокопателей». Она уже собиралась открыть ее, когда увидела, что находится прямо под ней.

Лицо. Уставившееся на нее снизу вверх.

Кэтрин отпрянула назад, стукнувшись головой о трубу отопительного котла. Вообще-то это была лишь половина лица, рассеченного от левого глаза через скулу и верхнюю губу до самого подбородка. Она недобро смотрела на нее, эта половина лица – иссохшего, жутковатого лица с меловым цветом кожи, пустой правой глазницей и злобным изгибом того, что осталось от губ.

Кэтрин потыкала в него пальцем, словно в какое-то мертвое животное. А может, даже и не мертвое. Странное ощущение охватило ее – искорка узнавания. Но почему? Она никогда не видела этого раньше.

Что эта штука здесь делает? Что это значит?

Кэтрин пришел на ум лишь один человек, который мог это знать.

* * *

Роберто Гутиэррес уставился на маску, лежащую перед ним на журнальном столике, но брать в руки не стал. Ему этого не требовалось. Он и так знал, что это такое.

– Хэллоуин, тысяча девятьсот восемьдесят второй год, – сказал он. – Их последняя вакханалия. Легендарная.

– Вы были там?

– Естественно, деточка. Меня приглашали на все гулянки Ребеки. Я уже говорил вам, насколько ценились подобные приглашения в этом городе. Идеальное оправдание для плохого поведения. Я всегда поражался тому, кто там бывал. Или, если точнее, кто делал вид, будто его там нет. Ни костюм, ни маску снимать не разрешалось. Требовалось весь вечер оставаться в образе. В этом-то и была часть извращенного очарования таких вечеров. Честно говоря, это здорово раскрепощало. Вы просто не поверите, сколько усилий люди вкладывали в создание своего камуфляжа.

При мысли о знаменитых и могущественных людях, прячущихся за фальшивыми личинами, старик рассмеялся.

– Нынче такое уже не сойдет с рук. Анонимность в наши дни – редкий товар. Равно как и частная жизнь. Раньше еще удавалось скрывать какие-то отклонения в своих желаниях. Теперь нет.

– Кое-кто может возразить, что люди, жаждущие анонимности, зачастую сами не знают, кто они на самом деле такие. Это удобный способ скрыть неустроенность собственной личности, – заметила Кэтрин.

«Мне ли не знать…»

– О, но разве вы не слышали, деточка? Изменчивость и непостоянство личности нынче в моде.

«Выходит, я тоже в моде», – содрогнулась Кэтрин.

– И в качестве кого вы там выступали?

– Я-то? – Гутиэррес рассмеялся. – Самого себя, конечно же. Я и без того достаточно эксцентричен, вам не кажется? Правда, тогда был малость посимпатичней, естественно.

Кэтрин могла сказать, что его воспоминания явно окрашены и нежностью, и сожалением в равной степени.

– На мне был костюм, при виде которого и сам Ру Пол[32] разинул бы рот, но к тому времени вообще-то уже не было нужды кого-то из себя изображать. Не требовалось никакого «альтер эго», чтобы переложить вину на него.

– Если не можешь жить на всю катушку, то какой в этом смысл, точно?

– Все мы – не более чем персонажи, деточка. Одни – в истории, созданной нами самими, другие – согласно доставшимся им ролям. Лично я предпочитаю первое… – Он опять посмотрел на это ужасное лицо на журнальном столике, прищурив глаза. – Хотя, боюсь, в тот вечер мы, наверное, малость переборщили.

– А что произошло?

– О, ничего такого совсем уж из ряда вон выходящего, я бы сказал. Просто обычный пьяный флирт и не особо корректные разговоры поначалу. Помню какую-то жаркую возню в чуланах и кладовках, в которых уединились кое-какие парочки, а еще довольно серьезную перепалку между послами Советского Союза и Франции, явно вдохновленную кокаином, с криками «А ты кто такой?» и всем прочим. Оба не смогли скрыть свой акцент. Все мы сразу поняли, кто они такие, – объяснил Гутиэррес, рассмеявшись. – В общем, обычное пьяное разгуляево. Но ближе к полуночи все стало немного странным. Не знаю почему. Атмосфера показалась мне еще более гнетущей. В какой-то момент я увидел, как один знаменитый писатель, имя которого пускай останется неназванным, угрожал разделать физиономию своей жены на котлеты, если она не прекратит называть его самовлюбленным ослом. Весь вечер стал слегка принужденным, а веселье – натянутым. И Ребека тоже казалась какой-то не такой. Какой-то отрешенной, что ли… Лично я полагал, что ей хотелось очутиться где угодно, но только не там. И все это почувствовали. Может, всё это ей просто наскучило. Она выгнала нас около часа ночи – довольно рано, учитывая, как там обычно развивались события.

– Какой на ней был маскарадный костюм?

– Никакой, – улыбнулся Гутиэррес. – Совсем никакого. Лишь простое, великолепное черное платье.

Кэтрин почувствовала, как у нее по коже побежали мурашки.

– Думаю, что после долгих лет макияжа, дизайнерских шмоток и поз для фотосессий она наконец почувствовала, что ее собственное лицо – вполне подходящая маска и само по себе. – На секунду примолкнув, старик пробормотал себе под нос: – Она хорошо умела скрывать то, что ей требовалось.

– И это была последняя из их вечеринок?

– Больше их не было. Но вскоре она забеременела. А потом родился Джек. Полагаю, времени на фривольные игрища уже не оставалось.

Но было и нечто большее, предположила Кэтрин. Еще что-то, о чем Гутиэррес предпочел умолчать. Дело было в том, как он вдруг ушел от разговора, откинувшись на спинку кресла и отведя взгляд, словно намеренно отмахиваясь от какого-то воспоминания.

– Так на ком же это было? – спросила она, мотнув головой в сторону полумаски на журнальном столике. До Гутиэрреса словно не сразу дошел этот вопрос.

– Вообще-то не припомню, – наконец ответил он.

«Он лжет, – подумала Кэтрин. – Только вот зачем ему лгать?»

* * *

«Что же это могло быть?» – ломала она голову, стоя в гостиной и прислушиваясь к трепетно подрагивающему голосу Эдит Пиаф, доносящемуся из динамиков «Харман-Кардон», – к этим мрачным стенаниям об утраченной любви, полным тоски и сожалений о былом.

А эти вечеринки? Что же они из себя на самом деле представляли? Этот дом буквально кишел самыми могущественными и влиятельными людьми в городе, освобожденными от своих публичных амплуа масками, которые они носили, – вольными «плохо себя вести», как выразился Гутиэррес. Кэтрин встала, повернулась к зеркалу, которое подарил ей Уоррен Райт, и изучила свое отражение, после чего вдруг импульсивно ухватила себя за волосы, подняла их с плеч и стянула на затылке, обрамляя лицо чуть пушистым шлемом.

«А что, если их обрезать? Постричь покороче? Как у Ребеки?»

Кэтрин 2.0 немигающе смотрела на нее из зеркала, суровая и непреклонная. Теперь уже свободная от стыда за свое прошлое, свободная от того, что сама назвала «неустроенностью собственной личности».

– Это была не моя вина, – прошептала она и подождала, не возразит ли ей другой голос в голове.

Но вместо этого ее внимание привлек другой звук.

Клик, клик, клик.

Там, в отражении позади нее, виднелась неясная фигура, небрежно прислонившаяся к дверному косяку и наблюдающая за ней: в одной руке сигарета, другая – в кармане брюк, пощелкивает зажигалкой. Стройная, элегантная фигура в смокинге – лицо укутано полумраком фойе, но все же не настолько размыто, чтобы Кэтрин не смогла разглядеть, что на нем надето. «Та самая маска на половину лица!»

Она резко обернулась, но фигура исчезла.

«Или же ее там и не было».

Кэтрин опять повернулась к отражению в зеркале, и ей показалось, будто она видит некое колебание воздуха в том месте, где только что маячила фигура. Легкое мерцание, повторяющее ее очертания, которое, немного подрожав, тоже быстро рассеялось.

И только тут Кэтрин поняла, что сейчас на ней.

Маленькое черное платье Ребеки.

«Когда это я успела его надеть?»

* * *

Первым, что она заметила, спустившись утром вниз, была маска. Та лежала на английском стуле с высокой спинкой. Том самом, что ее мать передвинула с того места, которое выбрала Кэтрин, и который сиротливо стоял в темном углу гостиной, где никто не обратил бы на него никакого внимания. Вот только теперь он вернулся туда, куда хотела Кэтрин. «Туда, где ему самое место».

И на нем лежала та самая маска в пол-лица.

«Но я ведь вроде убрала ее обратно в сундук, когда вернулась домой?»

Кэтрин была все еще заторможена со сна. Неглубокого, беспокойного сна, с которым не смогли справиться даже две таблетки пролаксиса. Опять снилась всякая дурь. Снова бесконечные скитания по дому, который поначалу казался знакомым, но лишь поначалу. Вот она вдруг стоит перед зеркалом в черном платье Ребеки… И кто-то наблюдает за ней. Какой-то мужчина в смокинге. В маске. Этой кошмарной полумаске, ухмыляющейся жутковатой ухмылкой психопата…

Может, после ухода матери она передвинула стул? «Могла я про это забыть?»

Кэтрин помотала головой, чтобы стряхнуть окутавшую ее паутину сна, и пошла на кухню за кофе. И тут заметила, что комод в фойе теперь стоит не перед лестницей, куда она велела грузчикам его поставить, а придвинут к стене, ведущей в кухню. Лампы, которые она расположила у мягких кресел в кабинете, тоже оказались на других местах. Даже тот громоздкий журнальный столик, который грузчики едва затащили в гостиную, оказался развернут. Теперь он был обращен к окнам. Вся мебель была передвинута. Во всем доме – словно кто-то затеял полную перестановку.

И все же то, на что в недоверчивой растерянности взирала Кэтрин, выглядело просто-таки идеально. Все располагалось именно там, где и должно было находиться с самого начала.

Единственной вещью, которая осталась на прежнем месте, было зеркало, которое на днях принес Уоррен Райт. Оно висело точно там, где он его оставил. В том самом месте, где, по его словам, оно располагалось раньше, когда здесь жили Роберт и Ребека.

Глава 11

Не желая принимать за основу гипотезу «я-опять-схожу-с ума», Кэтрин решила обвинить во всем лекарства, прописанные доктором Фрэнкл. В конце концов, согласно токсикологическим исследованиям FDA[33], на изучение которых она убила целый час, – вместо того, чтобы работать, – пролаксис представлял собой «сильнодействующий антидепрессант с потенциально настораживающими побочными эффектами, которые в редких случаях сохраняются даже после отмены приема препарата». Имелись задокументированные сведения о том, что принимающие его готовили еду, просматривали телепередачи, даже занимались такими опасными видами деятельности, как управление автомобилем или работа с электроинструментом, совершенно не помня о том, что они это делали.

«А как насчет перестановки мебели в доме?»

«Но что будет хуже? – вопрошал ее внутренний голос. – Отказаться от приема пролаксиса с риском заполучить еще один психотический эпизод?»

– Да что это с тобой творится? – спросила Алекс от двери в кабинет Кэтрин, прерывая эти ее внутренние дебаты. Кэтрин дернулась и опрокинула свою кофейную чашку, расплескав ее бежевое содержимое по всему столу.

– Блин! Вот же руки-крюки! – Довольно жалкая отговорка, которая ни капельки не убедила Алекс.

– Ты вообще как? В последнее время ты какая-то малость рассеянная… Я не перегрузила тебя работой?

– Нет-нет, нисколько, – поспешно возразила Кэтрин, вытирая кофейную лужу расклякшими бумажными салфетками. – Мне только давай.

Она подумала, не настаивать ли более рьяно, но решила, что, пожалуй, протестует слишком уж активно, тем самым лишь подтверждая подозрения Алекс. Хотя, конечно, рабочая нагрузка у нее и вправду запредельная. А у какого юриста в фирме такого масштаба иначе? Но Кэтрин не могла позволить никому так думать. Только не про нее. Только не сейчас. Только не с этой новой работой, этим новым взглядом на жизнь. Нельзя допустить, чтобы кто-то решил, будто она не справится с порученными задачами. Нельзя проявлять даже малейшей слабости.

И все же Кэтрин никак не могла выбросить эту полумаску из головы. Равно как и передвинутую мебель. Кем передвинутую?

– Похоже, твоя личная жизнь несколько усложняется… – Алекс многозначительно подмигнула.

– Если бы, – улыбнулась Кэтрин, рассчитывая предупредить очевидную попытку подруги прощупать почву касательно Джека Райта или, не дай бог, дяди Уоррена.

– Ну что ж, раз уж ты у нас такая беззаветная труженица, то пошли.

– Куда это мы? – спросила Кэтрин, углубляясь вслед за Алекс в лабиринт коридоров «БКЛ».

– Я набираю группу внешних юрисконсультов для урегулирования внутренней проблемки одного важного клиента. Коллективный иск. На это уйдут годы. Золотое дно, зайка.

– А почему я?

– Ну, во-первых, ты будешь самой большой пролазой в этой компании. А во-вторых, – губы Алекс тронула озорная улыбка, – просили именно тебя.

Когда они вошли в конференц-зал на двадцатом этаже, отведенный для проведения совещания, у Кэтрин перехватило дыхание. Во главе стола в дальнем его конце сидел «дядя» Уоррен Райт собственной персоной. С одной стороны от него расположились несколько ее коллег из «БКЛ», а с другой, лицом к ним, – группа еще каких-то юристов, предположительно из офиса «Райт Фарма». Стол был уставлен бутылками с негазированной водой, термосами с чаем и кофе, на буфете громоздились разнообразная выпечка и фрукты, но все же на угощения так никто и не позарился. Никто не хотел подходить туда первым, так что все это великолепие оставалось нетронутым.

Когда вошли Алекс и Кэтрин, Райт встал, и все остальные последовали его примеру.

– Господа, дамы, – произнесла Алекс, уверенно занимая место во главе стола и жестом приглашая Кэтрин сесть по правую руку от нее. – Поскольку это лишь предварительная встреча, мы с председательствующим здесь мистером Райтом предлагаем пока что просто представиться друг другу, а затем ознакомиться с подготовленной нами краткой справкой по делу, чтобы мы могли более серьезно углубиться в обсуждение этого вопроса в ходе нашей следующей встречи. Уоррен?

Все опять уселись и принялись просматривать папки с ходатайствами, предложениями и прецедентами, которые Джош, верный порученец Алекс, разложил на столе перед каждым из кресел. Уоррен Райт остался стоять, доминируя в зале своим ростом, своей харизмой и своим пронзительным взглядом, который обшаривал комнату, словно камера беспилотника в поисках цели. Наконец тот остановился на Кэтрин, и она узнала этот взгляд. Но не стала припоминать недавние события. Ее внутренняя Афина пробудилась к жизни. Кэтрин по-прежнему делала вид, будто полностью сосредоточилась на папке с ознакомительными материалами, хотя слова на странице с равным успехом могли быть инопланетными иероглифами.

– Кто-то однажды спросил, в чем разница между хорошей женщиной-юристом и питбулем… – наконец произнес Райт. По комнате прокатились сдавленные нервные смешки. – Ответ? В губной помаде.

Политкорректно ли одобрять нечто подобное смехом? Никто не мог этого решить, поэтому никто и не рискнул. Кроме Алекс. Не найдя в этом ничего зазорного, она с энтузиазмом поддержала шутку.

– Сегодня я накрасила глаза своими лучшими тенями, любимый, и все для тебя! – рассмеялась она. – Пора уже кое-кого порвать, как тузик грелку!

– Именно это я и хотел услышать от «БКЛ», – рассмеялся в ответ Райт. – Все эти коллективные иски основаны на том, что законодательная база предоставляет просто-таки невероятную свободу трактовок. Это не более чем уловка, призванная вынести вопрос на суд общественного мнения, а не системы правосудия. К сожалению, с тех пор, как нападки на «Пердью Фарма»[34] из-за ее опиоидного бизнеса стали набирать обороты, сезон охоты был открыт и на всех остальных. Итак, давайте с самого начала внесем ясность: мы никогда не вводили общественность или медицинское сообщество в заблуждение касательно эффективности и сопутствующих рисков наших продуктов. Тем не менее мы не контролируем использование какого-либо лекарства после того, как оно продано дистрибьюторам или аптекам, после того, как оно выписано врачами и поступает на рынок. Но вот вам пожалуйста… Итак, за полторы тысячи баксов в час я ожидаю, что вы совместно придумаете стратегию, как «порвать кое-кого, как тузик грелку», как обещала бесстрашная мисс Голд, и загнать этих назойливых правдоискателей обратно в безвестность, где им самое место.

Когда Райт закончил свою проповедь и уселся на место, над длинным столом опять пронеслись нервные смешки. Затем общим вниманием завладела Алекс.

Кэтрин едва слышала, что говорит подруга, пока та знакомила собравшихся и раздавала задания. Кровь гудела у нее в ушах, как бензиновый вентилятор для уборки листьев, включенный на полную мощность. Она чувствовала, как пристальный взгляд Уоррена Райта проникает ей прямо сквозь одежду. Он тоже не слушал Алекс. Кэтрин не терпелось поскорее выбраться из этой комнаты. Когда объявили перерыв, она первой метнулась к двери.

* * *

«Ты должна вытащить меня из этой поганки, Эл! Это не для меня», – лихорадочно набрала на клавиатуре Кэтрин.

Ответ последовал незамедлительно.

«Прости, Кей, ничего не могу поделать. Это спущено сверху. Когда такой клиент, как Уоррен Райт, что-то просит, мы берем под козырек».

– А где цветы? – поинтересовался Уоррен Райт, прислонившись к дверному косяку ее кабинета с беспечным видом в высшей степени уверенного в себе человека. Кэтрин резко оторвала взгляд от экрана своего компьютера. Его улыбка была и приветливой, и высокомерной, как будто он знал, какой эффект она производит, и не боялся этим пользоваться.

– О, спасибо, это было очень внимательно с вашей стороны, я отнесла их домой, – заикаясь пробормотала Кэтрин, опуская взгляд на корзину для мусора и надеясь, что из нее не выглядывают предательские лепестки, способные выдать ее ложь.

– Я рад. Не хотел, чтобы это показалось чем-то неподобающим. В наши дни сразу и не поймешь… – Он явно закидывал удочку.

Кэтрин выдавила загадочную улыбку, ни подтверждая, ни опровергая сказанное. Пускай гадает.

– Джек рассказал мне про мебель, – продолжал Уоррен.

– Весьма щедрый поступок. Я даже не знала, что и сказать.

– Вы сказали «да». Как и следовало ожидать. Когда-то все это было частью прекрасного дома. – Глаза у него вдруг словно расфокусировались. Прямо как в тот вечер, когда она познакомилась с ним в британском посольстве. – Замечательные были времена. Все было свежим и… – он помолчал, подбирая нужное слово, – незапятнанным.

Уоррен слегка покачал головой, словно горюя по безвозвратно утраченной юношеской любви.

– Бывают моменты, когда тебе хочется, чтобы они длились вечно.

«Пожалуйста, уйди отсюда, – подумала она. – Пожалуйста, просто уйди».

Словно услышав ее, Райт выпрямился.

– Я рад, что вы в нашей команде. Ваш «ангел-хранитель» просто не находит слов касательно ваших умений.

– Она преувеличивает.

– Жду не дождусь возможности выяснить это лично.

Его улыбка стала рассеянной, и Кэтрин не смогла понять, что это значит.

– Может, пригласите меня посмотреть, как все это выглядит?

Желудок у Кэтрин сжался. Это странное запретное возбуждение вдруг опять вскипело в груди. Она хотела отвести взгляд, но не хотела отдавать ему победу.

– Она любила гардении, – произнес Уоррен так тихо, что Кэтрин не была уверена, правильно ли его расслышала.

Но тут он наконец ушел.

И она вновь обрела способность дышать.

Глава 12

Реакция Кэтрин на визит Уоррена Райта в ее офис, «явно рассчитанный на то, чтобы выбить ее из колеи», оказалась такой, что весь остаток рабочего дня она никак не могла сосредоточиться. «Да что в нем такого, отчего я в настолько растрепанных чувствах?»

Со спонтанного междусобойчика, устроенного после работы командой «Райт Фарма», она сбежала уже через несколько минут. В любом случае это было не более чем мотивационное собрание для молодых юристов, решивших отпраздновать получение столь престижного задания выставленным партнерами из «БКЛ» вином и пивом, и Кэтрин поняла, что просто не вынесет атмосферу конкуренции, рядящейся под товарищество. Ей хотелось уединения. Поэтому она уехала на подаренном Джеком «Мерседесе», решив прокатиться по парку Рок-Крик, чтобы слегка прочистить мозги.

Мозги и вправду прочистились – причем дочиста, оставив на месте обширного промежутка времени лишь зияющий пробел. Где-то через час – а может, и больше – Кэтрин вдруг обнаружила, что сидит в машине перед своим таунхаусом – мотор еще работал, – напрочь не помня, как попала сюда.

В боковом зеркале заднего вида она мельком углядела припаркованный дальше по улице темный седан со смутным силуэтом за рулем, курящим сигарету. «Пялится на нее?» Кэтрин развернулась на сиденье, чтобы получше разглядеть его. Мужчины в машине уже не было, но водительская дверца была открыта.

И тут вдруг последовал громкий тупой стук, «Мерседес» резко покачнулся на своих колесах. Она развернулась обратно как раз вовремя, чтобы увидеть мужчину, прижавшегося к пассажирскому стеклу и с закатившимися глазами без сознания сползающего на тротуар. На долю секунды Кэтрин показалось, что она узнала его. Выскочила из машины, чтобы помочь, но поняла, что атмосферу пропитал легкий туман. Двигалась Кэтрин какими-то дергаными рывками, очень медленно, как во сне. Она закрыла глаза и прижала ладони к вискам. «О боже, не дай мне опять сойти с ума!» Когда она наконец подняла взгляд, надеясь, что сцена изменилась, вернувшись к реальности, из окна гостиной ее таунхауса донесся детский плач. Какой-то младенец, мальчик, звал ее. И в эту долю секунды кто-то схватил ее сзади за волосы и запрокинул голову назад. Перед лицом у нее мелькнуло блестящее стальное лезвие.

– С вами всё в порядке, милочка?

Рука на плече у Кэтрин обожгла как электрошокер. Это была мисс Дюпре, вышедшая на вечернюю прогулку с Мэгги, экономкой.

– Мы увидели, как вы стоите тут, раскачиваясь взад и вперед, – произнесла старуха с характерной для глухих преувеличенной артикуляцией, одновременно делая руками какие-то знаки. – И побоялись, что вам стало плохо.

– О нет, – ответила Кэтрин, выдавив самоуничижительный смешок. «У меня просто была галлюцинация, будто мне перерезали горло». – Я просто подумала про тот вечер, когда она погибла. Ребека. Никто до сих пор не понимает, как это могло произойти. Тайна за семью печатями…

– Некоторые вещи не предназначены для понимания, – язвительно заметила Мэгги. – Вот почему они называются тайнами.

Мисс Дюпре подступила к Кэтрин чуть ближе; голос у нее стал более доверительным, а жестикуляция – более сдержанной.

– То, что вы слышите голоса, милочка, вовсе не значит, что вы сошли с ума. Я вот их постоянно слышу. Я глухая, но не сумасшедшая.

Она так пристально смотрела на Кэтрин, что той показалось, будто старуха смотрит куда-то сквозь нее. Кэтрин отвернулась и уставилась в окно, из которого ее только что звал ребенок.

– Наверняка она очень испугалась, – произнесла она практически про себя.

Мисс Дюпре подалась к ней даже еще ближе и прошептала:

– Знаете, у нее был пистолет. Я видела ее с ним. – Она ткнула пальцем в окно спальни Кэтрин. – Надо было ей им воспользоваться.

* * *

Что в Ребеке Райт было такого, что настолько занимало Кэтрин? Почему она так зациклилась на этой женщине и на том, что произошло много лет назад? Может, эта ее одержимость и есть причина подобных галлюцинаций? Или это галлюцинации – причина ее одержимости? Вопрос – чисто лента Мёбиуса: ни начала, ни конца. Змея, заглатывающая свой собственный хвост. Чем больше узнаешь, тем лучше понимаешь, что ничего не знаешь.

Но как же мебель – передвинутая, переставленная в другом порядке? Это-то явно не галлюцинация. Как это можно объяснить? Да и кому? Алекс? Джеку? «Господи, да я даже сама себе не могу этого объяснить!»

Доктору Фрэнкл? Вот уж нет. Если только не хочется опять угодить в пределы психиатрического отделения УДВ.

Кэтрин сидела в кровати, держа в руках папку-гармошку, обнаруженную в сундуке в подвале, и раздумывая, стоит ли открывать ее, но совесть в конце концов уступила непреодолимому желанию, и она приготовилась вторгнуться в частную жизнь Ребеки. Осторожно освободила папку от клейкой ленты и полиэтиленовой упаковки, чтобы положить обратно в том же виде, в каком нашла. Внутри лежали стопки бумаг – какие-то старые счета, страховые полисы, альбомы для вырезок со статьями о карьере Ребеки, фотографии и контрольки к ним, сделанные Роберто Гутиэрресом. Обнаружилось там и изящное, написанное каллиграфическим почерком на тонком пергаменте приглашение на свадьбу Роберта и Ребеки, все исчерканное ее пометками. «Не нравится этот цвет. И где дата? Добавить “никаких подарков, пожалуйста”». Еще одно приглашение было составлено в более вольном тоне. «31 октября, с восьми вечера и пока не грянет колокол. И не думай к нам пролезть, коль пришел таким, как есть!»

А потом она наткнулась на длинную докладную записку от некоего адвоката по фамилии Коллинз. «Неудивительно, что это было запечатано и спрятано с глаз долой», – быстро поняла Кэтрин. Ребека наняла его, чтобы он разыскал ее отца, если тот до сих пор жив, и по возможности удостоверил отцовство. Коллинз нашел нескольких мужчин, которые соответствовали предоставленному Ребекой описанию и датам, соответствовавшим срокам беременности ее матери и рождению Ребеки, но в конечном счете пришел к выводу, что не имеется достаточно доказательств, позволяющих окончательно идентифицировать кого-либо из этих мужчин, двое из которых к тому времени уже умерли, как биологического отца Ребеки. Это, конечно, было еще до того, как стал доступен анализ ДНК.

В других отделениях папки нашлась подборка полицейских протоколов об арестах женщины, именовавшейся то Кармен Фавела, то Луиза Смит, то Ирен Федела. Фамилия Федела сразу бросилась Кэтрин в глаза. По словам Гутиэрреса, это была настоящая девичья фамилия Ребеки. Кармен/Луиза/Ирен несколько раз задерживалась в Нью-Йорке, а затем в Майами за «назойливое приставание к клиентам». В разное время она регулярно оказывалась на улице и сильно нуждалась, но под конец на несколько лет «вышла из игры», поскольку «была уже слишком стара, чтобы заниматься прежним ремеслом». На момент написания отчета Коллинза она работала уборщицей в католической епархии в Квинсе, всеми силами стараясь избавиться от наркозависимости. В эти документы была вложена фотография женщины средних лет, обнимающей младенца.

* * *

– Это Луиза, – сказал Роберто Гутиэррес, когда Кэтрин рассказала ему о найденной фотографии. Она позвонила ему под предлогом того, что хочет отдать ему снимки и контрольки, которые обнаружила в подвале. – Она была няней маленького Джека.

Голос у него был как у пьяного.

– Няней? – Кэтрин предпочла не упоминать о полицейских протоколах, которые адвокат приложил к своему отчету. – Что с ней случилось? Она все еще жива?

– А кто ее знает… – пробормотал Гутиэррес. – Они забрали ее после смерти Ребеки. Приехали и забрали.

Старик резко остановился, и ей показалось, будто он ругнулся, словно ляпнул что-то, чего не следовало говорить.

– Они? Кто это «они»? Забрали куда? – Она слышала, как его дыхание на другом конце провода участилось. Ответил он не сразу.

– В Елизаветинскую.

Желудок Кэтрин при упоминании этого названия болезненно сжался. Больница Святой Елизаветы… То самое здание, к которому она не по своей воле подъехала в тот вечер, когда Джек подарил ей «Мерседес».

* * *

Кэтрин все больше и больше чувствовала себя во власти каких-то не подвластных ей сил. Словно некая невидимая рука тянула ее за собой, указывая то на то, то на другое, заставляя рыскать в сумраке, исследовать тьму, искать ответы на вопросы, которые она не задавала. Поскольку, если б она этого не делала, ей пришлось бы признать, что у нее поехала крыша. Опять. И мысль об этом пугала Кэтрин куда сильней того, что она могла обнаружить. Если ее одержимость тем, что случилось с Ребекой Райт, была более, чем психотической манией, вызванной старыми газетными сообщениями или загадочными замечаниями бывшего фотографа, чокнутой соседки или частного детектива, если ее влечение к Джеку и его дяде Уоррену было не чем иным, как побочным продуктом этой мании, тогда надежда потеряна. Надо было просто собраться с духом и покончить с этим. Обстановка вестибюля больницы Святой Елизаветы лишь подстегивала такие мрачные мысли.

Прошедшие полтора столетия не по-доброму обошлись с этим заведением. Даже при солнечном свете больница, расположенная на утесе, возвышающемся над реками Потомак и Анакостия, представляла собой унылое и зловещее сооружение, находящееся в серьезном аварийном состоянии. Открытая в 1855 году, предназначалась она для «оказания помощи неимущим и психически больным в округе Колумбия, а также душевнобольным армии и флота США». В разное время здесь содержалось немало печально известных личностей: убийца Джеймса Гарфилда[35], Шарль Гито, перед казнью; Джон Хинкли – в течение тридцати пяти лет после того, как он стрелял в Рональда Рейгана; поэт Эзра Паунд[36], который провел в этих стенах больше десяти лет, нередко запертый в «адской дыре» – здании без окон, где «пациенты» бродили без всякого надзора, с криками и пеной у рта. Безымянные могилы и кремационная печь на территории больницы вызвали множество вопросов о том, что еще могло случиться со многими бедолагами, попавшими сюда. Сейчас, в ранних вечерних сумерках, это место выглядело просто убогим и неопрятным.

Кэтрин потребовалась вся ее храбрость до последней капли, чтобы для начала просто войти в эту дверь, и вся ее сила воли, чтобы подавить воспоминания о собственном «выздоровлении» в психиатрической клинике УДВ. Выйдя из офиса после работы, она проследовала тем же маршрутом, что и в тот вечер, когда «Мерседес» Джека привез ее сюда – когда она не столько вела машину, сколько позволяла ей везти себя. Потребовалась вся пришедшая в голову чушь о том, будто бы она представляет семью Райтов, а потом несколько последовавших за этим приглушенных переговоров среди персонала больницы, прежде чем заведующий уступил и позволил ей провести «несколько минут под присмотром» с Луизой.

Старуха сидела в грязноватой общей палате и смотрела «Свою игру» по восьмидесятидюймовому телевизору «Сони 4K». Судя по всему, в Елизаветинской оправдывали эту электронную расточительность ее седативной ценностью. Остальные пациенты, сидевшие рядом, определенно были загипнотизированы. Волосы Луизы напоминали спутанную солому. Лицо у нее было бледным, глаза – водянистыми и пустыми, а вид – безнадежно скучающим.

– Здравствуйте, Луиза, – сказала Кэтрин, придвигая стул. – Я Кэтрин.

Когда та наконец подняла взгляд, глаза у нее быстро заморгали, а на лице отчаянно попыталась появиться едва заметная улыбка. Кэтрин показалось, будто на лице у женщины промелькнула искра узнавания, но исчезла она столь же быстро, как и появилась, словно огонек спички. Вернулись безразличие и скука.

– Я знаю, кто ты такая. Ты купила этот дом. Они мне сказали.

– Да, это так. Дом просто замечательный. Я там очень счастлива.

«А это правда?» Это ли она хотела сказать? Или это был просто некий рефлекторный отклик, чтобы поддержать разговор?

Луиза впилась в Кэтрин взглядом.

– Ты с ней уже встречалась?

– С кем, Луиза?

– С моей дочерью.

Вот оно. Один из ответов, которые ждала Кэтрин.

– С Ребекой? – уточнила она. – Она была вашей дочерью?

– Нет! Я была ее няней, – рявкнула Луиза, решительно противореча самой себе. – Они были добры ко мне. Я любила их. И Роберт был так добр к ней… И к этому милому мальчику.

Она умолкла, погрузившись в какие-то собственные мысли.

– Теперь этот мальчик совсем взрослый, Луиза. И очень симпатичный.

– Он больше не приходит меня навестить.

– Я тут нашла одну фотографию… Может, вам захочется ее получить.

Кэтрин достала снимок, который нашла в сундуке в подвале. Тот, на котором еще относительно молодая Луиза держит на руках младенца – Джека Райта, своего внука, как теперь знала Кэтрин. Она протянула фото Луизе, которая глянула на него, но не взяла. Кэтрин придвинула свой стул немного ближе, украдкой покосившись на медсестру в нескольких ярдах от них, которая незаметно, но внимательно наблюдала за происходящим.

– По-моему, Ребека пытается мне что-то сказать, Луиза, – тихо произнесла Кэтрин. Это наконец привлекло внимание женщины. Подняв глаза, она посмотрела на Кэтрин твердым и ясным взглядом. – По-моему, она хочет, чтобы я знала, что тогда произошло. Вы были там в тот вечер. Можете мне сказать? Можете сказать мне, что случилось с Ребекой?

– Он убил ее, – сказала старуха, и ее лицо исказилось как от боли.

– Кто? Кто убил ее? Вы знаете?

– А потом отобрал меня у Джека. Не следовало этого делать.

«Давай-ка поосторожней, – сказала себе Кэтрин. – Эта женщина хрупка, как стекло. Одно неверное слово может спровоцировать маниакальный эпизод. Видит бог, я уже видела, как такое случается». Она осторожно взяла Луизу за руки и нежно помассировала их, ощутив, как медсестра слегка напряглась в своем кресле.

– Наверняка это было для вас очень печально, – прошептала она Луизе, – что вам пришлось так вот вдруг уйти, пришлось оставить маленького мальчика, которого вы так сильно любили.

Увидев улыбку Луизы, медсестра расслабилась.

– Он был такой красивый… Совсем как его мать, – произнесла Луиза, сжимая руки Кэтрин. – Ты похожа на нее.

– Вы сказали, что он забрал вас у Джека. Вы хотите сказать, его отец? Это он отправил вас сюда?

Достав из кармана еще одну фотографию, Кэтрин положила ее Луизе на колени. Это был снимок, найденный в шкатулке с памятными вещицами Ребеки, к которому теперь был приклеен скотчем оторванный кусок, обнаруженный в комоде в гостиной. Они идеально подошли друг к другу. Там была Ребека, стоявшая между своими мужем и деверем. Оба были просто-таки невероятно похожи друг на друга, даже выражениями лиц. Но при ближайшем рассмотрении становилась видна существенная разница. Дело было в глазах, в изгибе улыбки. В мужчине слева от Ребеки было что-то искреннее, располагающее. В Роберте, ее муже. Именно так и описывал его Гутиэррес. В близнеце справа от нее проглядывало нечто холодное и расчетливое. В Уоррене. Иначе и быть не могло. Его глаза не просто смотрели на тебя – они оценивали тебя. Точно так же он смотрел на Кэтрин в тот вечер, когда она познакомилась с ним в британском посольстве. И теперь выражение лица Ребеки приобрело больший смысл. Сначала Кэтрин подумала, что она смотрит прямо в объектив, но на этом состыкованном снимке было видно, что взгляд ее направлен чуть правей, в сторону Уоррена с его абстрактной улыбкой. И, как показалось Кэтрин, вместо настороженности выражение лица Ребеки теперь граничило с острой враждебностью.

Луиза высвободила руки из рук Кэтрин и взяла фотографию.

– Это был Роберт, Луиза? Это отец Джека отослал вас после смерти Ребеки?

По щеке у старухи скатилась слеза, руки у нее задрожали.

– Простите, Луиза. Я не хотела вас расстраивать. – Кэтрин потянулась было за фотографией, но Луиза не отдала ее. – Давайте поговорим о чем-нибудь другом, – взмолилась она, пытаясь забрать у нее снимок. Луиза отдернула руку назад. – Луиза, что такое? В чем дело?

Старуха потянулась к подносу с нетронутым ужином, стоявшему рядом с ней, схватила с тарелки пластиковую ложку и разломила ее пополам. И, прежде чем Кэтрин успела остановить ее, начала тыкать острым обломком в фотографию, разрывая ее.

– Луиза, прекратите! Что случилось?

Женщина стонала, как животное в предсмертных муках. Медсестра вскочила на ноги, бросилась к ним и схватила Луизу за руки.

– Что вы с ней сделали? – заорала она на Кэтрин.

– Ничего. Я не знаю. Я показала ей фотографию…

Медсестра проигнорировала ее.

– Луиза, дай мне ложку, дорогая, всё в порядке. Давай-ка я заберу эту фотку. Отдай ложку. Всё в порядке.

Но всё было далеко не в порядке. Луиза окончательно потеряла контроль над собой. Медсестру она ткнула обломком ложки, оставив уродливую рану на щеке. Та взвыла от боли, а Кэтрин в ужасе отпрянула. Другие пациенты в палате наконец-то очнулись от оцепенения и уже присоединялись к происходящему, хохоча и визжа. Внезапно появились два санитара, чтобы удержать Луизу. Фотография Ребеки, Роберта и Уоррена во время борьбы слетела на пол, где на нее упали брызги крови из распоротой щеки, размазавшись по изображенным на ней лицам.

– Вам лучше уйти, – буркнула медсестра сквозь окровавленные пальцы, сжимая руками лицо.

Кэтрин схватила фотографию и выбежала из палаты под дикие вопли других пациентов, преследующие ее по коридорам. Несколько раз не там свернув, она вдруг оказалась в каком-то коридоре с жилыми комнатами, где пахло хлоркой и немытым телом. Несколько пациентов, бродивших в халатах и ночных рубашках, обернулись посмотреть на нее, нерешительно застывшую на месте. Некоторых, похоже, ее замешательство и отчаяние лишь позабавили. Возможно, им было слишком хорошо знакомо это чувство.

– С возвращением, дорогая, – сказал какой-то небритый мужик, лыбясь на нее с порога своей комнаты и потирая промежность.

Кэтрин бросилась обратно тем же путем, каким пришла, в конце концов нашла какой-то выход и вырвалась через него на парковку. Подбежав к «Мерседесу», она уронила ключи, и ей пришлось ползать на четвереньках под водительской дверцей, чтобы подобрать их. Злосчастная фотография лежала на земле рядом с ними.

Кэтрин подняла ее и впилась в нее взглядом. Снимок, перемазанный кровью, был в нескольких местах проколот насквозь. Как будто Луиза пыталась вырезать сердце у мужчины справа от Ребеки. Уоррена Райта.

Вставить ключ в замок зажигания тоже удалось не сразу, но Кэтрин в конце концов завела машину. И была уверена, что прямо перед тем, как тронуться с места, услышала смех, доносящийся откуда-то совсем неподалеку.

Глава 13

Кэтрин сидела в машине под окнами Уотергейта[37] – печально известного комплекса зданий неподалеку от Центра исполнительских искусств имени Джона Кеннеди, – пытаясь решить, стоит ли доводить дело до конца. Встреча с Луизой в больнице Святой Елизаветы потрясла ее мир до основания. Все это просто не укладывалось в голове. Ей требовалось поговорить об этом с Джеком, хоть Кэтрин и боялась, как он это воспримет. Джек особо не разволновался, когда она показала ему обнаружившиеся в шкатулке Ребеки вещицы. Но как он отнесется к тому, что она выследила няню, которая была с ним в тот вечер, когда убили его мать? Как отреагирует на фотографию, которую она нашла спрятанной в мебели его родителей, – фотографию, которая подтолкнула его бывшую няню к неистовому акту насилия?

К ней уже направлялся устрашающего вида охранник – здоровенный, как линейный защитник НФЛ[38], в черном костюме, едва скрывающем выпуклость упрятанного под ним пистолета, – выяснить, что она тут забыла. Кэтрин уже потянулась к рычагу, чтобы включить задний ход, когда в вестибюле появился Джек и увидел ее. После коротких переговоров с охранником он вышел на улицу.

– Что-то случилось? – спросил Джек, неуютно близко склоняясь к ее окну с опущенным стеклом.

– Я ехала домой, – сказала она, – думала о том о сём, и… Я знаю, что надо было предварительно позвонить, но у тебя найдется минутка? Как думаешь – может, сходим куда-нибудь, где можно спокойно поговорить?

Тут Кэтрин вдруг поняла, что не учла возможности того, что у него может быть «компания» наверху. Сейчас он, наверное, придумает какую-нибудь неубедительную отговорку насчет позднего времени или работы, которую ему позарез нужно закончить. Но вместо этого Джек улыбнулся своей обаятельной улыбкой; он вроде как и вправду был рад ее видеть.

– Конечно. Может, зайдешь? – Когда она сразу не ответила, он предложил: – Или можем пойти в какое-нибудь нейтральное место, если тебе так удобней.

Кэтрин подняла глаза на печально знаменитое здание, в котором паранойя президента некогда привела к его падению.

– Я слышала, тут водятся привидения, – сказала она, постаравшись, чтобы это прозвучало непринужденно.

– Ну да, ходят слухи о каких-то парнях в комбинезонах сантехников, которые шныряют тут по ночам, пытаясь закончить работу, – пошутил Джек.

«С ним так легко», – подумала Кэтрин.

Он подал знак настороженному охраннику, и тот потыкал в какие-то кнопки на пульте, открывая ворота гаража.

Вскоре Джек привел ее в свою квартиру.

Простенькая квартирка с одной спальней – так назвал ее Джек во время их первого «свидания». Подобное описание прискорбно не соответствовало истине. Может, спальня тут была и одна, но пространства – как во дворце. На четырнадцатом этаже, с восхитительным видом на Потомак в обе стороны. Хотя, назвав себя минималистом, Джек ничуть не покривил душой. Меблировка – или же то, что тут за нее сходило, – была стильной, сугубо функциональной и практически лишенной всякой индивидуальности, но все казалось дорогим и уникальным. Даже кухонная утварь выглядела дизайнерской, а техника была не просто современной, а прямо-таки футуристической, с датчиками электронных помощников, которые периодически надоедливо попискивали, словно умоляя поручить им какую-нибудь полезную задачу. Бледное приглушенное освещение включалось и выключалось само по себе, стоило перейти из одного места в другое. Кэтрин заметила несколько колонок «Амазон-Эхо», расставленных по всей квартире и молча ожидающих, когда их призовут к действию. Но в поле зрения почти не было никаких личных вещиц. Ни фотографий, ни каких-либо безделушек. Предметы искусства были абстрактными и безличными.

И здесь было чисто. Просто-таки чрезвычайно чисто. Либо этот человек был до крайности помешан на чистоте, либо у него имелась целая армия уборщиц, ежечасно наводящих эту чистоту, – без сомнения, вызываемых умными колонками, если в пределах видимости электроники появлялась хотя бы одна пылинка. Все это произвело на Кэтрин впечатление номера люкс в пятизвездочном отеле. Или дома, в котором тебя абсолютно ничто не держит.

– Я слышал, что ты теперь в нашей команде по коллективному иску, – сказал Джек, направляясь на кухню, чтобы налить вина.

– Это явно была идея твоего дяди. – Кэтрин заметила, как по лицу Джека пробежала тень, но исчезла она так же быстро, как и появилась, и он улыбнулся, протягивая ей бокал.

– Мой дядя способен распознать талант с первого же взгляда, – сказал он.

– Из-за всего этого я чувствую себя немного неловко.

– С чего бы это вдруг?

«Потому что меня преследуют твоя мать и этот дом, который я у тебя купила? Потому что я только что встречалась с женщиной, которая может быть твоей бабушкой?» В кармане слаксов она нащупала фотографию, которую Луиза проткнула обломком пластмассовой ложки. «Или, может, потому, что я опять схожу с ума?»

Отпустив уголок фотографии, Кэтрин выдернула руку из кармана.

– Просто не хотелось бы всех подвести, – уклончиво заявила она. – Вы оба были так щедры… и теперь, с этим новым назначением в фирме, я уже начинаю чувствовать себя луной на орбите планеты Райт.

– Я понимаю. У нас есть привычка… – Он подыскивал вежливый способ выразить свою мысль.

– Не принимать «нет» в качестве ответа, – закончила за него Кэтрин.

Джек чуть смущенно кивнул.

– Пожалуйста, только не пойми меня неправильно, – уточнила она. – Я не неблагодарная. После того года, который у меня был, старому «эго» полезно находить подтверждение везде, где только можно.

– Тебе не нужно подтверждение, Кэтрин.

«Боже, в него было бы так легко влюбиться!» – подумала она. Хотя другой голос в ее голове тут же высмеял саму эту идею. «Но что сказал бы дядя Уоррен?»

– Ты бы так не думал, если б знал всю правду, – пробормотала Кэтрин.

– Хочешь поговорить об этом? – спросил Джек так непринужденно, что с равным успехом мог спросить, что она сегодня ела на обед. Почему-то Кэтрин решила, что он не станет переосмысливать услышанное и лезть с советами, что терпеливо выслушает ее, попробует понять, попытается быть другом, а не каким-то долбаным психотерапевтом.

Начала она опасливо, немного уклончиво, пытаясь прочесть его мысли и готовая изменить курс, если вдруг ощутит дискомфорт или порицание в выражении его лица. Сделав глоток вина, Кэтрин произнесла:

– Мы с друзьями играли в эту игру, когда я была маленькой. «Что с тобой может случиться самое худшее?» Я всегда выигрывала.

– И что же для тебя хуже всего?

– Быть похороненной заживо.

Джек рассмеялся.

– Да уж, ничего хорошего.

– Когда кричишь, чтобы кто-нибудь услышал тебя… но знаешь, что никто тебя не услышит. Когда не можешь пошевелиться, не можешь отличить день от ночи. Ты совсем один, в полной темноте. И знаешь, что останешься в этой темноте навсегда.

Джек не сводил с нее глаз, но она могла сказать, что, в отличие от доктора Фрэнкл с ее раздражающим пощелкиванием ручкой и отстраненным взглядом, он не просчитывал ответ, не обдумывал способ погрузить ее поглубже в травматический эпизод, чтобы «добраться до корня проблемы». Вместо этого Джек больше походил на маленького мальчика, слушающего сказку и желающего знать, «что будет дальше».

– Когда я подросла, похороны заживо, конечно, стали скорее метафорой.

– Метафорой чего?

– Эмоционального саркофага, в котором я спряталась. Темного одиночества, которое наваливалось на меня со всех сторон. Словно какая-то метафизическая усадочная пленка, которая сама натягивается при нагревании.

– И что же к этому привело?

«Кое-что, что я сделала. Но ты недостаточно хорошо меня знаешь, чтобы слышать об этом».

– По-моему, я всегда была к этому предрасположена. Мне просто требовался какой-то катализатор, чтобы ввести меня в соблазн. – «И я уже была готова поддаться искушению». – Сначала я просто не понимала, что делаю. А затем, когда я это сделала, то перепробовала все возможные стратегии, чтобы вырваться из этого. Секс, наркотики, рок-н-ролл… Конечно, ничего из этого не вышло. Так что я попробовала амбиции. Подумала, что с их помощью смогу успешно освободиться. И, похоже, это помогало.

Она ненадолго примолкла, и Джек заполнил тишину.

– До поры до времени, – сказал он.

«Ладно – итак, вот и финал, Джек».

– В прошлом году у меня был нервный срыв. – Кэтрин ожидала, что выражение его лица изменится, и в конце концов это произошло. От острого любопытства к тому, что она могла истолковать лишь как сочувствие. Это несколько выбило ее из равновесия, но, как говорится, сказавши «А», говори и «Б». – Они назвали это психотическим срывом. Вызванным тяжелой недиагностированной депрессией и тревогой на почве переутомления, усугубленного нарциссическим комплексом борца за социальную справедливость вкупе с чрезмерным употреблением алкоголя.

Глаза у Джека улыбались.

– Угу. Все это каждый раз так и кончается.

– По сути, я выставила себя полной дурой и опозорила своего босса перед премьер-министром Японии и прессой. Меня отправили домой, где я продолжала откалывать подобные номера, пока всем это не надоело и меня не упрятали за решетку. Дело кончилось шестимесячным вынужденным отпуском в психиатрической клинике местного универа.

Кэтрин ожидала, что он попробует стратегию поощрения – скажет ей, что просто не может поверить, что ее поведение было настолько уж плохим, что сейчас у нее все нормально, напомнит ей, что, если б не милость Божья, мы все сейчас были бы на волосок от психического краха, что плохая погода обязательно изменится, надо лишь просто проявить терпение. Но вместо этого Джек лишь кивнул и отпил вина.

– И как по-твоему, это помогло? – спросил он. – Этот отпуск? Поставить тебя на ноги…

– Если честно, то да, наверное. Я уже не могла продолжать в том же духе. Слишком много демонов мучили меня. Мне приходилось противостоять им. Или, по крайней мере, научиться приглушать их голоса. – Она сделала еще один вежливый глоток вина. Не хватало еще сейчас наклюкаться и удариться в откровения. – Однако я узнала одну важную вещь.

– И какую же?

– Может, быть похороненным заживо было бы ничуть не хуже, чем так и не выйти из психушки УДВ. Вот это был бы ад.

– И каково же там было? – И опять это простодушное любопытство.

– Это не что-то вроде «Змеиной ямы»[39], если ты об этом подумал.

– Господи, я надеюсь, что нечто подобное давно осталось позади!

– Хотя в некотором смысле это несколько более коварно, поскольку преследует добрые намерения. Лекарства, психотерапия… Если только ты не неисправимый социопсихопат, они действительно хотят, чтобы ты поправился и ушел. Хотя потеря личного пространства, физически и эмоционально, – это счет, который неизбежно приходится оплатить. Мысль о том, что у кого-то могут быть секреты, там предана анафеме. Если у тебя они есть, никто не сможет тебе помочь. Если ты что-то утаиваешь, потому что это тебе дорого или потому что ты стыдишься этого, то это строго запрещено. Как бы ты ни старался, они достаточно умны, чтобы это учуять. Они действительно хороши в том, чтобы отбросить то, кем ты был до этого. Рано или поздно тебя лишают всех тайн, которые ты использовал для создания и защиты своей личности. Спрятаться негде. А это необходимо, считают они, потому что тогда тебя можно полностью перестроить, очистить от всех твоих поврежденных данных или коварных вирусов, которые досаждают тебе, чтобы перезагрузка была чистой.

– Немного похоже на учебный лагерь морской пехоты.

Оба немного помолчали, погрузившись в собственные переживания, навести мосты между которыми не смогли бы никакие разговоры. Это была уютная тишина, потому что ни один из них не ожидал, что другой начнет о чем-то допытываться. В этот момент они понимали друг друга, и никакого напряжения, которое могло бы возникнуть из-за подобного разговора, не было и в помине. Это удивило Кэтрин.

Сейчас был самый момент. Если она собиралась признаться в своих галлюцинациях, или видениях, или чем бы они там еще ни были, если собиралась рассказать ему о Луизе и фотографии, которая вывела ту из себя, сейчас было самое время.

– Я боюсь, Джек.

– Чего?

– Я не хочу, чтобы вернулась тьма.

Джек поставил свое вино и забрал у Кэтрин бокал. А затем притянул ее к себе и положил ее голову себе на грудь. Так спокойно и уверенно, что она не стала противиться. Он просто обнимал ее, нежно поглаживая по волосам. Дыхание у него было медленным и спокойным. Он не был возбужден. Но когда Кэтрин подняла на него глаза, поцеловал ее. Поцелуй показался ей слишком уж целомудренным, поэтому она подбодрила его, притянув ближе и изгнав свою внутреннюю Афину. Это было все разрешение, в котором он нуждался.

Джек оказался нежным любовником. Неторопливым и внимательным, готовым искать способы завести ее, прежде чем самому потешить себя. Где бы он ни прикасался к ней, куда бы ни целовал, это каждый раз оказывалось непредсказуемым и приносило нужный эффект. Если б ей настолько уж не терпелось, то, наверное, она сочла бы это слишком уж заученным, слишком уж отработанным. Но Кэтрин была благодарна ему за то, что он оказался настолько умелым. Это позволяло ей отпустить тормоза, не чувствуя стеснения. К тому времени, когда она поняла, что Джек больше не может сдерживаться, он уже подвел ее к самому краю. Они оба кончили вместе, мощно и долго.

* * *

«Милая…»

Голос был мягким и обольстительным. Его тихий рокот ласкал ей затылок. Но это был не Джек. Кэтрин резко проснулась от лучшего ночного сна, который был у нее за последние недели, – без сновидений, просто благословенного забытья, и обнаружила, что он уже встал и ушел. На его подушке лежала записка.

«Доброе утро, милая. Жаль, что меня здесь нет, чтобы увидеть, как ты просыпаешься. Долг зовет. Но я всю ночь смотрел, как ты спишь, и буду думать об этом весь день. Д.»

Ее начало охватывать то легкое утреннее сожаление, что в чем-то сродни похмелью. Кэтрин лежала, стараясь не подвергать сомнению свое поведение, но неизбежный рациональный анализ случившегося упорно вторгался в мысли. Да, у нее давно уже никого не было. Гормоны легко взяли свое. Она была уязвима. Он – очарователен. Звезды сошлись. Кто станет винить девушку в том, что она потакает своим желаниям? Но не было ли тут и чего-то еще? Неужели она подсознательно включила защитный механизм в ответ на опасность в виде Уоррена Райта? Сделав упреждающий выстрел перед лицом шеренги подступающих к ней эмоций? Использовала Джека, чтобы оградить себя от одновременного страха и влечения к пожилому мужчине? В такого рода внутренних дебатах впору было окончательно запутаться. И ее телу было слишком уж хорошо. Ее чувства к Джеку не были надуманными, черт возьми. Физическое проявление их этой ночью лишь усилило их интенсивность.

Выскользнув из постели, Кэтрин подошла к его шкафу, чтобы что-нибудь надеть. Она не была готова стереть его запах душем и своей собственной одеждой дневной давности. Этим утром вполне можно немного расслабиться. Спокойно выпить кофейку, опоздать на работу, не беспокоясь о своем эндорфиновом сиянии. Как и следовало ожидать, одежда Джека была аккуратно разложена по цвету и стилю. Как и в остальной части его квартиры, все лежало на своих местах. Ей не хотелось брать что-то слишком уж свежее и наглаженное, поэтому Кэтрин схватила рубашку, которую он оставил на кресле возле кровати, и поднесла ее к лицу. Он присутствовал здесь в каждой морщинке и складочке. И стоило ей надеть ее, как все сомнения, которые она испытывала относительно своих вчерашних мотивов, рассеялись как дым.

Разобраться с его мудреной кофемашиной «Жура́» удалось не сразу, но эспрессо, который она в конце концов себе приготовила, основательно ее взбодрил. Кэтрин давно уже не ощущала себя столь ясной и четкой, и ей сразу припомнилась та уверенность в себе, которую она некогда испытывала по утрам, – то бесстрашие, которое двигало ею в начале карьеры.

«А еще тот эгоцентризм, который тебя и испортил», – напомнил ей другой голос, прежде чем она заткнула его.

Кэтрин присела к столу у окна, чтобы оставить Джеку ответную записку. Вчера вечером она намеревалась рассказать ему о том, что произошло в Елизаветинской, пока не вмешалась страсть. Может, так будет даже проще.

«Ну конечно, – предположил ее внутренний бес. – Таким образом, тебе не придется иметь дело с его реакцией. Если он реально разозлится из-за того, что ты копаешься в истории его семьи, то уже и близко к тебе не подойдет». – «Но это все-таки касается его матери и того, что с ней случилось, – мысленно отозвалась она в ответ. – Разве ему не хотелось бы об этом знать?»

Его письменный стол был девственно чист. А как же иначе? Ничего, кроме монитора «Эппл Ретина 5K», беспроводной клавиатуры «Лоджитек», отодвинутой в сторону, будто ею почти никогда не пользовались, и двух или трех коричневых картонных папок, аккуратно уложенных друг на друга рядом с ней. Кэтрин присела у окна и уставилась на сверкающий на солнце Потомак, собираясь с мыслями.

«Дорогой Джек…»

Выдвинула ящик стола в поисках бумаги и ручки.

И вот тут-то увидела свое имя.

Оно выглядывало из-под каких-то бумаг, задвинутых в самую глубину. Дрожь смущения охватила ее, как будто она только что ввалилась в спальню своих родителей, когда они трахались. Кэтрин вытащила папку со своим именем и положила ее на стол перед собой, не открывая. Что в ней вообще могло быть? И на что это Джеку?

Наконец она набралась духу посмотреть.

И тут же пожалела об этом.

Это был отчет частного детектива. Подробная информация с проверкой кредитоспособности, исследованием криминального прошлого, данными о занятости, банковских операциях и собственности. И самое ужасное из всего этого – полная хронология инцидента в Японии, ее ареста по возвращении в Штаты и последующего помещения в психиатрическую больницу УДВ.

«Он все это время знал… Этот ублюдок с самого начала знал про мой срыв!»

Кэтрин уставилась на отчет и всю сопроводительную документацию, добытую частным детективом, включая полицейские рапорты и фотографии ее тюремного заключения после Японии – документальные свидетельства, как предполагалось, давно изъятые из обращения. И все же вот они, прямо перед ней, сопровождаемые подробными изложениями бесед детектива с представителями различных органов власти и очевидцами.

«Так вот что можно купить за деньги Джека!»

Кэтрин отшвырнула папку, как будто та была радиоактивной. Сердце у нее бешено колотилось, и ей показалось, что она вот-вот упадет в обморок. Она чувствовала себя оскорбленной, преданной. Не знала, заорать ей или расплакаться. Как он мог делать вид, будто не знает?

Где-то внутри начала нарастать темная ярость, но бешенство быстро превратилась в холодное презрение. Итак, это просто еще один богатый и привилегированный сукин сын, который полагает, будто имеет право знать все, что только захочет о ком только захочет, и имеет право добиваться этого без всякого разрешения и не опасаясь последствий.

Отыскав в глубине ящика стола перманентный маркер, Кэтрин смелыми, размашистыми штрихами по верху папки закончила записку, которую хотела написать, – теперь другую, но столь же проникновенную.

«Дорогой Джек… А ПОШЕЛ-КА ТЫ В ЖОПУ!»

Глава 14

Наверное, стоило бы дать ему шанс объясниться. В конце концов, в папке, которую Кэтрин нашла у него в столе, не было ничего, что не соответствовало бы истине. Она и вправду сделала все, что там задокументировано. И все же: какое Джек имел право так вот вторгаться в ее жизнь? Было ли это чем-то, что он мог использовать против нее в будущем, – чем-то, при помощи чего мог бы потом ею манипулировать? Как Кэтрин ни пыталась найти хоть какое-то рациональное объяснение этому, все равно не могла увязать такое поведение с мужчиной, которого, как ей казалось, она знала. Или лишь хотела узнать.

Джек несколько раз звонил и оставлял сообщения на ее голосовой почте, потому что на телефонные звонки Кэтрин не отвечала. Каждый раз извинялся и раскаивался. «Это была ошибка, – твердил он. – Работа чересчур уж усердного расследователя. Часть проверки, которую он провел перед продажей дома».

«Так он наводил справки о потенциальном покупателе?»

Кэтрин должна понять, настаивал Джек. Его дядя, его фармацевтическая компания, их общественный статус – они должны быть очень осторожны в любых сделках, в которых участвуют.

«Ублюдок… Твоя претенциозность просто отвратительна!»

Никто больше этого не видел, уверял Джек. Вообще-то он и сам едва глянул на этот отчет.

«Ну как же, конечно… Наверняка это тебя завело, так ведь, Джек? Трахнуть психушу вроде меня? Что-то свеженькое, неизбитое – может, хороший повод поржать со своими приятелями по боксу над тем, какие безумства я вытворяла в постели?»

Кэтрин наконец перестала прослушивать сообщения Джека – после того, как поняла, что мысленно отвечает на них.

Ей казалось, что та усадочная пленка сжимается еще тесней.

Следующие два дня Кэтрин не выходила из дома. Много спала. Почти ничего не ела. Время не имело никакого значения. День плавно переходил в ночь, а потом снова в день. Она сделала несколько звонков в офис, чтобы узнать у коллег последние новости по делу «Райт Фарма» и принести извинения за нежданно сваливший ее «желудочный грипп», но по большей части сидела в гостиной, уставившись в стену, или лежала в своей постели, таращась в потолок или на маленький туалетный столик Ребеки в другом конце комнаты.

В конце концов Кэтрин достаточно справилась с унынием, чтобы решиться на одну-единственную вылазку за пределы дома. В кабинет доктора Тэми Фрэнкл в психиатрическом отделении УДВ. На плановую встречу со своим «инспектором по условно-досрочному освобождению». Кэтрин рассудила, что пропустить ее будет чревато бо́льшими проблемами, чем попытка бросить вызов внешнему миру. Тему отчета, найденного в квартире Джека, она поднимать не собиралась. Черт возьми, она вообще не собиралась заводить разговор о Джеке! Просто надеялась, что сумеет справиться с очередными попытками Фрэнкл прощупать ее и щелканьем ручки, не прибегая к ненормативной лексике, которая спровоцировала бы Фрэнкл на более откровенные вопросы, а Кэтрин – на более замысловатые отмазки.

– Что вынудило вас так поступить? – спросила Фрэнкл после протокольного пролога из невинно звучащих, но хорошо рассчитанных приветствий.

«Как вы себя чувствуете/как дела на работе/как новый дом?»

– Поступить как? – пробормотала Кэтрин, на миг застигнутая врасплох этим непоследовательным вопросом.

– С премьер-министром. Как думаете, что же все-таки вынудило вас так наброситься на него?

«Итак, опять двадцать пять, – подумала Кэтрин. – Не ожидала атаки с такого угла».

– По-моему, это стоит рассмотреть еще разок, не так ли? – Фрэнкл улыбнулась.

– Я уже говорила вам… Дело было в том пренебрежительном и снисходительном тоне, который он взял, когда я подняла тему корейских «женщин для утех». В этом – и в обильном количестве алкоголя, которое я выпила натощак, поспав от силы часа два. – Кэтрин лгала и вдруг испугалась, что Фрэнкл поймет это.

– Но вы ведь и раньше не раз оказывались в подобных ситуациях со сложными в общении мужчинами. И наверняка чувствовали ту же снисходительность, то же пренебрежение. Верно? У вас явно хватало возможностей наброситься на них, но вы этого не делали. Вы сдерживались. Вы были искусным политиком, Кэтрин. Вы знали правила игры. Даже с учетом того, что ваша сдержанность была подорвана недостатком сна и обильным употреблением алкоголя, как вы выразились, я вынуждена думать, что в тот раз дело было в чем-то другом. Как думаете, что могло оказаться этой пресловутой соломинкой, сломавшей спину верблюду?

Клик-клик-клик.

«Его запах», – хотелось сказать Кэтрин. Мужской запах. Эта душная смесь уксуса, розовой воды и жареного мяса. Это и довело ее до грани. Должно быть, он никогда не мылся, просто обволакивал себя маскирующими ароматами. Смешай их с довольно активным потоотделением, и на тебя сразу пахнёт душком протухшей еды – или распутного секса, в зависимости от твоих собственных предпочтений.

Это был запах ее отчима.

– Знаете, мы уже пытались проанализировать это раньше, – сказала Кэтрин, стараясь казаться по-настоящему усталой и разочарованной. – Я и вправду пыталась. Долго и упорно думала об этом. Но в конце концов решила, что он просто задел какую-то не ту мою струну. Не в том месте, не в то время. На самом-то деле это не имело никакого отношения к женщинам для утех. Я просто использовала их, чтобы затеять свару, и мне стыдно за это. Вы правы. Мне не раз приходилось иметь дело с подобными мужиками. Наверное, я была уже просто сыта по горло. И он был единственным, кто оказался тогда на линии огня. Я не выдержала. Спустила курок. Конец пьесы.

Фрэнкл наблюдала за ней немигающим взглядом, явно ожидая того едва заметного «значка», который выдал бы увертки Кэтрин и предоставил бы ее Торквемаде все доказательства, необходимые для продолжения допроса. Но Кэтрин сохраняла покаянную позу и всю оставшуюся часть сеанса путалась в поверхностных догадках и бессмысленных выводах.

Старательно избегая любых упоминаний про Джека.

* * *

Секс той ночью напомнил ей о парне, который недолго был у нее в колледже. Он мог вернуться домой после проведенного с друзьями вечера, заметно поддатый и сильно возбужденный, и, хотя она уже спала, пытался разбудить ее. Что было нетрудно сделать. Это было во время ее «распутной» фазы, когда Кэтрин наслаждалась сексом так часто, как только могла. Он пролезал в постель и прижимался своим возбужденным членом к ее пояснице, а затем просовывал руку под ее ночную рубашку, чтобы погладить сосок. Все очень нежно и дразняще. Он ничего не говорил, не пытался перевернуть ее – просто прижимался к ней все крепче и крепче, целуя ей шею, все быстрей и тяжелей дыша ей в ухо и поглаживая лобок. Пропустив момент полного пробуждения, Кэтрин плавно проскальзывала из забытья в гипнотическое вожделение без какого-либо промежуточного осознания этого и моментально настолько увлажнялась, что почти не чувствовала, как он входил в нее. Все работу делал он, а она просто лежала, постепенно погружаясь в теплую ванну оргазма.

Сейчас Кэтрин чувствовала то же самое. Не совсем проснувшаяся, но сознающая, что ее медленно подталкивают к судорожному содроганию всего тела, которое погрузит ее в водоворот экстатического забвения. Она ощутила, как ее вдавливают в матрас. Выгнула спину и приподняла бедра – но не для того, чтобы сопротивляться, а чтобы обеспечить лучший доступ. До ее ушей доносились все учащающиеся вздохи. Ей казалось, что сразу дюжина пар рук ласкает ее.

И вдруг ее ошеломил запах. Едкий душок серы и уксуса. Глаза ее распахнулись как раз вовремя, чтобы увидеть – или ей лишь показалось, что она это увидела – исчезающую тень, которая поднималась вверх, постанывая от удовольствия. Физическая форма у той была аморфной и недолговечной, и исчезла она прежде, чем Кэтрин успела как следует рассмотреть ее, оставив после себя лишь этот стойкий едкий запах. Кэтрин резко вскинулась, теперь уже полностью на стрёме и так и купаясь в собственном поту. Ее собственное лицо – пылающее, с широко раскрытыми глазами – смотрело на нее из зеркала на туалетном столике Ребеки в другом конце комнаты. У нее был пресловутый «влажный сон»? Неужели она мастурбировала во сне? Может, та ночь с Джеком и вправду пробудила старые гормоны, завладев ее подсознанием?

Кэтрин сбросила одеяло и, спотыкаясь, побрела в ванную. Ноги казались ватными, между ног воспаленно пекло. Наполнив раковину холодной водой, она погрузила в нее голову по самую шею, пока не почувствовала, как мучительная краснота сходит со щек. Больше не в силах сдерживать дыхание, выпрямилась и уставилась на свое мокрое лицо, словно пытаясь отыскать в нем какие-то знакомые черты. Принимала ли она перед сном какие-нибудь из этих чертовых таблеток? Этого она не могла вспомнить.

Что Кэтрин действительно помнила, так это запах – этот горьковатый телесный запах.

Глава 15

На следующее утро Кэтрин несколько раз чуть не струсила и не съехала с девяносто пятой трассы, прежде чем добралась до семнадцатого шоссе и ответвляющегося от него проезда к Шугар-Хилл, ферме ее семьи на реке Раппаханнок близ Фредериксбурга. Прошло уже больше двух лет с тех пор, как она в последний раз оказывалась настолько близко от своего бывшего дома. Ее нечастые визиты к матери обычно происходили в фешенебельных ресторанах или в Коттеджах, как Слоун и ее окружение попросту именовали эксклюзивный загородный клуб, спроектированный еще Бобби Джонсом[40], с его аристократическим членством и утонченными предубеждениями. Но Кэтрин ехала повидаться не со своей матерью. Ей нужно было противостоять проклятию из своего прошлого. Она уже давно ковыряла эту корочку, присохшую к ране. Лихорадочный сон этой ночью навел ее на мысль, что нужно наконец сорвать ее, но чем ближе она подъезжала, тем больше начинала сомневаться, принесет ли этот визит облегчение или же просто еще глубже погрузит ее в путаницу собственных теней. Свернув на частную дорогу, ведущую к главному дому, Кэтрин задумалась, стоило ли так рисковать. Пролаксис она принимать перестала и теперь слегка сожалела об этом. Но было уже поздно что-то менять. Приходилось исполнить задуманное без всякой химической защиты.

Пастбища все еще были восхитительно зелеными, и Кэтрин сразу узнала нескольких пасущихся там кобыл. Запах свежескошенной травы и туго перевязанных тюков сена, смешиваясь с ароматом азалий «Энкор», высаженных повсюду, на миг перенес ее в раннее детство, когда все казалось прекрасным и незыблемым. До того, как все это порушила беспорядочная кутерьма реальной жизни.

До того, как ее отец покончил с собой.

А ее мать вновь вышла замуж.

Слуги в доме тепло встретили ее. Кэтрин проводила с ними куда больше времени, чем со всеми этими «друзьями» из частной школы, которых Слоун постоянно уговаривала ее завести, и что бы ни случалось, они никогда не отворачивались от нее. Дом был красиво украшен осенними рогами изобилия, изящно наброшенными там и сям пледами, вазами с грушами и яблоками и множеством засушенных цветов. Если б здесь вдруг случайно объявились фотографы из журнала «Лучшие дома и сады» в поисках сюжета на весь разворот, у Слоун Филдс нашлось бы что им показать. Не пустили бы их лишь в одну из спален наверху. Именно там на больничной койке, едва живой, подключенный к различным медицинским аппаратам, лежал отчим Кэтрин, за которым круглосуточно ухаживала сиделка, нанятая для толкования сократившихся потребностей этого почти что овоща.

Мать Кэтрин вышла замуж за Рекса Бодри вскоре после того, как ее первый муж Уильям, любимый биологический отец Кэтрин, покончил с собой, потеряв все свои деньги. Билли Филдс был очень успешным биржевым трейдером в Ричмонде, пока… не перестал быть таковым. Типичная история. Спекулятивные инвестиции, подпитываемые чрезмерной самоуверенностью и привлечением заемных средств, не смогли пережить лопнувший пузырь доткомов[41] на рубеже веков. Его профессиональная кончина стала готовым скандалом для светских сплетен штата Вирджиния. Такого позора он не смог вынести. Однажды вечером, выпив несколько бокалов мартини в Коттеджах, вернулся домой и воспользовался своим дорогущим трехствольным «Эскалибуром» двадцатого калибра от «Абьятико и Салвинелли», чтобы слиться с местного горизонта навсегда. На веки вечные. Кэтрин была совершенно опустошена, но ее мать отказывалась капитулировать. Обнаружив, в сколь бедственных обстоятельствах вдруг оказалась, Слоун Филдс взяла себя в руки и отправилась на охоту. Реджинальд «Рекс» Бодри был идеальной добычей – по крайней мере, как она поначалу думала. Он был красив, хорошо воспитан и богат. Проблема, как вскоре выяснила Слоун, заключалась в том, что Рекс был бездельником. Свои деньги он унаследовал, и ему не нужно было работать. По мнению Слоун, все это было просто прекрасно и замечательно, но поскольку у него не было необходимости напрягаться, не было стремления приносить пользу, у Рекса Бодри с лихвой хватало времени, чтобы предаваться любым утехам, которые попадались ему на глаза.

И одной из вещей, которая почти сразу привлекла его внимание, была дочь Слоун, Кэтерин, – это было еще до того, как она изменила написание своего имени в результате того, что случилось потом. Рекс приступил к покорению шестнадцатилетней красавицы.

Хотя на самом-то деле это она покорила его.

Когда Слоун узнала об этом, ей пришлось сделать выбор. Выгнать Рекса пинком под зад – может, даже подать на него в суд – и тем самым вернуться к стесненным обстоятельствам, которыми муж номер один одарил ее своим самоубийством, или же отправить дочь в школу-интернат, похоронить всю эту историю в самом темном уголке своей памяти и по-прежнему наслаждаться тем образом жизни, к которому она неизлечимо пристрастилась. Рекс был только рад подобному решению проблемы – при условии, что она не станет препятствовать его прочим устремлениям.

Слоун выбрала второй вариант, смирившись с ужасной сделкой, которую заключила. Ее отношения с дочерью, теперь уже Кэтрин, так и не восстановились, но она утешала себя, разглагольствуя на всех углах, что успехи ее дочери в школе, а затем и в карьере можно объяснить ее суровым изгнанием и последующими изоляцией и одиночеством, которые, несомненно, закалили ее.

До инцидента в Японии, естественно.

А Рекс Бодри все-таки не избежал отсроченного правосудия, которого ему было отсыпано полной ложкой. После ночи пьянства и игры в покер во время поездки в Кентукки, где он спаривал свою дорогую кобылу с недавним победителем дерби, с ним случился обширный геморрагический инсульт, который оставил его парализованным и беспомощным. Что вполне устраивало Слоун. Поскольку немалое состояние Рекса оставалось нетронутым, Слоун смогла привезти его домой и оплатить круглосуточный уход, что позволило ей беспрепятственно пользоваться его деньгами. Рекс так и не оправился от паралича, вызванного инсультом, хотя, по словам сиделок, иногда ему все-таки удавалось промямлить пару-тройку слов – что, как заверили Слоун врачи, указывало на то, что он полностью сознавал, что с ним произошло. Можно было не сомневаться, что Рекс Бодри всерьез терзался своим состоянием и неспособностью что-либо с этим поделать. Слоун оценила иронию этой мести судьбы. Что же до Кэтрин, то ее удовлетворение было отравлено чувством вины. «Сукин сын получил по заслугам» накрепко переплелось с «это все из-за меня» – словно борцы в безрезультатном поединке.

Поднимаясь по величественной парадной лестнице, Кэтрин избегала смотреть в сторону комнаты, где выросла, и соблазняться своими воспоминаниями – хорошими, плохими и злыми. Она поспешила по коридору в помещение, которое некогда было крылом для прислуги, а теперь вмещало растительную оболочку Рекса Бодри. В комнате пахло так же, как в любой больнице: немного антисептиком, немного лекарствами, более чем немного фекалиями. Сиделка, сидевшая у окна и читавшая книгу, настороженно подняла голову.

– Я – дочь Слоун, – заявила Кэтрин. – Просто решила заглянуть на секундочку.

И, не спрашивая разрешения, направилась прямо к кровати. Она не видела Рекса с тех самых пор, как навещала его в больнице сразу после инсульта. Это было почти три года назад. Тогда он был без сознания, практически при смерти, и ее мать все равно не хотела, чтобы она приходила туда. Поэтому на следующее же утро Кэтрин уехала и с тех пор редко упоминала о нем в разговорах. Ее желание не думать о нем увенчалось меньшим успехом. Рекс оставался ее бременем, напоминанием о ее собственных эгоистичных мотивах и планах.

Отчим уставился на нее снизу вверх с вялым, неподвижным выражением лица, но по слабому прищуру его водянистых глаз Кэтрин поняла, что он узнал ее. Сиделка бдительно наблюдала с другого конца комнаты, как они вдвоем обменивались молчаливыми упреками. Винил ли он Кэтрин в своем состоянии? Пробуждал ли до сих пор ее вид извращенную похоть где-то глубоко в его бессильном теле – того рода жажду, которую она некогда использовала, чтобы столь легко и эффективно им манипулировать? Ненавидел ли он ее за это?» Сама себя она за это ненавидела, это уж точно. Кэтрин все еще злилась на него, но еще больше – на саму себя, на свое расчетливое объяснение того, что ее лолитовский порыв был преднамеренной стратегией с целью взять под контроль ситуацию, которую она слишком хорошо понимала. «И тем фактом, что тебе это нравилось!» Да, он был хищником, а Кэтрин – добычей, но ее усилиями они поменялись ролями.

И только посмотрите, чем это закончилось для них обоих…

Отвисшая челюсть Рекса задергалась взад-вперед, как будто он пытался что-то сказать. Сиделка занервничала.

– По-моему, вы волнуете его, – сказала она.

– Как вы это поняли? – сардонически спросила Кэтрин, хотя и не шутила. Ей было искренне любопытно узнать, способен ли этот несчастный полутруп общаться. Она хотела знать, о чем он думает.

– Надо же, какой нежданный сюрприз! – Голос Слоун звучал едва ли не обнадеженно, когда она возникла в дверях. – Могла бы, по крайней мере, поставить в известность, что приедешь.

Кэтрин спокойно повернулась к ней.

– Той ночью ты оставила у меня дома один из своих пакетов от «Неоправданного Маркетинга». Я хотела вернуть его. Мне сказали, что ты в клубе, когда я звонила.

– Тогда почему же ты не приехала туда?

Кэтрин не потрудилась ответить. Причина была достаточно очевидна – лежала на кровати позади нее.

К этому моменту сиделка была уже на ногах, ощутив внезапно повисшее в комнате напряжение.

– Простите, миз[42] Филдс, я не знала, что это его так расстроит!

– Это не имеет значения, – отозвалась Слоун, покосившись на Рекса. В ее взгляде безошибочно угадывалось безразличие, даже презрение. – Я не думаю, что Кэтрин тут надолго задержится, правда, детка?

«Она вроде чуть ли не разочарована», – поймала себя на мысли Кэтрин.

– Пакет у меня в машине.

Выдавив из себя любезную улыбку, она последовала за матерью к двери, но перед этим повернулась к отчиму. И на долю секунды ей показалось, будто она узнала выражение этого безвольного, застывшего после инсульта лица. Умоляющее, просительное.

– Дом выглядит просто замечательно, мама, – сказала Кэтрин, когда они спускались по парадной лестнице.

– Это тебя удивляет?

– Нет, я уверена, что он всегда так выглядит.

– Ты бы знала, если б хоть изредка здесь появлялась.

– Но на самом-то деле ты этого не хочешь, так ведь?

Слоун остановилась у подножия лестницы и обернулась.

– Да, я полагаю, нейтральная территория всегда предпочтительней, – отозвалась она, слишком уж долго удерживая взгляд своей дочери. В глазах у нее явственно читалось неодобрение, смешанное с глубокой печалью, отчего Кэтрин почувствовала себя крайне неуютно.

– Особых улучшений нет, насколько я понимаю? – спросила она, мотнув головой наверх, в сторону комнаты Рекса.

– Боюсь, что никогда и не будет.

«Разве ты не хотела сказать “надеюсь”?» – подмывало поправить Кэтрин.

Слоун улыбнулась, словно прочитав мысли дочери.

– Ну, раз уж ты здесь, то, полагаю, мы с тобой можем выпить холодного чаю на веранде. Расскажешь мне, как ты сейчас, как обстоят дела в фирме… – А когда Кэтрин заколебалась, добавила: – Возможно, тебе будет трудно в это поверить, но бывают моменты, когда я и вправду скучаю по тебе. Думаю, когда-то мы с тобой были подругами.

Кэтрин впервые увидела в глазах своей матери что-то такое, чего, насколько она помнила, никогда раньше не видела. Тоскливое одиночество.

– У меня запланировано совещание на конец дня, – солгала Кэтрин. – Пора возвращаться.

Слоун кивнула, но глаза у нее невольно прищурились. В конце концов, у нее все еще оставалось материнское ясновидение, и она умела читать между строк.

– Как продвигается реставрация? – спросила мать с натянутой улыбкой.

«Ты мне просто не поверишь, если я тебе расскажу», – подумала Кэтрин, хотя ни в коем случае не собиралась рассказывать Слоун о своей одержимости Ребекой Райт. Или об одержимости Ребеки ею? Это дало бы ее матери чертову уйму поводов для дальнейшей критики или, что еще хуже, основания для повторной госпитализации в психушку.

– Тебе придется приехать и самой посмотреть, – ответила Кэтрин. Надежный ответ. Она знала, что и ноги матери больше в этом доме не будет. – Сейчас принесу покупки, которые ты оставила.

С этими словами Кэтрин вышла на улицу к «Мерседесу» Джека, чтобы забрать с заднего сиденья одежную коробку из «Неймана-Маркуса». Хотя, когда она вернулась в дом, у двери ее встретила Кармен, одна из домработниц.

– Хозяйка сказала, что вы можете передать это мне, – виновато улыбнулась та. Слоун нигде не было видно. Кэтрин едва не рассмеялась, но вместо этого обняла Кармен и сунула коробку ей в руки.

Вскоре она вновь оказалась на дороге, направляясь к девяносто пятому шоссе.

* * *

Когда она наконец добралась до дома, на ступеньках крыльца сидела Александра Голд, нетерпеливо набирая текстовое сообщение на своем смартфоне. «Бесполезно прятаться от нее», – решила Кэтрин. Ее подруга увидела «Мерседес», как только тот вывернул из-за угла с Висконсин-авеню, и ни разу не отвела от него свой суровый взгляд. Подъехав к тротуару, Кэтрин набрала полную грудь воздуха. Приняв непринужденный вид, не спеша выбралась из машины.

– Приветик! – крикнула она, пытаясь замаскировать свои взвинченные нервы беспечным тоном. – Как тебя занесло на наши выселки?

Алекс выключила телефон и встала.

– У меня ужин с клиентом в Арлингтоне. А тебя где-то черти носят. – Ровным бесцветным тоном голоса она напомнила Кэтрин ее школьную учительницу, которая всегда критиковала ее сочинения.

– Ну что, самое время выпить пивка? – прощебетала Кэтрин. Алекс без особого энтузиазма кивнула и последовала за ней в таунхаус.

Реставрационные усилия Кэтрин ее явно впечатлили, но еще больше заинтриговала новая мебель. Она ничего не сказала, но по ее беглым взглядам по дороге на кухню Кэтрин поняла, что подруга оценивает каждую вещь, словно агент по недвижимости.

– Где у тебя тут сортир? – спросила Алекс, когда они подходили к кухне.

– Воспользуйся тем, что в моей спальне. Наверху. Прости за беспорядок. Я всю неделю не заправляла постель.

Наблюдая, как ее подруга поднимается по лестнице, Кэтрин вдруг ощутила озноб. «Жаль, что нельзя разжечь камин», – подумала она. Почему не позвонила в газовую компанию, как велел ей Рассел?

– Как твой желудок? – спросила Алекс, вернувшись на кухню.

– Получше, – пожала плечами Кэтрин, предлагая Алекс открытую бутылку IPA. – Но все равно глотаю каопектат, словно какое-нибудь смузи.

Алекс не нашла это особенно смешным.

– Нам не хватает тебя в офисе, Кей. Кое-какие важные люди спрашивали о тебе.

«Наверняка с инициалами У. Р.».

– Прости, Эл. Я старалась быть в курсе событий удаленно. Думаю, что я просто перенапрягла организм. Наверное, оказалась не совсем готова к такой нагрузке.

Нейтральный взгляд Алекс смутил Кэтрин. Пожалуй, с ней такое не прокатит. Алекс – это не Тэми Фрэнкл. Нюансы и двусмысленность не в ее стиле. Подруга сразу перешла к делу:

– Мне неприятно так это подавать, Кей, и мы бы отрицали это публично, но в коллективном иске Райта ты определенно была приманкой. Это все еще часть игры, даже в наше бесполое время.

– Господи, ты хочешь сказать, что меня привлекли чисто за красивые глаза?

– Не надо сарказма. Мы слишком хорошо знаем друг друга, чтобы заниматься подобной ерундой. Тебя не было бы в команде, если б ты не занимала первое место среди лучших и умнейших. Тот факт, что ты не только блестящий юрист, но и привлекательна для нужных людей, нельзя было игнорировать. И не говори мне, что ты этого не понимаешь.

– Я это понимаю, – уступила Кэтрин. «И это то, чего я боюсь». – Я просто не знаю, хватает ли у меня еще квалификации, чтобы справиться с этим делом.

– Мне трудно в это поверить. Я лично видела, как ты словесно кастрировала дюжину похотливых ублюдков и при этом держала их на коротком поводке. Где, по-твоему, я научилась некоторым из своих лучших трюков, зайка?

– Ну, может, я больше не хочу, чтобы приходилось быть такой… И, кстати, почему я должна?

Алекс это слегка озадачило.

– Зайка, если ты хочешь присоединиться к Палате представителей, писать кодексы поведения и изменить мир, мы этому поспособствуем. Но, насколько я понимаю, это было бы величайшей тратой времени. И рано или поздно ты бы тоже это поняла.

Кэтрин слегка поникла, и у Алекс хватило проницательности, чтобы распознать все признаки.

– Но дело ведь не в том, что здесь сейчас происходит, насколько я понимаю? – спросила она.

– Что, прости? – напряглась Кэтрин. В курсе ли Алекс про историю с Джеком? Сказал ли он ей?

– Ты прячешься… Делаешь вид, будто у тебя разболелся живот… Что на самом деле происходит, Кей?

Кэтрин промолчала. Алекс слишком уж хорошо ее знала. Может, и удалось бы надурить кого-нибудь из прочих своих коллег – наверное, даже запудрить мозг Тэми Фрэнкл, но только не Алекс. Глубоко вздохнув, она спросила:

– Ты веришь в привидения? – Немного сенсационно, надо признать, но ей просто не приходил в голову какой-либо иной способ поднять эту тему. Это привлекло внимание Алекс. Она задержала свое пиво в паре дюймов от губ и пристально посмотрела на Кэтрин. А потом рассмеялась.

– Зайка, да в этом городе их полным-полно! – отозвалась она. – Некоторые все еще разгуливают по улицам, маскируясь под конгрессменов.

– Я серьезно, Эл, – произнесла Кэтрин со спокойной уверенностью, не сводя глаз с Алекс. – Она пролезла мне в голову.

– Кто это «она»?

– Ребека Райт. Я чувствую ее. Она у меня в голове. Пытается как-то связаться со мной. Пытается… Ну, честно говоря, не знаю, что она пытается сделать.

– Кей, эта женщина мертва уже больше тридцати лет! – Лицо у Алекс помрачнело. – Ни с кем она не пытается связаться.

– Я это не выдумала!

Серьезность тона Кэтрин удивила подругу. Воцарилось неловкое молчание.

– Кей, в этой твоей романтической одержимости есть что-то нездоровое.

– Это не романтическая одержимость, Эл! Я веду ее машину и внезапно оказываюсь там, куда совсем не собиралась ехать. Я слышу музыку за стенами, внизу проходят коктейльные вечеринки, когда я лежу в постели… Я просыпаюсь и обнаруживаю, что вся мебель переставлена. Что-то здесь происходит. Неужели ты этого не понимаешь?

Алекс коротко вздохнула.

– Ладно, и как думаешь, что именно здесь происходит, Кей? Чего, по-твоему, она хочет?

– Я не знаю. Пока что.

Теперь Кэтрин почувствовала раздражение. Это был иррациональный гнев, конечно же. Ее подруга просто пыталась понять, но при этом вела себя в духе доктора Фрэнкл. Кэтрин хотела, чтобы Алекс стала самой собой и сказала что-нибудь вроде: «Зайка, да у тебя свернуло башню почище, чем у ковбоя, нажравшегося мескалина!» Вместо этого Алекс подошла к раковине и вылила туда остатки своего пива. А когда наконец вернулась обратно, то в лице у нее не было ни снисходительности, ни возмущения. Вид у нее был просто опечаленный.

– Ты пугаешь меня, Кей… Я никогда не видела, чтобы ты так себя вела.

– Вполне естественно в подобной ситуации, по-моему.

– Эй, зайка, это Эл здесь сейчас говорит!

– Да ну? Ты начинаешь напоминать мне мою мать.

– Ты же знаешь, что я не имела в виду ничего подобного.

– Знаю?

«Заткнись! – продолжал взывать внутренний голос Кэтрин. – Заткнись, заткнись, заткнись! Она всего лишь пытается помочь, а ты обращаешься с ней как с врагом».

– Ладно, по-моему, нам следует нажать на паузу, – сказала Алекс. – Мне уже пора ехать на эту встречу, и все, что я тут делаю, это вроде как только расстраиваю тебя.

Кэтрин сразу смягчилась и подошла, чтобы взять Алекс за руки.

– Прости, Эл. Я и вправду расстроена. Просто чувствую себя немного подавленной в последнее время… Похоже, я откусила кусок себе не по зубам.

Выражение лица Алекс тоже смягчилось, а ее улыбка стала нежной и ласковой.

– Зайка, я хочу, чтобы ты взяла небольшой отгул. Забыла о работе. Я серьезно. Я прикрою тебя. Ничего страшного. Выспись как следует. Может, даже съезди куда-нибудь. Выберись на какое-то время из этого богом забытого места. И пообщайся с этой своей докторшей. Попроси ее откорректировать дозы этих сраных лекарств, ради всего святого!

«Вот оно. Та самая Алекс, которую я знаю», – мысленно улыбнулась Кэтрин.

– А как насчет коллективного иска? И как насчет… – Она просто не могла заставить себя произнести это имя.

– С Уорреном Райтом я разберусь. Когда ты почувствуешь, что готова, – сказала Алекс, – позвони мне, и мы все вернем в нужное русло.

Кэтрин наклонилась, чтобы обнять ее, и они долго не отпускали друг друга.

– Я не сошла с ума, Эл, – прошептала Кэтрин на ухо своей подруге.

«Я не сошла с ума». Может, если достаточно часто это себе повторять, это станет правдой.

Но что, если нет?

Глава 16

Кэтрин никак не могла избавиться от всеподавляющего чувства, что за ней наблюдают. Шла уже вторая неделя ее «отпуска за свой счет», и она почти не выходила из дома. Рассела она отпустила, едва только тот закончил красить коридор на втором этаже, – хоть он и указывал ей на то, что несколько пунктов из их перечня недоделок остались невыполненными. Сослалась на ограниченность средств и пообещала перезвонить ему через пару месяцев, в зависимости от его рабочего расписания и состояния ее банковского счета.

Она ни в чем не нуждалась. Вся еда доставлялась «Дор Дэш» или «Убер Итс». Она проводила свои дни за чтением или дистанционным общением с офисом, отправляя туда свои предложения и указания и участвуя в обсуждениях предъявленного «Райт Фарма» коллективного иска по электронной почте или время от времени при помощи видеоконференций в «Зуме», хоть и отказалась от последнего способа связи после того, как Алекс пошутила по поводу ее затрапезного вида во время одной из видеоконференций. Конечно, подруга была права. Кэтрин уже два дня не принимала душ и даже не трудилась одеваться. Расхаживала по таунхаусу в банном халате, не причесывалась, не заморачивалась накраситься. Она даже не замечала, каким чучелом выглядела, пока Алекс не подняла эту тему. Тем не менее ее вклад в обсуждения оставался убедительным и конструктивным, поэтому коллеги вроде как дали ей поблажку. «Просто очередной эксцентричный гений».

Кэтрин так и не осмелилась спросить, как на ее длительное отсутствие отреагировал Уоррен Райт.

Джек к этому времени уже бросил попытки выйти на связь, и это было благословенным облегчением. Его сообщения начали раздражать, извинения граничили с плаксивым нытьем. Ее мать звонила один или два, а может, даже и три раза – Кэтрин не могла вспомнить, поскольку не отвечала и на ее звонки, а голосовые сообщения Слоун сразу же удаляла, не прослушав их. Но ее одиночество неуклонно разрушалось этим ползучим ощущением, что за ней наблюдают. Куда бы в пределах таунхауса она ни пошла, везде ее не оставляло чувство, что она не одна, что за ней следят. Кэтрин стала буквально одержима проверкой окон и дверей – с целью убедиться, что случайно не оставила что-то открытым, позволив кому-то или чему-то проскользнуть внутрь без предупреждения. Неожиданные звуки в разных комнатах пугали ее: легкие постукивания, повторяющиеся глухие удары наверху и снизу, странные взвизги, которые иногда звучали как детские. «Может, просто приблудная кошка?» Она так ни разу и не смогла найти их источник, когда отправлялась на поиски. Иногда Кэтрин казалось, будто весь дом сотрясается от низкого гула, который проходил сквозь нее подобно хору нейтринных осцилляций – глухому стону, который она не могла слышать, но совершенно ясно ощущала. А еще были какие-то странные, эфемерные запахи, когда она переходила из комнаты в комнату. Это мог быть то одуряющий аромат лаванды, то терпкое дуновение лимона. Однажды Кэтрин показалось, что в фойе она почувствовала запах мочи. В другой раз свежий летний запах гардений вдруг превратился в вонь гниения, настолько пропитавшую все вокруг, что ее чуть не вырвало. Источник этих запахов тоже никогда не удавалось найти, и все они испарялись столь же быстро, как и были обнаружены.

И это было еще не все.

Ее кожа стала казаться слишком туго натянутой по всему телу, как будто каким-то образом съежилась – словно хлопчатобумажная рубашка или новая пара джинсов, слишком долго пролежавшая в горячей сушилке. Внутри у нее тоже все было неестественно сжато. В такие моменты Кэтрин казалось, будто что-то еще борется там за свободное пространство. Может, еще одна душа, наконец-то выходящая из своего дремлющего окуклившегося состояния…

Желая сосуществовать с прежней.

Или доминировать.

Кэтрин лежала в постели и читала краткое изложение показаний свидетелей в ходе предварительного следствия, которые ей недавно прислали из офиса, когда зазвонил ее телефон. Она не могла даже отдаленно представить себе возможность того, что Джек или даже ее мать станут звонить ей в столь богопротивный час, и отвечать на звонок очень не хотелось. Вероятно, это был просто еще один из тех раздражающих роботизированных звонков, с которыми, как все надеялись, было покончено уже несколько лет назад – перед лицом общественного возмущения и государственного регулирования, но которые недавно вернулись благодаря хитрому использованию новых технологий. Рингтон наконец умолк, что сигнализировало о капитуляции робота, обнаружившего, что ему ответило другое цифровое существо.

Секундой позже телефон блямкнул, оповещая о получении голосового сообщения.

Странно… Роботы редко оставляли сообщения. Кэтрин глянула на номер на экране «Айфона». Код провайдера – 703. Определенно не от Джека – у него 202. Она это знала, поскольку сохранила его номер в телефоне с того дня, как звонила ему, чтобы встретиться с ним в спортзале, и подтвердила это, просмотрев список последних звонков. Это был код Вирджинии, где находился дом ее семьи. Но номер принадлежал не ее матери. На мгновение у Кэтрин екнуло сердце. И это не мог быть ее отчим. Ни в коем случае. Если только он вдруг каким-то чудесным образом не исцелился, что вошло бы в анналы истории медицины.

Кэтрин неохотно ткнула в значок сообщения. Послышался продолжительный визг помех, за которым последовал голос, пытающийся прорваться сквозь них. Звучал он примерно так, как по древней коротковолновой радиосвязи, как это можно услышать в старых фильмах: рыбак в море, пилот самолета, солдат на поле боя, пытающийся связаться с отрядом подкрепления за сотни миль от себя… Это был мужской голос, хриплый и пересохший, как у человека с сильного похмелья.

– Это нечестно… то, как ты заставляешь меня… нечестно…

Кэтрин почувствовала, как по спине у нее пробежал холодный палец страха. Она уже раз слышала эти слова, и тот факт, что они словно взывали к ней через океан времени, лишь усиливал это неуютное тревожное чувство. Когда треск, завывание помех и голос резко оборвались – запись проигралась до конца, – в доме стало неестественно тихо. Кэтрин подождала, не зазвонит ли телефон еще раз, но этого не произошло. Глубоко вздохнув, она нажала на значок набора номера, готовая отчитать того, кто ее домогался.

Голос, который наконец ответил, сделал это невозможным.

«Вы позвонили в офис корпорации “Райт Фарма”. В данный момент мы закрыты. Если вы знаете внутренний номер абонента, то можете оставить сообщение, набрав его в тоновом режиме…»

Кэтрин бросила телефон на кровать и уставилась на него. «Райт Фарма». Если звонил не Джек, то это мог быть лишь один человек.

* * *

На следующее утро на комоде у входной двери стояла прекрасная композиция из гардений в полном цвету. Кэтрин учуяла их запах прежде, чем увидела, и у нее подкосились ноги, не успела она еще спуститься в фойе.

Как они могли сюда попасть?

Входная дверь была заперта. Она удостоверилась в этом прошлым вечером, перед тем, как лечь спать. Кэтрин подошла, чтобы потрогать их – убедиться, что это не какой-то мираж. Как они вообще могли сюда попасть?

Она чуть не пропустила маленькую карточку, спрятанную среди цветов. Та была пожелтевшей и мятой, обтрепанной по краям и захватанной, как будто ее вытащили из мусорного ведра. «Или она прошла сквозь завесы из прошлого…» Когда Кэтрин наконец собралась с духом, чтобы выхватить ее из цветов, у нее перехватило дыхание. На карточке был один-единственный инициал.

«У».

Кэтрин внезапно почувствовала себя алкоголичкой, нуждающейся во встрече с товарищами по несчастью.

* * *

Уоррен Райт. Все постоянно замыкалось на нем. Кэтрин была убеждена, что Ребека пытается ей что-то рассказать о нем. Только вот что? Роберто Гутиэррес говорил, что в ночь ее последней вечеринки на Хэллоуин что-то изменилось. Что-то пошло не так. И потом все стало совсем по-другому. Ребека забеременела, родился Джек, а год спустя ее убили. Не было ли прямой связи между этими событиями? И не был ли Уоррен Райт связующим звеном?

Кэтрин поняла, что должна что-то предпринять. Если она и дальше будет оставаться во власти этого столкновения иллюзии с реальностью, то может, как она опасалась в своих откровениях Джеку, вновь стать жертвой тьмы и оказаться заживо погребенной в гробу своей собственной мании. Ей требовалось дать определение этим иллюзиям. Нужно было придать индивидуальность фантомам, которые преследовали ее. Надо было убедиться, что происходящее здесь не было медленной утечкой ее рационального мышления – неизбежным, необратимым выкачиванием ее разума. Здесь действовала какая-то сила, черт возьми, – какой бы невероятной она ни казалась, какой бы неописуемой ни была, – которая вела ее к некой скрытой истине, к некоему ужасному факту, который требовалось спасти от неизвестности.

Присев перед зеркалом на туалетном столике в своей спальне, Кэтрин пристально изучила свое отражение в нем. Она сказала Алекс, что не знает, что именно Ребека пытается ей сказать, но больше не могла игнорировать знаки. Все, что произошло с тех пор, как она переехала сюда, все, что происходило до сих пор, указывало на Уоррена Райта. Он – явно ключ, но только вот к чему? Из этой гнилой и дурно пахнущей ситуации имелся лишь один выход. Надо признать все это. И взять под свой контроль. Она знала, как это делается. Ей уже приходилось это делать. Придется опять рискнуть.

И вот тогда-то Кэтрин взяла ножницы.

И начала резать.

Глава 17

Следующим утром, едва только войдя в офис «Брэкенридж, Келли и Левин», Кэтрин почувствовала, как к ней поворачиваются головы. Разговоры прекратились, умолк треск клавиатур. Она и предполагала, что какая-то реакция обязательно последует, но не настолько сильная, как ожидалось. Не успела еще Кэтрин толком устроиться за своим письменным столом, как в дверях возникла Алекс.

– Ну просто охренеть! – практически выкрикнула ее подруга. – Я слышала, что ты вернулась, но теперь понимаю, почему все так перешептывались!

– Нравится? – улыбнулась Кэтрин.

Алекс потребовалась пара секунд, чтобы ответить, и она так и не смогла до конца скрыть свое замешательство.

– Ну, это определенно другое дело.

– Сама сделала, – рассмеялась Кэтрин, ероша пальцами свою короткую стрижку, чтобы та выглядела и растрепанной, и стильной одновременно.

– Что это на тебя нашло?

– Сама не знаю. Я сидела перед зеркалом, злясь на собственный эгоизм и думая, что нужно со всем этим покончить, а потом просто взяла ножницы и взялась за дело. Я даже почти не помню, как это сделала. Так что все-таки скажешь?

– Очень мило. Нет, не просто мило. Сексуально.

– Не перебор?

– Нет-нет. Я просто удивилась. Вообще-то я надеялась, что ты когда-нибудь придешь в норму. Наверное, просто не представляла, как это будет выглядеть, когда такое произойдет.

– Спасибо тебе, Эл. Ты пнула меня под зад, когда я в этом и вправду нуждалась.

Алекс рассмеялась.

– Э-э, не спеши, подруга! Я не стану брать вину на себя, если ты вдруг проснешься с мыслью: «И чё, блин, я наделала?!»

Кэтрин присоединилась к общему смеху.

– Ну, по крайней мере, они отрастут, если даже такое вдруг и случится. А пока я не могла тебя подвести. Итак, я здесь и готова зажигать.

– Зайка, ты никогда не смогла меня бы подвести, – заверила Алекс, подходя, чтобы обнять Кэтрин. – Я просто волновалась за тебя, вот и всё.

Когда они отстранились друг от друга, она не удержалась и провела рукой по новой стрижке подруги.

– Напомни мне проконсультироваться с тобой, когда мне в следующий раз понадобится навести марафет.

Весь день коллеги из «БКЛ» светились дружелюбными улыбками. Все были вроде искренне рады возвращению Кэтрин на работу и предполагали, что ее маниакальная энергия и преувеличенно хорошее настроение стали результатом нескольких выходных. И она явно не разочаровала их ожидания на различных встречах, которые посещала, чтобы наверстать упущенное по делам, над которыми работала до своего «отпуска». Всем казалось, что Кэтрин полностью ориентируется в деталях и стратегиях и изящно уступает другим всякий раз, когда возникает щекотливый вопрос, требующий от кого-то аргументировать потенциально проблематичный план действий. Несколько раз она высказывала соображения, которые окончательно склоняли чашу весов в пользу того или иного решения, но делала это так тонко, что ее точка зрения выглядела совершенно очевидной, а не вызывающей.

Кэтрин 2.0 вернулась.

Со своей собственной программой действий в голове.

Она вполне ожидала, что весть о ее возвращении – возможно, даже о ее новом образе – дойдет и до «дяди Уоррена». И предполагала, что это лишь вопрос времени, когда это настолько возбудит его интерес, чтобы побудить его связаться с ней, тем самым позволив ей прояснить свои подозрения в рамках разработанной стратегии.

Кэтрин и представить себе не могла, насколько скоро ее обновленная уверенность в себе окажется под угрозой.

В четыре часа дня ее вызвали в конференц-зал «БКЛ», расположенный в западной части здания. Жаркие лучи заходящего солнца заливали помещение, резко очерчивая силуэты тех, кто сидел спиной к окнам, и ослепляя тех, кто расположился к ним лицом. Но всеобщее внимание было приковано к большому экрану на передней стене, где вот-вот должна была начаться видеоконференция с «Райт Фарма». Помощник Алекс, Джош, возбужденно пытался манипулировать двумя пультами дистанционного управления одновременно – одним, чтобы опустить рулонные шторы на окнах, и другим, чтобы завершить цифровое подключение к «Райт Фарма». Все терпеливо ждали, пока в комнате наконец не стемнело и из динамиков монитора не послышались звуковые сигналы, подтверждающие установку соединения. Кэтрин пыталась умерить свое учащенное сердцебиение ровными, рассчитанными по времени вдохами. «Как учили в психиатрическом отделении». Она испытывала одновременно и душевный подъем, и страх от того, как отреагирует дядя Уоррен при виде ее нового облика. Сохранит ли он бесстрастное выражение лица, или она все-таки сможет заметить, как пошатнулось его самообладание? Кэтрин подалась вперед, надеясь, что камера сфокусируется на ее лице, приковав к ней взгляды зрителей. Но когда на экране наконец возникло лицо представителя противоположной стороны, пошатнулось самообладание самой Кэтрин.

Это был Джек. Сначала он ничего не сказал. Его лицо крупным планом занимало чуть ли не весь монитор, а глаза смотрели прямо в объектив камеры, установленной у него в кабинете. Он мог нацелить взгляд на кого угодно из сидящих в конференц-зале «БКЛ», но Кэтрин была убеждена, что Джек смотрит именно на нее. Был ли он поражен, увидев ее здесь?

– К сожалению, моего дядю вызвали по одному срочному делу, и он не может присоединиться к этой встрече, – наконец произнес Джек самым своим начальственным тоном. – Он попросил меня полностью заместить его.

– Мы проследим за тем, чтобы стенограмма этой встречи была доступна всем заинтересованным лицам, – отозвалась Алекс, кивая Джошу, который кивнул в ответ, подтверждая, что беседа записывается. – Но я уверена, что Уоррену не понадобится вносить никакие дополнительные пояснения к вашему и без того более чем полному резюме.

Подобное откровенное подмасливание, похоже, оставило Джека совершенно равнодушным. Выражение его лица оставалось неподвижным. Он даже не моргнул. Просто смотрел через камеру в самую душу Кэтрин. Она была уверена в этом.

– Поскольку наша присутствующая здесь коллега, – Алекс мотнула на нее головой, – вновь присоединилась к команде после своего краткого отсутствия, я подумала, что было бы уместным поздравить ее с возвращением и сразу приступить к работе. Вы с ней, конечно, уже знакомы, – добавила она.

От Джека по-прежнему никакой реакции.

Кэтрин прочистила горло. Она не ожидала, что Алекс с ходу передаст ей эстафету, хотя пошло оно все – она к этому готова. И ничуть не собирается доставить Джеку удовольствие от попыток запугать ее.

– Как вам наверняка известно, – начала Кэтрин, не отрывая взгляда от экрана, – мы уже подали несколько ходатайств об аннуляции данного коллективного иска, опираясь на устоявшиеся принципы, согласно которым истцы должны сначала доказать наличие ложных или вводящих в заблуждение рекламных акций, которые привели к многочисленным случаям неоправданной выписки рецептов на пролаксис и использованию его не по назначению. И что данная схема рекламной кампании намеренно преследовала цель скрыть потенциальные опасности и побочные эффекты использования данного препарата. Мы думаем, что можем успешно доказать неправомерность подобных утверждений.

Кэтрин чувствовала себя уверенно. В ударе. Слова лились рекой. Без всяких колебаний. Говорила она твердо, но взвешенно. Кэтрин 2.0 и в самом деле вернулась.

– Тем не менее при всем этом мы подаем апелляцию о переносе места судебного разбирательства из округа Колумбия на восток Кентукки, где было выявлено наибольшее число подобных якобы нарушений. Мы хотим доказать, что дело должно быть рассмотрено – если вообще должно быть рассмотрено – в территориальной юрисдикции, наиболее затронутой претензиями истцов. Сейчас это может показаться нелогичным, но, по нашим оценкам, судебные органы штата Кентукки, как правило, более благосклонны к стандартной отраслевой практике и с меньшей вероятностью склонятся к доводам истцов о том, что «Райт Фарма» намеренно и в вопиющих пределах вышла за пределы норм, предусмотренных этой практикой, в простой погоне за прибылью, вместо того чтобы распространять этот сильнодействующий седативный препарат просто с целью помочь людям. Нарушения, если таковые и имели место, были виной не «Райт Фарма», а чрезмерно усердных врачей и/или пациентов, которые злоупотребляли данным препаратом.

Кэтрин не могла дождаться, когда вернется домой и примет ванну. Тем не менее во время всей своей презентации она ни разу не оторвала взгляда от экрана. Ей хотелось посмотреть, отреагирует ли Джек вообще хоть как-нибудь. Он этого не сделал, но Кэтрин почувствовала, как все в конференц-зале расслабились – коллеги явно одобрили ее выступление. Закончив, она откинулась на спинку стула, все еще глядя на экран, и предоставила Алекс взять инициативу в свои руки и углубиться в детали. Следующие полчаса Джек просто сидел и слушал, лишь изредка вставляя словечко-другое, чтобы попросить Алекс или кого-то из ее коллег что-то повторить или уточнить хронологию. Хотя Кэтрин была уверена, что он не смотрел ни на кого, кроме нее. И она тоже ни на секунду не оторвала взгляда от экрана.

Как только Алекс завершила презентацию, Джек просто сказал: «Всем спасибо». И экран сразу потемнел.

Алекс не требовалось осыпать Кэтрин комплиментами. Она просто подняла брови. Этого было достаточно, чтобы понять ее невысказанные слова: «Молодчина, подруга!» Однако, зная ее, Кэтрин была уверена, что мысленно Алекс добавила: «Он просто не сводил с тебя глаз, зайка!» Но та и этого не произнесла вслух.

Не успела она вернуться в свой кабинет, как секретарша сообщила ей, что на линии Джек Райт. Кэтрин глубоко вздохнула, собралась с духом и взяла трубку.

– Кэтрин Филдс, – произнесла она самым нетерпеливым тоном, на который только была способна.

– Весьма впечатляюще, – произнес Джек, и она сразу представила себе его очаровательную улыбку. – Похоже, ты вернулась к делам по полной программе.

– Так чем могу? – спросила Кэтрин, сохраняя свой официальный тон.

На другом конце провода повисла пауза.

– Ты могла бы начать с того, что позволила бы мне лично принести извинения, – наконец произнес он, и Кэтрин показалось, будто она уловила у него в голосе некоторую досаду.

– В этом нет необходимости. Я прослушала все ваши сообщения. Ваши доводы мне совершенно понятны.

– Нам обязательно быть такими официальными?

– Простите, я решила, что это звонок от клиента.

Разочарованный вздох прозвучал так громко и отчетливо, что Кэтрин не могла не почувствовать легкий укол торжества.

– Прошлое не преследует нас, Кэтрин… Это мы преследуем прошлое.

– Не уверена, что понимаю, о чем ты говоришь.

– Это просто комната, полная докучливых сувениров, которую мы продолжаем посещать, чтобы напомнить себе, насколько незавершенными могут быть некоторые дела.

Требовалось срочно перевести разговор в другое русло. Это становилось чем-то чересчур уже интимным.

– Прости, конечно, но разве осталось еще что-то, что мы до сих пор не обсудили?

– Этот отчет детектива ничего не изменил в тебе для меня, Кэтрин. Я хочу, чтобы ты это знала.

Она ничего не ответила, пытаясь побороть искушение смягчиться, разрешить себе начать с ним все сначала. С красивым, сексуальным, надломленным душой Джеком.

К счастью, именно он первым закончил разговор, пока Кэтрин еще не успела окончательно сдаться.

Глава 18

Прошлое – это просто комната, полная докучливых сувениров. Как это подал Джек. По его словам, ему совершенно плевать, что она некогда сделала или кем когда-то была. «Но некоторые сувениры – это напоминание об ужасных секретах, Джек; секретах, которые все больше нагнаиваются и разъедают тебя, если не разобраться с ними».

Она жила в доме, просто-таки полном таких секретов.

Едва только выйдя из душа, Кэтрин вздрогнула, заслышав музыку. Едва слышную, но безошибочно узнаваемую. Эдит Пиаф пела «Осенние листья». Опять. Мелодия то появлялась, то исчезала, словно из радиоприемника при слабом сигнале. Звук вроде как исходил не из какого-то конкретного места, а разносился по комнате словно легкий ветерок – иногда прямо перед ней, иногда где-то за спиной, над головой, а иногда и откуда-то снизу. Из-за этого начала кружиться голова. Но вместо того, чтобы испугаться, Кэтрин была странно очарована тем, насколько знакомо она звучала. В ней чувствовалась какая-то мольба.

Внезапно послышался звук бьющегося стекла, за чем немедленно последовали хриплый смех и мужской голос, требующий налить еще. Подойдя к двери спальни, Кэтрин слегка приоткрыла ее. Внизу шла вечеринка. Из стереосистемы доносились звуки «Осенних листьев» – мелодия плыла вверх по лестнице вместе с запахом сигаретного дыма и духов. В воздухе висел женский смех, словно эхо в каньоне.

Это не было иллюзией. Таунхаус ожил.

Вернулся к своей прошлой жизни.

Кэтрин попятилась в спальню, и ее охватило какое-то странное спокойствие. Словно в трансе, она невольно посмотрела на свое отражение в зеркале на туалетном столике. Окровавленная фотография Ребеки, стоящей между своим мужем и изображением ее деверя, изуродованным Луизой Федела, была приклеена скотчем к стеклу. Люди были правы: Кэтрин и вправду очень похожа на Ребеку. Издалека их можно было бы даже спутать. Недолго думая, она пшикнула духами «Шанель» в воздух перед собой. От этого аромата у нее закружилась голова, и, не удержавшись, Кэтрин потянулась к румянам и губной помаде. После двух недель неряшливой спячки ей хотелось почувствовать себя красивой, сексуальной, уверенной в себе. На долю секунды из зеркала на нее глянуло лицо Ребеки, улыбнувшись ей. Но на этот раз Кэтрин не отшатнулась. Лишь улыбнулась в ответ, встала и взяла черное платье, висевшее на стене.

Когда она вышла в коридор, время словно замедлилось. Свет потускнел, как будто какой-то техник за сценой предвидел ее появление. Мир стал мягким и прозрачным. Это напомнило Кэтрин один сценический театральный прием, который она видела, еще учась в колледже, – когда две реальности разделяла полупрозрачная сетка. Когда свет перед этой завесой гас, за ней проявлялась другая картина – одна сцена сменялась другой. Параллельный мир проскальзывал в первый. Спускаясь по лестнице, Кэтрин увидела, как через фойе из кабинета в гостиную спешат две какие-то женщины, хихикая и оглядываясь через плечо, как будто их преследуют. Одна была одета в длинное платье викторианской ведьмы, другая как цирковой шталмейстер – в бриджах, в цилиндре и с хлыстом. На обеих были маски, украшенные перьями. За ними гнался мужчина с мартини в руках, одетый в белый фрак и белую рубашку со стоячим воротничком и щеголяющий вместо маски свиным рылом. Спустившись в фойе, Кэтрин прошла мимо гардероба, из которого доносились отчетливые шлепки плоти о плоть и похотливое пыхтение. Но вроде больше никто не обращал на это никакого внимания. На самом-то деле и на Кэтрин никто не обращал ни малейшего внимания. По-видимому, в ее присутствии здесь не было абсолютно ничего примечательного.

С кухни доносились громкие веселые голоса и смех. Толпа человек в двадцать или тридцать развалилась в креслах и на диванах в фойе, собралась небольшими беседующими о чем-то группками у камина или окон. Многие были одеты в костюмы или элегантные вечерние наряды, смокинги и коктейльные платья. И все в масках. Некоторые изображали всевозможных животных, другие – карикатурно искаженные человеческие лица. Многие маски были явно сделаны вручную. Лица у нескольких человек были искусно раскрашены, полностью скрывая их истинный облик. Были там парики самых неестественных цветов. Лицо одного из мужчин скрывал монашеский капюшон. Были тут горничная-француженка, арабский шейх, Зорро, даже Траволта из «Лихорадки субботнего вечера»[43]. Несколько масок оказались откровенно страшноватыми. Особенно одна – совершенно безликая, если не считать металлических скоб, скрепляющих губы, и потоков крови из пустых глазниц. Еще одна – с фаллическим носом, вытянувшимся дюймов на шесть в длину и тычущимся в каждого, кто подходил слишком близко.

Кэтрин пробиралась сквозь толпу, не обращая внимания на светскую болтовню и смех. Она полностью отдавала себе отчет во всем, что делает, и либо была бессильна, либо просто не желала все это прекращать. В баре у стереосистемы молодой человек в костюме официанта и маске в виде оскалившейся в злобной гримасе хэллоуиновской тыквы протянул ей бокал шампанского, не успела она даже об этом попросить. Взяв его, Кэтрин отошла к окну – тому самому, в которое в тот вечер, когда она только въехала сюда, стучался воробей. Снаружи вырисовывались контуры серебристого «Мерседеса» Ребеки Райт, припаркованного у тротуара на том самом месте, на котором она рассталась с жизнью.

Внезапно ее охватил озноб, и Кэтрин отошла от окна, чтобы согреться у камина, наблюдая за своим приближением в зеркале, висящем рядом с ним. Уоррен Райт сказал ей, что оно всегда там и висело, и, в качестве подтверждения, так и оказалось. Среди толпы в отражении виднелся высокий мужчина в классическом смокинге и маске примерно на половину лица, разделяющей его сверху вниз – от левого глаза, через скулу и верхнюю губу до самого подбородка. Маске, которую она обнаружила в сундуке в подвале. Где-то неподалеку чей-то голос неустанно выкрикивал: «Роберт!» – снова и снова. Мужчина отвернулся от людей, с которыми только что разговаривал, чтобы посмотреть, кто это так раскричался. Это и есть Роберт? Муж Ребеки? Он поднял свой бокал, приветствуя человека, зовущего его по имени, и, оглянувшись, заметил Кэтрин. Та половина его лица, что не была скрыта за маской, улыбнулась. Мужчина пересек комнату и, подойдя к ней сзади, обнял ее и поцеловал в шею.

– Дорогая, – шепнул он ей на ухо.

Кэтрин показалось, что она вот-вот упадет в обморок. Музыка, смех, его нежные объятия – все это словно сговорилось подавить ее волю. Веки у нее тяжело опустились на глаза, и она пошатнулась в его объятиях. Теперь Кэтрин и сама стала частью этих сатурналий, следуя принятому здесь порядку так, словно всегда знала, как это делается. Все тут было знакомо ей, и она была знакома всему.

Когда Кэтрин опять открыла глаза, человек с половиной лица больше не держал ее. Двое мужчин громко о чем-то препирались у нее за спиной, а женщина у бара сердито тыкала пальцем в грудь своему спутнику. Смех вокруг стал каким-то колючим и сардоническим. Голоса звучали слишком уж громко, но Кэтрин никак не могла разобрать, о чем идет речь. В отражении зеркала она вновь увидела Роберта. Это ведь Роберт? Он стоял в фойе, совсем один, и поднял руку, словно подзывая ее. Но тут из гардероба, ставшего местом тайного свидания, выбралась какая-то запыхавшаяся и взъерошенная пара, и, когда они прошли мимо, на миг загородив его, больше его там не было. Кэтрин выбежала из гостиной как раз в тот момент, чтобы приметить двух женщин, деливших дозу кокаина у кухонной двери. Заглянула в кабинет, но его там не оказалось. Поднялся наверх? Она поспешила на второй этаж, спотыкаясь на ходу и чувствуя себя то ли пьяной, то ли одурманенной наркотиками, то ли и тем, и другим сразу. И ощущая кое-что еще. Известного свойства влечение. Не было ли чего-нибудь в том шампанском?

– Это нечестно, ты же знаешь… – Он стоял в густой тени в конце коридора, рядом с ее спальней. – Как тебе не стыдно вызывать у меня такие чувства…

Мужчина медленно двинулся к ней – расплывчатое пятно в этом тусклом свете.

Кэтрин поддразнила его улыбкой и ускользнула в свою комнату, ощутив, как участился пульс и дыхание застревает в горле. Упала в кресло перед туалетным столиком и увидела в зеркале его силуэт, приближающийся к ней сзади.

– Да ладно тебе, дорогая… Давай немножечко пошалим. Никто не узнает, – пробормотал он.

И теперь его руки уже оказались на ней, лаская ее грудь, задирая подол платья, скользя между бедер. Кэтрин откинулась назад и, схватив его за руки, крепко сомкнула их у себя на груди. Глянув в зеркало, увидела, что эта полумаска приближается к ее лицу. И все же это было не ее лицо, смотрящее на него в ответ.

А лицо Ребеки.

* * *

Разбудил ее вой сирены снаружи. Внезапно наступило утро, и солнечные лучи врывались в спальню через окна, которые она, должно быть, забыла занавесить. Кэтрин слишком резко села на постели, и ее желудок бурно запротестовал. На миг ей показалось, будто сейчас ее вырвет струей через всю комнату. Тошнота в конце концов утихла, но глухая пульсирующая боль в голове никуда не девалась. Неужели все это было лишь сном? Настолько реальным сном, что он вызвал у нее похмелье?

Пошатываясь, Кэтрин добрела до ванной и закинула в рот несколько пригоршней воды. А когда наконец подняла глаза, то заметила на полочке перед аптечкой свой пузырек с таблетками пролаксиса. Открытый, без крышечки. Лежащий на боку. Почти пустой.

В ее измученном сознании очень громко разнеслось предостережение Алекс: «Попроси свою докторшу откорректировать дозы этих сраных лекарств, ради всего святого!»

«Но я ведь вроде перестала их принимать?»

И тут Кэтрин увидела отметины у себя на шее. Большие багровые гематомы. Любовные укусы. Засосы. Доказательство того, что во время вызванного пролаксисом ступора ей все это не померещилось.

Когда она спустилась вниз, дурнота вернулась с удвоенной силой. Вся мебель была передвинута. Все хаотично разбросано, диванные подушки сброшены на пол, пара стульев валяется на боку. От стойкого аромата несвежего табака и недопитых напитков ее опять затошнило. Кэтрин обошла таунхаус, распахивая окна, чтобы избавиться от запаха. На кухне она обнаружила, что раковина полна грязной посуды и стаканов со следами губной помады.

Как такое могло произойти? Неужели это сделал сон? Или она сама это сделала?

Прибравшись в квартире и расставив по местам мебель, Кэтрин вернулась наверх за «Вальтером» Ребеки, по какой-то непонятной причине ощутив себя обязанной знать, как им пользоваться. А после этого поехала на стрельбище НСА[44] в Фэрфаксе. Место оказалось кристально чистым, почти стерильным, что, по мнению Кэтрин, выглядело несколько иронично, учитывая смысл его существования, заключающийся в том, чтобы помогать людям отрабатывать свою кровавую склонность уничтожать других людей. Было еще рано, и на огневой рубеж вышла лишь пара стрелков – здоровенный, как медведь, детина сразу с несколькими разложенными перед ним на столе разными стволами, с которыми он явно умел обращаться, и похожая на безобидную бабульку женщина, оттачивающая свои навыки самозащиты при помощью «Глока», которая с энтузиазмом воздела над собой сжатый кулак после того, как разрядила в мишень целый магазин – все пули угодили в «яблочко». После того как Кэтрин объяснила, что «унаследовала» «Вальтер» от одного родственника и решила, что стоит выяснить, как им пользоваться, симпатичный сотрудник стрельбища по имени Люк рассказал ей о правилах безопасности и, снабдив коробкой патронов, поставил ее на позицию между человеком-горой и бабулькой. А потом, после нескольких дополнительных объяснений, отступил назад и предложил «прочувствовать». Люк предупредил, что первый выстрел может ошеломить ее, так что лучше ей быть к этому готовой. Что не надо – «повторяю!» – не надо волноваться и нацеливать пистолет в любом направлении, кроме как в сторону стрелкового поля. Глубоко вздохнув, Кэтрин направила пистолет на свою мишень. Нажала на спусковой крючок, как показал ей Люк. И после первых же нескольких выстрелов была поражена тем, насколько сильной себя почувствовала. Выщелкнула магазин, как объяснил ей Люк, перезарядила его и опустошила еще раз, на сей раз даже не дрогнув. Наконец опустила пистолет, держа его, как было велено, стволом вниз, и повернулась к Люку, который одобрительно улыбнулся.

Час спустя она ушла оттуда с полной коробкой патронов. Мысль о том, что пистолет может послужить защитой от паранормальных явлений, заставила ее лишь усмехнуться, но возможность просто взять его в руки дарила иллюзию хоть какого-то контроля над ситуацией.

* * *

Когда Кэтрин вернулась домой, входная дверь была не заперта, а в гостиной спиной к ней стоял какой-то мужчина. Она едва не потянулась за пистолетом.

– Это все равно как… вернуться назад во времени, – произнес пришелец.

«Ночью ты тоже наверняка был здесь», – могла бы сказать на это Кэтрин.

– Что вы здесь делаете? – выпалила она вместо этого.

Уоррен Райт повернулся к ней и вдруг просиял.

– Я слышал, вы вернулись к работе. Теперь как новенькая… Решил сам в этом убедиться.

– Как вы сюда попали?

– Дверь была не заперта, дорогая. Не тот обычай, к которому я стал бы привыкать, даже в этом облагороженном районе.

Кэтрин просто стояла и позволяла ему разглядывать себя. Это было настолько беспардонно, что она чуть не рассмеялась. Уоррен, должно быть, тоже это понял, поскольку резко отвел взгляд и вновь повернулся в сторону комнаты.

– Откуда вы узнали, как все расставить? – спросил он, обводя ее обстановку рукой.

– Я просто поставила все туда, где этому было самое место.

– Совсем как в старинные годы… – пробормотал Уоррен.

Кэтрин прошла мимо него, едва не задев плечом, – достаточно близко, чтобы услышать, как он втянул ноздрями воздух. Уж не принюхался ли он в этот момент к ее запаху?

– Я бы предложила вам выпить, но у меня дома почти ничего нет.

– Вот это вполне сойдет. – Уоррен мотнул головой на бутылку «Курвуазье», стоящую на шкафчике возле камина.

Кэтрин повернулась, чтобы посмотреть на нее. «Как она там оказалась?» Она не заметила эту бутылку, когда совсем недавно наводила порядок. Это какие-то остатки вчерашних бредовых грез?

Собравшись с духом, Кэтрин подошла к бутылке. Наливая Уоррену, она наблюдала за ним в отражении зеркала, которое он подарил ей несколько недель назад. Райт бродил по комнате как зачарованный, то тут то там прикасаясь к различным предметам меблировки – словно приветствуя давно потерянных друзей. И в мгновение ока стал вдруг выглядеть моложе. Очень похоже на молодого Уоррена с фотографии, запечатлевшей его с братом и невесткой.

Кэтрин принесла ему бокал. Когда Уоррен брал его, рука у него слегка подрагивала.

– Что-то не так? – спросила она.

– Здесь немного прохладно, вот и всё. – Уоррен опять пристально изучал ее, и она не сделала ничего, чтобы обескуражить его. – Мне сказали, что недавно вы ездили повидаться с Луизой.

Это было неожиданно, хотя почему бы ему и не знать? Уоррен Райт наверняка пользовался немалым влиянием в каждом уголке этого города, и вместе с этим влиянием приходили и сведения, запрашиваемые или нет.

– Я нашла ее старую фотографию с Джеком на руках, – сказала Кэтрин. – Сначала не поняла, кто это такая, но Джек ясно дал понять, что его абсолютно не интересует ничего из того, что я нашла. Однако я разыскала кое-кого, кто сказал мне, кто она. Старый знакомый семьи.

– Старый знакомый?

– Роберто Гутиэррес. – В глазах Уоррена вспыхнула искорка узнавания. Как и надеялась Кэтрин. – Насколько я понимаю, он был фотографом, который работал с Ребекой, еще когда та была начинающей моделью. Он сказал, что эта женщина когда-то была няней Джека.

– А вы, смотрю, настоящий детектив, – сказал Уоррен, пытаясь улыбкой скрыть раздражение.

– Я подумала, что ей, наверное, захочется получить это фото.

– По словам персонала больницы Святой Елизаветы, оно ее очень расстроило.

– Только не этот снимок. Еще один, который я нашла. Где вы втроем. Ребека, ее муж и вы. – Кэтрин внимательно наблюдала за ним, чтобы оценить его реакцию. – Вы были разодеты в пух и прах. Как будто собирались на костюмированную вечеринку или что-то в этом роде.

Внезапно взгляд Уоррена обратился куда-то внутрь себя. Тот самый остекленевший взгляд, который был у него на днях в ее кабинете. Его словно затягивало в прошлое. Но вместо легкой грусти, обычно сопровождающей такие воспоминания, все было по-другому. Что бы он там ни увидел за завесой времени, это заставило его улыбнуться. А затем, словно резкий порыв ветра рассеял видение, глаза его вновь сфокусировались.

– Интересно, чем это фото могло ее расстроить? – Он явно закидывал удочку.

– Понятия не имею. Но это была не та реакция, которую я ожидала, это уж точно.

Сделав глоток коньяка, Уоррен подступил к ней поближе.

– Луиза Федела – крайне неуравновешенная женщина, Кэтрин. Я считал так даже тогда, но Ребека была предана ей, а Роберт… – Он сделал паузу. – Ну, давайте просто скажем, что мой брат не был человеком, склонным к конфронтации. Когда Ребека умерла… – Кэтрин заметила, что, как и Джек, Уоррен не употребил слово «убита». – …Луиза словно с цепи сорвалась. Роберт не мог с этим мириться. Мы не могли просто выставить ее вон, поэтому предприняли кое-какие меры. А после того, как мой брат скончался, я продолжал платить за ее уход. И делаю это до сих пор.

«Зачем он мне все это говорит? – задумалась Кэтрин. – Пытается что-то оправдать?»

И в этот момент над ними промелькнула какая-то тень. Как будто от облака, пронесшегося мимо солнца. Но о солнце, естественно, и речь не шла. Был уже поздний вечер. И все же Уоррен вроде как тоже это ощутил. На миг принесенную этой тьмой безжизненность. Холод.

– Мы одни, дорогая?

– Здесь больше никого нет.

– Мне показалось… на какую-то секунду… вроде как я услышал… – Он примолк и огляделся по сторонам. – На миг мне почудилось, будто кто-то наблюдает за нами.

«Наверное, это Ребека, – подумала Кэтрин. – Может, она сейчас здесь и смотрит на нас».

Уоррен протянул руку, чтобы коснуться ее волос.

– Боже мой, как же вы напоминаете мне ее!

Это и была та реакция, которую она ожидала. Та самая реакция, которой добивалась. Кэтрин еще не была уверена, что это значит, но дверь открывалась, она чувствовала это. Если проявить осторожность, если проявить терпение, он пройдет в эту дверь и раскроет себя. Кэтрин застенчиво отвела взгляд.

Уоррен отдернул руку, будто прочитав ее мысли.

– Простите… Я вас напугал?

«Осторожно, не спугни его!»

– Нет, – ответила она, не сводя с него глаз.

– Хотя, наверное, скорее это вы меня пугаете, – продолжал он.

– Да чем же я могу вас пугать? – Кэтрин инстинктивно понизила голос, чтобы он звучал чарующе, но не слишком соблазнительно. «Какая-то часть старой мышечной памяти все-таки не окончательно атрофировалась», – не без удовольствия отметила она.

Уоррен улыбнулся. В этой улыбке было понимание, была уверенность, была признательность. Отставив свой бокал, он обнял ее.

– Чего вы хотите, Уоррен?

– Сам точно не знаю… Знаю лишь, что в тот вечер, когда я впервые увидел вас, что-то всколыхнулось во мне… Те чувства, которые, как я думал, давным-давно подавлены – чувства, которые, как я боялся, я потерял навсегда.

– Вы что, подбиваете ко мне клинья?

– Можете считать меня старомодным, дорогая, но я бы предпочел, чтобы погоня была немного более продолжительной.

Кэтрин не отступила.

– А что сказал бы на это Джек?

Вопрос застал его врасплох, но Уоррен быстро воспринял его как часть игры.

– Он приревновал бы.

«Каков дядя, таков и сын. Вернее, племянник».

– Я – это не она, Уоррен.

«Посмотрим, как он на это отреагирует».

– А вам этого и не требуется.

Какую-то секунду Кэтрин была уверена, что сейчас Уоррен ускорит события и поцелует ее. Он красив, уверен в себе, силен. Опасен. Интересно, какие чувства может он заставить ее испытать? Заведет ли это ее?

Внезапно какой-то громкий звук прервал эти размышления. Что-то ударилось в окно со стороны улицы, и стекло треснуло.

– Это еще что? – встрепенулся Уоррен.

Осторожно приблизившись к окну, они обнаружили размазанную по стеклу кровь, а на подоконнике снаружи лежал воробей, трепещущий в предсмертных судорогах. Кэтрин ахнула и прикрыла рот рукой. «Неужели это тот самый, что недавно угодил здесь в ловушку?»

Уоррен слегка приоткрыл окно и столкнул умирающее существо на землю.

– Видать, больной. Оттого и потерял ориентацию в пространстве.

– Я попрошу своего мастера завтра этим озаботиться.

На самом-то деле Кэтрин думала вот о чем: «Неужели эта бедняжка только что спасла меня от самой себя?»

– Вы вся дрожите, дорогая… С вами всё в порядке? – сказал он, поворачивая ее к себе. – Я мог бы остаться ненадолго, если вам от этого станет лучше.

– Я просто устала, Уоррен. Думаю, вам пора уходить.

– Конечно. Но каким бы я был джентльменом, если б не спросил? – Взяв свой бокал, он допил остатки коньяка. – Кстати, откуда вы знаете, что «Курвуазье» – мой любимый напиток?

– Интуиция.

Она позволила ему обдумать это.

Направляясь к двери, Уоррен на секунду задержался, чтобы посмотреть на букет гардений на комоде. С чуть смущенным видом повернулся было к Кэтрин, как будто собираясь что-то сказать, но быстро передумал и вышел из дома.

Кэтрин поспешила к двери и убедилась, что та заперта.

Она не была уверена, что сможет устоять, если он сейчас вернется.

Глава 19

Следующие несколько дней Кэтрин не показывалась в офисе, якобы работая над подготовкой материалов по апелляции на предмет изменения места рассмотрения коллективного иска против «Райт Фарма». Остаток времени она провела, рыская по интернету, читая и перечитывая статьи об убийстве Ребеки Райт, которые уже не раз изучила, и ожидая – надеясь? – услышать звонок Уоррена Райта. Ничто не могло поколебать ее подозрений в том, что убийство Ребеки не было неудачным ограблением. Произошло что-то еще. Что-то, связанное с ним. Она была уверена, что именно к этому подводила ее Ребека. И как бы ни пыталась Кэтрин отвлечься, все равно не могла сдержать неодолимого желания выяснить, что именно. И почему.

Более глубокий поиск по иным ключевым словам, вдохновленный ее беседами с Джеком, Роберто Гутиэрресом и Луизой Федела, выявил серию фотографий, которых она раньше не видела, – Ребеки в дни ее работы моделью, на модных фотосессиях по всему миру, снимки папарацци, на которых она приходит или уходит во время посещения светских вечеринок или ночных клубов, позирует на красных дорожках, даже несколько неофициальных фото в непринужденной обстановке в стиле «Вэнити Фейр»[45], снятых на благотворительных мероприятиях. Но больше всего Кэтрин привлекли те, на которых попадался Уоррен. По словам Роберто Гутиэрреса, они наверняка были сделаны в тот период, когда он преследовал ее, и были очаровательны тем, что на них изображалось. Элегантная молодая пара в экзотических местах. Нью-Йорк… Европа… Монако, Париж, Сен-Тропе… Нашлась даже их фотография на каком-то карибском пляже – наверное, на Ямайке или в какой-то из Индий. На каждом из снимков Уоррен смотрел на Ребеку явно влюбленным взглядом. Ребека же, в свою очередь, никогда не смотрела на него, и хотя она была достаточно профессиональна, чтобы принять кокетливую, шутливую или даже сексуальную позу, Кэтрин могла распознать напряжение в языке ее тела, словно у взведенной пружины, указывающее на немедленную готовность к бегству.

Однажды днем, вместо того чтобы так и сидеть, сгорбившись, за своим столом во время обеда с холодным сэндвичем и стопкой юридических журналов в качестве компании, Кэтрин вдруг решила посачковать и поймала себя на том, что бродит по роскошным бутикам в «Сити-Сентер-Ди-Си» и галерее «Тайсонс». Ее никогда не обвиняли в чрезмерной приверженности моде, но образы Ребеки Райт воодушевили ее, и Кэтрин вдруг обнаружила, что одежда и аксессуары, которые она когда-то отвергла бы как слишком помпезные, теперь заинтриговали ее. Ей нравилось, какой она в них себя ощущает. Почему бы Кэтрин 2.0 не выглядеть по-новому?

– Итак, как я вижу, стрижка была лишь первым этапом, – рассмеялась Алекс, заметив Кэтрин, выходящую из дамской комнаты в новых замшевых туфлях-лодочках от «Маноло Бланик» и эфемерном шелковом шарфике «Феррагамо» из коллекции «Райская птичка».

– Я могла бы сказать, что у меня был день рождения и я решила себя побаловать, – пошутила Кэтрин, – но, эй, зачем утруждать себя оправданиями?

– Что ж, не позволяй зеркалу задерживать тебя слишком надолго. Мне нужно обсудить с тобой дело «Шварц против Военно-морского флота» перед завтрашним слушанием.

«Вот черт!» – подумала Кэтрин, которая напрочь забыла об этом и была совсем не готова проконсультировать свою подругу касательно критически важного допроса свидетелей, который той предстояло провести в суде.

– Может, ближе часикам к четырем? – заикаясь, спросила она, надеясь смягчить нетерпение Алекс. Та кивнула, и Кэтрин помчалась в свой кабинет, чтобы выкроить хотя бы час на подготовку, так и чувствуя на себе подозрительный взгляд Алекс, нацеленный ей вслед.

С этого момента день пошел под откос.

Незадолго до намеченной встречи с Алекс в дверь Кэтрин осторожно постучала секретарша.

– Э-э… здесь двое джентльменов хотят вас видеть.

– Джентльменов? Каких еще джентльменов?

– Из полиции.

Кэтрин так и застыла на месте. Что вообще могло понадобиться от нее полиции? Она чуть не рассмеялась вслух, прикидывая, не украла ли случайно какие-нибудь товары в магазине во время своих экскурсий. Подавив свой сардонический юмор, Кэтрин спустилась в вестибюль, где ее поджидали двое мужчин, оказавшихся детективами, а не полицейскими в форме.

– Добрый день, джентльмены. Я Кэтрин Филдс. Чем могу помочь?

– Простите, что встреваю в ваш рабочий процесс, мисс Филдс. Я – детектив Рикардо, – вежливо представился первый мужчина, одновременно протягивая и свою визитку, и руку для пожатия. Тихий, привлекательный, подтянутый, но не слишком. «Добрый коп», судя по всему. – А это мой напарник, детектив Фрэнкс.

«Злой коп». Короткая морпеховская стрижка, высокий и крепкий. Недорогие спортивный пиджак и галстук, лишенный юмора взгляд, призванный с ходу запугать. Этот ничего не сказал, руки не протянул. Просто кивнул.

– Не могли бы вы уделить нам несколько минут, чтобы мы могли задать вам пару вопросов? – спросил Рикардо.

– Насчет чего? – как можно невинней спросила Кэтрин, глянув на его визитку. «Отдел по расследованию убийств Столичной полиции».

– Может, вы предпочтете побеседовать в более спокойной обстановке? – сказал Рикардо, и Кэтрин вдруг осознала, что ее коллеги и обслуживающий персонал либо наблюдают за этим обменом репликами, либо делают вид, будто происходящее совершенно их не интересует, якобы занимаясь своими делами.

– Конечно. Давайте пройдем вон туда.

Она провела их в небольшой конференц-зал со стеклянными стенами, граничащий с вестибюлем, намеренно оставив вертикальные жалюзи открытыми – как для своих коллег, так и для детективов. «В спокойной так в спокойной. Смотреть тут не на что, скрывать тоже». Устроившись за столом, Кэтрин небрежным жестом пригласила обоих мужчин последовать ее примеру. Когда все расселись, Рикардо с сочувственным вздохом подался вперед.

– Полагаю, вам знаком джентльмен по имени Роберто Гутиэррес?

Кэтрин почувствовала, как та усадочная пленка сжимается еще сильней.

– Я встречалась с ним, – ответила она.

– Сожалею, что приходится говорить вам об этом, но прошлой ночью его не стало.

– Жаль это слышать.

«Жаль – это не то слово», – подумала Кэтрин, но взяла себя в руки и сумела сдержать нахлынувшие эмоции.

– А что случилось?

– Все указывает на самоубийство. Похоже, он выпил полгаллона отбеливателя.

– О господи!

– Не самый приятный способ уйти из жизни, – заметил детектив Фрэнкс с таким невозмутимым видом, что Кэтрин захотелось влепить ему пощечину. Даже Рикардо бросил на него суровый взгляд.

– Когда вы в последний раз видели мистера Гутиэрреса, мисс Филдс? – спросил Рикардо, доставая маленький блокнот.

– Э-э… пару недель назад, вроде как. Я… э-э… пила с ним чай.

В Кэтрин моментально проснулись адвокатские инстинкты. Она знала, что нельзя быть уклончивой, но и выкладывать что-то по собственному почину тоже не стоит. Пускай копы сами прокладывают дорогу своими вопросами.

– Вы с ним дружили? – продолжал Рикардо, в то время как Фрэнкс сверлил ее своими серо-стальными глазами.

– Нет, я бы так не сказала.

– Значит, ваш визит был профессиональным?

– Да. То есть нет. – «Вот же черт…» – Я хотела сказать, не в том смысле, что он был нашим клиентом.

Фрэнкс и Рикардо просто не сводили с нее глаз, ожидая разъяснений.

– Я проводила кое-какие исследования по одному старому делу. И решила, что он может дать некоторое представление о произошедшем.

– Вы имеете в виду убийство Ребеки Райт?

Так что они были намного впереди нее. «Откуда они узнали?» Ее удивление наверняка было совершенно очевидным. Оба детектива многозначительно посмотрели друг на друга.

– Сегодня утром домработница нашла его в гостиной, – продолжал Рикардо. – Она была очень расстроена. Это было не самое приятное зрелище, как вы можете себе представить. Среди прочего она упомянула, что вы были у него в гостях. Она подслушала кое-что из вашего разговора.

– Я купила дом Райтов в Джорджтауне и сейчас восстанавливаю его. Я надеялась, что мистер Гутиэррес сможет рассказать мне немного больше о Ребеке Райт – о том времени, когда она там жила, о ее вкусах… В таком всё роде. Естественно, разговор зашел и о ее убийстве. Он был очень близок с ней, судя по всему.

– Судя по всему, да, – пробормотал Фрэнкс, пока Рикардо что-то чиркал в своем блокноте. – На стенах было полно ее фоток.

Кэтрин почудилось в тоне мужчины что-то слегка похотливое, и детектив определенно смотрел на нее так, что она поняла: он сравнивает ее с теми фотографиями.

– У вас не сложилось впечатление, что мистер Гутиэррес находился в состоянии стресса? – спросил Рикардо. – Имелась ли какая-то причина, по которой вы могли бы подумать, что он был подавлен, обеспокоен? Признаки чрезмерного употребления алкоголя? Наркотики?

– Господи, нет! Это была очень приятная беседа. Мистер Гутиэррес был очаровательным человеком, полным замечательных историй о том времени, когда он был фотографом и менеджером Ребеки, то есть миссис Райт. Я не заметила никаких признаков того, что он собирался покончить с собой.

– Как и его экономка, а она намного лучше его знала, – все с тем же невозмутимым видом вставил Фрэнкс. Это вызвало еще один неодобрительный взгляд Рикардо, от которого Фрэнкс лишь отмахнулся.

– Так почему же его смертью занимается отдел по расследованию убийств? – спросила Кэтрин как можно более профессиональным тоном.

– Мы должны учесть все возможности. Предсмертной записки не было. Такое поведение представляется совершенно несвойственным его характеру. Пока нам не удалось вычленить какие-либо финансовые или психологические трудности, которые могли бы спровоцировать такие спонтанные и решительные действия.

– Даже не знаю, что вам и сказать… Я едва его знала. Вряд ли я могу хоть как-то судить о характере человека в этом случае.

– Мы понимаем. Но добавить красок общей картине может любая мелочь. Касательно его воспоминаний об убийстве миссис Райт: не показалось ли вам, что его преследуют какие-то призраки прошлого? – спросил Рикардо.

При подобном выборе метафоры Кэтрин невольно напряглась.

– Или какие-нибудь чувства, которые он мог подавлять и которые могли разъедать его изнутри?

– Может, он что-то знал о ее смерти, с чем больше не мог мириться? – добавил Фрэнкс, и на сей раз Рикардо не стал возражать, не сводя глаз с Кэтрин.

Она решила дать отпор.

– Если не считать того, что это дело так и осталось нераскрытым. Висяком, который вы, ребята, поставили на полку.

Кэтрин хотела посмотреть, как они отреагируют.

– Мы никогда не отказываемся от дел, мисс Филдс. Мы отслеживаем каждую новую информацию, независимо от того, насколько тривиальной она может показаться или как поздно появляется.

– Ну, если он и знал что-то помимо того, о чем сообщалось в то время, – другими словами, помимо версии неудачного ограбления, – то меня в это не посвятил. – Она стала наблюдать за тем, как Рикардо царапает что-то в блокноте, чтобы не пришлось встречаться взглядом с Фрэнксом. – Вы думаете, здесь существует вероятность какой-то нечистой игры?

«Давайте уже ближе к делу».

– Мы ничего не думаем, – ответил Рикардо, не глядя на нее.

– Пока что, – добавил Фрэнкс, не сводя с нее глаз.

– Но, как я уже сказал, наша задача – заглянуть под каждый камень. – Рикардо закрыл свой блокнот. – Итак, если вы вспомните что-нибудь, что он тогда мог сказать или сделать – даже если это была просто гримаса от каких-то ваших или его слов, даже если это просто догадка касательно того, как именно он говорил или реагировал на что-то, – мы хотели бы услышать об этом.

Кэтрин глянула на его визитку и щелкнула по ней.

– Конечно, детектив.

Мужчины встали.

– Спасибо, что уделили нам время, мисс Филдс, – сказал Рикардо, опять пожимая ей руку. Фрэнкс просто кивнул, и они вдвоем вышли за дверь.

Кэтрин посмотрела им вслед, стараясь не встречаться взглядом ни с кем из своих коллег, многие из которых теперь перешептывались между собой.

Как ни странно, Алекс так ни разу и не упомянула о визите детективов, пока они с Кэтрин обсуждали юридические ходы, которыми можно было бы воспользоваться на следующий день. Наверное, другие сотрудники офиса уже успели вкратце поставить ее в известность. Кэтрин несколько раз испытывала желание поднять эту тему – заверить свою подругу, что в этом нет ничего особенного, ничего, что касалось бы ее лично, ничего, что могло бы поставить фирму в неловкое положение, – но каждый раз сдерживалась. Если Алекс не была склонна муссировать этот вопрос, так зачем же открывать банку с червями? Однако в конце их встречи, когда Кэтрин уже выходила из кабинета, Алекс произнесла:

– Кей, ты же знаешь, я всегда рядом, если вдруг тебе понадоблюсь.

Подобная непоследовательность оказалась настолько неожиданной, что Кэтрин не была уверена, правильно ли расслышала свою подругу. Но когда она обернулась, Алекс наблюдала за ней из-за своего стола с одной из тех улыбок, которые одновременно выражают привязанность и беспокойство. В голову Кэтрин пришел лишь один ответ:

– Я знаю, Эл. Всегда.

Глава 20

Новость о Роберто Гутиэрресе вызвала у нее оторопь. Самоубийство? Это было совсем не похоже на человека, которого она знала. С другой стороны, кто знает, каких демонов люди держат взаперти в своих душах, надежно упрятанных и подавленных до той поры, когда их разрушительную силу уже больше нельзя сдерживать… Кэтрин могла судить об этом и по собственному опыту. Но выпить бутылку отбеливателя – это не просто положить конец мучениям, это означает подвергнуть себя наказанию страданиями. Сначала она ощутила чувство вины за то, что вообще пошла повидаться с ним. И хотя очень не хотелось в это верить, Кэтрин не могла не задаться вопросом: не помогла ли она каким-то образом освободить этих его демонов, вызвав к жизни множество грязных воспоминаний – воспоминаний, от которых старик пытался убежать, пока они не настигли его на дне бутылки с отбеливателем.

Или здесь может быть замешано что-то более зловещее? Что-то, что могло навести полицию на мысль об убийстве? Детективы Рикардо и Фрэнкс украдкой переглядывались, словно изначально подозревали нечто большее, чем простой акт самоуничтожения, и просто искали подтверждения своим подозрениям. Конечно, они всё это видели, и что-то во всем этом явно не устраивало ни одного из них. Или это Кэтрин просто тыкалась в темноте?

Выйдя из «Мерседеса», она уже поднималась на крыльцо своего таунхауса, когда вдруг увидела на тротуаре мисс Дюпре и Мэгги, наблюдавших за ней.

– Гляжу, вы постриглись! – окликнула ее Мэгги.

– Ну да. Захотелось сменить имидж, – сказала Кэтрин, когда женщины подошли ближе, сосредоточенно прищурив глаза и переводя взгляды с Кэтрин на «Мерседес» и обратно – явно устанавливая связь с прошлым и его ужасами.

– Да, это ее машина, – наконец произнесла Кэтрин, подтверждая то, о чем, как она знала, думала мисс Дюпре. – Это подарок. От ее сына. Он больше не хотел его хранить.

Мисс Дюпре подняла на нее укоризненный взгляд.

– Опасно подражать мертвым, – тихо сказала она, а затем взяла Мэгги под руку, оставив Кэтрин в одиночестве стоять на крыльце.

* * *

Знакомое пощелкивание – клик, клик, клик – послышалось ей как раз в тот момент, когда каминные часы в гостиной закончили отбивать восемь вечера. Примерно в то самое время, когда, по оценкам коронера, была убита Ребека Райт. Кэтрин сидела на кухне, доедая остатки салата «Цезарь», заказанного в «Синем фартуке»[46], и поначалу ей показалось, что это просто периодический скрип старых костей дома или, может, остывающая труба горячей воды. Она уже привыкла к таким звукам с тех пор, как переехала сюда. Но когда пощелкивание сразу не умолкло, Кэтрин поняла, что это такое. Открывающаяся и захлопывающаяся крышечка зажигалки. Звук, казалось, доносился сразу отовсюду одновременно. Откуда-то над ней и под ней. Из-за угла, прямо у нее из-за спины… А потом вдруг резко прекратился. Кэтрин немного выждала. Но продолжения не последовало.

Выйдя из кухни, она направилась в фойе, ожидая опять застать в своем доме Уоррена Райта. Но там никого не оказалось.

В доме было тихо. Она еще выждала. И по-прежнему ничего не происходило.

Пока вдруг не отслоились обои.

Кэтрин услышала это прежде, чем увидела. Треск и хруст разрываемой жесткой бумаги. Там, где стена переходила в потолок. Она велела Расселу попросту закрасить обои, потому что отпаривание заняло бы слишком много времени, не говоря уже о том, что это было бы грязно и дорого. Кроме того, по его словам, бумага была настолько старой, что буквально вросла в штукатурку, слившись с ней так, что стала неотделимой. Но только не сейчас. Большой клинообразный лоскут ее, закручиваясь, отходил от стены, словно его тянула какая-то невидимая рука. За ним Кэтрин углядела вздувшуюся пузырями штукатурку, которая напомнила ей кадр целлулоидной кинопленки, застрявший перед жарким лучом проектора. Затем отслаивание прекратилось, и пузыри пошипели еще мгновение, прежде чем тоже сдуться. Она ошарашенно стояла, пытаясь решить, что это такое – химическая реакция на краску Рассела или что-то более преднамеренное, более злонамеренное. Дом содрогнулся, и что-то упало ей на голову. Кэтрин отряхнула волосы и поняла, что это хлопья краски. Подняла взгляд и увидела волосяную трещину, быстро взрезающую потолок. Та словно следовала какому-то выбранному пути, зигзагообразно змеясь по штукатурке, пока не достигла стены и не начала ползти вниз. Что-то внутри стены или за штукатуркой пыталось вырваться наружу – что-то запертое под многолетними слоями краски и обоев хотело просочиться в настоящее и стать реальным. Кэтрин подумала, не выбежать ли из дома, но куда бы она пошла? Кроме того, это же ее дом, черт возьми! Не хватало еще, чтобы ее выгоняли из собственного дома! Кэтрин прикинула, успеет ли добраться до туалетного столика и пистолета Ребеки до того, как это неведомое «нечто» вырвется на свободу. Осторожно, шажок за шажком, она стала подниматься по лестнице, а дом все продолжал содрогаться. Трещина вроде как продвигалась вслед за ней вверх по лестнице. Кэтрин испугалась, что дом разваливается на части. На верхней ступеньке она споткнулась, но удержала равновесие и наконец добралась до спальни. Подбежав к туалетному столику, вытащила «Вальтер» Ребеки.

Треск прекратился.

Кэтрин сидела и ждала, не зная, что делать дальше. Атмосфера внезапно стала густой и липкой, и перед лицом у нее вдруг проплыл запах духов. «Шанель номер пять». Духи Ребеки. Запах испугал ее и заставил посмотреться в зеркало. Оттуда на нее смотрело ее собственное лицо, разбитое на осколки предыдущими трещинами. Из-за этого создавалось впечатление, будто на ней какая-то отвратительная маска.

И тут вдруг еще один резкий скребущий звук – как будто железом по стеклу. По отражению Кэтрин вертикально побежала еще одна трещина, взрезая зеркало, словно подтаявший лед на зимнем озере. Медленно. Угрожающе. Неотвратимо. Она машинально прижала к ней ладонь, словно пытаясь затолкать обратно то, что давило на него с обратной стороны. Что-то или кого-то?

– Да чего ты же хочешь? – выкрикнула Кэтрин.

Зеркало не ответило.

* * *

На следующее утро трещин в стенах уже не было. Но новая трещина в зеркале все-таки осталась.

* * *

Что бы ни пыталось установить контакт с Кэтрин, оно становилось все более нетерпеливым. В этом, похоже, не было никаких сомнений. Вопрос был лишь в том, сможет ли она выяснить, чего это «нечто» на самом деле хочет, пока либо не отступится, либо не решит стать более агрессивным. Любая из этих перспектив вызывала тревогу.

Как у искушенного юриста, у Кэтрин не ушло много времени на то, чтобы разыскать ведущего детектива, которому в свое время было поручено расследование убийства Ребеки. Отис Стивенсон давно вышел на пенсию, развелся и купил небольшой домик в устье реки Маготи, на берегу Чесапикского залива неподалеку от Балтимора, где в настоящее время и проживал. И, как и многие отставные копы, любил рассказывать истории о старых плохих временах, о делах, над которыми работал, – как о тех, которые успешно закончились, так и о тех, которые не закончились вообще никак. Дело Ребеки относилось ко второй категории, но он был готов поговорить об этом в обмен на обед по сниженной по случаю обеденного времени цене в своей любимой закусочной в недорогой прибрежной марине[47], где у него стоял небольшой катер.

«Я седой как лунь, настоящая “ватная палочка”, – сказал он Кэтрин по телефону. – Меня не пропустите. Кабинка у музыкального автомата. Мой личный столик. Если доберетесь туда раньше меня, просто скажите Марджори, кто вы такая. Это будет женщина, читающая “Нэшнл инквайер” за кассовым аппаратом. Не спрашивайте ее о высадке на Луну или убийстве Кеннеди, если только не хотите выслушать лекцию о том, что Земля плоская. Но обязательно закажите сэндвич с мясным рулетом».

Кэтрин последовала этому совету и уже потягивала чай со льдом, когда он неторопливо вошел, отвечая на знакомые приветствия официанток и постоянных посетителей, и направился прямо к ней. Это оказался долговязый семидесятидвухлетний афроамериканец ростом шесть футов пять дюймов, с блестящими зубами и шапкой белоснежных седых волос, аккуратно и коротко подстриженных. И в самом деле «ватная палочка».

– Мисс Филдс… – произнес он, сверкнув тысячеваттной улыбкой.

– Кэтрин, – поправила она, пожимая ему руку.

– Вы уже что-нибудь заказали?

– Не успела. Марджори сказала мне, что я буду есть, еще до того, как я успела открыть рот. Сказала, что оба наших заказа будут готовы, как только вы сядете за стол.

– Вот умница!

Они обменялись несколькими ничего не значащими любезностями, и Кэтрин поблагодарила старика за то, что он нашел время встретиться с ней.

– Я всегда любила воду, – добавила она, оглядывая гавань за окном. – Могу понять, почему после выхода на пенсию вам захотелось поселиться здесь.

Стивенсон кивнул и улыбнулся.

– Гольф я терпеть не могу, в карты не играю, не охочусь… Но больше всего ненавижу телевидение и интернет. Даже не пью. Можете себе такое представить? Бывший коп, который не пьет! Рыбалка – это все, чем я хочу заниматься, пока добрый Господь не призовет меня к себе. Вероятно, поэтому жена и ушла. Я был слишком уж скучным. – В его голосе не было особого разочарования.

Как раз в тот момент, когда Кэтрин собиралась перейти к делу, появилась Марджори с двумя непереваримо огромными сэндвичами с мясным рулетом.

– Я уже могу сказать, что заберу половину своего домой на ужин, – рассмеялась Кэтрин.

– В самом деле? – отозвался отставной детектив. – Я вот всегда сразу заказываю второй как раз с этой целью.

И он принялся приканчивать первую половину своего сэндвича, пока она пыталась проглотить лишь первый откушенный кусочек.

– Ух ты, неплохо, мистер Стивенсон, – пробубнила она с набитым ртом.

– Говорил же!

Он сделал паузу между половинками сэндвича, одним глотком выпив большую часть своего холодного чая, а затем откинулся на спинку стула, изучая ее.

– Итак, Ребека Райт?

– Как я уже говорила по телефону, я купила дом Райтов в Джорджтауне и нашла кое-какие старые вещи. Родственникам они оказались не нужны, но меня заинтриговали, и я не могла удержаться, чтобы не покопаться в них. Назовем это моей адвокатской жилкой. – Естественно, те части, которые касались Джека, Уоррена и возможности того, что она жила в доме с привидениями, Кэтрин предпочла опустить.

Глаза Стивенсона сузились, и он словно углубился в свой собственный чулан памяти, чтобы открыть коробки с чувствами, которые давно задвинул в самый дальний угол или даже забыл об их существовании.

– Это было одно из моих первых крупных дел, – задумчиво произнес старик. – И с тех пор это как кость в горле. Моей карьере оно уж точно не поспособствовало.

– Множество ограблений остаются нераскрытыми, мистер Стивенсон. Особенно ограбления без свидетелей.

– Все были только рады списать это на неудачное ограбление, но что-то в нем меня все-таки насторожило.

Как Кэтрин и надеялась, он был готов раскрыть эту историю более подробно – может, обронить намек-другой, которые позволят ей понять, что пытается сказать ей Ребека.

– И что же именно? – как можно более невинным тоном спросила она.

– Это никак не вписывалось в схему обычного ограбления. Да, ее мужа избили, у него отобрали бумажник, пропали ее жемчуга, но этот район не был известен спонтанными гоп-стопами, налетами или подрезками. Кроме того, по моему опыту, воры не околачиваются возле чьего-то дома для того, чтобы ограбить вышедшего из него владельца. Они ждут возможности попасть внутрь, а там уж хапают все, на что глаз ляжет. И даже если это были не профессионалы, а просто какие-то торчки, рассчитывающие по-быстрому срубить бабла, подобное нападение с убийством в таком шикарном районе Вашингтона, только чтобы подрезать несколько камушков, – это уже настолько из ряда вон, что сразу вызывает подозрения. По крайней мере, у меня. В районе, откуда я родом, плохие парни так не поступали. И уж точно не раскатывали по престижным кварталам в поисках чем бы поживиться. Там тебя гарантированно прижмут к обочине и начнут мурыжить – и то если очень повезет.

– Значит, тот факт, что жемчуг так и не появился на черном рынке, вас не удивил?

Стивенсон кивнул.

– Видите ли, в том-то все и дело. Если это был грабеж, то преступники наверняка хотели побыстрей избавиться от ожерелья. Ты заглядываешь в местный ломбард в надежде, что сможешь выторговать цену, которая окупит твои заморочки. Но тамошнему шейлоку достаточно бросить всего лишь один взгляд на эти элитные побрякушки, чтобы вышвырнуть тебя обратно на улицу; а потом он звонит нам и пытается заработать несколько очков. Эти гаврики должны были сообразить, что у них нет ни умения, ни связей, чтобы продать что-то настолько крутое. Им пришлось бы высунуться за пределы своего «раёна». А стоит им это сделать, как по улице сразу ползут разговоры, которые рано или поздно доходят до наших ушей. Но только не в этот раз. По словам наших осведомителей, это ожерелье так нигде и не всплыло. А если и всплыло, то где-то очень далеко от города. За пределами воображения среднестатистического гопника из Вашингтона. А кроме того, даже в те времена у нас был довольно хороший обмен информацией. Если б эти жемчуга вдруг объявились где-нибудь на Восточном побережье, мы об этом узнали бы. Так что я предполагаю, что их никогда и не пробовали вдуть. Это, конечно, ничего не доказывает. Может, кто-то из этих уродов решил подарить их своей бабуле на Рождество… Но это заставляет меня задуматься.

Старик откусил еще кусок своего сэндвича, и Кэтрин дала ему возможность поразмыслить о том, как продолжить рассказ. Она не хотела прерывать течение его мыслей отвлекающими вопросами.

– Всегда существует вероятность того, что ограбление – это чисто для отвода глаз, – наконец произнес он. – Способ отвлечь нас от истинного мотива.

– И что же это могло быть?

– Да что угодно. Месть… Чтобы заткнуть кого-нибудь. Что-то связанное с наркотой…

– Но вы так не думаете, – сказала Кэтрин, прочитав сомнение в его глазах.

– Эти люди, этот район?.. Никак не соответствует профилю. По крайней мере, в те времена.

– Ревность? – перебила она.

– Возможно. Не исключено. – Стивенсон немного подумал, а затем покачал головой. – Преступление без видимого мотива раскрыть труднее всего. Было проще думать об ограблении. Но простота ни к чему нас не привела.

Некоторое время они сидели молча. Кэтрин едва ковыряла свой сэндвич, он агрессивно поглощал свой.

– Знаете, а вы уже второй человек, который обращается ко мне с вопросами по этому делу.

– Правда?

– Пару недель назад. С теми же самыми вопросами, хотите верьте, хотите нет.

– А можете сказать мне, кто это был?

Она ожидала, что старый детектив откажется отвечать – из профессиональной осторожности в отношении чужой личной жизни или потому, что это просто не ее дело. Но вместо этого Стивенсон пожал плечами.

– Сын жертвы, – сказал он, прожевав очередной кусок. – Джек Райт.

Глава 21

Кэтрин раздумывала, стоит ли припереть Джека к стенке насчет того, что сказал ей детектив Стивенсон – что он задавал те же самые вопросы об убийстве Ребеки. Какие еще секреты скрывает от нее Джек? Скажет он хоть что-нибудь? Как отреагирует? Чем дольше она размышляла на эту тему, тем больше злилась. И на следующее утро решила покончить с этими внутренними дебатами, каковы бы ни были последствия.

Джек работал в ринге со своим тренером Шоном, когда увидел, как она пересекает зал в спортивном центре «Равноденствие». И настолько отвлекся, что не заметил, как жесткий правый удар Шона летит прямо в него. Удар пришелся прямо в висок. Если б не толстый шлем, который был на нем надет, Джек потерял бы сознание. Но вместо этого на пару секунд у него просто сильно помутилось в голове.

– Ну давай же, братан! – бросил Шон, отступая. – Не опускай руки! Мы здесь не для того, чтобы ты заработал раннюю стадию Альцгеймера!

– Брейк, – пробормотал Джек и отошел в свой угол. Кэтрин была уже там и ждала его.

– Я встречалась с детективом Стивенсоном, – вот и все, что она сказала.

Он выплюнул капу на брезент и спрыгнул с ринга. С таким выражением лица, будто вот-вот ударит ее.

– Это было не ограбление, Джек. Это было нечто большее. Стивенсон всегда это подозревал. И ты тоже, так ведь?

– Как это понимать, Кэтрин? Ты вдруг увлеклась историей реальных преступлений?

– Ты мне не ответил, Джек. Что заставило тебя начать присматриваться к убийству твоей матери?

Тот покачал головой. Печально, словно сдаваясь.

– Ты, – сказал он.

– Я?!

«Он что, подкалывает меня?»

– Ты вызвала у меня чувство вины. В тот день, когда пришла сюда и показала мне то, что нашла.

Кэтрин не сразу удалось переварить услышанное. Это была не та реакция, какую она ожидала.

– Ты заставила меня устыдиться того, что я был так равнодушен. Сам не знаю, что я ожидал выяснить.

– Ты выяснил, что мотивом было не ограбление.

– Почему? Потому что копы так и не нашли украденный жемчуг? Это говорит лишь об их некомпетентности. Я не услышал ничего, что заставило бы меня думать иначе. А ты?

Кэтрин вытащила фотографию, изуродованную Луизой Федела.

– Я хотела рассказать тебе об этом той ночью. У тебя дома. – Она протянула ему снимок. Джек уставился на него. – Я нашла вторую половину. Она была засунута внутрь одного из предметов мебели, которую ты мне подарил. Судя по всему, там его спрятала твоя мать. Я брала его с собой в больницу Святой Елизаветы, Джек. Я ездила повидаться с твоей няней.

– Да, мой дядя говорил мне. – В его голосе было больше разочарования, чем злости.

– Я хотела тебе рассказать. Но мы… – У нее перехватило дыхание. Кэтрин глубоко вздохнула. – А потом я нашла ту папку у тебя в столе.

– Кэтрин…

– Это твой дядя, Джек, – сказала она, указывая на изуродованное изображение рядом с Ребекой. – Это Уоррен. Посмотри, что она с ним сделала. Один его вид свел ее с ума, Джек. Он был замешан. Каким-то образом. Я знаю это.

– Кэтрин, ты должна это прекратить. Посмотри, что ты с собой делаешь! Пристаешь к старой больной женщине в психбольнице. Преследуешь отставных копов. Меняешь свою внешность. Флиртуешь с моим дядей. И все из-за какой-то странной фантазии, которую ты себе состряпала… Да что ты, блин, творишь?

– Это не фантазия! – «Твоя мать говорит мне об этом!» – Разве ты не хочешь знать правду? Ради своей матери? Ради своего отца?

Джек напрягся, и Кэтрин поняла, что опасно близка к тому, чтобы поджечь фитиль, который не сможет вовремя погасить.

– Мой отец был слабым, измученным человеком, который не мог выносить вида собственного сына. – Прозвучало это так хладнокровно, что она невольно отступила на шаг.

– Я не могу в это поверить.

– Он бросил меня. Эмоционально. Бросил на произвол судьбы. Я был всего лишь ребенком. Он умолял моего дядю усыновить меня. Одному богу известно, где бы я оказался, если б не Уоррен Райт. Он был мне большим отцом, чем мой собственный!

Кэтрин ощутила, как тренер Джека пристально смотрит на нее с другой стороны ринга. Он расхаживал взад-вперед и боксировал с тенью, но ни на секунду не отводил от них своего нетерпеливого взгляда. Джек, должно быть, тоже это почувствовал.

– Оставь мертвецов в покое, Кэтрин, – сказал он.

– Я бы с удовольствием, если б они мне позволили.

Его глаза стали пустыми. Плечи поникли. Она потеряла его.

– Послушай, – устало произнес Джек, – я надеялся, что в конце концов все между нами может измениться, но сейчас все, чего я хочу, – это чтобы ты держалась подальше от меня, от моей семьи, от всего этого. Поговори со своим психотерапевтом. Получи какую-то помощь. Но больше ничего подобного. Пожалуйста. Я поговорю с фирмой о твоем участии в коллективном иске к нашей компании. Уверен, что у них найдутся другие задания, которые лучше тебе подойдут. И я правда сожалею.

Повернувшись к ней спиной, он запрыгнул в ринг, чтобы присоединиться к своему тренеру.

Теперь уже все до одного в клубе смотрели на Кэтрин. Она была просто уверена в этом.

«Что ты наделала? – кричал ее внутренний голос. – Сейчас он позвонит Алекс. Ты только что испортила свою карьеру! Опять!»

Кэтрин просто не могла убраться из клуба еще быстрей.

* * *

Послеполуденный воздух был тихим и свежим, а заходящее солнце щедро заливало затянутое облаками небо над мемориалом Линкольна багровым и синевато-серым сиянием – настолько картинным, что оно казалось искусственным. Кэтрин сидела на траве возле памятника героям Второй мировой войны, под одним из тех изящных американских вязов, что окаймляют Пруд Отражений. Безмятежная вода пруда была зеркалом, а хмурое небо в нем – картиной Моне. Кэтрин не чувствовала себя такой одинокой с тех самых первых дней в психиатрическом отделении, когда не была уверена, что когда-нибудь выйдет оттуда. Тогда реальность представлялась перевернутой с ног на голову, – так, как она представляла себе дурной ЛСД-трип. В колледже Кэтрин знала пару пострадавших от «кислоты», которые даже после интенсивной терапии никогда по-настоящему не казались прежними. Припомнились их закатившиеся глаза и бессвязные паузы между мыслями, ясно указывающие на ускользающую когнитивную хватку, тщетность попыток связать их между собой, на огромные усилия, требующиеся для поддержания даже мимолетных отношений с нормальностью. Такова и ее судьба? Кэтрин почти смирилась с тем фактом, что ее шалтай-болтайский разум и вправду раскололся надвое и, возможно, никогда не соберется воедино, что она и в самом деле сумасшедшая и должна оставаться взаперти. Но потом все-таки нашла выход из туннеля. Наконец-то сумела взять себя в руки – по крайней мере, как ей казалось, пока она не переехала в этот таунхаус и не обнаружила там призраков, которые выбили ее из душевного равновесия. Конечно, это не поддавалось никакому рациональному объяснению. Логики и здравомыслия было недостаточно, чтобы объяснить то, с чем она столкнулась. Было бы легче принять предположение Джека о том, что она просто отдалась на волю какой-то мелодраматической романтической фантазии. И какие у нее доказательства обратного? Лишь смутные подозрения, подпитываемые сверхъестественными происшествиями и совпадениями. Но, несмотря на все свои сомнения – а может быть, даже и из-за них, – Кэтрин верила, что они были чем-то реальным и правдивым. Забавно, что приходится размышлять обо всем этом, подумала она, сидя здесь, среди призраков этого города. Памятники им здесь повсюду. А что есть у Ребеки Райт? Нераскрытое дело, лежащее в коробке в каком-то подвале, сын, который только рад забыть ее, и убийца, которому все сошло с рук. Вот и весь ее мемориал. Мысль об этом терзала Кэтрин. И все же, что бы она ни пыталась предпринять по этому поводу, не было никакой гарантии, что правосудие восторжествует. Если что, то подобные усилия могли лишь уничтожить ее. «Поговори со своим психотерапевтом», – предложил ей Джек. Угу… Билет в один конец – обратно к лавандовым стенам, электрошоку и пощелкивающим шариковым ручкам.

Сидя там, Кэтрин поняла, насколько устала. Все, чего ей хотелось, – это вернуться домой, опять начать принимать пролаксис и проспать до следующего года.

* * *

Порывистый сырой осенний ветер несся по улицам Джорджтауна, подбрасывая в воздух маленьких дервишей из листьев, прежде чем капризно разбросать их во все стороны. Мисс Дюпре и ее верная домработница Мэгги рука об руку боролись с холодом, плетясь по Резервуар-роуд в сторону Висконсин-авеню. С туго повязанными на голове платками, в длинных суконных пальто, развевающихся, как флаги во время шторма, женщины походили на вдов беженцев с какой-нибудь фотографии послевоенного Парижа работы Брассая[48]. Кэтрин не могла не восхититься ими, наблюдая за происходящим из окна своей спальни. «Две крепкие старые птицы, которых не пугает стихия», – подумала она. Оконное стекло потрескивало от ветра, и Кэтрин подумывала разжечь камин. Идея свернуться калачиком с хорошей книгой и своими призрачными друзьями перед теплым камином казалась очень уютной, но предостережение Рассела о протекающих газовых трубах удержало ее. Она сделала себе мысленную заметку обязательно позвонить в газовую компанию, чтобы те всё проверили. Все-таки зима на носу.

Кэтрин не помнила, как легла в постель, но помнила, что ее разбудило. Эдит Пиаф пела «Осенние листья». На миг ей захотелось натянуть на голову одеяло и спрятаться под подушкой. Может, если игнорировать происходящее, песня испарится, а полтергейст, который ее включил, отступится и сгинет без следа. Она была слишком измучена, чтобы противостоять очередной галлюцинации. Или слишком боялась того, что могла увидеть? И тут пластинка вдруг запнулась. Какой-то изъян в виниле постоянно сбивал иглу назад, отчего голос Пиаф вновь и вновь рефреном повторял одну и то же строчку, полную грусти и сожалений о былом.

Это уже начинало бесить.

Кэтрин медленно спустилась по лестнице, держа в руке пистолет Ребеки. Кроме музыки, в доме не было слышно никаких других звуков: ни шума вечеринки, ни шуршания маскарадных костюмов, ни звона льда в напитках, ни смеха. Она подошла к входной двери, чтобы убедиться, что та заперта. Удовлетворенная тем, что ее мать, или Джек, или, боже упаси, Уоррен Райт не нанесли ей импульсивный непрошеный визит, перешла в гостиную и обнаружила пластинку, крутящуюся на проигрывателе, игла которого постоянно прерывала одинокую печаль Пиаф.

Что бы сказал Джек, если б сейчас оказался здесь и стал свидетелем этого? Как бы он это объяснил? Она уже едва не злорадствовала. Это была не просто какая-то гипногогическая фантазия, не какой-то диссоциативный эпизод, вызванный ее душевной хрупкостью. Эта пластинка была из настоящего винила. И действительно проигрывалась. И заедала. Кто-то ее поставил. И это была не она.

Тот, кто это сделал, небрежно бросил конверт от альбома на пол перед стереосистемой. Отложив пистолет, Кэтрин сняла иглу с пластинки. Последовавшая за этим тишина показалась оглушительной. Казалось, что дом затаил дыхание. У нее возникло искушение вновь включить музыку, просто чтобы создать какую-нибудь отвлекающую атмосферу. Вместо этого Кэтрин просто стояла там, оглядывая комнату и ожидая следующего призрачного инцидента. Когда ничего не произошло, она сняла пластинку с проигрывателя и потянулась за конвертом. И тут заметила, что верхний уголок обложки едва заметно отошел от основы. Как и обои в фойе несколько ночей назад, он сам собой скручивался от края треугольным язычком, как будто его отдирала какая-то невидимая рука, словно рецептурную этикетку с пустого пузырька из-под таблеток или листок с адресом с посылки от «Амазона». Или как в случае с той печально известной «мясницкой» обложкой альбома «Вчера и сегодня» группы «Битлз» – на которой представители Ливерпульской четверки, наряженные в белые лабораторные халаты, сидят среди кусков сырого мяса и раздерганных на части кукол со следами от потушенных сигарет, ухмыляясь, словно нашкодившие школьники. После протестов потрясенных поклонников и брезгливых дистрибьюторов эту обложку пришлось быстро отозвать, хотя на части тиража ее просто заклеили более благопристойной, и особо упертые фанаты порой отдирали ее, надеясь обнаружить скандальный оригинал. Может, и с этим альбомом Пиаф произошла подобная история?

То, что обнаружила Кэтрин, осторожно отделив обложку от вкладыша, ужаснуло ее почище любых сюрреалистических образов. Там было спрятано написанное от руки письмо, которое упало на пол. Кэтрин взяла его в руки и сразу узнала тонкий изящный почерк, который мог принадлежать только женщине.

Уоррен, это должно прекратиться! Я уже больше не в силах отбиваться от твоих посягательств. Ты должен наконец смириться с тем, что я никогда не соглашусь и дальше унижать себя и поступаться своим достоинством.

То, что произошло между нами на той вечеринке, было непростительно. Я была пьяна. Ты не был самим собой. Но это не оправдание. Возможно, где-то глубоко в моем затуманенном алкоголем сознании я поняла, что это был ты, и имела некоторое представление о том, что я делаю. Тем не менее это было глубоко неправильно, и мы оба должны сильно сожалеть об этом всю оставшуюся жизнь.

Я люблю своего мужа. Я никогда не полюблю тебя. И Джек никогда не будет твоим сыном! Лучше уж я умру.

Ты не любишь меня, Уоррен. На самом деле. Пожалуйста, признай это и веди себя достойно. Не разбивай сердце своему брату. И позволь мне прожить свою жизнь без страха.

Очень тебя прошу.

Р.

Руки у Кэтрин задрожали еще до того, как она добралась до подписи внизу страницы. «Р». Ребека. Выводы из того, что та написала, были ошеломляющими. И все же это было написано собственной рукой Ребеки. Мотив ее убийства. Причина, по которой она пыталась достучаться до Кэтрин.

В качестве имени получателя на конверте значилась просто буква «У». Ни адреса, ни почтовых марок. Наверняка отправлялось с посыльным. Но было ясно, что письмо было доставлено, прочитано и возвращено. Кэтрин не сомневалась в этом, поскольку на лицевой стороне конверта было что-то нацарапано от руки. Сердито, размашисто, по-мужски, ручка даже прорвала бумагу, – жирными печатными буквами.

НЕТ!

Глава 22

Кэтрин могла показать эту записку только одному человеку, поэтому пораньше отправилась в офис, надеясь перехватить Алекс, пока всякие неотложные рабочие дела не помешали ей изложить свое собственное. Письмо Ребеки убедительно доказывало, что Кэтрин не выдумала какой-то нелепый детективный сюжет на основе своих горячечных предположений. Адвокат в Алекс явно будет заинтригован. Поверит ли она когда-нибудь в паранормальные явления, происходящие в таунхаусе Кэтрин, уже не имело значения. Алекс не сможет игнорировать материальную улику, написанную почерком Ребеки. И будет знать, как с этим поступить.

Только вот в этот самый момент та была задействована на совсем другом мероприятии.

Кэтрин уже подходила по Нью-Гэмпшир-авеню к офису «БКЛ» на углу Дюпон-Серкл, когда с изумлением узрела свою подругу, сидящую в маленькой кофейне в западном углу здания. Та была увлечена разговором с какой-то женщиной, расположившейся спиной к окну, но Кэтрин сразу же узнала жакет от «Энн Тейлор» и шарф от «Дольче и Габбана». Стиль и вкус ее матери. Никаких сомнений. Вероятно, одно из ее недавних приобретений в «Нейман-Маркус». Когда Кэтрин прошла за припаркованные перед кофейней машины, чтобы получше рассмотреть происходящее, это лишь все ухудшило. Кровь отхлынула у нее от лица. Едва только в поле зрения оказался весь столик Алекс, она увидела сидящую напротив Слоун доктора Тэми Фрэнкл. А рядом с ней Джека! Женщины внимали ему в восхищенном молчании. Он говорил о Кэтрин. Наверняка. Единственная правдоподобная причина, по которой могла собраться подобная клика. Так вот и начинается любое «дружеское вмешательство»[49]. С заговора самых близких. Поначалу с тобой спокойно побеседуют. Вскроют все твои грехи, разложат их по полочкам, а дальше начнутся уговоры, понукания и мольбы, за которыми последует запугивание, если немедленно не дашь согласия залечь куда следует на лечение.

Нет уж! Кэтрин ни за что не собиралась опять на нечто подобное подписываться. Пусть называют это отрицанием очевидного, если хотят, пусть говорят, что она разыгрывает из себя жертву, но они будут неправы. Сердце у нее заколотилось от горького разочарования. Они предавали ее. Они предавали Ребеку.

Страх и паника вытеснили разочарование и гнев. Кэтрин развернулась и поспешила обратно тем же путем, каким пришла.

* * *

Она опять перешла в режим гибернации, ожидая неизбежного продолжения. Или, может, еще какого-то знака от Ребеки. Кэтрин и сама не знала, как бы отреагировала, если б клика доброхотов и вправду попыталась заманить ее в какое-нибудь нейтральное место, чтобы раскрыть карты, но, как ни странно, никто так и не вышел на связь. Кэтрин решила, что Джек не счел уместным что-либо инициировать со своей стороны, а ее мать была слишком трусливой, чтобы возглавить атаку. Но от доктора Фрэнкл не поступило даже коротенькой эсэмэски, когда Кэтрин пропустила свой обычный прием. Наверное, Алекс убедила всех, что именно она должна организовать вмешательство, хотя сообщения, которые она оставляла на голосовой почте и на которые Кэтрин не отвечала, казались скорее умоляющими, чем убеждающими. «Кей, не будешь так добра перезвонить мне? Я волнуюсь за тебя!» Этот тон смущал Кэтрин. Разве не должно это звучать чуть менее встревоженно и чуть более дружелюбно? Что-нибудь вроде: «Эй, зайка, ничего особенного, но, может, тебе хочется с кем-нибудь поговорить?» Что было бы кодом для «И тогда я закину удочку». Алекс и вправду как-то раз приезжала к ней. Кэтрин спряталась в своей ванной, игнорируя уговоры у входной двери.

– Ну давай же, Кей, открывай! Я знаю, что ты там. Почему ты не отвечаешь на звонки? Пожалуйста, зайка, подойди и поговори со мной. Это очень важно.

Как скоро, гадала Кэтрин, они предпримут решительные меры и вызовут полицию, чтобы та ворвалась в таунхаус с ордером на изоляцию лица, находящегося в непосредственной опасности? «Мы боимся, что она общается с ду́хами». Такая возможность одновременно и забавляла, и пугала ее. Пугающим был тот факт, что это было правдой.

Словно в подтверждение готического ужаса того, что с ней происходило, со стороны Карибского моря к Восточному побережью приближался суровый грозовой фронт, и прогноз обещал скорость штормового ветра до пятидесяти миль в час, как только он достигнет Вирджинии. Синоптики ожидали, что после выхода на сушу ветер немного ослабнет, но округу Колумбия следовало приготовиться к проливным дождям и возможному наводнению. Людям было рекомендовано отменить свои планы и переждать непогоду. Кэтрин решила этого не делать.

Устроившись за туалетным столиком Ребеки, она не спеша перефразировала письмо, которое обнаружила под обложкой пластинки Пиаф.

Уоррен,

Я нашла письмо Ребеки. И, по-моему, теперь точно знаю, что произошло между вами на той вечеринке много лет назад. Ребека сказала, что это непростительно, и она продолжает терзаться из-за этого и по сей день, даже если вас это ничуть и не терзает.

Она заклинала вас не разбивать сердце вашему брату и позволить ей без страха жить собственной жизнью.

Вы предпочли поступить иначе.

Вам нужно загладить свою вину.

K.

От усиливающегося ветра дребезжали оконные стекла. Это была идеальная атмосфера для того, что задумала Кэтрин. Дождь еще не начался, поэтому она надеялась, что курьерская служба доставит ее записку без промедления. Сдавшись, Кэтрин приняла пару таблеток пролаксиса, чтобы успокоить нервы, и стала ждать, когда догорит подожженный ею фитиль.

Как оказалось, ждать пришлось недолго.

Она так до конца и не поняла, что заставило ее проснуться. Это мог быть какой-то шум или, наверное, вспышка света. Или, может, острый, жгучий, дразнящий запах. Одно было несомненно. Когда она открыла свои слипшиеся веки, над ней нависал какой-то силуэт. Мужской. Расплывчатый и нематериальный. Или, может, и не мужской. А женщины с короткими волосами. Трудно сказать. «Такое уже случалось», – сказала себе Кэтрин, чтобы успокоить нервы. Как и прежде, фигура оставалась неподвижной, совершенно безразличной к тому факту, что Кэтрин проснулась и обнаружила ее там. Она попыталась пошевелиться, но была словно парализована.

«Это всего лишь сон… Сон, вдохновленный пролаксисом».

Что-то давило ей на грудь. Кэтрин задыхалась. В панике она заставила себя сопротивляться, до крайности напрягая мышцы. Собрав все свои силы, принялась неистово отбиваться руками и ногами. Это сделало свое дело. Кэтрин резко проснулась и обнаружила, что призрак исчез, но ее руки все еще дико молотят воздух, а ноги судорожно брыкаются под одеялом. Потребовалось несколько секунд, чтобы тело расслабилось, а дыхание пришло в норму. Последнее, что она помнила, это как закончила свою записку Уоррену, а затем приняла пару таблеток, чтобы снять напряжение. И вот теперь она здесь, в постели… Неужели отключилась? Приходил ли посыльный, чтобы забрать записку?

И что это за запах?

Кэтрин соскользнула с кровати и на ватных ногах направилась к туалетному столику, словно водолаз под водой. Разум ее был затуманен, собственное тело казалось каким-то чужим. Наконец она поняла, что это был за запах. Гардении. Маленький букет. Должно быть, именно это ее и разбудило. Тот стоял перед зеркалом на туалетном столике Ребеки, а вокруг основания вазы было обмотано нечто такое, от чего она чуть не упала в обморок.

Нитка изысканного черного жемчуга.

Кто-то был в доме. В ее спальне! Она инстинктивно потянулась к шкатулке за пистолетом Ребеки.

Тот исчез!

Когда Кэтрин опять подняла глаза, из зеркала на нее глянуло ее изломанное отражение.

И вот тогда-то и послышался смех.

* * *

Когда Кэтрин спустилась по лестнице, маскарад был в самом разгаре. На ней было платье Ребеки, и она слегка подкрасилась. Небрежно растрепала волосы и в порыве откровенной дерзости надела жемчуг. Выглядела она сногсшибательно.

Как и прежде, параллельный мир был несфокусирован. Время хромало, и свет был призрачным. Голос Эдит Пиаф из стереосистемы звучал словно сквозь вату. Мистер Свин в своем белом фраке по-прежнему гонялся за мисс Ведьмой и мисс Шталмейстер по гостиной, стараясь не расплескать мартини, которым он хотел их соблазнить. Парочка в гардеробном шкафу все еще трахалась. С кухни доносился смех, в гостиной поддразнивали друг друга из-за своих костюмов или ужасались страшноватым маскам с пустыми глазницами и зашитыми проволокой губами. Все пытались увернуться от парня с фаллическим носом. Время ускорилось, а затем опять замедлилось. Словно кто-то держал ее руку на пульте дистанционного управления реальностью, быстро переключая дорожки, приостанавливая воспроизведение и перематывая назад. Кэтрин увидела, как какая-то пара повернулась друг к другу, чтобы чокнуться коктейльными бокалами, а затем внезапно начала все сначала. Мгновенный повтор. Вечеринка превратилась в серию резких монтажных переходов.

По пути в бар Кэтрин столкнулась с горничной-француженкой, заигрывающей с арабским шейхом. Но, как и прежде, никто не обращал на нее ни малейшего внимания. Как и в прошлый раз, ее присутствие не было чем-то примечательным, потому что, когда она наконец заметила в зеркале у камина свое отражение, идущее через комнату, то увидела там не Кэтрин.

А Ребеку.

Приняв шампанское от молодого человека в костюме официанта и маске-тыкве, Кэтрин снова повернулась к зеркалу, где увидела отражение высокого мужчины в смокинге и маске на половину лица. Тот стоял в дальнем конце комнаты с группой других мужчин. «Роберт!» – продолжал выкрикивать откуда-то чей-то голос. Мужчина повернулся, чтобы посмотреть, кто это, и заметил, что Кэтрин пристально смотрит на него. Быстро пересек комнату и подошел к ней сзади, после чего обнял ее за талию и поцеловал в шею.

– Дорогая, – пробормотал он. Кэтрин закрыла глаза и с готовностью откинулась в его объятия, отчего тоненький голосок где-то в самой глубине ее души отчаянно запротестовал: «Что ты творишь? Это же все ненастоящее! Ты совсем потеряла голову!» Но все это казалось ей абсолютно реальным – реальным и знакомым. Она была готова утонуть в этом сюрреалистическом пруду прошлого.

А потом Кэтрин вдруг почувствовала, что он исчез.

Когда она подняла глаза, тот мужчина был уже в фойе – стоял там один и поднимал руку, словно подзывая ее. Совсем как раньше. Но на сей раз что-то было не так. Что-то в нем изменилось, стало другим. Что-то неуловимое, но пугающее. Кэтрин не могла понять, что именно.

Внезапно в отражении зеркала позади нее появилось новое дополнение к этой галерее призраков – Роберто Гутиэррес, фотограф и конфидент Ребеки. Одет он был в кричащий желтый костюм, а лицо его было густо накрашено подводкой для глаз и румянами. В нем тоже было что-то необычное. Он сразу выделялся среди остальных, но вовсе не из-за своего костюма. Дело было в том, как он двигался, как сияло его лицо. Почему-то Гутиэррес казался менее эфемерным.

«Вы спрашивали меня, на ком была та маска, которую вы нашли в сундуке внизу», – прошептал он ей на ухо.

Продолжительная дрожь прокатилась по комнате. Кэтрин почувствовала, как прошлое и настоящее сливаются воедино.

«На них обоих», – закончил Гутиэррес.

Ее глаза проследили за его взглядом, когда он перевел их с мужчины в гостиной на другое отражение в другом конце комнаты. Близнец! Тот же смокинг. Та же маска. Они были зеркальным отражением друг друга.

«В тот вечер их костюмы были полностью идентичны. Как и они сами. Только вот один носил маску слева, а другой справа».

Этот образ ошеломил Кэтрин, как порыв арктического ветра. Маски у близнецов и вправду были на разных сторонах лица.

«Я полагаю, Роберт думал, что это будет потрясающе весело, – улыбнулся Гутиэррес, – наблюдать, как все пытаются понять, кто есть кто. Уверяю вас, я бы не смог. И не думаю, что кто-то другой тоже смог бы».

В голове у Кэтрин эхом отдавались слова Ребеки:

«Я был пьяна. Ты не был самим собой».

Кэтрин почувствовала, что ее разум начинает утекать, словно вода в канализацию. Она вытянула руку и оперлась руками о стену, чтобы не упасть, закрыла глаза и опустила голову, делая глубокие вдохи в попытке прочистить мозги и удержаться на ногах. Но дрожь времени продолжалась. Более того, становилась лишь сильней, накладываясь на нарастающую какофонию рычащих голосов, искаженной музыки и психотического смеха.

Старинные каминные часы над камином начали отбивать свой вестминстерский бой. Восемь ударов. Каждый звучал все громче и громче, все больше и больше искажаясь, пока звук не стал оглушительным. Кэтрин казалось, что мир разваливается на куски. Она попыталась ухватиться за стену, потому что была убеждена, что ее вот-вот швырнет в бездну хаоса, из которой ей никогда не выбраться.

«Здравствуй, психушка…»

И тут где-то снаружи послышался громкий хлопок, и электричество выключилось. Дом погрузился в темноту, и все внезапно прекратилось. Сотрясения, гул голосов, смех – все это резко погрузилось в засасывающую тишину. Она стояла у стены, держась за края зеркала и боясь заглянуть в него из опасений угодить в его водоворот. Наконец, поддавшись успокаивающему действию тишины, подняла взгляд.

Вечеринки как не бывало. Стереосистема была выключена. Мебель казалась нетронутой. В воздухе – ни следа табачного дыма и духов. Все, что осталось, – это мерцающие клочья рассеивающегося тумана на месте только что маячивших там призраков, которые тоже разом исчезли. За исключением одного. Стоя на пороге гостиной, он пристально смотрел на нее.

– Вы опять оставили дверь открытой, – сказал Уоррен Райт, вступая в полосу тусклого лунного света.

В руках он держал ту маску на половину лица.

Глава 23

– Я нашел это на полу, – сказал Уоррен. – Полагаю, опять ваша любительская археология.

Клик, клик.

Кэтрин наблюдала за ним в отражении зеркала, пока он машинально поигрывал зажигалкой в кармане. Она изо всех сил старалась держать свои нервы под контролем.

– Навевает много воспоминаний, – произнес Уоррен, так поглаживая маску, что она даже не поняла – любовно или похотливо.

– Я не была уверена, что вы придете, – сказала Кэтрин. «Ну как же, еще бы! Именно так все и планировалось. Получалось бы только сохранять ясную голову! Чертовы таблетки…»

– Да что погода, – он пожал плечами, – когда тебе присылают такое провокационное приглашение.

Снаружи вовсю завывал ветер.

– Держу пари, вам не помешало бы выпить, – сказала Кэтрин, наблюдая в зеркале, как Уоррен идет к буфету за коньяком. Потом ощутила, как он приближается к ней из-за спины.

– Трансформатор вырубил весь квартал. Весь район остался без электричества, – сказал Уоррен.

Кэтрин сжала кулаки и впилась ногтями в ладони, надеясь, что боль прогонит головокружение. Без толку. Маскарадные призраки, может, и исчезли, но она чувствовала, что время по-прежнему спотыкается, бежит не в такт.

– Вообще-то забавно, – произнес он.

– Что?

– В другой ситуации я мог бы подумать, что это сама Ребека написала записку, которую вы мне прислали.

Отвернувшись от своего отражения, Кэтрин шагнула в полосу лунного света. При виде нее Уоррен застыл на месте. Глаза его расширились, и у него перехватило дыхание. Его пристальный взгляд исследовал каждый дюйм ее тела. Они оба стояли, застыв, как на фотографии, и каждый просчитывал свой следующий ход. Уоррен сломался первым. Выпрямился, расправив плечи, и намек на улыбку тронул его губы. Острый прищур его глаз смягчился. Он придвинулся ближе. Кэтрин не сдвинулась с места. Но комната начала плыть перед глазами. «Где же этот долбаный пистолет?»

– Вы затеяли рискованную игру, дорогая. – В голосе Уоррена звучала тихая, спокойная угроза. Взгляд его постоянно соскальзывал к ее шее с жемчужным ожерельем.

– А я люблю риск, – отозвалась Кэтрин, протягивая ему коньяк. – Бодрит, знаете ли. А кроме того, какой смысл играть, если ставки недостаточно высоки?

«Осторожно! Ты опасно близка к грани. Переступи через нее, и ты потеряешь его».

Взяв коньяк, Уоррен пригубил его, но его пристальный взгляд не отрывался от ее глаз, и она могла сказать, что он пытается раскусить ее игру.

– И почему только у тебя такие глаза? – мягко произнес он.

– Чтобы лучше видеть тебя, дитя мое, – промурлыкала она в ответ.

– Знаешь, это нечестно. Как тебе не стыдно вызывать у меня такие чувства?

Кэтрин взяла у него маску и подалась вперед, чтобы надеть ее ему на лицо. Его рука дернулась вверх и больно сжала ее запястье, чтобы остановить ее.

– Да ладно тебе, дорогой… – прошептала она, поглаживая маску. – Давай немножечко пошалим. Никто не узнает.

«Узнает ли он свои собственные слова, сказанные много лет назад?»

– Расскажи мне, что на самом деле произошло той ночью.

Его взгляд стал хищным, и Кэтрин могла сказать, что он пытается сделать выбор между своим гневом и растущей похотью. Хотя, наверное, они уже сливались воедино.

– А вдруг кто-нибудь услышит? – отозвался Уоррен, стараясь, чтобы это прозвучало игриво, но Кэтрин знала, что он рассматривает возможность того, что она его сейчас подставляет.

– Страх быть пойманным всегда делает все более захватывающим, тебе не кажется? – кокетничала она, теребя жемчуг на своей шее, чтобы спровоцировать его. «Не бойся, Кэтрин. Он слаб. Уговори его. Он хочет тебя. Заставь его показать это. Ты знаешь, как это сделать». Она придвинулась еще ближе, обхватив его свободной рукой за талию, словно приглашая на танец.

– Ты заключил ее в свои объятия, примерно вот так. Сбил ее с толку своими чарами и маской, и, прежде чем она поняла, что делает, было уже слишком поздно. Разве не так? Разве не так все произошло?

Он вдохнул ее запах. Он был на грани. Кэтрин могла это сказать. И надеялась, что Уоррен ощутил лишь запах ее мускуса, а не страха.

– Один мудрый человек однажды заметил, – пробормотал он, – что большинство из нас не сознает, что в нужном месте и в нужное время все мы способны на всё. На что угодно. В ту ночь мы с Ребекой убедились в правоте этого высказывания.

– И все могло прямо там и закончиться, – сказала Кэтрин, еще тесней прижимаясь к нему. – Твое самолюбие удовлетворено, она опозорена. Но ты просто не мог оставить все как есть, так ведь?

Уоррен ответил ей елейной улыбкой, в которой крылось обещание насилия.

– И чем это должно закончиться, дорогая? – спросил он.

– Правдой.

– Правдой? – фыркнул Уоррен. – И что ты с ней сделаешь? Кому намереваешься ее рассказать? И, что более важно, кто, по-твоему, в нее поверит? В конце концов, в последнее время ты была не самым надежным рассказчиком, не так ли?

У Кэтрин не было ответа на этот вопрос. Она не была уверена, долго ли еще сможет продолжать этот танец соблазнения. Пролаксис мешал ей сосредоточиться, сея хаос в голове.

– Ладно, давай-ка обойдемся без загадок, хорошо? – прорычал он. – Мое терпение на исходе. Откуда это у тебя?

Уоррен провел пальцем по жемчужинам. Кэтрин увидела, как что-то темное и опасное промелькнуло у него на лице. Он был удивлен. Вообще-то вдруг показался совершенно сбитым с толку и встревоженным. Что-то тут было не так. Все это время Кэтрин предполагала, что это Уоррен подложил жемчуг наверх вместе с гардениями, чтобы таким вот бесцеремонным способом подтвердить то, что она подразумевала в своей записке, продемонстрировать свою надменную уверенность в способности контролировать любую ситуацию. Но теперь Кэтрин поняла, что он и понятия не имеет, как жемчуг попал сюда. Пролаксис запутал все ее логические построения, заставив прийти к совершенно не тем выводам. Теперь ей было не на что опереться, кроме инстинкта и таланта к импровизации.

– Это… подарок. – Это был единственный ответ, который пришел Кэтрин в голову. Ей хотелось добавить: «От Ребеки». Но Уоррен никогда бы на это не купился. Она и сама вряд ли бы такому поверила.

– Я хочу получить его назад.

– А если я откажусь?

– Тебе следовало бы уже знать, дорогая, что я не из тех, кто принимает «нет» в качестве ответа.

Пролаксис все продолжал выделять свою клейкую пасту на ее нервные окончания. «Разве он не должен был уже выветриться?» Кэтрин выдерживала пристальный взгляд Уоррена так долго, как только могла, пока он ждал, что она сдастся, но колени у нее слегка подогнулись, и она, пошатываясь, высвободилась из его объятий, чтобы опереться о комод. Кэтрин чувствовала, как ее тело начинает сдуваться, словно забытый всеми воздушный шарик, оставшийся после веселого праздника. «Вот оно. Игра окончена. Ловушка не захлопнулась. Ему это и дальше будет сходить с рук». Уоррен наблюдал за ней с каким-то странным бесстрастным любопытством. На миг Кэтрин показалось, что вид у него слегка разочарованный – словно ему жаль, что этот спектакль вот-вот закончится.

И тут, совершенно внезапно, она ощутила, как что-то обволакивает ее. Парообразный туман, похожий на конденсат над теплым озером холодным утром, сгущался вокруг нее, слегка светясь, окутывая ее тело, прежде чем впитаться в кожу, как жидкость в губку. От лица ее отхлынула жизнь, оставив лишь бессмысленную пустоту стеклянных кукольных глаз. По всему телу пробежала дрожь, когда некая экстрасенсорная сущность вошла в нее и завладела ее волей. Кэтрин выпрямилась, напрягаясь и твердея, как быстро застывающая скульптурная глина.

– Так вот почему ты убил меня, не так ли? Потому что не мог принять «нет» в качестве ответа? Ты соблазнил меня, и, когда я отказалась бросить твоего брата и признаться, что Джек – это твой сын, ты убил меня. Признай это, Уоррен. После стольких лет признайся в том, что ты сделал. – Голос у Кэтрин понизился и заурчал, как у кошки, готовой наброситься на ничего не подозревающую добычу. «Это ведь не я? – донесся из какого-то далекого коридора сознания ее собственный голос. – Это ведь совсем на меня не похоже!»

Уоррен наблюдал за этим превращением в ошеломленном молчании. Неужели он тоже каким-то образом прошел сквозь завесу реальности в царство невероятного? Где нет места логике и здравомыслию? Он с трудом мог поверить в то, что видел, и все же это было бесспорно. Кэтрин претерпела метаморфозу куда более поразительную и дерзкую, чем простая стрижка волос или появление в вызывающем черном платье с ниткой изобличающего его жемчуга. Это было совершенно ясно по блеску ее глаз, улыбке на губах. Страх и зачарованное изумление буквально парализовали его.

– Кто ты? – спросил Уоррен, хотя и так все знал. Она больше не была Кэтрин. Она стала Ребекой.

Отвернувшись от него, Кэтрин-Ребека подошла к стереосистеме и достала из-под обложки альбома Пиаф написанную почерком Ребеки записку.

– Я была слаба, и ты это знал. Но я быстро образумилась. Я пыталась заставить тебя понять, – сказала она, поворачиваясь к нему с письмом в протянутой руке, – но ты не слушал и не сдавался. Все, что ты ответил, было «нет».

– Он мой сын! – крикнул Уоррен. – А ты…

Он спохватился и потряс головой, пытаясь избавиться от этого проклятого смещения реальности.

– А она собиралась не подпускать меня к нему! – воскликнул он, поправляя себя – все еще не желая признавать правду, свидетельство которой стояло прямо перед ним.

– Я долго ждала, чтобы покончить с тобой, – прошипела Кэтрин-Ребека. – Все эти холодные, одинокие годы я ждала возможности отомстить. И теперь я отберу его у тебя навсегда. Он узнает правду, Уоррен. И когда это произойдет, возненавидит тебя. Повернется к тебе спиной. Проклянет тот день, когда полюбил тебя!

Она швырнула письмо ему в лицо.

Взрыв бешенства наконец преодолел изумление Уоррена. Шлепком тыльной стороны руки он впечатал ее в зеркало. Шок ошеломил то, что завладело ею, и перед безумной яростью взгляда Уоррена Райта вновь предстала Кэтрин. Он попытался сорвать ожерелье у нее с шеи, но она царапалась и хватала его за руки, так что он не мог вырваться. Его пальцы вцепились ей в горло и начали сдавливать. Скрючив пальцы, Кэтрин нацелилась ему в лицо, но Уоррен вертел головой, парируя ее атаки. Она стала пинать его коленями. Он прижал ее к стене, чтобы Кэтрин не могла воспользоваться этим преимуществом. В какой-то момент она была уверена, что ощутила его эрекцию, когда он еще тесней привалился к ней. Неистовство борьбы возбудило его.

Хватка Уоррена усилилась. Она просчиталась. Сейчас он победит. Теперь никто уже не узнает правды. Все в его руках. Ей суждено отверженное забвение Кассандры[50], вызывавшей лишь жалость и неверие – жертвы собственных абсурдных бредней и галлюцинаций.

Правосудие не восторжествует.

Ребека не обретет покоя.

«Не сдавайся! Это еще не конец. Подержись еще немного!»

Этот голос прозвучал откуда-то из самой глубины ее души – такой спокойный, такой уверенный и бесстрашный. Кэтрин захотелось нырнуть вглубь себя, чтобы найти его источник, ощутить на себе его объятия, чтобы больше не чувствовать боли.

«Нет! Подожди! Еще чуть-чуть. Будь сильной! Не поддавайся!»

В этом голосе была властность. Он наэлектризовывал. Он побуждал. И по какой-то непонятной причине Кэтрин решила, что не хочет его разочаровывать. Она открыла глаза и с вызывающей невозмутимостью посмотрела на Уоррена, вынуждая его смотреть на себя – вынуждая увидеть свою уязвимость, вынуждая наблюдать за тем, что он с ней делает. Заставляя его осознать его собственную слабость. Выражение ужаса промелькнуло на его лице, когда он увидел себя в отражении ее глаз. Кэтрин удивила его, взяв его за руки и еще крепче обхватив ими свою шею. Уоррен попытался ослабить ее хватку, но она не отпускала его. Подтянула его пальцы к своей шее, к жемчужинам, и сжала еще сильнее. Не моргая, смотрела ему прямо в глаза. Паника на его перекошенном лице усилилась, когда что-то влажное и теплое просочилось сквозь их пальцы. Кэтрин ощутила, как поток чего-то вязкого скатывается с горла.

Руки Уоррена наконец выскользнули из ее захвата, и он отпустил ее. Она съехала по стене на пол, а он в ужасе попятился от нее. С его рук капала кровь. Уоррен в полном недоумении опустил на нее взгляд.

– Что ты за ведьма такая? – простонал он.

Кэтрин по-прежнему прижималась к стене, все еще обжигая его взглядом, все еще не мигая. Из-под жемчуга у нее на шее обильно выбивалась кровь.

И тут Уоррен увидел, как в зеркале на стене над ней что-то шевельнулось. Темная фигура, которая скользнула в комнату из фойе, протягивая к нему руку. Он повернулся к ней лицом.

Кэтрин не могла пошевелиться. Могла лишь наблюдать, как призрак подплывает к Уоррену. Откуда-то из глубин его темного силуэта вырвался яркий всполох, на миг осветивший комнату, как вспышка фотоаппарата. Оглушительно громыхнуло, за чем немедленно последовал леденящий душу стон, и Уоррен с вдруг отвисшей челюстью рухнул на пол, в отчаянной предсмертной агонии пытаясь дотянуться до письма Ребеки, лежащего в паре футов от него.

Фигура скользнула в полосу лунного света и бесстрастно смотрела вниз, пока Уоррен не перестал хватать воздух ртом, а затем опустилась на колени, чтобы проверить пульс. А когда наконец подняла голову, встретившись с недоверчивым взглядом Кэтрин, она бы вскрикнула, если б смогла.

Это был Джек.

Глава 24

Сидя на коленях перед Кэтрин, он изучал ее, как энтомолог, рассматривающий какой-то новый вид жука.

– Ты была великолепна, – наконец прошептал Джек. – Не могло бы получиться лучше, даже если б я с тобой все заранее отрепетировал.

Он снял с нее ожерелье. Она не могла остановить его. Пролаксис, борьба с Уорреном – все это в конце концов обездвижило ее. Кэтрин была на грани обморока. И все же ее мозг отказывался капитулировать, перебирая возможные варианты. «Что он тут делает?» Она попыталась заговорить, но гортань саднило от борьбы. Вышло лишь слабое невнятное карканье.

– Как ты?..

Закончить она не смогла. Да этого и не требовалось.

Джек улыбнулся.

– Я был здесь все это время. Ждал подходящего момента.

Вырвав письмо Ребеки из цепких пальцев Уоррена, он присел рядом с Кэтрин и прислонился спиной к стене. Унылая улыбка промелькнула у него на лице, когда он прочитал то, что написала его мать.

– После смерти отца я разбирал вещи, чтобы сдать их на хранение, – сказал Джек, словно отвечая на вопросы, которые, как он знал, задавал ее разум. – Нашел пластинку Пиаф и вспомнил, как моя мать слушала ее, когда я был еще совсем маленьким. Наверное, это мое единственное настоящее воспоминание о ней. Я заметил, что обложка надорвана, и вот вам…

Он уставился на написанное своей матерью. На него вдруг снизошло странное спокойствие, почти что облегчение.

– Сначала я ничего не понял. Но потом обнаружил вот это. – Джек поднял жемчужное ожерелье. – Уоррен был в Пекине, пытался закрыть очень выгодную лицензионную сделку. Ему нужны были кое-какие документы, которые, как он думал, он оставил дома в письменном столе в своем кабинете. Я не сумел их найти. Но когда уже выходил из комнаты, чтобы перезвонить ему, мною завладело странное побуждение. Какой-то голос в глубине головы все повторял: «Загляни в стенной сейф». Снова и снова. И никак было от него не избавиться. Как думаешь, что это было? Счастливая случайность или, – он подмигнул и рассмеялся, – может, некая паранормальная подсказка?

Слово «паранормальная» Джек заключил в изображенные пальцами кавычки. Кэтрин была слишком слаба, чтобы ответить.

– Ладно, неважно. К счастью, мой дядя, – он глянул на тело на полу, – был безнадежно старой закалки. Один и тот же пароль для всего на свете. Для телефона, компьютера… И настенного сейфа тоже. – Джек поднес жемчужины к лунному свету. – По-моему, полиция называет такого рода вещи трофеями. Убийцы хранят их, чтобы заново переживать испытанные чувства. Охренеть, точно?

На жемчужинах не было и следа крови.

Кэтрин покосилась на тело Уоррена. Пальцы у него были чистыми. Она попыталась дотронуться до собственной шеи. Там тоже не было крови.

– В любом случае, когда я нашел это в его сейфе, реальность внезапно изменилась. Все, во что я верил касательно того, кто он такой и кто я такой, – все это треснуло по швам. Долгое время я не знал, что делать. Мой дядя был богатым и влиятельным человеком. Он мог запросто уклониться от подобных свидетельств. Никакого тебе дымящегося пистолета, или, лучше сказать, окровавленного ножа. – Смех его был ломким и горьким. – Любой хороший адвокат – а у него были лучшие из лучших – сумел бы придумать вполне правдоподобные объяснения и для письма, и для ожерелья. Верно? Ты же сама адвокат. Ты знала бы, как это сделать.

Кэтрин согласилась бы, если б могла.

– Ты хотел, чтобы я нашла их? – Прозвучало это совсем невнятно.

– Учитывая, как легко ты повелась на все остальные мои подсказки, я был почти уверен, что сегодня вечером ты решишь надеть ожерелье и реально свернешь ему мозги набекрень. Думаю, я неплохо разбираюсь в людях. Так ведь?

Кэтрин казалось, будто она тает и растворяется в полу. Ей хотелось закричать, но она никак не могла собраться с силами, чтобы заглушить выводы из того, что он говорил. «Джек знал, что я заманила сюда Уоррена…» Таков был его план с самого начала, осознала она.

– Я знал, что это его рук дело. Это он убил мою мать. Или же как-то организовал это. Без разницы. Он оставил моего отца наедине с алкоголем и отчаянием. Он отнял у меня мою семью. Человек, которого я любил и которым всегда восхищался, человек, о котором я думал как об отце, навязал мне сиротское детство.

Кэтрин почти почувствовала жалость к нему.

– А потом появилась ты, – сказал Джек, поворачиваясь к ней с едва ли не восторженной улыбкой. – Я знал, что он будет сражен наповал, едва только увидит тебя. К счастью, я поручил чересчур усердному частному детективу покопаться в твоем прошлом. На первый взгляд все невинно и благопристойно, но когда я дочитал до конца, то понял, что ты – именно то решение проблемы, которое я искал. Да я просто подарил бы тебе этот дом!

Сочувствие Кэтрин быстро испарилось.

– Почему? – едва не плача, спросила она.

– О, теперь-то ты и сама это видишь, разве не так? Блестящего ума, но проблемная молодая женщина – сложная личная история, случаи психической нестабильности – поселяется в ветхом таунхаусе с темным романтическим прошлым. Я решил, что ты будешь заинтригована. Я рассчитывал на это. На твое адвокатское любопытство, твои аналитические способности. Я решил, что все, что мне придется сделать, это слегка подтолкнуть тебя. Что ты будешь просто идеальной марионеткой. И ты меня не разочаровала. На самом деле даже превзошла мои ожидания.

Джек был прав. Теперь Кэтрин и сама это видела. Даже в клубящихся миазмах ее одурманенного состояния это обретало смысл. Классический газлайтинг[51]. И она клюнула на приманку. Охотно. Вдохновенно.

– Ее туалетный столик, за стеной… – с трудом выговорила она.

– Думаю, это было своего рода вдохновляющим фактором, а ты? По-настоящему запустило процесс. Кстати, на тебе платье моей матери выглядело настоящим произведением искусства.

Кэтрин показалось, что ее вот-вот стошнит. «Так вот о чем он думал, когда занимался со мной любовью?»

– Я начал заходить в дом, пока ты спала, передвигать мебель, включать музыку в любое время суток. Это была самая легкая часть. Особенно после того, как я озаботился тем, чтобы пролаксис в твоем флакончике был в более сильной дозировке, чем прописано твоим врачом. Намного. Затем я начал оставлять другие вещи, чтобы ты их нашла. Коньяк. Маску. Пластинку Пиаф с письмом моей матери… Откуда ты его и достала. Я был воистину заворожен твоей находчивостью, твоей проницательностью. Касательно того, о чем я даже не думал. Поездка к Луизе в Елизаветинскую… Твои разговоры с Гутиэрресом, с детективом Стивенсоном… Хотя я должен признать, что Гутиэррес оказался некоторой проблемой. Ты пробудила у него слишком много воспоминаний. Он позвонил мне. Сказал, что кое-что возвращается к нему. Мне пришлось пресечь это в самом корне.

«О господи… Он убил Роберто. И все из-за меня».

– Пожалуйста, прекрати, – простонала Кэтрин. Она больше не могла выносить это обвинительное заключение. Как она могла быть такой податливой? Как могла позволить так ловко манипулировать собой? Как могла проглядеть психопата, скрывающегося за обаятельной внешностью?

– Не казни себя, Кэтрин. Уоррену это сходило с рук больше тридцати лет. И так и продолжало бы сходить. Но теперь ты предала его правосудию.

– Я?

– Естественно, дорогая. Все знают, что ты была буквально одержима тем, что случилось с моей матерью. Кто знает, что творилось в твоем безумном воображении, когда мой дядя пришел сюда сегодня вечером? Кстати, сколько таблеток пролаксиса ты приняла?

«Он улыбается?»

Джек полез в карман за носовым платком. И только сейчас Кэтрин заметила, что он держит в руке пистолет Ребеки – тот самый, из шкатулки с памятными вещицами, оставшейся наверху. Он протер его и вложил в ее правую руку. На миг она прикинула: не использовать ли этот ствол против него?

Кэтрин желала, чтобы ее пальцы обмякли и выронили пистолет, но было уже слишком поздно. Теперь на нем остались ее отпечатки пальцев. Все ее мышцы дрожали, когда она изо всех сил пыталась прицелиться в Джека. Он просто стоял там и наблюдал.

КЛИК, КЛИК.

Она все-таки ухитрилась нажать на спусковой крючок.

Джек даже не вздрогнул.

– Ты же не думаешь, что я отдал бы тебе заряженный пистолет?

Опять эта улыбка. Та, которая когда-то казалась такой очаровательной, но теперь выглядела просто самодовольной. Джек пожал плечами и поднялся с пола.

– Теперь осталось подчистить лишь пару концов, – сказал он, показывая ей письмо своей матери. – По-моему, это может несколько усложнить ситуацию, как думаешь? Вызвать несколько вопросов, с которыми нам очень не хотелось бы иметь дело. Думаю, лучше всего от этого избавиться.

Вытащив из кармана Уоррена зажигалку, он подошел к камину.

Кэтрин попыталась приподняться, по-прежнему прижавшись спиной к стене. Что-то теребило ее – что-то в самой глубине ее сознания, что-то настойчивое, так и взывающее к вниманию. Словно пытаясь предостеречь от чего-то, но какофония всего, что только что произошло, заглушала его призывы. Джек наклонился и нащупал кран подачи газа в камин. Сигнал тревоги у нее в голове звучал все громче и громче. Джек бросил письмо Ребеки на решетку и повернул кран. Щелкнул зажигалкой Уоррена, но она не загорелась. Кэтрин попыталась сдвинуться, но все тело казалось слишком эластичным. Ее мозг посылал команды мышцам, которые игнорировали их или отклоняли в сторону. Конечности двигались не так, как она хотела.

«Поскорей убирайся отсюда! – кричал ее внутренний голос. Она вцепилась в пол, пытаясь отползти подальше. – Нужно срочно выбраться из этой комнаты!»

Джек этого не слышал – продолжал чиркать колесиком зажигалки, пытаясь заставить ее зажечься. Тело Кэтрин наконец подвело ее, и она с громким стоном повалилась набок.

На сей раз он услышал ее и обернулся. Как раз в тот момент, когда фитиль зажигалки наконец загорелся. И в этот миг Кэтрин увидела, как взорвалась газовая труба. Взметнулось пламя, и письмо Ребеки вспыхнуло, как лист пиробумаги в руках у фокусника. Труба превратилась в огнемет и извергла струю пламени в комнату, угодив Джеку прямо в руку. Он в шоке и ужасе отпрянул, когда огонь взметнулся к его лицу. «Этого не может быть, – подумала Кэтрин. – Это все не на самом деле».

Но все это происходило на самом деле.

Джек теперь был живым факелом, дергающимся в беспомощной агонии, хватающимся за занавески и мебель и поджигающим их одним своим прикосновением, – рот разинут в беззвучном крике, руки колотят по покрывшейся волдырями коже в тщетной попытке задушить пылающий кокон, который все быстрей поглощал его.

Вскоре вся комната была охвачена пламенем. Кэтрин поперхнулась, когда дым окутал ее, но она никак не могла достаточно очнуться, чтобы убежать. Выплеснувшегося адреналина было недостаточно, чтобы преодолеть анестезию от наркотика, загрязнившего ее кровь. Джек на другом конце комнаты на миг остановился и повернулся к ней. Его руки простерлись к ней в жалкой мольбе о помощи – или о милосердии. А потом он рухнул, как срубленное дерево. Упал на пол рядом со своим дядей, где немного подергался, а затем затих.

Огонь ревел, как разъяренный зверь. Или то была не ярость, а торжество?

У Кэтрин щипало глаза, они наполнились слезами. Она не могла решить, плачет ли или просто реагирует на дым. Странно, но ей не было страшно, не было грустно. Вообще-то она не испытывала абсолютно никаких чувств.

«Это все пролаксис?» – подумала Кэтрин.

Последним, что она увидела, был столб бездымного пламени, сгустившийся в центре комнаты, – огненный дервиш, который, казалось, спонтанно возник в воздухе, чтобы зависнуть над телами Джека и Уоррена. Он склонился над ними, словно присматриваясь, становясь все больше и ярче, теперь уже ослепительно белый и сияющий. Кэтрин не могла перевести дыхание. Огненный вихрь поглощал весь кислород в комнате. Наконец он выпрямился, вытянувшись к потолку, и повернулся к ней. Теперь этот вихрь обрел очертания – женские – и лицо, проглянувшее в огненном аду. На лице этом возникла мягкая улыбка, и Кэтрин услышала у себя в голове голос. Каким-то образом она поняла, что у нее кое-что просят. Она не могла ответить голосом, поэтому вместо этого это сделал ее разум.

И Кэтрин пообещала. Пообещала сделать то, о чем просила Ребека.

А когда закрыла глаза, приготовившись к неизбежному, то почувствовала, как огонь теребит ее. Хватает за руки и за ноги, тащит через комнату. Она была безвольной куклой. Не могла открыть глаза. Не могла сопротивляться.

И ей было уже все равно. Незаметно для себя Кэтрин ускользнула в тихую, бездушную темноту.

Глава 25

Клик-клик-клик.

«Если Фрэнкл не перестанет играться с этой чертовой ручкой, я вырву ее у нее из рук и сломаю пополам!»

Затем вмешалась боль, которая вытащила Кэтрин обратно на поверхность сознания, из порожденного галлюцинацией кабинета ее психиатра обратно в больничную палату, где она узрела все ту же Тэми Фрэнкл, которая горбилась в кресле, уставившись на алюминиевое покрывало неба и глубоко погрузившись в собственные мысли – с блокнотом в руке, бездумно щелкая ручкой и явно отбывая епитимью за собственную роль во всей этой истории, – с тех самых пор, как криминалисты проанализировали лекарства, обнаруженные в ванной у Кэтрин. К ужасу Фрэнкл, оказалось, что дозировка таблеток пролаксиса Кэтрин втрое превышала предписанную. Такая высокая концентрация действующего вещества предназначалась лишь для лечения острых биполярных расстройств или шизофрении в условиях стационара. Для обычного амбулаторного лечения побочные эффекты были слишком уж серьезными. Почти наверняка возникли бы сильные галлюцинации, потеря памяти и искажение субъективной оценки времени. Ни Фрэнкл, ни аптекарь, у которого Кэтрин получала лекарства, не смогли объяснить это ужасное несоответствие. Единственным вероятным объяснением была неправильная маркировка партии производителем. Фрэнкл буквально рассыпа́лась в извинениях и оправданиях, и Кэтрин не могла решить, просит ли она прощения или умоляет не подавать в суд. А может, и то и другое. Но Кэтрин была слишком уж не в себе, чтобы ее это особо волновало. В любом случае это уже не имело значения. Она точно знала, как в итоге возникла передозировка пролаксисом. Джек подменил таблетки. У него явно имелись для этого все возможности. Вероятно, это произошло в тот вечер, когда она впервые пошла с ним на свидание – когда он нашел ее наверху без чувств. Скорее всего, тогда-то Джек и воспользовался возможностью заменить ее таблетки на те, которые, как он знал, сведут ее с ума. Рано или поздно.

– И давно вы тут? – прохрипела Кэтрин.

Фрэнкл резко выпрямилась и изобразила профессиональную улыбку.

– Всего пару минут, – отозвалась она, вскакивая со стула, чтобы взять чашку-поилку с соломинкой, стоящую на тумбочке.

Прошлым вечером Кэтрин отлучили от «потока милосердия» – капельницы с морфием, – и в запястьях было такое чувство, будто они связаны колючей проволокой. Но, по крайней мере, опухоли на лодыжках спали, а кожные лоскуты вокруг них наконец-то приросли. «Это заняло всего две попытки, слава те господи». Они все еще ужасно чесались, но медсестры заверили ее, что скоро она сможет ходить без палочки.

– Я сказала вашей матери, чтобы она шла домой и немного отдохнула. Что побуду тут с вами, пока тут не появится Алекс с полицией.

Полиция… Фрэнкс и Рикардо. Детективы, которые допрашивали ее после смерти Роберто Гутиэрреса.

«Никакое это не самоубийство, ребятки… Убийство! Его убил Джек. Но теперь вы об этом никогда не узнаете. Я дала обещание».

Очнувшись в отделении интенсивной терапии больницы Джорджтаунского университета, Кэтрин напрочь не помнила, что с ней произошло. Она была окружена врачами, которые вставляли ей в горло бронхоскоп, в то время как ее мать и Алекс, отделенные стеклянной стеной, с едва сдерживаемой паникой наблюдали за происходящим. Пропофол, который ввели Кэтрин врачи, унес ее в волшебные неведомые дали. Следующие несколько дней представляли собой смазанный калейдоскоп из сменяющих друг друга искаженных лиц и лихорадочных снов. Вовремя подключившаяся Алекс взяла решение всех возникающих вопросов на себя, договариваясь с прессой, успокаивая обезумевшую мать Кэтрин, безжалостно допрашивая врачей и держа Фрэнкса с Рикардо на расстоянии.

«Дай ей бог здоровья».

– Медикам со «скорой» было чертовски трудно поддерживать твое дыхание, зайка, – сказала она. – Ты, видать, все равно как несколько блоков сигарет за раз высадила. Врачи думали, что ты буквально на волосок от смерти.

Кэтрин не могла вспомнить, когда именно Алекс ей все это говорила. В один из редких моментов просветления она пыталась рассказать подруге о том, что произошло, но повреждение горла и легких помешало ей произнести более двух-трех загадочных фраз. К счастью, подумала Кэтрин, поскольку ей требовалось время, чтобы состряпать версию происшедшего, немного отличающуюся от реальной истины – и при этом не противоречащую тому, что она успела сказать на месте происшествия, когда мало что соображала. Кэтрин надеялась, что полицию это удовлетворит.

* * *

– Так-так-так, а вот наконец и зайка, которую я знаю! – воскликнула Алекс, подобно порыву ветра влетая в палату, и, не обращая внимания на доктора Фрэнкл, сунула Кэтрин под нос замысловатую композицию из срезанных цветов. Ощутив, как Тэми Фрэнкл приподняла бровь, она добавила: – Врачи сказали, что всё в порядке.

После чего бесцеремонно выдернула из носа Кэтрин кислородную канюлю, чтобы та могла как следует вдохнуть аромат.

– Гардении, – прохрипела Кэтрин.

– Ребята в офисе сказали, твои любимые.

«Любимые Уоррена Райта», – хотела поправить Кэтрин, но предпочла не заостряться на иронии ситуации, слабо улыбнувшись.

– Что полиция? – прошептала она.

– На этот счет не переживай. Я заперла их в загоне, как пару молодых бычков. – Алекс почувствовала, как Тэми Фрэнкл в другом конце палаты заерзала на своем стуле. – Если тебе не захочется отвечать, просто незаметно просигнализируй. Я с ними разберусь.

Опять ерзанье. Алекс повернулась к Фрэнкл.

– А вас я введу в курс дела позже, когда они уйдут.

– Я буду в приемной, – кивнула Фрэнкл, но было ясно, что ей пришлось не по вкусу, что ею «командуют».

* * *

Когда наконец появились Рикардо с Фрэнксом, Кэтрин опять провалилась в сон. Снились ей пожар, мертвый Уоррен Райт на полу и Джек, дергающийся по комнате в своей пляске смерти. Снился огненный джинн с лицом Ребеки, парящий над ними, а затем повернувшийся к ней с улыбкой, в которой были одновременно и признательность, и мольба, – как будто он благодарил Кэтрин, но также и надеялся, что она каким-то образом придержит при себе обстоятельства того, что произошло на самом деле. В своем сне Кэтрин вновь пообещала сохранить это в тайне.

Рикардо и Фрэнкс не были сном.

– Простите, что вынуждены побеспокоить вас, мисс Филдс, и, – взгляд в сторону Алекс, – мы ценим содействие вашего адвоката.

Кэтрин лишь кивнула. Чем меньше ей придется сказать, тем лучше – как для ее горла, так и для ее совести.

– Готовы ответить на пару вопросов?

Кэтрин вновь кивнула, и Рикардо вытащил маленький блокнот.

– Когда ваша соседка и ее домработница нашли вас на полу в фойе вашего таунхауса, вы сказали им, что подверглись нападению. Это так?

– Правда? – прошептала Кэтрин. На самом-то деле она понятия не имела, что и кому говорила. Она ничего не помнила. Она была в полубредовом состоянии.

– Они услышали какой-то шум по соседству и увидели отблески пламени за окнами вашего дома, – продолжал Рикардо. – Ваша входная дверь была приоткрыта. Вы лежали без чувств на полу прямо перед ней. Они вытащили вас оттуда.

Итак, старая мисс Дюпре и ее верная наперсница Мэгги спасли ей жизнь…

– А человек, который напал на вас, все еще находился в здании?

– Да.

– И там оставался кое-кто еще.

Глаза Кэтрин начали наполняться слезами.

– Джек… – Она произнесла его имя так тихо, что Рикардо пришлось наклониться ближе, чтобы расслышать.

– Джек Райт?

– Да.

– Когда мисс Дюпре и ее экономка нашли вас, гостиная была полностью охвачена огнем, – сказал Рикардо, сверяясь со своими записями.

– Пожарные сказали, что она была похожа на топку крематория, – добавил детектив Фрэнкс.

«Этот, как всегда, донельзя тактичен».

– Медэксперту потребовалось довольно много времени, чтобы опознать тела, – продолжал Рикардо. – Но он подтвердил, что погибшими и в самом деле были Джек Райт и его дядя Уоррен Райт… – Он сделал паузу, чтобы засечь реакцию Кэтрин. – И кто же из них напал на вас?

– Мы уже обсуждали это, детективы, – вмешалась Алекс.

– Нам нужно услышать это от мисс Филдс, – парировал Фрэнкс.

– Уоррен. Это был Уоррен. Он домогался меня, – сказала Кэтрин. – Не мог принять «нет» в качестве ответа.

– Я уже предоставила детализацию телефонных звонков, подтверждающую одержимость Уоррена Райта моей коллегой, – опять встряла Алекс.

– И его племянник прервал… нападение.

– Да.

– И он тоже был там – почему?

Кэтрин сделала паузу и глубоко вздохнула.

– Мы с ним… Мы были близки. Я рассказала ему про его дядю.

«Достаточно правдиво. Пожалуйста, пусть этого будет достаточно!»

Ответ явно не совсем удовлетворил детективов, и Рикардо продолжал наседать:

– И в ходе борьбы пистолет самопроизвольно выстрелил.

– Да.

– Чей пистолет?

– Ребеки, – ответила Кэтрин после многозначительной паузы.

Рикардо это озадачило, или же он просто сделал вид. Бросил взгляд на Фрэнкса, который скептически пожал плечами.

– Ребеки Райт, джентльмены, – вмешалась Алекс. – Повторяю, я уже предоставила заявление мисс Филдс по данному вопросу. После продажи таунхауса пистолет был оставлен в доме вместе с прочими забытыми личными вещами. Кэтрин предложила сыну Ребеки, Джеку Райту, вернуть этот ствол, но он отказался принять его. Впоследствии данный пистолет был надлежащим образом зарегистрирован как принадлежащий ей.

– И вы держали его под рукой, – констатировал Рикардо, делая очередную пометку в блокноте.

– Заряженным, – монотонно произнес Фрэнкс.

– В гостиной, – запинаясь, вымолвила Кэтрин. – Чтобы в случае чего припугнуть Уоррена. Он тайком пробрался в мой дом. И отобрал его у меня. А когда вмешался Джек, этот пистолет во время борьбы случайно выстрелил.

– Да, у нас есть… – быстрая сверка с записями, – заявление миз Джеральдины Дюпре, подтвержденное ее экономкой, мисс Маргарет Корк, о том, что она несколько раз видела, как мистер Райт входил в ваш таунхаус до этого инцидента.

– И после этого вам удалось вырваться и убежать? – спросил Фрэнкс.

– Нет. После того, как начался пожар.

Детектив Фрэнкс слегка подался вперед – явно надеясь с этого момента услышать что-то более интересное.

– Криминалисты говорят, что произошла утечка газа, подаваемого в камин для розжига, – сказал он.

– Это есть в их отчете, – вздохнула Алекс, давая понять, что терпение у нее уже на исходе.

Рикардо проигнорировал ее.

– Есть какие-то мысли, почему газ мог загореться именно в этот момент? – Вновь пристальный взгляд на Кэтрин.

– Это все Джек. Электричества не было. Из-за грозы. Он хотел зажечь свечу. Дожидаясь полицию. Мы не знали… Он не хотел… – Она не договорила. Образ пылающего Джека наконец вызвал у нее слезы.

Алекс сразу воспользовалась случаем.

– Ладно, мальчики, на сегодня достаточно. – Она видела, что Фрэнкс готов напирать и дальше, но Рикардо предпочел проявить осмотрительность. Он закрыл свой блокнот и встал.

– Спасибо вам, мисс Филдс. Мы свяжемся с вами, если возникнут еще какие-то вопросы. Рад, что ваши травмы ограничились запястьями и лодыжками.

То, как Рикардо это произнес, навело Кэтрин на мысль, что настроен он подозрительно.

Когда оба мужчины направились к двери, Фрэнкс остановился и обернулся.

– Кстати, а как вы оказались в фойе, где вас нашли эта тетка Дюпре и ее прислужница?

Кэтрин лишь покачала головой. «Вы бы мне не поверили, если б я вам сказала».

– Скоро вы сможете вернуться домой, – добавил Рикардо, постаравшись, чтобы его слова звучали искренне. – Больше нигде в доме ни единой подпалины. Только в гостиной.

И опять этот подтекст подозрения. Детективы уставились на Кэтрин, чтобы посмотреть, как она отреагирует. Они явно сочли это чем-то необычным. «А хотите узнать, что я сама по этому поводу думаю?»

– У нас отличная пожарная служба, согласны? – сказала Алекс, придерживая для них дверь.

* * *

К счастью, Рикардо и Фрэнкс на этом и угомонились. Рассказ Кэтрин был единственным источником информации о том, что произошло. И не имелось никаких материальных улик, опровергающих его, – огонь позаботился об этом. Поскольку Уоррен Райт был мертв, уголовное дело, подлежащее расследованию, так и не возбудили. De motuis nihil nisi bonum. В буквальном смысле: «о мертвых либо хорошо, либо ничего». Или, более прозаично, «пусть мертвые сами хоронят своих мертвецов». Как и следовало ожидать, юристы и пиарщики «Райт Фарма» изрядно переполошились. После переговоров с Алекс компания согласилась на существенные отступные, если Кэтрин подпишет соглашение о неразглашении и откажется давать какие-либо публичные комментарии касательно того, что произошло той ночью. Кэтрин без колебаний согласилась. Деньги ее волновали меньше всего.

И еще было обещание, которое она дала Ребеке.

– Ты уверена, что хочешь остаться здесь? После всего, что произошло? – спросила у нее позже Алекс. Они сидели вдвоем на кухне таунхауса Кэтрин, потягивая пиво и пытаясь не обращать внимания на креозотный запах гари, все еще витавший в воздухе.

– Это мой дом, Эл.

– Что примечательно, – сказала Алекс, оглядываясь по сторонам, – все остальное осталось целехоньким. И вправду чудо.

– Рассел говорит, что он и его бригада могут закончить ремонт за несколько недель.

Кэтрин никак не могла перестать тереть запястья, но по крайней мере лодыжки больше не чесались. Врачи сказали, что через неделю она сможет отказаться от трости.

– И как там твое привидение? – спросила Алекс – словно бы в шутку, но Кэтрин поняла, что она прощупывает почву.

И подыграла ей.

– Так до сих пор и не проявлялось. Думаю, ему все это наскучило.

Алекс приняла ее отговорку. «Немного неохотно», – подумалось Кэтрин. Не сводя с нее глаз, подруга придвинула к ней разложенные на столе бумаги и протянула ручку.

Кэтрин нацарапала свою подпись на соглашении о неразглашении от «Райт Фарма», заверила передаточную надпись на чеке и двинула его обратно по столу, как будто он был ядовитым. Алекс без лишних слов сунула его в свой портфель. Она уже провела все необходимые переговоры для безвозмездной передачи этих денег проекту «Женщины, подвергшиеся насилию» в соответствии с высказанными Кэтрин пожеланиями.

– Прости, Кей, – на грани слез вздохнула Алекс. – Я должна была это предвидеть. Нельзя было ставить тебя в такое уязвимое положение.

Кэтрин попыталась успокоить ее, взяв за руки и крепко сжав их. Ну что тут можно было сказать? Что подумала бы ее лучшая подруга, если б узнала, что Кэтрин намеренно решила воспользоваться именно этой своей уязвимостью?

– Мне следовало прислушаться к тебе. Но я позволила своим амбициям в отношении фирмы возобладать над здравым смыслом, – продолжала Алекс.

Кэтрин не стала возражать. Хотя правда была гораздо сложнее. Куда сложнее, чем она когда-либо была готова признаться ей. И Алекс, похоже, это почувствовала. Кэтрин ощущала это, читая между строк их разговора, улавливая за долгими взглядами подруги. Но Алекс не стала развивать эту тему. Наверное, она и вправду не хотела знать.

De mortuis nihil nisi bonum. Пусть мертвые сами хоронят своих мертвецов.

Пиво они допили в молчании.

* * *

«И как там твое привидение?»

По дороге в Шугар-Хилл Кэтрин продолжала задавать себе все тот же вопрос. Неужели Ребека и вправду преследовала ее? Или она просто была изобретением беспокойного ума Кэтрин? Воплощением «подсказок» Джека? Колдовским наваждением, вызванным его макиавеллиевским планом мести?

То, что с ним случилось, просто ужасно. Оказаться свидетелем убийства собственной матери, независимо от того, насколько ты мал, – это обязательно должно оставить травматический осадок, и такие воспоминания, даже забытые или подавленные, рано или поздно дают метастазы. Нечто из области ночных кошмаров, наверняка. А потом вдруг выяснить, что все твоя картина мира – это ложь, что суррогатный отец, который, как ты искренне верил, спас тебя из твоей эмоциональной пустыни, на самом-то деле был творцом этого самого состояния, – что ж, это явно должно нанести непоправимый ущерб твоим моральным устоям. Но что хорошего в том, чтобы сейчас вывалять имя Джека в грязи? Настоящий злодей здесь – Уоррен Райт. Ребека была его жертвой. И Джек тоже.

А потом, она дала обещание. Существовал ли на самом деле призрак Ребеки, теперь не имело значения. Кэтрин сохранит в тайне то, что сделал ее сын. Защитит маленького Джек-Джека Ребеки. Правосудие уже свершилось.

Почти.

Хотя, возможно, есть и еще одно объяснение. А вдруг навязчивая идея найти убийцу Ребеки возникла у нее в голове, чтобы смягчить ее собственную вину за то, что случилось с Рексом Бодри, когда она была подростком? Не поддалась ли она подсознательному желанию искупить свою вину? Сможет ли восстановление справедливости по отношению к убийце Ребеки исправить ее собственную ошибку? Доктор Фрэнкл была настойчива в своих попытках заставить Кэтрин простить себя. Да, возможно, она была сексуально агрессивна, сказала бы Фрэнкл – клик-клик, – но Кэтрин не была вдохновительницей того, что произошло. Здесь не было ничего неопределенного. Взрослый мужчина, который потерял самообладание и не устоял перед малолетней девчонкой, пусть даже девчонкой с женским телом, всего лишь использовал миф о собственной слабости, чтобы оправдать неоправдываемое.

Но как насчет ее собственной слабости?

В доме было тихо и безлюдно. Слоун уехала на свой еженедельный бридж в Коттеджах. Слуги были на кухне, занятые планированием званого ужина на выходные, а сиделка воспользовалась визитом Кэтрин, чтобы совершить долгую прогулку по лугам, дабы избавиться от запаха тлена.

Поднимаясь по лестнице, Кэтрин нащупывала в кармане куртки пистолет Ребеки, все еще удивляясь, что полиция вернула его после того, как закрыла дело.

Она сидела у кровати в палате Рекса, выдерживая его жалкий взгляд так долго, как только могла. Было бы так легко избавиться от этого дряхлого напоминания о ее прошлом… Можно было бы отключить аппарат искусственной вентиляции легких, и он ушел бы через считаные минуты, явно еще до возвращения сиделки. Возможно, даже сам убедил бы ее сделать это, если б мог. Тот Рекс Бодри, которого она помнила, сейчас пришел бы в ужас при виде самого себя. Она вытащила из кармана пистолет Ребеки и положила его на тумбочку, чтобы он увидел возможный выход. Заметила, как его взгляд скользнул по нему. Сначала она распознала в нем испуг, но через миг страх рассеялся, и на смену ему пришло нечто вроде надежды. Кэтрин не сомневалась, что если б этот жалкий сукин сын мог воспользоваться пистолетом, то так и поступил бы. Но он не мог. И она сама бы этого не сделала. Кэтрин положила пистолет обратно в карман. Он и так получил по заслугам. Его беспомощность была той вечной тюрьмой, которую Рекс заслуживал. Ей было почти стыдно признаться в своей надежде на то, что он достаточно в сознании, чтобы понимать свое положение. И страдать от этого. Но эти мысли испарились столь же быстро, как и возникли, и на нее начало нисходить что-то вроде умиротворения. Это было так, как если б легкий ветерок, вдруг ворвавшийся в окна, унес с собой ее гнев и чувство вины. Ей было уже на все плевать. И на него, и на то, что произошло между ними. Она оставила его там, погрязшего в своей немощи и распаде. Ему придется жить так все то время, что у него осталось.

Впервые Кэтрин почувствовала, что может поступить точно так же. Наверное, она никогда по-настоящему не простит себя, как призывает доктор Фрэнкл, но сможет с этим жить. Впервые она почувствовала себя освобожденной.

Кэтрин спустилась вниз и вышла через парадную дверь, не попрощавшись ни с кем из слуг. Оставила дверь открытой и пригласила этот целебный ветерок проводить ее до машины.

Сиделка возвращалась в дом, и на лице у нее появилось слегка встревоженное выражение, когда мимо проехал «Мерседес» Ребеки. Кэтрин уехала, не передав ей дежурство.

Кэтрин кивнула ей, но ничего не получила в ответ.

Она выехала на семнадцатое шоссе, ни разу не оглянувшись назад.

Эпилог

Вашингтон, округ Колумбия

Город призраков… Во имя кого-то из них Потомак осиян огнями величественных монументов – усилия их увековечены, достижения их почитаемы. Для остальных это бездонная трясина забвения, безграничная пустота тоски о былом, в которых они навеки увязли – неприкаянные, неупокоенные.

За исключением одного, давным-давно заточенного здесь, одинокого и беспомощного, в очаровательном кирпичном таунхаусе в федеральном стиле на Резервуар-роуд, где улицы затеняют соборы вязов, пышных летом и готически строгих зимой, – старом доме с некогда изящными гостиными с дубовыми панелями на стенах и широкими дощатыми полами, тихонько поскрипывающими и о чем-то вздыхающими по ночам, – пока не появилась другая молодая женщина, чтобы помочь ему преодолеть призрачную завесу отчаяния.

Добиться справедливости.

И наконец обрести покой.

Сноски

1

Потомак – река, на которой расположена столица США Вашингтон. Большинство воинских и иных мемориалов расположены как раз на ее берегах. (Здесь и далее – прим. пер.)

2

В США таунхаусом принято именовать семейный дом в два этажа и выше, имеющий как минимум одну общую стену с соседним и расположенный, как правило, в городской черте. При этом, в отличие от британских таунхаусов и домов шпалерной застройки, примыкающие друг к другу дома могут значительно отличаться своей архитектурой и планировкой.

3

Уолтер Лиланд Кронкайт-младший (1916–2009) – американский тележурналист. Наибольшую известность получил как бессменный ведущий вечернего выпуска новостей Си-би-эс на протяжении 19 лет с 1962 по 1981 г.; «Час новостей» с ведущими Робертом Макнилом и Джимом Лерером – одна из наиболее популярных новостных телепрограмм в США в 1980-е гг.

4

«В Америке снова утро» – предвыборный лозунг Рональда Рейгана, в 1981 г. сменившего на посту президента США Джимми Картера, годы правления которого были отмечены тяжелыми и болезненными испытаниями для страны.

5

«Нейман-Маркус» – американская сеть магазинов элитной дизайнерской одежды.

6

Набеяки удон – японский суп с лапшой удон в глиняном горшочке. «Набеяки» дословно переводится как «горячий горшок».

7

«Хэмптон-инн» – международная сеть гостиниц эконом-класса.

8

Злая Ведьма Запада – вымышленный персонаж из классического детского романа «Чудесный волшебник из страны Оз», написанного американским писателем Л. Фрэнком. У нас известна как Бастинда – по вольному пересказу А. Волкова под названием «Волшебник Изумрудного города».

9

Кэтрин Хотон Хепбёрн (1907–2003) – знаменитая американская актриса, эталон современной женщины своего времени.

10

Имя Хепбёрн пишется по-английски Katharine, а героини этого романа – Kathryn.

11

Энн Риверс Сиддонс (1936–2019) – американская писательница, известная своими рассказами о жизни американского Юга. «Королевский дуб» – типичный «женский роман» с присущим этому жанру психологизмом, лиризмом и мелодраматичностью, хотя ее роман «Дом по соседству» назван Стивеном Кингом одним из лучших романов ужасов в мире.

12

Кондолиза Райс (р. 1954) – 66-й государственный секретарь США с 2005 по 2009 г., вторая женщина (после Мадлен Олбрайт) и первая чернокожая женщина на этом посту. Советник президента США по национальной безопасности во время первого президентского срока Дж. Буша-младшего (2001–2005).

13

Имеется в виду Джордж Уокер Буш, более известный как Буш-младший – 43-й президент США с 2001 по 2009 г.

14

Американская судебная практика во многом основана на так называемом прецедентном праве. То есть если по схожему делу некогда было вынесено то или иное судебное решение, то оно обретает чуть ли не ранг закона. Так что серьезные адвокаты держат целую армию помощников, главная задача которых – отыскать в специальных справочниках подходящий случаю прецедент, порой столетней давности.

15

«Трейдер Джо» (англ. Trader Joe’s) – американская сеть супермаркетов, самая крупная в США по продаже органических и свежих продуктов.

16

«Энджис лист» (англ. Angie’s List) – популярный интернет-ресурс для поиска специалистов по домашнему ремонту и строительству.

17

Миссис Дэнверс – главный антагонист романа Дафны Дюморье «Ребекка», главная экономка в величественном поместье, фанатично преданная своей бесследно исчезнувшей хозяйке Ребекке и на этой почве строящая козни новой супруге владельца поместья.

18

Кендрик Ламар Дакворт (р. 1987) – американский рэпер. Первый в истории неджазовый и неклассический музыкант, получивший Пулитцеровскую премию.

19

Бренды фабричных ювелирных изделий средней ценовой категории, принадлежащие компании Signet Jewelers.

20

«Спотифай» – стриминговый сервис, позволяющий легально прослушивать музыкальные композиции, аудиокниги и подкасты, не скачивая их на устройство. Доступен в виде веб-сайта и мобильных приложений.

21

Флойд Мейвезер-младший (р. 1977) – американский боксер-профессионал, бронзовый призер Олимпийских игр, чемпион мира в различных весовых категориях.

22

Майлз Дэвис (1926–1991) – американский джазовый трубач и бэнд-лидер, оказавший значительнейшее влияние на развитие музыки XX в. и стоявший у истоков множества стилей и музыкальных направлений, таких как модальный джаз, кул-джаз и фьюжн.

23

Лосиная ложа (англ. Elk’s Lodge), она же Лосиный орден (Benevolent and Protective Order of Elks, BPA), – американский общественный клуб, основанный в 1868 г. и представляющий собой нечто вроде масонской ложи, хотя изначально задумывался как сообщество артистов бродячих театров.

24

Имеются в виду combat pay – деньги или надбавки, которые получают военнослужащие за участие в боевых действиях.

25

Энди Уорхол (1928–1987) – американский художник, продюсер, дизайнер, писатель, издатель журналов и кинорежиссер, заметная персона в истории поп-арт-движения и современного искусства в целом, создатель произведений, являющихся синонимом понятия «коммерческий поп-арт», наиболее известные из которых – «Банки с супом Кэмпбелл» (1961–1962) и «Диптих Мэрилин» (1962). Имеется в виду приписываемое ему выражение: «В будущем каждый из нас сможет на пятнадцать минут стать всемирной знаменитостью» – которое, собственно, и вдохновило создателей телешоу «Пятнадцать минут славы».

26

«Я Тоже» (англ. MeToo) – хештег, подчеркивающий осуждение сексуального насилия и домогательств со стороны мужчин, который мгновенно распространился в социальных сетях в октябре 2017 г. в результате обвинений в адрес кинопродюсера Х. Вайнштейна.

27

«Форчун 500» – список 500 крупнейших компаний США по размеру выручки, составляемый журналом «Форчун». Впервые составлен в 1955 г.

28

55 миль в час (89 км/ч) – скоростное ограничение на большинстве загородных шоссе и на автострадах местного значения в США.

29

Лайл Дэвид Мэйс – американский джазовый пианист, композитор и член группы Пэта Метени. Метени и Мэйс сочинили и аранжировали почти всю музыку группы, за которую Мэйс получил одиннадцать премий «Грэмми»; WJZW – музыкальная FM-радиостанция, вещающая на округ Колумбия и штат Вирджиния.

30

Бо́льшая часть вашингтонского метрополитена – наземная или надземная.

31

Корнелл Вулрич (1903–1968) – американский писатель, автор произведений в жанрах детектива, триллера, нуара. Публиковался под псевдонимами Уильям Айриш и Джордж Хопли. Подсчитано, что по его книгам снято больше фильмов-нуар, чем по литературным произведениям любого другого автора.

32

Ру Пол (р. 1960) – американский актер, телеведущий, дрэг-квин (актер, выступающий в женском образе), автор-исполнитель и вообще весьма эпатажная личность.

33

FDA (Food and Drug Administration) – Управление по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов США.

34

«Пердью Фарма» – одна из первых крупных фармацевтических фирм, признанная виновной в т. н. опиоидном кризисе в США – эпидемии наркозависимости и десятках тысяч смертей от передозировки наркотическими анальгетиками, которые рекламировались как обычные обезболивающие средства, не вызывающие привыкания, и практически бесконтрольно выписывались врачами даже от обычной головной боли. Весь ужас опиоидного кризиса, официально признанного в США национальным бедствием, заключался, да и до сих пор заключается, в том, что он затронул не маргинальные слои населения, а самых обычных добропорядочных людей, в том числе новорожденных младенцев.

35

Джеймс Абрам Гарфилд (1831–1881) – 20-й президент США (март – сентябрь 1881), разносторонне одаренный самоучка, военачальник и активист Республиканской партии. Был тяжело ранен менее чем через четыре месяца после вступления в должность и умер через два с половиной месяца от последствий неудачного лечения.

36

Эзра Уэстон Лумис Паунд (1885–1972) – американский поэт, переводчик, литературный критик, один из основоположников имажинизма в поэзии. Несмотря на неоднозначное восприятие его творчества – в частности, по причине откровенно фашистских взглядов, – был многократно номинирован на Нобелевскую премию по литературе.

37

Комплекс «Уотергейт» – архитектурный ансамбль в Вашингтоне, включающий отель, два административных здания и три жилых здания. Построен в 1962 г. Знаменитый «уотергейтский скандал» разразился в 1972 г., когда в гостинице комплекса были задержаны сотрудники избирательного штаба действующего на тот момент президента США Р. Никсона, пытающиеся прослушивать избирательный штаб политического конкурента Никсона – кандидата в президенты США от Демократической партии Дж. Макговерна. В результате через два года, в 1974 г., Никсон был вынужден добровольно уйти в отставку.

38

НФЛ (Национальная футбольная лига) – профессиональная лига американского футбола в США. Наиболее массивными и габаритными в американском футболе являются игроки защиты.

39

«Змеиная яма» – довольно мрачный фильм режиссера А. Литвака, вышедший на экраны в 1948 г., экранизация одноименного романа Мэри Джейн Уорд, действие которого происходит в психиатрической клинике.

40

Роберт Трент Джонс-старший (1906–2000) – британо-американский архитектор полей для гольфа, спроектировавший или реконструировавший более 500 полей для гольфа в 45 штатах США и 35 странах.

41

«Пузырь доткомов» – ничем не обоснованный многократный рост цен на акции интернет-компаний, активно зарождавшихся в конце 1990-х – начале 2000-х гг., приведший к катастрофическому обвалу фондового рынка.

42

Миз – госпожа…; нейтральное обращение к женщине в англоязычных странах. Ставится перед фамилией женщины – как замужней, так и незамужней.

43

«Лихорадка субботнего вечера» – американский музыкальный художественный фильм 1977 г., воплотивший в себе дух эпохи диско. Главная роль в фильме принесла актеру Джону Траволте всемирную славу.

44

НСА (англ. NRA – National Rating Agency) – Национальная стрелковая ассоциация США.

45

«Вэнити Фейр» (англ. Vanity Fair – «Ярмарка тщеславия») – американский журнал, посвященный политике, моде и другим аспектам массовой культуры, часто организующий светские мероприятия.

46

«Синий фартук» (англ. Blue Apron) – американская компания, занимающаяся изготовлением и доставкой готовых блюд и полуфабрикатов.

47

Марина – гавань для яхт и относительно небольших частных катеров и лодок.

48

Брассай (наст. Дьюла Халас, 1899–1984) – венгерский и французский фотограф, художник и скульптор, один из видных представителей документальной и сюрреалистической фотографии.

49

«Дружеское вмешательство» (intervention) – довольно распространенное явление в США. Если кто-то страдает алкоголизмом, наркоманией или каким-то опасным заболеванием, но ничего не делает по этому поводу, собирается группа его друзей, знакомых и родственников, чтобы коллективно на него надавить и заставить предпринять какие-то меры.

50

Кассандра – персонаж древнегреческой мифологии, пророчица, которой из-за происков Аполлона никто не верил, хотя предсказания ее всегда сбывались.

51

Газлайтинг – форма психологического насилия, главная задача которого – заставить человека сомневаться в адекватности своего восприятия окружающей действительности. Термин восходит к названию пьесы П. Гамильтона «Газовый свет» и ее экранизаций, где смоделирована устойчивая психологическая манипуляция, применяемая главным героем по отношению к своей жертве. По сюжету муж молодой женщины переставляет в доме мелкие предметы обстановки и прячет вещи, чтобы создать у жены впечатление, будто она теряет память и рассудок. Главная героиня замечает, что вечерами свет в доме слегка меркнет, в то время как ее муж настойчиво повторяет, что ей это только кажется. На самом деле освещение действительно менялось из-за того, что он включал газовый свет в другой части дома, где искал спрятанные драгоценности.

Content

Джон Харрисон
Темные завесы

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Эпилог

Сноски