Илья Дворкин

ЛЬВЫ ЖИВУТ НА ПУСТЫРЕ

Повесть

Рисунки С. Спицына

ПЯТЕРКА

Уроки кончились. Сегодня был удачный день. Витька размахивал портфелем и улыбался. Ох, он сегодня и дал! Все рты пораскрыли.

На уроке зоологии Витьку вызвали к доске. И он им всем показал. Он рассказывал о львах.

А спросили его совсем о другом, спросили об амебах, о разных там «туфельках», но он рассказывал о львах.

Запросто можно было «пару» получить, потому что об амебах Витька не читал, но он вовремя ввернул новое словечко, которое вычитал вчера в словаре. Ми-ми-крия!

Людмила Антоновна так удивилась, что разрешила Витьке рассказывать о чем хочет. А он захотел о львах. О тиграх он тоже немножко рассказал.

Львы живут в пустынях и степях, потому они и желтые, как песок. А тигры в зарослях — вот у них и получилась полосатая шкура: черная полоса — будто бы тень, желтая — будто солнце. Приспособились. Чтоб их незаметно было. Это и есть мимикрия.

А раз позволили говорить о львах и тиграх, то Витька уж постарался. Он вспомнил книжки про Африку, и фильм «Барабаны судьбы», и книгу Брема, которую может рассматривать часами. Но, конечно, больше всего он присочинил от себя. Он врал вдохновенно и цветисто.

Все слушали и крутили головами от изумления.

Даже Людмиле Антоновне было интересно.

А в результате — в дневнике пятерка.

— Я и не знала, что ты такой любознательный, Пузырев, — сказала Людмила Антоновна, — приходи ко мне в выходной день, я тебе дам интересные книги о животных.

— Научные? — спросил Витька.

— Можно и научные.

— Лучше научные. Я больше люблю научные. Я не то что некоторые, только про шпионов и читают, — сказал Витька и гордо посмотрел на Семку Лившица.

У Семки он вчера выпрашивал замусоленную трепаную книжку под названием «Кровавая рука», но Семка не дал. Жадина.

— Правильно, Пузырев! Ох, как правильно! — сказала Людмила Антоновна. — Ребята, вы даже представить не можете, какие чудеса творит наука!

Людмила Антоновна раскраснелась, глаза у нее засияли. Она ходила по классу, коротко взмахивала рукой и рассказывала о собаках, которым пересаживали сердце. И о других собаках, которым обменивали головы — будто это были не головы, а кепки. И собаки после этого не сразу дохли.

— Ой, девочки, — сказала Танька Орешкина, — вот бы мне поменяться головой с Варюшей Сперанской! И отличница она, и красивая, и косы у нее толстые!

— Очень ей нужна твоя глупая башка, — сказал Витька.

— Грубиян! — фыркнула Танька и отвернулась.

А Людмила Антоновна рассказывала до самого звонка и никого больше не спросила.

— Вот молодец, Витька, спас нас. А то мы ни шиша не выучили. Как на иголках сидели, — сказали басом два друга-второгодника, два Мишки.

— Уметь надо, — важно ответил Витька.

Он шел по самой середине улицы, круто сбегающей к реке, и думал:

«Буду заниматься наукой. Решено. Возьму вот у Людмилы Антоновны разные книжки и все узнаю. Можно ведь узнать о львах больше всех на свете?! Потом в Африку поеду. В командировку. А что? Ведь есть, наверное, ученые по львам. Львиные ученые. Профессор Пузырев. Звучит!»

Портфель мотался в руке непривычно тяжелый.

«Чувствуется, что в дневнике пятерка, портфель и тот тяжелее стал», — сам с собой пошутил Витька и остановился. Ему захотелось еще раз полюбоваться так необычно заработанной пятеркой.

Он открыл портфель и увидел две половины кирпича.

— Что такое? — пробормотал Витька и тут же догадался: — Семка! Это Семка подложил! Ну, я ему покажу!

ЦИРК ПРИЕХАЛ!

Если пройти через парк имени Воейкова, срезаешь большущий угол.

Витька пробежал по хрустким дорожкам, у бассейна с золотыми рыбками не удержался и, воровато оглянувшись, запустил в него камнем. Сторож за это надрал ему однажды уши, но, видно, слабо надрал — не помогло.

Витька перелезал через забор, когда совсем недалеко раздался протяжный жуткий рык.

Витька застыл на заборе. Потом закрутил головой, как перепуганный воробей. Ничего подобного он никогда не слышал.

Вот! Вот еще!

Низкий, глухой рев переходил в утробный вой: а-а-у!

«Леденящее душу рычание», — подумал Витька фразой из какой-то книжки, — это, наверное, и есть «леденящее душу».

— Босяк ты, босяк, — раздался снизу скрипучий старческий голос, — ворота ведь — вот они, рядом. Нет, ему через забор, паршивцу, надо, штаны рвать.

Витька нетерпеливо отмахнулся рукой и шмякнулся на тротуар.

«Что это? Неужели лев? Откуда у нас в Зареченске львы? — думал он, — а может, мне кажется? Сторож-то ни капли не боится. Может, я с ума схожу? На львиной почве?»

Витька осторожно потрогал голову. Теплая…

Но тут звук повторился, и он, как подстегнутый, понесся вперед.

То, что он увидел на пустыре, рядом со своим домом, было так поразительно, что Витька невольно протер глаза.

Там, где еще сегодня утром рос бурьян и мирно копошились куры, раскинулся пестрый шумный табор.

Разноцветные вагончики-фургоны стояли впритык друг к другу, образуя большую букву П, веселые люди в синих комбинезонах сбрасывали с грузовиков доски, веревки, стальные тросы. Сгружали длинные скамейки, раскрашенные фанерные щиты.

К одному фургону были привязаны два унылых верблюда с вялыми, покосившимися горбами.

В стороне стояли три громадных клетки — две сдвинуты рядом, одна наверху. В клетках метались какие-то желтые стремительные звери.

— Львы, — выдохнул Витька. — Это же львы!

Посреди всей этой суматохи лежала гора брезента — серая морщинистая куча, будто на пустыре прилегло отдохнуть стадо слонов.

— Цирк приехал! — заорал Витька и бросился туда, в гущу веселой и праздничной суеты.

ЯН

…Жизнь чудесно изменилась. Жизнь стала веселой и интересной.

Чуть свет, еще до школы, Витька прибегал глядеть, как кормят львов.

Присматривал за львами высокий сутуловатый латыш Ян. Лицо у него было длинное, грубое, глаза светлые-светлые, будто выцветшие на солнце.

Впервые Витька встретил взрослого человека, который так серьезно и внимательно слушал его.

Обо всех своих мальчишечьих делах Витька мог говорить сколько угодно, не опасаясь насмешки.

Изредка Ян говорил:

— Это ты правильно делал. Витка.

Или:

— Плохо это, Витка, нехорошо.

Если Яну что-нибудь не нравилось, он хмурился и медленно качал головой с глубокими залысинами.

Еще не все артисты приехали. Ян говорил:

— Вот сделаем шапито, тырсу насыпем — манеж будет. Кругом огни, огни. Первое представление! Все, все! Торопитесь! Мы начинаем. Все блестит. Униформа смирно. Играет музыка. Такой красота!

Глаза у Яна сияли, он широко разводил руки и кланялся.

— Дорогой зритель! Вы сейчас будете видеть великий укрощение страшный хищник львы и добрый медведь Тим. На манеже маэстро Кличис!

Ян подхватывал Витьку под мышки, поднимал над головой и смеялся.

— Скоро, скоро Витка, приедет Карл Хансовнч, а с ним Эва и Тим. А может быть, Эва еще раньше будет.

— А кто это Эва, Ян? — спрашивал Витька.

— О! Эва — это такой маленький-маленький девочка. Косички вот так, — Ян показывал пальцем что-то вроде рожек, — Эва — маленький девочка с бесстрашный сердце. Эва работает гимнасткой там, наверху. Эва, о! Эва — очень хорошо. Ты с ней подружишь, Витка.

— А ты меня познакомишь, Ян?

Ян задумывался, потом важно говорил:

— Если ты будешь хороший-хороший. Лучше всех, не хулиган, — Ян загибал пальцы, — умный, добрый, вежливый, — Ян шаркал ножкой, показывал, каким должен быть Витька. Потом смотрел на грустную Внтькину физиономию и смеялся:

— Познакомишь, познакомишь, Витка. Пошли кошек кормить.

Они шли к клеткам.

Львов было три. Старая-престарая львица Ада и ее дети, Цезарь и Веста.

— Ничего себе детишки! — удивился в первый раз Витька.

Цезарь был раза в два больше мамы и самый свирепый на вид.

— Он не злой. Витка, нет. Ян его из бутылочки кормил. Вот такой котеночек. И Весту тоже. Толко Веста — плохо. С Вестой опасно. Дурной характер. Может напасть. У-у, хитрая кошка, — грозил ей Ян.

Веста терлась шелковистой короткой шерстью о прутья и казалась совсем домашней. Вот-вот замурлычет.

Кормили их мясом. Вместе с мясом с бойни привозили громадные бычьи шкуры, мороженые, слипшиеся в комок.

Ян и Витька пилили их, как дрова, двуручной пилой на три неравных части, потом оттаивали в воде.

— Чтоб ангина не хворали, — говорил Ян.

Цезарю давали больше всех. Ада ела совсем мало.

И ели они очень по-разному: Цезарь хватал прямо с вил, рвал, грыз и ревел так грозно и яростно, что Витька каждый раз пугался. Ада завтракала неторопливо и деликатно. Веста вообще не ела при людях. Она прятала свою долю в угол, ждала, когда Ян и Витька уйдут. И глаза ее горели желтым огнем.

Ян рассказывал Витьке, что Кличис выступает со смешанной группой. Вместе со львами работает гималайский медведь, по имени Тим.

Он появился у Кличиса два года назад совсем маленький, у него еще и шерсти-то не было, один мягкий, как пух, подшерсток.

— Тоже молочко сосал из соски. Как дите, — говорил Ян, — а теперь такой большой. У-у! Гора! И сильный. Сильнее Цезаря.

— Ну да, сильнее! Лев — царь зверей. Он самый сильный, — протестовал Витька.

— Ха, царь! Тим этого царя всегда лупил. Цезарь драчун, одного Тима боится.

ДАВНИШНЯЯ ИСТОРИЯ

Все-таки Ян был удивительный человек. Большущий, с медленными неторопливыми движениями, он был, по Витькиным понятиям, уже довольно старый. Но вот что удивительно: каким-то непонятным образом сумел он поставить дело так, что Витька чувствовал себя с ним на равных.

Ян умел слушать.

Витька не знал еще, что это талант — уметь слушать. Не себя слушать, а других. Не так-то это просто, как кажется.

Витька слышал, как он разговаривает со своими зверями.

Будто они все понимают. Будто они его друзья. Как люди.

И когда Ян рассказывал однажды давнишнюю историю о морских львах, Витька во многом разобрался.

Он узнал, что Яна и еще многих хороших людей, может быть, и в живых-то сейчас бы не было, если бы не один очень смышленый и славный зверь.

И еще Витька понял, какой человек Ян — очень хороший, смелый и добрый человек, дружбой с которым любой может гордиться.

Очень давно, целых двадцать три года назад, когда Витьки еще и на свете-то не было, перед самой войной Ян работал в минском цирке.

Был там в то время знаменитый на всю страну аттракцион «Морские львы и купальщицы». Очень праздничный, красивый и сложный номер.

Манеж превращался в бассейн, и в нем в разноцветных лучах прожекторов плавали угольно-черные глянцевитые морские львы и девушки в светлых купальниках.

Они не просто так плавали, лишь бы поплавать — львы были дрессированные, а девушки — отличные спортсменки.

Львы и девушки под музыку кружились в воде, ныряли, играли в мяч, и это было очень здорово. Ян говорил, что это было похоже на балет. Ничего подобного во всем мире еще не видывали. Зрители кричали от восторга. Каждый день в цирке был аншлаг.

Ян помогал дрессировать морских львов. Он сказал Витьке, что до сих пор считает их самыми ласковыми и умными животными на свете.

— Я был чуть-чуть старше тебя, Витка, такой молодой! И эта — ни-ни, совсем не был, — добавил Ян и пощелкал пальцем по лысине.

А потом началась война. 23 июня 1941 года цирк разбомбили фашисты. Чтобы спасти зверей, Ян выпустил их из аквариума, вывел через парк к реке Свислочь, и морские львы поплыли, ныряя и фырча, по течению. Они не сразу поплыли. Они не хотели уплывать, и Ян, чуть не плача, уговаривал их, а они тыкались ему в ладони усатыми мордами и жалобно мычали. Город горел. Совсем рядом, в парке, стали рваться бомбы, и только тогда испуганные звери пустились в путь.

Потом немцы заняли Минск. Ян не успел эвакуироваться и ушел в партизаны.

Ян не очень-то охотно рассказывал об этом времени, но и из тех немногих скупых фраз, которые Витька вытянул из него, он понял, что было тогда людям так тяжко, что и сказать нельзя.

Он десятки раз читал о партизанах, о разных диверсиях, взрывах, боях. Но одно дело, когда читаешь об этом, а совсем другое, когда рядом с тобой сидит живой, знакомый тебе человек, который видел все это своими глазами. Сам пускал под откос фашистские поезда, сутками пробирался через болота, бурелом — уходил от карателей и овчарок-людоедов.

Сидит, хмурится, улыбается, трет широкой ладонью щетинистый подбородок, и ты будто сам видишь дремучие белорусские леса и радуешься удачам, и печалишься о погибших товарищах.

И вот в это тревожное время, уже под осень, когда по утрам стеклянно похрустывал ледок в лужах, Ян встретил одного из своих питомцев — морского льва по кличке «Черныш».

Конечно, это было невероятной случайностью, но чего только не бывает в жизни! Наверное, еще и не такое.

Произошло это довольно далеко от Минска в тяжкие для партизан времена.

Отряд, в котором сражался Ян, получил задание: любой ценой взорвать мост через реку Птичь.

Это был проклятый мост. Казалось, выполнить задание невозможно. Слишком хорошо понимали немцы, что случится, если мост взлетит на воздух — все воинские эшелоны, питающие фронт, шли по этой железнодорожной линии. Не будет моста — замрет движение, на узловых станциях застрянут боеприпасы, оружие, солдаты. Тут-то нм и дадут жару советские бомбардировщики.

Поэтому берегли немцы мост как зеницу ока. Лес вокруг вырубили подчистую. Все пространство заминировали, опутали колючей проволокой. Круглые сутки усиленные патрули с собаками и прожекторами ходили в дозоре.

Несколько самых лучших подрывников-партизан уже погибли, пытаясь выполнить задание. Наши самолеты несколько раз бомбили его, а этот чертов мост все стоял, как заколдованный.

Оставался один выход: открытый бой, атака напролом. А это означало верную гибель большей части отряда.

Но задание надо выполнять. «Любой ценой», — так было сказано в приказе. И партизаны разбили у реки лагерь. Может быть, последний свой лагерь. Стали готовиться.

И тут Ян повстречал Черныша. Это было так неожиданно, что Ян на радостях чуть не утопил ведро, которым зачерпнул воду.

Он распрямился с полным ведром в руках, когда услыхал знакомое фырканье и увидел в камышах усатую морду морского льва. Ведро тут же брякнулось оземь, и голова мгновенно спряталась.

Еще не веря себе, Ян тихонько свистнул, и Черныш тут же, торопясь, громко шлепая ластами, рванулся к нему. Он обрадовался, как человек. Ян говорил, что лев ни минутки не колебался, он сразу узнал его. Он обхватил ластами ногу Яна и терся мордой о колени, и урчал, и тряс головой.

Выглядел Черныш ужасно — шкура поблекла и покрылась лишаями, на ластах были кровоточащие трещины, на боку глубокая рана.

Видно, не очень-то сладко жилось ему в пресной илистой воде, под бомбами и снарядами. Совсем он был плох.

Ян до отвала накормил его рыбой. Они долго сидели на берегу. Ян разговаривал с ним, гладил его, вспоминал неправдоподобно прекрасную довоенную жизнь и чуть не плакал. Да, да! Ян сам сказал это Витьке.

— Понимаешь, Витка, он ведь ничего не понимал. Он радовался, Черныш. Шишка бросал, ловил на нос. И все пофыркивал. Обед отрабатывал. Он работяга был. А я уже все знал, я уже придумал. Так надо было, Витка. Тогда была война.

Потом Ян пошел к командиру. Черныш неотступно ковылял за ним. Он не желал больше расставаться с хозяином.

Командир понял Яна с полуслова. Это была неслыханная, изумительная удача. Это был единственный шанс выполнить задание без потерь. Если не считать потерей гибель одного смешного морского льва.

Через три дня железнодорожного моста через реку Птичь не стало. Не стало и Черныша. Он с точностью до нескольких секунд доставил взрывчатку к центральной опоре моста.

Точность — вот что было самое главное. Часовой механизм не стал бы ждать.

Но Ян не зря три дня репетировал с Чернышом этот номер. Последний номер. Самый талантливый. Самый красивый.

НОВЕНЬКАЯ

Витька помогал строить цирк.

Самое главное было — натянуть громадный брезентовый шатер — шапито. Для этого установили две высоченные металлические мачты, укрепленные растяжками, и лебедками стали подтягивать на стальных тросах брезент.

Это была очень тяжелая и тонкая работа. Подтягивать надо было осторожно и равномерно, чтобы шатер не перекосился, а то ничего не выйдет.

Посреди брезента было вшито толстое стальное кольцо с ушками. За ушки и подтягивали.

Полгорода сбежалось глазеть на это.

Витька носился между рабочими, помогал кричать «эй, ухнем!» и вообще всем своим видом показывал, что он здесь свой человек. И не последний.

Изредка он искоса поглядывал на своих одноклассников и видел в их глазах тихую зависть.

Семка Лившиц как-то попытался проникнуть на подвластную Витьке территорию, взялся тащить доску. Помочь хотел. Но Витька его прогнал.

— Иди, иди отсюда, — сказал он, — нам таких не надо. Тут серьезное дело. Это тебе не кирпичи подкладывать.

— Ну, хочешь я тебе «Кровавую руку» дам? — жалобно сказал Семка.

— Некогда мне глупостями заниматься, — отрезал Витька, — мне со львами работать надо.

Семка тихо охнул и подчинился, ушел, пробормотав напоследок:

— Задавала ты, Витька.

Трибуны были уже готовы. Землю внутри круга, очерченного деревянным, покрытым красным бархатом бортиком, засыпали тырсой — смесью опилок и песка — это чтобы падать было не больно. Получился манеж.

В школе только и было разговоров, что о цирке.

И главным специалистом, непререкаемым судьей во всех спорах был Витька.

Никогда еще его авторитет не поднимался так высоко.

И никогда еще Витька так не задавался.

Гордый стал, как петух.

Даже старшеклассники подходили к нему и разговаривали как с равным.

Спрашивали, когда будет первое представление.

Витька делал озабоченное лицо и говорил:

— Да вот сделаем все, наладим конюшни, освещение. Потом съедутся артисты, порепетируем и начнем, пожалуй.

Он ходил важный и неприступный.

Получив двойку по арифметике, он пренебрежительно махнул рукой, и на переменке произнес несколько туманных и таинственных фраз о том, что ему, мол, теперь на уроки наплевать. Укротителю арифметика не нужна. И вообще он, наверное, скоро уйдет из школы. Цирк ведь все время переезжает с места на место. Не до учебы тут.

— Ой, Витька, ты станешь укротителем?! — спросила Танька Орешкина.

— Не знаю еще. Приглашает тут меня один человек. Ян. Он главный при львах и мой приятель. Но я еще подумаю. Может, по канату стану ходить. Не знаю, не знаю.

— По канату… — в изумлении прошептала Танька и побежала рассказывать всем самую свежую новость.

В тот день, когда в классе появилась новенькая, Витька чуть не опоздал. Он пришел за пять минут до звонка, швырнул портфель на учительский стол и недовольным голосом громко сказал, ни к кому в отдельности не обращаясь:

— Опять Цезарь шалит! Зуб у него болит, что ли? Пришлось надавать ему по морде. Просто не знаю, как я с ним буду работать??

— А ты что, Витя, б-будешь выступать? — дрожащим голосом спросил Семка.

— Придется, наверное. Кому же еще? Кличис-то не едет. Придется нам с Яном взяться за это дело. Больше некому.

— А ты не боишься? — спросил тоненький голосок.

Витька обернулся и увидел незнакомую белобрысую девчонку. Она сидела за его партой в красном свитере и широкой лохматой юбке, тоненькая, как тростинка.

Девчонка как-то странно улыбалась. Насмешливо и ехидно. Очень недоверчиво улыбалась эта девчонка.

Витька презрительно хмыкнул. Он бы и разговаривать с ней не стал, но очень уж она странно улыбалась. И Витька воинственно спросил:

— А тебе-то что?

— Да так. Они ведь тебя съесть могут. Ам! И нету.

— Эх, ты — ам! Это тебя они могут ам! А меня… ого-го! Пусть попробуют! В одной руке хлыст, в другой пистолет, — Витька вскочил на стул, — раз! раз! — по морде. А если что не так — пиф-паф и готово!

— Что готово?

— Застрелю!

— И не жалко?

— Гм… жалко, конечно, — замялся Витька, — я сперва понарошке застрелю. Холостым патроном.

— Ах, ах, какой ты храбрый мальчик, настоящий герой, — сказала новенькая невыразимо ехидным голосочком и прыснула в ладонь.

Оскорбленный Витька хотел уже дать ей по шее, но в это время прозвенел звонок, и в класс вошел Сергей Борисович — учитель русского языка.

Витька показал девчонке кулак, взял портфель и подошел к ней.

— А ну-ка, подвинься, расселась тут, — прошипел он.

Сергей Борисович оглядел класс и сказал:

— О, нашего полку прибыло.

Он отвинтил колпачок авторучки и спросил:

— Как тебя зовут, девочка?

— Эва Кличис, — сказала новенькая.

В классе наступила такая неестественная звенящая тишина, что Сергей Борисович недоуменно поднял голову над журналом.

Витька почувствовал, как краска горячей волной заливает его лицо, шею, грудь. Если можно покраснеть всему, до пяток, то Витька покраснел именно так. Он стал, как спелый помидор, даже слезы выступили.

Как бы счастлив был Витька, если бы сейчас раздался треск и он провалился бы сквозь пол и дальше, дальше — до самого центра земли!

ВИТЬКЕ ОЧЕНЬ ПЛОХО

Два дня Витька не показывался в школе.

Он брал портфель, завтрак, крадучись обходил пустырь и убегал на речку Серебрянку.

Весна была в разгаре. Недавно еще затопленная луговина обнажилась. Вода сошла. В оставшихся мутных лужах плескалась плотва и красноперка.

Витька ловил рыбу прямо руками и жарил ее над костром на палочках, как шашлык.

«Ну, как я теперь в школу покажусь… Никак это невозможно, — печально думал Витька, глядя в огонь, — эта Эва, наверное, всем уж раззвонила, какой я врун. Девчонки они такие. Им бы только похихикать». Витька вспомнил, каким важным он был последнее время, как заврался до того, что сам стал верить своему вранью. Он замотал опущенной головой и тихо застонал от стыда.

«Удеру из дому! Куда-нибудь далеко, далеко. Буду рыбу ловить, птиц стрелять из рогатки. С голоду не помру. Жаль только, львов больше не увижу и бабушка будет плакать».

Витьке становилось так жалко себя, что на глаза наворачивались слезы.

«Ну, зачем я врал?! Сколько раз зарекался — не хвастай, не ври, не болтай своим дурацким языком! Эх… А Ян обещал с Тимом на прогулку взять. Вот была бы картинка: идем по улице Луначарского, народ разбегается, а мы идем себе, как ни в чем не бывало. Может быть, Ян дал бы поводок подержать.

А теперь… Эва, наверное, и Яну рассказала. Он со мной и разговаривать не захочет. Скажет: „Трепач ты. Витка, знать тебя не хочу“.

А представление?! Вон уже на всех перекрестках афиши висят. Ведь если я убегу, то и представления не увижу?» — терзался Витька.

Он похудел за эти два дня. Веснушки густо обсыпали нос и щеки, и глаза от этого стали еще синее.

Тяжелая жизнь настала для Витьки Пузырева.

РАЗГОВОР С ЭВОЙ

На третий день рано утром Витька вышел на крылечко, потоптался, повздыхал, глядя на туго натянутый шатер цирка, и направился к речке.

Он обогнул угол дома и нос к носу столкнулся с Эвой Кличис.

Она была в черном свитере и узких брючках. Совсем, как мальчишка.

— Здравствуй, — сказала Эва.

— Здравствуй, — Витька опустил глаза.

— Тебя Витей зовут?

— Да.

— Ты заболел, Витя?

— Отчего? Нет. Я здоров.

— Почему же ты не ходишь в школу?

Витька ковырял землю носком ботинка и молчал.

— И Ян беспокоится. Говорит, что ему без тебя трудно. Цезарь стал плохо есть, — сказала Эва.

— Ну, да? Правда? — Витька вскинул удивленные глаза и увидел серьезное худенькое лицо Эвы, — а ты… ты ничего не сказала?

Эва пожала плечами и отвернулась. И Витька понял: не сказала.

О! Это была самая лучшая девчонка на свете. Самая умная. Самая красивая.

Витьке захотелось схватить ее за руки, закружить, затормошить. Витьке захотелось расцеловать ее. Впервые в жизни.

Он шагнул к ней. Эва взглянула на него светлыми строгими глазами и отодвинулась.

— Пошли кошек кормить, — совсем как Ян, сказала она и побежала по белесой росистой траве.

Витька гикнул, подпрыгнул и понесся за ней.

Вот это была девчонка!

«Я РЕШИЛ»

— Ты куда пропадал? — еще издали крикнул Ян, — я уж думал, ты Африка убежал. Цезарь спрашивал: «Где Витка? Куда подевался? Не взял меня с собой Африка. Не буду кушать». Правда, Эва?

— Правда, — Эва засмеялась, — Витька болел немножко, Ян…

— О, болел! — Ян обнял Витьку за плечи. — Не надо больше болеть, хорошо? Яну одному скучно. И кошкам скучно. Эва все летает, ей некогда. Скоро праздник. Начинаем. Премьера!

Ян вывалил из заскорузлого от крови мешка мясо.

— Завтра приезжает Карл Хансович. Надо, чтоб кошки были сытые, добрые. Чтоб не хотели кушать Карл Хансович.

Витька быстро взглянул на Эву, но она безмятежно улыбалась. Ее совсем не коробили шутки Яна.

«Видно, у них так принято», — подумал Витька.

Они накормили львов.

Эва просунула руку сквозь прутья и гладила Цезаря, трепала его гриву, чесала за ухом. Громадный страшный зверина закрывал глаза и ласково урчал. Совсем как кот.

Ян не отваживался делать такое, а Витька и подавно.

— А вдруг цапнет, не боишься? — спросил Витька.

— Меня? — Эва звонко расхохоталась.

Ян тоже засмеялся:

— Они у нее куклы были. Один раз Эва сама Аду кусала. Ада не хотела на спину лечь. Эва злилась. Кусала лапу Аде. Карл Хансович очень сердился. Ада хромала.

Витька недоверчиво поглядел на Эву, потом на львицу.

— Правда? — спросил он.

Эва кивнула.

— Правда. Я еще маленькая была. Глупая. Мне потом очень жалко было Аду. Я даже плакала. Папа меня сильно ругал. Говорил, что я мучительница.

В школе Витьке сильно досталось. Он честно сказал Людмиле Антоновне, что прогулял просто так. Рыбу ловил.

Людмила Антоновна рассердилась, здорово отругала его и предупредила, что вызовет бабушку в школу, если еще раз такое получится.

— Не получится, Людмила Антоновна, честное пионерское не получится. Я теперь буду совсем другой. Я решил.

— Что это ты вдруг? — подозрительно спросила Людмила Антоновна.

Витька поглядел на Эву и тихо сказал:

— Это не вдруг. Это постепенно.

— Посмотрим, — весело сказала Людмила Антоновна и тоже поглядела на Эву.

ДРАКА

За день до премьеры приехал Эвин папа Карл Хансович. Но Витька его не видел, он был в школе. А потом Карл Хансович репетировал и в цирк никого не пускали.

В тот день никто не тренировался. Манеж отдали Кличису.

Сквозь тонкий брезент слышался рев львов, гулкое щелканье бича, крики и какие-то еще непонятные и жуткие звуки.

Эва вышла из фургончика, увидела Витьку и помахала ему рукой.

— Пойдем погуляем, Витя? Я сегодня свободна.

— Эва, а чего они так рычат? Никогда они еще так не рычали. Они его не съедят? — спросил Витька.

— Не бойся. Не съедят. Просто они не хотят работать. Они лентяи. Ты очень любишь уроки делать?

— Не очень.

— Вот и они не очень, — Эва рассмеялась, — пошли гулять.

Они спустились к Серебрянке.

— Красивая у вас речка, Витя. Тихая, спокойная. Ты меня возьмешь на рыбалку?

— Возьму.

Витька тронул Эву за руку, заглянул ей в глаза.

— Скажи, Эва, тебе не страшно там, наверху? — тихо спросил он.

Эва отняла руку и ничего не ответила. Потом стала рассказывать, как они с Яном ловили в Печоре навагу. Без крючков. Просто привязывали к леске кусочек мяса, и навага так вцеплялась в него зубами, что ее с трудом отрывали уже в лодке.

— Такая жадная рыба! Фу! Хищник. Иногда по две вытаскивали. Одна за мясо держится, вторая за ее хвост.

Они шли по лугу, и Эва рассказывала, что в этом году она училась в четырех школах и как это скверно — только подружишься с ребятами, глядишь, а уж надо уезжать.

— Но я, видно, уже привыкла. Я бы, наверное, не смогла жить все время в одном городе. Затосковала бы, — задумчиво сказала она.

Витька слушал, и ему было очень грустно. Может быть и нехорошо завидовать, но он завидовал Эве тихой безнадежной завистью.

Он искоса поглядывал на нее и чувствовал себя неуклюжим и глупым. «Ну, что я ей могу рассказать? Как ловить раков? Так ей на это — тьфу! Очень ей, девчонке, это надо. Тринадцать лет сиднем просидел в своем Зареченске. Ничего не видел, ничего не знаю…» — думал Витька.

Он вздохнул и начал рассказывать Эве про мимикрию.

Эва внимательно слушала, а потом сказала:

— Какой ты умный, Витя! А я всю жизнь вижу львов и не знала, почему они желтые.

Витька изумленно взглянул на нее: смеется она, что ли?

— Эй, ты, девка в брюках, а ну, поди сюда, — раздался хриплый голос.

Витька оглянулся и увидел двух мальчишек чуть постарше его.

Мальчишки были мордастые, в плоских кепочках с пуговками и малюсенькими козырьками.

Они стояли, широко расставив ноги, и рассматривали Эву наглыми прищуренными глазами.

У одного на губе висел замусоленный окурок.

Эва пошла им навстречу. Витька за ней.

— Глянь-ка, Федька, девка в брюках! С кого сняла? С него? — мальчишка ткнул пальцем в Витьку.

— Нет, это мои брюки, — сказала Эва.

— Ее брюки! Слышишь, Федька? Ее брюки! А это мы сейчас проверим, — мальчишка протянул короткопалую в заусеницах руку.

Витька шагнул вперед, заслонил Эву и сказал:

— Не трогай ее.

— Шо? — закричал мальчишка и выплюнул папиросу.

— Ты слышишь. Федька, защитник нашелся. Девку защищает. А сопли утер?

Мальчишка протянул руку и больно дернул Витьку за нос.

Витька оттолкнул руку, и в тот же миг ему показалось, что из его правого глаза брызнули разноцветные искры.

Витька закрыл лицо руками, согнулся и почувствовал, как его очень больно ударили в ухо.

Темная слепая ярость налила Витькины руки свинцом.

Он услышал испуганный недоумевающий голос Эвы;

— Мальчики, что вы делаете?! За что?

И ринулся вперед. Витька вцепился руками в новенькую куртку своего врага и что было сил ударил его головой в подбородок. Услышал, как мальчишка клацнул зубами, и еще раз ударил, и еще.

Боли он не чувствовал.

Мальчишка завыл и опустился на колени. Второй, которого звали Федькой, подбежал сзади и стукнул Витьку по спине. Потом суетливыми движениями он стал оттаскивать его от своего дружка.

Витька еще раз рванул куртку так, что она затрещала, и, отпустив ее, обернулся к Федьке.

Видно, лицо у Витьки было такое яростное, искаженное, что Федька охнул и попятился.

И тут Витька сделал такое, чему потом сам изумлялся: неожиданно для Федьки, да и для себя тоже, он стремительно протянул руку и изо всех сил ущипнул Федьку за круглую ненавистную щеку. Этак с вывертом ущипнул.

Невиданный, никакими правилами мальчишечьих драк не узаконенный прием ошеломил Федьку, да и, наверное, пребольно это было. Федька вылупил глаза, рванулся и, пронзительно заверещав, как заяц, приседая побежал прочь.

Эва стояла, прижав ко рту крепко сжатые кулачки, и глаза у нее были огромные, как небо. И такой в них был страх, что Витька снова обернулся к мальчишке, готовый драться до последнего.

Но тот сидел на траве, размазывал кулаком слезы по красной физиономии и рассматривал разорванную куртку.

Он тихонечко выл и приговаривал:

— Куртку порвал, бешеный… новенькую куртку… мою куртку… Как я теперь домой покажусь? Я тебя просил рвать? Просил, да?

Эва подошла, схватила Витьку за руку, и они побежали по лугу.

— Я тебя еще поймаю, конопатый. Погоди, погоди! — закричал мальчишка.

Витька попытался остановиться, но Эва обхватила его за шею и прошептала:

— Витенька, не надо! Не надо! Бежим скорее. Он дурак.

Они спустились к самой воде. Эва намочила платок и приложила к Витькиному глазу.

Витька посопротивлялся для виду, но ему было приятно, что Эва заботится о нем. Да и больно было. Под глазом растекся большущий синяк. Глаз заплыл и плохо открывался. А ухо стало толстое, как оладья.

— Зачем они так? Ну, зачем? Что мы им сделали? Дураки противные, — говорила Эва, и в глазах ее дрожали слезы.

Витька разрешал ухаживать за собой, молчаливый и суровый, как и подобает бойцу.

— Тебе больно, Витька? Бедненький глаз, бедненькое ухо, — приговаривала Эва.

— Ерунда. Ничуть не больно, — отвечал Витька, еле удерживаясь, чтобы не зареветь.

Но реветь было никак невозможно.

— Ты очень храбрый, Витька. Ты смелый и хороший, — тихо сказала Эва.

Витька покраснел и почувствовал чуть ли не нежность к тем двум дуракам, из-за которых вышла вся эта история.

ВИТЬКА — ГЛУПЫЙ ЧЕЛОВЕК

И вот наконец наступил великий день. Все цирковые люди от сторожа до директора ходили какие-то необычные — торжественные и светлые. Все были очень вежливы. Никто не бранился, никто не поддразнивал доверчивого Яна.

Казалось, звери тоже чувствовали приближение торжественной минуты.

Даже верблюды, эти унылые существа, ожили и выглядели веселыми и бодрыми. Что-то такое игогокали по-своему. А может быть, это оттого, что появился их собрат — одногорбый верблюд-дромадер. Этот был полон спеси и презрения к окружающим. Сразу чувствовалось — редкий экземпляр.

Витька увидел наконец Тима. Ян торжественно подвел его к клетке, стоящей метрах в пятидесяти от клетки львов.

— Чтобы львы не нервничали, — пояснил Ян. — Тиму плевать, а кошки злятся. Не любят.

Витька ожидал увидеть большого медведя, но он никак не думал, что Тим такой громадный.

— Вот это зверина! — прошептал Витька.

— А что тебе Ян говорил!

— Смотри, Ян, у него глаза совсем человеческие. Ты погляди, ну!

— Правда? Вот молодец, Витка, показал Яну Тима. А я его ни разу не глядел, — серьезным голосом сказал Ян.

Витька насупился. Ян обнял его за плечи и сказал:

— Дуться не надо. Тим все понимает. Он, ну… как тебе говорить… он полчеловека. Скоро мы с тобой научим его разговаривать, и он будет совсем человек.

— А ты его учил, Ян?

— Учил.

— Ну, и как?

— Ничего не вышло. Все смеются, — сокрушенно вздохнул Ян, — понимаешь, Витка, кажется, уже сейчас… вот-вот… еще немножко и он скажет. «Ну, — кричу я ему, — Тим! Давай, давай! Разговаривай со мной!» А он смотрит, как… как вот ты смотришь, открывает пасть… и ревет. Не может. Наверно, я его плохо учил.

Витька глядел на черного могучего зверя и ему казалось, что медведь действительно все понимает.

Тим выставил вперед круглое маленькое ухо, верхняя губа у него вздрагивала.

— Гляди, Ян, он улыбается!

— Это он умеет, — серьезно сказал Ян.

Ян ничего не спрашивал о синяке под глазом. Ждал, когда Витька сам расскажет. Но Витька помалкивал.

Зато в школе его сразу обступили. Девчонки ахали, а ребята поглядывали на синяк с молчаливым уважением.

Витька и в школе ничего не рассказал. Хоть его так и подмывало описать свою победу над двумя хулиганами героическими и яркими красками.

Уже и слова были готовы подходящие, так и вертелись на кончике языка. Но он промолчал.

Витька решил стать немногословным, строгим и суровым. Настоящим мужчиной. А настоящий мужчина не может быть хвастуном.

Молчать было очень трудно. Гораздо труднее, чем победить двух мальчишек.

Эва пришла только к третьему уроку, Она принесла двадцать одну контрамарку. Чтобы никому не было обидно.

Гвалт стоял такой, что прибежали ребята из соседних классов.

— Повезло вам, — завистливо говорили они, — вот уж повезло.

— Приходи пораньше, Витя. Мой номер четвертый. Я тебя усажу в первый ряд, — сказала Эва.

Витька кивнул.

— Бедненький глаз. Болит? — спросила Эва и погладила Витьку по щеке.

Витька испуганно отшатнулся и быстро поглядел по сторонам, смущенный и покрасневший. Но было уже поздно. Все заметили.

А Танька Орешкина даже подскочила за партой и стала что-то быстро шептать на ухо Варюше Сперанской, кося глазами на Витьку и Эву.

«Сплетничает, коза», — подумал Витька и отодвинулся от Эвы.

Эва взглянула на него недоуменно и обиженно, опустила голову, и щеки ее заполыхали пунцовым румянцем.

Витьке стало стыдно. Он тронул Эву за локоть, но она отдернула руку и быстро прошептала:

— Не трогай меня. Не смей.

Витька спрятал руки под парту и уставился в одну точку — на выщербленный угол классной доски.

На душе у него стало скверно и холодно.

Между ним и Эвой внезапно будто выросла глухая прозрачная стена. Кажется, вот она, Эва, рядом, а дотронуться до нее нельзя.

И сказать ничего нельзя — не услышит.

Витька почувствовал, как уходит, растворяется, словно дым, что-то очень хорошее, необычное.

И виной тому он, Витька, — глупый человек.

ПРЕДСТАВЛЕНИЕ

Цирк сиял огнями. Издали, на фоне черного вечернего неба, ярко освещенный изнутри шатер казался игрушечным китайским фонариком.

Витька незаметно пробрался в самый верхний ряд. Он сидел, упираясь спиной в брезент, в уголке рядом с помостом для оркестра и разглядывал оттуда зрителей.

Толпа постепенно заполняла цирк, гомонила, смеялась.

Люди были празднично одеты, радостны и возбуждены.

Витька с трудом узнавал знакомых.

Пришли все его одноклассники. Толкаясь, уселись в первом ряду. Пришли многие учителя. Людмила Антоновна была с мужем — военным летчиком.

Ян привел Витькину бабушку, сам усадил ее, внимательно оглядел ряды зрителей, покачал по своей привычке головой и ушел.

«Меня искал, — подумал Витька, — сейчас ко львам пошел. А я здесь сижу. Один. А как она на меня посмотрела! Будто я ее ударил. Дурак я! Кого испугался — Таньку сплетницу».

Витька крепко потер руками лицо. Щеки были горячие-горячие. Весь день он не переставал думать о том, что произошло в классе. Он злился на себя, на Эву.

«Подумаешь, цаца какая! Тоже мне, разговаривать не хочет! Не больно-то и нужно. Плевать я хотел. Переживать еще из-за какой-то девчонки», — хорохорился он. Но тут же вспоминал тоненькую веселую Эву и думал, что Эва хоть и девчонка, а дружить с ней интересней, чем с любым мальчишкой.

Таких девчонок, наверное, больше и нету.

Очень плохо было Витьке, скверно и тягостно. Он чувствовал себя одиноким, всеми забытым.

«И ведь как будто ничего особенного не произошло, — рассуждал Витька, — а выходит, что я струсил, а еще выходит, что я об Эве плохо подумал. Наверное, она так и считает».

Витька покусывал кулак и снова перебирал в памяти сегодняшнюю историю.

Неожиданно грянула музыка. Занавес распахнулся, и на манеж вышли артисты — парад. Клоун Сенечка Куров, в полосатых широченных штанах и огромных ботинка, ехал в колеснице, запряженной верблюдами. Артисты строем шли сзади.

Витька вглядывался в них, но Эвы не было.

«А вдруг она заболела? Или с ней случилось что-нибудь?» — встревожился Витька.

Артисты сделали два круга по манежу и ушли.

Высокий худой человек в черном фраке — директор цирка, поздоровался с публикой и объявил первый номер. Представление началось.

Собаки играли в футбол. Рыжие боксеры с коротко обрубленными хвостами яростно гоняли воздушный шарик. Они были в трусиках с номерами на спинах. Боксеры цапали друг друга за трусики. В воздухе стоял лай, визг и хохот.

Во всем цирке, наверное, один Витька не смеялся.

Потом вышел жонглер. Вверх полетели длинногорлые бутылки, тарелки, шарики. Все больше и больше. Будто у жонглера десять рук.

Даже страшно было. Казалось, еще секунда, и эта зыбкая гора вещей загремит и свалится ему на голову. Но все обошлось, и счастливый, раскрасневшийся жонглер вприпрыжку ускакал за кулисы.

Третьего номера Витька почти не видел, так он волновался, ждал выхода Эвы.

Какие-то два толстых дядьки тренькали на гитарах и что-то пели дурашливыми голосами. Один зачем-то был обсыпан мукой.

И вот, наконец, настала тишина. В цирке погас свет, наверху вспыхнули два ярких прожектора, их лучи скрестились на манеже.

Оркестр заиграл что-то красивое и таинственное. Тихо-тихо. Медленно раздвинулся занавес, и в ярком пятне света появились двое мужчин и Эва.

Витька сначала даже не узнал ее. Она показалась ему совсем взрослой. Золотистые волосы рассыпались по плечам, лицо строгое и сосредоточенное.

Она была похожа на пажа из книжек о королях и принцессах.

Все трое были в одинаковых, переливающихся разноцветными блестками купальниках.

Сверху спустилась веревочная лестница. Эва подошла к ней, взмахнула рукой и начала быстро подниматься туда, под самый купол. За ней ее партнеры.

Потом они стали раскачиваться на трапециях.

Все шире, шире. Прожекторы метались за ними.

Вдруг Эва отпустила трапецию, изогнувшись, пролетела по воздуху, как птица, и в последний миг, когда она должна была неизбежно упасть и разбиться, ее подхватил за руки один из гимнастов, и они встали на узенькую площадку, улыбающиеся, с протянутыми к зрителям руками.

Весь цирк облегченно выдохнул, а Витька утер пот со лба.

«Хоть бы скорее кончилось, хоть бы скорее», — подумал он.

Но это было только начало. Эва перелетала из рук в руки, легко и свободно переворачивалась в воздухе, будто это была веселая игра.

И всегда попадала с поразительной точностью туда, где ее ждали надежные, цепкие руки партнеров.

Потом музыка умолкла, тревожно зарокотал барабан, и все люди притихли и насторожились.

Было тихо-тихо. Только скрипели трапеции да рокотал барабан.

Эва раскачивалась так, что прожекторы не поспевали за нею. Она вырывалась за границу света, исчезала в темноте и снова появлялась стремительная, как снаряд. Последний раз метнулась она кверху и отпустила трапецию. Она сжалась в упругий блестящий комок, несколько раз крутнулась в воздухе и замерла уже на площадке, между двух мужчин.

— Опля! — раздался ее голос. Сразу же вспыхнул свет и загремела музыка.

Цирк грохнул такими аплодисментами, что казалось, брезентовый шатер развалится.

Люди вскакивали, кричали. Витька орал во все горло. Он колотил ладонями по спине сидящего впереди дядьку, а тот ничего не замечал и тоже кричал.

Потом Витька опустился на скамейку, счастливый и такой усталый, будто это он выступал сейчас, а не Эва.

Объявили антракт. Народ повалил на улицу, а Витька, расталкивая всех, стремительно выскочил на манеж, пулей пролетел мимо удивленных униформистов и вбежал за кулисы.

Эва сидела на каком-то ярком ящике, устало опустив руки, бледная и маленькая.

Вокруг нее толпился народ. Все что-то говорили, хвалили ее, а она смущенно улыбалась и тревожно искала кого-то глазами. Эва увидела Витьку и поднялась. Артисты, озабоченные своими выступлениями, скоро разошлись, и они остались одни.

Витька робко подошел и сказал:

— Эва ты… Ты такая… лучше всех. А я дурак.

Эва улыбнулась и осторожно дотронулась пальцем до Витькиного синяка.

ЛОВЛЯ РАКОВ

Начались каникулы. Одноклассники все разъехались. Кто куда. Витька остался в городе.

Бабушка ворчала:

— Оболтус ты, Витька. Вон посмотри на Эву. Работает девочка такую страшенную работу, а как учится! У нее-то, небось, троек в табеле нету. А у тебя? Смотреть тошно.

— А что? Подумаешь — три трояка! Экая важность, — оправдывался Витька.

А Ян говорил:

— Ничего, Витка, поправишь. Башка твоя варит. Ты ведь не дурак? Вот и Тим говорит — не дурак. Правда, Тим?

Тим урчал и кивал головой. Добрый человек Ян. И Тим добрый.

Витька стал в цирке совсем своим человеком.

Сенечка Куров, самый серьезный человек среди артистов, который умел делать все, что угодно, учил Витьку фокусам.

Даже смешно, как все оказывалось просто, когда знаешь секрет. Ну, курам на смех. А народ смотрит и удивляется — думает, чудо. Да и Витька раньше так думал. Конечно, Сенечка показывал ему самые простые фокусы.

Рано-рано утром Витька уже был в фургоне Кличисов. Тут как тут.

— Эва, твой бессонный рыцарь пришел. Пора вставать, — весело кричал Карл Хансович.

Витька поначалу немножко боялся его, но потом привык.

Карл Хансович был человек веселый и насмешливый. Иной раз так подковырнет — хоть плачь.

Но Витька не обижался. Он знал — это не со зла.

Эва прибегала заспанная, со следом от подушки на щеке.

— Привет, засоня, айда купаться, — говорил Витька. И они бежали на речку.

Однажды Витька взял Эву с собой — раков ловить.

Он шел вдоль берега и запускал руки под камни.

Раков не было.

— Куда ж они подевались, черти, — ворчал Витька.

— Их, наверное, здесь и нету. А может быть, у них собрание.

Вдруг он нащупал сразу двух раков. Он отдернул руку. Потом нашел их снова, решительно взял за спинки и швырнул на берег, к ногам Эвы.

И тут случилось удивительное. Эва отпрыгнула и так завизжала, что Витька вздрогнул. Он выпрямился, уставился на Эву и изумленно подумал:

«Боится. Раков испугалась, Под куполом не боится, а раков испугалась. Ну и чудеса!»

А Эва стояла, прижав к щекам ладони, и кричала тоненьким голосочком:

— Ой, ой, они шевелятся! Витька, они шевелятся! Скорей убери их, убери!

Витька так хохотал, что свалился в воду.

Он посадил себе на ладонь зеленовато-серого усатого рака и долго уговаривал Эву дотронуться до него. Эва тоже смеялась, но рака трогать не стала.

— Вот смешная, — сердился Витька, — боишься, как девчонка.

— А кто же я? — тихо спросила Эва.

Витька растерялся, бросил рака на траву и смущенно пробормотал.

— Ну, ты… какая ж ты девчонка… ты — Эва.

КОР-ДЕ-ПАРЕЛЬ

В цирке появилась новая артистка. И всем она сразу понравилась. Никак не мог Витька этого понять. Будто все ослепли. Даже Эва.

Только и слышишь целый день: «Ах, Аллочка! Ах, какая она красивая! Какая она стройная! Как она естественно держится!» От этих ахов Витьке тошно становилось. Невзлюбил он ее и все тут. Красивая! Это надо же! Нос обляпан веснушками. Рот до ушей. Ходит с прищуренными глазами, длинная, как верста, А на голове не понять что — какая-то рыжая куча.

А Сенечка Куров ну просто совсем с ума сошел — так и вьется вокруг нее, так и вьется. Прямо наизнанку выворачивается. Как скажет ей негромко что-нибудь, так она аж приседает от хохота, все зубы наружу. И фокусам Сенечка Витьку перестал учить. Некогда ему теперь. Ну никак Витьке этого не понять. Он пожаловался Яну. Но Ян как-то непонятно хмыкнул и сказал:

— Ничего ты еще не понимаешь, Витка. Маленький ты еще. Она красивая. И артистка — во! — Ян поднял большой палец, — я знаю.

Вот и Ян туда же — хвалит. Фамилия ее — Бурадо. Но Витька разнюхал, что никакая она не Бурадо, а просто Бурдюкова. Номера ее Витька не видел, но и номер тоже с вывертом, с каким-то непонятным названием — кор-де-парель.

Вообще-то, честно говоря, Витьке было бы наплевать и на Бурадо-Бурдюкову, и на всякие кор-де-парели, если бы она держала язык за зубами. А то сама-то — намного ли старше Эвы и Витьки — год назад цирковое училище окончила, а воображает, как будто ей сто лет.

Про Витьку сказала Сенечке Курову: «Какой смешной надутый мальчик». А Сенечка, тоже хорош гусь, что-то шепнул ей, показал глазами на Эву, и оба заулыбались.

Но самое ужасное Витька услышал во время Эвиного номера. Весь цирк, как всегда, волновался, замирал в опасных местах, радовался, когда Эву подхватывали партнеры, одна Бурадо-Бурдюкова сидела спокойная, как деревянный идол, и непонятно улыбалась. После номера сказала своей соседке: «Работа чистенькая, но очень уж все традиционно. Поисков не видно. Но это ничего — девчонка-то совсем еще маленькая — детский сад какой-то. А работает неплохо. Даже удивительно».

Витька взвился, будто его укололи. Он даже не стал разбираться, какие слова были сказаны. Одно то, что какая-то неизвестная Бурдюкова посмела говорить в таком снисходительном тоне об Эве, привело Витьку в ярость. Но… что поделаешь?! Не драться же с ней.

«Ну, погоди, — думал он, — погоди же! Я тебе покажу, ты у меня узнаешь, фифа! Свистеть-то я умею. Пусть из цирка выведут, но я тебе покажу „детский сад“!»

На следующий день вторым номером объявили Аллу Бурадо.

Витька сидел весь напружиненный, ершистый и ждал, когда же будет кор-де-парель.

Но на арене ничего не сооружали. Униформисты не тащили никакой аппаратуры. Только с колосников купола свисала толстая белая веревка. Даже не веревка, а канат. В Витькину руку толщиной.

А потом оркестр заиграл какую-то медленную и надрывную мелодию, и на манеж вышла Бурадо-Бурдюкова. Она шла на высоченных каблуках, покачиваясь, как водоросль в воде.

Подпрыгнула, ухватилась за канат и без всяких видимых усилий полезла по нему вверх. Длинная и тонкая, она обвилась, как змея, вокруг каната и начала выделывать фантастические штуки.

Казалось, она ничего не весит. Казалось, стоит ей взяться за канат двумя пальцами и этого достаточно, чтобы все ее большое тело горизонтально легло на воздух, как на перину. Все свои трюки она делала как-то лениво, будто нехотя. И все время сонно и снисходительно улыбалась.

И странно: из-за этих плавных движений, из-за этой тихой заунывной музыки канат исчез, никто не замечал его. Бурадо висела в воздухе, как космонавт в невесомости. Это и был кор-де-парель.

Витька так оторопел от всех этих штучек, что совсем позабыл, зачем он пришел. Он ведь собирался освистать ее! Но странное дело — ему совсем не хотелось этого. Витька попытался разозлиться. Он вспомнил и «смешного надутого мальчика», и «детский сад», и прищуренные глазки, но… не разозлился. Не мог он на нее сейчас злиться, потому что Бурадо в это время делала вообще что-то невероятное. Даже униформисты рты пораскрывали. Она заплела одну ногу вокруг каната, другую вытянула вдоль него на шпагат и разжала пальцы. Руки плавно пошли вниз, тело сложилось и прильнуло к ноге, и она повисла вниз головой, как летучая мышь. Вытянулась в струнку, слилась в одну линию с канатом. Что ни говори — это было замечательно.

Когда она снова приняла нормальное положение (если только на болтающемся канате может быть нормальное положение), Витька облегченно вздохнул вместе со всеми.

Бурадо пропустила канат сзади, оперлась на него спиной и небрежно легла на воздух, по-прежнему сонно улыбаясь. И тут Витька разозлился на нее. Он и сам не очень-то разобрался за что, но, наверное, за эту улыбочку и за ленивые движения, и, главное, за то, что эта фифа после всех, удивительных штук, которые она показала, имела полное право о любом номере и артисте говорить снисходительно. Даже об Эве.

И Витька свистнул.

В напряженной внимательной тишине свист прозвучал резко, как удар шамбарьера — хлыста, которым подгоняют лошадей.

И в это мгновение Бурадо потеряла свою невесомость. На один коротенький миг она грузно сорвалась вниз по канату. Совсем нанемного. Чуточку. На какие-то десять-двадцать сантиметров. И тут же снова застыла в легкой и непринужденной позе. И выражение лица у нее ни капельки не изменилось. Будто ничего и не было. Но весь цирк и Витька тоже увидели, как на ее спине появилась багровая полоса, оставленная грубым канатом.

Витька сжался, как нашкодивший котенок, которого вот-вот ударят. Цирк грохнул возмущенным криком. Люди оглядывались, отыскивая свистуна. Потом, не найдя его, зааплодировали мужеству и выдержке Бурадо.

Наверное, ей было очень больно, но она показала еще несколько трюков и только тогда спрыгнула на манеж и медленно пошла за кулисы. А на спине ее пылала красная полоса.

Витька выбрался на улицу. Он не стал дожидаться Эвиного номера. Не мог он на нее глядеть. Он бродил вокруг цирка, как слепой, натыкаясь на растяжки, на столбы и переживал все заново. Снова видел легкую Бурадо, которая на одну страшную секунду перестала быть легкой. Снова слышал грозный крик зрителей и зажимал уши руками.

Внезапно он представил, что такой же вот дурак, как он, по глупости, из озорства, может так же напугать Эву, когда она летит под куполом цирка, и Эва промахнется, не поймает трапецию…

О-о-о! Витька остановился и застонал сквозь стиснутые зубы.

Потом он пошел к фургону Кличисов и сел на ступеньку. Сидел и ни о чем не мог думать. Он был весь какой-то пустой. Как мяч, который проткнули.

А потом появилась Эва. Витька издали услышал ее шаги и вскочил. Отошел в тень.

Было темно, и Витька не мог хорошенько разглядеть Эвино лицо. Оно смутно белело перед ним.

Эва долго молчала.

Издали сквозь брезент слышался смех и голос Сенечки Курова. И было странно, что где-то могут смеяться люди.

Высоко в небе упала звезда. Она коротко скользнула желтой черточкой по круглому небу и сгорела. И Витька по привычке подумал, что хорошо бы загадать желание. Но не успел. Ему стало тоскливо.

Лицо Эвы качнулось. Она быстро прошла мимо Витьки, легко взбежала по ступенькам и захлопнула за собой дверь.

И Витька понял, что она знает.

И еще он понял, что ни за что на свете не признается ей. Потому что если об этом заговорить, они никогда уже не смогут дружить как прежде.

Просто она должна понять, что он никогда больше так не поступит. А если не поймет, тогда говори не говори — все равно не поможет. Слишком это серьезно. Не шуточки. Слова тут не нужны.

«МНЕ УЖЕ НЕ БОЛЬНО»

Эва не любила, чтобы смотрели, как она репетирует.

Но в этот раз Витька все-таки пришел в цирк. Он попросил, и Эва ему разрешила. И ни слова не сказала о вчерашнем. Только очень внимательно поглядела ему в глаза.

Он помогал натягивать сетку. Дело это было не простое. Надо, чтобы вся площадь сетки была натянута равномерно. Но и сильно перетягивать было опасно — о жесткую сетку запросто можно разбиться.

Всем этим премудростям учил Витьку Ян.

В общем-то к сеткам, трапециям и тренировкам гимнастов он никакого отношения не имел. Но там была Эва, и Ян не мог допустить, чтобы ее страховал кто-нибудь другой.

— Ян ее, ух, как знает! Всегда была чертенок. Ян ее колясочка возил. Из колясочка тоже падала, — говорил Ян.

Он смешно выговаривал букву «ч». У него получалось «шертенок», «колясошка». Как-то Витька спросил:

— Ян, а где Эвина мама?

Лицо Яна сразу сделалось хмурым и печальным. Он долго молчал, потом сказал одно только слово:

— Разбилась.

И снова замолчал надолго. Витька думал уже, что Ян забыл о нем, но Ян снова заговорил. Каким-то глухим, непохожим голосом.

— Карл Хансович очень плакал. И Ян плакал. Эва не понимала. Она была во-от такая, маленькая-маленькая. Потом подросла, узнала. Карл Хансович не хотел, чтоб Эва цирк работала. Запрещал. Она все равно стала. Как мама. Большой разговор был. Карл Хансович кричал. Эва плакала. Все равно стала. Такая она, Эва, — ласково закончил Ян.

До этого разговора Витька удивлялся: почему Карл Хансович никогда не смотрит выступления Эвы? Он заметил, что как только объявляли Эвин номер, Карл Хансович совсем уходил из цирка и сидел в фургончике, пока выступление не кончится.

«Как же он боится за нее, если даже глядеть не может?! — думал Витька. — А я-то считал, что он только о своих зверюгах и думает».

Эва репетировала новый номер.

Конечно, Витька и раньше знал, что нужно много работать, чтобы выступать так, как Эва. Но только теперь, поглядев на ее тренировку, он понял до конца, что это за работа. Наверное, она и на репетицию пустила его, чтобы он понял это. Вообще понял, что такое цирковой номер.

Та легкость, с какой Эва летала под куполом, когда казалось, будто все очень просто, будто все получается само собой, доставалась тяжким трудом.

Витька смотрел, как Эва десятки раз повторяет какое-нибудь движение, какое у нее при этом напряженное, заострившееся лицо, и не понимал, откуда в этой маленькой хрупкой девчонке столько силы и упорства.

Он спрашивал ее, но она молчала или переводила разговор на другое.

И только однажды она просто ответила:

— Я очень люблю это, Витька.

Витька хорошо запомнил, как ему стало нестерпимо стыдно тогда. Он почувствовал себя совсем слабым сопливым мальчишкой. И мысли свои запомнил. Витька подумал тогда, что он бездельник. Глупый и ленивый бездельник. И жизнь его идет неторопливо и спокойно, как у сонного судака.

Одно у него дело — учиться, и то он делает через пень-колоду.

В последнее время бабушка заметила, что Витька стал какой-то на себя непохожий — тихий и задумчивый.

Она даже испугалась — не заболел ли. А пугаться было нечего. Бабушка могла радоваться.

Эва плавно перевернулась в воздухе, красиво прогнувшись и распластав руки. Витька залюбовался ею.

Но она, очутившись на трапеции, недовольно тряхнула головой и стала снова раскачиваться.

Вновь, уже в другую сторону полетела она, снова раскинула руки; на миг в высшей точке полета остановилась, как бы повисла в воздухе, и… не достав нескольких сантиметров до перекладины, камнем упала вниз.

Витька сжался от ужаса. Но Эва бесшумно коснулась сетки, мягко подпрыгнула два раза и соскочила на манеж. Лицо у нее было бледное, на плече виднелся красный ромб — след от сетки.

Витька с шумом выдохнул воздух и встал.

— Хватит, Эва! Кончать надо. Хватит! Устала ты! — крикнул Ян.

— Действительно, Эвочка, довольно. Завтра доработаем, — сказал один из партнеров.

Но она упрямо вздернула подбородок и молча полезла по лестнице.

Витька почувствовал, как тело его напряглось, а в животе под ложечкой разлился холодок.

Он тревожно взглянул на Яна, и тревога его увеличилась.

Ян стоял, вцепившись в край сетки, тоже весь напрягшийся, будто он держал на спине что-то очень тяжелое.

Эва начала раскачиваться. Быстрее, быстрее.

Она достигла невидимой, известной одной ей точки и разжала руки.

И сейчас же Витька каким-то шестым чувством понял, что она не достанет до перекладины.

Он вскочил, всем телом следуя за полетом Эвы, стараясь помочь ей, передать хоть частицу своей силы.

Эва снова застыла в воздухе совсем рядом с перекладиной. Видно, понимая, что не дотянется, она сделала судорожное некрасивое движение и второй раз ухнула вниз.

Падала она наклонно к сетке, на самый ее край, вскользь ударилась об нее, подскочила и упала на манеж.

Витька заорал и бросился к Эве. Ян был уже там и держал ее на руках.

Она лежала, безжизненно запрокинув голову, с закрытыми глазами. Ян осторожно положил ее на манеж, приподнял ей голову.

Эва будто во сне почмокала губами и открыла глаза.

— Папе не говорите. Только папе ничего не говорите, — быстро пробормотала она и попыталась приподняться.

Она оперлась на руку, застонала и снова легла на тырсу.

Ян поднял ее.

— Рука! Что-то с рукой, — сказала Эва.

— Молчи уж, девчонка, — яростно прошипел Ян и что-то добавил по-латышски, наверное, выругался.

Эва улыбнулась и здоровой рукой обняла его за шею.

— Все в порядке, Ян. Ты не бойся. И ты, Витька, тоже не бойся. Мне уже не больно.

ВСЕ ЛЮДИ ХОРОШИЕ

Эва вывихнула руку. В плече. Все очень жалели ее. Один Карл Хансович, казалось, был доволен.

Он ходил веселый, улыбающийся и насвистывал громкие марши.

Витька как-то не выдержал и враждебно сказал:

— Чему тут радоваться? Не понимаю.

Карл Хансович взъерошил ему волосы и весело сказал:

— Правильно. Ничего ты не понимаешь, бессонный рыцарь. Ты глупый. Я теперь недели две буду спокойно спать. А ты?

Витька улыбнулся и ответил:

— И я.

— Ну то-то же!

Эва ходила с подвязанной рукой. Они с Витькой целыми днями теперь пропадали на речке.

Забрасывали удочки и разговаривали.

Вернее, почти все время говорила Эва. Витька слушал.

Ей было о чем рассказать. Глядя, с каким вниманием слушает ее Витька, она делала это с удовольствием. А он боялся перебивать и только изредка спрашивал о чем-нибудь.

Когда рыба клевала, Витька злился, потому что Эва умолкала и азартно глядела на поплавок.

Он даже жульничал и нарочно не насаживал червяков. Делал вид, что насаживает, а сам забрасывал удочки с голыми крючками.

Особенно любил слушать он о море.

— Какое оно? — спрашивал он.

И Эва немножко терялась.

— Не знаю. Сразу и не скажешь, — задумчиво говорила она. — Оно большое. Такое большое-большое. И синее. И очень красивое. И доброе. Оно качает на волнах. Ласково-ласково.

Витька представил себе синее море с белым треугольником паруса — такое он видел на картинке. И другое, бурное и могучее — такое показывают в кино.

И они надолго умолкали, каждый думая о своем.

— Счастливая ты, Эва, — говорил Витька, — ты все видела.

— Ты тоже увидишь, Витька. Тебе даже лучше. Ты все можешь увидеть в первый раз. Даже море. Я тебе завидую.

Витька недоверчиво хмыкнул, а Эва кивала головой и говорила:

— Правда, правда, — завидую. Я бы очень хотела в первый раз увидеть море. Это так здорово! Но я уже не могу. Я уже видела.

— Смешная ты! Как же можно такому завидовать? — говорил Витька, а сам удивлялся мысли, что незнание чего-нибудь может обернуться другой, неожиданной стороной.

Однажды к ним подошел тот самый мальчишка, с которым подрался Витька.

Он сел рядом с ними и буркнул:

— Привет.

— Привет, — ответил Витька и насторожился, весь подобрался.

— Чего же ты сразу не сказал, что вы из цирка?

Витьке очень польстило это «вы», но он осторожно спросил:

— А что бы тогда было?

— Ничего бы не было — драки не было.

— Почему?

— А так… Уважаю циркачей. За смелость.

Он помолчал, потом добавил:

— А с Федькой я больше не вожусь. Он трус. Я его отлупил.

Эва улыбнулась. Мальчишка тоже заулыбался и оказался симпатичным парнем.

— А я видел, как ты летаешь, — уважительно сказал он Эве, помолчал немного, потом скороговоркой добавил: — Приходите ко мне туда, — мальчишка махнул рукой, — где мы… это… Ну, вы знаете куда. У меня лодка есть. Покатаемся.

— Придем, — сказала Эва.

Мальчишка встал.

— До свиданьица, — сказал он и, уходя, с почтением посмотрел на Эвину перевязь.

— Вот видишь, какой он хороший. Все люди хорошие. Только иногда не знают про это, — сказала Эва.

Витька кивнул и улыбнулся. Очень приятно жить в мире, где все люди такие хорошие.

БЕДНЫЙ ТИМ

Каждый вечер Эва и Витька ходили в цирк.

Задолго до начала представления они усаживались на самые лучшие места — в первом ряду напротив входа за кулисы, и Эва рассказывала Витьке всякие цирковые истории.

Чего только Витька не наслушался!

Оказывается, солидная большая тетя, которая показывает собачий футбол, выступала раньше с таинственным и мрачным номером. Женщина-паук! Так он назывался. Когда-то этот номер был в моде. Народ валом валил.

Женщина висела в воздухе — голова ее, а туловище паучье — и отгадывала, какие предметы передавали зрители ее партнеру. И все это с завязанными глазами. Ужасно таинственно. Прямо-таки страсти-мордасти.

А на самом деле этот фокус был проще простого. Чистое надувательство. Все дело было в зеркалах — они так ловко ставились под углом, что казалось, будто она висит в воздухе, вернее, в центре веревочной паутины, — тряпочное паучье туловище и ее голова.

А уж отгадывать предметы было и того легче. Она по вопросу партнера уже знала, что это: портсигар, платок или авторучка.

Просто на каждый предмет, который обычно люди носят в кармане, был придуман свой вопрос.

— Что у меня в руке?

— Портсигар.

— Говорите, что это?

— Спичечный коробок.

— А это?

— Паспорт.

И так далее. Смех, да и только.

А важный высокий директор много лет был клоуном. Потешал народ. Сейчас и не подумаешь — такой он серьезный. Как лорд — во фраке.

Витька слушал, ахал от удивления, а Эва смеялась и говорила:

— Ты хороший зритель, Витька. Замечательный. Тебе все интересно. Таких фокусники очень любят — тебя приятно надувать.

Витька смущался. Ему и верно все было интересно. Даже когда его надували.

Он изумлялся и недоумевал, глядя, как Сенечка Куров смешно кувыркается, падает, прыгает, а потом преспокойно вытаскивает из-под полы своего оранжевого пиджака большущий аквариум с золотыми рыбками.

Эва прямо-таки заходилась от хохота, глядя на Витькины вытаращенные глаза.

— Как же это он? — спрашивал Витька.

— Неужели не видишь?

— Не вижу.

— Ну, тогда не скажу, а то тебе не интересно будет.

Витька на минуточку обижался, но дуться долго не мог и снова ахал, волновался, хохотал.

Только когда объявляли номер воздушных гимнастов, он затихал и украдкой поглядывал на Эву. Она сидела печальная и какая-то виноватая. Ее партнеры выступали теперь вдвоем. И это был не очень-то интересный номер. И свет не гасили, и не рокотал барабан. Витька, как мог, утешал ее.

— Ну, что ты, Эва? Ты же не виновата. Чего ж ты как прибитая? — говорил он.

— Я знаю, Витька. Только мне все равно плохо. Им тяжело одним.

— Подумаешь, тяжело! Такие здоровенные дядьки! Не помрут.

— Ничего ты не понимаешь, Витька, — вздыхала Эва, — и папа не понимает. Вернее, папа-то понимает, только он радуется, что я не выступаю. И нарочно говорит, что номер без меня еще лучше.

Ну, такого Витька уж не мог допустить. Даже если это говорил Карл Хансович.

— Еще чего! Да на них без тебя и глядеть неохота. Ты не верь. Он просто шутит, — горячился Витька.

— Правда? — Эва смущенно улыбалась, и Витька видел, что она всерьез, по-настоящему радуется его словам.

— Но они хорошие гимнасты, это ты зря, — спохватывалась она.

В тот вечер Эва пришла только ко второму номеру, очень серьезная и озабоченная.

— Что-то с Тимом неладно, — сказала она, — не хочет слушаться. Злится. Папе пришлось надеть ему намордник. В первый раз. Я боюсь.

Она взяла Витькину руку, и он почувствовал, что пальцы у Эвы холодные, как ледышки.

По Эвиному голосу Витька понял, что это очень серьезно. Она еще ни разу так не говорила.

— А Ян что? — спросил Витька.

— Ян молчит. И хмурится. Я боюсь, Витька.

— Не надо. Слышишь, Эва? Не бойся! — поспешно заговорил Витька, — ну чего бояться? Тим ведь в наморднике. И потом он добрый, Тим. Совсем ручной. Вы же его все из бутылочки кормили.

— Да, кормили. А теперь он стал большой. И неспокойный. Глаза у него непонятные и страшные. С зелеными огоньками.

— Подумаешь, с зелеными! У меня тоже в темноте бывают с зелеными. А я ведь не страшный.

— Ты не страшный. — Эва улыбнулась.

— Вот видишь! — обрадовался Витька, — и Тим не страшный. Просто у него плохое настроение. У всех ведь бывает иногда плохое настроение.

— Да, только не у всех такие лапы и когти, — ответила Эва.

— Вот бы мне такие! Все бы меня боялись. Р-р-р, — зарычал Витька.

На них зашикали.

— Не хулигань, мальчик. Ты чего урчишь, как медведь? — строго спросила Витькина соседка.

Эва низко опустила голову, плечи ее вздрагивали от смеха.

— Видишь, как похоже, — шепнул Витька. Ему было радостно оттого, что Эва немножко успокоилась.

Витька глядел на манеж, смеялся шуточкам Сенечки Курова, а сам все время с тревогой думал о Тиме. Если Ян молчит и хмурится — это нехорошо. Плохо это.

Представление шло к концу. Приближался последний номер — Кличиса.

Униформисты стали огораживать манеж решетками. Делали они это быстро и ловко.

Публика галдела, ела мороженое, громко перекликались знакомые. Эва снова заволновалась, и Витька уже не смог отвлечь ее. Слишком он сам тревожился. Видно, Эва чувствовала это.

— Карл Кличис! — высоким металлическим голосом выкрикнул директор.

Громко и весело заиграл оркестр. Зрители захлопали в ладоши, и на арене появился Карл Хансович.

Он был в лакированных высоких сапогах, брюках с лампасами и короткой курточке.

Карл Хансович поднял руки, — приветствовал публику. Потом громко щелкнул бичом: где-то в глубине цирка раздался низкий глухой рев, и на манеж выскочили львы.

Ослепленные ярким светом, они резко остановились, взрыхляя лапами тырсу: заметались по арене, подстегиваемые звуками музыки и щелканьем бича, потом нехотя уселись на тумбы.

Всякий раз, когда он видел выход львов, Витьке становилось жутко. Особенно в первый момент, когда они еще не сидели паиньками на тумбах, а носились с ревом, резко и хищно поворачиваясь, будто выбирая момент, как бы половчее наброситься на укротителя.

Но вот они уселись. Оркестр заиграл медленно и протяжно. Смешно переваливаясь, вышел Тим.

Притихшие было зрители оживились, засмеялись. Тим казался таким добродушным, домашним, что Витька сразу успокоился и подумал, что все Эвины страхи — чепуха.

Сперва он даже не увидел намордник. Только приглядевшись, можно было заметить утонувший в шерсти узкий ремешок, стягивающий пасть медведя.

Тим вразвалочку подошел к тумбе и неловко взобрался на нее. Казалось, что его короткие ноги утопают в широченных меховых штанах.

Он поднял лапы, поскреб морду и затряс головой.

«Намордник не нравится», — догадался Витька и поглядел на Эву.

Она сидела, подавшись вперед, прижав к груди здоровую руку. Пальцы были так сжаты в кулаки, что косточки побелели.

Тим успокоился. Только изредка тряс головой и урчал. Зрителям это нравилось. Они хихикали.

Потом звери стали работать.

Тим и Цезарь сели на концы широкой доски, положенной на шар. Получились качели. Тим оказался тяжелее, он перетягивал. Ада прыгнула на середину и стала их качать — ходила по доске. Веста прыгала сквозь кольцо. Кольцо было обмотано паклей. Карл Хансович зажег ее, и Веста прыгала прямо в огонь. Пролетала сквозь него, как снаряд — стремительная и сильная. Это было здорово. Гремела музыка, хлопали зрители, и все было очень хорошо.

А потом случилась беда.

Это произошло так неожиданно и быстро, что из всех зрителей, наверное, только Эва и Витька, которые были настороже, разглядели, почему это вышло.

Цезарь прыгал через Тима. Он перелетал через него легко и красиво. Карл Хансович кричал «опа!» и хлопал бичом.

И вдруг Витька увидел, как Цезарь, пролетая над медведем, задел его хвостом.

В тот же миг Тим с поразительным проворством ударил его лапой.

Цезарь с визгом перекувырнулся в воздухе и рухнул спиной на манеж.

И сейчас же на Тима молча бросилась Веста.

Тим отвесил ей две молниеносные плюхи по морде, и она закружилась волчком.

Через секунду Тим стоял, прижавшись спиной к прутьям решетки, взъерошенный, страшный и отбивался от беснующихся Цезаря и Весты. Одна Ада равнодушно сидела на своей тумбе. Зрители оцепенели. Карл Хансович бросился к зверям, и тогда пронзительно и страшно закричала Эва.

Карл Хансович хлестал бичом львов, но они будто ничего не чувствовали. С наружной стороны решетки появился Ян с длинным багром в руках. Он просунул багор сквозь прутья и ткнул им Цезаря. Цезарь взревел, крутнулся, казалось, он сейчас бросится на Карла Хансовича, но лев проскочил мимо укротителя и побежал в узкий проход, ведущий с манежа. За ним, грозно рыча, медленно протрусила Веста.

Карл Хансович подошел к Тиму, что-то крикнул ему.

И тогда Тим не спеша приблизился к Карлу Хансовичу, обхватил его лапами и повалил.

В цирке творилось что-то невообразимое. Люди вскочили. Они кричали, топали ногами. Началась давка. Пронзительно визжали женщины. Эва бросилась к решетке, попыталась открыть дверцу, но Ян отшвырнул ее, сам вошел на манеж и подскочил к Кличису.

Тим мягко и, как показалось Витьке, осторожно перекатывал по тырсе Карла Хансовича. Он обнял его и будто что-то шептал на ухо.

Ян ткнул Тима багром. Раз… другой… Тим нехотя отпустил Кличиса, постоял, будто раздумывая, потряс головой и спокойно направился к проходу. Ада ушла еще раньше.

Ян захлопнул за ним дверцу и поднял Кличиса.

По лицу Карла Хансовича текла кровь. Ухо его было разорвано, но шел он сам, тяжело опираясь на плечо Яна.

С трудом, согнувшись, Кличис вышел из клетки. Эва прижалась к нему, обняла, и они ушли за кулисы.

А Витьку туда не пустили. Сказали: нечего глазеть, это тебе не цирк. Каково?!

Но не таков человек Витька, чтоб его можно было просто так не пустить.

Он с трудом пробился сквозь толпу, выбрался на улицу. Все пространство вокруг цирка было запружено народом.

Витька услыхал вой сирены отъезжающей машины скорой помощи и побежал к фургону Кличисов. Эвы там не было. И Яна тоже.

Витька проскользнул через служебный вход в цирк. Артисты стояли небольшими группами, возбужденно обсуждали происшествие. Эвы среди них не было.

Витька обшарил все закоулки — она как сквозь землю провалилась. «Наверное, уехала с отцом», — подумал Витька. Он проходил мимо темного закутка, отгороженного канатами, где валялся старый реквизит, веревки и прочий хлам, и вдруг услышал всхлипывания.

Витька нырнул под канаты, обогнул громадную картонную гирю и на куче брезента увидел Эву. Она лежала ничком, уткнувшись лицом в согнутую руку, и плакала.

Витька тихо присел рядом, осторожно дотронулся до ее плеча. Эва вздрогнула, подняла голову и снова спрятала лицо.

Витька молчал. Ну что тут скажешь? Потом все-таки сказал:

— Он же живой, Эва. Он поправится. И ухо заживет.

— Я знаю, — тихо ответила Эва, — с ним все в порядке.

Витька снова умолк. Он сидел в полутьме, глядел, как вздрагивают острые Эвины плечи, и внезапно ярость, злость на этих зверюг, на этот чертов цирк захлестнула его, заставила до скрипа сжать зубы.

— Эва, бросьте вы этот проклятый цирк! — почти закричал Витька, — чтоб он сгорел!

Эва перестала плакать, приподнялась и изумленно посмотрела на Витьку. Она долго и внимательно его разглядывала, будто видела впервые. Потом твердо сказала:

— Никогда. Я никогда его не брошу. И папа тоже. А ты никогда не говори так больше. А то мы поссоримся.

Она это так сказала, что Витьке вдруг стало очень неловко. И завидно. Он опустил голову и смущенно пробормотал:

— Чего ж ты плачешь?

— Мне Тима жалко. Бедный Тим, — сказала Эва.

Витька оторопел. Вот так номер!

— Ты что, с ума сошла? Может, мне все показалось? Может, это твой папа Тима покусал? «Жалко!»

— Жалко, жалко, — упрямо повторяла Эва, — папа выздоровеет, а Тима у нас не будет. С ним нельзя больше работать. Его в зоопарк отдадут. А я его люблю.

Витька совсем запутался. Он сидел, положив подбородок на острые коленки, и молчал.

Потом он проводил Эву домой. Она уже совсем успокоилась и очень хотела спать. Видно, от всех этих переживаний она здорово устала. Глаза у нее слипались. Она просто засыпала на ходу.

Витька подождал, пока в ее окошке погаснет свет. Уходить ему не хотелось. Он еще долго сидел на ступеньках фургончика и думал.

Высоко в небе пророкотал самолет.

Витька поднял голову, отыскал среди желтых звезд две красивые, убегающие вдаль точки и снова, в который раз за этот вечер, подумал, как это здорово — найти себе в жизни любимое дело.

Он представил себя там, среди звезд, в слабо освещенной кабине самолета, среди умных мерцающих приборов, и ему стало очень хорошо.

Ему показалось, что он тоже нашел свое единственное, самое важное дело.

А может быть, и не нашел еще, но обязательно найдет. Теперь он знал это точно. Только любимое. Самое важное. Самое единственное.

Content

Илья Дворкин
ЛЬВЫ ЖИВУТ НА ПУСТЫРЕ

ПЯТЕРКА

ЦИРК ПРИЕХАЛ!

ЯН

ДАВНИШНЯЯ ИСТОРИЯ

НОВЕНЬКАЯ

ВИТЬКЕ ОЧЕНЬ ПЛОХО

РАЗГОВОР С ЭВОЙ

«Я РЕШИЛ»

ДРАКА

ВИТЬКА — ГЛУПЫЙ ЧЕЛОВЕК

ПРЕДСТАВЛЕНИЕ

ЛОВЛЯ РАКОВ

КОР-ДЕ-ПАРЕЛЬ

«МНЕ УЖЕ НЕ БОЛЬНО»

ВСЕ ЛЮДИ ХОРОШИЕ

БЕДНЫЙ ТИМ