МОРОЗНЫЕ ДНИ

Ю. Алешковский

Рассказ

Рисунки В. Голявкина

В декабре в нашем городе стояли сильные морозы, и мы, младшеклассники, не ходили в школу.

Настроение у меня было веселым и чуть-чуть праздничным. Три дня, не вылезая из кровати, я читал номера «Огонька» за прошлый год.

На четвертый день я решил позаниматься, но никак не мог сосредоточиться. Меня все отвлекало: альбом с марками, значки, приемник, сломанная клюшка и даже морозные узоры на стеклах. Я просто пожалел, что нам нельзя ходить в школу. На уроках хоть занимаешься, и ничто тебя не отвлекает. Странно все-таки! В Антарктиде бывает восемьдесят градусов и то ничего — работают люди. Прямо на улице. А нам нельзя ходить в теплую школу.

«А что если… — я спрыгнул с подоконника, хлопнув себя по лбу. — Вот это мысль! Как я раньше не догадался!»

Я быстро оделся и, перекинув ремешок портфеля через плечо, выбежал на улицу. На улице было тихо-тихо. Деревья стояли белые, кудрявые и покачивались из стороны в сторону, как продавщицы горячих пирожков.

Я подумал: «Вот это да! Вот это мороз!.. Все равно пойду в школу. Просижу в классе четыре урока и выучу грамматику. Потом напишу сочинение, назову его „В мороз“ и пошлю в „Пионерку“. Пускай в Антарктиде почитают».

Я побежал, но ветер больно колол нос и щеки. Тогда я сложил ровной полоской носовой платок и закрыл им лицо до самых глаз.

У дверей школы я столкнулся с каким-то парнишкой. Лицо его тоже было закрыто носовым платком. Мы осторожно прошли мимо вздремнувшей нянечки, взбежали по лестнице и сдернули платки.

Я удивился:

— Коля? Грачиков? Ты чего?

— Тс-с! А ты чего? — спросил Коля. Он был самым тихим учеником в нашем классе. Мы раньше сидели за одной партой, но нас рассадили, потому что я списывал у него диктанты.

В тепле у меня сразу же слиплись заиндевевшие ресницы. И у Коли слиплись. Мы вошли в класс, растирая пальцами льдышки на ресницах. Коля заложил дверь стулом.

— Ну, ты чего? — спросил я, раздеваясь.

— А ты чего? — упрямо сказал Коля.

Я решил не терять времени.

— Я хочу здесь учить уроки. Дома скучно. Все отвлекает. Ты же знаешь, у меня большое воображение. Терпения только нет.

Коля разделся и вздохнул:

— Терпение-то у меня есть. А воображения нет. Нет и все. А почему нет — не знаю.

Он уныло встал у окна.

— Географию хоть вызубрить можно. А историю никак. Ничего не могу запомнить. Лучше бы у меня терпения не было.

Коля еще раз вздохнул.

Я сказал:

— Это ерунда. У меня вся история как на ладони. Я отвечаю, а сам все вижу. Воображаю. Понимаешь? Только вот, когда пишем диктант, я больше всех делаю ошибок. Помнишь, Игорь Павлович диктовал: «Когда наступает осень, журавли улетают в теплые страны…»? Он диктует, а я вижу: журавли летят и курлыкают, листья падают тихо, мы их во дворе собираем и жжем, и руки греем у костра. Журавли далеко-далеко… Маленький клинышек… Летят над Нилом… Пирамиды всякие… Я думаю: «Скорей бы древнюю историю начали…» И столько ошибок делаю, что не успеваю исправлять… В общем, мне бы твое терпение.

Коля посмотрел на меня с завистью и сказал:

— Давай я поучу тебя терпению, а ты за это поучишь меня воображению. Хочешь?

Я сказал:

— Воображение — ерунда. Я тебя в один миг научу. Для начала представь, что ты не Коля Грачиков, а учитель Игорь Павлович.

— Что ты! — Коля замахал руками. — Разве я смогу?

Я крикнул:

— Представь! Ты входишь в класс. Должен быть диктант. Я рисую клеточки для морского боя. Что говорит Игорь Павлович? Представляй! А то учить не буду.

Коля, вспотев от напряжения, смотрел на меня ошалевшими глазами. Потом он тихо и смущенно сказал:

— Рыжиков… Вова… Ты чем занимаешься?

Я рассмеялся:

— Не ты, а вы. И говорит Игорь Павлович смелей. Он же не боится меня. Это я его боюсь.

Коля сказал:

— Не перебивай… А то не буду воображать.

Я раскрыл тетрадь. Коля взял мой учебник и начал диктовать. Изредка он прерывал диктовку:

— Не смотри на потолок. Там нет самолета Забудь про «Кавказского пленника»… Вглядись в слово… Вспомни грамматику. Думаешь, мне неизвестно, почему ты ее плохо знаешь? Ты с утра до вечера бродишь по выставке ремесленников. Без моей записки тебя туда больше не пустят.

Вдруг за дверью кто-то засмеялся, но я подумал, что мне это показалось. После слов Коли я даже привстал от неожиданности.

— Ты что! Так не годится, ты воображай, как Игорь Павлович. Он же не знает, что я хожу на выставку. Давай по правилам!

Коля вскипел:

— Я все знаю. Ты возишься с приемником и целыми днями катаешься на коньках. Безобразие! О чем думают твои родители!

Тут я тоже вскипел и вылез из-за парты.

— Ну-у-у! Ты моих родителей не тронь! Не тронь родителей, а то подеремся!

Глаза у Коли налились слезами.

— Ты как разговариваешь? Ты с кем хочешь подраться? Ну, хорошо. На педсовете поговорим. Выйди из класса! Ладно, не выходи. Сядь на место. Будь внимателен!

Я снова сел за парту.

— Пиши! — крикнул Коля, стукнув меня учебником по голове. Я хотел броситься на него, но он сказал:

— Прости, пожалуйста… Это верно. Игорь Павлович тебя бы не стукнул.

Коля снова диктовал, а я писал и яростно думал: «Ничего… Подожди… Потом моя очередь быть учителем… Я тебе покажу, что такое история…»

Коля опять крикнул:

— Последнее место напишем еще раз! Не будешь зевать. Кстати, мне известно, почему ты завалил контрольную.

Я удивился, потому что сам того не знал.

— Ты днем катался с горки в футляре от Славкиной виолончели, а вечером взял у Копенкина «Огонек» за прошлый год. Вот! Пиши!

Я писал, повторяя про себя: «Назло напишу без ошибок… Назло напишу без ошибок».

Коля сказал:

— Проверь, Рыжиков!

Я проверил диктант и удивленно свистнул: всего две ошибки и то в последней фразе!

Я выбежал из-за парты, радостно потирая руки.

— Значит, у меня есть воображение? — сказал Коля.

— Больше, чем нужно. Ты притворялся! «Без записки… не пустят». Садитесь, Грачиков! Теперь я учитель. Понятно?

Коля сел за парту, а я за стол. Потом, подражая Игорю Павловичу, я протер воображаемые очки и, близоруко прищурясь, сказал:

— Гм… Гм… Кого же я вызову первым? Рыжикова? Нет, Рыжиков знает историю назубок. Итак — Грачиков!

Коля нерешительно вышел к доске.

— Расскажите нам, Грачиков, про Ледовое побоище. Говорят, вы большой специалист по крестоносцам.

Коля покраснел и начал заикаясь:

— Они… наши… подрались… с этими… а лед тронулся… и потом… положили начало освобождению…

— Садитесь, Грачиков! Двойка.

— Но я же еще не ответил, — возразил Коля.

Я ничего не хотел слышать.

— Садитесь, двойка! Воображения нет у вас? Ай-ай! По такому интересному предмету. Но мне известно, почему!

— Откуда тебе известно? — спросил Коля.

И тут я разошелся.

— Садитесь! Не ты, а вы! Что? Съел? Ты сам мне рассказывал. Я знаю, в чем дело! Почему вас тетка в кино не пускала? А? Когда мы «Александра Невского» смотрели. Раз. «Чапаева» — два. «Капитана „Старой черепахи“» — три. «Глинку» — четыре. «Суворова» — пять. Мне все известно. «Грех, Коля, грех в кино ходить…»

Коля умоляюще зашептал:

— Ой, не нужно… мне попадет…

Но я быстро и неумолимо продолжал:

— Ага, не нужно! А почему книжки не разрешает читать? «Грех, Коля, грех!» А марки собирать? Эх вы, Грачиков! Пионер называется! Галстук в одевалке раздеваете. То есть в раздевалке надеваете! Тетки испугались? Вот почему у вас воображения нет. Но мы ей скажем: «Маркобеска! То есть мракобеска!» Мы это дело распутаем на сборе отряда! Вот! То ли дело Рыжиков! Ну-ка, Вова, расскажи нам про Чапаева.

Я обтер рукавом вспотевший лоб, приподнял стул, положил его на край стола и сказал, закатив глаза от радости:

— Тогда Петька из пулемета тра-та-та-та… Тра-та-та-та!

Я протатакал до тех пор, пока не убил из четырехствольного стула всех врагов до одного.

— Вот, Грачиков, учитесь! С вашей теткой я поговорю особо.

Коля сидел испуганный, притихший, и у меня почему-то защемило на сердце. Я ему сказал:

— Ладно, Коля. Будем вместе ходить в кино. Я тебе дам «Вокруг света» за двадцать первый год. Идет?

Вдруг дверь кто-то дернул:

— Откройте, Рыжиков!

Я бросился в угол, а Коля полез под парту.

— Игорь Павлович, — сказал он оттуда шепотом.

— Рыжиков, откройте сейчас же дверь!

Я снял стул, косо висевший на дверной ручке, и уныло отошел в сторону.

Игорь Павлович вошел в класс и сразу сказал:

— И вам, Рыжиков, и вам, Грачиков, — вылезайте из-под парты! — объявляю выговор за приход в школу. Понятно?

Я сказал:

— Конечно, понятно. — Хотя я совсем не понял, почему за приход в школу наказывают так же, как за прогул.

Коля молча складывал тетрадки в портфель.

— Оденьтесь! Закутайтесь! Сегодня я побываю дома и у вас, Грачиков, и у вас, Рыжиков! И — марш!

Мы с Колей быстро оделись, снова закрыли платками носы и щеки, вышли из класса и сразу же услышали, как захохотал Игорь Павлович.

Его хохот показался нам страшным: так гулко раздавался он в пустом классе.

Коля сказал:

— Воображает, как придет к нам домой и что мне за все это будет. Эх, попадет!

Я закрыл от страха глаза, догадавшись, что Игорь Павлович стоял за дверью и слышал все наши разговоры. Но лучше уж не представлять себе, как тебе попадет.

Мы вышли на улицу и не успели дойти до угла, как у нас заиндевели ресницы.

Я сказал Коле:

— Ты вообрази, что мы идем по Антарктиде. А мороз — восемьдесят градусов! Представляешь?

Коля поежился и радостно сказал:

— Ты подумай! Я это очень здорово представляю!

Content

МОРОЗНЫЕ ДНИ
Ю. Алешковский