СЛЕД В ЖИЗНИ

И. Войтенко

РАССКАЗ

Гравюры А. Овсянникова

Когда я познакомился с Эдькой Кучумовым, он плавал штурманом на лесовозе. Этот жизнерадостный паренек родился и вырос на севере. Он привык к меховой парке и собачьим унтам, к ураганным ветрам и Ледовитому океану. За свои двадцать пять лет он побывал во многих местах Заполярья, работал радистом на метеорологической станции и слесарем на судоремонтном заводе, ходил с охотниками бить морских котиков. Эдька знал столько всевозможных историй, что даже боцман дядя Вася, проплававший в полярных морях больше двух десятков лет, разевал рот от удивления, когда Эдька начинал рассказывать о своих приключениях.

Рассказывал он охотно и много. Но один его рассказ мне запомнился больше всего. Я воспроизвожу его в точности так, как услышал от Эдьки.

* * *

Случилось это несколько лет назад. В школьные каникулы я устроился матросом на маленький катер. Гошка Власов был капитаном, а Юрка Горбачев мотористом.

Однажды мы получили задание доставить на остров Туманный продовольствие. Остров лежал милях в сорока от берега, со всех сторон обдуваемый ветрами. Растительности на нем, кроме мхов и лишайников, никакой. На острове была база ученых-океанологов.

Нам сразу не повезло. Мало того, что моросил холодный дождь и полз промозглый туман, в десяти милях от острова катер наскочил на топляк и лишился винта. Мы целиком оказались во власти Ледовитого океана.

Проклятый туман сплошной стеной полз и полз с севера. Самолет, конечно, не мог искать нас в такую погоду. Даже в трех шагах мы не различали друг друга. Хорошо еще, что море было сравнительно спокойно.

Много дней, проклиная север, мы болтались в тягучем сером тумане. Кроме компаса, у нас не было никаких навигационных приборов, и определить точное местонахождение катера мы не могли. Но становилось холоднее. Морское течение несло нас явно на север, в открытый океан.

Однажды утром мы вскочили на ноги почти одновременно. Тугой луч солнца бил сквозь иллюминатор. Словно невесомые, в нем плавали пылинки.

Мы ринулись на палубу и остановились в изумлении. Над нами раскинулось бездонное голубое небо. А кругом — сколько хватал взгляд — хрустальная дымка полярного дня без единого клочка тумана. Впереди, отражаясь в воде, плыли два синеватых айсберга.

Яркое солнце слепило глаза.

— Ур-р-р-а-а-а! — не сговариваясь, закричали мы. Потом долго втягивали в себя чистый морской воздух. Все это было прекрасно. Но появление айсбергов настораживало нас. Катер, видимо, слишком далеко занесло в океан.

Будет ли в этом районе искать нас самолет?

Целый день, задрав головы вверх, мы пытались уловить в голубизне неба темную точку гидросамолета. Но небо было пустынно.

— Ничего! — утешал себя и нас Юрка. — Может, у берега еще держится туман и самолет не может подняться!

— Может, и так, — соглашался Гошка, осматривая в морской бинокль горизонт. — Только боюсь, если разыграется шторм — наша посудина не выдержит.

К вечеру нас почти прибило к одному из айсбергов. Ледяная гора поднималась над морем как пятнадцатиэтажный дом и тянулась чуть ли не на километр.

Края айсберга обрывались вертикально, и мы могли рассмотреть, что это не единая глыба льда, а спрессованный из многих слоев гигантский ледяной пирог. Никогда в жизни ни одному из нас не приходилось так близко видеть айсберг. Катер был просто мошкой по сравнению с ним. А ведь над водой торчала только малая часть айсберга. Все остальное было скрыто под водой, подобно могучему корню.

— Ну и силища! — восхищался Юрка, разглядывая ледяную гору.

— Силища! — согласился я. — Только швырнет нашу посудину об эту ледяную гору — и поминай как звали.

Я не думал в тот миг, что мои слова окажутся пророческими. Мы были уверены, что завтра, ну, на худой конец, послезавтра нас обязательно разыщет самолет.

Со спокойной душой мы залегли спать в свою «берлогу»-кубрик.

* * *

Среди ночи неожиданно раздался какой-то странный и жуткий звук, от которого у меня по коже пробежали мурашки. Этот звук был похож на треск отдираемой от катера обшивки.

Не успев вскочить на ноги, я врезался головой в переборку. Перед глазами пошли разноцветные круги, вращаясь все быстрее и быстрее. Тело пронзила острая боль. Что было дальше — я не помню…

Я очнулся от холода, попытался открыть глаза, но не смог это сделать сразу, потому что смерзлись ресницы. На голове я нащупал небольшую рану, а правая щека была глубоко рассечена. Кровь запеклась, и малейшее движение приносило боль. В голове звенело.

С величайшим трудом мне удалось подняться и оглядеться. Я стоял на ледяной площадке, сплошь окруженной ледяными торосами. Я никак не мог понять, куда попал. Мне казалось, что все это бред. Я ущипнул себя за руку — по-прежнему и спереди и сзади, повсюду громоздились зубцы ледяных торосов. Громадный диск солнца висел над ними. Кругом — ледяная тишина.

Меня слегка поташнивало. Большое красное пятно расплылось по льду. Наверное, я потерял много крови. Но куда делись ребята?

Я сделал несколько слабых шагов — силы явно покидали меня. Пришлось сесть на обломок льда.

Где ребята?! Может быть, им требуется срочная помощь, а я спокойно сижу и отдыхаю?!

Я рванулся с места и от боли тут же упал. Пока я мог двигаться, я должен был искать ребят. Я попробовал ползти — и это удалось. Полз, расцарапывая ладони и извиваясь, как змея. Только вперед, только вперед. Я сжал зубы, чтобы не кричать от боли. И молил, чтобы скорее кончились торосы. А они возвышались нескончаемой стеной. Рана на щеке опять начала кровоточить.

Впереди встал невысокий ледяной барьер, и у меня уже не хватало сил преодолеть его. Сознание опять стало покидать меня…

Сквозь забытье я почувствовал, что надо мной кто-то склонился. Люди говорили тихо, но я отчетливо слышал каждое слово, хотя сам не мог даже пошевелиться.

— Нет, надо же иметь такой стальной лоб! — проговорил один из них. Я узнал Юркин голос.

— Черт те что! Пробил потолок в кубрике и вылетел мгновенно. Можно было и концы отдать от такого тарана! — это явно говорил Гошка. Никто, кроме него, не произносил с таким смаком «черт те что!»

— Юрка, осторожней, осторожней перевязывай!

Тугой бинт ложился мне на голову виток за витком.

— Как ты его нашел?

— Сначала не его, а кусок штанины, — ответил Юрка. — Сюда меня привели капли крови на торосах.

Меня осторожно подняли и куда-то понесли. Только через несколько дней я узнал, что уцелели мы чудом. Наш айсберг, очевидно, подтаяв, перевернулся, и катер оказался заброшенным на его вершину. Из команды я пострадал больше всех, отлетев от катера далеко в сторону. Юрка и Гошка отделались легкими ушибами…

А пока у меня поднималась температура, и я бредил. Ребята сделали брезентовую палатку для жилья, а мне сшили спальный мешок из кошмы.

Целыми сутками, не отходя, они дежурили возле меня по очереди. Два раза в день меня растирали спиртом, и Юрка готовил специальный мясной отвар.

Наконец мне разрешили вылезти из мешка и выйти из домика. Наш лагерь располагался на крохотном, сравнительно ровном участке айсберга. Катер совсем рядом был зажат в торосах. С него вынесли все, что можно было унести. Ящики с продуктами стояли в небольшом углублении у кромки торосов.

— Вот так, Эденька! — похлопал меня по плечу Юрка. — Не думали, не гадали, что придется поплавать по Ледовитому верхом на айсберге, а пришлось! — и он звонко рассмеялся.

Сказать по правде, смеяться было нечему. Наше положение — хуже не придумаешь.

— Ты сделал флагшток? — спросил Юрку Гошка, заканчивая пробивать топором траншею от нашего домика до края айсберга.

— Так точно, капитан, сделал!

— Тащите его сюда!

Мы с Юркой притащили к краю айсберга флагшток из прикрученных друг к другу трех досок и вставили его в расселину, а со всех сторон придавили глыбами льда. Мачта держалась крепко. На конце ее болтался кусок парусины.

— Ну что же, — произнес Гошка. — Начинается ледовая эпопея. В нашем распоряжении чудесный корабль с настоящим флагом!

— Корабль без руля и без ветрил, — усмехнувшись, сплюнул Юрка. — Да еще с флагом бедствия. Полярная экзотика! Чтоб ей было пусто! Три Робинзона на ледяном острове. А дело дрянь — надо решать, что будем предпринимать.

Мы заседали в палатке два часа и наметили первоочередные дела. Я уже выздоровел и мог вместе с ребятами выполнять любую работу. Мы не знали, сколько дней нам придется прожить на айсберге — месяц или больше. Брезентовый домик перестал защищать от холода, хотя даже спали мы, не раздеваясь, во всей одежде и ватных куртках.

Пришлось по досочкам разобрать весь катер. Получилось три небольших поленницы дров. В бочке к тому же оставалось около пятидесяти литров солярки. Насчет пищи мы не волновались. Запаса продуктов при строгой экономии нам хватило бы и на полгода.

Страшила полярная зима, которая могла прийти со дня на день. Картошка замерзла, потому что нам нечем было укрыть ее. Теперь мы ели сладкий суп и сладкое пюре.

Готовили мы прямо в домике, спасаясь от ветра. Дрова горели на железном листе, и лед под ним безнадежно таял. Вскоре посреди палатки зияла огромная дыра.

Первым нашим большим делом было строительство капитального дома. Досок для него не оставалось, поэтому лед оказался единственным строительным материалом.

— Лед так лед! — сказал Гошка. — В Гренландии строят изо льда и большие здания!

Мы по очереди дежурили у края айсберга, чтобы не прозевать случайный корабль, и одновременно строили дом.

Первый снег заставил нас взяться за дело с новой энергией. Мы решили углубиться в айсберг. За несколько дней нам удалось выдолбить яму на глубину около двух метров. Мы выровняли ее края, и образовалось нечто похожее на небольшую комнату. Кровать мы сделали тоже изо льда. Одну на троих. Потом мы выдолбили в стене лестницу наверх, а в другой стене пробили небольшой чуланчик, куда перетащили все продукты, чтобы лишний раз не вылезать на улицу.

Куски жести от обшивки катера заменили крышу. Сверху мы набросали битого льда. Так на нашем корабле появился кубрик.

Юрка как-то умудрился сделать откидную крышку — вход. Теперь строительство можно было считать законченным. В метре от пола на проволочных растяжках мы привесили лист жести. Получилась висячая печь. Из протирочной ветоши мы смастерили матрац. Правда, он получился тонкий, как блин. Зато матрац! В общем, дом вышел что надо!

Гошка все время жалел, что не захватил с собой фотоаппарат.

— Ну кто поверит, что и на айсберге можно иметь приличную квартиру со всеми удобствами! — шутливо сокрушался он. — Прямо хоть устраивай плавучие курорты!

Но как Гошка ни старался развеселить нас и развеять тягостные мысли, мы все трое понимали, что дело наше — дрянь.

Наступили настоящие холода. Мы ввели строгий лимит на топливо. Снег выпадал уже несколько раз. Каждое утро мы выходили наверх, делали гимнастику и, постояв минут пять на краю айсберга, мчались, закоченев, домой. Теперь сильные пронизывающие ветры дули каждый день. Но наша мачта с флагом держалась молодцом. Она гнулась, как тетива лука, скрипела и визжала, но оставалась на своем месте.

Полярная зима была на носу. Долгая темная северная ночь вступала в свои права. Все чаще и чаше в небе полыхали полярные сияния. Запасы топлива почти истощились, не было никаких надежд на то, что нам удастся перезимовать на айсберге.

Мы грелись теперь только раз в два дня. Глупо как-то получалось. Продуктов оставалось еще достаточно, но холод грозил нам смертью. С грустью мы смотрели на последнюю кучку дров в углу комнаты. В баночке осталось несколько капель солярки для растопки. Мы берегли их как зеницу ока. На улицу мы теперь почти не выходили, чтобы не выпускать из дома остатки теплого воздуха.

Последнее полено мы сжигали в торжественном молчании. Полено горело долго и громко потрескивало. Из него выступали капельки воды и, пузырясь, исчезали.

Мы хорошо прогрели напоследок ноги, стараясь как можно дольше сохранить в них тепло. От ног все болезни.

Головешки дотлели, и наша комната погрузилась в сплошной мрак.

— Все! — раздался в темноте Юркин голос.

— Что все? — задумчиво произнес Гошка.

— Последнее полено, говорю, сгорело!

— А-а-а-а!

Наступило тягостное молчание. Потом Гошка обратился ко мне:

— Эдька, ты всю жизнь прожил на Севере. Сколько может человек продержаться без тепла?

— Один — мало.

— А если не один?

— То больше.

— А сколько?

— Не знаю! Один раз я пролежал с собаками в тундре двое суток.

— А сколько можем продержаться мы?

Я боялся этого вопроса. Только я, изъездивший Север вдоль и поперек, знал, что больше недели нам не протянуть. Но просто я не хотел говорить о смерти. Я промолчал.

— Выходит, что мы все замерзнем! — заключил Гошка.

— Ты что, боишься смерти?

— Боюсь!

— Я тоже. Вот ведь как в жизни может получиться. Жил человек и пропал. Пропал ни за что!

— Вот потому-то я и боюсь смерти, что она бесцельна, — Гошкин голос дрожал. — Ну что полезного я сделал за свои восемнадцать лет? Почти ничего. Глупо умирать, не принеся людям пользы. Каждый человек должен оставить свой след в жизни.

Мне стало очень грустно, и на глаза невольно навернулись слезы. Айсберг становился для нас плавучим гробом.

Я молча плакал, боясь, как бы ребята не догадались о моей слабости.

Мы могли продержаться еще несколько дней. Консервные банки с трудом открывались, как будто жесть от мороза превращалась в сталь. Мы брали в рот оледеневшие куски мяса и медленно сосали их.

Первым простудился Гошка. Он начал отчаянно кашлять, содрогаясь, словно в припадке. Мы ничем не могли помочь ему, но, ложась спать, укладывали Гошку между собой, стараясь согреть его своим теплом.

Однако Гошке становилось все хуже и хуже. Мы чувствовали, что наступает развязка. Приступы кашля душили Гошку. Он хватался за горло и сжимал его своими длинными пальцами, стараясь заглушить боль, от которой перекашивалось его лицо. Его могло спасти только тепло, только одно тепло.

Юрка не находил себе места. Он вышагивал из угла в угол и в отчаянии повторял одну и ту же фразу:

— Сейчас бы несколько литров солярки! Всего несколько литров солярки, и я бы поставил Гошку на ноги с помощью горячей картошки и чая!

Гошка слушал и молчал, потом снова задыхался в кашле, который с каждым разом становился все длительнее.

Прошло еще несколько дней.

Как-то Юрка вытащил из-под рубашки банку с горохом (он оттаивал ее на своем теле) и начал кормить Гошку. Тот съел две ложки. Передохнул, потом съел еще ложку.

— Пока хватит… Я больше не могу… Спасибо, ребята!

Гошка дышал тяжело, словно огромный груз придавил его грудь. Потом он закашлял безудержно, до хрипоты. Приступ длился долго, но в конце концов прошел, и Гошка уснул. Мы легли тоже. Прошло около часа…

Вдруг Гошка дернулся и начал произносить какие-то бессвязные фразы.

— Бредит, — прошептал Юрда.

Гошка внезапно вскочил и прошептал с хрипом:

— Корабль… Корабль… Я вижу корабль!

Кашель опять начал душить его. Мы пытались успокоить Гошку и уложить обратно, но он стал сопротивляться и все время кричал:

— Кора-а-абль! Кора-а-абль!

Очевидно, у него началась галлюцинация.

— Кора-абль! Я вижу кора-абль! — хрипел он. — Пу-у-у-стите! Да пусти-и-те же меня! Корабль! Я вижу корабль! Он уходит! Скорее! Скорее!

Мы цепко держали Гошку. Он дернулся последний раз и повис на наших плечах.

Мы отпустили его, как только он немного успокоился.

— Все в порядке, все в порядке, — гладил я его руку, чувствуя, как на ней пульсируют все жилки.

Внезапно Гошка ринулся к лестнице. В одно мгновение он вывернул крышку люка и выскочил в ночь.

Мы бросились за ним.

Огромная луна висела в небе, заливая айсберг синеватым светом. Увязая в снегу, Гошка продирался по ледяной траншее к краю айсберга.

— Сто-о-ой! Что ты делаешь?! — орал Юрка, мчась за ним. — Слышишь, Гошка, не-на-а-до-о!

Гошка падал, полз на четвереньках, с каким-то тупым упорством пробиваясь вперед.

Мы схватили его на самом краю айсберга и замерли в оцепенении. Вдалеке в море светились огоньки судна.

У Гошки все лицо было покрыто потом.

— Я знал, я чувствовал, что это произойдет, — прошептал он и, закачавшись, медленно сел на снег.

— Э-э-э-эй! — напрягли мы с Гошкой все свои легкие. — Э-э-эй! — Но корабль был слишком далеко, чтобы на нем услышали нас. Мы орали, надрываясь. Бесполезно. Судно удалялось.

— Эдька! — испуганно дернул меня за руку Юрка. — Гошка исчез!

Я огляделся. Гошки не было. Внезапно из-за ближнего тороса показалась человеческая рука. Она ухватилась за ледяной пик, но соскочила с гребня и осталась неподвижной.

Мы бросились туда. Гошка лежал, распластавшись на снегу. Рядом валялся топор.

Только теперь мы заметили небольшое углубление и отвороченную глыбу льда.

В углублении в небольшой банке поблескивало несколько литров солярки, лежала пакля и сверху зажигалка.

— Скорее! Скорее, ребята! — шептал Гошка. — Корабль уходит!

Юрка схватил солярку и паклю и побежал к краю айсберга. Я остался с Гошкой, не зная, благодарить мне его за солярку или ругать.

Гошка как будто прочел мои мысли.

— Эти капли меня спасти не могли, поверь! Да и истратить их на одного человека — слишком несправедливо. — Гошка слегка задыхался, и я скорее улавливал слова по движению губ, чем слышал их. — Но я чувствовал, я чувствовал, что корабль пройдет мимо…

Я подложил Гошке под голову свои руки.

Огромный факел взметнулся к звездам. Его отблески озаряли наши лица. Языки пламени переплетались друг с другом, словно длинные ленты.

Гошка приподнялся на локте и смотрел в сторону корабля. Тра-а-ах! — мы ясно услышали винтовочный выстрел. Спустя секунду раздался еще один выстрел. С корабля теперь палили, не переставая.

— Заметили! — прошептал Гошка и закашлял в снег кровяными сгустками. Мы с Юркой перенесли его почти к самому костру.

— Поднимите меня, ребята! — с трудом проговорил он.

Мы подняли Гошку и стояли на краю айсберга, крепко обнявшись. Судно с каждой минутой приближалось. Это было спасение.

Гошка дышал глубоко, как будто старался захватить побольше воздуха, надышаться им.

Огоньки судна были уже совсем рядом. Мы с Юркой держали обмякшее Гошкино тело и не стеснялись слез…

Content

СЛЕД В ЖИЗНИ
И. Войтенко