Юрий Дружников

ЗАЙЦЕМОБИЛЬ

Повесть из рассказов, веселых и грустных

ДВЕРЬ

Они терпели поражение. Три лошади уже остались без всадников. Враги теснили их к проходу, а там, за проходом, — лестница. Вся надежда была на Генку Усова — лучшую лошадь в классе. Даже когда на нем сидит какой-нибудь слабак, длинный Усов так скачет, что все расступаются. Верхом на Усове воевать одно удовольствие.

Но сегодня они будто чувствовали, что даже Усов не вывезет.

Только началась большая перемена, собралось в полутемном коридоре человек пять играть в «отмерного». Прыг-скок, оседлал — води. Все как в высшем обществе. Новенький Сонкин прыгал через Усова. Усов вообще редко водит. С его ножищами можно прыгать через Тихий океан, в крайнем случае пятки замочишь. А он только улыбается. Рот у него такой, что со спины видно. Если вам через него прыгать, обязательно придется водить. Через шкаф и то легче перепрыгнуть.

Над новичком Гариком Сонкиным все смеялись: он оказался самым маленьким в классе. Прыгнул и оседлал. Надо водить, а у него уже и так мозоль на спине. Сидит на Усове, не слезает.

— Води, Соня!

— Не трать драгоценных минут перемены!

Сонкину водить неохота, он чуть не плачет. Вдруг завелся, обхватил Усова за шею, пришпорил и заорал:

— Война!

— Слушай, Соня, — просит по-хорошему Усов, — слезай. У меня и так бабушку вызывали.

Сонкин будто не слышит. Гарцует на Усове и, сложив руки рупором, кричит:

— Командовать парадом пр-р-иказано мне! Всех пор-р-рублю!

Короче, раззадорил коня. Усов поскакал с гиком.

— Война! Родина или смерть!

Смешались в кучу кони, люди, и черноволосый коротыш Сонкин верхом на Усове врезался в самую гущу боя. А тех, кто был за Усова и Сонкина, уже начали теснить к проходу возле лестницы. Враги кричали «ура!». Им тоже, правда, отвечали, но не так уверенно.

Ну ж был денек!.. Не везло… Почти всех вытолкали на лестничную клетку. Держался один только Усов. Он расставил ноги и руками ухватился за дверной проем. А Гарик Сонкин, сидя на нем, отбивался от всадников. Усова поддерживали сзади. Если вдавят, тогда конец. Наступать по лестнице легко, но отступать некуда. Лестница упирается в учительскую, этажом ниже.

Сонкин выбился из сил, и тут его осенило.

— Подымай! Подымай!.. — закричал он.

Что поднимать? Куда?

— Ослы! Снимайте с петель дверь!

Ай да новенький! Голова!

Послушно приподняли тяжелую белую дверь и только тут сообразили, что задумал Сонкин. Дверь перевернули, и в проем торжественно въехала Великая Китайская стена.

— Со щитом или на щите?!

— Со щитом! — гаркнуло войско.

Теперь уже не страшно численное преимущество врагов. Такого они не ждали, и началась паника. Враг позорно откатывался, отдавая коридор.

— Сдавайтесь, вы! Ура-а-а!..

Тут между криками «ура!» уши различили стук в щит.

— Хитрят, бандиты! — прошептал Гарик. — Двигаем дальше.

— Прекратите! Немедленно прекратите!

Это был высокий женский голос.

— Капут! — сказал Усов.

Перед ними стояла завуч Зоя Павловна. В синем костюме и блузке с кружавчиками. Лучше бы директор. Стыдливо, боясь нарушить тишину, продребезжал звонок.

Они старались незаметно заправить рубашки и дышать не так шумно. Зоя Павловна обвела вокруг пальцем, словно отгораживая их барьером. Остальным приказала:

— Немедленно разойдитесь по классам. Не такое это зрелище, чтобы тратить на него драгоценное время урока.

Сонкин оказался с краю, так что палец завуча очертил границу как раз по нему. Он отклонил голову и потоптался на месте, отодвигаясь. А когда толпа схлынула, перемешался с остальными и исчез.

Войско притихло. Изредка энергично втягивали носами воздух. Это отдаленно походило на всхлипывания и должно было показать, что они раскаиваются.

Зоя Павловна помолчала еще немного. Потом, чеканя слова, произнесла:

— Отнесите. Дверь. На место. Сделайте. Как было. И возвращайтесь.

Едва заметно усмехнувшись, она добавила:

— Не волнуйтесь, я вас подожду.

Они тихо несли дверь обратно, и это было похоже на похороны. Дверь никак не хотела повиснуть на собственных петлях. Если бы был Сонкин, он бы объяснил, как это делать. Усов сказал:

— Навешиваем-то мы кверху ногами!

Перевернули, прищемив кому-то палец, и дверь села на место, будто не снимали.

Подталкивая друг друга, брели обратно. Усов — на голову выше посредине. Самое невозмутимое лицо у него. Ему всегда попадает, поневоле привыкнешь.

Зоя Павловна, конечно, ждала, не шевельнулась за это время.

— Ну вот. А теперь. Давайте. Вспомним. Кто снял дверь?

Они молчали.

— Молчите? Так вы понимаете честность? Товарища, значит, обидеть нельзя, а школу можно? Вы трусы. Вы просто боитесь его, потому что он сильнее вас. Хорошо! Я сама назову зачинщика и не побоюсь. — Зоя Павловна сделала большую паузу, давая им последний шанс. — Это… это ты, Усов. Ты! Твой почерк, голубчик. Ты снял школьную дверь!

— Это не Усов, — сказал кто-то.

— Ах, не Усов? — завуч подняла брови. — Не Усов! Вы его еще защищаете! Все в класс! А ты, Усов, пойдешь за мной…

В класс он не вернулся. Значит, забрали портфель и — домой. Алла Борисовна, классная, говорит вздыхая: «Усов — это ложь на длинных ногах». Ноги у него действительно длинные, ничего не скажешь, но ложь его какая-то правдивая. То есть сразу можно догадаться, что он врет. Выходит, он говорит чистую правду. Уроки не сделал — пробки перегорели. Портфель не принес сошел с трамвая, портфель на трамвае уехал. На другой день нашел в депо. Вечно ему достается: у него вид такой, будто он совершенно ни в чем не виноват. Это всегда подозрительно.

Когда разнеслась весть, что виновник «чепе» — Усов, класс, однако, заволновался. Ведь за чрезвычайным происшествием могли последовать чрезвычайные меры.

В армии Усова было шесть лошадей и шесть всадников. Без него осталось одиннадцать. После уроков провели секретный военный совет на скверике.

— Подумаешь! — говорили одни. — Бог не выдаст, завуч не съест. У Усова сто всяких замечаний, получит сто первое…

— Нет, не подумаешь! — возражали другие. — Кто затеял сражение? Соня! Кто не хотел ввязываться? Усов. Так? Кто предложил снять дверь? Соня! А накажут кого? Усова! Соня, ты у нас новенький. Предположим, ты нам друг, но истина дороже!

— Ах, Соня?! — на всяких случай Сонкин отступил за скамейку и снял очки. — Как война — все, а отвечать — я. А вы где были? Что же вы меня не перевоспитали, когда я дверь снимал? Дверь, между прочим, тяжелая — кто помогал?

Сонкину возражали громко, но не очень уверенно. На этом секретный совет закончился.

Усов появился утром. Вчера номер не прошел.

— Бабушку привести? — с готовностью, но не вовремя спросил он завуча.

Этим вопросом он себя погубил. Зоя Павловна закричала, что на этот раз так просто ему не отделаться. Пускай педсовет решает вопрос об исключении его из школы.

— А про меня не брякнул? — спросил на перемене Гарик Сонкин.

Усов обиделся и отвернулся.

Перед вторым уроком в класс на минуточку влетела Алла Борисовна и, тряхнув желтыми крашеными кудряшками, зашептала:

— Мальчики и девочки, после уроков не расходитесь. Проведем внеочередное собрание. Ох, горе вы мое!..

К Алле Борисовне в классе хорошо относились. Она никогда не воображала, что старше и что учительница. Не кричала, а если сердилась, то переходила всегда на шепот. Вот и сейчас она шептала, и все поняли: завуч велела проработать Усова.

На перемене из класса никто не вышел. Остались шесть всадников плюс шесть лошадей усовской армии и двенадцать врагов. Девчонки, хотя их выгоняли, тоже остались, все девять. Потому что, если девочки чего-нибудь захотят, все равно будет по-ихнему.

Опять началась дискуссия на тему, кто виноват.

— Усов не виноват, он стрелочник.

— Кто же виноват? Сонкин? А все?

— Хорошо, все виноваты, все двенадцать.

— Почему же двенадцать? Двадцать четыре! Кто воевал, те и виноваты…

Тут и девочки загалдели. Они тоже хотели быть виноватыми. Если только мальчишки скажут, что девочки не воевали, не раз пожалеют.

В общем решили, что все должны отвечать, но Усов вдруг влез на парту и пригладил чуб:

— Дураки вы, как я погляжу! — и соскользнул на место.

Усов никогда не высказывался, и его яркая речь произвела неизгладимое впечатление.

— Мы дураки?

— Тебя защищаем, и за это — дураки?

Все столпились вокруг усовской парты, хотя уже звенел звонок.

— Да не меня, а себя, чего там! Всем, мол, меньше попадет. Нужен виноватый. Для примера. Зоя тоже не глупей вас. А то — все! все! Ну и орите!..

Они молча потащились на свои места, потому что англичанка давно колотила журналом по столу.

После уроков Алла Борисовна собрание начала шепотом. Но слышно было прекрасно даже на последней парте. Все знали, что она скажет и что нужно отвечать. Но вот что из этого получится?

Алла Борисовна пожаловалась на тяжелую свою судьбу. Вот классик попался! Ночью просыпаешься и думаешь: а вдруг сейчас что-нибудь творят? Но жаловалась она как-то ласково, и все ей сочувствовали. Вот опять — Усов снял дверь. Сегодня дверь, сказала завуч, завтра — крышу, а послезавтра… Что он снимет послезавтра?

— Ну что, Усов? — грустно спросила Алла Борисовна.

— Не знаю… — пробурчал он.

— Кто же знает?..

— При чем тут Усов? — спросила его соседка Света и посмотрела на мальчишек. — Он же был лошадью! Разве можно судить лошадь?

Все загалдели. Но Алла Борисовна не рассердилась, вздохнула и, тряхнув кудряшками, улыбнулась. Поэтому опять стало тихо.

— Ясно, ясно! — сказала она. — Усов не виноват.

— Правильно, не виноват!

— Конечно!

— Наконец-то! Все Усов да Усов… Он просто задумчивый, вот на него и валят…

— Значит, вы в курсе дела, — облегченно вздохнула Алла Борисовна. Виновный признался. Я никогда в нем не сомневалась.

— Кто сознался?

— Как сознался?

— Какой виновный?!

— То есть как какой? Тот, который снял дверь и сказал: «Несите ее, ребята, и все будет в ажуре». Сонкин, я не исказила твоих слов? А, Сонкин?

— Нет его! — оглянулась назад Светка и испуганно заморгала. Она даже заглянула в его парту, будто Сонкин мог сложиться, как складной метр.

— А портфель лежит?

— Лежит…

— Ничего не понимаю! — удивилась Алла Борисовна. — Сонкин подошел ко мне в учительской и при всех объявил, что Усов не виноват, дверь, говорит, снял я. Отправила его в класс и пошла к завучу. Зоя Павловна сказала: «Извинитесь от меня перед Усовым и осудите поведение Сонкина». Извини, Усов, Зою Павловну! Ты не виноват.

— Да ладно, чего уж… — Усов покраснел и змеей сполз на сиденье.

Девочки заголосили.

— Алла Борисовна! Сонкин тоже не виноват!

— Нет, Сонкин виноват, я его хорошо знаю. Он тихоня, а тут будто кто-то его подменил. Он новенький и решил, что нужно завоевать ваш авторитет и что-нибудь сделать. Ничего умнее не выдумал.

— А откуда вы его знаете?

Алла Борисовна замолчала, раздумывая, сказать или нет.

— Каждая мать знает своего сына, а он ведь мой сын!

— Сын?!. Он ваш сын?..

— Да, сын. Что же тут особенного? Просто он долго жил с бабушкой в другом городе.

— Сын, а наказываете… Сонкин не больше других виноват.

— Это он, чтобы Усова спасти…

— Да он маленький, он и дверь-то снять не смог бы…

Алла Борисовна всплеснула руками.

— Послушайте! Но если не Усов и не Сонкин, то кто же?

— Все! — крикнула Светка Мельникова.

— Весь класс воевал, всех и наказывайте!

— Как вы не можете понять? А еще считаем вас человеком…

— Тише, тише… Верю, что все. Но куда делся Сонкин?

Она даже пошла по рядам, будто хотела убедиться, что ее сын нигде не спрятался, остановилась и побледнела:

— Вдруг с ним что-нибудь случилось?..

— Где же он? Ведь только недавно был…

Всех как ветром из класса выдуло. Алла Борисовна подхватила свою полосатую сумку, набитую тетрадями, и выскочила из класса следом за ребятами.

— Сонкин, где ты?

— Может, он дома?

— На озеро поехал?

— А вы-то хороши! Сонкин виноват! Пускай сознается! Случится что-нибудь — будете локти кусать…

— Где Сонкин? Нету!

— Карету мне, карету!

Класс выбежал на лестницу, ту самую, ведущую к учительской.

— Чего орете? — спросил голос из-за угла.

На лестничной клетке стоял Сонкин. Ковбойка вылезла из штанов, весь перемазанный, плечом привалился к стене.

— Ты что это?

— Что? Я ничего!

— Смотрите, ребята, дверь!

Дверь, снятая с петель, стояла прислоненной к стене.

— Алла Борисовна, ведь это он тренировался один дверь снимать: думал, не поверят, — сказала Светка.

Девочки все знают, будто каждый день в школе снимают двери.

— Соня, миленький, ты же надорвешься!..

— Ну, дверь… Что, дверей не видели?

Он раздвинул плечом ребят и ухватился за дверь. Усов хотел ему помочь, но Гарик плечом отодвинул и его. Дверь наклонилась и тихонько заковыляла с угла на угол к своему месту. Сонкин поднатужился, несколько рук ухватилось за дверь, и она, ворчливо скрипнув, села на место.

Усов подал Сонкину сумку, и тот, не оглядываясь, стал спускаться по лестнице. Усов пошел следом, а за ними двинулись остальные.

ТАБЛЕТКИ ОТ ХУЛИГАНСТВА

(Рассказывает Генка Усов)

На экскурсии лучше всего идти сзади. Ты видишь всех, а тебя никто. Вынимаешь из кармана веревочку, делаешь петлю. Экскурсовод указкой ткнет, а ты петлю девчонке на косу — раз! И затянул. Отмотаешь метра полтора, второй конец за косу другой девчонке. Тихонько отчаливаешь. А тут путаница, крик, слезы.

— Кто это сделал?

Молчание.

— Кто виноват?!

Молчание. Преступник скрылся — экскурсия продолжается.

В общем я обожаю экскурсии. Только в этом году мы ходили одиннадцать раз. Помните, в музее Чехова долговязая Барыкина зацепилась за половик? Вот хохоту было!..

Куда же нас сегодня поведут? Все равно! На месте выясним. Если заблудимся, отвечает Алла Борисовна. Она у нас молодая и наивная: рассчитывает меня, например, перевоспитать.

Я обогнал девчонок, которые шли под ручку, и крикнул:

— Алла Борисовна, а мороженое дадут?

Все, конечно, засмеялись. А она говорит:

— Усов, ты неисправим!..

То есть вообще меня зовут Ус или Усик. Но по журналу я Усов.

Добрались до выставки, и стало ясно: тут что-то химическое. Мы так галдели, что все стали на нас глазеть и думать: они что — из зоопарка? А мы наоборот — из школы. Просто неорганизованный 5-й «Б».

Пришла экскурсовод. Усталая такая, еще старше нашей Аллы Борисовны. Лет тридцать, а может, больше. Помахала у нас перед носами указкой. Вижу, все стали слушать, а мне скучно. Я больше говорить люблю. Пробираюсь назад. Вы же знаете, мое любимое место позади всех. Вынул из кармана веревочку. Смотрю в глаза экскурсоводу и завязываю петлю. На три пальца надел и держу наготове. Экскурсовод говорит:

— Перед вами…

Не расслышал я, что перед нами. В этот момент я как раз надел петлю на косу Мельниковой. Затянул и… слышу, экскурсовод замолчала. Значит, увидела. Развязал я веревку и стал от скуки глазеть по сторонам. Тут и увидел на витрине таблетки.

— А это что? — спросил я как можно громче.

Экскурсовод прервалась и сказала:

— Это, мальчик, тебя не касается!..

Я очень упрямый. Кода мне говорят «не касается», значит, это именно меня касается. И я сказал:

— Может, вы не знаете, что это за таблетки? Тогда так и скажите: не знаю.

Ребята затихли. Я рассчитывал, она обидится. Не обиделась.

— Невежливый ты мальчик! — говорит. — Ну, ладно, так и быть, скажу. Это новые таблетки. Как только человек проглотит, перестает хулиганить…

Класс насторожился. Мишка Гаврилов даже перестал крутить пуговицу у Людки на фартуке. Он перестал вовремя, потому что пуговица уже висела на одной нитке. А экскурсовод смотрит на меня в упор и спрашивает:

— Хочешь попробовать?

— Нет, — отвечаю, — я неисправим.

Девчонки захихикали, а ребята из солидарности молчат.

— Не надо мне зубы заговаривать. Про меня соседка сказала: «Куда глядит ихняя школа?.. Только в гробу этот тип перестанет хулиганить». Вот это правильно. А вы — таблетки…

Экскурсовод пошла в другой зал, класс за ней. Ну и я. Делать абсолютно нечего, веревочку потерял. Порылся в карманах: может, гвоздик завалялся — в спину Птичкину ткнуть. Но и гвоздика нет.

Стал я думать про таблетки от хулиганства. Что, если это правда? То есть, скорей всего, нет. Но вдруг? Имею, скажем, я такие таблетки. Само собой, мне они ни к чему. Даю я их небезызвестному Ваське Гоголю из 5-го «А». И… беру его на перевоспитание. После вся школа будет удивляться. За пять минут сделал из него человека.

Я понял, что мне дозарезу необходимы таблетки. Может, за ними я и пришел сюда. Но кто мне их даст? Остается одно: взять. Думаете, я не знаю, что чужое брать нельзя? Знаю не хуже вас. Но ведь я не для себя!

Тихо, чтобы не оторвать от важного дела экскурсовода, пячусь назад. Скользнул в соседний зал и был таков. Теперь быстрей, чтоб староста меня не хватился. Только бы экскурсовод рассказывала поинтереснее!

Вот и таблетки. Лежат на столе. Я подождал, пока тетечка, которая круглые сутки караулит экспонаты, зевнула и прикрыла глаза. Схватил прозрачный пакетик и — в карман. Ругайте меня последними словами. Назовите даже дураком. Правильно. Но ведь я хочу, чтобы Васька Крынкин, по кличке Гоголь, стал человеком!..

— Усов! — услышал я строгий голос Аллы Борисовны. — Экскурсия тебя не касается?

— Касается, — безропотно сказал я и стал догонять ребят. Увидев меня, Мельникова наклонилась и прошептала:

— Ты что, Ус, бегал за мороженым?

— Ага, — сказал я.

— Шоколадное? — с завистью зашептала она.

Я поднял вверх большой палец. Моя рука лежала в кармане на таблетках.

Потом экскурсия кончилась. Нас повели в гардероб. Я забыл про таблетки, не до них. Надел свою шапку, сверху шапку Сонкина, а на нее Светкин капор. Визгу было! Пришел домой. Дома, как всегда, никого. Заглянул в портфель уроков полно. До прихода бабушки лучше, само собой, не делать. Все равно не поверит. Это уж как пить дать. Может, сбегать на часок во двор, банку из-под гуталина клюшкой погонять? Но вчера Сережке из седьмого подъезда банкой ухо поцарапали. Теперь старушки следят, чтоб в хоккей не играли. Да и темно уже, все по домам разбрелись.

Сидел, сидел на кухне один. Вспомнил, вытащил таблетки. Беленькие. Вроде ничего особенного. А если и вправду в них что-то есть?.. Ждать до завтра, чтобы на Гоголе проверить, или не ждать?.. Посмотрю, что будет. Все равно делать нечего.

Положил таблетку на ладонь. Взял в буфете чашку, налил из крана воды. Была не была! Бросил таблетку на язык и скорей запил водой. Чуть не поперхнулся. Какая она на вкус, спрашиваете? Вроде сладкая и горчит чуть-чуть. Выдумают, ей-богу! От хулиганства, а!..

Допил воду, сижу на стуле и жду, что будет. Что-то вроде загудело. Нет, это унитаз за стеной заурчал.

Долго я ждал, так ничего и не ощутил. Правда, хулиганить не хотелось. Совсем. Наверно, немного подействовало. Раз делать было абсолютно нечего, сел за уроки. Сделал арифметику, начал русский.

Тут бабушка пришла. Скоро котлеты сделает. Мы всегда с ней котлеты едим. Она говорит, что котлеты — лучшая еда на двоих. Это она намекает, что нас с ней бросили. Что поделаешь, если отец раздвоился и теперь в другой семье. Там у него двое детей. Я его редко вижу. А мать в Сибирский филиал института перевелась, меня у бабушки оставила.

Бабка сегодня странная. Веселая. Не стала кричать, говорит:

— Ты небось голодный? Сейчас котлеты поджарю. Уроки сделаешь — в кино пойдем. На четыре часа. В Доме культуры новый фильм.

Я пошел в ванную. Дай, думаю, посмотрю в зеркало. Может, у меня на лице заметно, что я таблетку принял. Никогда меня бабка в кино не звала. Смотрю: на лице вроде ничего, пятен никаких нет.

Сел уроки доделывать. Потом сходили в кино. Мороженое ели. После еще в книжный зашли. У бабки, оказывается, получка. Тридцать пять рубликов чистеньких. Купила мне книжку. Я ее читал, пока спать не легли. Интересная, между прочим, книжка. Из-за нее я забыл следить за тем, что со мной будет от того, что я таблетку принял.

Бабушка утром уходит на фабрику к семи.

— Усов, — шепчет она на ухо. — Вот тебе два рубля. Купишь батон, масла, котлет. Если успеешь, кровать прибери и посуду вымой.

Потом я заснул. А проснулся, потому что будильник звонил.

Умылся я, оделся, котлеты съел, хотел в школу идти. И жалко мне мать стало. Если б от вас муж ушел, вы бы не смеялись. Она одна, хотя и молодая совсем. Это я у нее хомут на шее. Куда ей меня деть? Вот бабка со мной и мыкается.

Вымыл посуду, постелил кровать. В школу пришел — звонок уже отзвонил. Вошел в класс, Алла Борисовна спрашивает:

— Ты что, Усов?

Хотел сказать, как всегда: проспал. Но после вспомнил:

— Да я посуду мыл!

Мальчишки засмеялись. Училка на них цыкнула, а меня за опоздание похвалила. Но не успел я на место сесть, спрашивает:

— А как у тебя с домашним заданием, Усов?

— Сделал, — буркнул я и испугался.

— Анекдот! — сказал кто-то на задней парте, и снова в классе засмеялись…

Ну, а после все уже неинтересно. Пошел и ответил. Алла Борисовна жирно мне в дневнике четверку вывела. Вот влип в историю! Сколько помню, никогда больше тройки не получал. Сидел, в кармане таблетки нащупывал и все думал, пока на большой перемене кто-то не стукнул меня по плечу. Оглядываюсь Гоголь.

— Ты что, как вареный рак, сидишь? Пошли на чердак курить?

Курить мне всегда противно. Но нельзя это показывать. А тут еще таблетки… Чего, думаю, один страдаю? Сейчас я тебе, Гоголь, такую пилюлю подсуну! Будешь четверки получать и посуду мыть.

Пришли на чердак.

— Слушай, — говорю, — я таблетки такие достал на выставке! Вместо сигарет действуют.

— Врешь! — говорит.

— Официально, — говорю. — Попробуй.

Вынимаю таблетки и одну даю ему. Он положил на язык.

— Сладкие, — говорит. — Тьфу!..

И выплюнул. Закурил.

— Дурак! — говорю. — Чего ты понимаешь? Не хочешь, я один буду сосать.

И съел еще таблетку. Все равно уже действует. По географии с одной таблетки на четверку натянул. Два урока прошло, а меня ни разу не выгнали.

Ушел я от Гоголя. Сидел на русском и вдруг почувствовал, что боюсь. Волнуюсь, и все. Никогда со мной такого не бывало. А тут Светка Мельникова (кто ее просил?) говорит:

— Усов сегодня все уроки выучил! Спросите его, а?!

Противно себя чувствуешь, когда краснеешь. Но ответил. Даже сам удивился.

Из школы я пошел в магазин, все повторял:

— Батон, масло, котлеты. Батон, масло, котлеты…

А то забудешь еще! Вдруг кто-то у меня портфель выбил из руки. Оглядываюсь: Гоголь. Я таких шуток не прощаю. Поднял портфель и ему по спине врезал. Васька аж охнул. Подумал я и для памяти еще раз. Жаль только, из-за этого про масло забыл. Батон помнил, котлеты помнил, а про масло забыл. Только дома вспомнил и жарил котлеты на воде. Тоже ничего получилось.

Ребята в окно кричали, звали в хоккей играть — не пошел. Я, говорю, болен. Лечусь. И таблетки показал. Только головами качали.

Сел было за уроки. Таблетки все нейдут у меня из головы. Вот сила какая в медицине! Интересно, сколько это будет продолжаться? Не век же! Тройчатку выпьешь, а через неделю, если об лед треснешься, голова опять трещит.

Вдруг понял я, отчего мне плохо. Может, я и хулиган, это весь двор говорит. Но воровать ни за что не стану. Что я — уголовник какой-нибудь? За это знаете что? Вон спросите Сеньку Кряка из четвертого подъезда. Семь лет в лагерях отдыхал. Сейчас на токаря учится, а у нас во дворе есть профессор моложе его.

Надо вернуть таблетки. Конечно, трех штук не хватает. Но я заплачу. У меня осталось семьдесят пять копеек. А если масло не покупать, рубль сорок семь.

Поехал на выставку. Где ее найдешь, экскурсовода? Сейчас ругаться будет. Еще и в милицию позвонит. Вижу: идет она с указкой к группе. Класс вроде нас, только ведут себя как люди. Тут я к ней бросился.

— Тетя, — говорю. — Вы меня не помните. Я, который хулиганил…

— Который что?

— Вчера вы сказали, что таблетки от хулиганства?..

Она засмеялась.

— Ну и что?..

— Я вот… вы меня, в общем… взял пакетик с таблетками попробовать.

Она не рассердилась. Переглянулась с тетечкой, которая сторожит.

— И как? Попробовал?

— Попробовал.

— Помогло?

Я опять покраснел, как промокашка, когда кляксу красной тушью поставишь.

— Не знаю… вроде сегодня помогло.

— И веревочку на косы не привязываешь?! — сказала она. — Вот и хорошо! А что таблетки взял, ничего. Завод их присылает для посетителей.

— Долго они… действуют?..

— Что?.. Ах, действуют… Действуют, да… То есть нет, не долго. Надо глотать по две таблетки в день — утром и вечером. Так что возьми побольше. Сегодня как раз привезли в новой упаковке.

И она ушла с экскурсией.

Я сунул шапку под мышку и вошел в зал. Вот они, таблетки: лежат на столе под огромной фотографией. Теперь они в красных пакетиках с желтой полоской. Спрятал в карман три пакета. Поглядел на тетечку, которая сторожит, взял еще десять: весь класс накормлю. Тетечка улыбнулась, ничего не сказала.

Выскочил я на улицу, вынул пакетик, а на нем написано: «Принимать по две таблетки в день. Витамин С с глюкозой».

«А У ВАС ЕСТЬ КВИТАНЦИЯ?»

Старый репродуктор, болтающийся от коридорного ветра, хрюкнул и весело заговорил голосом старшей вожатой:

«Все вы знаете, что олово — ценнейший металл и собирать консервные банки — почетное дело. Но почему-то этого недопонимают ученики пятого «Б», где председателем совета отряда Миша Гаврилов. Этот класс, ребята, сдал олова вдвое меньше, чем пятый «А», который находится в том же коридоре. Спрашивается, есть ли у ребят из пятого «Б» гордость?..»

— Гордость, гордость!.. — передразнил Мишка и покраснел.

Ему казалось, весь коридор смотрит на него.

Репродуктор опять хрюкнул и запел хором:

«Наверх вы, това-арищи, все по местам,

После-е-дний пара-ад наступа-ает…»

Большая перемена, а все настроение испорчено. Не успели сделать председателем, как уже ругают. Ведь сами же выбрали для укрепления руководства. Легко сказать! Отец Мишкин всегда говорит, что главное — уметь работать с кадрами, умело руководить людьми.

Гаврилов учел критику и решил быть таким, как папа. Вечером спать не ложился до ночи, хотя глаза слипались, дождался отца и спросил:

— Пап, а как работать с кадрами? Меня как раз назначили…

В сущности, это не так уж просто. — Отец похлопал Мишу по шее и отставил недопитый стакан с чаем. — Прежде всего сумей объединить всех. Придумай интересное дело, увлеки какой-нибудь общей задачей. Тогда за тобой пойдут…

— Вот именно! — сказал дедушка и одобрительно посмотрел на отца; он всегда ему поддакивал.

Отцу легко говорить, он всю жизнь руководит. А каково Мишке? Увлечь, это он понял. Но как их увлечь, такие трудные кадры? Светка Мельникова целый день перед зеркалом. Гарик Сонкин в зоопарк ездит проверять бегемота. Усова бабушка заставляет дома сидеть, чтобы он не хулиганил, а остальные — кто в футбол, а кто в кино. Как работать с такими тяжелыми, отсталыми, несознательными людьми?

Миша вздохнул и пошел спать.

На следующий день он ничего не придумал и боялся, что его опять будут ругать в школьных известиях. Но вожатая рассказывала вообще о кораблях, танках и подводных лодках, сделанных из лома, собранного руками ребят, и советовала всем над этим задуматься.

Мишка думал изо всех сил, но ничего такого не выдумывалось.

Вечером, едва он уроки сделал, вошел дед:

— Мишенька, внучек, возьми бутылки. Пока магазин не закрылся, сбегай за молоком, я забыл на утро купить.

Вот так всегда. Из-за дедовой рассеянности никогда не сосредоточишься.

— А крышечки где? Это же олово — ценнейший металл! Опять выбросил?..

Забрал Миша на кухне пустые бутылки, хлопнул дверью (пускай дед не думает, что это удовольствие!) и пошел в магазин.

К молочному не подойти: тротуар загородил оранжевый фургон — ящики с бутылками увозят. Рабочие шумно таскают ящики и кричат:

— Па-асторонись!..

Гаврилов пролез между ящиков в магазин, взял молоко и опять вышел на улицу. И тут возле столовой, что рядом с молочным, увидел гору консервных банок от болгарского компота. Мишка чуть бутылки с молоком от радости об асфальт не разбил. Это же просто блеск! Золотой прииск. Вернее, оловянный!..

Нельзя терять ни минуты. Но пока он всех соберет и нацелит, поздно будет. Мало ли из какого класса мимо пойдут.

— Дедушка, — спросил он, прибежав домой, — а как ты собирал людей на сходку, когда надо было срочно? Я двадцать раз слышал, но позабыл…

Дед обрадовался, даже глаза заслезились. Он старый подпольщик, в маевках участвовал. Раз его даже в школу пригласили. Дед надел медали и выступал.

— Я заходил к Санычу, — сказал он, — моему соседу, и к Ваське, слесарю вагонного депо. Каждый из них шел еще за двоими, получалось уже семеро. А те еще заходили, каждый к двоим. Через полчаса собирались, стол для конспирации всякой всячиной накрывали и читали воззвания, листовки, всякие книги запретные…

— Ясно, ясно, дед! Дальше я знаю…

Гаврилов-младший бросился к телефону.

— Сонкин, у тебя мешок есть?

— Не знаю, а что?

— Бери мешок, бери веревку и беги к столовой, понял? К какой? Ну, что возле молочного! По дороге зайди за Усовым и за Светкой. Пускай тоже с мешками к столовой бегут. Скажи, срочный сбор. Да, еще пусть каждый из них за двоими зайдет, понял?

— А что там дают, в столовой? — спросил Сонкин. — Я только из зоопарка приехал, устал. Бегемот сегодня грустный такой, ест плохо. Одно расстройство.

— Слушай, Сонкин, не отвлекай ты меня своим бегемотом. Тут олово, понял? Ищи мешок, понял? Пока!

Больше ни у кого телефонов не было.

У столовой, когда Мишка подошел, собралась треть класса. Усов мешка и веревки не нашел, пришел с удочкой.

— Леска крепче веревки, вы не думайте!

— Никто и не думает…

Мать дала Светке на всякий случай два мешка. Светка стояла и гляделась в зеркальце.

— Кадры все в сборе? — строго спросил Мишка. — Будем начинать… Консервные банки — почетное дело. Видали? Тут их столько, что мы сразу выходим на первое место. Светка, брось ты свое зеркало. Нашла время!..

Светка испугалась и спрятала зеркальце в карман.

— Вам чего здесь надо? — накинулся на них прохожий.

Другой ему возразил:

— Ладно, не трожь их! Пущай собирают, все равно вывозить. Они сдадут, конфет купят.

— Взрослый называется! — возмутился Мишка. — Мы за честь класса боремся, а не за конфеты.

Все ребята столпились вокруг банок и смотрели на Мишку.

— Куда их нести-то? — спросила Светка.

— Сдать надо в «Утильсырье». И квитанцию получить.

— Сдашь, как же! «Утильсырье» давно закрыто.

— Знаете что? — Светка искала выход. — Давайте разделим банки и отнесем по домам. Утром в школу принесем.

— Домой? А если не пустят? — засомневался Генка.

— Не пустят?! — возмутился Мишка. — Консервные банки — почетное дело…

— Вот ты и неси домой! Если тебя не прогонят, тогда и мы попробуем.

Мишка был не очень уверен, что его пустят, но боялся в этом признаться, чтобы не подрывать свой авторитет.

— Меня точно пустят, — сказал он. — Пускай лучше Усов попробует. Если его пустят, понесем. Иди, Усов, не бойся. Через десять минут не вернешься — значит, порядок.

Усов взял у Мельниковой один мешок, наложил банок. Смотал с удочки леску завязать мешок, но оторвать не смог и замотал снова. Поволок мешок и удочку, банки загромыхали.

— Да ты потише, Усище, а то точно не пустят!

Генка вздохнул, взвалил на плечо мешок и исчез в темноте.

К вечеру дождик зарядил, мелкий такой. Капли с крыши по банкам забрякали. Все ежились, промокли. Даже острить не хотелось.

Усов не пришел.

— Вот видите, — сказал Гаврилов и важно надул щеки. — Я же говорил — пустят! Давайте делить банки, кто сколько унесет.

Стали ворошить банки, пинать ногами. Получился эдакий музыкальный муравейник. Разгребли на кучи, затолкали в мешки.

— По домам?

— По домам!

Тут вернулся Усов. Мельникова села на мешок.

— Усик, бедненький…

Генка насупился:

— Бабка сказала, у нас квартира — не помойка и чтоб я убирался, но потом быстрее возвращался обратно.

— Вообще-то всем домой надо, — вздохнула Света.

Все смотрели на Мишку. Для председателя совета отряда главное — быть на высоте.

— Давайте так, — бодро скомандовал он. — Отнесем банки к школе. Быстро! Раз-два…

Мишка не стал ждать вопросов, первым взвалил на плечи мешок, покачался немного под тяжестью и зашагал. Немного погодя оглянулся. Вдоль всего квартала растянулся, побрякивая, караван. Последним качался длинный Усов с двумя мешками. Светка несла его удочку. Прохожие сходили с тротуара на дорогу, оглядывались.

У школьного крыльца выросла гора — Эльбрус о двух головах. Гаврилов взошел на самый перевал и огляделся. Ух ты, какой вид! Утром вся школа будет слюнки пускать от их компота! А на большой перемене по радио непременно объявят: «Особенно отличился кто? Пятый «Б». Вот как нужно работать с кадрами».

К ночи еще похолодало.

— Так что? — спросил Усов. — Теперь можно домой?

Вечно он так. Не даст порадоваться, задает мрачные вопросы.

— Как это — домой? — говорит Светка. — Не успеешь отойти, все унесут.

— Вы все идите, я один останусь, — Мишка сам не знал, как это у него вырвалось.

— На всю ночь?!.

— Что же делать? Сонкин, зайди ко мне, передай родителям, что я на посту.

— Да ты замерзнешь! Давайте уж лучше по очереди дежурить.

— Вставать как? — спросила Светка.

— Как, как! По будильнику!

— А если меня мама будит?

— Поднимите руки, у кого мать вместо будильника, — сказал Гаврилов. — Прошу опустить! Остальные пускай дежурят, кроме девчонок, конечно. Их все равно не пустят.

Генка подумал, что его тоже, наверное, бабушка не пустит, но сказать не решился.

Мишка тем временем вынул блокнот и шариковую ручку (с тех пор как его сделали председателем, он всегда носил их с собой, уже два дня). Гаврилов составил список дежурств до утра, до самого первого урока.

— Кто проспит, исключаю из отряда, поняли?

Отец своих друзей всегда по телефону честно предупреждает: «Если не сделаешь — уволю».

— Меня, наверно, — решился сказать Усов, — ни за что мать не пустит ночью. Как быть?

— Дело твое…

Все разошлись, кроме Гарика Сонкина.

Гаврилов записал себя охранять банки сразу после Сонкина, который остался. Пришел домой — спать так захотелось, что сразу забрался в кровать. Будильник завел и положил под подушку. Только часы щелкнули, Мишка сразу вскочил. Никак не мог спросонья понять, что к чему. А вспомнил — скорей оделся и побежал к школе.

— Миша, внучек, не беги так быстро, — слышит он позади себя тяжелое дыхание.

Оглянулся — дедушка за ним поспешает.

— Ты это куда, дед?

— С тобой. Куда ж ты один на ночь глядя?

— Зачем со мной? Я что — маленький? Ведь ребята смеяться будут. Авторитет мой подрываешь…

— Да ты не волнуйся, Миша, — сказал дедушка. — Я на твой авторитет издали погляжу. Никто не заметит.

Мишка махнул рукой и побежал дальше.

Лужи к ночи замерзли, стало сухо. Прибежал Мишка, видит: Сонкин на одной ноге вокруг Эльбруса прыгает.

— Как?

— Нормально. Милиционер проходил, спрашивал, в чем дело. Я говорю: охраняем общественное имущество. Он руку сунул в один мешок. «А, — говорит, — валяй охраняй». Ну, я побежал, а то мать с ума сойдет.

Сонкин убежал, но вернулся.

— Слушай, как ты думаешь, по теории вероятности тут не может полной банки с компотом быть? А то лопать охота…

— По теории может, а по практике вероятности нет, — строго сказал Гаврилов, оглянувшись, слышит ли дед, какой у него авторитетный внук.

И, не найдя его глазами, добавил:

— Иди спать!

Скоро Гаврилов замерз и тоже стал прыгать вокруг банок на одной ноге. Круг налево, круг направо. Прыгал, прыгал, вдруг слышит из кустов:

— Ты бы отдохнул, Миша, а то запаришься. Домой-то скоро пойдем?

— Сдам вахту — и пойдем.

— Сдавай скорей, а то я замерз.

Мишка и сам чуть не засыпал стоя. Время истекло, а никто не являлся. Гаврилов вытащил из кармана блокнот и при тусклом свете фонаря прочитал фамилию следующего дежурного. Усов… Допрыгался, голубчик. Персональное дело.

Кто-то прижал ладони к его ушам. Мишка хотел повернуться, но не смог. В этих случаях остается только угадать, кто стоит сзади тебя. Нашли тоже время дурачиться!

— Ус, ты? Пусти скорей!

Руки разжались — сзади оказалась Светка. Она захохотала и сказала:

— Иди скорей домой. Охранять буду я.

— Ты? Ты же девчо…

Он недоговорил. Недалеко от Светки стоял человек и держал в руках термос. Это был Светкин отец.

— Усова мать не пустила, — сказала Светка. — Я… то есть мы с папой вместо него пришли.

— Ну-ка, держи чашечку горяченького чайку! — сказал Светкин отец.

— Я вообще-то с дедушкой. Вернее, он со мной, — пробурчал Мишка.

— Вот и ладно. Деду тоже чайку нальем.

— Выходи, дед! — крикнул Гаврилов. — Тут чай дают.

Дед вышел из кустов, потягиваясь. Видно, подремал на скамейке. Они выпили чаю и двинулись домой.

Утром Мишка, как ни странно, вскочил без будильника. Дедушка удивился, что не пришлось торопить завтракать. Внук проглотил все быстро, как мог, и помчался в школу. Отцу даже машину еще не подали. Гаврилов хотел прийти первым, проверить, как шло дежурство. А возле банок уже стоял Усов. В шесть часов, когда светать начало, бабушка его из дому выпустила. Он прибежал и два часа продежурил.

На другое утро все собрались у школы пораньше, но входить в класс никто не хотел. Хорошо бы, конечно, думал Мишка, сейчас сфотографироваться для стенгазеты. Надпись сделать такую: «Пятый класс «Б» на фоне собранного им олова». А может так: «Председатель совета отряда Миша Гаврилов дает указания пятому «Б» как собирать банки»? Или нет, лучше просто: «Председатель М. Гаврилов на пьедестале почета из своих банок». В крайнем случае надо будет поручить Светке нарисовать это в стенгазете.

Вокруг толпа стояла до самого звонка. Так что из-за толпы и Эльбрус казался не очень большим.

Едва звонок прозвенел, из двери вышла Алла Борисовна:

— Простите, вы случайно не из этой школы? — пошутила она.

— Да мы…

— И слушать не хочу. Ну-ка, в класс с космической скоростью. Гаврилов, дружок, под твою ответственность!

Убежала, стуча каблучками.

Даже консервные банки не взволновали. Мишке — ни слова благодарности.

Пошли в класс. Пока англичанка Мария Александровна медленно шагала по коридору со своим огромным портфелем, все ее обогнали и расселись по местам. Мишка влез на парту и сделал яркий доклад о том, что теперь гордость у них есть, они точно обошли пятый «А», собрали металлолома килограммов, наверно, тридцать. На большой перемене быстро его сдадут и получат квитанцию. Жалко, что в школе только радио и нет телевидения, а то бы квитанцию можно было показать всем. Да здравствует пятый «Б»! Ура!

Тут Мишка ощутил, что все смотрят на него.

— Гаврилов, хау ду ю ду?

— О'кей! — радостно сказал он.

— Вери уэлл. Раз ты такой активный, иди отвечать. Уот дид ю припеа естеди, комрад?

Мишка учил, а что, вспомнить не мог.

— Так что же ты вчера готовил, Гаврилов?

— Банки, — сказали с задней парты.

Тоже, остряки! Как будто лично Мишке олово нужно.

В общем, обзавелся Гаврилов двойкой. Отец скажет, что сын позорит его фамилию, а дедушка будет вспоминать, как в детстве у него не было возможности учиться…

На перемене, после английского, к Мишке подошел Гарик.

— Не расстраивайся, исправишь. Двойка — ерунда. У нас сегодня большой день.

Действительно, большой. Такое дело провернули! А чья идея? Мишкина. Впрочем, и кадры тоже ничего, справились с поставленной задачей.

— Ой! — застонала Светка и, вбежав, чуть не упала прямо у двери. Ой!..

— Что — ой?..

Все повскакали с мест, но Мельникова только вращала глазами и открывала рот, как рыба. Наконец она отдышалась:

— Банки… Банки исчезли! Я бегала посмотреть. Нету!

Звонка на второй урок не слышали. А когда урок все-таки начался, гул стоял — ничего не разберешь. То ли урок, то ли перемена. Писали друг другу записки. «Гаврилов! Заяви!! В милицию!!!», «Если украли, пускай отдадут, а то хуже будет». (Вместо подписи — череп и скрещенные кости.) Неизвестный прислал сообщение, что у них во дворе есть немецкая овчарка. Можно ее одолжить, и она по запаху компота элементарно найдет банки. К записке прилагался набросок овчарки, которая была похожа на осла.

Только прозвенел звонок на большую перемену, рванулись всем классом в «Утильсырье». Светке ногу отдавили, но, и прихрамывая, она бежала впереди.

«Говорит школьный радиоузел, — раздался из репродуктора голос вожатой. — Пятый класс «А» одержал новую большую победу. Сегодня утром он сдал еще двадцать килограммов консервных банок. Спрашивается, есть ли у ребят из пятого «Б» гордость?..»

— Есть, есть у нас гордость! — подтвердил Мишка.

И тут проник в глубины его сознания истинный смысл слов, донесшихся из репродуктора. Мишка повернул из вестибюля назад, в коридор.

— Это дело рук пятого «А»! Поняли?! — задыхаясь, крикнул он.

Все повернули. Светка отстала и, прихрамывая, добежала последней. В дверях пятого «А» остановились сопя. Гаврилов вышел вперед.

Пятый класс «А» собрался в куче, слушал радио и изредка подбадривал себя радостными репликами.

— Только не кричи, узнай сперва, — шепнул Мишке Гарик.

— А где вы взяли эти двадцать килограммов? — спросил Гаврилов.

— Где взяли, там нету!

— Товарищи, поделимся опытом с юными коллегами!..

— Да чего там… — вышел вперед Крынкин, пошевелил нижней губой и сплюнул. — Я седни проспал маленько. В школу, значит, двигаюсь, урок начался, а она тут как раз лежит, родимая.

— Кто — она?

— Да банка… Ну, мне что? Урок идет, и я иду. Стал таскать мешки в ларек. Раз двадцать сходил — как раз первый урок кончился, все оформил в лучшем виде…

— Слушай! — Мишка почувствовал, как комок становится у него поперек горла. — Но ведь это же наш болгарский компот!..

— Ваш? Если ваш, чего ж вы его не сдали?

— Просто мы не успели!

— Вот видите, не успели! — сказал Крынкин. — Вожатая что говорит? Олово — ценнейший металл. Оно нужно для ракет и кастрюли паять. А вы — не успели. Компот ваш — банка наша…

— Чего с ними толковать? — зашумел пятый класс «А».

— Мы завтра еще никелированную кровать сдадим — одна соседка выбрасывает. На ней набалдашники из олова — с кулак.

— Да вы просто завидуете!

Мишка растерянно оглянулся на свои кадры.

— Завидуем? — не выдержал Усов и вышел вперед. — Мы завидуем? Да это мы банки вчера у столовой собрали и всю ночь дежурили.

— Вы?! Чем докажете? Чем?.. А у нас квитанция…

Генка сжал кулаки.

НЕ ВЫШЕ ЧЕТВЕРКИ!

Никто не понял, за что англичанка вежливо попросила Генку Усова удалиться из класса. Генка стоял, облокотясь о подоконник, и от скуки разглядывал морозные узоры на окне, когда в коридор следом за ним прошествовала Светка Мельникова. Ее тоже выгнали. Она поставила локти рядом с Усовым на подоконник и стала болтать.

— Нам-то что: учи — не учи, на троечку вытянут. А учителей знаешь как ругают, если они много двоек ставят!

— Кто ругает?

— Ясно кто — завуч… Нам-то что! А вот Сонкину совсем плохо.

— Почему плохо? — удивился Генка.

Гарик Сонкин был без пяти минут отличником и лучшим математиком в классе. Он даже занимался с Усовым как с отстающим. И вдруг у Сонкина дела совсем плохи…

— У Сонкина — никакой перспективы, — твердила Светка, — потому что он ее сын.

— Чей сын?

— Да Аллы Борисовны!

— Ну и что?

— Ты сегодня, мягко говоря, несообразительный, — возмутилась Светка. — Во-первых, представляешь, иметь дома учительницу! У них под окнами опилки видел?

— Откуда? — не понял Генка.

— Да она его с утра до ночи пилит и пилит. Читает ему нотации: делай то, не делай этого!

— Не-е, — возразил Усов, — вроде бы Алла не такая…

— Не такая? Откуда ты знаешь? Все училки одинаковые! Во-вторых, как бы он ни учил, все равно выше четверки она ему ни за что не поставит. Даже если он на шесть будет знать! Она ему, наверно, все уши прожужжала, чтобы он ее не позорил. «Представляешь, что будет, если мой сын будет учиться плохо?»

Мельникова здорово научилась подделывать голос Аллы Борисовны.

После уроков Гаврилов, которого, кроме председателя совета отряда, завуч велела выбрать старостой, собрал весь класс.

— Четверть кончается, — сказал Мишка, — а у нас на сегодняшний день ни одного отличника. Во всех классах есть, а у нас ни одного. И это всех тянет назад. Мы тут посоветовались и решили: надо срочно вырастить отличника в своем коллективе! У кого есть предложения?

— Усова! — сказали сзади.

Все засмеялись.

— Нет, ребята, это несерьезно, — сказал Мишка, не поняв юмора. — Из наших кадров есть налицо только один человек, подающий надежды, — Сонкин. Его и будем выращивать. Сонкин, у тебя по каким четверки?

— По алгебре и по геометрии, — вяло отвечал Гарик.

— Слушай, Сонкин, не посрами честь класса. Исправь на пятерки!

— Все равно ему пятерок не поставят, — сказала Мельникова. — Не думайте!

— Как ты считаешь, Сонкин? У тебя есть мнение? Скажи!

Сонкин пожал плечами. Жизнь у него действительно трудная. Дома мать как мать (не пилит она его, конечно, а если и пилит, то не больше, чем другие матери). А в школе он должен собственную мать звать по имени и отчеству Алла Борисовна. Чтобы быть «как все». Не скажешь же на уроке: «Мам, дай тетрадку».

— Вы решайте, что хотите, только бесполезно это, — заявил Сонкин. Лучше я еще с Усовым подзаймусь, чтобы у него двоек за четверть не было.

— Чего со мной заниматься? — возмутился Усов. — Я сам тебе помогу.

В классе опять засмеялись.

Алла Борисовна всегда заставляла сына заниматься с Усовым. И Генка был уверен, что именно из-за этого Сонкин отстает: времени ему не хватает.

Постановили, что Гарик Сонкин будет заниматься изо всех сил. Усов тоже будет заниматься, но отдельно от Сонкина. И тогда в классе будет один отличник и ни одного двоечника.

Генка очень переживал за своего репетитора. Каждый день спрашивал:

— Ну как, занимаешься? Может, тебе помочь?

Четверть близилась к концу, выпал чистый снег, который уже успел закоптиться, и продавались новогодние елки. Просыпаться стало трудно: светало поздно, и очень хотелось еще поспать.

Учителя суетились, выводили жирно четвертные оценки, доспрашивали тех, кого не успели спросить. Для тех же, у кого было по две и по три отметки по отдельным предметам, практически начались сидячие каникулы.

Алла Борисовна прибежала на урок, и все были уверены: она тоже будет спрашивать. Но она тряхнула копной желтых волос и сказала:

— Чего там исправлять? Кто в четверти занимался, тот занимался, кто нет — нет.

Она думала, что класс возмущенно зашумит, и, наверное, заготовила какую-то остроумную фразу, чтобы всех утихомирить. А стало тихо. Подозрительно тихо. Прямо как на экзамене. Даже в парте никто не шуршал.

— Вы что, умерли? — спросила Алла Борисовна. — Вы же знаете, я не люблю, когда в классе тихо.

Все это знали, и именно поэтому была тишина. Все смотрели на Гаврилова. Мишка поднялся.

— Алла Борисовна, мы тут посоветовались и приняли решение бороться.

— Бороться? Это очень хорошо, Гаврилов! С кем?

— Не с кем, а за что. Мы решили бороться за то, чтобы у нас в классе не было не только двоечников, но и…

— Отличников… — подсказал кто-то.

— Я хотел сказать: но и… были отличники, — поправился Мишка.

— Неплохая мысль! Ну и кого же вы назначили отличником?

— Сонкина!

— Сонкина? — усмехнулась Алла Борисовна. — Так ведь он же… Он же…

Она чуть-чуть порозовела, открыла журнал и стала смотреть, будто не знала, какие отметки у ее собственного сына по ее собственным предметам.

— У него четверки, — сказала она. — Хорошие отметки. На пять он пока еще не знает…

— Знает! — заверил Мишка. — Спросите Сонкина по алгебре и по геометрии тоже.

— У него же четверки, Гаврилов! Если бы еще двойки, а так — чего спрашивать?..

— Нет, спросите, пожалуйста!

Слово «пожалуйста» Мишка произнес прямо-таки угрожающе.

Все зашумели. Алла Борисовна оглядела класс и согласилась.

— Ну ладно, так и быть, иди, Сонкин.

Мишка оглянулся и подмигнул классу: «Порядок!»

Гарик поправил очки и пошел, но без особого энтузиазма и не очень решительно.

Истины ради нужно отметить, что отвечал он, однако, толково. Конечно, имеет значение, что мать у него учительница математики. Но он и сам голова! Он и к бегемоту ходит вычислять, сколько тот выталкивает из бассейна воды.

Алла Борисовна дотошно его гоняла. И старое спрашивала, чего уж наверняка никто не помнил. Наконец велела Сонкину положить мел и разрешила сесть.

Мы все ждали: похвалит или нет? Никогда она этого не делала. Замечания — другое дело…

— Неплохо, Сонкин! — сухо похвалила Алла Борисовна. — Отлично выучил… Четыре.

Класс аж онемел. Потом загалдели.

— Как четыре?

— За что — четыре? Ведь он же абсолютно все знает!

— Соня, миленький, — сказала Светка, — ты для нас все равно отличник, не расстраивайся!

Сонкин и не расстраивался. Он стоял победителем, всем своим видом говоря: вот видите, я же вам говорил, пятерки она мне все равно не поставит.

Классная понимающе улыбнулась.

— Что ж тут удивительного? — вдруг сказала она. — Он мой сын, и я лучше знаю его возможности. Он может знать гораздо больше.

— Может, вам завуч не велит ему пятерки ставить? Чтобы кто-нибудь чего-нибудь не подумал… Это нечестно! — бросила Мельникова, тут же поперхнулась и сделала вид, что закашлялась.

Но Алла Борисовна, золотая учительница, не рассердилась.

— Почему же нечестно, Светлана? — просто возразила она. — Когда ты вырастешь и у тебя будут дети, разве нечестно тебе будет хотеть, чтобы они учились лучше?.. И завуч тут ни при чем.

Такого аргумента никто не ждал. Действительно, каждый может знать больше, чем знает. И хотя с классной не согласились, это как-то выбило всех из колеи. Спорить стало вроде бы не о чем.

— Угораздило же тебя родиться у училки! — прошептал Гаврилов Сонкину, когда тот проходил мимо.

Мишкина идея бороться за передовой класс оказывалась несостоятельной на глазах.

— Выходит, отличника у нас не будет. Тогда хоть Усова спросите.

— Усова, конечно, спрошу, — согласилась Алла Борисовна. — Товарищ Усов, прошу вас!..

Генка встал, застеснялся своей длины, сгорбился и на полусогнутых пошел к доске.

— Посмотрим, — сказала Алла Борисовна, — какой друг Сонкин, как он помогал Усову.

Все замолчали, потому что знали: Усов занимался сам.

Как отвечал Генка, просто неловко рассказывать. Он будто прыгнул вниз, но не посмотрел, куда прыгает. Мялся и путал все. В результате Алла Борисовна сказала:

— Ничего не выходит, Усов. Что с тобой?

— Да я за Сонкина беспокоился. Нашему классу отличник очень нужен.

— Великолепно! — сказала Алла Борисовна. — Ты за него беспокоился, а он — за тебя. Но бывают в жизни моменты, когда нужно отвечать только за себя.

— Алла Борисовна, — решил уточнить Гаврилов. — А много Усову до тройки не хватает?

— Тебе в каких единицах мерять — в метрах или килограммах? Что вы все культ из отметок устраиваете? Вот не буду вообще ставить отметок!

— Вообще — вам завуч не разрешит!..

— Не разрешит! — призналась Алла Борисовна. — Ладно, довольно! Совсем заговорили! Кстати, за что тебя с английского выгнали, Гена?

— Есть захотел — ну и вынул бутерброд…

— А тебя, Света?

— Из-за меня, — сказал Усов. — Она тоже хотела есть. Когда меня выгоняли, я ей бутерброд отдал… В общем, если не везет, так уж не везет. Да вы, Алла Борисовна, не расстраивайтесь. Это все потому, что у меня переходный возраст. Переходишь, переходишь, а толку никакого.

— Ох, Усов, Усов! — вздохнула Алла Борисовна. — Хоть бы ты уж скорей перешел!

— Да не могу я скорей, — возразил Усов. — Я, наверное, исключение.

— Какое еще исключение?

— Ну, такое, вроде как «стеклянный, оловянный, деревянный»…

— Выдумаешь тоже! Если бы ты был деревянный — это было бы просто счастье. У нас не возникало бы с тобой никаких хлопот.

— Если бы оловянный, — сострил Гаврилов, — мы бы сдали тебя в утиль и уж тогда точно вышли бы на первое место. А ты…

Он хотел добавить какое-то слово, но не стал.

Словом, как собирался написать в дневнике Гаврилов: «В классе не только не прибавилось отличников, но и остался двоечник». Но Мишка решил этот отрицательный факт не записывать.

Другая бы учительница Новый год просто отменила. Какие могут быть каникулы, когда такая ситуация?

А вот Алла Борисовна махнула рукой, захлопнула журнал и сказала:

— Четверть окончена. Отдыхайте себе на здоровье и сейчас же, немедленно забудьте про все неудачи. Каникулы есть каникулы. Но после…

Что будет после, она не сказала.

Это и так ясно.

ХРОМОЙ ДЕД МОРОЗ

На Новый год, хотя он и новый, всегда одно и то же. Всем заранее известно, что он все равно наступит и ничего такого особенного не будет.

Примерно так размышлял Гарик Сонкин, и у него родилась идейка. Маленькая такая, но он тут же, на перемене, обсудил ее с Генкой Усовым, и она стала побольше. Вместе они подошли к Мишке Гаврилову.

— Надо, — разъяснил Гаврилов, — Новый год встретить так, чтобы смеху хватило до самого конца каникул. Но не больше… Валяйте! Только об этом никому.

Идея стала совсем большой, и ребята начали готовиться. Может, из-за этого Усов и двойку по математике заработал. Сонкин заходил к Генке, и они принимались за дело. А вечером, когда на горизонте появлялась бабушка, прятали все под кровать.

Иногда пугали звонки в дверь. Опять, конечно, все убирали, и Усов шел открывать. За дверью каждый раз оказывалась Светка Мельникова.

— Мальчишки, — шептала она. — Я совершенно случайно… Просто мимо шла. Какие-то вы стали странные… Чего вы делаете, а?

— Сматывайся! — вежливо отвечал Генка. — Нам надо заниматься.

— Ухожу, ухожу, — отвечала Светка, не обижаясь. — Мне самой надо заниматься.

Новогодний карнавал назначили на первый день каникул. Накануне вечером Сонкин и Усов кончили шить и клеить и на радостях отправились на каток.

Только вышли на лед, Усов погнался за Сонкиным и не заметил резинового шланга, из которого заливали каток. Генка споткнулся, пролетел на животе несколько метров, и лицо его перекосилось от боли. Ногу подвернул: так больно ступить — сил нет!

Посидел Генка на льду, делать нечего, надо домой.

Они шли обнявшись. Долговязый Усов обвис, согнулся в три погибели, обхватив Сонкина за шею.

— Зачем же ты упал?

— Откуда я знал, что там шланг лежит?

— Надо было посмотреть! Как же теперь все будет?..

Генка и сам расстроился.

Утром он еле встал. Нога болела, и он ходил прихрамывая. К нему забежал Гаврилов.

— Сонкин сказал, ты ногу растянул? Что же ты весь класс подводишь?

— Не знаю… — испугался Гена.

— А остальное все готово?

— Все! Только я хромаю…

— Ладно, приходи пораньше… Может, расходишься…

Гаврилов собрал снаряжение в узел и унес.

На карнавал Усов чуть не опоздал: прыгая на одной ноге, брюки гладил, и все получалось по две складки вместо одной.

Добрался до школы, поднялся по лестнице и прошаркал по коридору до класса. Через него можно пробраться на сцену. Там уже суетились Гарик и Миша.

— Ну, как нога? Прошла?

— Нет еще, — застыдился Генка. — Но я могу незаметно хромать. Никто не увидит.

Усов в щелочку глянул в зал. Елка медленно вертелась, играла радиола. Девчонки сидели на скамейках нарядные. Мальчишки входили и сразу начинали танцевать друг с другом что-то немыслимое. Сонкин тоже хотел станцевать для разминки, но Гаврилов строго сказал, что они собрались здесь не для этого.

— Сонкин! — скомандовал он. — Действуй!

Сонкин встал ногами на парту и сел Генке на плечи. Гена качнулся, но устоял. Все-таки он был почти в полтора раза больше Сонкина. Усов прижал к себе его ноги.

— Хромать не будешь?

— Не буду, не буду!

Мишка влез на парту, надел на них длинный белый тулуп, который накрыл обоих. А Сонкину, который сидел у Генки на плечах, — огромную белую шапку и маску Деда Мороза. Дед получился огромный, метра два с половиной высотой. Гаврилов даже в ладоши захлопал.

— Что-то я плохо вижу, — сказал из-под пальто Генка.

— Тебе и не надо видеть! — отвечал сверху Сонкин. — Если я тебя лягну левой ногой — иди влево, правой — значит, вправо. Обеими — прямо. Мы же договорились!

— Я забыл, — сказал голос из-под тулупа. — А если стоять?

— Лягну два раза обеими ногами, стой. Ну, поехали!

Дед Мороз зашатался.

— Стойте, стойте, — заорал Мишка. — Так дело не пойдет. Очень уж вы хромаете! Хромой Дед Мороз — сразу догадаются, что это Усов. Все знают: он вчера ногу растянул. Вы поменяйтесь: хромой Ус вверх, Сонкин вниз.

— Правильно, — сказал Сонкин. — А то у Генки нога ведь болит, он просто молчит из гордости.

Тут Гаврилов посмотрел на часы и сказал, что больше мучить детей нельзя и пора ничинать.

— Сами справитесь?

— Справимся! — хором сказал Дед Мороз.

— Не забудьте, что вы один Дед Мороз. Говорите басом. И не оба сразу…

— А если у меня голос ломается? — спросил Усов.

— Это не имеет значения!..

Со сцены вожатая объявила, что все начинается. И чтобы несли стулья поближе к сцене, и мальчики не забыли усадить девочек. Мишка не забыл, притащил стул Светке. Она говорит:

— Вот еще! Что я, без тебя не могу принести?

Тогда Гаврилов сел сам и стал ждать. Мельникова принесла стул и села рядом с ним.

Концерт был так себе. Эти пляски они уже раз десять видели на сборах и на утренниках. А лучшие артисты — Усов и Сонкин — были заняты друг с другом. Поэтому в зале было шумно. Все говорили со всеми. И смотрели друг на друга. И уже от этого было весело.

Тут вожатая захлопала в ладоши и сказала, что сейчас будет самый главный номер.

— К нам в гости, ребята, пришел лично Дедушка Мороз!

— Подумаешь! — тихо сказала Светка. — Я этих артистов тыщи видела. Сейчас скажет: «Здравствуйте, милые дети!» Не могли чего-нибудь получше выдумать…

Радиола заиграла марш.

«Бум-бум-бум, трум-труру-рум!» Дед Мороз смело вышел в зал. Он хотел подойти к елке, замахал руками и качнулся из стороны в сторону.

— Здра…здравствуйте, милые де… — начал он басом и вдруг накренился набок.

— Здра… Да не качай ты меня, стой на месте! — прошипел Дед Мороз. — Здра…

— Только не лягайся. А то скину! — строго предупредил голос из его живота.

— Я лягаюсь? — возмутилась голова. — Не ври! Я управляю…

Дед опять пошел, пошатываясь, как пьяный. Его клонило то влево, то вправо, и ребята хватали его под руки и поворачивали.

— Ой, девочки, не могу! — хохотала Светка. — Ой!..

Дед Мороз дошатался до стены, ухватился руками за шведскую стенку, хотел подтянуться, чуть не разорвался пополам и замер.

Гаврилов подошел к Деду Морозу и зашептал:

— Безобразие! Вы что же, роль забыли?

— Не забыли! — сказал глухой голос из живота. — Пускай он не лягается, а то я его скину.

— Ладно, не буду, — согласилась голова. — Здравствуйте, де…

— Ой, ногу больно!

Дед Мороз вздрогнул, захромал. Его потянуло вправо, потом влево. Он нагнулся вперед, потом еще больше нагнулся… Девочки завизжали и бросились врассыпную. Дед Мороз повалился на пол. Шапка повисла на елке, маска с длинной бородой отлетела в сторону. Верхняя часть, побарахтавшись в тулупе, выбралась и оказалась маленьким Сонкиным, а нижняя, длинная, в виде Усова, прорвав головой бумажный тулуп, сидела на полу и то трясла в воздухе кулаками, то потирала больную ногу.

Заорали, завизжали, затопали и окружили толпой бывшего Деда Мороза. Сонкин ползал у всех под ногами — никак не мог найти очки. Светка сняла очки с елки и надела на Сонкина. Оглядевшись, Сонкин бросился с кулаками на Усова. Тогда Светка втиснулась между Усовым и Сонкиным, чтобы их разнять.

— Я давно это знала, когда еще вы бумажный тулуп под кровать прятали. Думаете, не видела? Но не бойтесь, никому не выдала. Сказали бы мне, я бы вам такое лицо у Деда нарисовала — пальчики оближешь! А вообще-то все равно целый Дед Мороз лучше. Он хоть не так качается и не дерется.

— Чего же вы не поменялись? — сказал Мишка. — Вам же было сказано…

— Сказано, сказано! — ворчал Усов. — Мы поменялись. Да Сонкин чуть не лопнул, когда я на него сел! Пришлось опять меняться.

— Не надо было тебе на катке падать! — сказал Сонкин.

— Не надо было, — согласился Усов. — Если бы я знал…

— Эх, вы! — ворчал Гаврилов. — Такое важное мероприятие — Новый год, — а вы его своей подвернутой ногой сорвали! Ничего Усову доверить нельзя…

ТРЕБУЮТСЯ КОШКИ

С ржавой водосточной трубы свисало объявление, напечатанное на пишущей машинке заглавными буквами. Сбивая сосульки, Гарик Сонкин остановился, оттопырил губу, поднялся на цыпочки и молча ткнул пальцем в бумажку. Генка Усов тоже стал читать, но ничего не понял.

ВНИМАНИЕ!!! НАУЧНО-ИССЛЕДОВАТЕЛЬСКОМУ ИНСТИТУТУ ТРЕБУЮТСЯ КОШКИ 7 ОБРАЩАТЬСЯ САДОВЫЙ ТУПИК 7 ЛАБОРАТОРИЯ 7

— Ну и что?

— Понял? — спросил Гарик.

— Чего «понял»?

— Как чего? Это каждому идиоту ясно.

— А я не идиот, мне не ясно.

Усов, конечно, сам тоже может соображать, но его надо подтолкнуть.

— Собаки в космос летали, кошки — никогда, так? Они выносливые так? Падать умеют лучше людей — так?

Тут до Усова начало доходить. Он стал на палец накручивать чуб. Его, как уже было сказано, только подтолкнуть, а дальше он и сам мыслить может сколько угодно.

— И сигналы подавать могут, — продолжал он. — «Мур-мур» — значит, все в порядке, «мяу-мяу» — значит, дело плохо.

— Это все шуточки, — сказал Сонкин. — А тут серьезно.

— Мы-то тут при чем?

— Здрасте! У тебя же самого кот есть.

— Есть-то есть! — Усов замялся. — Только понимаешь, он очень хороший. Ласковый такой. Я из школы прихожу — Кактус возле ног трется. Мы ведь с ним до вечера сидим, пока бабушка приходит. Что же я — сиротой останусь?

— Не навечно же! Слетает — вернется!..

Генка свел брови, пошевелил губами и решился.

Нельзя терять ни минуты. Помчались домой, стали шить скафандр.

Все нормально, только Кактус мерить не хочет, кусается. Ну, ничего, привыкнет! Усов в перерывах между примерками его дрессировал. На задних лапах Кактус и раньше ходил. Надо его научить считать хотя бы до трех. А он мяукает только до двух. Тоже с характером.

Скафандр и герметичный шлем из пол-литровой банки с собой взяли. Поехали на трамвае. Боялись, с котом кондуктор выгонит, но он не заметил.

Пришли в Садовый тупик. Дом номер семь искали полчаса. Там всего на улице пять домов. Хорошо, ребята в футбол играют. У вратаря Сонкин спрашивает, где институт. Оказывается, надо проходным двором на соседнюю улицу выходить.

— Да ведь номер семь по этой улице?

— Никакой это не номер семь! Слушайте, что вам говорят. Там один дом — красный такой. Прямо в проходную упретесь.

Вратарь поймал мяч и выбил его в противоположный конец Садового тупика, туда, где стояли другие ворота.

Перед проходной Усов вынул Кактуса из-за пазухи, погладил, поцеловал в последний раз.

— Вообще-то мы должны при запуске возле Кактуса быть, чтобы у него давление от волнения не поднялось. Но мало ли что? Вдруг не пустят…

На двери проходной висело знакомое объявление:

ВНИМАНИЕ!!! НАУЧНО-ИССЛЕДОВАТЕЛЬСКОМУ ИНСТИТУТУ ТРЕБУЮТСЯ КОШКИ 7 ОБРАЩАТЬСЯ САДОВЫЙ ТУПИК 7 ЛАБОРАТОРИЯ 7

— Нам в седьмую, — деловито сказал Усов.

— В седьмую? — удивился вахтер в пиджаке и брюках галифе. — Да у нас всего-то лаборатория одна.

— Нет, семь, — стал спорить Усов.

— Ты кошку, что ли, принес? Во-он, видишь, сарай? Там надпись: «Посторонним вход запрещен». Это виварий. Туда и дуй, понял?

— Понял! — гордо сказал Усов и покрепче прижал кота.

— А ты тоже с кошкой? — спросил вахтер и загородил Сонкину рукой проход.

— Он со мной, — сказал Генка.

И вахтер убрал руку.

Институт, видно, только построили. Еще леса не сняли. На дворе ни кустика, все перерыто.

— Видал, как у них с кошками плохо? — сказал Усов. — Сразу пропускают. Наверно, запускать пора, а некого.

Усов открыл дверь, на которой написано: «Посторонним вход запрещен», и сразу наткнулся на пухлого старика в белом халате. Старик из-за своей толщины еле поворачивался.

— Академик! Видал? — шепнул Усов.

И церемонно поклонился старику. Сонкин поправил очки и тоже поклонился. И старик с ними раскланялся.

— У вас кошки? — деловито спросил старик. — Сколько?

— Кошек у нас один Кактус. Вам нужно семь, да?

— Почему семь? — не понял старик, а когда вспомнил, заговорщицки наклонился и зашептал. — Понимаете-с, молодые люди, какая у нас неприятность: машинка вместо точки бьет цифру семь-с. Вы уж извините!

— Ладно, чего там, — сказал Гена. — Это даже лучше. А что с Кактусом делать?

— Вот, видите, клетки? Найдите пустую. Номер клетки напишите на этой бумажке, адрес свой и фамилию. Писать умеете?

Сонкин и Усов чуть не обидились.

Академик спрятал бумажку в карман.

— Простите, а когда Кактуса запустят?

— Да на днях-с, — сказал старик.

— А может, мы потребуемся?

— Нет, вы нет-с…

Генка пошел было, но вернулся. Он подошел к клетке, в которой степенно, как тигр в зоопарке, ходил вдоль туда и обратно Кактус. Усов просунул в щель пальцы, и Кактус подошел, потерся о них ухом. Гена поджал губы. Гарик стоял в стороне и терпеливо ждал.

Старик-академик ждал, пока они уйдут.

— Знаете что? — Усов повернулся. — Я совсем забыл. Мне ведь от бабушки попадет за кота. И вообще его жалко. Отдайте мне его обратно!

— Договаривайся с ним о чем-нибудь, — тотчас проворчал Сонкин.

— Пожалуйста! — согласился старик. — Только мы ему ничего плохого не сделаем. И кормить будем хорошо. А выполнит свой долг перед наукой заберете.

— Ну, вот видишь! Согласен? — Сонкин гнул свое.

Генка погладил еще раз кончиками пальцев Кактуса, кивнул ему на прощанье, и они ушли.

За проходной поссорились. По мнению Сонкина, Усову следовало лучше расспросить, что да как. Усов заорал, что Сонкин там вообще молчал как рыба. Надо было раньше думать. Знал бы, не брал бы его с собой. А Гарик напомнил, что это он предложил Кактуса для полета. Не подрались только потому, что надо было скорей обдумать, как сообщить о Кактусе в школе.

Можно, конечно, просто ждать, пока в газетах будет сообщение ТАСС, но это очень долго. Лучше самим рассказать или намекнуть Крынкину из пятого «А» и предупредить, чтобы никому не говорил. Через полчаса вся школа будет знать.

Крынкин поклялся, что будет молчать. Глаза у него расширились, и он перешел на шепот:

— Никому, само собой! Я — могила! Это же космос! Все секретно!.. А долго надо молчать?

— Сколько сможешь.

— Понятно! — Крынкин закрыл ладонью рот и исчез.

Минут через пять к Сонкину подошел Гаврилов.

— Слушай, у меня к тебе секретный разговор. Ты Усову не говори, понял?

— Понял!..

— Как ты считаешь, а его не могут взять с Кактусом?

— Все может быть…

Мишка отошел и тотчас подошел к Усову.

— Слушай, — тихо сказал он. — У меня к тебе секретный разговор, ясно?

— Ага!..

— Насчет сроков ничего не известно? Анкету вы уже заполняли? Без этого в космос нельзя…

Остальные уроки не занимались. На переменах лезли из других классов посмотреть. Дежурные не пускали, но старшеклассники все равно проходили. С ними не справишься: выкручивают руки — и входят.

После уроков остались.

— Все-таки, если разобраться, с нами неправильно поступили, — сказал Гаврилов и вытер нос ручкой от портфеля. — Кот из нашего класса. А получается, что коллектив вроде бы ни при чем…

Все зашумели.

— Есть предложение! — крикнула Светка Мельникова. — Выбрать ответственного за Кактуса.

— Так ведь это же усовский кот! — крикнули сзади.

— Ну и что? — сказал Гаврилов. — А кто Усова назначал? Никто.

— Действительно, никто!

— Так и быть. Пускай Усов будет главным ответственным!

— Все «за»? — спросил Гаврилов. — Единогласно!.. Теперь дальше: обязать Усова отдать все силы подготовке Кактуса к полету.

— Ладно! — вяло согласился Генка. — Может, он еще вообще не полетит…

И зачем это «не полетит» у него вырвалось?.. Все заорали.

— Как так не полетит?!.

— То есть какое ты имеешь право говорить, что не полетит?!.

— Тебе на честь класса наплевать!

— Может быть, переизберем ответственного? — предложил Гаврилов.

— Да тише вы! — сказал Сонкин. — Полетит! Академик сам сказал: на днях запустят. Погодите, еще и бегемота из зоопарка в космос отправят. А что? Умнейшее животное!

Но все равно появилось недоверие. Что, если Усов и Сонкин вообще трепачи?

— Вдруг на днях не полетит? — спросил Мишка. — Кто за это ответит?

— Тогда в следующий раз полетит.

— А если и в следующий не полетит? Знаете что? Так оставлять нельзя. Ехать всем классом в институт и бороться, чтобы летел наш Кактус. Кто «за»?.. Мало ли какую кошку несознательные элементы с улицы подсунут… Мы тут за него отвечаем, Кактус не подведет.

Сонкин говорит:

— Может, не надо всем классом? Еще рассердится академик: «У вашего кота данных нет, а вы его в космос по блату пропихиваете…»

Но все были «за».

Пришли к проходной института — не пускают. Вахтер в майке, галифе и сапогах встал поперек прохода и руки развел.

Тут всем бороться расхотелось.

Мишка вышел вперед, надул щеки и говорит:

— Товарищ вахтер, мы пришли от имени и по поручению. Дело очень важное. Вы бы не могли позвать нам академика? У нас совершенно секретный разговор.

— Какого академика?

Мишка показывает:

— Такого седого из этого как его… ви-ва-рия.

— А, из вивария! Так бы сразу и сказали. Позвоню, только все ни с места. А то…

— Ясно, ясно! — сказала Светка. — А то буду стрелять…

— Вот именно, — вахтер ушел к телефону.

— Мы своего добьемся! — потирая руки, зашептал Мишка. — Только не кричите, поняли? Главное — организованность.

— Здравствуйте, молодые люди-с! — Из проходной на улицу выкатился, как колобок, старик в белом халате. — Вы что же, все кошек принесли?

— Нет, что вы!..

— Тогда чем могу я быть полезен-с?

— Понимаете, у нас ответственное поручение. — Мишка старался говорить как можно вежливее, а остальные кивали головами. — Речь идет о чести школы. У вас находится наш кот Кактус… Так вы бы не могли точно сообщить, когда вы его запустите.

— Так, так-с, — старик вынул руку из кармана халата и почесал остатки волос на затылке; какая-то мысль промелькнула у него в глазах. — А куда, собственно, вы хотите, чтобы мы его запустили?

Он посмотрел на вахтера, потом на ребят.

— Ясно куда, — сказал Усов. — Нас не проведешь, понимаем. В космос, конечно!

Академик покачал головой:

— Ах ты, старая моя голова! Ну как это я сразу не сообразил?! Сегодня третья делегация из школы приходит. Писем целый ящик. И кошек штук тридцать. Приходится всем отказывать.

— Товарищ академик! — Мишка старался убедить его изо всех сил. — Я должен сказать, что наш Кактус — животное особое. Он на задних лапах ходит, мяукает до двух. И потом, ему уже скафандр сшили. Вот он сшил…

Усова вытолкнули вперед, но он скис.

— Ты скафандр сшил? — спросил академик.

Генка вяло кивнул.

— А вот он, — Мишка отечески погладил по голове маленького Сонкина, — всех космонавтов может без запинки назвать — и наших, и американских.

— И американских?! — изумился старик, и на глазу у него нависла слезинка. — Хорошие вы мои! Я бы рад всей душой запустить вашего Фикуса…

— Кактуса, — угрюмо поправил Усов, накручивая на палец чуб.

— Да, да, Кактуса! Я готов запустить его на Луну-с и даже потом на Марс.

— То-то же! — сказали сзади.

— Прошу без выкриков, — строго сказал Гаврилов. — Давайте поддержим академика. Три-четыре — ура-а!..

Но академик замахал рукой.

— Тише, тише! Кошки-то нам требуются не для этого.

— Не для этого?! А для чего?

— У нас в институте много мышей развелось — а, как известно, лучше кошки зверя нет-с. Уж извините!..

Все притихли и растерялись.

— А я уже в план сбор включил, — процедил сквозь зубы Гаврилов, — на тему «У нас в гостях первый в мире кот-космонавт».

— Иди ты с твоим планом! — не выдержал Усов. — Узнали бы мы с Сонкиным тихо, сорвалось — и все. А теперь расхлебывай…

— Что же вы, товарищ академик, — возмутилась Мельникова, детей обманываете? Вас спрашивают: «Когда запустите?» Вы отвечаете: «На днях». Занятия в школе срываете… Лучше бы Усов занимался. Вот останется на второй год — вы будете отвечать!..

— Ай-яй-яй!.. Но мы действительно запустим на днях Фикуса…

— Кактуса, — поправил Усов. — А когда можно за ним прийти?

— Конечно, Кактуса! — сказал академик. — Пускай себе ловит мышей. Половит — и милости просим. Только не спрашивайте академика. Я ведь сторож. Будьте здоровы-с!

ЗАЙЦЕМОБИЛЬ

Вечером случилось нечто такое, чему поверить было трудно.

К Усову забежал Гарик Сонкин.

— Я, собственно говоря, хотел тебя предупредить: задача ни у кого не получается, даже у меня. Можешь спокойно ее не делать. Завтра что-нибудь придумаем. О погоде поговорим…

— О погоде можно, — согласился Генка. — Только задачу я решил. Спиши — и все.

— Не может быть! А с ответом сходится?

— Сходится.

Гарик долго глядел в тетрадку.

— Молоток! Чувствуется моя школа! Но списывать не буду — нарушение принципа.

Всю ночь Генке снилось, что он решает сложнейшие задачки — одну за другой, как орешки щелкает. А потом выходит к доске отвечать. Класс немеет от восторга, и Аллочка Борисовна стоит с разинутым ртом. Ай да Усов! Сонкина, величайшего математика, обошел!

На другой день выяснилось, что, кроме Генки, задачу действительно не решил никто. Генка скромно сидел и молчал, к нему подходили, просили его вызваться отвечать. Генка был на все согласен. Синяя птица пятерка, можно сказать, была уже у него в руках.

К сожалению, Алла Борисовна, которой предстояло пятерку поставить, еще этого не знала. Она понятия не имела ни о том, что Усов задачу решил, ни о том, что весь остальной класс надеется на Усова. И, стремительно вбежав, как всегда, в свой пятый «Б», Алла Борисовна сказала, словно боясь об этом забыть:

— Сегодня к нам в класс должны пожаловать гости.

Сразу начались догадки, вопросы, пересуды. Класс, ухватившись за соломинку, целеустремленно оттягивал роковой момент. Время шло, Генкина пятерка принимала форму нолика, нолик постепенно превращался в облачко. Облачко выпорхнуло в окно, растворилось в высоте. И никто этого не заметил.

Тем временем делегаты солидно шли по коридору парами, взявшись за руки. Они с достоинством осматривали школу и лишь изредка, когда кто-нибудь, опаздывая на урок, проносился мимо них со скоростью света, растерянно останавливались, натыкаясь друг на друга, и в испуге втягивали головы в плечи. К таким скоростям делегаты не привыкли и, разинув рты, вопросительно оглядывались на воспитательницу. Та щурила глаза: дескать, идите-идите, еще не то увидите…

Возле пятого «Б» воспитательница велела делегатам остановиться, подравняться и подтянуть колготки.

Света Мельникова шла как раз из буфета, доедая булочку с повидлом.

— Ой вы мои миленькие, хорошенькие! — запричитала она. — Как вы сюда попали? Мальчик, давай я тебе носик вытру!

— Девочка, ты из пятого «Б»? — спросила воспитательница. — Скажи учительнице, что мы пришли.

Света влетела в класс. Урок уже шел.

— Алла Борисовна! Там вас грудные спрашивают, из детского сада…

Алла Борисовна побежала к двери приглашать гостей.

Делегаты выстроились у доски. Весь класс их разглядывал с особым удовольствием, потому что домашнее задание становилось таким же ненужным, как пятое колесо у телеги…

— У нашей группы детского сада, — начала воспитательница, когда все затихли, — большая к вам просьба. Ребята очень любят играть, а вы все мастера — умелые руки. Сделайте нам, пожалуйста, что-нибудь. Ладно?

— Что сделать? Что? — спросила Мельникова.

— Да уж что сможете! Мы вам за это скажем… Что мы скажем, ребята? Три-четыре!..

— Спа-си-бо! — недружно заявили делегаты.

Потом воспитательница взяла самого маленького, Вову, за руку и повела к двери. Остальные делегаты, толкая друг друга, потянулись за воспитательницей. Знакомство состоялось. Света догнала Вову и еще раз вытерла ему нос.

— Давайте быстро подумаем, что мы сделаем для наших подшефных, сказала Аллочка Борисовна, — и займемся наконец математикой.

— Ясно! — сообразил Гаврилов. — Игрушки, конечно!

— Игрушки разные бывают, — философски заметил Усов.

В классе начался спор.

— Куклы всем надоели! У каждого их полно!

— Я придумал: сделаем зверей пострашнее!

— Верно! Зверей! Подарим зоопарк!

— Каждый сделает по зверю…

— Я буду делать лису, — сказала Мельникова. — У мамы мех остался от воротника.

— Я сделаю зебру! У меня платье старое, полосатое…

— Я — жирафу! У бабушки накидка в жирафьих пятнах…

— Погодите! — сказал Гаврилов. — Одному подарим лису, другому зебру, третьему жирафу — они же все перессорятся. А? Алла Борисовна?

— Решайте сами, вы у меня самостоятельные, — сказала Алла Борисовна. — Что ты предлагаешь, Гаврилов?

— А вот что. Старик Хоттабыч подарил футболистам двадцать два мяча, чтобы не ссорились. И нам надо всем дарить одинаковых зверей. Чтобы не ссорились… Без обиды… И делать легче!

— Если одинаковых, — сказала Светка, — тогда давайте делать зайцев. Зайцев почему-то все малыши любят…

— Правильно, зайцев, — поддержали Мельникову остальные девочки. Мордочку сшить и туловище. Ватой набьем, глаза нарисуем, уши пришьем — и можно дарить.

Алла Борисовна, ко всеобщей радости, так и не успела из-за этих зайцев заняться математикой. Но домашнее задание все же записала.

Дома перво-наперво Генка вытащил бабушкино шитье и свои инструменты.

Заяц обязан быть летом сереньким, а зимой — беленьким. Но ни серой, ни белой материи у бабушки не было. Была розовая, осталась от распашонок, которые бабушка шила для соседского малыша.

Генка вырезал из розовой материи туловище, голову и одно ухо. На другое ухо материи не хватило.

Швейная машинка у бабушки была открыта. Нитки в ней были заправлены черные, но шпульку вставлять Усов не умел и решил шить черными. Усов прострочил зайцу живот. Вытащил его из-под лапки, но оказалось, что живот пристрочился к Генкиной рубашке.

Генка взял ножницы и, чтобы не портить зайцу живот, отрезал его с частью своего рукава. Теперь надо набить живот ватой. Но как набить, когда со всех сторон застрочено? Пришлось разрезать, наложить в отверстие ваты и снова зашить. Живот получился первого сорта. Только видно, что зайцу сделали операцию аппендицита.

Голова шилась легче. На этот раз он застрочил не все, оставил отверстие, натолкал туда ваты и хотел зашить, но раздумал. Это же рот! Настоящий рот! Ну, подумаешь, из него вата торчит!

Голову Генка пришил к туловищу и занялся ушами. Первое ухо вышло замечательно длинное, но несколько узкое, похожее на чулок. Генка пришил это ухо к голове и стал думать, из чего сделать другое ухо. Усов нашел лоскуток красный в горошек — от блузки. Из него он выкроил второе ухо, пришил, нарисовал чернилами глаза, но заяц получился безжизненный. Ему не хватало усов. Из чего их сделать? Конечно, из проволоки. Стал Генка искать проволоку и нашел батарейку. Тут уж идея сама собой пришла. Распорол он снова зайцу туловище, вату вынул, засунул батарейку и вставил в глаз лампочку от карманного фонаря. Глаз у зайца загорелся. Теперь другое дело! Надо бы и в другой глаз вставить лампочку, но больше лампочек нет.

Заяц стоял, помахивал ухом в красный горошек, светил одним глазом и не шевелился. Чего-то в нем не хватало. Усова посетила еще одна мысль, и он помчался во двор. Возле песочницы играли малыши. В два счета Генка обменял фонарик без батарейки на заводной автомобиль без ключа и вернулся обратно. Он оторвал от автомобиля кузов так, что осталась одна рама с колесами. На нее он привязал своего зайца. Взял плоскогубцы и завел ими пружину. Заяц затрещал и как бешеный помчался по комнате, светя впереди себя одним глазом. Он ударился в стену и повернул обратно. Так заяц носился до тех пор, пока завод не кончился.

Генка отсоединил провод от лампочки, чтобы не села батарейка, завернул зайца в бумагу, засунул вместе с плоскогубцами в портфель. Задание было выполнено. Генка так увлекся, что про задачки, которые Алла Борисовна велела решить дома, и не вспомнил…

На другой день пятый «Б» тащил в школу свертки. Только и разговоров было, как пойдут после уроков в детский сад. Гаврилов проверял, кто что сделал, и ставил в списке плюсы.

Генка вынул из портфеля сверток и сунул Гаврилову под нос. Мишка не стал разворачивать, нашел Усова в списке и поставил плюс. Тут в класс как раз вошла Алла Борисовна. Она раскрыла журнал и сразу спросила:

— Кто не приготовил домашнего задания? Вчера целый урок проболтали…

На этот раз задачи решили все. А Генка решил, что речь идет о зайцах, и закрыл глаза. Зайца он, как известно, сделал.

— Гена Усов, прошу с тетрадкой!

— Я лучше с зайцем! — предложил Усов.

— С задачами!

— Ой… А вчерашнюю задачу можно?

— Ну знаешь ли, Усов! — возмутилась Алла Борисовна. — Если не сделал, имей мужество сознаться… И получить двойку… Два!

Если б не заяц, который лежал в парте и которым Генка собирался всех удивить, день можно было бы считать неудачным.

После уроков все двинулись в детский сад. Девчонки шли под руку парочками, а мальчишки сзади, подталкивая друг дружку в сугробы на глазах у смеющейся Аллы Борисовны.

Завидев пятиклассников, воспитательница сказала своим:

— Быстрей допивайте компот и выходите строиться!..

Никто не стал допивать компот. Все выбежали строиться. Генка с грустью смотрел на обилие оставшегося компота. Он очень любил компот и мог съесть кастрюлю в один присест.

Гаврилов вышел вперед, откашлялся солидно и произнес: «Дорогие дети! Уважаемая воспитательница!» Но в это время уважаемая воспитательница сказала:

— Сейчас шефы подарят вам игрушки!

И все испортила. Никакой торжественности не получилось, а просто все бросились к малышам и стали разворачивать и показывать подарки. Света Мельникова стояла возле маленькой девочки с большим бантом. Девочка проверяла, все ли у зайца на месте. Он был симпатичен, Светкин заяц, только косоват немножко. Но ведь заяц и должен быть косым.

Гарик сделал огромного зайца из воротника своего старого пальто. Заяц был темноват, потому что воротник был из крашеного кролика. Но это тоже было ничего. Заяц и кролик как-никак родственники.

Тут Генка увидел, что маленький Вова стоит в стороне и к нему никто не подошел. Генка молча протянул Вове сверток. Вова стал немедленно разворачивать.

— Кто это? — спросил он.

— Это зайцемобиль.

Генка подключил проволочку к батарейке — и глаз у зверя загорелся. Потом он вынул из кармана плоскогубцы, завел пружину и поставил зайца на пол. Заяц нервно вздрогнул, тряхнул ухом в красную горошину, отчего лампочка замигала. Едва Усов отпустил руку, заяц затрещал и помчался прямо на Вову. Испугавшись, Вова сперва отступил на шаг, но тут же бросился догонять игрушку.

— Зайцемобиль! — радостно закричал он. — У меня зайцемобиль!

Зайцемобиль остановился, мигая глазом. Вова схватил его, тут же рассмотрел, как он устроен, погладил и принес Генке.

— Заведи еще!

Ребята побросали своих зайцев и столпились вокруг Усова.

— Теперь дай мне! — потребовал рыжий мальчик.

— И я хочу зайцемобиль, — сказала маленькая девочка с большим бантом. — А просто зайца — не хочу…

Усов снова завел игрушку и вернул Вове. Но у Вовы ее тут же вырвали. Заяц затрясся в воздухе, зашипел и замигал одним глазом. Его выпустили из рук, и он шлепнулся на пол. Тут на него навалились человек десять. Послышался рев. Воспитательница с Аллой Борисовной бросились разнимать дерущихся.

Гаврилов стоял посреди комнаты очень сердитый и все еще держал в руках открытую тетрадку с речью.

— Так я и знал! — воскликнул он. — Опять Усов! Если сам не дерется, так из-за него драка. Я говорил — нужно делать всем одинаково, а ты?

— Что я? — спросил Генка. — Пускай зайцемобиль будет общий…

— Усов, Усов! — повторяла Алла Борисовна. — Усов, Усов!..

— Я всю жизнь Усов, — пробурчал Генка.

Но настроение у него после двойки и после драки все-таки не испортилось. Подумаешь невидаль, размышлял он. Мне всегда не везет. Выходит, если мне не везет, значит, все в порядке…

ГЕНКА, ФЛОРА И ФАУНА

— Чего это ты сегодня такой тихий? — спросила бабушка, входя из кухни в комнату. — Здоров?

И она приложила руку Генке ко лбу.

Генка сидел за столом и глядел вдаль. Время от времени что-то передвигал на столе и снова задумывался. Бабка очень удивилась, потому что такая сосредоточенность находила на Генку не часто. Взрослеет, наверное…

— Не приставай. Я думаю, — отстранил Усов мягкую руку бабушки.

— Можно и повежливей ответить. Матери бы письмо написал, скучает по тебе ведь!..

Генка промолчал, что само по себе тоже являлось признаком болезни или очень большой его занятости. И бабушка вышла.

Усов двигал по столу марки: то соединял, то раздвигал. Но в каком порядке ни ставь девять штук, все равно мало. А нужна коллекция. И не просто, а на какую-нибудь интересную тему. Как тут ни крути, тема не придумывается. Из девяти две марки с героями войны, три — звери, две самолеты, на одной какой-то цветок, и еще одна польская, с гербом.

Генка двигал, двигал и все же соединил по темам: герои стали в один ряд, самолеты — в другой, животные — в третий, цветок повис отдельно. Самолетов и героев было мало, поэтому Генка решил собирать зверей и цветы. Получалось четыре марки. То, что росло, было флора. Что бегало — фауна. Флора и фауна, фауна и флора. Ничего звучит!

Бабушка опять не выдержала, вошла.

— Уроки сделал?

— Почти, — сказал Генка. — Все-таки плохо, что ты не домохозяйка.

— Что, что?.. Это почему?

— Да потому, что у всех ребят, у кого матери не работают, они ходят днем по магазинам и покупают марки. Ты хоть и бабушка, а толку что? У всех, знаешь, сколько марок? А у меня?..

— Марки? Да, во-первых, сам ты можешь купить. Если, конечно, не дорого. А во-вторых, зачем покупать? Поезжай к Юльке, Юле! У нее в канцелярии каждый день почта приходит!

Усов сразу смекнул, чем это пахнет:

— И ей не жалко?

— У нее их столько, что, наверное, не жалко.

От бабушки тоже, оказывается, польза бывает.

Юля, старая подруга матери, иногда и теперь еще забегала к ним в гости, долго крутилась перед зеркалом, спрашивала, что пишет мать, и просила бабушку помочь ей скроить юбку или платье. Когда у Юльки было хорошее настроение, пока бабушка кроила, она хватала Генку и пыталась учить его танцевать. Из этого ничего не выходило.

— Что ты топчешься, как слон? — приостанавливалась Юля. — Танцуй легко: ля-ля, ля-ля…

Но кончалось тем, что Усов наступал ей на ногу, она стонала, на одной ноге прыгала в кухню и усаживалась пить чай. От Юли исходил таинственный аромат духов, и после танца такой же аромат долго чувствовал Усов, поднося к носу собственные ладони.

Ища Юлю, Генка шел по нескончаемому коридору заводоуправления, свернул налево, как объяснила бабушка, и сразу за поворотом увидел дверь, возле которой висела дощечка:

Директор

Усов остановился и как-то застеснялся. Но марки все-таки нужны, он пересилил себя, приоткрыл дверь и просунул голову в щель.

В комнате было полно народу, висел дым, стоял гам. А когда много людей и гам, уже не так страшно, потому что никто на тебя не обращает никакого внимания. Генка протиснулся между людьми, которые стояли группками, и увидел у окна стол, такой большой, что на нем можно было бы играть в пинг-понг. Рядом с ним еще столик, уставленный разноцветными телефонами. За столом сидела Юля. Она держала руками сразу две телефонные трубки и то в белую, то в красную говорила:

— Подождите минуточку… Минутку обождите…

Потом бросала одну из трубок на стол, что-то записывала, снова ее хватала. Тут звонил третий телефон, Юля говорила в обе трубки сразу: «Позвоните позднее», — вешала обе трубки, снимала третью — зеленую, — не послушав, сообщала:

— Директора нет! Кто его спрашивает? Соединяю.

И Юля нажимала кнопку.

Генка стоял перед разноцветными телефонами с разинутым ртом. Он забыл, зачем пришел. Юля подняла голову и обратила на Усова внимание, наверное, только потому, что все вокруг были взрослые, а он еще не очень. И она сразу его узнала.

— Подождите минуту! — строго сказала Юля в трубки и положила их на стол.

Она протянула через стол обе руки к Усову, схватила его за уши и притянула к себе.

— Усик, здорово, милый! Как ты сюда попал? Что-то я бабушку давно не видела… Случилось чего? Мама письмо прислала? Ей нужно что-нибудь?

Юля тараторила быстро, и Генка растерялся. Он ничего не ответил, только головой покачал.

— Подожди минуточку, Усик, я сей момент…

Она снова начала снимать и вешать трубки, говорить и записывать. Когда телефоны замолчали, у нее образовался маленький перерыв, и она спросила:

— Так тебе чего?

— Марок, — сказал Усов неокрепшим басом. — У вас нет марок?

Генка сказал и тут же испугался, что отрывает Юлю от работы и что сейчас выйдет сам директор и строго скажет: «А этот мальчишка что здесь делает?»

Усова прогонят, а Юле попадет. Он стоял и теребил в руках шапку.

— Марки? — удивилась Юля и задумалась.

Снова зазвонили телефоны. Усов вздохнул и хотел уйти, но Юля сделала ему знак, чтобы подождал. Снова он стоял, переминаясь с ноги на ногу.

Потом Юля вскочила, принесла стул, открыла ящик стола, усадила Генку в углу, возле стола, положила перед ним ножницы.

На конвертах в ящике были налеплены марки — большие и малые, всех цветов. Усов провел рукой по горе конвертов и растерянно спросил:

— И все можно вырезать?

— Дурачок, конечно, все! А то уборщицы выбросят.

Усов понял, что жизнь ему улыбнулась. Он не торопясь вынул из ящика первый конверт, не стал вырезать марку, положил на стол так, чтобы не мешать Юле, а затем начал вырезать все подряд, складывая марки в этот первый конверт. На всех конвертах было написано одно и то же: «Директору завода Гаврилову В. Я.». Генка вырезал, вырезал, вырезал, сбрасывая остатки конвертов в корзину. Корзина скоро заполнилась, и конверты стали ложиться горой в угол под столик с цветными телефонами. А Генка все работал ножницами, и вскоре конверт с марками раздулся так, что новые класть было некуда. Тогда Усов взял второй конверт и снова стал вырезать и заполнять его. На заводе кончился рабочий день, стемнело, и только директор Юлю еще не отпускал. Она сидела, усталая, и, вынув зеркальце, подводила ресницы. Телефоны звонили все реже. Они тоже устали.

— Ну как, годится? — Юля вспомнила про Генку.

Он кивнул. Он уже подчищал остатки.

— Пойдем, я тебя выведу из проходной. — поднялась Юля. — А то не выпустят. Бабушку поцелуй, а маме привет.

Усов шагал по улице, гордо держа два больших конверта, до отказа набитых марками.

Дома Генка выложил марки на стол.

Первым делом он налил в таз воды и высыпал туда марки — целую гору. Отобрал их, отмокшие, снял с полки все книги, которые только были в доме, и между страниц сложил марки.

Бабушка штопала Генке носки, если же ей надо было пройти, осторожно вышагивала по комнате зигзагами, обходя таз, и стопки книг на полу, и расстеленные газеты.

Генка высыпал марки на стол и отобрал флору и фауну, прибавив изрядную порцию к тем четырем маркам, которые у него были. Он только теперь по-настоящему понял, как много у него марок. Можно собрать на любую тему. Но пускай уж остается флора и фауна.

Остальные Генка разбирать не стал — надоело. Он решил, что обязательно напишет матери письмо. Как достал марки и вообще как дела. От Юли привет не забыть бы передать… Но письмо успеет. Он подошел к окну и стал свистеть Светке Мельниковой, что жила этажом выше.

Светка тут же высунулась из окна, взмахнула руками, скрылась и через минуту спустилась.

Она вошла и удивленно застыла у стола.

— Бери, — сказал Генка.

Светка недоверчиво посмотрела на него и загадочно улыбнулась.

— Бери! — повторил Усов и покраснел.

Мельникова подошла к столу крадучись, как кошка. У нее разбежались глаза. Она сразу обратила внимание на самые большие марки с космическими кораблями и тут же решила их собирать. А может, и спорт тоже?

Губы у Светки приоткрылись, она часто-часто хлопала длинными ресницами.

Генка смотрел на нее счастливыми глазами.

— Послушай, — вдруг спросила Светка. — Тебе на жалко?

— Чего там! Захочу — еще достану!

— Тогда я возьму еще про войну. И вот эти серебряные, ладно?

— Бери!

Светка завернула марки в газету.

— Ну, я пошла…

И взглянула на Усова. Генка стоял посреди комнаты и не отрываясь глядел на Светку. Глядел — и глаза его сияли.

— Я пошла, — повторила она.

— Посиди еще… Хочешь, чай будем пить? — очнулся Генка.

— Чай? Да мне попадет! Уже почти что ночь… Пока!

Она погладила его по голове, как всегда делала ее мать, уходя ни работу, и выскользнула за дверь.

Все марки, кроме флоры и фауны, Усов принес утром в класс и просто выложил на парте.

Произошла небольшая свалка. Несколько марок порвали.

— Подумаешь, я и сам соберу! — сказал Мишка. — Беспорядок только устраивают.

И в толкучку не полез. Генка стоял в стороне и блаженно улыбался, видя, как из-под его парты вылезают коллекционеры, крепко прижимая к груди марки. За этим занятием застала свой чудесный класс Алла Борисовна.

Весь урок и следующий тоже в классе шел энергичный обмен. Тот, кто схватил ненужные марки, менял теперь у других на те, которые требовались.

— Осел ты! — ласково сказал Гарик Сонкин Усову. — Самый настоящий, с длинными ушами. Ты бы мог знаешь сколько выменять на эти марки? А ты выбросил.

— Не выбросил, а отдал, — заметил Усов. — Буду еще мелочиться! Что я, Плюшкин какой-нибудь?

— Да у Генки, знаешь, сколько марок? — вмешалась Мельникова. — Он себе и так собрал — будь здоров!

Сонкин задумался и ничего не возразил. Всеобщий азарт его не задел.

До выставки оставался всего один день. Все должны были расклеить свои марки на большие листы бумаги и принести в школу.

— Кто не расклеил, завтра — последний срок! — обходил и предупреждал всех Гаврилов.

Листы разложили на полу, и Мишка отгонял любопытных, чтобы не наступили.

— А твои где? — спросил он Усова.

Тот показал коробку.

— Разве у тебя тоже фауна и флора? — удивился Гаврилов.

— Нет, — ответил Генка. — У меня флора и фауна.

Оказывается, никто не собирал флору и фауну, кроме Мишки и Усова.

— Это же нечестно, понял? — Мишка увидел, что у Гены марок намного больше. — Надо самому собирать, а нахватать сразу я, знаешь, сколько могу, если схожу к отцу?

— Пойди, — согласился Усов.

— Так ведь их отмачивать надо, лучше готовые купить.

— Купи, — снова согласился Генка.

Тут начали марки вывешивать. Мишка повесил, и у него оказалось совсем мало. Усов вспомнил, как вырезал марки у тети Юли. Только теперь до него дошло, что директор завода и есть сам Мишкин отец. Как-то нехорошо получилось. Ведь, правда, Мишка мог сходить на завод, и это были бы его марки. На конвертах же написано: «Директору завода Гаврилову И. Я.».

— Знаешь, что? — сказал вдруг Усов. — Мне премию все равно не дадут.

— Почему не дадут? — спросил Мишка.

Он кнопками прикреплял листы с марками.

— Ну, все будут смеяться: двоечник, а марки собирает… Не буду я в этой выставке участвовать. Бери мои марки!

— Ты это серьезно? — удивился Мишка. — Не шутишь?

Вместо ответа Усов протянул ему коробку с флорой и фауной. Миша пожал плечами, спрятал коробку в портфель и ушел домой.

Дома Усов вспомнил, что хотел написать письмо матери. Но чего ж теперь писать про марки, когда их нету?

Назавтра в классе прибавилось несколько огромных листов с наклеенными марками и надписью сверху: «Фауна и флора Гаврилова М.».

Из всех классов ходили смотреть выставку, и все замечали Мишкину коллекцию. Она была виднее всех, и в ней было больше всего марок. Даже вожатая гордо сказала:

— Растут ребята. У многих хорошие коллекции, а у Гаврилова флора и фауна лучше всех. Берите, ребята, все, как один, пример с Гаврилова.

Мишка получил премию: статуэтку — чугунный полководец Чапаев с саблей на скачущем коне. Он аккуратно завернул Чапаева в газету, положил в сумку, и все Гаврилову хлопали. А про Усова как-то забыли. Если и вспоминали, то с обидой: одним дал больше марок, другим — меньше. Раз уж ходил марки вырезать, мог бы взять и побольше.

МЕЧЕНЫЙ ЛЕЩ

Всю ночь кто-то шаркал босыми ногами, и бабушка встала. Приоткрыла дверь в коридор — на кухне горел свет. Она еще больше удивилась и испугалась. За столом, растопырив пятерню и держа на ней блюдце, сидел Генка Усов в одних трусах и пил чай, доставая вишневое варенье из банки столовой ложкой.

Увидев бабушку, Усов встал, закрыл банку с вареньем крышкой, поставил в шкаф. Сел, продолжая пить чай без варенья, как ни в чем не бывало.

— Что с тобой? — спросила бабушка. — Нормальные люди спят.

— Мне рыбу ловить. Видишь, светает?

— Рыбу… У него переэкзаменовка, а он рыбу… Все матери напишу!

Бабушка вздохнула, легла, долго ворочалась, не могла уснуть.

Усов допил чай, спокойно натянул штаны и, не возражая, выскользнул из парадного, держа в руке бидон и удочку. Пересек двор и остановился у подворотни нового дома.

Два окна над самой подворотней — Гарика Сонкина. Самое лучшее свистнуть, но свистнуть Усов стеснялся. Вдруг проснется его мать Алла Борисовна? Все-таки училка.

Усов стоял и не то, чтобы свистел, а подсвистывал. Так, слегка, и нельзя было догадаться, то ли он действительно свистит Сонкину, то ли просто так стоит, задумавшись…

С тех пор, как начались каникулы, Усов с Сонкиным ездят на озеро. И каждый день на берегу, сидя на обрыве, смотрят, как Тимофеич, небольшого роста небритый мужичок в резиновых сапогах, пыхтя, вытаскивает из тины бредень, выбирает из него рыбешку, складывает в бидон, извлекает из кармана четвертинку водки и сверток, пьет, закусывает, а потом подходит к ребятам. Тимофеич живет в одном дворе с Генкой и Сонкиным, днем где-то пропадает, а по вечерам стучит в «козла».

— Это что же у вас, — замечает вдруг он, — одна удочка на двоих? Снасть я те дам! Любую рыбу возьмет! Вот там, в затончике, говорят, сом живет большой.

— Где?

— А вон слева. Хитрый такой. Говорит: просто так не дамся!

— Кому говорит?

— Кому, кому! Известно кому — рыбакам. А здесь мое местечко. Я его, как говорится, облюбовал.

Смотав амуницию, Тимофеич берет бидон и поднимается кривой тропинкой в гору.

— Знаешь, почему у нас не ловится? — сказал Сонкин, когда вчера они налегке возвращались домой. — Тимофеич всю рыбу бреднем забирает, а остальную распугивает. Мы приходим — пусто. Давай завтра придем раньше его. Нам бы хоть маленькую поймать.

— Вставать надо рано, — скис Усов.

— Да ты не спи совсем, пей крепкий чай ночью — и не проспишь.

— А с вареньем не лучше?

— Может, лучше, — сказал Сонкин, — я и так могу не спать, сколько хочу. Читать буду…

И вот теперь Усов ждал у подворотни Сонкина, а Сонкин не появлялся. Генке надоело без толку посвистывать, и он крикнул. В окне показалось заспанное лицо Сонкина. Он радостно замахал руками, не то потягиваясь, не то делая зарядку, а потом сошел вниз, важно неся перед собой на ладони банку с мотылем и в другой руке книжку.

Пустой автобус только выкатил из парка. Он был весь мокрый и снаружи, и внутри. В автобусе Сонкин вспомнил, что очки забыл дома. Книжку взял, а очки забыл.

На озере никого. И самого озера не было, его застилал тихий туман. Он цеплялся по кустам, по траве и исчезал на берегу.

Усов поежился, снял ботинки. Он отломил и воткнул рогульку, налил в бидон воды, аккуратно расстелил собственную куртку, чтобы удобно было сидеть.

Возле удочки решили дежурить по очереди. Один поймает рыбу, идет отдыхать — садится другой. Бросили орел-решку: кому сидеть первым. Выпало Усову. Гена сидел долго, смотрел на поплавок, смотрел, смотрел и задремал. Вместо поплавка поплыла перед ним чашка с недопитым чаем, пошли от нее круги по воде. Со дна всплыла банка варенья, которую бабушка прятала. Задремав, Усов сполз по скользкой траве с откоса и чуть не плюхнулся в воду. Зацепился за куст.

— Эй, рыбак, рыбу проспишь!

— Проспишь тут! — встрепенувшись, сказал Усов.

Он оглянулся и увидел Тимофеича.

— Обошли, значит, старика? Так, так…

— Соня, твоя очередь! — крикнул Усов. — Я посплю немного.

Гарик гулял вдоль берега и на ходу читал книжку, приставив ее к носу. Глаза у Генки слипались. Он отдал удочку, на четвереньках залез под куст и тут же заснул. Как провалился.

Сонкин вытащил крючок. Мотыля не было, съели. Еще весной достал он книжку, выучил наизусть все способы ловли, тренировался в комнате с дивана, а все равно никакого результата.

Он нанизал нового, самого большого и жирного червя, какого только смог найти в банке. Едва закинул — поплавок повело, и он провалился. Потом показался опять и заметался по воде.

— Смотри как повело! — воскликнул Тимофеич, перестал разматывать свою хитрую сеть и подскочил к Сонкину. — Дай-ка мне, я лучше выну.

— Сам я, сам! Я и сам могу, я читал, как надо!

Руки у Сонкина тряслись. Он тянул удочку, и два раза из воды показалась голова.

Сонкин притягивал ее к берегу и уже почти выволок на траву.

— Сом! Смотрите, какой сом! — крикнул он.

— Где же сом? — удивился Тимофеич. — Это лещ.

— Вы же сами говорили, что тут должен быть сом!

— Мало ли что должен?! А вышел лещ.

Лещ запрыгал по траве, бил хвостом и сползал обратно в воду.

— Да держи ты его, держи, не то ведь уйдет!

Сонкин упал на траву, накрыл леща грудью, и тот стал бить его хвостом по лицу. Сонкин хохотал и двумя пальцами вытаскивал у леща изо рта крючок.

Лещ успокоился и, вяло открывая рот, засыпал. Тимофеич между тем потоптался вокруг и безразлично произнес:

— Да, хорошо вы моего леща сняли…

— Почему вашего?

— А как же? Я в это время всегда прихожу, и вся эта рыба моя.

— Ну да! — возмутился Гарик. — Кто поймал — того и рыба.

— Это еще неизвестно! — сказал Тимофеич.

Он наклонился над лещом, и лицо его озаботилось. Он даже присвистнул.

— Фьють… Погорели вы, ребята! Леща взяли запретного!

— Почему? — испугался Сонкин.

— Вот, видишь, — он ткнул пальцем в плавник лещу.

Из-под плавника выглядывала крошечная пластинка с цифрами, Сонкин без очков еле ее разглядел.

— Да за такого леща, знаешь, что бывает? — и Тимофеич повел рукой поперек шеи.

— Мы разве виноваты? Сам же на крючок полез.

— Полез-то, полез… Да надо его тут же обратно пустить. А вы…

— Что же теперь?

— Так и быть… Давайте его мне, возьму грех на душу, спрячу, пенсионера не будут обижать. Я тут свой человек, скажу: не видел, мол, кто поймал. Лежал, мол, меченый на берегу — и все.

Сонкин растерянно оглянулся на Усова. Генка сладко спал под кустом, подобрав колени к подбородку. Сонкин подошел к нему, ткнул в пречо.

— Ус, вставай! Ус!..

— Встаю, — не открывая глаз, пробубнил Гена. — Только посплю немножко.

— Вставай, — повторил Гарик. — Я вроде леща поймал.

— Леща? — открыл глаза Гена.

— Да, леща, только не того.

Усов сел, хлопая глазами.

— Как не того? Покажи.

Сонкин оглянулся — рыбы на траве не было. Тимофеич укрывал свой бидон крышкой.

— Отдай леща, — сказал Сонкин.

— Да ускакал он в воду…

— Отдай! — крикнул Сонкин.

— Вам же хуже, — удивился Тимофеич. — В милицию попадете.

— Отдай, — поднялся Усов и стал плечом к плечу к Сонкину.

Генка был худой и длинный, и челюсть у него как-то нехорошо заходила.

— Чего нервничаете, чего?

Мужичок открыл крышку, сунул руку в бидон и швырнул леща на траву. Лещ тяжело плюхнулся, разевая рот, и выпученным глазом посмотрел на Генку.

Усов прижал его к груди.

— Насчет леща еще пожалеете! Сообщу вот, куда следует, вас под суд отдадут…

Смотанный бредень Тимофеич бросил на траву и зашел в кусты спрятать одежду.

Усов все держал в руках леща. Рядом, на голову ниже, стоял Сонкин и растерянно моргал.

— Видишь метку? — спросил Гарик. — Что будем делать? Может, правда, нельзя? Может, рыба на учете в водоеме?

— В каком водоеме?

— В этом, в озере!.. Слушай, давай отнесем леща! Мы же не виноваты!

— Леща жалко, — сказал Усов. — Большой такой. В жизни не поймаешь…

— Жалко, — согласился Сонкин. — Отнесем?

Он молча закинул на плечо удочку и побрел. За ним Усов в обнимку с лещом.

Вдруг Сонкин остановился:

— Иди, я сейчас…

— Ты куда?

— Говорю — сейчас…

Скоро он догнал Усова.

— Ты чего радуешься? — подозрительно оглядел его Генка.

— Да так, ничего…

Возле сторожки постояли. Усов толкнул дверь — она заперта. Сели на пороге. Усов опять задремал, не отпуская рыбы.

— Кого ждете? Не меня ли?

Перед ними стояла полная женщина, одетая в ватник, несмотря на жару.

— Что же — меченого поймали?

— Да мы не нарочно, объяснил Гарик.

— Знаю, не нарочно. Ну-ка, несите!

Она порылась в кармане, вынула ключ, долго отпирала дверь, положила леща на стол. Вынула из ящика скальпель и отрезала пластинку вместе с плавником.

— Так, — бодро сказала она, — заприходуем…

Усов, привыкший к неприятностям, покорно стоял, глядя себе под ноги и слегка пошевеливая ушами. Он всегда так делал, когда надвигались неприятности. Это успокаивало нервы.

Женщина спрятала метку в коробочку и открыла сейф.

— Берите рубль!

— Рубль? — удивился Усов.

— За леща меченого положен рубль.

Сонкин взял рубль и засунул в карман.

— А нам что теперь? — удивленно спросил Усов.

— Идите домой!

Они вышли из сторожки.

— Эй! А леща-то, леща берите!

Усов остановился. Не поворачиваясь, сделал два шага назад, схватил леща и бегом бросился на улицу. Следом за ним Сонкин.

— Понял? — кричал Усов.

— Понял! — кричал Сонкин.

— Видал? — кричал Усов.

— Видал! — кричал Сонкин.

— Леща видал? — сунул ему под нос рыбу Генка.

— Рубль видал? — спросил Гарик, остановившись.

Солнце поднялось высоко. Они вышли на улицу и у конечной остановки автобуса купили мороженое. Потом, выскочив из автобуса, на углу у кино опять купили. А возле дома у продовольственного купили еще эскимо. Рубль кончился.

— Как же теперь быть? — спросил Усов. — Нас двое, а лещ один… Слушай, а где твоя книжка?

Книжку на радостях забыли на траве у кустов.

Но настроение было прекрасное.

— Бери леща ты! — сказал Генка. — Алла Борисовна уху сделает.

— Лучше бери ты, — сказал Гарик. — Матери нет, она на занятиях, а у тебя бабушка сварит.

— Так и быть! Бабушка сварит, а ты приходи есть.

Все порешили и хотели расходиться, когда в подворотню вошел Тимофеич. На ногах он стоял не очень уверенно и прошел было мимо. Потом увидел ребят, двинулся на них, но споткнулся о выбоину в асфальте.

— Дождетесь у меня! — прохрипел он. — Я вам еще покажу, как меченую рыбу ловить…

Маленький Сонкин засмеялся.

— Ты чего? — не понял Усов.

— Помнишь, когда мы уходили с озера, я вернулся…

— И что?

— Да я бредень Тимофеича закинул в озеро. Далеко. Пускай честно рыбу ловит.

— По домам! — весело крикнул Усов.

Тимофеич стоял, покачиваясь, посреди двора и ругался.

СЕМЬ АВТОБУСОВ И ГРУЗОВИК

— Наконец-то я от тебя избавлюсь! — сказала бабушка. — Все печенки мне проел…

Не ел ей Генка печенок. Вообще они видятся мало. И на второй год Генка все-таки не остался.

Она просто так, любя, это говорила, пока аккуратно пришивала ему метки к одежде с инициалами Г. У., обсуждала, какие штаны класть, а какие нет. И как быть со свитером: брать нужно, а локоть рваный. Тем временем Гена то и дело вынимал из кармана ножик. Наконец-то, по случаю перехода в шестой, бабушка его подарила. Ножик прекрасный, туго открывался, а захлопывался со страшной силой.

— Смотри, пальцы не прищеми! — вскрикивала бабушка каждый раз, когда нож щелкал. — Купила на свою шею, станешь, не дай бог, инвалидом…

Наконец бабушка написала на листке от тетради красивым почерком: «Гена Усов», вырезала и приклеила «Гену Усова» к чемодану.

К заводской проходной Генка пришел, как всегда, последним. Народу полно было, и дежурные всех рассаживали по автобусам.

— Вон того видишь? Это начальник моего цеха, — говорила бабушка.

Начальник цеха бежал с огромным чемоданом, волоча за руку девочку.

— А вот это, — бабушка показала пальцем на крыльцо, — сам директор завода.

— Да?! — не поверил Усов. — Это Гаврилов?

— Гаврилов. А почему бы нет?..

Усов хмыкнул, не ответил. Он очень удивился. Ему почему-то казалось, Мишкин отец толстый, с большим животом, очень строгий и обязательно в очках. А директор был тощим, длинным и без очков. Генка не раз заходил к Мишке домой, но отца никогда не видел. Мишка и сам видел его мало. Директор уезжал чуть свет, появлялся ночью. Ночью, говорил Мишка, он приходит и еще сидит, читает. Когда он только спит?..

Директор тоже вышел проводить детей в лагерь. Мишки не было. Его в санаторий для особых детей в Крым увезли.

Бабушке кто-то махал рукой, хлопал по плечу, все ее знали, и она всех: уж сколько лет в одном цехе работает.

— По автобусам! Скорей по автобусам!

Все ребята карабкались на подножки, запихивали под сиденья чемоданы, открывали окна, свешивались вниз. Вожатая кричала:

— Дети, окна открывать запрещено! Кому сказано?! И так не жарко ехать…

— Это ты, Усов? — сказала вожатая.

— А это вы? — спросил Генка.

— Я с вами на лето в лагерь еду. Смотри не повторяй своих школьных штучек, а то…

— Усик, садись, — сказала бабушка. — Расстанемся на месяц. Ты от меня отдохнешь, а я от тебя.

Вздохнула и отвернулась, сморкаясь в маленький платочек.

— Я от тебя вообще-то не устал, — сказал Гена.

— Зато я от тебя устала.

Она обняла его за шею. Он был с бабушкой одного роста, даже, пожалуй, чуть повыше. Она подала ему чемодан с наклейкой «Гена Усов».

В автобусе было полно. Генка втиснулся на заднюю скамейку. Хоть бы кто-нибудь знакомый был из школы. Никого! Светку и ту к родным в деревню на лето отправили.

Мимо вереницы автобусов проехала милицейская машина «раковая шейка» с рупором на крыше, рупоры вращались и объявляли:

«Лагерь отправляется! Провожающие, отойдите от автобусов. Всем отойти от автобусов!..»

«Раковая шейка» развернулась и медленно покатила по улицам. За ней черная «Волга», в которой сидел начальник лагеря. За «Волгой» «Скорая помощь» — на всякий случай. А после автобусы.

Из окон все равно высовывались. Девочки руками махали, родители бежали кросс по тротуарам, обгоняя друг друга, пока не отстали. Зря бежали! Все равно автобусы крутили колесами быстрей и скоро скрылись за углом.

Усов в окно не смотрел. Он вытащил ножик, открывал и закрывал. Ножик щелкал, только успевай пальцы убирать. Вожатая похлопала в ладоши и сказала: «Знакомиться не будем, потом и так познакомимся, будем лучше петь».

Долго ехали. Город кончился. Выехали на шоссе. Леса побежали мимо. Мальчик, который рядом с Усовым сидел, говорит:

— Дай нож посмотреть.

Отдал Генка; тот открыл, потом стал закрывать, да так, что чуть пальцы не прищемил. Генка у него отобрал: мал еще с такими игрушками играть. Другой сосед говорит: «Дай мне». Ну и ему дал. Пошел нож гулять по автобусу. Все смотрели, даже девочки, хотя ничего они в ножах не понимают.

Ждет Генка свой нож, а тот не возвращается. Встал Усов, пошел по автобусу, спрашивает:

— У кого мой ножик? Отдайте!

Насилу нашел, спрятал в карман. Вожатая кричит:

— Садись, Усов, на место! Ходить не разрешается.

— А я разве хожу? Мне нож взять…

— Какой еще нож? — спросила вожатая. — Ну-ка дай его сюда!

Она повертела ножик и спрятала в карман куртки.

— Когда отдадите? — спросил Генка.

— Не бойся, придет срок — отдам.

Тут автобусы остановились. Мимо проехала «раковая шейка»:

— Остановка пять минут. Далеко не отходить. До кустиков! Мальчики направо, девочки налево…

Двери открылись, и все посыпались из автобуса, побежали к кустикам.

Усов пошел вперед, стал считать автобусы. Насчитал семь, а сзади грузовик. Кузов накрыт брезентом. Обогнул грузовик, на заднем борту написано: «Обгон запрещен — лагерь!» Интересно все же, обгоняют или нет? Милиция впереди, откуда ей видно?

Генка оглянулся, вокруг никого. Уцепился за борт грузовика, влез на колесо, подтянулся и перевалился в кузов. В грузовике матрасы для кроватей везут. Усов сразу под брезент, накрылся, лежит, в щель поглядывает. Лежать роскошно: просторно, мягко, как королю на именинах. Зачем ехать в душном автобусе? Там даже окна открыть не разрешают, а здесь ветерок, облака над тобой плывут, верхушки деревьев покачиваются.

Опять «раковая шейка» проехала. Всем велят в автобусы садиться, сейчас отправляемся. Генка разлегся, в щель глядит.

Заурчал мотор — тронулись. Вот и не заметили, что Генки нет. «А вдруг я в лесу заблудился? Вдруг меня волки съели? Остались от Усова рожки да ножки».

От этого Генке стало так весело, что он захохотал. И тут слышит: мотор умолк. Опять стало тихо. Послышались крики, а что кричат — не разберешь. «Раковая шейка» проехала. Кто-то кричит:

— Ребят не выпускать. Ищите его в лесу!

Вожатая бежит куда-то.

— Фамилию установили? Проверьте по спискам, кого не хватает.

Слышит Генка, в лесу кричат:

— Усов!

— Усов!!

Генка чуть было не отозвался. Но думает: лучше пока помолчу. Доеду до лагеря, там уж все наверняка поймут, что это шутка. «Молодец, — скажут, Усов, скучно было ехать, ты всех развеселил». Назначаем тебя капитаном команды КВН — ты у нас самый веселый и самый находчивый.

А возле автобуса суета. Взрослые бегают, и «раковая шейка» раза два проехала. Те, кто в лес пошел, вернулись, руками разводят.

Смотрит Усов — две огромные зеленые машины остановились. Из них солдаты выпрыгивают. Построились в шеренгу прямо на шоссе. Начальник лагеря стал им что-то объяснять, офицер крикнул, они растянулись цепочкой и вошли в лес. Хотел Усов вылезти и посмотреть. Но мотор заревел, и грузовик тронулся за автобусами. На шоссе только «раковая шейка» осталась и военные машины.

Опять ехали они по шоссе мимо леса, потом свернули на проселок. Все под пылью скрылось. Высунулся Усов из-под брезента, а ничего разглядеть не может. Пыль клубами. Закашлялся, испугался, что его сейчас найдут. И действительно, остановились.

Забился Усов поглубже. Сидит, на всякий случай не вылезает. Полчаса прошло. После выглянул; видит: вокруг домики, лужайка зеленая, разноцветные флажки к забору прибиты. Ребята бегают, разносят свои вещи по корпусам, а совсем рядом с грузовиком кто-то кричит:

— Матрасы где сгружать?

Сейчас брезент скинут. Надо удирать, пока не поздно.

Сполз на колесо, спрыгнул и побежал от грузовика подальше. Смотрит, ребята уже в футбол играют. Он, конечно, сразу сосчитал, в какой команде на игрока меньше, и пристроился, тоже начал играть. Ребята сначала заворчали, а после он с левой так врезал по воротам, что ему сказали:

— Где же ты раньше был?..

Генка вспотел, и пыль, намокнув, текла по нему бурыми полосами.

Поиграл Усов немножко и соображает: «Надо бы в свой отряд пойти, а то, чего доброго, без кровати останешься и без обеда. А как своих найти, когда все незнакомые?..»

Стал из отряда в отряд ходить. Половину корпусов прошел — ничего не понять. Навстречу по дорожке вожатая идет. Увидела его, издали кричит:

— Ты где это так вымазался? Котельную чистил? Из какого отряда?..

Тут вожатая подошла поближе, всплеснула руками и как закричит:

— Это же Усов! Усов, который потерялся!

Генка думает: чего это она так обрадовалась? Она схватила его за руку и тащит.

— Пойдем, — говорит, — скорей! Слава богу, нашелся…

Притащила к двери, на которой написано: «Начальник лагеря».

— Вот он!

— Кто? — спрашивает начальник.

— Да Усов, который потерялся.

Начальник из-за стола вскочил:

— Ты откуда взялся?

— Как откуда? — говорит Генка. — Из грузовика.

— Делал что ты в грузовике?

— Ехал! В автобусе душно.

— Ничего не скажешь, молодец, — сказал начальник и почесал затылок.

Он так растерялся, что не знал, как быть. Генка не понял, похвалил он или что-нибудь еще имел в виду.

Начальник выскочил из-за стола и побежал на двор.

— Милицейская «Волга» ушла? — донеслось в окно со двора. — А где «Скорая»?

Он что-то сказал шоферу «Скорой помощи», которая стояла рядом, мотор взревел, и машина умчалась. Начальник вернулся в комнату.

— Ведь ты уже большой, — сказал он Усову. — Такое делаешь, а? Две роты солдат из-за тебя привезли лес прочесывать.

— Откуда я знал? Я пошутить хотел.

— А нам что ж делать? В лесу тебя бросить? Да нас бы за это, знаешь, по головке не погладили! Нет, так дело не пойдет! Все дети как дети, а ты? Иди сейчас же мыться, посмотри, на кого похож. Там решим, что с тобой делать.

Он повернулся к вожатой:

— Ты за ним в оба смотри! Мало ли чего еще надумает…

«Бери ложку, бери хлеб…» — пел горн.

Обед Генка съел и добавки попросил. В «мертвый час» подушками кидались, под кровать лазили, а ему как-то не кидалось. Хотелось даже быть послушным: но когда вожатая заходила и все, перестав бегать, ложились на свои кровати, получалось, что Генка лежал тихо, как все, никакой разницы не было. И хвалить, стало быть, не за что.

После полдника в футбол играли, физрук сразу Усова в сборную лагеря включил.

— У тебя, — говорит, — с левой удар вполне приличный. И бегаешь ничего, мы из тебя нападающего выкуем.

В общем, Генка забыл, как сюда приехал, и, когда горнист затрубил сбор на линейку, первым прибежал строиться.

На линейке начальник лагеря сказал перед строем речь:

— У нас прекрасный лагерь. Дел очень много. Будем торжественно готовиться к открытию лагеря. В гости к нам приедет руководство завода. А после открытия сразу начнем готовиться к закрытию.

Генка крикнул:

— Будем с соседними лагерями в футбол играть?

— Мы-то обязательно! — сказал начальник. — Вот будешь ли ты?.. Не знаешь, что в строю разговаривать не положено? В первый же день, ребята, еще по дороге в лагерь у нас произошло «чепе». Потерялся мальчик Усов…

Начальник велел ему выйти перед лагерем и рассказать всем, как было дело.

Генка рассказал. Думал, все смеяться будут, но никто не смеялся.

— Можем ли мы такого Усова оставлять в лагере? — спросил начальник и оглядел линейку. — Нет! Поэтому я вызвал его родителей. Усов, прямо в мой кабинет шагом марш!..

Усов вздохнул и побрел не оглядываясь. Была бы тут Алла Борисовна, она бы все поняла, с ней бы не выгнали.

Идет Генка, а бабушка навстречу:

— Ус, родненький!

— Ты откуда?

— Откуда? Из лагеря как позвонили, мне сразу директорскую машину дали — и сюда. Ты и тут что-то натворил?!

— Я что? Ничего!..

— Как ничего? Начальник лагеря мне сказал: есть штучки, которые можно прощать, а есть — которые нельзя. Почему всегда твои штучки прощать нельзя?

— Да они просто не поняли. Это же шутка.

— Хороша шутка!

— Давай скорее уедем! — говорит Генка. — Скорее, пока линейка…

Они двинулись к станции.

— А где ножик, который я тебе купила?

Обшарил Генка карманы — ножика нет. И тут вспомнил, побежал к вожатой. Линейка как раз кончилась.

— Ножик мой! Ножик отдайте! — догнал вожатую Генка.

Вожатая пошарила в карманах, извлекла ножик. Хотела что-то сказать, но передумала. Генка схватил нож и бросился бежать, потому что со всех сторон к ним спешили ребята.

Бабушка стояла на дороге. Вид у нее был такой, будто она только что, именно сегодня, постарела.

Даже еще лучше, что я уезжаю, думал Усов, шагая к станции. Жалко только, что бабушка от меня мало отдохнула. Всего-то с утра до вечера.

ОБОЙДЕМСЯ БЕЗ ДЖУЛЬЕТТЫ

(Рассказывает Генка Усов)

Лично я девчонок не люблю. На это есть причина.

Мой двоюродный брат Борька кончал строительное ремесленное училище, и на практику его отправили в Таганрог. Из лагеря меня попросили. Бабушка не хотела, чтобы я все лето подметал клешами мостовую, и упросила Борьку взять меня с собой на практику.

— Поезжай, отдохни, — сказала бабушка на вокзале, — а уж осенью я тобой займусь серьезно.

Истинная же причина моего отъезда осталась для нее тайной.

Так я оказался в Таганроге. Там и началась моя нелюбовь к девчонкам.

Мы штукатурили новые пятиэтажные дома. Штукатурить — это не то, что уроки делать, тут не соскучишься. А после работы бегали к морю.

До чего там море мелкое! Уходишь далеко-далеко, вода теплая, песок на дне — паркет. Бредешь, бредешь… Бегут кольцами волны, исчезают вдали. Вокруг тихо, так тихо, что в ушах пусто. Можно часами стоять и чувствовать внутри пустоту. Забываешь про все на свете.

Мы и не заметили, как ребята оделись и ушли с пляжа. Тоже пижоны, подождать не могут. Остался я с Борькой один. Напялил рубашку и брюки, трусы даже отжимать не стал, и так высохнут.

Надо бы поесть, но не хотелось. Борька купил мне в киоске два стакана газировки, сел на скамейку и стал книжку читать. Неинтересная, я такие в руки не беру. Пошел чаек глядеть.

Долго солнце не садилось. Оно горячее, будто кусок металла раскалили добела. Сейчас море зашипит, как только солнце его коснется. Но солнце тихо исчезло, и море не зашипело. Я еще тогда подумал, что это не море. Просто положили зеркало, вот оно и блестит между берегов.

Стало темнеть. Вижу: остался я на целом пляже один, один до самого горизонта, даже страшно стало. Побежал к Борьке — рядом с ним сидит девчонка. Сел я на край скамейки, будто чужой, смотрю прямо в море. Если Борька захочет, чтобы я оказался его братом, сам скажет.

Когда она появилась?.. Сидит и посматривает на него. Плечи у нее загорелые еще больше, чем у меня. Юбчонка широкая, в разноцветную клетку, торчит во все стороны.

— Я целый день на солнце, а никак дочерна загореть не могу, — говорит Борька.

— Просто у меня кожа смуглая, — отвечает она, — а у тебя нет.

И улыбается. Сама в глаза ему глядит, будто больше не на что смотреть. Сидят и сидят, больше молчат, чем говорят, но с места не двигаются. А Борька обещал в кино меня повести на сеанс, на который дети не допускаются. У меня кончики пальцев от обиды закололо. Я кулаки незаметно сжал, чтобы не волноваться. Так я закаляюсь.

— Тебя как звать? — спрашивает Борька.

— Меня? Джульетта…

Джульетта… Может, она из кино?

— А тебя, — говорит, — я знаю, как зовут. Ромео, да? Угадала?

— Еще как угадала! — засмеялся брат.

Так она Борьку и звала — Ромео. А по-моему, Борьке с настоящим Ромео и рядом стать нельзя. Ростом он ему под мышку, вихор, сколько ни слюнявь ладонь, торчит. На брюки лучше не глядеть. Последний раз гладили на фабрике, когда шили. А самое главное — шпаги нет! Так я ему после и сказал. Борька меня за это чуть не ударил. «Ты, — говорит, — ревнуешь меня к ней». Это значит, я вроде бы хочу, чтоб мы были вдвоем, без нее. Мне-то что! Я бы и сам устроился, но не велели от него отставать. А что он урод, это факт.

Джульетта — другое дело! Очень красивая. Лучше, чем в кино. И язык у нее подвешен… Борьку легко заговаривает. Он ей едва успел про свое детство рассказать, а она ему и про класс, и про всех девчонок и ребят, кто с кем дружит, кто в кого влюблен, кто поссорился, и про учителей.

— Слушай, — говорит Борька, — родители о тебе не беспокоятся?

— Нисколько, — отвечает она. — Я их давно перевоспитала, они у меня были старомодные.

Захохотала и прибавляет:

— Проводишь меня домой? А то я одна боюсь поздно ходить.

Долго мы до ее дома шли. Они впереди, я за ними, так, чтобы она не догадалась. Улица Гегеля, дом 6. Я еще запомнил: Гегель — это как Гоголь, только лично мне менее известен.

Потом они возле калитки ходили. Шаги у нее маленькие, он шагает раз, а она два. Он раз, а она два. И молчит… Там как раз фонарь. Их вижу, они меня — нет. Я за палисадничком спиной к забору прижался.

— Ну, пока, — говорит она.

Это когда они в четвертый раз возле ее калитки остановились. Протягивает Борьке руку.

— Завтра придешь на то же место, Ромео? — спрашивает.

— Приду, — шепчет Борька.

— А кто это за тобой ходит?

— Брат.

— А, брат… Симпатичный… Только ты его с собой не бери. Пусть сам гуляет, ладно?

— Ладно.

И убежала.

Распоряжается так, будто Борька не мой брат, а ее!

Зачем ему завтра приходить, когда они обо всякой ерунде разговаривают? Если бы, например, на лодке покататься… Или в пещеру сходить… Я, выходит, вообще никто, должен отдельно гулять? А если я чего-нибудь натворю?

Утром с моим братом что-то случилось. Штукатурит кухню в однокомнатной квартире на третьем этаже и все время насвистывает. Я ему раствор в ведре мешал, и он мне за целый день ни разу по шее не дал. Переставал свистеть только, когда хлопала дверь. Значит, мастер пришел проверять качество. Качество есть, но лучше все же не свистеть.

С работы Борька отпросился пораньше, забежал в парикмахерскую, подстригся. И меня заодно подстригли. Потом в общежитии снял спецовку, надел чистую зеленую ковбойку и показал пальцем на кровать:

— Отсюда никуда не уходи. Скоро приду. А если задержусь, все равно сиди на месте. Понял?

— Понял. А то под дых…

— Верно! — сказал Борька и убежал.

Я сидел-сидел, и стало очень скучно. По радио всякую дрянь передавали — и то слушал. А когда комната стала серой, не выдержал. Вышел на улицу, иду. До конца улицы дошел. На трамвай сел, два раза от круга до круга проехал. Потом кондукторша меня ссадила:

— Иди ты, сынок, спать! Темно уже.

— Пришел я в общежитие так поздно, что даже Борька был дома. Как он со мной обошелся, это никакого интереса не представляет. Он все может, потому что старший брат, хотя и двоюродный.

— Ген, — говорит, — запомни! Больше один не останешься!

Но я понял, что в душе у него поют соловьи, прямо заливаются. Наверно, опять по улицам ходили туда-сюда. Лучше бы на трамвае катались.

К концу работы мастер попросил меня сходить за сигаретами. Несу их кто-то меня окликает:

— Мальчик, ты брат Ромео?

Гляжу, Джульетта, только в другой юбке, белой с картинками. Еще красивее.

— Допустим, — говорю, а сам картинки на юбке разглядываю: там человечки бегают, кто вверх головой, кто вниз. — Только он вообще-то не Ромео: Борькой его зовут.

— Ну, пускай Борькой. Передавай ему привет.

— Ладно, — говорю.

И бегу скорей обратно, а то мастеру курить нечего.

Отдал сигареты, небрежно так бросил Борьке:

— Я, между прочим, кое-кого сейчас видел.

Борька покраснел.

— И что?

— То, что она привет тебе передает и советует со мной побыть, а то мне скучно одному целый вечер…

— А если серьезно? — спросил Борька и еще больше покраснел. — Ты спросил?

Я не спросил, а сразу понял, что он влюбился по уши. Ну что ж? Так и быть, пускай она дружит с нами.

До конца смены мы не разговаривали. Потом пошли домой, и Борька опять быстро мылся и чистился.

— Ты чего ж, пойдешь все-таки?

— Надо!

Я не хотел идти на море, но братан сдавил мне плечо и кротко сказал:

— Гена!

Это означало, что бабушка меня одного оставлять все-таки не велела.

На пляже он, конечно, остался сидеть на скамейке. А я вокруг ходил. Тут рядом, в море, возле берега, торчит скала. На ней площадка такая плоская. Я давно ее заметил, на ней загорать здорово.

Ботинки сунул под камень и полез. Взобраться на скалу без лестницы можно только по скошенному краю со стороны моря. Зато влезешь — перед тобой целое небо. Хоть взлетай. Если, конечно, можешь.

Не раз я лежал тут на горячих камнях и думал. Почему все люди делятся на тех, кто на звезды смотрит, и на тех, кто в землю? Вот я, например, очень звезды люблю, может, это и глупо. Чем темнее, тем звезд больше. Появится новая — и тут же начинает мигать. А вот еще… Счастливые люди астрономы: никаких забот, лежи себе под телескопом и гляди на небо. Но не могут же все в небо глядеть. Кто штукатурить будет?

Лежу, сосу леденцы, которые по дороге с Борькой купили, гляжу на воду и ни о чем не думаю. Вернее, думаю о чем-то, но не знаю о чем. Вроде как обо всем. Лежал я, лежал, скучно стало. А он все сидит на скамейке, даже не купался.

Уже и солнце давно село за море. Борька лег на скамейку: все равно никого на пляже нет. Лежит и тоже смотрит на звезды.

Я огляделся. Далеко, у самого выхода с пляжа, слышу смех. Борька сразу вскочил, заправил ковбойку в брюки и опять сел. Смотрю: наша Джульетта и какой-то парень. И она держит его под руку. Видали? Может, брат? Но кто же с братом гуляет под руку?

Голоса совсем стихли, а потом опять стали громче, и шаги слышно. Видно, дошли до конца пляжа и возвращаются.

— Джульетта! — тихо позвал Борька, когда они поравнялись со скамейкой.

Она вздрогнула, остановилась.

— Боря… — сказала как-то нехотя. — Ты что, купаешься?

— Конечно. А ты?

— Я вот гуляю…

— Джульетта! — заикаясь, повторил Борька и сделал несколько шагов к ней.

— Да с чего ты взял, что я Джульетта? Меня Ниной звать… Глупый, ей-Богу!.. Что, шуток не понимаешь?

— Шуток? — пробормотал Борька. — Я думал…

— Слушай, друг, — сказал Борьке парень и положил руку на плечо. Чего пристаешь к чужим девочкам? Проваливай-ка отсюда, пока не схлопотал.

Она отошла немного и засмеялась.

Борька скинул его руку, и я думал: сейчас врежет парню — и все. А брат не стал. Отвернулся и пошел. И они в другую сторону.

До чего мне стало обидно за него! Не надо было ему встревать в разговор, надо было драться. Я бы ему помог.

Щеки мои горели от стыда за то, что мой брат глупый. Хорошо еще двоюродный, не родной. И таким паспорт дают? Но и я тоже хорош. Он там один, а я разлегся на скале и леденцов ему не оставил.

Полез я в воду охладиться и вдруг наступил на что-то острое. Стало так больно, хоть кричи. Потом не помню: видно, потерял сознание.

Когда пришел в себя, Борька нес меня на руках. Азовское море хорошее, не даст погибнуть человеку. Нога ноет. Мокрая рубашка противно липнет к спине, со штанов текут струи. Борька плачет, слезы капают мне на шею.

У выхода с пляжа мы напоролись на милиционера.

— Противное дело, — сказал врач «Скорой помощи», морщинистый старичок в золотых очках. — Глубокий разрез ступни. Куски разбитой бутылки мы у тебя вынули. Зашивать будем. Терпи! Похромаешь с неделю, а то и две. Где это ты так?

— В воде.

— Что же ты там делал?

— Охлаждался.

— Это на ночь-то глядя?

Стал старичок ногу мою зашивать. Я напряг всю волю, чтобы не кричать от боли, изо всех сил старался о ноге не думать. Если не думать, легче. Борька сидел возле моей кровати и молчал.

— Ботинки-то мои на пляже остались, под камнем, — сказал я.

Он ничего не ответил. Он тоже волю напрягал, чтобы не думать.

НЕТ ВЕЛОСИПЕДА — ЕСТЬ ВЕЛОСИПЕД

Засыпая, Усов держал руки так, будто он катается на велосипеде. Ему снились гонки: он в красной майке с номером на спине вырывается вперед. Мчится по шоссе, педали мелькают так, что ног не видно, а шоферы проезжающих машин удивленно высовывают из окошек головы, видя, как он легко, небрежно обгоняет на поворотах автомобили.

Страсть проснулась внезапно, едва весной проглянул асфальт, и мальчишки выехали на велосипедах во двор. Усов понял: ничего другого ему на свете не нужно. Разве что собаку…

На собаку наложили запрет. Бабка наотрез отказалась на эту тему даже говорить. О велосипеде же мечтать можно было.

Он провожал долгим печальным взглядом всякого, кто крутил педали. Садился делать уроки и, полузакрыв глаза, видел: войдет он в магазин один, а выйдет вдвоем — с велосипедом. Как он будет протирать его, мыть, смазывать, любить! На плохой дороге он будет носить его на себе, чтобы не сломался. Словом, он засыпал, сжав руки на руле. А велосипеда не было.

— Во-первых, у нас денег нет, — говорила бабушка. — Во-вторых, если б и были, то покупать тебе его не за что. Вот Сонкин — почти отличник, а у него и то велосипеда нет.

— Зато у Мишки есть, — говорил Усов.

— У Гаврилова? У Миши родители состоятельные, и он все-таки учится почти хорошо. А ты? За просто так дорогие вещи не дарят.

Усов знал, что можно канючить: «Купи мне велосипед! Ну, купи!» И в конце концов добьешься. Но для этого Генка слишком вырос. Попрошайничать у ребят во дворе не позволяло самолюбие. Хотя сладко замирало внутри, когда он предвкушал, как прокатится на велосипеде, пускай даже на чужом.

У Гаврилова был роскошный никелированный велосипед с фарой. Придвинешь колесико, фара загорается, и вечером, в темноте, впереди велосипеда по асфальту бежит, подрагивая, желтое пятнышко. Раз Усов попросил. Мишка дал и тут же начал предупреждать:

— Смотри, осторожно, понял? Уронишь — никелировку поцарапаешь!

Прокатиться, конечно, всегда приятно, но Усов подержал в руках руль, отдал велосипед Гаврилову и ушел подтягиваться на турнике. Это очень успокаивало.

Нет, что ни говори, с велосипедом ты человек!

Борис выслушал однажды все его сомнения.

— У бабки просить — не допросишься, — сказал он. — Заработать, вот что!

— Как заработать? — не понял Усов.

— Так! Чай, не маленький. Смотри, какие ноги длинные!

— Ноги у меня длинные, чтобы на велосипеде кататься. А велосипеда нет.

— Не горюй, — пообещал Борис. — Что-нибудь придумаем.

Борька не сболтнул. То, что он придумал, уже известно: взял его с собой на практику в Таганрог.

На стройке Борис подвел Генку к мастеру оформить подсобным рабочим. Рабочих рук не хватало, а мусор подметать вообще никто не хотел.

— Шестнадцать ему есть? — подозрительно оглядел Усова мастер.

— Есть, есть, скоро даже больше будет, — уверил Борис.

— Комсомолец?

— Что-то вроде этого, — сказал Борис.

— Как понимать — что-то вроде? — спросил мастер. — Нам желательно, чтобы по документу было.

Борис промолчал.

— Вообще-то от меня не зависит, — сказал мастер. — Как прораб решит.

Решилось все, однако, просто. Прораб спросил у Генки фамилию и пробурчал:

— Поскольку ты мал, будем с тебя требовать половину нормы. Ну и денег, само собой, платить половину. И прогрессивки половину. Согласен?

— Согласен, — радостно сказал Генка.

Он, правда, не понял, что такое прогрессивка. Борис его учил: раз платят половину — и работай наполовину, не перерабатывай. За это будет тебе и прогрессивка, не бойся. Но Генка старался изо всех сил, работал без отдыха. Борьке помогал раствор мешать, мешки с цементом носил. Если прораб или мастер велели доски поднести, мусор убрать или же за сигаретами слетать, тут же бежал выполнять.

Первые дни Генке вечером даже в море купаться не хотелось, так он уставал. Приходил в общежитие и, не раздеваясь, в ботинках ложился на кровать. Потом втянулся — и купаться захотелось, и гулять.

Когда после получки пришли в общежитие, по совету Бориса Генка выложил деньги на стол и разделил на три части. Это — бабушке отправить, это — на велосипед, а это — тратить сейчас. Велосипедные деньги спрятал в чемодан под кроватью. Бабушке — сходили на почту, отправили, потом пошли кофе пить. Каждый на свои деньги. Борис купил сигарет, а Генка не стал. Лучше деньги не проматывать, на велосипед оставлять. Детство это — курить.

— Как настроение? — бодро спросил Борька. — У тебя, считай, уже одно колесо в кармане.

Теперь, когда на одно колесо было заработано, каждый день после работы Усов заходил в магазин спорттоваров посмотреть на велосипеды. Жалко только, на обед, на завтрак, да на ужин деньги уходят, ну и на лимонад, и на кино. А колесо — уже что-то реальное.

— Может, купить колесо? — размышлял вслух Генка. — После докуплю остальное.

— Смысла нету, — резонно отвечал Борис. — Купим, потерпи. Вообще советую сразу настоящую спортивную машину брать.

— Она же дорогая!

— Зато вещь!

— Может, все же купить пока колесо?

Незадолго до отъезда Усов получил от бабушки письмо:

«Внучек! Получила твои деньги и добавила своих. Купила тебе к приезду подарок — пальчики оближешь, давно ты о нем мечтал. Пришлось, правда, поизрасходоваться. Очень я без тебя соскучилась. Мама пишет, что тоже рада, что ты человек. Приезжай скорей!»

У Генки сладко засосало под ложечкой. Вот это бабка! Значит, велосипед уже дома. Навряд ли спортивный, но все равно здорово. Генка рассказал все Борису.

— Не надо покупать велосипеда? Прекрасно! Сложимся и купим магнитофон. Магнитофон — это вещь!

Борис достал из своего чемодана деньги. Генка — из своего. Добавили ребята, кто сколько мог. Побежали в магазин и перед самым закрытием купили магнитофон, который был дешевле всех.

Полночи не спали. Магнитофон поставили на окно. По очереди говорили в микрофон речи, пели, потом слушали, потом опять говорили и пели. Крутили до тех пор, пока не накричала на них сторожиха. Завтра день рабочий и всем рано вставать, а они тут гуляют, бессовестные, и она все доложит коменданту.

Утром Борис взял магнитофон на стройку, включил его в квартире, которую штукатурил. Однако мастер, когда пришел, звукового оформления не одобрил.

— Этак все плясать начнут, а у нас план. Выключай! Скоро практике конец — тогда и крутите на здоровье хоть цельные сутки.

О приезде домой Борис с Генкой дали телеграмму. Бабушка встретила их на вокзале.

— Ну, как тут мой подарок? — перво-наперво спросил Генка.

— Все в порядке, ждет тебя.

Чемодан свой Генка тащил почти бегом. На вопросы не отвечал. Скорей домой — и сразу на двор кататься.

Дома бабушка торжественно открыла перед Генкой шкаф и отошла на два шага в сторону, чтобы издали посмотреть, какое впечатление покупка произведет на Генку.

— А велосипед? — спросил Генка.

— Велосипед? Я тебе костюм купила, настоящий, мужской: брюки и пиджак. Темно-серый, в клеточку.

— В клеточку… — рассеянно повторил Усов.

Он не заплакал только потому, что приходилось быть мужчиной.

Поздно вечером заехал Борис.

— Катаешься?

— Катаюсь…

— Не спортивный?

— Нет, не спортивный. А как музыка?

— Музыка — это вещь!

На Борьку нельзя было сердиться, он ведь не виноват. Правда, магнитофон он себе забрал, но сказал, что потом завезет и он у них будет по очереди.

— Пойдем! — сказал Борис. — Я прокачусь!

Тут только до него дошло. Борька помолчал, а потом сказал:

— Не расстраивайся! Все равно у тебя нога, небось, еще болит, кататься нельзя.

— Ходить нельзя, а кататься можно, — возразил Генка.

— Ладно! Я магнитофон совсем себе заберу, а тебе велосипед куплю, идет? Дай только денег поднаберу. Я ведь с первого сентября работать иду на стройку. Там платят — будь здоров!

Генка был человеком гордым, ни о чем Борису не напомнил. Во дворе еще больше завидовал тем, кто катался на велосипеде. Но если предлагали прокатиться, по-прежнему гордо отказывался.

— Где ж твой велосипед? — спросил раз Мишка Гаврилов, резко затормозив возле Усова. — Говорил, покупаешь…

— Сказано: будет! И не подростковый, а взрослый. Мне ведь не к спеху.

Лето кончилось, зачастили дожди, похолодало. По торжественным случаям Усов надевал новый костюм. Стеснялся, правда: боялся, засмеют.

Вечером после работы заехал Борька.

— Завтра зарплата. Встретимся в городе прямо у магазина спорттоваров.

Встретились, вошли — велосипедов полно! Перебрали, наверное, с десяток и, когда продавец пригрозил, что выгонит их, остановились на одном голубом, действительно спортивном и, конечно, взрослом. С тонкими колесами и пряжками на педалях. А никелировка, а фара… Эх, да что говорить!

Борис пошел платить в кассу, а Генка крепко держал велосипед за руль и уже не отпускал.

У магазина они расстались. Борис вскочил в автобус, а Генка пошел пешком через полгорода домой. Можно бы, конечно, сразу на велосипеде ехать, но надо его натереть до блеска, шины накачать. Нет уж, лучше все сделать дома и торжественно выехать во двор.

Дул сильный ветер, подморозило, и Усов застыл так, что пальцев не чувствовал. Дома он первым делом подкачал колеса, протер тряпкой никель и даже, держась рукой за стену, сел на велосипед. Как назло, во дворе никого.

Ноги в педали не влезали. Генка был в ботинках, а на таком велосипеде нужно кататься в спортивных тапочках. Усов обулся в кеды, потом надел пальто и шапку-ушанку.

В пальто садиться на велосипед было неудобно, полы путались. Тогда Генка снял пальто, а заодно и шапку, чтобы не болтались уши, и повел велосипед на улицу. Жалкий вид будет у Мишки на его подростковом.

Во дворе пусто и темно. Мальчишка, закутанный в шубку, нос до глаз шарфом прикрыт, гулял со старушкой.

Усов сел на велосипед и чуть не свалился, потому что велосипед не хотел ехать. Все же Генка проехал полкруга по двору и только тут заметил: снег идет. Так повалил, что ничего не видно. И скользко…

Генка решил не сдаваться. Стараясь не обращать внимания на ветер и на снег, который слепил глаза, он ездил и ездил круг за кругом по двору. За ним оставались ниточки следов, и их тут же заносила метель.

Он гонял до тех пор, пока не почувствовал, что уши отмерзли и вот-вот отвалятся. Он не хотел их потерять, отпустил руль, руль накренился, и Усов оказался в ледяной луже под велосипедом.

Больше он не катался. Притащил велосипед домой, хотел уроки делать, да так был взволнован, что не мог. Сидел перед велосипедом на полу, крутил рукой мокрый вихор и улыбался.

Скоро бабушка пришла.

— Что-то у тебя лицо горит. Нет ли температуры?

Она насильно затолкала ему термометр.

Генка заболел. Голова прямо-таки раскалывалась. Он лежал в постели, полоскал горло; бабка закапывала ему в нос капли, от которых становилось горько во рту. Рядом с кроватью стоял велосипед. Он блестел в сумерках никелированной фарой. Генка изредка открывал тяжелые веки, дотягивался рукой и трогал руль.

— Подумаешь! — говорила бабушка. — Постоит зиму, на будущий год накатаешься еще.

Генка не отвечал. Он только удивлялся: как это взрослые люди не понимают самых примитивных вещей?

ТАИНСТВЕННЫЕ ПИСЬМА

Светы дома не было.

Мать сидела в кухне на табуретке и терпеливо ждала, пока отец поел и закурил. А когда он собрался уйти в комнату смотреть телевизор, она сказала:

— Погоди… Хотела с тобой посоветоваться.

— После. Сейчас начинается хоккей.

— Хоккей подождет, — строго сказала мать. — Знаешь, Светке стали приходить письма…

— Ну и что?

— Как что! Ей кто-то пишет!

— Кто же?

— Если б я знала! Верчу-верчу письма в руках, обратного адреса нет. Внизу что-то нарисовано, какой-то условный значок вроде летящей птички. Может, почитать?

— Хм…

— Нет-нет! Но я ей уже раз сказала: «Дочка, я твоя мать, и ты должна мне довериться. Вдруг тебе понадобится совет?» Знаешь, что она ответила? «Мамочка, когда понадобится, я сама спрошу!»

— И правильно!

— Считаешь, я зря беспокоюсь? А вдруг это не те письма…

— Чепуха!

Отец воткнул сигарету в пепельницу, ушел в комнату и включил телевизор.

Письма Светке приходили каждый день, но не это больше всего беспокоило мать. Света изменилась. Она подолгу сидела перед зеркалом и разглядывала себя. Плакала ни с того ни с сего. Во двор играть не ходила — часами лежала на диване с книгой. Раньше она готова была бежать по первому свистку Усова к нему. А сейчас, встречаясь во дворе, даже не удостаивала Генку взглядом. Как будто это не Генка, а пустое место. Только иногда презрительно хмыкала. Уроки делала наспех, кое-как. Светкина мать привыкла присматривать заодно и за Генкой. А теперь неизвестно было, делает Усов уроки или нет. Только когда его вызывали, выяснялось — Светка говорила, — что уроков он не готовил. Но, может быть, готовил, когда не вызывали?

— Помирись с Генкой, — твердила мать дочери.

— Не хочу! — отвечала Света.

Вот теперь еще письма. Дочь упрямо не желала говорить, кто их пишет.

Матери очень хотелось взглянуть на письма. Взглянуть хотя бы одним глазом, чтобы успокоиться. Но она не решалась, да и не знала, где их Светка хранит…

Однажды вечером мать, вернувшись с работы, открыла ключом дверь и сразу ощутила, что пахнет горелым. Она бросила на пол сумку с продуктами и, не вытирая ноги, вбежала в кухню.

В темноте кто-то копошился у газовой плиты. Над плитой висело облако дыма, вверх улетала хлопьями сизая копать.

Услышав шаги, Светка вскрикнула и выронила из рук бумажки. Потом подобрала их с пола и убежала из кухни.

Мать покачала головой и ничего не сказала. Потушила газ, зажгла свет, открыла окно, проветрила кухню.

Светка легла спать. Мать опять решила поговорить с отцом. Но он снова отнесся к ее переживаниям равнодушно. И в этот вечер она услышала от него:

— Хм… Ну и что?

На этот раз мать на него обиделась:

— Ты просто черствый человек. Тебе все равно: происходит что-то с твоей дочерью или нет!

Все время у матери на языке вертелся очень важный вопрос, который она хотела задать Светке. Но поскольку не выходило откровенных разговоров, дочь замкнулась, вопрос, естественно, оставался незаданным. Мать хотела спросить: «А ты на письма отвечаешь?»

В субботу, когда Светка была в школе, а отец уехал смотреть футбол, мать убирала комнату дочери. Вытерла тряпкой пыль с подоконника, со стола и открыла ящик, в котором Светка держала рукоделие, тетради и краски. Ничего она не искала! Нет! Она открыла ящик и увидела ужасный беспорядок. Мятые тетрадки навалены как попало, выкройки лежат вперемешку со стопкой Светкиных рисунков, рядом — баночки с красками, кусочки мела, тряпочки, ленточки и даже гвозди.

Мать рассердилась на неряху-дочь и решила сама навести порядок. Она выдвинула целиком ящик, поставила его на стол, сложила в стопку тетради, собрала мусор и собралась постелить на дно чистую газету. Вынула старую и… На дне ящика, под газетой, лежали мелко исписанные листки бумаги. Мать хотела сложить их, собрала, и тут ей на глаза попали строчки: «…хотя знаю, что все равно это письмо тебе не отправлю, потому что…»

Мать приблизила к глазам первое письмо и прочитала: «Здравствуй, Гена!» И в этот момент услышала, как ключ поворачивается во входной двери.

Она покраснела, оглянулась, будто кто-то мог видеть и осудить ее за любопытство, положила письма на место в ящик. Тут же побежала, принесла чистую газету, но, передумав, не постелила ее, а оставила на дне ящика старый лист и спрятала под него письма. Потом сложила все остальное и, засунув ящик на место, пошла кормить отца обедом.

Она не прочла ни одной строчки, кроме обращения. Вот что!.. Так это Усов ей пишет таинственные письма, которые Светка сжигает, а сама отвечает ему и складывает ответы, не отправляя!..

— Ну, как играли?

— Нормально!

Отец ел суп.

О своем открытии мать решила ему ничего не говорить. Посоветовать ничего не посоветует, только посмеется… Почему дочь не отправляет письма? Не отправляет, а прячет? Все-таки она немножко гордилась дочерью: письма получает и сжигает, а свои, хотя и пишет, не отправляет. Девочка гордая.

Прошло еще три дня.

Мать вернулась с работы, Светки дома не было. Она явилась через час раскрасневшаяся и вся мокрая.

— Ты где была?

— На катке, — ответила Светка.

— С кем?

— С Геной.

Девочка разделась, накинула халатик и села делать уроки.

Была такая неопределенная пора, когда осень вроде бы кончилась, а зима толком не началась. Снега нет, оттепель. Что за удовольствие кататься по лужам? У матери чуть не сорвался вопрос. Ведь все время была с Геной в ссоре, не разговаривала, а теперь вот ходили вместе на каток. Значит, помирились? То-то письма перестали приходить! Но она промолчала.

Светлана уткнулась в тетрадку, потом отложила ее и выдвинула ящик стола. Она быстро, быстро сдвинула тетради, подняла газету и нашла письма. Хотела их вытащить, но рука остановилась. Письма лежали как-то не так. Светка вспыхнула, вытащила листки на стол и мелко, мелко разорвала.

Она еще немножко посидела, глядя на обрывки. Потом вышла на кухню и резко бросила горсть мелко изорванных бумажных клочков в мусорное ведро.

Мать чистила картошку и не обратила на это никакого внимания.

— Мама, — строго проговорила Светка, — ты читаешь мои письма?

Она стояла и в упор смотрела на мать.

Мать хотела возразить, но помимо ее воли, у нее зарумянились щеки. Она растерялась, не зная, что ответить, а Светка повернулась и бросилась в комнату. Вскоре оттуда донеслись всхлипывания.

Мать выбежала следом за ней из кухни, склонилась над плачущей дочерью, обняла и стала гладить ее по голове.

— Светлана, доченька! Ты только послушай: не читала я. Правда! Честное слово! Убирала твой стол, беспорядок убирала. Они мне случайно попались… Но я не читала.

Мать испугалась, ей не удавалось успокоить рыдавшую Светку.

— Клянусь тебе, доченька, не читала! Ты, что же, мне не веришь? Только значок в углу заметила — птичку.

— Это не птичка, а усы.

— Усы?!

— Конечно, Генка придумал условный знак — он же Усов!

И она снова зарыдала.

Мать села рядом, замолчала, обняла дочку, погладила ее волосы. Светка уткнулась матери в шею. Она понемногу успокоилась. Так они сидели долго, обнявшись. Сидели и не слышали, как пришел с работы отец. Он встал на пороге и удивленно сказал:

— Через десять минут хоккей по телевизору, а вы тут сидите, и хоть бы что. Есть хочется, просто страсть как!..

Мать и дочь не двинулись с места.

Отец ничего не понял. Он приблизился к ним в темноте и обнял обеих своими длинными ручищами.

— Это что за слезы в четыре ручья? — воскликнул он и вынул носовой платок. — Ну-ка, прекратите немедленно, а то опять внизу потолок протечет. Будет пятно, и соседи обязательно напишут жалобу!

РОДНАЯ СТЕНА

Дом, в котором давным-давно живут Усов и Светка, не очень новый, даже старый. Стены у него такие толстые, что комиссия, которая осматривала дом, ответила жильцам:

— Сносить не будем. Две тыщи лет еще простоит, живите на здоровье.

Неизвестно почему, задний фасад дома выходит на набережную, а фасадом упирается в высокую слепую стену. Когда-то напротив был другой дом. Его снесли, построили новый, тот, где живут Мишка и Сонкин, а стена осталась. Окно Усовых и окна Светки смотрят в стену. Она вся пятнистая: серая, а местами, где штукатурка отвалилась, красная, кирпичная. Вверху же от копоти почернела или от времени: все от времени чернеет.

Светкин отец говорит, что стена ограничивает горизонты их семьи. Он пишет заявления в разные места о том, что к его ребенку не попадает солнце. На все заявления отвечают вежливо, но стену не сносят. Мать его успокаивает:

— Это же просто чудесно, что перед окнами, где стоит стол нашей девочки, стена! По крайней мере, дочь не отвлекается от уроков.

Мать не понимает, что стену разглядывать очень интересно. То дождь по ней стекает косыми струями, то иней нарисует узоры. Короче говоря, уроки удобно не делать, даже если делать их очень удобно. А можно делать просто так, когда хочется их делать. Но никогда не хочется.

Они сидели во дворе на скамейке, у стола, где обычно играют в «козла». Сегодня «козла» уже забили и разошлись. Они сидели вдвоем — Усов и Светка. Им было тоскливо. Светка только что сообщила: скоро отцу дадут новую квартиру совершенно в другом районе, и она отсюда сматывается. Но хотя квартира будет новая и все такое, Светке жаль уезжать. Как-никак всю жизнь они прожили друг возле друга. И выросли здесь, в этом дворе. А теперь и в школу в другую идти, и вообще…

Светке хотелось сделать что-нибудь такое, чтобы Усов помнил всю жизнь и никогда не забывал. Она не знала, что придумать, и от этого ей было еще грустней. Вдруг она повеселела, подмигнула и предложила рассказать одну историю.

— Валяй! — сказал Усов и поднял воротник: все-таки было уже холодно.

Светка влезла на стол, размахивала руками.

— Вот, значит…

— Что — вот?

— Не передразнивай, а то замолчу… Жила-была одинокая женщина. Раз она заболела, пришел к ней доктор из районной поликлиники. Была осень, как сейчас. Напротив ее окна стояло одинокое дерево, с него падали листья. Женщина говорит: «Вот упадет последний лист, и я умру…»

Почему, когда грустно, в голову приходит все такое печальное? Усов сидел, уставясь в землю, даже перестал ногами скрести.

— А потом что?

— Потом… вечером ее сосед пошел на кухню чайник разогреть и видит: с дерева последний лист упал. Он взял лестницу, кисть и краски и нарисовал на стене, напротив ее окна, лист.

— И больная не умерла? — спросил Усов.

— Глупый, не в этом дело!

— Погоди-ка! — вспомнил Генка. — Ведь есть такой рассказ, не помню у кого!

— Какое это имеет значение? — обиделась Светка. — Я ведь не сказала, что сама придумала!

Она похлопала его по спине и произнесла снисходительно, точь-в-точь как бабушка:

— Эх ты, недотепа! Хочу тебе перед отъездом подарок придумать, а до тебя не доходит. Сама бы сделала, да у меня силы мало и лестницы нет.

Только тут до него дошло.

Делать нужно сразу, сейчас. Потому что все, что бы ни собирался сделать, если отложишь — никогда не осуществляется. И вообще скоро зима. Одному расхочется, другому перехочется. Опять же, сейчас темно, никто ничего не заподозрит.

Они разбежались по квартирам.

Усов взял на кухне банку с белилами (бабушка летом красила окно) и две кисти. Светка нашла остатки синей краски, которой их сосед подкрашивал старенького «Москвича», и еще краски в тюбиках.

Когда Светка вынесла все это во двор, Усов уже сидел на скамейке.

Генка где-то отыскал лестницу. Еле-еле вдвоем дотащили ее до стены, и Усов полез. Светка стояла внизу, подавала кисти и банки.

— Да тише ты! Не громыхай, а то кто-нибудь в окно выглянет.

Усов спросил:

— Что будем писать?

Он так и сказал — «писать». Так всегда говорят художники. Что писать, об этом они забыли.

— Ну что? — сказала внизу Светка. — Ясно, что…

Но ей самой было не очень ясно. И она говорит:

— Будем писать, кто что может.

Светка забралась на две ступеньки, вынула из кармана кусок мела и провела по стене черту возле ног.

— Чего стоишь? Мажь белой краской верх, только немножко синей добавь.

Светка макнула кисть в синюю банку и стала продвигаться вдоль стены.

Было темно. Фонарь, который висел во дворе, кто-то давно разбил. Из-за крыши виднелся кусок луны. От луны стена и волосы у Светки поседели.

Неизвестно, как стена, но руки у Генки покрасились хорошо.

— Что ты там мажешь, а? — басил сверху Усов.

— Море, я мажу море!..

Пока они со Светкой рисовали, Усов все думал. Сколько лет живут в этом доме, и всегда эта стена как стена. А завтра утром все выйдут, и стены как бы нет. То есть она есть, но будто во двор приехал знаменитый мексиканский художник, который тоже мастер раскрашивать стенки, только имя его Усов забыл. Ведь сказали же, что стена будет стоять две тысячи лет. Дом снесут, а стена останется.

Светка что-то задумала. Она стала белой краской проводить немыслимые линии. Генка еще быстрее малевал голубым.

Внизу, в темноте, кто-то закашлялся. Светка перестала красить и в испуге оглянулась.

— Не обращайте на меня ровно никакого внимания, — сказал снизу человек. — Я, если не помешаю, тут постою…

Она узнала человека по голосу. Да это Аркадий Михайлович, старый художник из квартиры под чердаком! Всю жизнь в доме прожил. И всегда один. Отсидел в лагерях семнадцать лет, а после вернулся. Когда мать устраивала Светку в изобразительную студию, она заходила к Аркадию Михайловичу.

— Обязательно ведите ее, — сказал он, посмотрев Светкины рисуночки. — Обязательно! У вашей дочери несомненный дар подмечать живописные детали.

— Любопытно, очень любопытно получается, — повторял теперь художник. — Правда, несколько темновато разглядывать этот шедевр. Ну что ж, утром будем присутствовать на вернисаже. Желаю удачи!..

Он приподнял шляпу и исчез в подъезде.

Раскрасили чуть ли не всю стену, сколько достать с лестницы смогли. Кончилось тем, что Светка согнала Усова с лестницы, забралась наверх и намалевала огромное рыжее пятно, из которого лучи прорывались сквозь тучу. Лучи падали на синие волны и белую-белую пену.

— Вот ты где, Усов! Легок на помине…

Из темноты показался Гаврилов, остановился, потрогал лестницу.

— Почему я легок, а не ты? — спросил Усов.

— Ты легок, потому что тяжел! Опять о тебе сейчас в школе говорили. Когда только за голову возьмешься?!

— Возьмусь, не волнуйся!..

— Ты смотри, краской меня не заляпай, — сказал Мишка на всякий случай Светке и поправил папку под мышкой. — А кто это вам поручил?

— Мы добровольцы, — пробурчал Генка.

— Как это? — не понял Мишка.

— Вот так! Сами — и все. Да ты иди…

— Иду, — сказал Гаврилов, пожав плечами, и, оглядываясь все время назад, ушел.

Светка хотела еще что-то нарисовать, но тут ее позвали домой, ей пришлось сматывать удочки. Потом Генке. Выйдет бабка — хуже будет…

На кухне Усов разглядел, что штаны и рубашка вымазаны в синей, белой и голубой красках. Стал спешно отмываться, но еще больше перемазался. От него пахло, как от керосиновой лавки.

Бабушка все это увидела и заплакала.

— Ну, не плачь! Чего ты все плачешь? — говорит Генка. — Завтра сам снесу штаны в химчистку.

Бабушка перестала плакать и засмеялась.

— Если твои штаны нести в химчистку, пятна останутся, а штаны протрутся. Себя тоже отнесешь? Горе ты мое горькое. Пей молоко — и спать.

Утром Усов отправился в школу. Вернулся домой — бабушка в ужасе. Приходил управдом, разгорается скандал.

— Чего вы вчера во дворе наделали? Сознайся, а?

— Да ничего не наделали!

— Как это ничего? Акт, говорит, составлять будут.

— Какой акт?

— Как же! Вы там весь двор изуродовали. Ремонт, говорит, требуется. Деньги, говорит, с родителей взыщем…

Генка на всякий случай промолчал. Вечером пришел пенсионер Тимофеич.

— Безобразие это! Форменное хулиганство! — повторял он, стоя на пороге, а уходя, сказал, что во дворе устроят товарищеский суд и привлекут к ответственности тех, кто виноват.

— Что же это за напасть, горе мне! Вот наградил господь внуком, причитала бабка.

— Да не господь это, — ворчал Усов. — Это Тимофеич нам мстит за то, что бредень его в воду закинули.

— Выдумаешь тоже! Тимофеич — пенсионер уважаемый. А вы?

— Браконьер он, а не уважаемый!

Через три дня всем велели прийти в красный уголок. Светка и Усов стояли перед столом с зеленым сукном. За столом сидел управдом и еще старики со двора. Красный уголок был полон пенсионерами. Светкина мать скрыла от отца, что ее вызвали из-за плохого поведения дочки. Она сидела рядом с Генкиной бабушкой. Та плакала, стеснялась, что плачет, и украдкой вытирала глаза платком. Светкина мать утешала Генкину бабушку, а сама думала, что вот передалось дочери плохое от Усова, а хорошего он от нее не набрался.

В углу, возле двери, сидел Мишка Гаврилов, положив на колени папку. Ему было очень обидно, что опять на класс пятно, и опять из-за Усова. А тут еще Светка! И как это такие люди вечно все делают во вред себе и другим, а после за них отвечай…

В дверях появился Сонкин.

— Иди отсюда! — зашептала Светка.

— А я тоже красил, — сказал ей Сонкин.

— Не ври, ты не красил!

— Нет, я красил!

И Сонкин встал рядом с Усовым и Светкой.

Управдом сказал, что поступила жалоба на хулиганов чистейшей воды. И посмотрел на Тимофеича. Тот утвердительно кивнул.

— Они, — сказал управдом, — загрязняют территорию двора, безобразно разукрасили чистую стену. Это так оставлять нельзя.

— Ни в коем случае! — подтвердил Тимофеич.

— И родителей таких нужно бы привлекать, — прибавил управдом. Потому как это хулиганство чистейшей воды!

Почему чистейшей воды, Усов не понял.

Потом слово взял пенсионер Тимофеич. Это он во дворе вкопал стол и скамейки, чтобы было где играть в «козла». По случаю заседания он даже побрился.

— Здесь сейчас, где вы сидите, кипит жизнь, — сказал он. — Кажный должон в ней участвовать. А они всем мешают. Да! Ну, еще бы написали на стене какой-нибудь хороший лозунг. Так ведь нет, понимаешь! Изобразили какую-то абстрактную живопись, которую смотреть противно!

Сейчас браконьерами назовет, подумал Сонкин. Но про рыбу Тимофеич решил не вспоминать.

После него встала старушка-лифтерша.

— Нам, — говорит, — отпускают большие средства на жилой фонд, а находятся вот такие несознательные, которые расхищают этот фонд. Это они пишут мелом ругательства, и лифт ломают в новом доме номер семнадцать, и тушат окурки об стену в подъездах. Я бы это дело так не оставила. Может, их нужно вообще выселить из нашего прекрасного города. Пусть в другой раз знают, как мазней замазывать стену…

Светка молчала: она испугалась. Только глазами моргала. Усов тоже молчал и, как всегда, ушами шевелил. А Сонкин (и кто его только просил?) не выдержал:

— Чего замазывать? Стена же была грязная! Ее все равно сносить надо.

Может, лучше бы Сонкину промолчать…

— Ишь вы какие! — сказал Тимофеич. — Сносить! Ежели всякий молокосос сносить будет, что захочет, это что же будет? Он думает, очки надел — и уже можно сносить! Не вашего ума это дело!

— Нет, нашего! — вдруг крикнула Светка. — Мы ведь лучше сделали. Вам же веселей тут в «козла» играть.

— Мне веселей не надо! — отрезал Тимофеич. — Мне и так весело. «Козлом» я никому вреда не приношу. Провожу свой пенсионный досуг. А из-за вас я нынче не играю в «козла». Сижу тут, понимаешь…

— Позвольте мне сказать слово!..

Все повернулись к двери. Там у стены стоял старый художник Аркадий Михайлович. Никто не заметил, как он пришел. Он немного помолчал, помял в руках шляпу и начал говорить мягко и тихо, как будто он уже десять раз это говорил.

— Вы видите, я старый, седой человек, — сказал он, и действительно все это видели. — В этом доме я живу дольше вас всех. И даже Тимофеича помню, как он тут во дворе лоботрясничал… Я самый старый человек и думаю, что ни к чему сгущать краски. Возможно, дети виноваты, нарисовали на стене, где нельзя. Но никакая это не абстрактная живопись, а самая обыкновенная. Выступавшие здесь просто не в курсе. Вон мексиканский художник Сикейрос целые стены разрисовывает.

— Ты нас Сикейросом не пугай! — сказал Тимофеич. — Мы сами понимаем, что к чему…

— По-моему, — продолжал Аркадий Михайлович, — даже неплохо нарисовано.

— Зря ты становишься на их защиту, — напирал Тимофеич. — Верно я говорю?

Это он обратился к управдому.

Управдом не знал, как быть, промолчал. И не наказать нельзя. И Тимофеич — вредный, с ним лучше по-хорошему, и палку перегнуть управдом боялся.

— Еще надо проверить, где они краски взяли, — твердил Тимофеич. Может, на стройке украли, а, Сикейросы?

— Ну, я вам советую не забываться! — возмутился художник. — Это клевета!

— В школу мы все-таки письмецо состряпаем, — продолжал, не слушая его, Тимофеич. — Пусть знают, какие они хулиганы. Напишем письмецо, пусть их накажут по пионерской или какой там линии. А то они что думают? Выйду на улицу и буду делать, что захочу. Чего доброго, везде станут рисовать свою, понимаешь, живопись…

Ребята выбежали из красного уголка, чтобы ни с кем не разговаривать.

Мишка вышел за ними следом, постоял, хотел что-то произнести, но махнул рукой и отправился к своему парадному.

— Надо было сказать, что Тимофеич сам браконьер несчастный! — крикнул Сонкин, догнав Усова.

— Не, не надо! — решил Усов. — Скажешь — доказательства нужны. А у тебя они есть? То-то! Тебе же и достанется…

На улице, под фонарями, кружились снежинки. Кружились, соединялись в хороводы и уносились в темноту.

— Ты зачем явился, Соня? — спросила Светка. — Вот и тебе попало…

— Ехал бы ты к своему бегемоту, — сказал Усов.

Светка стояла под фонарем и языком ловила снежинки.

— Тебе-то что! — Усов повернулся к Светке. — Уедешь, будешь гулять в другом дворе. А нам тут за стеной до самой смерти жить…

Он не сказал «мне», а сказал «нам». Хотя грустнее всех оттого, что Светка уезжала, было именно ему.

Глаза у Светки стали печальными.

— Мальчишки, мне из класса жалко уезжать. Из школы не жалко, а из класса жалко.

— Так не бывает, — сказал Сонкин.

— А вот бывает! Я раньше думала, что учителя одинаковые. Теперь знаю: Алла Борисовна не такая. У тебя, Соня, мать — человек. И класс жалко. Даже Гаврилова, хотя он пижон и воображала. А вы? Вы меня будете вспоминать?

Сонкин усмехнулся, пожал плечами, кивнул. Генка думал о чем-то своем, очень важном.

— У меня такое чувство, — бросил Усов в темноту, ни к кому не обращаясь, — будто я уже перешел…

Но его услышали.

— Куда перешел? — не понял Сонкин.

— А туда… во взрослые…

— Ну и что?

— То, что лучше бы я оставался маленьким.

— Да не расстраивайся, чего там! — утешила Светка. — Взрослые тоже люди, хотя не все. Глядите, мальчишки, какие мы хорошие вещи нарисовали!

На бывшей грязной, пятнистой стене по синим с белой пеной волнам метался парусник. Над ним висело рыжее солнце, на которое наползала черная туча.

1971, Москва

Content

Юрий Дружников
ЗАЙЦЕМОБИЛЬ

ДВЕРЬ

ТАБЛЕТКИ ОТ ХУЛИГАНСТВА

«А У ВАС ЕСТЬ КВИТАНЦИЯ?»

НЕ ВЫШЕ ЧЕТВЕРКИ!

ХРОМОЙ ДЕД МОРОЗ

ТРЕБУЮТСЯ КОШКИ

ЗАЙЦЕМОБИЛЬ

ГЕНКА, ФЛОРА И ФАУНА

МЕЧЕНЫЙ ЛЕЩ

СЕМЬ АВТОБУСОВ И ГРУЗОВИК

ОБОЙДЕМСЯ БЕЗ ДЖУЛЬЕТТЫ

НЕТ ВЕЛОСИПЕДА — ЕСТЬ ВЕЛОСИПЕД

ТАИНСТВЕННЫЕ ПИСЬМА

РОДНАЯ СТЕНА