КАЖДОМУ ХОЧЕТСЯ ИМЕТЬ ТЕЛЬНЯШКУ

Алексей КИРНОСОВ

РАССКАЗ

Рисунки Т. Оболенской

Пляж был не из песка, а из довольно больших камней, которые называются гальками. Есть некоторые девчонки, которые называются Гальками, но это совсем другое, и путать не надо. По галькам босиком ходить очень больно, поэтому я ходил за папой и просил разре-[1] и ползти на коленках, чтобы не кололось.

Ползать на коленках в десять лет уже стыдно, поэтому я ходил за папой и просил разрешения надеть сандалии. Но папа сказал, что он не разрешает мне обуться, потому что ходить босиком по камням — это есть колоссальная и ничем не заменимая польза, а также тренировка нервной системы, важность которой для здоровья невозможно переоценить. Потом папа воткнул в камни две палки, прицепил на них полотенце и велел мне через каждые пятнадцать минут бегания по пляжу залезать под это полотенце в тень минут на десять.

А на море в это время был прибой.

На берег набегали огромные волны. У самого берега волна вдруг как бы замирала, вскипала пеной, вырастала выше меня и потом обрушивалась с грохотом и шипением. Я стоял и прикидывал в уме, как бы так сделать, чтобы в море не залезать, но чтобы никто не догадался, что в море мне залезать страшно.

Подошел папа. Волны сразу стали поменьше. Наверно, потому, что когда я сравнивал их с собой, то они были выше человеческого роста, а когда сравнил с папой, они оказались ниже, чем по плечи.

Папа спросил:

— Тебе кажется, что вода холодная? Не сомневайся. По радио сообщили, что температура воды двадцать шесть градусов.

— Что ж ты раньше не сказал!

— Так что пойдем в воду. Впрочем, позволь-ка, я попробую перенести тебя через прибой на руках.

— Попробуй, — позволил я с большим облегчением.

Папа взял меня на руки и шагнул вперед. Тут меня обжало, затрясло, залило соленой водой с головой и с ушами. Но на руках у папы чего бояться. Зажмурив глаза, я воображал, что попал в обыкновенную автобусную давку во время наводнения.

Буквально через полминуты неприятности кончились. Папа отпустил меня. Раскрыв глаза, я увидел вполне спокойную поверхность моря. Она вздымалась и опадала, не залезая человеку ни в глаза, ни в рот. Она была теплая, как ванна. Поэтому мы с папой плавали далеко и долго, а потом перевернулись на спину и смотрели в синее небо, где летали чайки.

Один раз над нами вместо чайки пролетел вертолет с цифрой «4» на борту. Из кабины высунулся летчик и поглядел на нас.

— Не волнуйся, дружище, — сказал ему папа. — Мы хорошие. Мы вчера прилетели из Ленинграда, недельки две здесь покупаемся.

Летчик, конечно, его не услышал, но он и без того понял, что мы в самом деле хорошие, плавать умеем и за нас беспокоиться не следует. Он спрятался в свою кабину и улетел.

Мы поплыли к берегу. Через прибой я вылезал сам, и меня здорово поколотило этими камнями, которые гальки. Волны тащат их с собой из моря и бросают на берег большими горстями.

Мы легли отдохнуть возле нашего полотенца-палатки. Приятно отдыхать после купания, разговаривать с папой про всякую всячину и чувствовать, как твоя белая кожа раскаляется, натягивается на костях и загорает. Папа рассказывал про интересные случаи из своего последнего плавания, а попутно собирал плоские камни и укладывал их рядышком. Сперва я не понял, для чего он делает такую бесполезную работу, а потом гляжу — папа лежит не на куче камешков, а на красивом коврике из разноцветных камней.

Я всегда говорил, и вам сейчас повторяю, что мой папа — самый умный на свете папа. Каждый раз такое придумает, что едва сдерживаешься, чтобы не запрыгать от радостного удивления. И что самое удивительное, он всегда придумывает для других. Для мамы, для меня, для гостей, для соседей.

— Замечательный получился коврик, — сказал я. — Это же надо так придумать!

— Ну и ложись на него, — подарил мне папа каменный коврик. — А я похожу по гальке, потренирую пяточный нерв…

И папа пошел вдоль моря, делая вид, что ему не больно шагать по острым камням.

А я задумался. О том, что я, сын такого умного и ловкого папы, являюсь несообразительным и в общем-то скучным человеком. Я не умею придумывать, ни о чем не могу раньше всех догадаться и мало чего способен делать своими руками. Вот даже искупаться сам не сумел. И, подумав так сокрушительно, я сказал себе: «Нет, искупаться, наверное, я сумел бы и сам. Надо попробовать, а то зачем тогда и жить на свете, если я такой никчемушный».

И пошел к морю пробовать. Долго решался, собирал храбрость и слушал, как в груди трепещется страх. Даже забыл, что камни впились в пятки. Вы, конечно, по себе знаете, как это противно, когда в груди трепещется страх. Знаете, не отпирайтесь. В общем, от этой противности я решился и прыгнул в воду. Пока выгреб на вольную, спокойную поверхность, я сто раз обмирал и решал, что все кончено и мир избавился, наконец, от такого жалкого труса. Вдруг состояние мое переменилось, я раскрыл глаза, поплыл вперед и стал думать о себе с удовольствием. Может быть, я на многое способен. Только еще не знаю, потому что не пробовал. Может быть, я все на свете могу, только мешает нерешительность. Хотелось плыть далеко-далеко, до корабля, стоявшего на якоре поблизости от горизонта. И я доплыл бы до него, если бы не обернулся. Смотрю — берег в ужасной дали. Меня охватила некоторая жуть, и я вспомнил, что подо мной больше километра глубины. И я сказал себе:

«В десять лет мальчик еще не обязан быть героем. В десять лет мальчик обязан хорошо учиться, слушаться взрослых и собирать макулатуру. Именно в этом будет состоять подвиг его жизни и поведения среди людей…»

Я очень шибко поплыл к берегу.

При выходе из моря меня снова исколотило камнями, но ведь тумаки, к которым подготовился, не так болезненны и обидны. Знаешь, на что идешь. Подготовлен заранее.

Но вот чего я никак не мог заранее ожидать, так это того, что на моем каменном коврике сидит коричневая девчонка с громадными и черными глазами, как у куклы «Индианки».

— Здравствуй, — сказала девчонка.

Я машинально ответил:

— Добрый день.

И этим ответом погубил все дело, потому что теперь прогнать ее с моего коврика было бы невежливо.

Девчонка засмеялась:

— Ты смешно ходишь: как будто тебя кусают за пятки какие-то мыши.

— Эти гальки страшнее всяких мышей, — объяснил я странность своей походки и уселся рядом с ковриком. — Впиваются в подошвы.

— Это только в первые дни, привыкнешь, — утешила она меня. — Ты откуда приехал?

— Из Ленинграда. А ты откуда?

— Я здешняя, батумская.

Она и не думала уходить с моего коврика. Ей очень нравилось сидеть на моем коврике.

И тогда я не выдержал:

— У батумских у всех такая привычка — садиться на чужое место?

— А ленинградские все такие жадные? — ловко отбрила девчонка и сделала вид, что немедленно уходит.

— Сиди, я не гоню… — Я, наверное, покраснел, но сумел вывернуться. — Мне не жалко. Но мне было бы приятнее, если бы я сам предложил тебе посидеть на моем коврике.

Я подумал, что и в самом деле пригласил бы ее посидеть на таком прекрасном коврике, если бы она не плюхнулась на него без разрешения. И тогда я понял, почему папа так любит делать для других. Это приятно.

— Ты сам придумал такой коврик?

— Нет, — честно признался я. — Я не умею придумывать. Это папа придумал.

— Давай, наконец, познакомимся. Меня зовут Натия.

— А меня Мишка.

— Хочешь, я научу тебя придумывать, Мишка? — предложила она.

— Разве можно научить придумывать?

— Вполне можно.

Я попросил:

— Приведи пример!

— Пожалуйста… Вот тебе пример: ты сидишь на своем коврике.

— Это ты сидишь на моем коврике.

— А хоть бы и я. О чем ты думаешь, когда видишь, что я сижу?

Я думал о том, какая она вся прекрасно-шоколадно-коричневая и как приятно улыбается.

Но этого я не сказал, а сказал другое:

— Думаю, что тебе жарко и хочется искупаться.

Мне самому стало уже жарко. Очень напекло голову. Я достав из портфеля свою тельняшку и закрутил ее вокруг головы.

— Правильно думаешь, — сказала Натия притихшим голосом, глядя на мою голову. — А что ты думаешь дальше?

Она не отводила глаз от моей головы.

— Думаю, что на море сильный прибой и купаться тебе страшно.

— Это ты не очень правильно думаешь, — сказала она. — Но продолжай думать дальше.

— А чего продолжать?

— Ну, подумай, что я захотела встать и пойти к морю, чтобы искупаться.

— Ну, вставай… — я задумался. — Могу подать руку.

— Это ты правильно думаешь, — сказала она, — но неинтересно. Так каждый может, кто даже совсем не умеет придумывать.

— А что еще? На себе тебя понести, что ли?

— Ну вот, уже грубишь!

— Я не грублю, я соображаю.

— Тебе хорошо ходить по гальке?

— Видела же, что плохо… — В моей голове, обмотанной тельняшкой, сверкнула идея. Наверное, оттого, что Натия на нее так упорно смотрела. — Надо построить дорогу от моего, то есть от нашего, коврика до самого моря!

— Вот видишь! — закричала Натия, и лицо у нее стало счастливое. — Взял и придумал!

Сперва мы строили дорогу вдвоем. Я подносил плоские камни, а Натия укладывала их ровно и прямо. Потом, достаточно натренировав пяточный нерв, вернулся папа с каким-то очень кривым черным суком. Папа положил сук, стал нам помогать, и мы быстро докончили нашу дорогу до самого прибоя. С удовольствием и с визгом побегали по нашей прекрасной дороге. Пяткам ничего не было. Ходить удобнее даже, чем по асфальту.

— А помнишь, для чего мы построили дорогу? — крикнул я.

— Чтобы пойти к морю и искупаться! — сказала Натия.

— Вы не боитесь купаться в таком бушующем море? — спросил папа Натию, сделав большие и страшные глаза.

— Я каждый день плаваю! — засмеялась Натия.

Искупались мы все втроем замечательно. Натия плавала очень хорошо, не хуже меня, только не так быстро. Она свободно лежала на спине и умела при этом разговаривать. Лежа на спине, она рассказала нам, что живет вот в тех новых домах, которые отсюда видно, и что папа у нее старший лейтенант милиции Автандил Николаевич. И вообще, все, что она рассказывала, лежа на спине, было замечательно интересно. Хотелось, чтобы она рассказывала еще много и про Батуми, и про горы, и про Ботанический сад, и даже про Турцию, которую отсюда тоже хорошо видно.

Но папа велел плыть к берегу, потому что надо соблюдать режим и пора обедать.

— Не желаете ли отобедать с нами, Натия Автандиловна? — предложил папа этой тощей девчонке, которой, может быть, еще и десяти лет не исполнилось. — Гарантирую, что обед будет вкусный.

— Спасибо, но нет, — сказала Натия. — Я очень, конечно, желаю, но мне запрещено уходить с пляжа.

Вела она себя странно, поскучнела, и глаза были просто прикованы к моей тельняшке.

— Искренне сочувствую, но и одобряю ваше поведение, — сказал папа. — Не огорчайтесь. Послушание родительской воле, при всем его сиюминутном неудобстве, в будущем одарит вас прекрасными душевными качествами.

— Какими же одарит? — печально и с сомнением вздохнула Натия.

Папа сказал:

— Многими. И среди них самообладанием, внутренним равновесием, мудрым терпением и, главное, умением заглядывать в будущее и видеть дальше собственного носика.

Не знаю, убедил ли ее папа. Натия не улыбнулась.

Она улеглась на каменный коврик и стала смотреть на море. Надев свою тельняшку, я заметил, что ее глаза, вывернувшись почти на самый затылок, смотрят на меня не мигая.

Я все понял.

— Тебе хочется иметь тельняшку? — закричал я.

— Каждому хочется иметь тельняшку, — тихо сказала Натия.

Вы думаете, что раз у меня папа капитан, так это он раздобыл мне моряцкую тельняшку? Ничего подобного. Найти тельняшку для десятилетнего человека, каким бы он ни был крупным для своего возраста, это дело непосильное даже капитану. Это если кто и может сделать, то только мама. Помню, как я ныл, настаивал и умолял, напоминал и плакал до тех пор, пока мама не сказала, заломив над головой руки:

— Я больше не могу! У тебя мания! Тебя надо лечить!

— Мне надо тельняшку, — повторил я. — Как у папы.

— Папа вернется с моря и выпорет тебя! — закричала мама.

— Пусть он меня порет в тельняшке хоть каждый день, — сказал я.

— Бр-р-р-р… — вздрогнула мама, пошла в прихожую и надела пальто.

— Ты куда, за тельняшкой? — спросил я.

— Не знаю, — сказала мама. — Мне все равно. Я не могу жить в одной квартире с маньяком. Прощай, возможно, я больше не вернусь.

— Прощай, дорогая мама, — сказал я. — Между прочим, Колька из шестой квартиры говорил, что в Кронштадте на любой рост можно тельняшку купить.

— Ох! — всхлипнула мама. — Какое счастье, что не в Архангельске…

Она громко хлопнула дверью, а я построил из стульев теплоход «Селенга» и поплыл к проливу Большой Бельт, навстречу папиному теплоходу «Пинега». Утомившись на мостике, я спустился в каюту, точнее говоря, под стол, и там нечаянно заснул. Вахтенный котенок Флинт разбудил меня хвостом по носу, я вылез из каюты и увидел, что на левом борту моей «Селенги», другими словами, на спинке стула, висит тельняшка. А мама, одетая, спит на диване.

Вот такая была история ее происхождения.

Я все это вспомнил и поглядел на папу.

Папа ничего не сказал, но хитро подмигнул левым глазом.

Тогда я стянул тельняшку через голову.

Натия подогнула ноги и села, глядя на меня с каким-то ужасом.

— Возьми. — Я подал ей тельняшку. — Она хорошая, уже застиранная и как настоящая. Я ее полгода носил.

Ее рука медленно протянулась, пальцы коснулись тельняшки и сжались, скомкав материю.

Мы с папой пошли мимо большого коровьего стада, пасущегося на сочной болотной траве, к Аджарскому шоссе. Я громко пел песни, а в небе сияло сверхчрезмерножаркое полуденное солнце Грузии.

Примечания

1

Так в печатном издании. — Прим. книгодела.

Content

КАЖДОМУ ХОЧЕТСЯ ИМЕТЬ ТЕЛЬНЯШКУ
Алексей КИРНОСОВ

Примечания