Николай Иванович СЛАДКОВ

Осиновый невидимка

Лесная быль

Юным натуралистам

ВМЕСТО ВСТУПЛЕНИЯ

Рубка леса — дело самое будничное: заплати деньги, получи квитанцию и руби на здоровье. Давно вырубили вокруг деревни сосну, березу и ель, остались ольха да осина. Но пришел черед и осине.

Сегодня на берегу озера видел затесы на толстых осинах — наметили к рубке. Значит, у кого-то в кармане квитанция, кто-то уже заклинивает топор и точит пилу. Скоро эти осины дрогнут, потом заскрипят протяжно и рухнут — как им и положено.

Но в этой осиновой роще живут давно мне знакомые удивительные существа. Еще в далеком детстве они меня поразили и удивили, увлекли в свой ночной мир, совсем тогда мне еще незнакомый. По сей день я не могу освободиться от их обаятельных чар. И не могу и не хочу. И вот одно из убежищ этих старых моих знакомых скоро исчезнет. А вместе с ним исчезнут и они сами.

Ведь они будут отсиживаться в дуплах осин до последней возможности. Ни шарканье пилы, ни стук топора, ни голоса людей, ни лай собаки не вспугнут их; наоборот, они станут только крепче вжиматься в подстилку! Осины рухнут — и все будет кончено. А если какой недобитый и выползет из дупла — его тут же придушит собака.

Что-то надо придумать, как-то надо спасти их. Столько дней и ночей я провел с ними с глазу на глаз, вникая в их скрытную лесную жизнь. Сколько они доставили мне радостей и огорчений! Не эти, конечно, что живут сейчас в роще, даже не их прабабушки и прадедушки, но точно такие же милые и глазастые: потаенный древесный народец, мир которого — ночь и шепчущие от ветра лесные вершины.

Как же и когда все началось?

Давно началось, лет сорок назад…

ОДА ПОМЕТУ

Началась эта лесная история очень давно. Я был мальчишкой, и лес представлялся мне бесконечным и таинственным, как океан. Впрочем, таким он мне представляется и сейчас. Только раньше я лишь предугадывал, что в лесу все может быть, а теперь точно знаю, что все! В лесу живут диковинные существа, которые видят ушами и слышат животом. Они пробуют сладенькое не языком, а ногой и умеют петь не голосом, а крыльями! Из леса пришли к нам волшебные сказки.

Все дикое, что живет само по себе, приводило меня — и сейчас приводит! — в трепет и восхищение. Зеленая неизведанная страна лежала у моих ног, и я был в ней первооткрывателем.

Видели вы, как сучит ногами малыш, первый раз в жизни увидевший обыкновенную кошку? Как расширяются его глаза от такого невероятного чуда? И я смотрю на живое, как на великое чудо. И мои глаза лезут на лоб, и ногам нет покоя…

Вот так — и только так! — когда-нибудь вступит человек на неведомую планету; войдет, настороженный и восторженный, в таинственную сень ее дебрей, видя и слыша все в первый раз!..

Теперь пора с небес спуститься на землю.

Помню, в первый же выход в лес я наткнулся на… звериный помет. Пожалуйста, не воротите носы! Очень много достойных людей — земледельцев, врачей, охотников и ученых! — интересуются тем же, находя в этом смысл и пользу. Поскольку и нам предстоит покопаться в помете, давайте отбросим брезгливость и предрассудки: натуралисту они не к лицу.

Слушайте оду помету!

Я не стану говорить, зачем он врачам и земледельцам, — и без рассказа понятно. Я расскажу про охотников и ученых.

Ну, во-первых, он, помет, относится к следам наравне с «поедями», «погрызами», «заломами», «задирами» и с отпечатками лап на снегу и грязи. Натуралисту, как и земледельцу, без навоза не обойтись. Земледельца навоз обогащает зерном и овощами, натуралиста — научными сведениями. Вот, к примеру, лисий помет. Не дрогнувшей рукой — и не воротя носа! натуралист укладывает его в специальный пакетик, пишет на пакетике число и место драгоценной находки. Да, драгоценной! В лаборатории помет «расскажет» ему очень много о жизни лисицы.

Охотник не станет прятать помет в карман. Но непременно в него вглядится. Ага, семена и кожура клюквы! Значит, лисица начала выходить на закраину болота по клюкву. У лисицы лисята, и им нужны витамины, а где они ранней весной? Лопай клюкву, хоть ты и хищный зверь. Зато лисята будут пить целебное витаминизированное молоко. И станут быстро расти. И будет на кого охотиться осенью!

Помет скрывает в себе — увы, в себе! — ценнейшую информацию. Такой не найти ни в каких книгах. Сведения из первых рук, тепленькие новости. Первое: кто тут был? Не отмахивайтесь: иного зверя вы за всю жизнь не увидите — такой он скрытный и осторожный. А тут точно: вот его визитная карточка. Именной штамп. А дальше как по-писаному: он или она, стар или молод, здоров или болен (и чем!), сыт или голоден, что ел, что любит, куда пошел? Даже повстречав самого зверя нос к носу, вы не узнали бы от него и половины. А тут словно зверь дал интервью, заочно ответил на все вопросы. Натуралист просто не имеет права быть белоручкой. Смешно даже: перед тобой целая — извините! — куча ценной информации и полезных сведений, а тебе, видите ли, не хочется наклоняться. И ты воротишь свой заносчивый нос.

Помет бывает поучительный, удивительный и даже… красивый! Вот вы опять скривились, а я глаз не мог отвести, когда однажды смотрел в видоискатель на лисий фекалий — раз уж ваше ухо оскорбляет слово «помет». Лисица слизнула с листьев много изумрудных жучков — они облепляют ольховые листья — и получился кулон из сотен драгоценных изумрудных камней. Кулон искрился, сверкал и блистал! А вы говорите…

Да что красивый — помет может быть даже таинственным. Именно в такой таинственный помет и ткнула меня носом судьба, когда я первый раз отправился в лес. И я благословляю судьбу: она привела меня в таинственный мир ночи. И если в дневном лесу голова твоя кружится от загадок, то лес ночной — весь загадка!

Загадки ночного леса…

Лесные загадки обладают поразительным свойством: стоит разгадать хоть одну из них, как тут же появляются две новых. Так росинка, упав, дробится на брызги. Только начни разгадывать — и ты погиб, увяз, утонул! Чем больше разгадываешь, тем больше и больше появляется вокруг неразгаданного. Сказочное чудовище-гидра: на месте отрубленной головы вырастают две новых!

Чем больше ты упорствуешь и стараешься сделать мир познанным и разгаданным, тем он, этот мир, становится все неведомей и загадочней. И постепенно не остается в нем ничего обыденного, скучного, серого: все вокруг загадочно и таинственно, все прекрасно и бесконечно.

Но — снова на землю.

Неведомо чей помет, похожий на горстку желтого риса, такую загадал мне тогда загадку, что разгадываю я ее до сих пор. И конца не видно.

Как хорошо, что я тогда не поленился нагнуться и не отвернул нос. Мое бесхитростное любопытство к маленьким желтым крупинкам породило вереницы, охапки, возы и стога загадок! Оно, любопытство, повело меня в ночной лес, лишило покоя, но и подарило такие мгновения — нет, не мгновения, а часы, дни, недели и месяцы! — которые сделали осмысленной мою жизнь. Я узнал величайшую из земных радостей — радость узнавания.

Мир природы славно устроен: загадки лежат у тебя под ногами нагнись и бери. Нет ничего безрадостней, чем жизнь без загадок. Даже жутко: на все вопросы готовы ответы! В природе не так: загадки на каждом шагу. Остановись, нагнись — не пожалеешь. Даже если перед тобой просто звериный след.

КТО?

Я остановился и нагнулся. На комле старой осины, похожем на морщинистую ногу старого слона, лежала горстка желтых зерен. Тут, в этом солнечном ореоле, совсем недавно сидело незнакомое мне существо. Я мог бы его увидеть, если бы мне повезло. Но мне не повезло. Лучше всего сейчас сесть на валежину и поразмыслить.

Судя по «зернышкам», это не птица, а зверь. Отпадают все крупные и средние звери: лоси, косули, зайцы. Но и мелких зверей еще столько, что не знаешь, с кого и начать: горностай, ласка, куница? Белка, еж, соня? Мышь, землеройка, полевка? Или летучая мышь?

Выхода два: сидеть и ждать, в надежде, что зверюшка снова появится тут. Либо искать его способом исключения.

Я уже исключил зверей крупных и средних. Но мелкие — а их ой как много! — все оказались на подозрении. Вот та самая удивительная «росинка», которая, падая, разлетается на дюжину брызг. Захотел разгадать именно этот помет — разгадай прежде десятки других. Отгадки прячутся за загадки. И ничего не поделать: знания добываются только так. За каждой отгадкой приходится продираться сквозь колючие дебри загадок. Вот продрался, вот разгадал — а в награду тебе новое неразгаданное. Конца края не видно.

Я сидел на валежине, я не спешил. Мне виделись занятия и поинтересней, чем гадание над незнакомыми желтыми зернышками. Весь лес для меня тогда был загадкой; стоило ли упираться только в одну из них? К чему упорно вглядываться в какие-то желтые зернышки, если глаза и без того разбегаются, если я еще не видел не только медведей и лосей, а даже лисицу и зайца? Как все мальчишки, я спешил тогда открывать мир вширь; в глубину мы начинаем открывать его много позже. Встреча с крупным зверем представлялась мне куда интересней, чем с разной там мелюзгой. Тем более с их пометом…

Маленьких привлекает большое, оно поражает их воображение. Да, это было неподходящее время для возни с желтыми зернышками. Откроется все попутно, разгадается со временем само собой, думал я.

Но само собою не разгадывалось. Прошло много времени — не год и не два — а я ничего не узнал. Желтые зернышки на комлях осин становились все загадочней и таинственней. Иногда я наталкивался на них, а потом не встречал месяцами. Попадались места, где зернышки были насыпаны чуть не под каждым деревом; потом я проходил многие километры и не встречал ни крупинки. Под одними осинами валялись всего два-три зернышка, а под некоторыми хоть собирай горстями.

Круг замкнулся. Я узнал всех обитателей леса, всех увидел своими глазами. Всех, кроме хозяина этих загадочных зернышек. И тут я, наконец, понял, что столкнулся с настоящей загадкой, может быть, даже с тайной. И огромные, но всем известные медведи и лоси показались мне теперь малозначительными по сравнению с этими крохотными, но таинственными крупинками.

Представьте: вы уверены, что знаете в лицо всех жильцов вашей квартиры. И вдруг оказывается, что есть еще некто, кто живет с вами рядом, но вы почему-то ни разу его не встречали. Вы даже не знаете его фамилии. А он, как и все, хлопает дверью, шаркает по коридору ногами, стучит на кухне посудой, плещется в ванной, но как только вы открываете дверь — он исчезает. Он невидимка!

Я так и назвал зверька — осиновый невидимка. Невидимка — потому, что он и есть невидимка, а осиновый — потому, что следы его я находил только там, где росли осины.

Маленький осиновый невидимка надолго заслонил собой больших медведей и лосей.

У меня уже накопился опыт лесного следопыта. Я узнавал, сравнивал и постепенно отбрасывал тех жильцов леса, которые никак не могли оставить желтые зернышки. Претендентов становилось все меньше и меньше. И все больше росло нетерпение: кто же он?

Если вы скажете: «А не все ли равно, кто он?» — я вам отвечу: «Не все равно!» Загадки существуют только затем, чтобы их кто-нибудь разгадал. Все великие открытия начинались с разгадывания малых загадок. Кто-то просто погладил кошку, а кто-то задумался: почему потрескивает шерсть под рукой? Задумался — и наступил век электричества. От малого отмахиваться нельзя: а вдруг в нем зерно великого?

Мои «зерна» на великое совсем не похожи — и что из того? И маленькое открытие — все равно открытие.

Отпали все мелкие хищники: горностаи, ласки, хори и куницы: их «пометки» совсем другие. У мышей, полевок и землероек «зернышки» темные и совсем маленькие. Под подозрением остались белки, сони и крысы.

Из простого следопыта я превратился в дотошного детектива. Я выдвигал и отбрасывал версии. Я опрашивал свидетелей: охотников, лесников, пасечников. Я собирал вещественные доказательства. Да, да, те самые крупинки и зернышки, которые оставляли на месте «преступления» неведомые мне маленькие обитатели леса. Через год я пришел к выводу, что такого зверька в лесу… нет. У крыс, сонь и белок зернышки тоже оказались совсем другими. Ни у одного живущего в лесу зверя не было подобных «следов».

Снова обращаюсь к жильцам квартиры. У каждого из них, например, своя шапка. И вот я раздал эти шапки всем жильцам — и одна оказалась лишней. Шапка есть, а хозяина нет.

Я мысленно выстроил всех известных мне обитателей леса и перед каждым положил — тоже мысленно — пакетик с его зернышками или горошинками. Каждому выдал свое. Но у меня в руках — и совсем не мысленно — остался ничейный пакетик — именно с теми самыми желтенькими зернышками риса. Чьи они? Хозяина не было. Но ведь «если в лесу есть волчьи следы, то должны быть и волки». Следы были, волков не было… Расследование зашло в тупик.

Мы знаем всех обитателей леса: волосатых, пернатых, чешуйчатых. Мы всех их встречали. Мы знаем, что нет уже в лесу леших, кикимор, чудиков и упырей, — никто их давно не слыхал и не видел. Правда, раньше о них частенько рассказывали, но они, наверное, вымерли, так и не успев попасть в Красную книгу. А эхо? Его и сейчас постоянно слышно, — выходит, оно и сейчас живет?

Живет себе эхо в лесу, а мы тоже ничего о нем не знаем. Или почти ничего. Знаем, что оно откликается. Эхо — голос тишины, отзывчивая тишина. Раз откликается — значит, живет. А какое оно на вид? В чешуе, шерсти или перьях? Огромное или маленькое? Никто не знает, даже те, кто не задумываясь нарисуют вам лешего или кикимору.

Мне представляется, что эхо смахивает на сову. Или на большое настороженное ухо. Или на чей-то широко разинутый рот: жабы, например…

Мы ничего о нем не знаем, а оно не ленится откликаться на наш призыв. И надо бы это ценить. Ты заблудился — а эхо тебя ободрит; ты на помощь позвал, а оно тут как тут. Оно чуткое и отзывчивое, а мы даже сказок про него не сложили…

Сказочники! Эхо перекликается с человеком — какие у вас возможности и перспективы! Эхо успокаивает и подбадривает, заманивает и ведет. Эхо даже юмором обладает! «Кто украл хомуты?» — «Ты!» — отвечает эхо.

Каждый твой поступок в лесу порождает отклик. И не один. Я знаю местечко, где эхо откликается десять раз! Ты только разик выстрелил из ружья — десять выстрелов разнесется по лесу. Ты дерево рубишь тайно — эхо на весь лес стучит по твоей совести. Ты птицу убил — и возмущенное эхо покатилось по лесу…

Мы у эха всегда на виду: потому-то оно на сову и похоже. Оно слышит все — вот почему оно похоже на ухо. Ты только задумал что-нибудь сотворить, а оно уже рот разинуло, чтобы на весь лес прокричать. В лесу так: как аукнется, так и откликнется…

А еще живут в лесу солнечные зайчики. Этих не слышно — зато видно. Им повезло больше, чем эху: про них сложены сказки, стихи и песни.

Подобно бабочкам, они появляются только в солнечный день. Тогда их видимо-невидимо!

Все их видели, все знают, даже на ладошке держали, а вот поймать и схватить не удалось никому.

Они очень разные, эти зайчики, но название у всех одно: солнечный зайчик. Никто толком не знает, что с ними делать и куда приспособить. Шерсти не настрижешь, шкурку не стянешь, на вертел не насадишь. Вот эта очевидная бесполезность и помогла им, наверное, уцелеть. Потому и натуралисты не изучают их и не пишут о них статьи. И вроде бы они никому не нужны. Скачут, светятся — и на здоровье, и пусть.

И солнечные зайчики весело скачут и светятся — на радость и на здоровье. И пусть…

Начиналась фантастика — мир и антимир… Нам, привыкшим верить своим глазам и ушам, невозможно это понять. Как могут существовать два разных мира в одно время и на одном месте? Как это они пересекаются и пронизывают друг друга?

А между тем мы сталкиваемся с этим на каждом шагу. Мир человеческий — и мир природы. Два эти мира накладываются и пересекаются постоянно, хотя мы часто об этом даже и не догадываемся. Зайдите в лес десятки существ вокруг, мы их не видим. Не замечая, мы пересекаем границы их владений и участков, мы действуем одновременно с ними, не ощущая этого; мы вместе, мы среди них — и совершенно раздельно. Буря, ливень, метель, мороз, оттепель для нас совсем не то, что для них. Мы живем вместе, но ничего о их жизни не знаем. Да часто и не хотим знать…

Но я хотел знать.

Дом и лес. Мой мир и антимир зверей. Я непременно в него проникну. Я отправлюсь туда, где наши миры соприкасаются и пересекаются. Я проникну в лесной антимир — на зависть всем фантастам!

— Кто-то в лесу есть незнакомый! — говорил однажды старик охотник. Идешь, бывало, ночью, собака вдруг залает на дерево, а на дереве-то никого!

Конечно же, кто-то есть, и этот кто-то хорошо прячется. А то откуда же вот это «вещественное доказательство» — желтые зернышки? Значит, не всех обитателей леса я еще знаю. Вдруг я первый увижу того, кого еще никто не видел. Увидеть невиданное существо — это ли не великое открытие для мальчишки. И началось оно с никчемного зернышка…

Все сладко во мне замирало: я — первооткрыватель! А почему бы и нет? Давно ли в пустыне Бетпак-Дала поймали неизвестного зверька селевинию? Поймали незнакомого никому тушканчика. Открыта новая чайка — реликтовая. Описан новый тюлень — антур.

Снова и снова перебирал я в памяти всех известных мне птиц и зверей леса, вспоминал их следы. Я надеялся и… боялся! Боялся, что вдруг однажды все объяснится просто и буднично. И станет ясно, что напрасно надеялся, что не было никакой загадки — а просто неразбериха одна и путаница. Что однажды «жилец-невидимка» скучающе выйдет из комнаты, зевая, возьмет у меня из рук свою «шапку» и равнодушно шагнет за дверь. И мне станет неловко: как мог я его, такого заметного, проглядеть?

Что, если желтые зернышки на комлях осин оставляет обыкновенная белка? Я знаю, что у нее зернышки черные и мельче этих желтых, но вдруг она съела что-нибудь необычное? Ведь только в сказках белки едят одни лишь желуди да орешки, в лесу они чего только не едят. Семена шишек, жуков, ягоды, птичьи яйца, птенцов. Даже грызут сброшенные лосями рога. Вот позубрит старый лосиный рог и оставит крупный желтый горошек. Лесные загадки не так просты, как «сорок одежек — и все без застежек». Хищная лиса вдруг клюкву жрет, а мирная белка птенцов ворует. А ты потом разбирайся и удивляйся…

Сомнения раздирали меня. Вот ищу, мучаюсь, продвигаясь к главной загадке, разгадываю попутно десятки второстепенных, а в конце всех концов окажется, что никакая это не тайна, что нет никакого в лесу осинового невидимки, — просто у белки или какой-нибудь водяной крысы живот расстроился.

Конечно, узнать, что от лосиного рога у белок расстраиваются животы и зернышки вместо черных становятся желтыми, — тоже разгадка, но разве можно ее сравнить с открытием никому неведомого зверька! Но если открою, если найду, то назову его «осиновый невидимка». Или еще как-нибудь красиво. Названия живых существ должны быть непременно красивыми. Эх, не умеют ученые давать красивые имена! Ну что это на самом деле: стервятник, длиннорыл, слепыш, могильник. Как только у них язык повернулся? Вот я бы назвал — так назвал! Мне бы только открыть, только бы встретить…

И встреча произошла. Утро, деревья стоят по пояс в тени, но на вершинах уже четко высвечен каждый лист. На березовый пень, закутанный в зеленый плюшевый мох, вспорхнула яркая мухоловка-пеструшка, всплеснула крылышками, обрадовавшись утру и тишине. Но тишину вдруг разрушил дятел: закричал настырно и громко.

Я выскочил из-под елки на яркий просвет: посредине поляны стояла высохшая осина. Дятел зашелся криком, орал непрерывно, как заведенный. Нос его и всклокоченная голова мелькали то с одной стороны осины, то с другой. И вдруг от сухого осинового ствола, чуть ниже кричащей дятловой головы, отвалился пластик коры. Пластик коры не упал вниз, как ему было положено, а, планируя наискось, перелетел просвет и скрылся за елкой. Тихий шорох коготков по коре, вроде кто-то выглянул из-за ствола на мгновение — даже вроде блеснул большой черный глаз — как Ягодина черники.

Дятел сразу умолк. Я забежал за елку — никого на стволе не было. Но глаз, я же видел глаз! И дятел не стал бы так истошно орать, если бы не заметил кого-то опасного для себя, если бы просто отвалился кусочек коры.

Может, это сычик пытался забраться к дятлу в дупло? Но у сычика глаз золотой. Да и не похоже на птицу. Но если не птица, то почему летел? Может, и впрямь отвалился пластик коры? Но и коры под елкой не оказалось…

Вдруг это он, мой осиновый невидимка?

Конечно, когда плохо знаешь лес, то всего от него можешь ждать. И не особенно удивишься, если встретишь что-нибудь незнакомое; на то он и темный лес! Вот еще одна особенность знаний: когда ничего не знаешь, то ничему и не удивляешься. Гнилушки светятся? А почему бы им и не светиться, стекляшки-то тоже блестят. Звезда упала? Ну и что? Падают же с неба дождик и град. Листья осенью пожелтели? Так листья осенью всегда желтеют. Так им положено. Весной зеленеют, осенью желтеют и опадают. Незнайка все принимает как должное. Не надоумит его ни архимедовская ванна, ни ньютоновское яблоко. И штаны, даже если они и в самом деле равны на все стороны, не натолкнут на пифагоровскую теорему. Удивляется только тот, кто уже что-то узнал. Узнал, сравнил и задумался. Такой уже удивится, если гром прогремит раньше всплеска молнии. Или в безветрие вдруг закачается дерево.

Без туч не бывает дождя, мать-и-мачеха всегда цветет раньше иван-чая, иволга всегда прилетает позже зяблика, ласточки не остаются на зиму. Нарушение такого порядка незнайку не удивит, но знающего парнишку повергнет в изумление. Чем больше мы знаем, тем чаще нам приходится изумляться. Чем больше изумляешься — тем удивительней и интересней становится жизнь. «Я знаю только то, что ничего не знаю». Так мог сказать только очень много знающий человек. Незнайка никогда так не скажет: ведь он не знает, что ничего не знает. Ему кажется, что он знает все.

Я уже кое-что знал. И мне уже было чему удивляться. Еще бы: по моим расчетам, в лесу не было такого зверька, который мог бы оставить желтые зернышки. Но зернышки были, значит, должен был быть и зверек. Теперь я твердо знал, что кого-то еще в лесу не знаю…

А это уже полдела. Не знаешь — узнай. Ищи и найдешь.

Есть правило: трудно увидеть в первый раз. Идешь по грибы, и глаз долго без толку скользит по опавшим листьям, клочьям мха, веткам, сучкам, шишкам. И вдруг — гриб! Вот же он — на самом виду! А рядом еще два. И ты уже поражен, что не видел их раньше, ведь они так и бросаются в глаза. Это значит: глаз твой настроился на грибы и теперь просто их будет искать.

Вдруг и с невидимкой все так же просто — и надо только настроить глаз? Но на кого? Гриб я себе представляю, а как выглядит невидимка?

Потом, когда я его найду, наверное, он окажется не таким уж редким и невидимым. Но сейчас?

Я читал, как один фотограф, бродя по горам, увидел на дереве странный замысловатый сучок. Он навел на него аппарат и, когда уже нажимал на спуск, вдруг заметил, что сучок… ожил! Сучок превратился в большую сердитую ящерицу, да такую страшную, что фотограф пустился бежать… Когда он проявил дома пленку, то понял, что нечаянно заснял не известное никому животное. Об этой ящерице ни слова не было ни в одной книге по зоологии. Но зато сколько легенд ходило о ней среди горцев Альп! Горцы называли эту легендарную ящерицу татцевурм. Татцевурм был похож на сосиску длиной в полметра. Большая голова с выпуклыми глазами, короткие лапки, при встрече сердито шипит.

Ученые, правда, так никогда и не встретили татцевурма. Скорее всего его никогда и не было, и фотограф что-то напутал, но в одном я ни мгновения не сомневаюсь: сучок может «ожить»!

Однажды я снимал ветку березы — и на ней тоже оказался «живой сучок» — гусеница пяденицы. Обитатели леса умеют прятаться, надевая — как в сказке! — шапки-невидимки. Снял узоры еловой коры, а потом на снимке разглядел… двух затаившихся ночных бабочек! Снимал затаившегося в камешках зуйчонка, а на снимке их оказалось два. Да что там гусеницы и бабочки — много позже, в Африке, я походя щелкнул из машины пейзаж, а потом — через год — разглядел в нем… слона! Слона не приметил…

В лесу совсем не удивительно не увидеть кого-то, скорей удивительно, что увидел.

Что делать и где искать? Кажется, я все уже перепробовал. Вслушивался в лесные голоса, всматривался в лесные тени. Стучал по дуплистым сушинам, переворачивал трухлявые коряги. Про одни дупла я мог бы рассказывать без конца.

Каждое лесное дупло — загадка. В каждом дупле кто-то жил или кто-то живет. Раздолье следопыту! По перышкам, по шерстинкам, по косточкам, по царапинам на коре разгадывает он дупляных жителей.

Бывают дупла-ночлежки: в них ночуют белки, синицы, дятлы. Бывают дупла-кладовые. Белка спрячет орехи, сойка сунет желудь или рябину. Куница-разбойница положит про запас недоеденную ножку рябчика. Или сыч-воробей заморозит на зиму, как в холодильнике, мышей и птичек.

Есть дупла — дома отдыха. Всю зиму спят-отдыхают в них летучие мыши, повиснув вниз головой. Спят лесные или садовые сони.

Встречаются дупла одноэтажные и многоэтажные. В первом этаже дерева синица живет, на втором — горихвостка, на третьем — дятел. Бывают многослойные дупла. Жил в дупле дятел, дятла сменила синица, синицу горихвостка, горихвостку — летучая мышь. В несколько слоев накопилась подстилка; подстилка как список жильцов.

И бывают дупла-могилы. Вытащишь дупляную труху, а в ней птичьи или зверьковые косточки, шерсть или перья. Кто-то ослаб от ран, от голода, холода или просто время пришло; забился в дупло и кончил в нем свою жизнь.

Сколько дупел — столько загадок. И неизвестно, какое тебе попадется дупло. Может, такое, какое никому еще в жизни не попадалось…

А незнакомые лесные шорохи и голоса! Сколько дней и ночей провел я в лесу — зимой и летом, весной и осенью! — с настороженным, как у зайца, ухом. Сколько звуков и голосов я разгадал и сколько еще не разгадал!

Помню одну весну. Лесное болото, сумерки.

Лес растворился в сумраке и поплыл. Исчез и цвет: все стало серым и тусклым. Кусты и деревья сгустками тьмы шевелились в вязкой тягучей мути. Съеживались, то вдруг растягивались, возникали и исчезали. Вечер сменяла ночь.

Пора густых сумерек и теней, пора ночных лесных происшествий.

Кончились задумчивые вечерние песни; отсвистели на еловых маковках певчие дрозды, глазастенькие зарянки давно рассыпали по сучкам звонкие стеклышки песен.

Стою по колено в болотной жиже. Спиной привалился к елке; она чуть шевелится, дышит… Глаза закрыл, они сейчас ни к чему, сейчас нужны только уши.

Загугукал ночной сыч. Самого не видно. Перелетает в темноте с дерева на дерево сычиный крик: «У-гу-гу-гу!» Я поворачиваю за летающим сычом ухо. Вот рядом совсем загугукал: разглядел, наверное, меня желтыми глазищами и удивился.

Долго куковала в темноте ночная кукушка; далекое эхо за болотом ей отвечало.

Люблю слушать ночь. Тишина, а все что-нибудь да услышишь. Мышь пошуршит в сухих листьях. Утиные крылья просвистят в вышине. Суматошно вдруг закричат журавли на далеком болоте, словно их кто напугал. Солидно, не торопясь пролетит вальдшнеп: хорр, хорр — басом, цвирк-цвирк тоненьким голоском.

Даже в самую глухую полночь, когда живых голосов не слышно, лес не безмолвствует. То завозится ветер в вершине. То скрипнет дерево. Стукаясь о сучки, упадет шишка. Хоть тысячу раз слушай ночь — каждый раз будет по-новому. Как не бывает двух одинаковых дней, так и ночь на ночь не похожа.

Но есть в каждой ночи пора, когда наступает полная тишина. Перед ней снова зашевелятся и поплывут в вязкой мгле сгустки тьмы: на смену ночи близится темнозорь. Лес словно вздохнет: тихий ветерок пролетит над вершинами и каждому дереву что-то шепнет на ухо. И будь на деревьях листья, они ответили бы ветру по-своему; осины бы торопливо залопотали, березы бы ласково прошелестели. Но в лесу апрель — и деревья голые. Одни ели да сосны прошипят ветру в ответ, и поплывет над лесом тягучий гул хвойных вершин, как отзвук далеких колоколов.

И вот в этот миг, когда лес еще по-настоящему не проснулся, вдруг наступает время полной ночной тишины.

В такой тишине я услыхал то, что никогда еще в жизни не слышал: песенку крыльев! Схлынул предутренний шорох вершин, и в застойной млеющей тишине послышался странный звук, словно кто-то губами себе подыгрывал, отбивая плясовой такт: «Бррын-бррын-бррын, бррын, бррынн! Бррын-бррын, бррын, бррын, бррын!»

Раз подыгрывал, — значит, кто-то под этот такт и плясал?

Темень и тишина. Впереди совсем еще темное моховое болото, позади черный еловый остров. Я стою на его обочине, и странные звуки приближаются. Ближе, ближе, вот слышны над головой, вот удаляются, дальше, дальше. А погодя возникают снова, снова приближаются и снова проносятся мимо. Кто-то летает вокруг елового острова, отбивая в тишине такт упругими крылышками. Четкий ритм, плясовой такт; не просто бьет крыльями на лету, а поет ими! Поет на мотив: «Так-так, так, так, так! Так-так, так, так, так!».

Птичка маленькая, да крыльями и большой птице громко не спеть. Вот и выбрал певец для странных песен своих время, когда в лесу все молчит. Все проснулись, но голоса еще не подали: прислушиваются и молчат. Только в это короткое время смены ночи и утра и можно услышать такую тихую песенку. А запоют дрозды и заглушат все звонкими свистами. Кто-то маленький, безголосый, кто умеет петь только крылышками, выбрал это время ночной тишины и торопится заявить о себе. И отведено ему природой для этого каких-нибудь полчаса!

Кто он? Кому предназначена его скромная песня?

Много весенних ночей провел я в лесу, но больше ни разу такой песни не слышал. И в книгах о ней ничего не нашел. Загадка так и осталась загадкой — крошечной волнующей тайной.

Но я все надеюсь: вдруг снова услышу? И на черные еловые острова на глухих моховых болотах смотрю теперь совсем по-особому: там живет тот, кто умеет петь крыльями… В короткие мгновения предрассветной тишины он торопливо носится вокруг черного острова и отбивает крыльями такт: «Так-так, так, так, так!» И кто-то, конечно, внимает его странной песне. Но кто?

* * *

Да, я искал, вслушивался, всматривался, но невидимка так и остался невидимкой. Но ведь есть он, раз оставил следы! И надо снова искать…

В тот раз, когда дятел захлебывался от крика, надо было мне не просто осмотреть дерево, где мелькнул глаз, похожий на черничную ягоду, а ощупать кору руками. Невидимка мог зажмурить глаза и слиться с корой, как это ловко проделывает козодой. Может, невидимка у меня под рукой был, а я его упустил!

Я люблю трогать деревья. У каждого дерева особая кора, и деревья можно опознать на ощупь даже в полной темноте. Гладкое, скользкое береза; корявое, шиповатое — осина. Шершавая с капельками липкой смолы кора ели. В шелушках и скользких чешуйках — кора сосны.

Не доверяя больше глазам, я стал ощупывать ладонью все выступы и наплывы на древесных стволах. Трогал трутовики, не похожие на привычное лошадиное копыто, корявые выросты бурой чаги, вздутия и наплывы, густые пучки мхов и лишайников. Иногда я натыкался на больших ночных бабочек; тоже настоящие невидимки! Одна забилась под ладонью как птица. Проскользнула меж пальцев, оставив на них густую пыльцу, мышью шмыгнула по коре и вдруг закружила в вальсе, раздвинув пухлую серую пелеринку и выставив напоказ голубую шелковую кофточку. Ночная нарядная бабочка голубая орденская лента. А со стороны казалась невзрачным пучочком лишайника.

В другой раз на коре в прядках мха увидел блестящую шелковистую шерстку. Медленно я приблизил ладонь. Волосатое тельце быстро-быстро дышало; размеры его скрывали космы мха. Неужели, наконец, он, невидимка? И что делать: смотреть или поймать?

Или взять и ударить, ведь неизвестный зверек и мертвый драгоценен натуралисту.

Но тогда я не увижу, какой он живой. Как он смотрит, как движется, подает ли он голос? А придется ли встретить еще?

Все напрасно: на коре спала обыкновенная летучая мышь! Если, конечно, можно назвать летучую мышь обыкновенной. Как быстро мы привыкаем к чуду! Только вдумайтесь: летающая… мышь!

Но сейчас, когда я надеялся на совсем диковинного невидимку, летучая мышь и в самом деле показалась обыкновенной: все оценивается в сравнении.

Прошел еще год. Время от времени я находил на комлях осин и елей знакомые уже желтые крупинки. Но чьи они, я так и не узнал. В прошедшую зиму я внимательно приглядывался к следам на снегу, но все следы были давно мне знакомы, у каждого был свой, известный мне хозяин. Пусть невидимка, но след-то и невидимка должен оставить. Птицы и те спускаются на землю. Не в облаках же он всю жизнь витает.

Крупинки у деревьев и зимой встречались. Других следов не было…

Может, он на зиму впадает в спячку, как барсук или еж? Или, как птицы и летучие мыши, улетает на юг? Нет, не впадает и не улетает: вот же его крупинки…

Загадки, загадки, загадки!

Я уже было совсем разуверился в невидимке, как он снова себя показал. Чуть-чуть, один только хвостик…

Но и это уже не мало; до этого ведь ничего почти не было! Специалисты по одному зубу восстанавливают облик давно вымершего зверя. А тут целый хвост!

Хвост я нашел на упавшей сосне. Хвост как хвост: серый, пушистый, похожий на беличий. Но не беличий — и в этом все дело! Не беличий и ничей другой, кого я знаю в этом лесу.

Зверька, похоже, скогтил ястреб или сова. И остался от него один хвостик. Он меньше беличьего, светло-серый и не такой плоский, как бывает у белок. Хвост… невидимки!

Хвост — это почти разгадка. Я сохраню его, покажу знатокам, те посмотрят, повертят хвост в пальцах и будничным голосом назовут невидимкино имя. И все кончится: тайну разрушит слово. И останутся у меня от тайны только хвост да желтые зернышки. Так прекрасная бабочка превращается в противного усатого червяка, если ей оборвать крылья…

И незачем станет ходить в лес: нечаянная встреча больше не ждет тебя. Великая книга знаний заполнена, пронумерована, прошнурована и скреплена печатью. В ней есть все, все определено и названо, все разгадано. Остается глотать пресную кашу готовых разгадок. Вот так всегда: загадка влечет и волнует. Ура, ура — разгадал! А дальше? А дальше хоть кричи караул…

Нет, никому не покажу я этот загадочный хвост! Ну и пусть, что этого зверя знают другие, — я-то его не знаю! Не знаю и, значит, должен узнать. И сам!

Знатокам я мог ведь и зернышки показать; они и по ним разгадали бы зверя. И не надо было бы ломать голову самому. И ходить в лес. Только лучше от этого бы не стало. Легко бы узнал невидимку, но никогда не узнал бы я леса так, как знаю его теперь. И не пережил бы тех радостей и огорчений, что меня с ним сроднили. А я их пережил, я знаю, что это такое — лесные радости и огорчения. И узнаю еще!

Я бережно спрятал хвост и решил искать сам. Теперь мне было куда проще: в загадочном облике невидимки появилась четкая черточка — хвост. Осталось добавить к хвосту тело, ноги и голову. Только-то и всего…

РАССУЖДЕНИЯ О ХВОСТАХ

Медвежий хвост не похож на кошачий, как и медведь не похож на кошку. Но кошачий хвост похож на хвосты тигра, леопарда и барса. И хозяева этих хвостов тоже похожи на кошку. Так, так…

Хвост собаки похож на хвост волка, шакала, песца. И они друг на друга похожи: одна собачья порода. Выходит, покажи мне свой хвост — и я скажу, кто твои родственники.

Хвост моего невидимки похож на хвост сони, белки, бурундука. Что же общего у сони, белки и бурундука? По деревьям лазают — раз. Прячутся в дуплах или свитых из прутиков гнездах — два. Значит, и невидимка мой лазает по деревьям и прячется в дуплах? Теперь понятно, почему я не увидел его следов на снегу. Но непонятно, почему я его и в дупле не нашел…

Я как бы схватил невидимку за хвост; погодя и до головы доберусь. Теперь это уже не бестелесное привидение: теперь я знаю, кого мне искать и где высматривать…

И я высмотрел и нашел!

Майским днем я шагал по лесу. Лес и весна; я ждал их всю долгую зиму. Минул год, и снова вокруг знакомые голоса звучат в тех же привычных местах. Над мочажиной жужжит бекас, как муха, прилипшая к паутине. На ветле у забора высвистывает овсянка. Взвизгивают и подхихикивают дрозды в ельнике, словно их там щекочут.

У знакомого дуплышка, как и в прошлый год, мухолов-пеструх всплескивает пестрыми крылышками. Снова все по своим местам, словно никуда и не улетали. И радостно после долгой разлуки встречать старых знакомых; порасспросить бы: где были, что видели? Радостно шагать по весеннему лесу — смотреть, слушать, думать. Все радует глаз и ухо, все будоражит мысль. Дебри пропитаны тайной и новостями, земля устлана секретами и загадками; они похрустывают под ногой…

А как не хотелось холодным утром вылезать из теплой палатки! Но вылез, одолел лень и рад теперь. Плыл настоянный на солнце туман и бормотали далекие косачи. Посидел у костра из «лосиных» дров. Знаете, что такое «лосиные» дрова? Лоси зимой оскабливают стволики осинок, рябин, сосенок. Деревца без коры засыхают, их я и кладу в костер. Синий дымок от «лосиных» дров тянется в тенистую прохладу высоченной ели. Синие лучики солнца пронизали темное хвойное царство: светятся янтарные натеки смолы, сияют блескучие паутинки, козлиные бороды лишайников, малахитовые колючие лапки на золотых солнечных пятнах. Хвойный мир…

Сколько раз я все это уже видел, но каждый раз смотрю словно заново и заново ожидаю неожиданного.

Темнеет у ствола чей-то дом из прутиков. К нему можно подняться по еловым сучкам, как по винтовой лестнице.

С жадным любопытством и изумлением тогда я разглядывал лесные домишки, постройки зверьков и птиц. Вот место, почему-то облюбованное диким глазом, вот прутья и мох, собранные и уложенные лапами или клювами. И во всем свой расчет и свои соображения. Забота о себе и о своих детях. Их лесные дома — как и наше жилье — многое могут рассказать о своих хозяевах.

Поднимаюсь к дикому дому по еловой лестнице. Лесной мусор — хвоинки, соринки, коринки — сыплется на плечи, на голову и за шиворот. Колючие и упругие сухие сучки упираются и не пускают.

И в этот миг что-то серое и пушистое выскользнуло из беличьего гайна и прилепилось к стволу. В упор на меня уставились два черных глаза — две крупных Ягодины черники. Те самые!

Круглая мордочка, выпуклый лобик, маленький курносый нос. Носик шмыгает и принюхивается.

Серый пушистый шарик, накрытый пушистым хвостом. Точно таким, какой я нашел на поваленной сосне! Вот он — осиновый невидимка! Увиденный невидимка, разгаданный невидимка!

Зверек совсем не пуглив, сидит близко, я могу до него дотянуться рукой. Я чуть приблизился, и зверек ровно настолько отодвинулся от меня. Он полз по стволу, как это делает поползень. И, как поползень, мог прицепиться вниз головой. Лепясь по стволу, он вползал вверх и сейчас же поворачивался ко мне мордочкой, словно не до конца еще меня разглядел. И снова я видел его черные выпуклые глаза, в которых, как в линзах, отражалась путаница ветвей. Нервно дрожал маленький носик. И блестели у губ растопыренные усы.

Мы жадно разглядывали друг друга. Ему надо было узнать, враг я или нет. А мне надо было его поскорей разглядеть: ведь я вижу его первый раз!

Уф! Ну вот и все. Вот и приставил к хвостику недостающие ноги, голову и пушистое тельце…

Вершина елки: ни мне, ни зверьку дальше пути нет. Дальше путь только для птицы. Я не верю своей удаче: встретить и сразу поймать! Ну куда ему деться: сверху небо, снизу — я.

Рука моя уже рядом с пушистым тельцем; но как мне схватить этакий одуванчик? Прижму-ка я лучше пальцами лапку к сучку.

Разжимаю пальцы еле-еле: дикие больше всего боятся резких движений. Шелковистые волоски уже щекочут кожу. Теперь быстро пальцы сомкнуть — и зверек мой. Считаю про себя: раз, два, три! Стискиваю пальцы, словно капкан: зверька нет… Не раздумывая, он прыгнул с еловой верхотуры. Я ловлю его глазами и не узнаю: зверек совершенно преобразился! Растопырил лапки, распластался, стал странно широким и плоским, словно кленовый лист. И как кленовый лист плыл по воздуху. Летающий зверь, ковер-самолет!

Медленно, как во сне, проплыл он между веток и хвойных лап и мягко пришлепнулся к стволу соседней осины. И сразу исчез.

Так невидимка раскрыл свое имя. Полетуха, летучая белка, летяга. Я слышал о ней, но даже представить не мог, что этакая диковина обитает в наших лесах. Сказочный ковер-самолет!

Раскрыта тайна. Названо имя. Нет больше таинственного невидимки: непонятные желтые крупинки и загадочный хвост обрели хозяина. Скрытое стало явным. Неведомое обернулось вполне реальным зверьком. Хоть и приятно, но очень уж буднично: разгаданная загадка… Конец.

Знать бы мне в ту минуту, что встреча моя с летягой была не концом, а только началом. И самое интересное и загадочное было еще впереди.

Летяга и в самом деле оказалась зверьком таинственным и неведомым. Поистине сказочным ковром-самолетом. Что из того, что мы давно видим звезды: много ли мы еще о них знаем? Летяга давно открыта и названа, давно внесена в списки обитателей леса, описана, взвешена и измерена. Но о скрытой ее лесной жизни еще очень мало известно. Даже многие старые охотники никогда ее не встречали. А дотошные натуралисты, которые, кажется, все о всех знают, только руками разводят. «Несмотря на широкий ареал летяги, биология этой удивительной планирующей белки изучена пока еще плохо. Сведения о ней в специальной литературе довольно противоречивы».

В толстых солидных книгах, в научных журналах то и дело попадаются фразы: «Ввиду почти полной неизученности биологии», «Летяга до сих пор остается одним из наименее изученных грызунов нашей фауны», «В зоологической литературе о летяге имеются очень общие и скупые сведения», «Сведения по биологии зверька крайне скудны, отрывочны и нередко даже противоречивы», «Биология этого грызуна изучена очень плохо», «О распространении и образе жизни этого зверька известно так мало, что необходимо использовать всякую возможность для его изучения»!

И это слова не натуралистов-любителей, а профессионалов-ученых! О вымерших мамонтах и саблезубых тиграх я нашел в научных книгах куда больше сообщений, чем о летяге.

Представьте мои чувства: я, тогда еще мальчишка, нашел зверя, о котором почти ничего не известно! Он живет рядом с нами, а мы ничего о нем не знаем. И это в наше время, когда, кажется, все досконально изучено — от комара до слона! «Образ жизни неизвестен». Это ли не толчок для мальчишки-натуралиста! Нет, я ни мгновения не жалею, что когда-то с интересом склонился над горсткой желтых зернышек. Я рад, что нашел невидимку. Все, что я теперь узнаю об этом зверьке, будет открытием, будет впервые. Разгадка породила много новых загадок. И они снова повели меня в лес. Все начиналось снова!

Снова листаю книги, и шорох страниц звучит для меня, как лесные шорохи листьев. Какой великий смысл в понятии «интересно». Интересно — и ты, не считаясь с трудами, временем, выгодой готов мчаться на край света, опуститься на дно океана и подняться за облака, проникнуть в пещеру или зарыться в курганы книг. Интересно — и вот я выискиваю все, что сказано о летяге. «Говорят, что на Лене водятся летяги совершенно белые». «Говорят», «ходят слухи», «предполагают» — какие завлекательные слова!

«Я уже безошибочно определил, что загадочный зверек был летягой, которая, как я думал, соблазнилась крупными бабочками, летающими у костра, и начала охотиться за ними». Смотрите-ка, она еще и хищница!

«Здешние люди убеждены, что будто бы летяги несут яйца и выпаривают из них детей, как птицы. Они основываются на том, что летяги живут парочками, как птицы летают с дерева на дерево, не ходят по земле, а главное, что весной самки-летяги видно не бывает, тогда как в другое время года видны оба».

Ну, это-то, наверное, выдумка! Впрочем, и про утконоса долго не верили, что он яйца несет. Вот было бы чудо!

Ого, да моих невидимок кое-где даже принимают за ведьм! «Во время полнолуния, наступающего после осеннего равноденствия, мы можем увидеть, как ведьмы летают на помеле. Они видны на фоне луны, размеры которой куда больше, чем перед осенним равноденствием, и которая похожа на тыкву, посеребренную октябрьским заморозком. Попробуйте сосчитать этих ведьм, возникающих и исчезающих в лунном свете. Вот они возвращаются и заполняют все небо! Кто же эти ведьмы? Посмотрите внимательнее на ту, что вырисовывается в потоке света. Ведь это белка-летяга!» «Длинная ось ее туловища от остроконечного носа до самого кончика хвоста напоминает помело, а когда белка делает вираж, то поднятая вверх передняя лапка это голова ведьмы, а ее шерсть — развевающаяся одежда. Любой человек, наблюдающий полеты летяг в потоке лунного света, начинает понимать, почему возник миф о ведьмах».

Это не о наших летягах, это об американских. А вдруг и наши собираются осенью стаями и устраивают ведьмин шабаш? Вот бы увидеть прыжки и полеты сразу сотни зверьков!

«К счастью, белки летают только по ночам, и, следовательно, они неуязвимы для охотников (может быть, поэтому белки еще и сохранились)». И, добавлю я, может, поэтому никто у нас и не видел беличьих воздушных танцев…

«Вчера на глазах у молодой летяги произошло нечто совершенно непонятное: все листья деревьев облетели. Обнажились стволы, и все деревья хорошо просматривались снизу вверх до самых вершин. Как велик соблазн для юной белки, как ей хочется летать между обнажившимися ветвями деревьев! Луна светит вовсю, и соседние белки, словно заранее сговорившись, собираются вместе и начинают летать взад и вперед. Они садятся на голые сучки и слетают с них, словно осенние листья. Вот тогда-то и начинается настоящий воздушный карнавал!»

Вот какой это лесной народец — устраивает осенний бал-карнавал. Прятки, пятнашки, полеты и танцы. Может, они еще и песни поют?

Не удивительно слышать пение птиц, пение же зверьков всегда изумляет. Лишь дважды в жизни мне удалось слышать поющих зверьков, и я это надолго запомнил.

Стоял я на тяге; солнце уж утонуло в лесу, а вальдшнеп все медлил. И такая была прозрачная тишина, что упадет хвоинка — и слышно, капля сока с березы капнет — слышно! Слышно даже, как муравьи по сухим листьям бегут, так и топочут. А в луже словно лопались пузыри, таинственно и тихо: «Ууук! Ууук!» Это запевала вечерняя жаба.

И вдруг шумная возня, шорох листьев и писк. Я насторожился и услыхал странную песню. Казалось, птичка пела в кустах, тихонечко стрекотала и щебетала. Повторяла свое «ци-ци-ци» на разные лады и манеры.

Я слушал и вспоминал. Зарянки не так поют, синицы не так свистят. Знаю все птичьи песни, а такой никогда не слыхал. Нагнулся, чтоб разглядеть, но под ольхами уже загустела тьма, даже видно стало свечение гнилушек. Тогда я включил фонарь. Гнилушки потухли, а там, где они только что голубели, выдвинулся пенек. И на пеньке сидела лесная мышь, усы и глаза блестели. Погасил фонарь — засветились гнилушки, послышалась песня!

Поющая мышь — дело неслыханное. Что ж, буду знать. И если кто спросит, скажу: «Слышишь? Это поет мышь…»

Вторую песню я тоже услышал ночью. В этот раз незнакомый звук слышался с вырубки: резкая трелька из двух букв — «з» и «р»: «Зррррр! Зррррр!»

Иду осторожно, отводя от лица колючие ветки. На вырубке светло от луны. И стоит посредине сухое дерево, а в нем темнеет дупло. Незнакомая песенка-трель льется из дупла, как ручеек.

Снова вспоминаю всех знакомых ночных певцов: козодой, сверчок, кузнечик. Нет, не они. Подхожу к дереву и скребу его пальцами: для жителей дупел тихое царапанье страшнее громких ударов. Они-то знают, что настоящий враг с барабанным боем по лесу не ходит.

Стрекотание смолкло — и из дупла выпорхнула… летучая мышь!

Потом я ушел от дупла — и трели послышались снова. Долго пела летучая мышь, а я слушал и слушал. Хороша песня в безмолвии ночи, хоть и вся-то она из двух букв.

Слышал я еще, что будто бы по ночам и ежи поют. Не очень-то этому верится; но все же, а вдруг?!

«Песни распевает удивительно большое число млекопитающих, например, бурундуки, белки, включая и белок-летяг, которые поют целой компанией». Значит, и летяги поют! Поют и танцуют! За что только североамериканские индейцы так недолюбливают летяг? А вот за что. Они будто бы «бросаются человеку в лицо и впиваются зубами в нос»! Ну и что, подумаешь, страсти! Не суй нос в чужие дела…

Но сам я свой нос уже сунул в летяжьи дела. Не знаю, вцепятся они мне в него или нет, не знаю даже, танцуют ли и поют наши русские летяги, но я не отступлюсь от них, пока не узнаю. Неужели я когда-то смогу сказать: «Слышите? Это поют летяги…»

Но если даже никогда не услышу и никогда не скажу, ни на секунду не пожалею, что сунул нос в их скрытую жизнь. Пусть даже они за это в него вцепятся…

Почему так волнуют встречи с диким животным? Никто не пройдет равнодушно мимо лисы, зайца, лося. Одни будут долго стоять и молча смотреть. Другие начнут кричать и свистеть, махать руками. Встреча волнует всех — почему? Почему мы печально провожаем осенние косяки птиц и радостно встречаем их весной? Почему песни какой-то там синицы или овсянки могут превратить для нас серый день в ясный?

Нас поражает самостоятельность и независимость диких, с тайной завистью и восхищением мы смотрим на них. Нам представляется, что им доступен главный смысл жизни. Они никогда не лгут: ни видом, ни делом. Они никогда не скрывают чувств. Они поют от радости и кричат от возмущения. Они всегда могут быть самими собой.

Лесная свобода! Попробуй в городе пойти как тебе вздумается, лечь или сесть где попало, жевать на ходу или напялить лопух на голову.

Нас поражает красота диких; нет животных некрасивых в родной им среде. Дикая красота — особая красота. Увидеть ее можно только на воле. В клетке она исчезает бесследно.

Главное богатство природы — ее красота — доступна всем. Бери, пользуйся, обогащайся — хватит на всех и на все времена. Обычно в защиту природы, животного мира мы приводим такие доводы: богатство — мясо, пух и перо, экологические цепочки, которые нельзя разрывать, генетический фонд, который необходимо сохранить. Все это так. Но есть у природы еще богатство — ее тайны и красота. Нет, не пух и перо увлекают миллионы людей в леса, не за генетическим фондом и не ради экологических цепочек отправляются они в дальние и нелегкие странствия — их влечет встреча с прекрасными, удивительными, таинственными дикими существами. И каждое новое поколение будет заново удивляться, поражаться и радоваться и встрече с золотоволосым корольком, с пестрым дятлом в красных плавках, с бородатым нахмуренным глухарем, с малахитовой ящерицей и рыжей лисой. И преступно лишать их этого удивления.

И уж конечно, всех и всегда будет поражать полетуха — летающая белка.

Где скрывается сказочное королевство этих живых ковров-самолетов? Где они собираются на свои ночные карнавалы? Где поют и танцуют?

ЛЕСНЫЕ НОЧИ

Заманили меня полетухи в ночной лес, в свое темное лесное царство. Словно хмурая ночная птица, я ждал с нетерпением сумерек, чтобы, рассовав по карманам спички, фонарь, компас и сухари, поскорее уйти в темноту.

Темнота влечет и пугает нас с детства. Совсем еще маленькими мы уже догадываемся, что живем в двух мирах — в мире света и тьмы. Видимый и слышимый белый день и затаенная непроглядная ночь. Придет время — и нам страстно захочется узнать, что скрывается в темноте. Мы даем себе зарок не спать и посреди ночи опасливо выглядываем из-под одеяла. Все то и не то, все так и не так! Тишина, вещи перешептываются и переглядываются между собой. Ах, как страшно и… интересно. Первая в жизни тайна…

Две земли: земля дневная и земля ночная. И можно по ним путешествовать, как по разным материкам. На ночном материке совсем другие обитатели, другие события, другие там раскрываются цветы и иные порхают бабочки. Слышатся незнакомые ночные голоса, плывут незнакомые запахи. Все другое: небо не голубое, облака не белые, трава и листья не зеленые. И даже прозрачная вода родной речушки становится вдруг черной и таинственной. И отражается в ней не солнце, а луна. Два мира: солнечный мир и мир лунный. Мир шума и мир тишины.

Я открывал для себя ночь, как страну, по которой не ступала моя нога. Вот куда завели летяги!

Мир тишины…

Обманчива тишина ночи. Не безмолвен ночной лес. И если даже кажется, что вокруг космическая тишина, то это ведь только для твоего слабого человеческого уха. Взгляни на собаку: то и дело поворачивает она голову и шевелит ушами. А есть уши еще чувствительней! Для тех, кто слышит звуки с частотой колебаний более 15 000 в секунду, — для того вообще не бывает ночной тишины: для него ночь, может быть, кричит, вопит и орет! Ночь ворчит, рычит и ревет. А мы, тугие на ухо, как глухие тетери среди всех этих воплей и рева. Мы словно уши заткнули, мы блаженно улыбаемся: какая вокруг тишина…

Так же равнодушно проходим мы мимо слабых запахов, от которых у собаки в носу свербит! Для нас все это «избыточная информация», она бы только отвлекала нас от насущных дел. Раньше она была нам жизненно не нужна, и чувства наши не научились ее улавливать. Но мы давно уже не дикари, и теперь нет для нас избыточной информации: нам все нужно, нам все подавай. Разве не интересно услышать ночь ухом собаки, увидеть ее глазом совы или учуять носом лисицы?

«Совы и белки-летяги не видят красного цвета. При освещении их темно-красной лампой они ведут себя так же, как в полной темноте». Вроде фотографической пластинки: при красном свете не засвечиваются! А мы «засвечиваемся», мы видим! Незримые, но ощутимые перегородки расставлены природой между живыми существами, у каждого из них свои возможности, свой мир, так же не похожий на мир соседа, как и сами они не похожи друг на друга. Но как заманчиво проникнуть в этот неведомый, не похожий на твой мир!

Мир темноты…

Так ли уж непроглядна ночь? Даже для наших слабых глаз в лесу при луне неплохо видно. А белая ночь!

Пришел июнь и оставил от ночи один темный час. Вот она, пора белых ночей! Птичка-зарянка поет на еловой пике: одним глазком провожает зарю вечернюю, другим встречает зарю утреннюю. Все тайное стало явным, невидимое — видимым. Видно, как спят, смежив лепестки, цветы дневные. Как просыпаются в темной чаще ночные цветы, как испуганно приоткрывают они лепестки-ресницы и зачарованно поворачивают головки за плывущей луной.

Видно, как слетаются ночные бабочки-бражники к ночной красавице любке: только ночью открываются ее цветы и пахнут только ночью.

Ночной ежик семенит по тропинке. Ночная летучая мышь вихляет над головой. Ночная кукушка годы считает. Козодой, расширив сумеречные глаза, урчит заунывно и долго.

Туман повис над рекой; сонно чмокают в воде мокрыми губами ленивые рыбы. Тростники вглядываются в воду, но не дрогнет даже их отражение.

Все призрачно и невесомо: видно и не видно, слышно и не слышно. Деревья стоят по пояс в тумане, затая дыхание. И даже падающая хвоинка нарушает эту чуткую тишину.

Звезды тускнеют, не успев разгореться. А заря разгорается, не успев потускнеть. И снова зарянки славят зарю.

Ночь не глуха и не черна. Ночь, как и день, полна жизни, полна событий.

…В ночное окно постучали. Я поднял глаза: на черном стекле, с той стороны, билась большая ночная бабочка. Она прилетела из ночного леса на огонек и билась в стекло так отчаянно, словно за ней гнались. Я хотел открыть окно и впустить бабочку, но вспомнил про комаров и передумал.

Только взялся за дело — по стеклу опять зацарапали. Кот! Глазищи дикие, усы торчком — бабочку лапой ловит. Прижал пятерней, нос под лапу подсунул, усами зашевелил — съел.

— Брысь! — крикнул я. Кот не ушел. Он знал, что на свет прилетят еще бабочки. Я вышел на крыльцо. Свет из моего окна похож на луч прожектора. И в этом луче, как пылинки на солнце, толкутся ночные насекомые: жуки, бабочки, комары. Там, где свет из окна совсем слабый, мелькают быстрые тени. Слышится хруст, и падают сверху, сверкая, бабочкины крылья. Или сыплются, как шелуха подсолнухов, надкрылья жуков. Летучие мыши разбойничают!

Долго я следил за ночной охотой. Метнулся кто-то и на летучую мышь. Сцапал и крикнул: «Ку-вит, ку-вит!»

Ну и дела: коты на бабочек охотятся, сычи на летучих мышей!

А из черного ночного леса еще слышны незнакомые голоса — и там есть охотники. Да, может, такие, что… лучше уйти.

И я ушел, но не домой, а в лес!

Постепенно ночь становилась для меня такой же привычной, как и белый день. И многих ночных обитателей я встречал уже, как добрых и старых знакомых. Но тех, ради которых я все это затеял — летяг, я так и не встретил! Ни разу не пролетел над головой ни ковер-самолет, ни хотя бы ведьма на помеле. Ни разу не блеснули в свете моего фонаря глаза, похожие на черничные ягоды. Летяги снова стали невидимками…

Теперь-то я знаю, почему летяг так редко встречают в лесу. Ничто тебе не помогает ее увидеть. Крикливых птиц мы находим по голосам: журавлей, косачей за два километра слыхать. Другие птицы сами на глаза лезут, садятся на выступающие вершины деревьев или в небе парят. Летяга на глаза лезть не любит и голос не подает. И неприметливая окраска скрывает ее — не то, что ярких птиц — сорок или снегирей.

О жизни многих зверьков мы узнаем по следам. Можно никогда не встречать в лесу лисиц, зайцев, волков и все равно твердо знать, что они живут в лесу, раз встречаются их следы.

Правда, это совсем не значит, что если следов нет, то нет и зверя. В каждом лесу живут летучие мыши, а кто когда-нибудь видел их следы? Или следы летяги?

Летяги почти не оставляют следов ни на земле, ни на снегу. А если когда и оставят, то попробуй на них наткнись: два-три прыжка — и конец! Да и прыжки эти легко спутать с беличьими.

Многих зверей мы встречаем случайно: ходим мы, ходят они, и где-то наши пути вдруг пересекутся. С летягой и такого не может быть: ведь мы, люди, ходим по лесу днем, а летяги — ночью. И ходим мы по земле, а летяги — в вершинах деревьев. Даже если начнем нарочно искать, выстукивать дуплистые деревья, то и тогда выпугнем кого угодно — сову, белку, соню, — но не летягу. Хоть палку о дерево сломай, а она и носа не высунет!

Когда летяги ходят по лесу, все нормальные люди спят. Но даже если вы ненормальный (вроде меня), то и тогда шансов на встречу мало. Не станете же вы искать летягу в непроглядную осеннюю или зимнюю ночь: в такую ночь не то что летягу — и лося рядом не разглядишь. А летом у нас от захода и до восхода каких-нибудь шесть часов, а темных, когда ходит летяга, всего-то три-четыре. Попробуй-ка, выследи ее за четыре часа тихую, незаметную — в непроглядной гущине вершин. Да и выскакивает она из дупла не каждую ночь: в ливень не выходит, в буран не выходит.

Неслышимка и невидимка. Редко кто ее встречал, мало что о ней известно. Но потому-то так хочется встретить, увидеть и все разузнать! И о летяге и о лесных ночах.

Сколько зим, сколько лет… Сколько записей весенних и летних, дневных и ночных, ранних и поздних, давних и нынешних. Про лес и его обитателей.

ВЧЕРАШНИЙ СНЕГ

Кому нужен вчерашний снег? Да тому, кому нужен вчерашний день: только по вчерашнему снегу можно вернуться в прошлое. И как бы заново его прожить. Я так и сделал, пойдя по старому следу рыси в ее вчерашний день.

…Перед рассветом рысь вышла из мрачного ельника на лунное моховое болото. Плыла серым облачком между корявых сосенок, неслышно ступая широкими лапами. Напряжены уши с кисточками, топорщатся у губ изогнутые усы, в черных глазах зигзаги луны.

Наискосок, шурхая снегом, прокатил заяц. Рысь кинулась за ним жадными стремительными прыжками, но опоздала. Помедлив, серое облачко плавно поплыло дальше, оставляя за собой многоточие круглых следов.

На поляне рысь свернула к лункам тетеревов, но лунки были выстуженными, позавчерашними. Учуяла у ручья спящих под снегом рябчиков, но рябчики и сквозь сон услышали ее тихие крадущиеся шаги по крыше своей снежной спальни и выпорхнули в пролом, как в чердачное оконце.

Только в слепом предрассветном свете удалось рыси сцапать белку, зачем-то спустившуюся на снег. Тут было натоптано и накручено — снеговая толока. Съела целиком белку, оставив пушистый хвостик.

Дальше пошла, сдвоила по-заячьи след, покаталась в снегу. Еще прошла, вырыла лапой у сосенки яму — снеговые стены в бороздках когтей. Но что-то ей тут не понравилось, бросила яму, вспрыгнула на снеговую кочку, повертелась, отопталась и улеглась. И дремала, как ленивая кошка на теплой лежанке, весь прошлый день.

А теперь я на ее кочке сижу — слушаю лес. Ветер накатывается на сосны, и вершины пылят снегом. В лесной глубине затаенно дятел постукивает. Пухляк шелестит сосновой чешуйкой, как мышонок бумажкой.

Все это слышала рысь и вчера. Вчерашний снег обо всем рассказал.

ПТИЧЬЯ НОЧЬ

Рано или поздно — но неизбежно! — захочется вам узнать, где ночуют зимой лесные птицы. Очень уж страшными представляются нам зимние ночи там, за окном нашей теплой комнаты. Невозможно даже представить, как можно перетерпеть ночь без крыши и без огня. Куда птицы прячутся, что видят и слышат в долгую пору зимней ночи?

И вот узнаете, что воробьи под застрехой ночуют, голуби — на чердаках. Синицы, бывает, в густых можжевельниках, дятлы — в дуплах. А тетерева и рябчики даже под снегом!

А что, если провести вместе с птицами ночь? Чтобы до конца все понять и почувствовать? Но как? В дупло к ним не втиснешься, под снегом не пролежишь. И все-таки удалось.

Как-то не успел я к дому до темноты и решил ночевать на зимнике накатанной санной дороге. Утоптал снег на обочине, настелил толсто лапника, забрался в спальный мешок и стал дожидаться утра.

В сумерках на дорогу прилетела бойкая компания белых пуночек и расселась рядком на ледяном гребне. Пощебетали, покрутили носами, успокоились, распушили перья и спрятали в них носы. На равных спим: только я в ватном спальнике, а пуночки — в перяных.

Белые птички почти неразличимы на белой дороге. А наступившая темнота спрятала и меня. Мы не видим друг друга, и все будет так, словно мы одни.

Ночи конца не видно! Я засыпал, просыпался, прямо в спальнике делал зарядку, сгибаясь и разгибаясь, разминал заледеневшие пальцы. И думал: вот где можно продлить свою жизнь — всего одна ночь, а длиной в год!

Желтая луна — как фонарь — висела на черной еловой лапе. Просыпаясь, я замечал, что фонарь каждый раз держит другая елка: елки передавали луну друг другу. В начале ночи лунный фонарь подсвечивал дорогу желтым, а в полночь — зеленоватым. К утру, когда луна скрылась, дорога стала холодной и синей. А на рассвете порозовела.

Не знаю, видели ли пуночки эти медленные перемены цвета, но уж утреннюю-то розовую дорогу они наверняка не проспали. Когда дорога порозовела, они уже вынули головки из перьев на спине — как из-под одеяла. Открывали клювики, щебетали; все вокруг розовое, и сами они розовые!

Поудивлялись, повертели носами, вспорхнули и унеслись. И по всему было видно, что ничего страшного не случилось. Для них ночь как ночь. А для меня — длиной в год…

НА БОЛОТЕ

Вечер, глухое лесное болото. В светлом сыром сосняке снег еще кое-где, а в теплом ельнике на бугре уже сухо.

Я вхожу в густой ельник, как в темный сарай. Стою, молчу, слушаю.

Вокруг черные стволы елей, за ними холодный желтый закат. И удивительная тишина, когда слышишь удары сердца и собственное дыхание. Дрозд на еловой макушке высвистывает лениво и звонко. Свистнет, прислушается, а в ответ ему тишина…

И вдруг в этой прозрачной и затаившей дыхание тишине тяжелые, грузные, нечеловеческие шаги! Всплеск воды и позванивание льда. То-пы, то-пы, то-пы! Будто тяжело груженная лошадь с трудом тянет по болоту воз. И сразу же, как удар, ошеломляющий грохочущий рык. Дрогнул лес, качнулась земля.

Тяжелые шаги затихли; послышались легкие, суматошные, торопливые.

Шажки легкие догоняли тяжелые. Топ-топ-шлеп — и остановка, топ-топ-шлеп — и тишина. Торопливым шажкам нелегко было догнать неторопливые и тяжелые.

Я прислонился спиной к стволу.

Под елками совсем темно, и только мутно белело между черных стволов болото.

Зверь рыкнул опять — как из пушки грохнул. И опять дрогнул лес и качнулась земля.

Я не выдумываю: лес вправду дрогнул, земля вправду качнулась! Лютый рык — как удар молота, как раскат грома, как взрыв! Но не страх порождал он, а уважение к его необузданной силище, к этой чугунной глотке, извергавшейся, как вулкан.

Легкие шажки заторопились, заторопились: зачмокал мох, захрустел ледок, заплескала вода.

Я давно уже понял, что это медведи: дите и мама.

Дите не поспевает, отстает, а мама чует меня, сердится и волнуется.

Мама предупреждает меня, что медвежонок тут не один, что она близко, что лучше его не трогать.

Я хорошо ее понял: предупреждает она убедительно.

Тяжелых шагов не слышно: медведица ждет. А легонькие спешат, спешат. Вот взвизг тихий: медвежонка шлепнули — не отставай! Вот шаги грузные и легкие зашагали рядом: то-пы, то-пы! Шлеп-шлеп-шлеп! Все дальше, все тише. И смолкли.

И опять тишина.

Дрозд кончил свистеть. Лунные пятна легли на стволы.

В черных лужах вспыхнули звезды.

Каждая лужа — как распахнутое в ночное небо окно.

Жутковато шагать в эти окна прямо на звезды.

Не спеша я бреду к своему костру. Сладко сжимается сердце.

А в ушах гудит и гудит могучий зов леса.

КТО КОГО БУДИТ

В городе нас будильник будит, в деревне — петух. А кто будит петуха?

Про домашнего петуха не скажу, не знаю, может, курицы его будят, а вот про лесных петухов — глухарей, тетеревов и рябчиков — разузнал. В апреле первыми просыпаются чибисы. В полной еще темноте начинают они носиться над моховым болотом, скрипя крыльями и радостно взвизгивая. И будят длинноносых кроншнепов на заиндевелых кочках. Кроншнепы вынимают носы из перьев и длинно свистят: «Ку-ли-и-и-и». И будят бекаса. Бекас просыпается и начинает кружить над болотом, то падая, то взмывая. «Ву-у-у-у!» — блеют перышки на хвосте лесного барашка. Слышат бекаса лесные петухи-косачи и начинают слетаться на ток. «Па-па-па!» — бьют жесткие крылья. «Чушшии!» — разносится грозный клич. Проснулись лесные петухи-косачи. Проснулись и лопотом своим и чуфырканьем будят певчих дроздов. Бекас «заблеял» в 3 часа 45 минут, и в 3 часа 46 минут на току уже зашипел косач, запрыгал, забил крыльями. И разбудил дрозда — дрозд запел в 3 часа 48 минут.

И пошло! В 4 часа 5 минут запела зарянка, в 4 часа 25 минут заворковал вяхирь, в 4 часа 50 минут закаркала ворона, в 5 часов заквохали рябинники, в 5 часов 7 минут запел зяблик, а в 5 часов 17 минут из-за леса высунулось красное солнце — и разбудило всех, кого еще не разбудили птицы.

Итак, лесного петуха-косача будят бекасы. Бекасов — кроншнепы, кроншнепов — чибисы. А вот кто чибисов будит — неизвестно. Ночь, тишина, темнота. Ни одного будильника. А чибисы вовремя просыпаются!

ПУСТЬ ОН ПОЕТ!

Много удивительных голосов можно услышать в ночном весеннем лесу. Но самый волнующий звук — это, наверное, пение глухаря.

…Глухарь пел прямо над головой. Снизу, в просвете непроглядной еловой хвои, он казался черным гусаком с вытянутой в небо шеей. Он глухо бормотал свои предутренние молитвы, и встопорщенная его бородка подрагивала от усердия. Каждое новое заклинание он начинал громко, решительно, даже сердито — словно палкой стучал, — но тут же спохватывался и переходил на торопливую скороговорку и умоляющий шепот.

Раз за разом, песня за песней «верующий» торопился высказать лесному богу свои обиды и просьбы.

Всю долгую зиму, дремля ночами под снегом или ощипывая днем хвою, ждал он этого месяца песен. И вот торопится высказать все, что накопилось.

О чем бормочет глухарь? То, как косарь, отбивает косу — дак! Дак! Дак! А вот уже косу точит: шур-шур, шур-шур! То, как дровосек, постукивает топором и торопливо пилит пилой. Как леший колдует, заговаривает, камлает. И весь дрожит от избытка жизненных сил. А под ним притаилась смерть…

Ведь именно так встречаются на току глухарь и охотник. Жизнь и смерть. «Стреляйте под песню!» — советуют все охотничьи руководства. «Глухарь умрет, даже не услышав вашего выстрела».

Умолкнет эхо, перестанут хлестать землю судорожные крылья, и начнется суетливая возня с рюкзаком, липкие от крови пальцы станут дергать тугие завязки. И побледневшая луна будет выглядывать из-за елок…

А уж так ли необходимо стрелять, разрушая грохотом тишину? Ради мяса? Ради «общения с природой»? Но мясо дешевле купить, а «общаться» можно и без ружья. Ради похвальбы перед кем-то? Я знаю одного старика, который похвалялся тем, что в день восьмидесятилетия убил на току глухаря. Вот, мол, какой я еще заводной и моторный! А человек не мотор, и с годами ценят его не за лошадиные силы, а за мудрость.

«Палец жмет на гашетку, и красавец глухарь падает замертво». Не писали бы хоть «красавец»! Пусть «жирный», «тяжелый», «упитанный» — хоть что-то бы можно понять.

Глухарь, запрокинувшись в небо, все поет и поет. И если сейчас прислониться к сосенке, — почувствуешь легкую дрожь. Деревце бьет весенняя лихорадка — так велико напряжение песни. То вызывающее пощелкивание, то шепот отчаяния; песня грозит, умоляет, зовет. Песня заговаривает и очаровывает.

Глухарь поет и поет. Как он поет!..

ВЛЮБЛЕННЫЕ КРЫСЫ

Темнеет. Со светлого еще болота в темный еловый остров, где я сижу, потянуло сырым холодом. Умолкли последние птицы, и поплыла между стволов тишина — вязкая, как туман. Светлеют на обочине болота лужи, гладкие, словно стекло. Ни движения, ни звука.

И вдруг одно «стекло» зарябило! Бесшумно — ни всплеска, ни шороха на краю лужи возникла и зачернела водяная крыса. Уселась сгорбленной сутулой старушкой, близоруко уставясь на свои голые тонкие пальчики, и сучит ими, словно чулок вяжет. Вот подперла сухоньким кулачком мохнатую щеку и призадумалась. Да бойко, по-молодому покатила вдруг между кочек как заводная игрушка на колесиках! Вкатилась в воду, поплыла, волоча за собой водяной усик, нырнула — чуть слышно булькнула. Снова вынырнула и выкатилась на берег. Живой и шустрый зверек шнырил рядом, глаза видели все его быстрые и порывистые движения, а ухо не могло уловить даже шороха! И только когда крыса повстречала вторую и началась у них гоньба по кочкам и по воде, почудился чуть слышный шум. И это в почти космической тишине предночного леса!

И посреди ночи, в полной уже темноте, нет-нет и шелестело меж кочек и тихо булькало. Не знай я, что это крысы, никогда бы и внимания не обратил на такие ничтожные звуки. Ну просто высыхающий листик пошевелился или лопнул пузырь болотный. А на самом деле целое лесное событие влюбленные крысы справляют свадьбу! На весь лес шумят.

ДЕД МОРОЗ

На рассвете на моховое болото пришел дед Мороз. Видеть не видел, но хорошо слышал, как бродил он не спеша по обочине, постукивая клюкой и вздыхая. А потом утих: присел, наверное, перед дальней дорогой на север. На восходящее солнышко напоследок решил посмотреть; на дальнем севере-то оно у него будет незаходящим.

Солнце сейчас на восходе само на себя не похоже. Огромное и багровое, чудом-юдом горбатым поднимается оно из-за синего леса. И можно на него смотреть и не жмуриться — как зимой. Это-то, наверное, и манило деда Мороза — любимую зиму напоминало.

Вышел он еще в темноте. Лес вокруг мохового болота стоял по пояс в тумане, а между всклокоченных кочек матово сиял зеленый лед. И слышу идет!

Ломится по звонкому льду напрямик, без опаски — как лось длинноногий. Словно по стеклянному парнику сапожищами топает, стекла крушит.

Ближе, ближе — вот сейчас выйдет из-за крайних сосенок. И увижу его заиндевелую бороду и зеленые льдинки глаз. Нет, не вышел: остановился за сосенками и ждет. И тянет холодом от его дыхания. И лед хрустит: это он с ноги на ногу переминается. А может, на кочку сел.

На восходе вдруг опять захрустело, защелкало, заухало: встал, наверное, с кочки, разминается. На заиндевелой кочке и Морозу долго не усидеть! А может, спина замлела или нога затекла. Покряхтывает, суставчиками похрустывает, притопывает, ворочается.

Глухо ухает лежалый снег, и лед пощелкивает.

Паутиной липнет на щеки, на ветки утренний иней. Трава и деревья обрастают белым ворсом. Белые кочки упругие, как резиновые. Вдыхаешь, а в тебя не воздух, а ледяная вода вливается. Скорее бы солнце взошло!

Взошло, а теплее не стало. Белое все, все искрит. Снова все, как зимой, и незачем деду Морозу подаваться на север.

Нет, пошел! Не верит апрелю, знает — зиме конец. Пошел, хрустя и звеня, шумно и не таясь, но все так же невидимо. И кряхтит, и охает и вздыхает. Все дальше, все тише — и смолк.

На темнозорьке в апреле и в самом деле на болота выходит мороз. И оседает, кряхтя и ухая, снег, и лед трещит, как под сапогами. И это не сказка, все так и есть. Или все-таки сказка?..

ЗАРЯНКА

Перед рассветом с шорохом шелка оседает изморозь. И звезды начинают так сверкать, словно кто-то, любуясь, поворачивает их разными гранями. Поворачивает, любуется и вдруг одну уронил! Перечеркнула она небо белой чертой и упала в лес. И, похоже, ударилась о вершину елки и раскололась: послышался звон осколков.

И позади зазвенели осколки, а на небе еще одной звездой стало меньше.

Небо медленно зеленеет. Предрассветный озноб проникает в лес. Звезды в небе дрожат все сильнее и все чаще срываются с высоты, размашисто падая в лес. И все чаще звенят осколки, скатываясь по еловым лапам.

Это запевают предутренние зарянки — птички с глазами мыши и клювиком соловья. Об этот-то острый клювик и бьются, наверное, звезды. Удар — и горстка стекляшек переливчато ссыпается вниз.

Чем больше запевает в лесу зарянок — тем меньше на небе звезд. Скоро они и совсем исчезнут, но зарянки не перестанут петь. Наоборот: на заре они поют бойчее всего! И так набили им звезды носы, что даже парок из клювика вылетает.

ЛЕСНЫЕ ГОЛОСА

Так хотелось услышать подлет глухаря, но все мешало! Сперва гулко капали с сосен тяжелые капли. Потом на елку — на самую маковку — уселась кукушка и куковала не переставая. Верхний ветер качал ее и мотал, но кукушка цепко держалась и куковала как заведенная. Раз ее так качнуло, что кукушка суматошно замахала крыльями, но удержалась и снова закуковала. По временам она как-то глухо бурчала, словно откашливалась и прочищала горло. И снова куковала звонко, напористо и настырно. И гулкая сосновая грива вторила ей и гудела: «Донн! Донн! Донн!»

Улетела кукушка — на ее место сейчас же уселся певчий дрозд. Уселся и рассвистелся! Теперь не то что далекий подлет глухаря, а и ближнего не услышишь. Прямо хоть палкой гони!

А когда стемнело совсем — стал летать вдоль гривы невидимый вальдшнеп, непривычно строенно хоркая: «Хор-хор, хоророр!» И опять все глушил. А ведь в другой раз слушал бы всех с удовольствием! Но вот тебе нужно что-то одно — и сразу все другое не нужно. Не будь с собою ружья меня бы радовал весь лес. А с ружьем только один глухарь…

Ночью глухо, как в бочку, ухал на гриве филин. Вдали ему откликалась неясыть. Но вместо того, чтобы порадоваться этим редкостным голосам, я сердился, что не услышал подлета. И все потому, что приволок в лес ружье!

НОЧНАЯ КУКУШКА

Ночная кукушка дневную перекукует. Днем все кукушке мешают, а ночью она одна. Только глухо вода бормочет да тихо урчат лягушки. Свет мутной луны с трудом делит темноту на землю и небо. И над приглушенно бормочущей тишиной разносится далеко чуть печальное кукование кукушки.

Словно бьет невидимый молоточек по сияющим шляпкам звезд.

Любо петь в ночной тишине. Все тебя слышат и все догадываются: скоро и наш черед. Ночная кукушка как запевала — всех будит до солнца. Проснутся и залетают над болотом, скрипя крыльями, хохлатые чибисы. Уныло засвистят на поседевших кочках длинноносые кроншнепы. Закудахчут в чапыге дрозды-рябинники. Журавли протрубят в гулкие трубы. А там пропоет и зяблик — бойко, лихо, словно горлышко родниковой водой прополощет! Потом и солнце взойдет.

Но все это будет потом. А пока тишина — и кукует ночная кукушка. Бьет и бьет невидимый молоточек по шляпкам звонких звезд: «Ку-ку, ку-ку!»

Если хочешь долго прожить — торопись в лес годы считать. Вот уж накукует их тебе ночная кукушка — на две жизни хватит. Еще и останется.

КТО ПИСАЛ?

Как-то в детстве оставил я на ночь на краю мохового болота зажженный фонарь, направив его на большой лист бумаги. Пусть ночью светит электрический огонек — кто-то на него завернет? Кто рядом оставит след?

Утром у фонаря не было никого, и рядом следов не осталось. Но вся бумага под фонарем была исписана непонятными письменами: запятые и точки, скобки и черточки, знаки восклицательные и вопросительные, многоточия и тире. Кто приходил, что писал?

С тех пор я как-то по-особому стал смотреть на моховые болота. Всматриваюсь, вслушиваюсь, ища разгадку. Но болота помалкивают…

ВСЕ ДЛЯ ТЕБЯ

В ночном небе — заливистый колокольчик. Или это звезда поет? Но колокольчики не летают, а звезды — увы! — не поют. Птица поет — юла. На вид скромная, неприметная, днем на такую и внимания бы не обратил.

Замечали вы, что чаще хорошо поют именно малоприметные птицы: соловьи, славки, жаворонки? Словно природа, обделив их цветом, наградила взамен голосом. Как вот и эту юлу, с ее удивительной песней звезды-колокольчика.

Длинна ночная дорога, темная пашня по сторонам, а за ней еще более темный лес. Над лесом звезды, и одна из них — певчая. Идешь, идешь, а она звенит и звенит.

Смешно и наивно пытаться передать песню буквами — песню птицы не пришпилить к бумаге. Но все же — ведь так и просится! «Юли-юли-юли-юли! Чип-чип-чип-чип! Си-си-си-си! Чу-чу-чу-чу!»

А знаете, получается! Все-таки зарубка на память: повторишь про себя эти смешные «юли» и «чу-чу» — и снова услышишь птицу. И снова ночь, и пластилинная вязкость дороги, и теплое дыхание пашни, приглушенные вздохи леса и бормотание воды. И песня птицы-звезды льется в уши, как в две воронки, наполняя тебя радостью единения. Все вокруг для тебя — вся весенняя ночь. Для тебя юла поет, раз ты слышишь ее. Все для тебя, если ты не глух и не слеп.

СВИСТУНЫ

Сколько можно свистеть! Пришел к болоту еще в темноте, в час тридцать ночи. На обочине уже пересвистывались два погоныша — кто кого? Шелкали, как хлыстами: «Твуть! Твуть!» Четко так — раз в секунду. До пяти досчитаю — пять «твуть» услышу, до десяти — десять. Хоть секундомер проверяй!

Но это только принято говорить, что, мол, в одно ухо входит, а в другое выходит. Куда там — застревает!

До рассвета эти погоныши все уши мне просвистели. Хоть и умолкли рано: в три часа тридцать минут.

А теперь давайте считать.

Свистели погоныши ровно два часа, это 120 минут, или 7200 секунд. То есть 14 400 секунд на двоих, 14 400 свистов! Не переставая. А они еще и до моего прихода свистели и, может быть, не один час!

И не охрипли, не осипли и голоса не сорвали. Вот сколько можно свистеть, если весна…

ШУМ ВЕРШИН

Ветер, весь день ветер! Вот и ночь на дворе, а он не стихает. И лес шумит, как морской прибой. И, как в прибое, шум его то усиливается, то стихает. Словно накатится вал и снова отхлынет — волна за волной.

И хочется укрыться за деревом, опереться спиной о ствол и, покачиваясь со стволом, утонуть в этом хаосе воя, свиста, скрипа и шелеста.

Ничего не происходит в лесу, и все время что-то в нем происходит. Каждый новый вал ветра и накатывается по-новому. По-новому каждый раз вдруг вскипают и лопочут деревья и каждый раз по-новому затихают. Совсем не одно и то же; шум бесконечно разный, не предугадать, каким он обрушится на тебя и каким утихнет вдали.

И поэтому ты все время настороже и все время невольно вслушиваешься, и все кажется, что что-то должно произойти.

Ничего не происходит, но может произойти! Напряжение ожидания. Полнота ощущений. Надежда на необычайное.

Помните пришвинского пастуха?

— Вот я бы уж написал, так бы уж написал! — сказал он Михаилу Михайловичу. — «Ночь, куст, а в кусту утята: свись-свись-свись!»

— Уж больно коротко, — ответил Пришвин.

— Всю ночь-то коротко? — удивился пастух. — Ведь всю ночь — свись, свись, свись!

Вот и шум лесных вершин — всю-то ночь. И всю ночь ты напряженно вслушиваешься в него, а рассказать нечего…

ПИР

Ночью в лесу не столько всматриваешься, сколько вслушиваешься. Ночью уши несут караул. Звучат звуковые сигналы: моторчик заработал у вырубки уэрррррррр! Гномики заводят игрушечный мотоцикл. Нет, заглох, не завелся — слышите выхлопы? Хлоп, хлоп! Козодой это, надоело ему урчать, взлетел и захлопал в ладоши-крылья.

А вот кто-то ставней или ржавой дверью скрипит: «рып-ррып, ррып-ррып!» Это дергач-коростель: по скрипучему голосу его знают все, а вот в глаза мало кто видел. В ночном лесу много таких, кого мы знаем ухом, а не глазами. И козодой, и дергач, и сыч. И вот кто-то еще…

Ухо-сторож поймало странный звук — непонятное лопотание и бормотание. Словно схватили за ноги птицу, а она бьется и вырывается. Бывает, пеночка зависает над веткой и вот так же жужжит крылышками. Или бьется на ветру ленточка бересты. Но какая пеночка ночью? И ветра нет. А что-то шумит и жужжит!

Иду на звук, осторожно ступая и разгребая кусты. Вхожу прямо в жужжащую темноту. Крылья порхают вокруг, легкий ветер щекочет щеки и шевелит волосы. Вот так в пещере носятся иногда летучие мыши, ища выхода наружу.

Что происходит в роще? Что за летуны зароились тут? Возбуждение, шум, переполох — а вокруг в лесу ночь непроглядная и мертвая тишина.

Вытаскиваю фонарь: сейчас я пролью свет на это темное дело! Но включать или не включать? Включу и разгадаю лесную загадку со скоростью света. А помедлю — и побуду с тайной наедине, продлю волнение неизвестности. Включу — и догадка превратится в уверенность, скрытое — в явное, загадка — в отгадку. Сверну ли потом я на такой же вот ночной шум, если буду знать, что это такое? Или равнодушно пройду, как прохожу сейчас мимо давно разгаданного урчанья лягушек? Включать или не включать?

Свет фонаря пронзил ночь. В луче метались белые крылья большущих бабочек — целый рой! Толстые мохнатые бабочки, размером в летучую мышь. На пне пузырился сок кем-то раздавленных ягод — бабочки ошалело летели на кислый запах. Садились и серыми мышами носились по пню, трепетали, исступленно вальсировали, сосали хоботками сок, лезли, влипали в патоку и судорожно бились.

Лесной буйный пир, неистовая ночная вакханалия! Захмелевшие гуляки падали с пня и лежали в изнеможении, еле шевеля лапками. Другие вяло ползали по коре, натыкаясь друг на друга. Узнай про это ночное гульбище летучие мыши или ежи — доказали бы они этим бабочкам, что не напрасно их назвали насекомоядными!

Бабочки в возбуждении раздвигали верхние серые крылья, выставляя напоказ нижние голубые. Бабочки явно хвастались голубой муаровой лентой на них, но перед кем? Кто оценит их красоту в кромешной тьме? Не для меня же красовались они!

Впрочем, глаза у них выпуклые и большие и в свете фонаря светятся, как у маленьких сов. Такие и в темноте все увидят.

Загадка «освещена». Тайны нет. Ну так как же: сверну или не сверну, если снова в тишине ночи услышу похожий шум? Скорее всего — сверну. Что из того, что знаю! А бабочки со светящимися глазами? А трепет крыльев ночных красавиц? А голубые ленты на крыльях — неведомо для кого?

Сверну. Сто раз услышу — сто раз и сверну!

ВСЕГО ОДНА ВСТРЕЧА

Сколько ночей — и всего одна встреча!

Стою у дупла, привалясь спиною к ольхе, по пояс в малиннике. Тихо, тепло и серо. Порывами накатывается на вершины ветер, осины начинают шуметь, словно от короткого, но напористого дождя. Когда шорох и плеск листьев стихает, слышно, как приглушенно гудят у ног мелкие слепни, а у уха скулят комары. Вдруг громко завозятся и зациркают испуганные дрозды.

Я встал, чтобы ствол осины был против светлого неба: если кто и высунется из дупла, я сразу замечу. Комары у дупла не роятся; скорее всего никого в дупле нет. Или запах летяги отпугивает комаров?

Свистя лихорадочно крыльями, пронеслись над вершинами утки. Мыши завозились у ног. И снова плывущая тишина: ни писка птицы, ни гудения жуков, ни стрекотания кузнечика. Сумерки, тишина. Наверное, лучше уйти, чем стоять вот так наобум.

В 21 час 45 минут — через двадцать минут после захода солнца — из дупла показалась кругленькая головка. Через две минуты летяга высунулась до пояса, свесилась, замерла на миг, всматриваясь в темный лес. И быстрыми скачками запрыгала вверх по стволу.

Так вот как это происходит! Вечерний выход летяги. Одна из потаенных сценок леса. Теперь я знаю, как это бывает, я видел.

В 21 час 50 минут из дупла одна за другой выскочили еще две летяги! Одна уселась на сучок повыше дупла, вторая — прилепилась к стволу. Погодя обе дружно упрыгали вверх, в крону осины. И вот никого не слышно, не видно: неслышимки и невидимки! Налетел ветер — залопотали листья, улетел ветер — чуткая тишина. И нет никого!

Только разок среди трепета осиновых листьев будто птица порхнула перелетела с ветки на ветку летяга. Никогда бы не догадался, что это зверек, даже я усомнился, хоть точно знал!

Столько трудов — и всего одна встреча. Но я благодарен летягам: это они увлекли меня в ночной лес, открыли мне мир ночи. Я видел розовые в свете фонаря глаза козодоев, лежащие на обочине тропы, как драгоценные камни. Я слышал нечеловеческие шаги и кукование ночной кукушки. Пела в ночном небе юла — жаворонок леса, топотали над головой гаршнепы небесные кони. Пел, захлебываясь, на сосне глухарь, и сосна вздрагивала под рукой.

ОПЫТЫ ПРИРОДЫ

Зарастание выжженного кострища — разве не интересно? Камень или колода лежали, их сдвинули — и вот на месте придавленной земли пробивается новая жизнь. Срубили елку: сто лет под ней была непроглядная тень, а теперь хлынули водопады света! Смена тенелюбивых на светолюбивые. И засыпанный мертвой хвоей круг на глазах начинает преображаться.

Природа всегда и везде ставит опыты. Смешает комочек земли с дождинкой, добавит капельку солнца — и вот вам цветок! Забросит ветром споры в дупло — и выводок опят высунется из дупла.

Высушивает и смачивает, то нагревает, то остужает. И зацветают поля и луга, поднимаются боры и рощи, звучат голоса птиц и зверей. Мириады листьев и травинок все лето впитывают солнечные лучи. А осенью обогащают собою землю — как золотыми слитками. Все, что было ими собрано, скоплено — все на процветание новых всходов. Разве не интересно? Разве не поучительно?

С ранней весны до поздней осени, как только наступала ночь, я уходил в лес. Даже сейчас, много лет спустя, я помню эти походы.

Поиск летяг превращался в лесной детектив. Я, словно следователь, выдвигал и отбрасывал версии. Отпала версия, что летягу легко встретить ночью, раз уж она ночная. Дневная версия, рассчитанная на случайную встречу днем, была совсем ненадежная: за столько лет я увидел летягу днем всего один раз. И мне еще повезло! Я знаю старых охотников и краеведов, которые за всю жизнь ни разу ее не встречали.

Искать «отпечатки пальцев»? А где? На снег и на землю летяга спускаться не любит. Оставались «вещественные доказательства» и «крыша» желтые крупинки под деревом и укромные дупла. Дом и уборная.

Начну-ка я танцевать от уборной! Ну-ка, что там написано об уборных в толстых научных книгах?

Итак — по уборным и дуплам!

«Гораздо чаще, чем отпечатки лап на снегу, выдает местопребывание летяги ее помет». Помет! Те самые желтые зернышки, которые я стыдливо называю крупинками. А ученые не стыдятся и выражаются точно…

«Обычно помет лежит где-нибудь у комля дерева большой кучкой, так как летяга прилетает по многу раз кряду на одно избранное место». Ниточка потянулась!..

«Помет летяги по размерам и форме напоминает бурундучий, но легко отличается от него своим ярко-желтым цветом». Это уже мне известно дальше, дальше! «Летяги, живя на одном дереве, обыкновенно спускаются испражняться в одно место, избранное около его корней, так что это обстоятельство дает верный признак их присутствия для отыскания летяг. Увидев такую кучу кала, стоит только стукнуть в это дерево палкой или обухом топора, как из дупла непременно вылетит летяга».

Ценное «свидетельское показание»! До чего же все оказывается просто! «Сезам, откройся!» — и обухом по стволу! А я-то, затаив дыхание, бродил по лесу! Нить поисков теперь у меня в руках, я снова держу летягу за хвост!

Но в лесу все опять оказалось совсем не так…

Воодушевленный, что не один я вожусь с уборными и пометом, я снова рьяно принялся за поиски. Вот найду уборную, вот огрею палкой по дереву и… Но сперва уборную надо найти!

Попадались деревья, густо усыпанные снизу летяжьей крупой. Конечно же, летяга прилетала сюда не однажды. Тут ее туалет! Согласитесь, любопытно: живет в лесу дикий зверек, а у него собственная уборная! И он летит в нее, как на крыльях…

Да, гладко было на бумаге… Я проходил километр за километром — и ничего! В глазах рябило от лесного мусора, от корявых и замшелых комлей. Шишки, растрепанные клестами и дятлами, огрызенные до стерженька белками или мышами. Жухлые листья, ленты желтой сухой травы, чешуйки коры. Мусор — а радует глаз! И чудо-время — весна! Ни комаров еще, ни слепней. Теплая дымка струится над нагретой землей, и странно шевелятся за ней кусты и деревья, словно отраженные в неспокойной воде.

В светлых осинниках и ольшаниках снег сошел, палый лист сохнет на солнце, скручиваясь в рулончики, свертываясь в кулечки, стискиваясь в кулачки. Лист подсох, а земля под ним еще мокрая, а проминается под ногой, как пластилин. Идешь и вдавливаешь сапогом сухие листья в сырую землю.

Лось ли пройдет, человек ли — непременно оставит следы, вдавит опавший лист в землю. Пройдут, стихнут вдалеке, а следы их вдруг зашепчутся! То лист примятый распрямится и соседний заденет, то стебелек вдавленный выпрямится. Развяжется тесемочка сухой травы, встряхнется сжатый в гармошку пучочек брусники.

Давно ушагали из лесу лось и человек, далеко где-то они уже, их уже и не слышно, а следы все шепчутся, шепчутся. Долго-долго…

А весенние бабочки! Рядом с горсткой мокрого снега — зернистого, как крупная соль, — лежит на боку лимонница. Вот так и пролежала она всю зиму под снегом, как желтый осенний лист. Теперь оттаяла, отогрелась, зашевелила лапками! Воскресение из мертвых…

Бархатная траурница парит и порхает в струях весеннего ветра. Нарядный павлиний глаз распластал на припеке яркие крылья с четырьмя удивленными и испуганными «глазами».

Ветер то нахлынет волной, то отхлынет; то обдаст тебя холодом, то потянет теплом. Вверху рокочущий гул вершин, внизу — лесная застойная тишина. И тихо. Скрипят деревья.

Каждое скрипучее дерево на свой лад скрипит. Раньше, бывало, я все ночевки свои только под скрипучими деревьями и устраивал. Услышу скрипит, тут и сбрасываю рюкзак.

Валежник собираешь, а оно скрипит, рогульки вырубаешь — скрипит, лапник стелешь — все скрипит и скрипит…

Бывает, вырастут два дерева тесно, упрутся друг в друга сучьями, одно другое отталкивает, отпихивает. А то ветер повалит одно на плечо другого — тоже скрипят. А иное дерево на вид живо-здорово, да сердцевина трухлявая: чуть ветерок — и скрипит. А это снег в дугу зимой согнул — за все лето не распрямилось. Согнулось в поклоне, голова лохматая в землю и скрипит. Особо настырно скрипят только что склонившиеся на соседей деревья; со временем они притрутся и поутихнут.

Ни рощи нет, ни бора и ни дубравы, где бы не скрипели деревья. И каждое по-особому, каждое о своем…

Когда читаешь книги о жизни леса, то представляется тебе эта жизнь невероятно богатая событиями, тревогами, трагедиями. А уж встречи — на каждому шагу! Иначе и быть не может: ведь автор не писал о скучном времени, которое тянулось между этими событиями. Бывает, все интересные встречи за всю свою жизнь автор помещает в одну тонкую книжку. Целая жизнь, которую вы перелистаете за один вечер…

Не огорчайтесь, если, придя в лес, вы не увидите за каждым кустом волка, а за каждой кочкой зайца.

Радуйтесь, если вообще их когда-то увидите. Тайны леса — не легкие тайны. Лес умеет хранить секреты.

Летяжью уборную я все же нашел! Вот так об этом записано в моем дневнике: «Прошла пора приятных весенних походов, на стражу лесных секретов поднялись неисчислимые армии комаров и слепней. Высокие травы спрятали суковатые коряги и предательские ямы. Парно, душно, пот ест глаза. Гудят комары и слепни; идешь и машешь пучком веток — паришься березовым веником… И не посмотреть толком ни под ноги, ни по сторонам.

По зарастающим вырубкам иду как по воде, разгребаю зеленые волны кустов, вдруг с головой окунаюсь в невидимые ямы-омуты.

Потянуло нагретым душным багульником — значит, близко моховое болото. Чахлые сосенки на моховых кочках в шелушках коры. Мох пружинит под ногами, как упругий матрац. Идти еще тяжелей.

Распаренный, обалдевший от солнца, с гудящим роем комаров и слепней над мокрой спиной вхожу, наконец, в прохладную тень высокого леса. Уф, хорошо!

Когда забредаешь в незнакомый уголок, всегда жадно смотришь: а кто тут живет? Парочка дроздов-белобровиков. Гнездо их на грибе-трутовике как чашечка на полочке! Птенцы так плотно вжались в гнездо, что и пальца между ними не просунуть. Теплый, пушистый, дышащий комочек.

Букаха какая-то сучит крылышками и ножками; поет, конечно, хоть уху ничего и не слышно. На ее неслышный зов прилетела вторая, волнуется, суетится. Вот еще целый мир — мир беззвучных песен. Тысячи тысяч песен звучат вокруг нас, а мы даже не знаем об этом…»

В осмоленной, словно вымазанной медом дыре, выбитой в елке дятлом, копошится стройное тонкое насекомое, больше всего похожее на затянутую в блестящий костюм чемпионку по художественной гимнастике. Это наездник. Он просверлил «хвостом» кору и проткнул им в глубине вредного короеда. Как он узнал о нем через толщу дерева? Отблеск тайны, мудрости и совершенства природы сияет даже на самом крохотном живом существе. Удивительна жизнь и самой простой козявки.

Живет тут и летяга! На комле осины россыпь желтых крупинок. Теперь остается только стукнуть по дереву, как написано в книге, и из дупла выскочит глазастенькая хозяйка. А дупла нет… Ни на этой осине, ни на соседних. Вот тебе и верный рецепт и надежная примета! Где ты, летяга?

Прилетел толстый слепень, я его шлепнул — и брызнула из него на руку кровь. Значит, где-то недалеко лось лежит, это слепень у него насосался крови. Муравейник распотрошен и раскидан — кабан лежку на нем устроил. Каждый зверь себя по-своему выдает. А кто мне о летяге расскажет?

ЛЕСНЫЕ ДНИ

Поиски продолжались. Кто мне еще о летяге расскажет? Пока что летяги чаще сами рассказывали о других. Сперва заманили в лес, а потом, заметая следы, подбрасывали и показывали мне вместо себя других. Скрываясь и убегая, словно бросали подачки: пока я возился с ними, они успевали укрыться. Как охотник, удирающий от медведя: бежит и бросает ему то шапку, то рукавицы, то ремень и тужурку, пока не заскочит в свою избушку чуть ли не голяком. Я и надеялся таким способом «разоблачить» летягу, хоть то и дело отвлекался на ее «подачки». И иногда подолгу на них застревал. А это все отдаляло встречу. Но я ни мгновения не жалею. Летяга, скрываясь, увлекла в свои ночные владенья и открыла мне жизнь ночного леса. Она же ввела меня в лес дневной. В дневном лесу я уже многое знал, но лес — это такое место, в которое сколько бы ни ходил, а всегда ты там как бы внове и всегда есть что узнать. И летяга мне помогала в этом. Помогала узнать самое потаенное: о чем шепчутся листья, кто выглядывает из-за деревьев, глядя мне в спину? Все живое в лесу испытывало меня на миролюбие — друг я или враг? Все настораживалось и смолкало. Нелегко было не только что-то узнать и понять, а просто встретить какого-нибудь обитателя леса. Ведь это только в книгах о лесе не успел страницу открыть, как тут тебе волк и медведь. А в настоящем лесу и за обычной белкой ноги собьешь и все глаза проглядишь.

И я был рад, что летяга подбрасывала мне такие «подачки». Ее подачки были подарками для меня.

Как возникает желание? Наверное, от нехватки чего-то: чего-то тебе не хватает — и ты начинаешь хотеть. Но чего не хватает городскому мальчишке? У него скорей все в избытке. Все в избытке, и только одного не хватает — загадок. Он живет в разгаданном мире. Мир города выстроен из отгадок. Сперва разгадали все свойства вещей и материалов, а потом из разгадок построили город. И нет больше зарослей крапивы и лопухов, загадочных, как далекие джунгли, и нет лужи, заманчивой, как океан. Все подделка, все ненастоящее: игрушки, мероприятия, развлечения. Мир разгадан — и опускаются руки.

Взрослым проще: они-то знают, что мир не разгадан. А как быть мальчишке, которому вдалбливают другое? Ты думаешь, это чудо и тайна? Да нет же, чудес не бывает, все объясняется просто. Все описано, взвешено и измерено. И можно формулой изобразить запах цветов, осколком стекла объяснить радугу, лоскутком наэлектризованного капрона развенчать молнию. Но ведь мальчишка не формулы хочет нюхать, а живые цветы; осколки и лоскуты несоизмеримы для него с радугой и грозой. И кто сказал, что филин не леший, а сыч не домовой?

Детство кончается тогда, когда кончается удивление. Но даже чтобы кончиться, оно должно сперва в нашей жизни быть.

Летяга для меня, городского мальчишки, стала первой настоящей загадкой, и я, не раздумывая, пошел за ней в лес. И она привела меня в свой неразгаданный мир. Мир, построенный из загадок.

Мир таинственен и прекрасен. И радость неведомого захлестывает тебя. Положи руку на пульс лесных дебрей, послушай их затаенный стук. Не торопись обрывать крылья у бабочки. Береги свое удивление.

Музыка лесного и полевого дождя. Смена дня и ночи, зимы и лета. Позеленение и пожелтение леса. А голая лягушка, переживающая суровую зиму? А птицы, улетающие в неведомые земли? А тетерева и рябчики, ночующие под снегом? А летучая мышь, висящая вниз головой? А ежик, спящий полгода без просыпу? Сова, для которой темная ночь словно светлый день? Дятел, долбящий с утра и до ночи, — и хоть бы раз сотрясенье мозгов! И эта моя летяга — планирующий зверек?

Сила удивления вела меня по лесам. Вся природа вокруг, как из кубиков, была сложена из удивления и загадок. Мне пока что не охватить ее в целом, я роюсь, я вязну в частностях — но до чего же эти частности завлекательны и хороши!

Нет в лесу опасных зверей. Самый крупный зверь сейчас не страшнее запуганного мышонка. Спасибо, что хоть деревья еще не улетают от нас, подобно перепуганным птицам.

А ведь мы так друг на друга похожи! Когда мы просыпаемся, то зеваем. Зевают, просыпаясь, медведи и волки. Даже змеи, рыбы и черепахи! Продрогнув, мы торопимся к солнышку, а перегревшись, ищем тень. Точно так поступают животные.

Мы умываемся по утрам; умываются кошки и мыши, лисы и зайцы, утки и кулики. По вечерам птицы любят понежиться на заходящем солнце точь-в-точь как мы на вечерней завалинке. Кабаны и олени от гнуса вымазываются в грязи — и мы мажемся кремом «Тайга».

Во многом мы очень похожи, и нечего нам делить. Почему же нас все так боятся? Наверное, потому, что мы делим шкуры даже не убитых медведей. Потому, что все живое в лесу мы обозначили только как пух и перо. И потому, что нужны нам обитатели леса лишь пойманными и убитыми.

А почему бы не пойти в лес, как мы ходим в гости: не ради корысти, а ради общения?

Мы бродим по берегу моря, ожидая, что волны выплеснут нам Небывалое. Вот так же можно пойти и в лес — в ожидании Небывалого.

Я ничего еще толком не знаю, и глаза мои разбегаются. Но я уже чувствую: я набрел на свою тропинку. Шумный, красочный, безмерно разнообразный мир природы — это мой мир. И я иду по тропинке, не загадывая, не представляя, куда она меня приведет. И не все ли равно, раз это моя тропа?

Сейчас, через сорок лет, открывая свои мальчишечьи дневники, я переношусь в далекое прошлое. Снова в ушах лопочут мокрые листья осин. Снова шумит загадочный лес — лес моего детства. И простая тетрадь, как фантастическая «машина времени», мчит меня по волнам прошлого, шумя парусами страниц…

Когда открыто идешь по лесу — лесная жизнь останавливается. И видишь ты только то, что порождает страх. А жизнь без страха — какая она? Жизнь «сама по себе», жизнь «как всегда»?

Я должен стать вальдшнепом или козодоем: они все видят, а их не видит никто. Просто лежат на земле птичьи глаза сами по себе. И всматриваются в лесную жизнь. Жизнь без страха.

Медленно тянутся лесные дни. Но у каждого дня — свои радости. «Грачи прилетели!» «Первый грибной дождь!» «Отошли комары». «Поспела черника». «Иволга засвистела». «Первая радуга!» Уйма радостей скрыта в лесах.

Соловей поет, а вокруг все думают, думают. Сосед соловей думает: «Лучше нос к нему не совать, а то еще хвост выщиплет или в макушку клюнет». Соловьиха думает: «Раз поет — значит, место хорошее для гнезда подобрал. Не слетать ли да поглядеть?» Птицелов думает: «Ишь как поет! Пора западню готовить». Прохожий думает: «Вот и еще одна зима позади…»

А соловей поет и поет. А вокруг все думают, думают…

Год природы прямо напичкан радостями! Нескончаемая череда радостных дней. И что из того, что они повторяются. Пусть повторяются, многие мы заранее предвкушаем и ждем: долгожданные радости только дороже! Кончились майские радости — и ты начинаешь их снова ждать. Ушли летние, но они повторятся! И ты радуешься, ожидая. А дождешься — тем более радуешься. А нарадуешься — и снова ждешь…

Лесные радости не приедаются, не стареют. Мы снова и снова радуемся цветку, и весне, и пению птиц и радуемся, что можем радоваться. Чем мы отплатим природе за это?..

Сколько новых приятных знакомств!

Встречи с дикими существами не проходят бесследно. На долю секунды, бывает, мелькнет зверь или птица, а потом долго еще будоражат память. Только не прячьте за пазухой камень, будьте бескорыстны и снисходительны. И не пытайтесь их принуждать: они принуждения не прощают.

Нас мучает их недоверие: разве мы пугала, почему нас боятся? И вот я представил себя журавлем. В детстве это сделать было совсем не трудно. Миром моим, жизненным моим пространством стало моховое болото. И я собрался зажить на нем жизнью вольной беспечной птицы. Но жизнь моя сразу же стала тревожной, напряженной и скованной. За лесом, в карьере, взрывали камень, болото от взрывов вздрагивало, а над деревьями вырастал рыжий столб пыли. В небе проносились реактивные самолеты, и тогда болото тряслось. Рокотал где-то трактор, стрекотали на обочине мотоциклы, слышались выстрелы браконьеров. Ощущение неуверенности, опасности обволакивало все живое. Пока я был человеком, это меня тревожило мало, став птицей, я потерял покой днем и ночью. Петля страха захлестнула меня и начала затягиваться туже и туже. И я стал сам не свой и ничего не мог делать спокойно, только вслушивался, всматривался, вертел головой и вздрагивал. Так вот что ученые назвали «фактором беспокойства»!

Лес, превращенный в проходной двор, перестает быть лесом.

Мы для птиц и зверей пока еще… пугала! И не зря огородные пугала делают в виде людей…

ВЕСЕННИЕ РАДОСТИ

Весна — самое быстрое время года. Каждый день — новые события. И мартовские события совсем не похожи на апрельские, а апрельские — на майские.

Март. Сверкучее солнце, полыхающие снега, синие тени.

Апрель. Теплые опушки, мягкий воздух, рыжие проталины, первые цветы.

Май. Гром птичьих голосов, гудение пчел, липкие прозрачные листья, сверкание воды.

Днем уже тепло, а ночью позванивает мороз. Солнце вытаивает весну из-под снега, а перелетные птицы несут весну с юга. Прилетели грачи и принесли первые проталины, прилетели утки и растопили льды, прилетели кукушки и окутали березы зеленой дымкой.

Последняя метель, последний снег, последние сосульки. Первые цветы, первые бабочки, первые комары-толкуны, первые листья, первый дождь, первые песни птиц.

Ну и силища у этого солнца! Топит, греет, сушит. Радует и веселит.

Все есть у тебя: ноги, чтобы идти, уши, чтобы все слышать, глаза, чтобы все увидеть. И голова — чтобы все понять.

13 марта.

Утром на елках — на самых маковках — расселись сороки. Словно лес выдвинул маленькие телевизионные антенны. Сороки принимали последние новости. Так в деревнях по утрам выглядывают в окна хозяйки: что приключилось за ночь? Что было, что есть, что будет? Какая будет погода, кто, куда и зачем пошел, какой кому сон приснился?

И сороки на еловых маковках вполголоса переговариваются. Ночь тихая удалась, каким-то сложится день?

И день сложился недурно.

Вечером раскаленное докрасна солнце багровой глыбищей опускалось на край заснеженного болота. Вот коснется, вот закипит и забурлит под ним снег и пар заклубится шипящими облаками! Но все обошлось. Снег лишь чуточку покраснел, да вспыхнули за болотом медные сосны.

Сороки снова сидели на елках и тихо переговаривались.

20 марта.

Елки зеленые, от комля до маковки праздничные! На маковках овсянки сидят и свистят. А прямо под ними гирлянды шишек висят с растопыренными бронзовыми чешуйками. Как раскрытые ларцы и шкатулки. И сыплются из них драгоценности — еловые семена!

Каждое семечко — новая елка, каждая шишка — будущий ельник. Всю зиму елки лелеяли свои шишки-ларцы, берегли их, баюкали, на ветру качали, подставляя солнцу, даже напевали им что-то хвойным тягучим голосом. И хоть мороз леденил, снег в дугу гнул, вихри ветви выкручивали — уберегли. А вот пригрело весеннее солнце, елки оттаяли, разомлели, шишки высохли и раскрылись — посыпал еловый дождь! Шишки потрескивают, пощелкивают; семена высыпаются, летят, рассеиваются. Еловый посев, посевная страда. Ельники праздничные от комлей до маковок. А на маковках овсянки на весь лес свистят.

1 апреля.

Стоит голая еще береза, тонкая и высокая, а вся макушка ее оглодана зайцами! Поди узнай, как они добрались туда. И начинают гадать: есть-де в лесу заяц такой — лазун. Все зайцы скакуны, а этот — лазун. Словно белка лазун лазает по деревьям. И огладывает макушки. А кто не верит — смотрите сами.

И я готов поверить в диковинного лазуна зайца, но я уже знаю, что все не так. Мокрый тяжелый снег согнул березу в дугу, уткнув ее маковкой в снег. Примерзла береза макушкой да так всю зиму и простояла. И оглодали тогда зайцы ее густые ветки. А весной снег растаял, макушка вытаяла, и береза снова разогнулась и выпрямилась. Поди узнай: как это зайцы сумели маковку оглодать?

3 апреля.

С ночи подморозило, и непроходимые из-за рыхлого снега леса и болота стали доступны — иди! Хочешь — иди или даже беги: наст как асфальт — не провалишься, не споткнешься.

Все ветки в белом ворсистом инее, посверкивают лиловыми и красными искорками. Пар изо рта, стынут зубы, слипаются ноздри. Синие тени исполосовали снег. И соблазны со всех сторон!

Далеко на маковке ели черный косач сидит. На ветле у речки желтоголовая овсянка звенит бубенчиком. На сухой осине дятел стучит, да так, что только головка мелькает. В ольшанике квохчут и повизгивают дрозды.

Но берегись, не поддавайся сладкому зову лесных сирен! Они заманят тебя в глубину леса и бросят. Забредешь сгоряча далеко от дороги, разбегутся твои глаза — и не заметишь, что солнце уже пригрело. Затрещат на болотах льды, а в лесу начнет ухать и оседать снег. Спохватишься тут, да поздно!

Наст размяк и не держит: шагнул и провалился по самый пах. Полбеды еще, если б снег совсем не держал — продирался бы по раскисшей каше, как вброд по воде. Так нет: он то держит, а то не держит. Одна нога по колено увязнет, а другая, как на ступеньке, сверху торчит. А начнешь на нее опираться и выжиматься — ступенька хрясь под ногой! И снова в снегу по пах. И зубы лязгнули, и голова мотнулась. Не ходьба, а сотрясенье мозгов!

Снова ногу на снег закидываешь и снова — хрясь! Все внутри сотрясается и подскакивает. И снова клацают зубы — как у собаки, хватающей мух.

Над спиной клубится пар, под мышками горячо. За голенища сверху сыплется снег, а снизу из твоих же следов заплескивает вода. Теперь тебе ничего не увидеть и не услышать, а сам ты у всех на глазах. Гром, треск и плеск от тебя на всю округу: ломишься словно лось и пыхтишь как медведь. Копошишься, как муха на липкой бумаге, и едкий пот заливает глаза.

Сколько раз зарекался не уходить по легкому насту в лес! И сколько раз уходил…

5 апреля.

Ничего не происходит вокруг. Голое дерево, голый куст. Волглый снег, мокрые прутья. Все неподвижно, все спит. А говорят, что пришла весна, что весна принялась за дело. А где она, та весна? Ни весны, ни дел.

Ну, сорвется с дерева снега ком. Ухнет, осев, на болоте снег. Вздрогнет и распрямится согнутый прутик. Шлепнет набухшая капля.

Вечернее колючее солнце щурится уже сквозь лесной частокол кончается еще один день весны, а ее и не видел никто!

Впрочем, столкнул же кто-то с дерева снег. Расколол кто-то лед на болоте. Прут распрямил, каплю отряхнул. Подкрасил лиловым ольшаники, подзеленил осинники. Не само же все по себе? Это дело весны, это ее шаги по лесам.

6 апреля.

Ночью накатывались на лес тяжелые волны сырого южного ветра. Вот эта волна, что обрушилась на сосну, да так, что шелуха с нее посыпалась и заскрипели сучки, не так уж давно перехлестнула через гребни далеких гор, прокатилась по бескрайним степям, завывая в трубах и проводах, закручивая жгутами смерчи, барабаня в окна и двери. Ворочала грозовые тучи, торопила птичьи стаи, разносила запахи цветущих садов, замешивая их на вешних водах. Не так уж давно ей, волне, кланялись бананы и пальмы, а теперь поклонилась вот эта сосна. Я стою под сосной, как под мачтой с зелеными парусами, и несусь сквозь пространство и время.

8 апреля.

Снег в лесу стаял почти, а на лесных тропинках заголубел лед. За зиму снег на них утоптали, а теперь он оледенел, остекленел — хрустит и позванивает под ногой. Лазоревые ледяные тропинки ведут теперь в лес.

По сторонам бурая ветошь, всклокоченные кочки багульника, пласты подсохшей и скользкой хвои, упругий седой ягель. И ты идешь по тропинке, как по канату. Идешь, а ноги соскальзывают, круша с хрустом ледяные фестоны. И лучше бы без тропы идти, но привычка! Зима приучила к набитым тропкам.

Тихо попискивают синицы, дятел шуршит, сбивая с сосны чешуйки, мокрый ветер в хвое шумит. А голубая тропинка тебя ведет и ведет.

9 апреля.

Птицы возвращаются с юга! Тороплюсь на крыльцо: увидеть, услышать целую зиму не было. Ага, трелька жаворонка, свист дрозда. Так и запишем: жаворонок и дрозд. Ого, никак весничка? Что-то уж больно рано. И голоса иволги, чечевицы! А эти откуда, это же наши самые поздние птички! Что-то, наверное, тут не так…

Конечно, не так! Сидит на березе один скворец и свистит на разные голоса. Чечевицей и иволгой, дроздом и весничкой. Весну торопит, обманщик!

10 апреля.

Вчера на лужицы рядом с сугробом высунулось что-то буренькое и непонятное. А сегодня это «что-то» превратилось в цветок! Первая мать-и-мачеха.

Первая, а уже копошится в ней муха, порхает рядом крапивница, паучок какой-то шевелится, спешит голодная пчелка. И кто бы ни шел мимо непременно остановится и посмотрит.

Один цветок всего, а скольких радует!

15 апреля.

Пригрелась сорока на весеннем солнце; разомлела, сощурилась, даже крылышки приспустила. И задумалась. А о чем? Поди узнай, если она птица, а не человек!

Будь я на ее, птичьем, месте, я бы прошедшую зиму вспомнил. Метели бы вспомнил, морозы. Как ветер меня, сороку, над лесом швырял, как в перья дул и крылья заламывал. Как стрелял по ночам мороз, как стыли ноги, как пар от дыхания инеем оседал на перышки. Как прыгал я, сорока, днем по заборам, с надеждой и страхом поглядывая на окна: не выбросят ли чего?

Вспоминал бы и радовался: зима позади, а я жив. Жив, здоров и вот на елке сижу и на солнце нежусь. Отзимовал зиму, весну встречаю. И все тяжелое позади, впереди теплые сытые дни. И нет лучше поры, чем весна. И не время дремать да носом клевать; будь я сорокой, я бы сейчас запел!

…А сорока-то на елке поет! Бормочет, стрекочет, вскрикивает, попискивает. Первый раз в жизни слышу песню сороки.

Но раз поет, то, выходит, она и думала точно как я! А может, и не думала ни о чем: чтобы петь, не обязательно думать. Весна пришла — как не запеть? Солнце-то светит всем — вот всем и петь охота.

20 апреля.

Дольше ненастье — краше солнце. После долгих тягучих и серых дней, когда время словно бы останавливается и все вокруг замирает, вдруг выдался день солнечный, яркий и звонкий. И все всколыхнулось. А чибис на болотце прямо зашелся от радости. Повизгивая от восторга, он мечется и кувыркается над болотными кочками, сам себе звонко командуя: «Ку-вырк! Ку-вырк!»

Взлетает вверх, зависает, мельтеша широкими пестрыми крыльями, а потом штопором вниз, да еще и вихляя из стороны в сторону — только ветер в крыльях свистит! Вот-вот врежется в землю и разобьется. А он, чуть не шлепнув по кочке красными лапками, снова вверх ввинчивается — и снова падает вниз, крича и повизгивая от радости.

Добрался, добрался-таки кулик из далекого-далека до своего болота хваленого. Всю зиму небось оно ему на чужбине мерещилось. И вот он дома, и оно перед ним.

И такая неудержимая радость, такое немыслимое счастье в его неистовых бросках и кульбитах, в его отчаянных взвизгах и воплях, какое можно услышать лишь у малых детей, когда они барахтаются в воде.

23 апреля.

Все, что случалось зимой в лесу, сейчас же скрывал снег. Доброе дело, злодейство ли — все погребено в сугробах, снегом укрыто, метелью заглажено. Ни памяти, ни следа.

Но начались оттепели — и прошлое вышло наружу. Все, что зимой копилось, все, что скрывалось, выступило напоказ. Оттаяли хвоинки, прутики, листики. Под кузницами дятлов открылись груды шишек. Вот подснежные лунки-спальни тетеревов и рябчиков. Вот перья вороны, которую ощипал ястреб. Снеговые тоннели крота. Шишки, сброшенные клестами и оглоданные белкой. Подстриженные зайцами кустики ивы. Землеройка, придушенная и брошенная лисой. Хвостик белки — остатки обеда рыси.

Будто листаешь книгу от конца к началу и рассматриваешь картинки. Ветер и солнце без тебя долистают снежную книгу от корки до корки. Видна уже темная обложка — земля. На ней встретятся все зимние происшествия, соединятся события апрельские и ноябрьские — и растворятся в тысячах других событий и происшествий, скопившихся на земле за долгие годы.

Вся земля у нас под ногами — из происшествий.

24 апреля.

Комары-толкуны — плясуны известные. Пляшут они где придется, было бы только тепло. Тепло их бодрит, веселит, прямо на воздух поднимает.

Где тихо, солнечно, где нагрето, там у них и площадка для танцев. В теплых струях им легче плясать.

Пока еще снег на земле, пляшут они меж нагретых солнцем сосновых веток. Потом толкутся над первой теплой проталиной. Над оттаявшим муравейником, над прогретой поленницей дров, над копной соломы. Над отогревшимся склоном, над подсохшей тропинкой, над вскопанной грядкой. Вверх-вниз, вверх-вниз — живой столбик золотистых пылинок. Каждую маленькую победу весны они отмечают танцем.

Идет весна — и ширятся танцы. Любят комарики поплясать. Бывает, над головой зароятся. Гонишь, гонишь, а им нипочем. Пляши, раз тепло и солнце. А что там внизу, чья-то голова или дров поленница, — какое им дело? До этого им дела нет.

29 апреля.

Хоть я и ставлю свою переносную засидку у дупла летяги, я мало надеюсь их увидеть: днем летяги показываются не всегда. Но знаю я, что скучать мне в укрытии не придется. Живущие рядом с летягой птицы и звери всегда узнают, что тут кто-то прячется. И как-то об этом друг другу передают.

Птицы, наверное, голосом. Вот недалеко ворона сидит, которая видела, как я прятался. Мимо другая летит, эта еще не знает. Но моя ей что-то кричит, и та разворачивается и садится. Теперь обе пялятся на укрытие, сердито ощипывая сосновые хвоинки.

А вчера две водяных крысы уселись на кочке напротив и одна другой только что пальцем на меня не показывала!

Дятел прилепился сегодня рядом и сразу что-то заподозрил. Стал перескакивать, носом вертеть и выворачивать шею, чтоб заглянуть в мое окошко.

А потом показалась летяга: круглая головка высунулась из дупла. Помедлив, вся вывернулась и, лепясь к дереву, толчками поползла вверх. Устроилась, сгорбившись, на сучке у ствола и превратилась в серый гриб-трутовик.

Сидела и грелась; наверное, и ночному зверьку нужно солнце. Блестели усы у курносого носика, шевелились от ветерка волоски на хвосте, которым она накрылась. И это была награда за мое сидение и терпение. Оконце палатки, а в нем уголок леса и маленькая зверушка. С глазу на глаз.

1 мая.

Дятел — мастер на штуки. Дупло может выдолбить — ровное, круглое, как пятачок. Может станок-зажим для шишек соорудить: зажмет в него шишку и выколачивает семена. Есть у дятла и барабан — упругий звонкий сучок.

Ну понятно, налетается, надолбится, набарабанится — пить захочет. Можно, конечно, спуститься к луже, но не любит дятел по земле прыгать: ножки у него короткие, к земле непривычные. Да и вода в луже мутная и безвкусная.

И на этот случай дятел делает себе… питьевое колечко. Тоже сам и тоже носом! Колечко такое, наверное, каждый видел. Дырочка к дырочке, дырочка к дырочке — колечком вокруг березового ствола. Из дырочек сочится сок, дятел этот сок пьет. Как минеральную воду. Вкусно, удобно, полезно. И привычно: не надо по земле ковылять.

Все видели дятловые кольца и полукольца, а почему так — не догадываются. Почему дырочки не кое-как, а всегда рядком и колечком?

И я не знал — до сегодняшней встречи.

Сегодня узнал я, что дятел… и не думает делать никаких колец. Они у него сами получаются!

Дятел прилепился к березе и тюкнул носом. Из дырочки выступила капелька сока, и дятел ее слизнул. Мало! Тюкнул еще и опять слизнул. И двух капель мало — еще две дырки пробил. Вот теперь промочил горлышко, можно снова погоняться и покричать.

Дятел улетел, а на березе рядком четыре дырочки — четверть колечка!

Через полчаса снова вспомнил про дырочки, прицепился напиться, а дырочки-то заплыли! Только на самой последней набухла капелька, да разве одной напьешься? Пробил рядом еще пяток, слизнул сок и — снова барабанить или дупло долбить. А на березке уже полукольцо…

Вот так и получаются на березах кольца — дятловые поилки. И ничего другого и получиться не может. Такой уж у него способ работы.

Всю весну кольцуют дятлы березы. Дырочка к дырочке, колечко к колечку.

4 мая.

Прислонился к елке и слушаю, как поет певчий дрозд. Сидит он на самой верхней еловой свечке. Выше его только небо. И звезды.

Дрозд свистит. Свистнет и чуть помедлит. Будто прислушивается: так ли свистнул? Еще свистнет и снова помедлит: так ли эхо откликнулось?

И вдруг трель — словно стеклышки посыпались с елки! Слышно даже, как язычком прищелкивает. Рад, наверное, что и свистнуть сумел как надо, и эхо откликнулось хорошо. Каждый свист — слово. Так прямо свистом и выговаривает:

«Филипп, Филипп, Филипп!

Приди, приди, приди!

Чай пить, чай пить!

С сахаром, с сахаром!»

«Кто же этот Филипп?» — думаю. А дрозд уже:

«Приди, кум, приди, кум!

Выпьем, выпьем!»

И тут на вершину ближней елки взлетел дрозд-сосед. И засвистел:

«Федя, Федя, Федя!

Не хочу, не хочу, не хочу!»

Так вот кто они — Филипп и кум Федя!

«С сахаром, с сахаром, с сахаром!» — уговаривает Филипп.

А кум Федя в ответ:

«Не хочу, не хочу, не хочу!»

Допоздна препирались, пока и в небе и в лесу стало черным-черно. Тогда только смолкли. Какой уж тут чай — спать пора!

5 мая.

Грибной дождь, грибной дождь! А послушайте-ка про грибной… снег! Конец апреля выдался ясным и жарким. На буграх, вырубках и опушках шуршала желтая сухая трава, подсохшие листья взлетали от ветра, как бабочки. На земле можно было сидеть и лежать, даже одежда не отсыревала. И потому, наверное, не было ни строчков, ни сморчков. Хоть бы дождик грибной смочил!

Но смочил землю не дождик, а снег! Надвинулась туча — и полетели пухлые и густые снежинки. Побелела земля.

А утром снова пригрело солнце — и снег сел, размягчел, расползся, потек. И скоро белые вырубки и опушки вновь потемнели, а потом нагрелись и запарили.

И когда я через день шагал по ним, жухлая трава уже не шуршала, старые листья не взлетали из-под ног бабочками. Но зато появились строчки! Сморщенные их бурые шляпки были разложены вдоль тропы, как шоколадный зефир. И своим рождением они обязаны были грибному… снегу.

8 мая.

Сегодня дрозд в развилку березы положил первый пучок сухой травы. Положил, клювом поправил и притих. Вот он — торжественный миг, когда все позади и все впереди. Позади зимовка в чужих краях, тяжелый далекий перелет. А впереди гнездо, птенцы и новые труды и тревоги. И развилка березы с пучком травы — как начало новой жизни.

Каждый день захожу — гнездо все шире и выше. А скоро дроздиха села в него и осталась сидеть. Вся она утонула в гнезде, снаружи торчали нос да хвост — как два часовых.

Баюкает береза птичий дом. И на страже его — хвост и нос. Раз торчит, — значит, все хорошо. Значит, все впереди.

10 мая.

В газетах фенологи пишут: «Чу, соловей!» И это чудное их «чу» до того примелькалось, что давно потеряло смысл. Но вот сегодня услышал я первого соловья и сам себе сказал: «Чу!» Наверное, потому, что соловей так и начал свою первую песню: «Чу! Чу! Чу!»

11 мая.

Всю долгую зиму в лесах и полях пахло снегом. Сейчас оттаяли новые запахи. Где ползком, а где на легких струйках ветра понеслись они над землей.

Черные пласты отпотевшей пашни — как черные гряды волн — и пахнут землей и ветром. В лесу пахнет прелыми листьями и нагретой корой.

Запахи сочатся отовсюду: из оттаявшей земли, сквозь первую зеленую щетинку травы, сквозь первые цветы, похожие на брызги солнца. Струйками стекают с первых клейких листочков берез, капают вместе с березовым соком.

По их невидимым пахучим тропинкам торопятся к цветам первые пчелы и мчатся первые бабочки. Зайчишки так носами и шмыгают — чуют зеленую травку! И сам не удержишься, сунешь нос в ивовые барашки. И станет твой нос желтым от липкой пыльцы.

Лесные ручьи впитали в себя запахи мхов, лежалых листьев, затонувших коряг, тяжелых березовых капель. Полевые ручьи пахнут прошлогодней травой, нагретыми комочками глины, первыми цветами мать-и-мачехи.

С каждым днем запахов все больше и больше, они все гуще и слаще. И скоро станет весь воздух вокруг — сплошной запах. И даже первая зеленая дымка над березами покажется не цветом, а облачком запаха.

12 мая.

На светлом лесном островке посреди мохового болота, голом еще и насквозь пронизанном солнцем, прогретом, пахнущем прелыми листьями, в щетине зеленых ландышевых «самокруток» наткнулся я на… голубую гадюку!

Всяких встречал: черно-матовых, словно затянутых в черный капрон, с красными угольками злых глаз, серых, бурых, оливковых, даже огненно-красных — в горах Кавказа. А эта была голубая, и такую я видел впервые. Не голубоватая, не с голубым отливом, а насыщенно-голубая: как небо, как вода, как голубые перья на крыльях сойки.

Я растерялся на миг, и диковинная голубая гадюка утекла в мышиную нору. Я даже не успел ее снять. Помня, что змеи слышат не ухом, а брюхом, я подкрался к норе, чуть переступая ногами, и встал на колени. Колени, конечно, сразу промокли, сырая земля холодила ноги; я всем телом чувствовал, как плохо сейчас гадюке в ее промерзшей норе, как жестко и неуютно там и как давят на бока тесные стенки. Не утерпит долго, выползет!

И вправду, в норе показался граненый нос, запорхал раздвоенный язычок и заблестел сердитый гадючий глаз; взгляд гадюки свиреп из-за нависших над глазами щитков.

В видоискатель мне видно, как змеиная голова все дальше и дальше высовывается из норы. Но у меня уже затекли колени и поясница, мне уже невтерпеж, я чуточку шевельнулся, и голова спряталась.

Теперь я устроился поудобней, навинтил кольца, чтобы снять крупно, приготовился и набрался терпения. Стоило потерпеть ради такого снимка: голубая гадюка выглядывает из норы!

Ей под землей сейчас куда хуже, чем мне, и я надеялся, что она не утерпит. Но змея терпела. А у меня снова ломило колени и спину. И устали глаза от непрерывного напряжения. Иногда я косился по сторонам: до чего же было вокруг хорошо! В теплых струях парила нарядная траурница. Зяблик пел, словно полоскал горлышко звонкой водой. Шуршали, подсыхая, жухлые листья.

Больше уже невмочь, а змея и носа не кажет. Замлела спина, колени заржавели, вот встану — и заскрипят. Откидываюсь на пятки, опираюсь рукой — прямехонько на гадюку! Пока я не спускал глаз с норы, она тихонечко выползла из другой и устроилась у самой моей ноги! Забавная картинка со стороны: человек уткнулся носом в землю, а у ноги его пригрелась гадюка! Тоже неплохой кадр. Я успел-таки руку отдернуть, а голубая красавица снова укрылась в норе.

Это уже вызов. Караулить теперь ее бесполезно. Вряд ли она покажется снова. Но надо же снять голубую змею — порождение этого светлого острова на болоте! Я принялся ковырять норку кривым сучком. Земля оказалась рыжей, смесь глины и замусоренного песка. Нора раскапывалась легко, но ходы начали разветвляться, расползаясь в стороны и в глубину. Но я все копал, и от меня, как от гребущего петуха, во все стороны разлетался мусор. Но змеи не было.

И тут сквозь шорох летящих комков и листьев я снова услышал шипение! И увидел, как небесно-голубая змея уползала в соседнюю нору. Она опять выползла из мышиного лабиринта, устроилась на солнышке в стороне, а я, копаясь, закидал ее листьями и комками.

Никогда не встречал я больше такой голубой змеи. Но она есть, я же видел ее. Голубая, как небо, как вода, как голубые перья у сойки. Голубая, как незабудка.

20 мая.

В феврале ворон в поднебесье журавлем прокричал. В марте сойка сарычом свистела, а сорока — скворцом. Так зимние птицы весенних звали: пора, мол, — весна!

Потом прилетели скворцы и давай голосить иволгами, кукушками, горихвостками, пеночками. Весенние скворцы летних птиц скликали. И те прилетели на их зов.

28 мая.

Самчик мухоловки-пеструшки поет — значит, дупло нашел. Пора бы самке на песню лететь. Но как верить на слово этим пестрым безответственным франтам, если они так плохо разбираются в дуплах! Им бы только найти, а что потом в дупле этом придется птенцов растить — это их уж не касается. Вот так и есть: дупло занято, в нем уже пухляк поселился! А этот растяпа не проверил, а на весь лес поет.

И второй певун дупло не лучше нашел: в щели дует, леток такой, что дождик зальет. Третий вообще неизвестно что отыскал, одно название, что дупло. А на проверку завалюха дырявая.

Улетела пеструшка к четвертому певуну. Вот у кого дупло! Уютное, чистое, ни трещинки и ни щелки. А вид из него какой! И шумных соседей нет. С этим певуном и осталась. А те трое и до сих пор всё поют. Поют, а без толку.

30 мая.

В гнезде дроздов-рябинников недалеко от дупла летяги вылупились птенцы. Раньше, когда я прятался в свое укрытие, они не очень-то волновались, обругают раз десять при подходе, да потом с дюжину раз по выходе. А сейчас оба зашлись от крика, тарахтели, как два взбесившихся коробка спичек. Проклятия сыпались на мою голову, как горох из мешка.

Я поскорее юркнул в укрытие и притих. Дроздиха скоро умолкла и улетела за червяками. А дрозд все неистовствовал!

За безопасность гнезда отвечал, наверное, он, и он старался вовсю. Он без конца выкрикивал свое настырное трр, трр, трр! По два-три «трр» за одну секунду! Как из автомата бил короткими очередями. Он засыпал меня своими «трр, трр». Он засыпал ими по маковки сосен весь ближний лес и соседнее моховое болото. Ничего уже больше было не слышно — одно бесконечное и вездесущее «трр», от которого начинаешь чесаться.

Прилетели на шум желтые плиски, покачали хвостами и улетели. Явился встревоженный дрозд-белобровик. Потрещал за компанию, пощелкал клювом, спел две-три песни от возбуждения, ничего не понял и улетел. А пулеметная трескотня не кончалась! Полные уши треска. Все тебя теперь стороной обойдут. Сиди, скучай да бей комаров…

Дроздиха и думать забыла, что я тут рядом сижу: приносит еду, старательно кормит птенцов, «горшки» за ними выносит. Время от времени меряет температуру в гнезде: сует между птенцами свой длинный клюв, словно градусник. И если птенцы остыли, садится их греть. А дрозд все орет! Хоть и давно Меня не видит, и должен бы уже забыть про меня или хотя бы понять, что я не враг ему.

Уж охрип бы, что ли! Куда там: все звонче кричит, все настырнее, тявкает, как въедливая комнатная собачонка. Склочник какой-то и горлодер, такого только затронь!

Ровно четыре часа я терпел пулеметный обстрел. Это, 14 400 секунд. Если всего по два «трр» в секунду — и то 28 800 «трр»!

А он бы и еще кричал, но с меня уже было довольно. Я по горло был сыт его «трр», у меня уши от них позакладывало.

Я вылез из засидки и пошагал домой. Так он в спину успел мне выкрикнуть еще раз четыреста! Не утерпел…

ЛЕТНИЕ РАДОСТИ

Настал день — и потерял лес свою весеннюю мягкость, свежесть, сияние и прозрачность. Загустели листья, отяжелели травы. Под деревьями сумрак, как зеленый настой.

На охрану лесных тайн поднялись полчища комаров. Теперь обитателям леса легче скрываться от чужих глаз.

У каждой птицы свой дом. У кого в дупле, у кого на дереве, а то и прямо на голой земле. В одном доме яйца еще, а в другом уже птенцы.

У зверушек — зверята: у белок — бельчата, у зайцев — зайчата, у барсуков — барсучата. А у ласок и горностаев не знаешь как и назвать: ласкята или горностайчата, что ли? Все непоседливые, любопытные, голодные. Вылезают из нор и дупел, выпрыгивают из гнезд.

Слышатся будто бы знакомые и будто бы незнакомые птичьи песни: у певунов полон рот гусеничек и мух — и птенцов кормить надо, и петь еще охота!

Мухоловки-пеструшки 560 раз принесли корм птенцам, работали без отдыха 19 часов, а тем все мало. Кукушонок уже проглотил 200 гусениц и просит еще, прямо трясется от жадности. Лисенок убежал из норы; заблудился, вымок, скулит. Тут и там крики тревоги: кто-то кому-то грозит, кто-то кого-то обидел. Сорока прогнала иволгу, иволга прогнала ворону, ворона прогнала сарыча.

Все в суете, тревоге, спешке, заботах. Забот полон рот. Горячая пора. Но скоро все малыши вырастут, все слабые окрепнут, все глупые поумнеют. Лес хоть и не школа, а всех выучит.

8 июня.

Пел в черемухах соловей. Без передышки пел, звонко и хлестко. Язычок его в широко разинутом клювике бился как колокольчик. Когда только успевает он есть и пить! Ведь песней одной сыт не будешь.

Свесил крылышки, запрокинул головку, острый клювик его щелкает, как ножницы в руках ловкого парикмахера. Щелкает и выщелкивает такие звонкие трели, что даже соседние листики вздрагивают, и теплый парок вырывается из разгоряченного горлышка.

…А на парок слетаются комары! Под тугое перо им носа не подточить, так зундят они над разинутым клювиком. Сами в рот так и просятся, прямо на язык сами липнут!

Щелкает соловей песни и… комаров. Два дела разом. И одно другому не помеха. А еще говорят, что соловья песни не кормят!..

«Если под крышей птицы живут — она не сгорит». Это поверье спасло жизнь тысячам птиц: голубям, воробьям, скворцам, ласточкам. «Разоришь гнездо аиста — аист дом подожжет». И аисты спокойно гнездились на крышах.

А вот «нетопырь залетел в дом — к беде», «сова не принесет добра», «сыч хозяина выживет» — и летели неповинные птичьи головы.

«Ворон каркает — к покойнику», «дятел в избе мох долбит — к покойнику», «сова близ дома кричит — к покойнику», «мухи зимой в избе — к покойнику», «сверчок по избе летает — к смерти», «соломина к куриному хвосту прилипла — к покойнику». Ох, не завидна судьба таких вещунов! А как спокойно живется тому, кто сулит нам спокойную жизнь. «Чайки плещутся — к хорошей погоде». Молодцы чайки!

А вот что надежнее — суеверие или закон? Трудно сказать. Никто до сих пор не трогает аистов или ласточек: не принято, не положено. А вот редкую птицу малого лебедя — и такой лебедь есть! — давным-давно взятую под охрану закона, бьют до сих пор. Рентгеном проверили: у двух третей отловленных лебедей была в теле дробь.

17 июня.

Кукует кукушка, далеко ее слышно. Чтобы так громко кричать, надо, наверное, широко клюв разевать. Кукушку так и рисуют: чуть приспущенные крылья, чуть приподнятый хвост и широко разинутый клюв. И даже чучела в музеях так делают. Проверить трудно: кукушки почему-то всегда далеко кукуют.

Сегодня одна села рядом, и я наконец хорошо ее разглядел, когда она куковала. Все верно: и крылья чуть опустила, и хвост чуть задрала, и даже поводила им из стороны в сторону. А вот клюв — не разевала! Куковала с закрытым ртом. Лишь горло у нее вздувалось, да так, что даже перья топорщились.

Трудно поверить, что можно так громко кричать с закрытым ртом. Но, с другой стороны, попробуйте-ка с широко открытым ртом громко крикнуть «ку-ку». Ничего не получится. Чтобы «ку-ку» получилось, надо губы сжать и вытянуть трубочкой. Деревянной дудочкой, костяным рожком. Клювом кукушки…

20 июня.

А в лесу-то жар-птица живет!

Шел сегодня по темному ельнику, закатное солнце било в глаза сквозь черный частокол еловых стволов и колючих еловых веток. Вот тут-то я ее и увидел! Села на черный сучок не птица, а яркое пламечко. Порхает с ветки на ветку, а крылышки и хохолок огненные, и вот-вот подожжет черный ельник.

Понимаю я, что это от встречного солнца, что не горят ее перья, а просто просвечивают, и птичка хорошо знакомая — синица хохлатая, а глазам не верится: жар-птица сказочная, живое пламя на огненных крыльях! И не из сказки сюда прилетела — а отсюда дорога ей прямо в сказку!

22 июня.

До чего же хороши муравьиные куколки — как зефир! Так, наверное, в клюве и тают! Неплохи и голые зеленые гусенички. Птицы хорошо это знают и балуют своих птенцов вкусной и нежной едой.

Но синичке-гренадерке даже такая еда кажется грубой. Трясется над своими птенцами, придумывает, чем им еще угодить.

Птенцы всего с горошину, один рот да живот. Слепые еще: что ни сунь в рот — все бы пошло! Проглотили бы и куколку, и гусеничку и еще попросили. Так нет, не хочет обманывать. Соком кормит! Конечно, не виноградным, не вишневым, не земляничным. Даже не помидорным или морковным. Паучиным! Носит птенцам пауков и выдавливает их прямо в рот!

Растут птенцы не по дням, а по часам. Растут, хорошеют, толстеют. Да так, что перед вылетом становятся тяжелее родителей! Сок есть сок. Хоть и паучиный!..

Просыпайся, вставай! За окном уже петух прокричал, в саду зарянка запела. Пришел новый день. Бабочки из цветочных бокалов сладкий сок пьют. Муравей на листе тлиное стадо пасет. Паук серебряную сеть плетет. Что ни шаг — новая встреча.

Трясогузка кормит кукушонка, сидя у него на голове. Из дупла высокой осины выпрыгивают… утята! Кабан лежит на развороченном муравейнике, и муравьи поливают его целебным спиртом. Новости, новости, новости.

Но… комары!

Эти убийцы радости способны самый светлый день превратить в темную ночь. Вззз! — и прилепился за ухом. Вззз! — и опустился на шею. И ты с размаху бьешь сам себя!

Комариные неприятности портят жизнь. Все лето можно попусту промахать руками, отбиваясь от них. И вот отмахался, отбился, а ничего уже нет, лето прошло, ничего не успел. А виноваты — смешно сказать! комары. Ничтожные мошки.

28 июня.

Туч над лесом нет, а дождь шуршит! И листья мокрые и блестящие, и капельки с них скатываются в траву. Смотрю вверх, и на лицо мне падают капли.

Я вытер капли ладонью и ощутил на губах вкус… меда! Вытянул под дождь ладонь, лизнул, так и есть — мед! Шуршит в лесу медовый дождь, на траве роса медвяная. А небо чистое — ни облачка. И пчел не видно.

Смотрю растерянно по сторонам.

Тут и там опускаются на мокрые листья полосатые, как тигры, осы. А по травинкам ловко лазают шустрые муравьи. И муравьи и осы тоже слизывают медовые капли.

И тут понимаю, что дождинки медовые не с неба падают, а с листьев клена! Каждый кленовый лист как дождевое облачко, а весь клен — зеленая туча.

На изнанке листьев расселись зеленые тли, уткнули хоботки в жилки и сосут сладкий кленовый сок. Неисчислимые стада тлей! И все сосут. И время от времени каждая тля роняет сладкую капельку. Шумит сладкий дождь!

Раздолье сейчас в лесу сладкоежкам. Июнь для них — медовый месяц.

2 июля.

Начинаю понимать разговоры птиц. И потому куда больше вижу. Птицы пронырливы, глазасты и часто замечают то, что от твоих глаз скрыто. Увидят, поднимут галдеж, а ты навостри ухо и не зевай.

Ласточки вдруг всполошились, возбужденно защебетали: так и есть перепелятника гонят! Вороны упорно орут и орут на одном месте: подхожу, в елке затаилась сова-неясыть. Попробуй найди ее без вороньей помощи! Веснички-пеночки пищат тревожно, зависают, жужжа крылышками, над травой гадюка к гнезду подбирается. Дятел зашелся криком. Это знакомо: снова белка оказалась вблизи дупла. Сороки перелетают понизу, поругиваются — не иначе лису провожают. Рябчики разлетелись со стрекотанием. Эти тебя увидели, взлетели и попрятались. Теперь к ним незаметно не подойдешь. Лучше слушай, не расскажут ли тебе птицы еще о ком-нибудь.

3 июля.

Будь я коршун, я пролетел бы мимо и ничего не заметил. А будь лисицей, я сперва бы увязался за вальдшнепихой, которая притворилась подбитой, а потом, когда бы она отвела от выводка, уныло поплелся бы дальше.

Но я не коршун и не лисица. Меня этими птичьими приемчиками не проведешь. Я-то знаю: раз осторожная птица мечется на виду, — значит, тут ее птенцы затаились.

Но мало знать, — надо еще увидеть. Вот бы где пригодился мне зоркий глаз коршуна или чутьистый лисий нос! Вальдшнепы — цвета сухих листьев, пересыпанных старой хвоей. Перешагнешь и не заметишь. Дело чести высмотреть этаких невидимок. И лестно: лису и коршуна провели, а тебя не сумели.

Вот он, вальдшнепенок, — тот самый, буренький комочек листьев, посыпанных сухими хвоинками. Нашел-таки я его! И нет ему спасения, если я захочу.

Шаг, еще шаг…

Что-то с шумом метнулось над головой, я пригнулся, и… вальдшнепенок исчез! По сторонам другие малыши-невидимки, воздев крылышки, вскочили, разбежались и разлетелись. Что же произошло?

Вальдшнепиха села на птенца, словно оседлала затаившегося вальдшнепенка, потом, стиснув ножки, сжала его и подняла в воздух!

Вальдшнепенок тяжелый, несла его мать с трудом, казалось, летит неуклюжая птица с двумя носатыми головами. Шагов за тридцать спустились в траву и разбежались по сторонам.

Вот и я без добычи остался. Из-под носа ее унесли! Провели, как лисицу и коршуна. Хоть я и хитрее их.

4 июля.

Птенцы в гнезде все, как один, ротозеи. Только мать корм принесет сейчас же рты разинут! А подрастут, оперятся и станут «чиркунами»: сидят на краю гнезда и почирикивают: «Чирк! Чирк!» Потом «чиркуны» превращаются в «слетков» — вылетают из гнезд. Но слетки не все одинаковые. Одни по земле скачут — это «прыгуны» и «скачки»; другие уже подпархивают — это «порхунчики». Но все «прыгуны» и «порхунчики» непременно еще и «трясуны». Как увидят мать с кормом, так прямо и затрясутся, крылышками засучат и клювы разинут: «Мне, мне, мне!» Трясуны-ротозеи.

6 июля.

В баню даже дикие звери ходят. И чаще других — кабаны, дикие свиньи. Баня у них простая: без жару, без пару, без мыла и даже без горячей воды. Просто лужа, а в луже вода болотная. Вместо мыльной пены — жижа, вместо мочалки — пучки травы и мха. Нас бы в такую «баню» и силой не затащить, а кабаны в нее так и лезут.

Ходят кабаны в баню совсем не затем, зачем ходим мы. Мы зачем в баню ходим? Мыться. А кабаны туда ходят… пачкаться! Мы грязь смываем с себя, а кабаны нарочно грязью вымазываются. И чем больше вымажутся — тем хрюкают веселей. И после бани они куда грязнее, чем до нее. Но рады-радешеньки! Уж теперь-то сквозь грязь никаким кусакам до них не добраться: ни комарам, ни мошке, ни слепням. А то беда. Летом щетина редкая, от кусак не спасает. Спасибо, что баня есть: выкатаются, вымажутся — и не почешутся!

7 июля.

По лесу идешь — под ноги смотришь: лес не тротуар, можно и споткнуться. А можно под ногами и кое-что увидеть. Я вот ногу занес, а под ногой — ручей живой! Муравьиная дорога.

Вперед и назад торопятся по ней муравьи: вперед налегке — назад с добычей. Я посмотрел вдоль длинной тропы и увидел, что не меня одного она привлекла. Сидит у тропы лесной конек и хватает муравьев одного за другим!

Не везет в лесу муравьям: все их любят. Дрозды и зарянки, синицы и славки, сороки и сойки. А особенно — дятлы и вертишейки. Любят хватать и глотать. Вот и еще любитель — лесной конек.

Только вижу, это особый любитель: он не ест муравьев, а… грабит их! Отнимает у них гусеничек, жучишек и мух. А не отдают, так вместе с хозяином в рот. И муравьиная тропа перед ним — как длинный банкетный стол!

10 июля.

Чего только не вытворяют лесные жители наедине! Кто в пыли купается, а кто в муравейнике порхается. А сегодня лягушонка видел — он в сыроежке купался! Нашел сыроежку с дождевой водой, заскочил на нее и сидит, словно в тазу.

Насиделся, остыл, обмылся — выполз на краешек «загорать». После водных процедур принимает воздушные ванны, дышит целебным воздухом. Даже завидно стало…

12 июля.

Обыкновенный конек свил на земле второе гнездышко в это лето. Дело обычное. Сел высиживать во второй раз. И тут начались дела необычные! Сидит конек, а гнездо его кто-то снизу тихонечко… поднимает!

Конек сидит, терпит. Гнездо поднимается, поднимается и набок уже переворачивается! Не утерпел тут и терпеливый конек, вскочил в гнезде — и бегом! А гнездо уже на боку — и выкатились из него яички, как из лукошка.

И показался из-под гнезда… гриб! Толстоногий и толстолобый. По виду гриб-подосиновик, а по делам — подгнездовик…

ДЛЯ ЧЕГО УБИВАЮТ ПТИЦ

Убивают для изучения: опознать, вскрыть, измерить. Убивают на мясо больших и маленьких. Маленькие — зарянки, жаворонки, дрозды — в некоторых местах, оказывается, идут для приготовления модных сезонных блюд. Ну а про больших тогда нечего и говорить.

Убивают для хвастовства, как тот старик, что в 80 лет убил глухаря. Убивают из любопытства: что за птичка так хорошо поет? А неужели у кукушки и в самом деле желудок в шерсти, как меховая рукавичка? А ну-ка проверим, такой ли длинный у зеленого дятла язык, как о нем пишут?

Убивают на чучело. Орел под потолком держит в когтях абажур. Филин на столе: в глаза вставлены лампочки. Козодой с широко разинутым ртом, приспособленным под пепельницу.

Ярких убивают на украшения: лазоревые перья сизоворонки над кармашком, струйчатые перья совы на шапочке, воротничок из атласной шкурки нырка.

Убивают ради трудной «спортивной» стрельбы. Надоели стендовые тарелочки, куда увлекательней по бекасам, дупелям или гаршнепам.

Убивают слишком доверчивых: не суйтесь, дурни, под выстрел, не лезьте нам на глаза! Убивают слишком осторожных: хоть они пугливые и осторожные, а я их перехитрил!

Убивают самых больших: цапель, журавлей, аистов — во какую угрохал! Убивают самых маленьких: крапивников, корольков, пеночек — хоть и маленькая, а попал!

Убивают незнакомых — для ознакомления. Вредных, чтоб не клевали то, что нам самим надо.

Убивают потому, что не смогли не убить. Налетела большая стая, зашумели крылья над головой: бах-бах-бах! — и посыпались.

Убивают от избытка патронов: патроны остались, не тащить же домой. Убивают для пристрелки ружья. И просто так убивают…

Скоро открытие охоты. Тысячи людей устремятся в леса убивать птиц. Каждый их выстрел станет для меня как удар: ведь убивают моих знакомых! И я ничего не могу поделать, я не могу защитить. И никому ничего не могу доказать. Выстрелы пинками выгоняют меня из леса. Но куда уйдешь от этих тупых ударов? Рушится стройный светлый мир леса, который мне открыли летяги. Уцелеют ли и они?

3 августа.

Разговариваю с лягушкой. Лягушка говорит со мной «всем своим видом». Она сидит в солнечном пятне на краю лужи и блаженствует. Так блаженствуют на пляже курортники. Или тюлени на лежбище. Утки на берегу. Лежат, молчат, но весь вид их кричит, как сейчас им хорошо! И не нужен тут никакой переводчик, все понятно и без него. Молчаливый разговор кровной родни.

Есть такой всепланетный молчаливый язык: «друг», «враг», «хорошо», «плохо», «подойди», «не подходи». Я навел на лягушку тень, и лягушка молча сказала: «Плохо». Я пощекотал ее прутиком, и лягушка поежилась: «Не тронь!». Я стал тыкать прутиком в бок. «В-р-р-аг!» — сказала лягушка.

Все тут зависело от меня: не наведи я тень, не тычь палкой в бок, и лягушка сказала бы не «враг», а «друг». И сидели бы мы мирно на краю этого солнечного болотца, как соседи и земляки.

Деревья молчат, цветы и травы молчат, молчат бабочки, но обратись к ним, и они сразу откликнутся. Молча заговорят. И ты поймешь их без слов, как понимаешь очень близкого человека.

— Лютик ты едкий, куриная ты слепота, ну для чего ты цветешь?

И лютик ответит. И тебе станет стыдно за свой дурацкий вопрос.

10 августа.

Он непременно появится, если случилось несчастье. Он знает места, где несчастья случаются чаще всего. У него на них какое-то сверхъестественное чутье!

Ночью выплескивались на берег тяжелые волны, выбрасывая на песок рыбу. Чуть свет он уже появился над берегом, и весь день скользила по песку его черная тень.

Мчатся по шоссе машины, давя неосторожных лягушек, мышей и змей — и черная тень его уже ползет по шоссе.

Где беда — там и он, черный коршун. На берегу, на шоссе, у проводов всегда есть добыча. Он знает, где надо искать. Он всегда появляется вовремя.

Он хватает малых и слабых, безошибочно узнает больных и калек и подбирает убитых.

Вот он снова тянет над лесом — большой, неуклюжий, трусливый. Темный вестник беды. Кому в этот раз его крылья закроют солнце?

16 августа.

Что надо — не разглядишь, а что не надо — само в глаза лезет! Хорошие грибы попрятались, а поганые мухоморы нарочно выставились. Некого им бояться! Грибные комарики облетают, жуки обходят, слизни — не подползают! Мухомор есть мухомор. Ему не то что муху, ему и человека уморить недолго. Вот и торчит у всех на виду: люди не берут, звери не едят, птицы не клюют.

…И вижу расклеванный мухомор!

Поди дознайся: что за глупец? Все лето можно у гриба просидеть и никого не увидеть. Тут уж как повезет.

И повезло! Мелькнуло что-то пестрое, черно-белое. Выглядываю сорока. Скок, скок к мухомору, отломила кусочек красной шляпки и… проглотила! Отравилась. Сорока-самоубийца!

А она как ни в чем не бывало взлетела на елку и стала трещать: меня заметила. Долго трещала на елке, да потом еще провожала, по лесу перелетая сзади, и ничего плохого с нею не произошло. Может, сорока лечилась? Ведь даже сильный яд в малой дозе может действовать как лекарство. Скорее всего так и есть. Не родилась еще на свете сорока, которой бы жизнь надоела. Не из той эта птица породы. Она скорей сама всем в лесу жизнь отравит.

20 августа.

Спускался с дерева паучок на паутинке. Из себя паутинку выматывал и спускался, как по канату. Я зацепил пальцем паутинную ниточку и хотел поднять паучка к глазам, чтобы его рассмотреть. Да не тут-то было!

Тяну паутинку вверх, а паук из себя паутину выматывает и опускается вниз! Я быстрее тяну, он быстрее выматывает. Я уже двумя руками тяну, как рыболов леску из зимней лунки, а паучок все равно опускается вниз! Это все равно, что клубок поднимать за нитку. Или катушку. Крутится, вертится, а ни с места!

Эге, думаю, этак я его до конца размотаю — а за что? За то, что он комаров и мух ловит, которые мне мешают? Несправедливо.

Отпустил паука: пусть бежит. Интересно, осталось у него еще паутины, чтобы новую сеть сплести? Не до конца же я его размотал?

ОСЕННИЕ РАДОСТИ

В чем-то осень схожа с весной: снова слышишь поющих птиц. Вновь цветут цветы. Бормочут по утрам косачи, барабанят дятлы. Но все это как-то не всерьез: вполголоса и вполцвета. Недолгое оживление перед долгим затишьем.

Птицы улетят, цветы завянут, зверьки спрячутся в норы, жуки бабочки, змеи, жабы укроются подо мхом, в земле, под валежинами. Осенние встречи с ними — это встречи перед расставанием.

Но ждут нас и новые встречи. Прилетят в лес зимние птицы: щуры, снегири, свиристели. Встретишь хохлатую кукшу или рябенькую кедровку. А повезет — так и сову полярную.

Не узнать стало старых знакомых: рыжие белки стали серыми, серые зайцы — белыми. У лосей рога выросли, белые куропатки наконец-то и взаправду стали белыми.

Много в лесу событий. Белки запасают грибы, полевки — зерна, водяная крыса картошки наворовала, бобры осин навалили. Поспели грибы и ягоды, созрели на елях и соснах шишки, а на березах и ольхах — сережки. Лес подготавливается к зиме.

1 сентября.

Плиска подпустила на пять шагов, жаворонок на пятнадцать, кулик-перевозчик — на двадцать пять. Чибис — на сорок, кукушка — на шестьдесят, сарыч — на сто, кроншнеп — на сто пятьдесят, а журавль — на триста.

Так я узнал — и даже увидел — меру доверчивости разных птиц к человеку. Плиска в пять раз доверяет больше, чем кулик-перевозчик. А кулик-перевозчик в двенадцать раз больше, чем журавль. Наверное, потому, что человек в двенадцать раз опаснее для журавля, чем для кулика-перевозчика…

2 сентября.

В лесу половодье грибов! Крошечные, с пуговку, и огромные, как зонты. Парочками, компаниями, стайками, толпами, шеренгами и зигзагами, кольцами и вереницами. В россыпь, кучками, гроздьями. Козырьками, этажами, ярусами. Под цвет опавших красных листьев осин, желтых листьев берез, бурых дубовых и зеленых ольховых. Лиловые, как чернила, и синие, как васильки. Белые, как снежинки, и черные, как угли. Со шляпками, похожими на тарелки, на блюдца, на вазочки и на рюмки. Полосатые, с пятнышками и с каемкой.

Грибы на земле, на валежинах, на пнях и деревьях. Под осинами, соснами, березами и елями. Грибы затопили лес!

3 сентября.

Царевну-лягушку на белой кувшинке я еще летом видел. А сегодня встретил… жабьего короля! С белым пушистым перышком на макушке.

Король шагал раскорякой, и перо-султан виляло из стороны в сторону, словно король обмахивался веером. Перо было очень ему к лицу: пышный султан над золотым бессмысленным глазом. Непонятный и необъяснимый. Даже сказочный.

Необъяснимый, если бы рядом не был… курятник! Из него-то и шествовал жабий король. Там-то и прилипло к его голове куриное белое перышко.

10 сентября.

Вспугнул на опушке одного за другим трех вальдшнепов. Лежали они на опавшем листе совершенно неразличимые. Один в трех шагах взлетел, и я успел пощупать ладонью лежку: теплая! Помета на лежке нет — значит, не всякий звериный нос по запаху его отыщет.

И все-таки беспокойная у вальдшнепов жизнь.

Самое опасное время — тяга. Летает вальдшнеп открыто, сам себя напоказ выставляет, да еще издали предупреждает охотника о своем приближении. Тянет с апреля и по июль; и все два месяца слышны по вечерам выстрелы, хоть охота давно и закрыта. С мая вальдшнепиха садится на яйца. Сидит на гнезде до последнего, надеясь на свою невидимую одежку. И каждый шорох близких шагов для нее — это шаги самой смерти. Потом беспомощные вальдшнепята, которых надо пасти и спасать! Два месяца непрерывных опасностей ночью и днем.

Кончились гнездовья и тяга — начинается линька. Птицы слабеют, прячутся, а хищники этим пользуются. Но вот уцелевшие вылиняли и окрепли. Некоторые петушки в сентябре снова начинают «тянуть» и вместе с самками вылетают к воде и на грязь. И снова их караулят охотники. Начинается так называемая «охота на грязи», «охота на воде», «охота на осенней тяге». А в конце сентября «охота на высыпках» — на пролетных птиц.

Октябрь. В средней полосе охота с легавой. Припоздалые вальдшнепы гибнут от неожиданных морозов и снегопадов: слабый клюв их не может проткнуть затвердевшую землю. А на юге ослабевших от перелета птиц ловят по ночам с фонарями. Ослепленные светом вальдшнепы жмутся к земле — и их накрывают сачком.

С ноября по февраль — зимовка. Охотники, хищники, сильные заморозки, большие снегопады. Все меньше и меньше спокойных мест: вырубают леса, прокладывают дороги, строят поселки. Все меньше и меньше вальдшнепов переживают зимовку. А впереди перелет на север за тысячи километров! А там все сначала…

Год жизни, 365 смертельно опасных дней.

15 сентября.

В галочниках галки живут, в синичниках — синицы. А в скворечниках, понятно, скворцы. Все ясно и просто. Но в лесу редко бывает просто…

Знал я один скворечник, в котором жила… сосновая шишка! Она высовывалась из летка и шевелилась. Когда я подошел к скворечнику, шишка в летке задергалась и спряталась!

Я спрятался за дерево и стал ждать. Напрасно! Лесные секреты так походя не разгадывают. Лесные секреты прячутся за дожди и туманы, скрываются за болота и буреломы. Каждый за семью замками скрыт. И чтобы добраться, нужно терпение.

Но какое уж тут терпение, когда шишка в летке поворачивается, как живая!

Я взобрался на дерево. Скворечник по самый леток был набит сосновыми шишками! И ничего больше в нем не было. И живой шишки не оказалось: все лежат неподвижно. Я выбросил из скворечника шишки и сполз по дереву вниз.

Вчера я опять приходил к этому дереву. На этот раз в скворечнике поселился… березовый лист! Я стал всматриваться, листик насторожился, замер и… спрятался!

Я снова полез на дерево. Теперь скворечник был набит сухими березовыми листьями! И больше ничего. И живого листика нет…

И вот я тут сегодня. В летке никого не видно. Я привалился спиной к соседнему дереву и жду.

Шуршит осенний лес. Листья падают, порхают, кружат, ложатся на голову, на плечи, на сапоги. Стоял я, стоял и вдруг исчез! Так бывает: идешь — и тебя видят все, а встал — и исчез. Теперь ты видишь тех, кто мимо тебя пойдет.

…Дятел прицепился с лёта к скворечнику да как застучит! А из него, из этого таинственного жилья живой шишки и живого листика, выскочили и полетели… мыши! Нет, не летучие мыши, а лесные. Растопырили в стороны лапки и летели вниз, словно на парашютах. Шлепнулись на землю и разбежались.

Так вот кто, мне на удивление, шевелил в летке шишку и листик! Устроили они в скворечнике свою кладовую и спальню. А пока я карабкался к ним — успевали незаметно удрать. А дятел свалился как снег на голову, перепугал и разогнал!

Так что же на дереве: скворечник или мышатник? Может, и в галочниках с синичниками тоже не одни синицы и галки живут? Что ж, походим узнаем…

18 сентября.

Сыплет осенний нудный дождь. До листика вымокли кусты и деревья. Лес притих и насупился. И вдруг осеннюю тишину нарушило ярое, прямо весеннее бормотание косача! Певчий дрозд откликнулся — просвистел свою песню. Затенькала теньковка-пеночка.

И на опушке, и в глубине леса послышались голоса птиц. Это их прощальная песня. Но и в прощальных песнях слышна радость.

Странный лес в сентябре — в нем рядом весна и осень.

Желтый лист и зеленая травинка.

Поблекшие травы и заново зацветающие цветы. Утром сверкающий иней, а днем стрекозы и бабочки. Теплое солнце и холодный ветер.

Увядание и расцвет. Песни и тишина.

И грустно и радостно.

21 сентября.

Тук-тук!

— Войдите!

Снова тук-тук! Но никто не входит. Ого, а стучат-то не в дверь, а в окно! Выглядываю — дятел! Прицепился на раму и стучит.

— Здравствуй! — говорю.

А он как испугается — и в лес!

Избу принял, наверное, за толстенное дерево, а окно — за дупло. И вдруг в этом дупле кто-то шевелится и разговаривает! Белку в дупле видел, летягу видел, летучую мышь встречал, а чтобы такое чудище — в первый раз! Это был молодой дятел, он многое еще не видел.

В полдень дятел снова вернулся. Для начала все бревна пересчитал. Потом в каждое окно-дупло заглянул. Чудно: видно все, а влезть нельзя! На крыльце ступеньки пересчитал: шесть. В трубу потюкал: крепкая. Что бы еще проверить? Стал в заборе доски считать. С доски на доску, с доски на доску. Считал, считал — сбился. Давай сначала!

Считал-считал — невмоготу. Не может больше считать, вот как наелся! На каждом бревне по пауку, на каждой ступеньке по жуку, на каждой доске по две личинки. Даже живот из-под перышек вздулся. Синеватый такой и голый — дятел-то совсем молодой.

Крылья и хвост как у большого, а живот просвечивает, перья на нем короткие. И что из того, что шапка на голове красная и большая: голова-то еще не та. Это ж надо — окно с дуплом спутать!

Ну да ничего. Дней у него впереди — считать не пересчитать. Во всем еще разберется.

23 сентября.

Было лето и нет — загудел над лесами ветер. Солнце теперь появляется только вдруг, и тогда все вокруг просияет! Заблестит вода, заблестят склоненные травы — и воздух заструится блескучими паутинками.

Внизу, в лесном подвале сыро и сумрачно, а вверху над лесом — солнце и ветер. И черные ели, как вышки, торчат из багрового и золотого. И на каждой вышке белый блестящий флажок: нацеплялись летучие паутинки!

На елях таких любит дятел сидеть. Все лето возился в тени, в чапыге, и захотелось ему на свет и простор.

С еловой вышки далеко видно. Над головой небо и облака. Горизонт как лиловое колесо. А ближе, внизу — даже в глазах рябит! И желтое там, как смола янтарная, и багряное, как закат, и зеленое, как предрассветное небо.

Все лето дятел носом стучал: бил в барабан, дупла долбил, личинок выстукивал. С рассвета до темноты, от зеленой зари до красной: некогда вокруг посмотреть. Одни заботы.

И вот сам себе голова. Нет больше суеты у гнезда. Дятлята выросли и разлетелись. Можно и просто так посидеть, вокруг поглазеть, послушать писк серебряных паутинок.

Ветер лето уносит. Осень уже внизу. А вверху совсем еще летнее небо и облака. Далекие, как воспоминания…

25 сентября.

Глаза змей открыты днем и ночью. Даже мертвая змея смотрит в два глаза. Но бесполезно всматриваться в их глаза: ничего не увидишь в них. Если глаза зверей как бы окошечки внутрь, глаза змей закрыты на все замки. Их окошечки задернуты наглухо занавеской. Змеи рядом с нами живут, но они так далеки от нас, что понять их невозможно. И потому, наверно, хочется.

И вот однажды, когда я встретил двух черных гадюк, которые переползали тропинку, я увязался за ними. Гадюки не очень-то торопились. Текли словно струйки смолы между кустиками вереска и багульника или, свернувшись, грелись на нежарком осеннем солнышке.

Я садился на пень и ждал, тоже подставляя себя солнцу.

Зарядившись солнечными лучами, гадюки поднимали головки, пробовали на язык текучие струйки ветра и снова текли — все вперед и вперед. К закату они заползли под трухлявый пень, и я понял, что на сегодня путешествие их закончено. Я запомнил пенек: пень как пень. Любой прохожий мог на него сесть. Или даже лечь рядом, положив голову на корень. А под ним гадюки…

Утром я был у пенька. Я сел на него и стал ждать. Когда хорошо пригрело, из норы показалась гадюка, помедлила, попорхала раздвоенным языком, проползла между ног, как между двух столбов, и потекла. Я пошагал за ней, так и не дождавшись вторую.

Куда змея держит путь?

Через несколько часов я разгадал загадку. Привела меня гадюка на сухой высокий лесной бугор. Бугры не так уж часты в наших сыроватых лесах, а этот оказался вдвойне примечательным: тут было убежище змей!

Не меньше дюжины гадюк грелись на солнце или струились между мышиных нор. Ей-богу, в них можно было ногами запутаться!

Гадюки лениво переползали или лежали, свернувшись. Когда я наклонялся над ними, они начинали разворачиваться, петли тела тянулись в разные стороны, а зубчатый узор на спине начинал рябить, словно крутились две шестеренки. И не понять было, где голова и где хвост. И зачем-то это, видимо, гадюкам надо было. Из-за нор и из-за сухости облюбовали змеи бугор и, видно, каждую осень сползались сюда на зимовку. А весной расползались снова по лесам и низинам.

Все лето живут вдалеке от бугра, а помнят! Помнят, куда осенью надо ползти. Придет срок, и осень протрубит змеям сбор: пора! И змеи ползут. А что за сигнал — неизвестно: звук, запах, температура? Нам не слышно его и не видно, а для них он гудит на весь лес, как призывный набат! Вот они, откликнувшиеся на зов: сползаются, расползаются, при встрече обмахиваются язычками, словно новостями обмениваются. А как же — целое лето не виделись. Кто уцелел, а кого уже нет. Облюбуют норы и уйдут в них до весны. И бугор снова станет таким же, как и все другие бугры.

Но я-то знаю теперь, что это не просто бугор, это Змеиный бугор. Тайна темного леса, которую мне открыла гадюка.

2 октября.

До чего славные имена у разных там насекомышей! Бабочка-зорька. Или бабочка-голубянка. Капустница, крапивница, репница. Или вот: адмирал! Или бражник. Винный бражник…

А жуки! Все эти усачи, скрипачи, листоверты. Долгоносики, медляки, бомбардиры. Скакуны, щелкуны, карапузики. Таких даже на булавку жалко накалывать…

15 октября.

Все лето листья подставляли солнцу свои ладошки и щечки, спинки и животики. И до того налились и пропитались солнцем, что к осени сами стали как солнышки — багряными и золотыми.

Зашумел в лесу золотой дождь.

Капля по листу щелкнет — сорвется лист. Синицы на ветках завозятся брызнут листья по сторонам. Ветер налетит — закружится пестрый смерч. А если тяжелый косач с лёта в ветви вломится — хлынет сверкающий водопад!

По колено в листьях деревья стоят.

Елочки листьями украсились. Папоротники под листьями склонились. Последние грибы под листьями спрятались.

Листья шуршат, скребутся, лопочут. Листья летят, скачут, плывут. Листья раскачиваются на паутинках. Листья вверху, внизу и вокруг.

Шумит в лесу золотой дождь.

20 октября.

В календаре просто зима, просто весна, лето, осень. А есть ведь еще зимой зимний солнцеворот, летом особое бабье лето, весной есть весеннее половодье, а осенью — золотая осень. Или вот еще — поздняя осень.

Поздняя осень наступает вскоре после осени золотой. Какое-то время после пышного шумного листопада лес стоит унылый, притихший, опустошенный. Догорели яркие костры осин и берез, ветер разнес искры листьев, дожди потушили тлеющие угольки. Все тусклое, словно пеплом покрытое. Тусклое небо, серый лес, темная земля.

Но вдруг однажды, когда все и надежду уже потеряли, лес словно преобразится!

В прорехи туч пробьется солнце, и все расцветет хоть и не яркими, но очень разными красками. Вглядитесь: валежины покрылись зеленым плюшевым мхом. Торцы спиленных ольх стали ярко-красными, а щепки вокруг густо-синими. Волглые коряжки преобразились, от плесени малахитовые: пятнистые, разноцветные. Бронзовые сосны посизели снизу от сочных серых лишайников, темные ели отпустили седые бороды.

Осины в золотых медалях «золотнянки», на пнях зеленые моховые береты с бронзовыми перьями папоротников. А серые трутовики на деревьях все, как один, подкрасили толстые губы: желтым, красным, оранжевым.

Конечно, поздняя осень не золотая. Но и не все то золото, что блестит!

25 октября.

Какой заяц длины? Для кого как. Для человека — с березовое поленце. А для лисы или собаки заяц длиной километра в два. А то и еще длиннее! Потому что для них заяц начинается не тогда, когда они его схватят, а когда учуют заячий след. Короткий след — два-три прыжка — и зверь невелик. А если заяц успел наследить, напетлять, то становится он длинней самого длинного зверя на земле. Ох как не просто такому в лесу схорониться!

Из всех своих сил старается заяц стать короче. То след в болоте утопит, то прыжком-скидкой надвое его разорвет. Мечта заячья — стать, наконец, самим собой, с березовое поленце. Живет и грезит, как бы от своего следа ускакать, спрятаться, как бы его, негодного, укоротить, утопить, разорвать.

Жизнь у зайца особая. Всем от дождя и метели мало радости, а зайцу они на пользу: след смывают и заметают. И хуже нет для него, когда погода тихая, теплая: след тогда горячий и запах держится долго. В такую погоду заяц длиннее всего. Куда бы ни спрятался — нет покоя: может, лиса хоть и за два еще километра, а уже держит тебя за хвост!

Так что трудно сказать, какой заяц длины. В тихую погоду и умный растягивается, а в метель да ливень — и глупый укорачивается.

Что ни день — длина у зайца другая.

И очень редко, когда уж очень здорово повезет, бывает заяц той длины — с березовое поленце, — каким мы его видим. И знают про это все, у кого нос лучше глаз работает. Собаки знают. Лисицы и волки знают. Знайте и вы.

10 ноября.

Встретил пухляка и подумал: а у птиц-то тоже славные имена! Тот же пухляк. Пуховый шарик, вроде клубочка ниток. А из клубка, словно спица, торчат носик и хвост.

А птичка-чумичка! Она и есть чумичка: длинный хвостик — как длинная ручка, а сама кругленькая — как ложка. Белобровик — белобровый, хохлатка — с хохолком, у горихвостки — хвостик яркий, как огонек. А чем плохо: овсянка, просянка, чечевица? Малиновка, коноплянка? Даже поганка! Еще и рогатая…

15 ноября.

Первый сильный мороз. Даже зайцы продрогли. Может, даже уши себе отморозили. Не помогли им ни теплые новые шубки, ни шустрые заячьи ноги. Залегли зайцы по опушкам в кустики и бурьян, притихли и закурили заячьи носогрейки.

Иду и вижу: попыхивает в бурьяне против солнца дымок. Подтаился: лежит заяц белый, лапки поджал под себя, уши на спину уложил, носом пускает колечки пара. Греется. Думает.

25 ноября.

Пришло время снов. Уснули ежи, барсуки, медведи. И деревья впали в спячку. Лиственные и хвойные. Лиственные, как и положено, перед сном разделись. А хвойные так и спят одетыми: в чем были, в том и уснули. Стоя.

Каждое лиственное дерево отходило ко сну по-своему. Дуб, например, сначала шапку снял, а вот тополь — штаны. Березка сбросила золотистую блузку, осина — красную кофточку, ольха — зеленое платье. Разделись, притихли и задремали. Стоя проспят до весны, и вся зима для них — как одна ночь.

Весной проснутся, потянутся к солнцу, распрямятся и начнут потихонечку одеваться. Быстрее всех березки оденутся, позже всех — дубы. Оденутся деревья и залопочут. Теперь днем и ночью лопотать будут: намолчались за зиму, натерпелись, насмотрелись снов — за все лето не перескажешь.

ЗИМНИЕ РАДОСТИ

Короток зимний день, редки встречи в притихшем лесу — тем больше их ценишь. Найти зверя и птицу зимой помогут тебе следы. Следы — это рассказы о жизни леса. Точные и правдивые. Но их еще надо научиться читать, нужно одолеть лесную грамоту. Это не просто, но сколько радости принесет тебе чтение лесных происшествий!

Сказочный зимний лес.

Всю ночь тихо перешептывались деревья: что-то творилось в ночном лесу. Утром стало видно: выпал глубокий снег.

Вместе со снегом набежали и налетели в лес диковинные невиданные существа. Они расселись по пням и сучкам, взобрались на елки и сосны странные молчаливые фигурки, неподвижные, незнакомые, но на что-то очень похожие.

Вылез из сугроба лесной человечек в огромной белой папахе и бурке. Вылез и уставился на побелевший лес! А может, и не на лес, а вот на эту печальную фигурку, похожую… нет, ни на что знакомое не похожую! Обласкало солнце пригорюнившуюся фигурку, и с хвойных ресниц ее закапали слезы…

А тут кто-то бодрый вскинулся на дыбки: то ли зайчик, то ли белочка, то ли собачка. А вот совсем непонятная зверюшка: появилась в лесу вместе со снегом и со снегом исчезнет из леса.

Зверек-оборотень: сделай шаг в сторону — и он вмиг исчезнет, обернувшись простым сучком, запорошенным снегом. Вот птица не птица, зверь не зверь. Шею вытянуло, крылья свесило, того и гляди улетит. А тронь — соскочит зверьком вниз и рассыплется в прах. Останется на снегу легкая вмятина — след неведомого существа.

Белые медведи и белые совы. Белые зайчики стоят столбиками, ушки на макушке, лапки на пузечке: насторожились и замерли. И не спеша бредет средь дремучих снегов белый сказочный слон! Полон лес диковинных птиц и зверей. И нигде таких не увидишь больше, только в лесу и только зимой.

15 декабря.

И зимой хорошо, и в мороз жарко, были бы спички! Костер запалил, чай вскипятил — пей-отдыхай!

Отправился я в лес с котелком и спичками. Весело на лыжах бегу, весело тарахтят в кармане спички, а за спиной — котелок. Пора и чай кипятить.

И тут веселье мое остыло. С лыж соскочил — и утонул в снегу по пояс. Пришлось сушняк собирать на лыжах, а они в кустах путаются, цепляются, застревают. Еле собрал на костер.

Пальцы, конечно, застыли, не руки, а крюки — спичку даже не чиркнуть. Но приспособился, чиркнул, зажег. Вспыхнули дрова, разгорелись и… стали тонуть! На глазах тонут в снегу — за огонь-то их, как за вихор, не схватишь! И утонули. Вместе с котелком. Я на снегу, котелок под снегом. Зацепил котелок сучком, вытащил, на снег поставил. А он опять стал тонуть — горячий! Налил чай в кружку — кружка стала тонуть. Кружку схватил — обжегся. Пока остужал и пил — чай в котелке замерз.

Ни отдыха, ни удобства. Чай пью стоя на лыжах. Жую хлеб промерзший. Костер чадит и коптит. Слезы на глазах, руки в саже. Разогретый котелок снова в снегу утонул. Да, чтобы и зимой жарко было, мало спичек одних. Нужно еще и умение. И руки, а не крюки…

5 января.

Цепочки следов, пересекаясь, соединили в лесу все живое. И стало видно, что каждый житель лесной не сам о себе, а связан со всеми своими соседями. Один зависит от всех, а все зависят от одного.

Начались следы в сорняках, снегири и щеглы нашелушили семян. Нашелушили, напрыгали, наследили и улетели. На птичьи следы прикатил след мышиный: двоеточия, двоеточия, двоеточия. Вот тут мышь на задних лапках сидела, семена грызла. И снова ее двоеточия, но теперь какие-то суматошные и испуганные. И не зря! Рядом с мышиным следом прыжки сороки. Значит, летела над опушкой, увидела сверху мышь, сложила крылья и бумажной стрелкой скользнула на снег. Сложились два следа — и не стало ни одного! Сорока с мышью взлетела вверх.

След хоть и кончился, а цепочка событий тянется. Кинулся на сороку тетеревятник и вместе с ней упал в снег. А потом сел на межевой столбик и стал сороку ощипывать. Занят сорокой, не смотрит по сторонам, не знает, что столбик этот — пограничный лисий знак. Когда бы мимо ни бежала лиса, а непременно к нему свернет и пометит. И сейчас свернула. И увидела ястреба. А тот спиной к лисе, сорокой занят.

Лиса за кустами, пеньками, стволами подкралась к столбу. Кинулась и хоть схватить не схватила, а напугала. Ястреб взвился, а сороку оставил. Лиса и тому рада.

Потянулся лисий след дальше в лес. Остались под столбиком белые перышки. Еле заметные…

15 января.

Холодина! Слипаются ресницы, слипаются ноздри. Вдохнешь — зубы стынут. Стекленеют уши, пальцы скрючило — пуговицы не застегнуть. На солнце можно в упор смотреть: не светит оно, а засыпает землю мелким толченым стеклом. И снег визжит под ногами, как рассерженный поросенок.

На ручье полынья — черная водомоина. И пар над ней, как у раскрытого рта, — ручей дышит…

От теплого дыхания ручья выросли на льду цветы. Махровые венчики с тычинками и лепестками. Белые и холодные. Мертвые цветы зимы.

20 февраля.

У меня запели лыжи! Я бежал по замерзшему озеру, а лыжи пели. Хорошо пели, как птицы. Все притихло вокруг. Озеро молчит, лес молчит. Даже петухи в деревне молчат. А лыжи поют…

И хорошо так поют — песню за песней. И песни, как ручейки, переливаются и звенят.

Но ведь не лыжи же, в самом деле, распелись, куда уж им, деревянным! Подо льдом кто-то поет, прямо у меня под ногами.

Уйди я — и подледная песенка так бы и осталась загадкой. Но я не ушел. Я лег на лед и свесил голову в черный провал у берега. Вода в озере села, и лед навис, как лазоревый потолок. Где навис, а где обрушился, и из темных провалов курчавился пар. Но ведь не рыбы же пели там птичьими голосами!

А песня звенит. Не спеть такую ни лыжам, ни рыбам и не сосулькам. Такую может спеть одно существо на земле — птица!

А птицы подо льдом не живут.

Я стукнул лыжей по льду — песня смолкла. Я постоял тихо — песня зазвенела опять. Тогда я подпрыгнул и закричал. И тотчас из провала выпорхнула темная… птичка!

Подледная птичка села на край пролома и трижды пригнулась, словно бы поклонилась.

— Здравствуй, певунья! Здравствуй, оляпка — водяной воробей!

Оляпка ничего не ответил. Он умел только кланяться и приседать. И еще петь: даже зимой, даже подо льдом!

Он юркнул под лед, и снова зазвенела его подледная песня. Что из того, что зима? Подо льдом ни ветра, ни ястреба, ни мороза. Тихо, черная вода, зеленый полумрак. Если погромче свистнуть, все зазвенит: эхо замечется, стукаясь о ледяной потолок, увешанный звонкими сосульками. А у камней сколько угодно водяных «шитиков» и жуков, — чего бы оляпке не петь!

…А нам бы чего не послушать.

29 февраля.

У всех день рождения — радость. А у клестят — беда. Что за радость вылупиться зимой? Мороз, а ты голышом. Один затылок пухом прикрыт.

У всех птенцов родители как родители, детей летом выводят, когда тепло и сытно. Одним клестам законы не писаны. Угораздило их высидеть клестят зимой, да еще двадцать девятого февраля! Что за день рождения, который бывает один раз за четыре года? Прямо хоть плачь: ни зелени, ни гусеничек; снег, холод…

А родителям хоть бы что! Вот папа-клест — сидит себе на елке и песни поет. А у самого пар из клюва. Будто трубку курит.

Только вижу, что сами клестята живут и не тужат!

Клестята кашу едят. Хороша каша из еловых семян!

Каши наедятся — и спать. Снизу гнездо — как пуховая перинка, сверху мама — как перяное одеяльце. А изнутри каша греет. Елка клестят баюкает, ветер им песни мурлычет.

Немного дней прошло — выросли клестята. Ни горлышки не застудили, ни носы не отморозили. Да такие толстые, что в гнезде тесно. И неугомонные: чуть из гнезда не вываливаются.

И все, наверное, от маминых забот и от еловой каши.

А еще от яркого солнышка и морозного ветра.

Так что день рождения — всегда счастливый день.

Пусть даже зима и мороз. Пусть даже двадцать девятого февраля. Все равно!

ДУПЛА

Будь я поэтом, я бы написал о дуплах поэму. А будь художником рисовал бы старые дуплистые деревья. Что за прелесть — старые деревья! Гиганты леса, спорящие с грозой и бурей, пережившие сотни зим и лет. Окостеневшие до седины, с воздетыми в небо могучими голыми сучьями, в живописных лохмотьях отставшей коры. Или усталые от жизни старцы, с морщинистой корой, с безвольно опущенными разлапистыми ветвями.

Глаз невольно задерживается на них. Но не чувство суетности и тщеты всего живущего рождают они, а чувство величия и бесконечности жизни. Да, не устоял перед временем даже могучий дуб. Но дуб жил. И до сих пор в его дуплах и трещинах теплится жизнь.

Так захотелось не просто найти летяг, но и познать скрытную и тихую жизнь дупел. Снова тропинка ведет меня в лес.

Было это очень давно, но и теперь я уверенно говорю: нет больше радости, чем идти по манящей тропе!

По пояс в вечерней тени стоит на опушке высокая сушина. На вершине сидит сорока, провожает день. Сороки любят провожать и встречать солнце; сидят неподвижно на вершинах и дремлют.

Люблю смотреть на животных в минуты их бездеятельности, когда не рыщут в поисках пищи, не торопятся накормить детенышей, не спасаются от опасности. У людей в такие минуты отдыха рождается мысль. А у них?

Просто ли блаженно дремлет сорока в ласковых вечерних лучах, слушая посвисты ветра и плеск ручья? Что сейчас происходит в ее голове, отключенной от бесконечных забот и тревог?

Как мне, человеку, увидеть мир глазами сороки? И что мне тогда откроется?

Может, и ничего. Но в лесу я всегда ученик. Да еще не очень-то успевающий…

Солнце сползло с сушины, и сорока, сразу став черной, бумажной стрелкой нырнула сверху в темную чащу. Потом над сушиной проклюнулась и задрожала первая звездочка: страшно ей, поди, одной в этакой вышине!

Пора и мне идти в темный лес искать милых моему сердцу летяг.

Искать летяг — это искать дупла. Дупел в лесу, конечно, куда больше, чем белок-летяг, не в каждом дупле они тебя ждут. А как узнать, какое дупло с летягой?

Я сразу отбросил дикие охотничьи приемы — выкуривание дымом и заливание дупел водой: сколько так погублено птенцов и детенышей, взрослых птиц и зверьков! Мне такие способы не подходят.

Лесные дупла, как и лесные ночи, тоже оставили зарубки на памяти. Вот они — одна за другой…

РАЗ — И В ГЛАЗ!

Не суй нос в каждую щель, не заглядывай во всякую дырку! Но как не совать, не заглядывать, если я ищу летягу?

Иду по лесу, деревья толстые и коряжистые.

Дупел много: так и тянет в каждое заглянуть. Прилипнешь глазом, ладонью от солнца прикроешься и всматриваешься в темноту. Или зеркальцем зайчик в дупло направишь. А то покрутишь в глубине прутиком. Бывает, дятла или голубя выпугнешь.

Раз попалось дупло, в котором ничего не увидел и никого не выпугнул. Но кто-то в нем был! Когда я шуршал ладонью у входа, в темной утробе дупла что-то ворочалось и фырчало.

Не летяга, конечно, от нее ни писка, ни шороха не услышишь. Но разве уйдешь от дупла, не разгадав, кто в нем сидит? Даже смешно: в дупле кто-то сидит, ворочается и фырчит, а ты, значит, сползай с дерева и шагай себе дальше? Как бы не так!..

Я приставил к дуплу глаз, прикрылся от света ладонью. Теперь надо повертеть в глубине прутиком.

Раз — и в глаз! Залепило глаз чем-то мокрым и липким! И таким вонючим, что дух захватило! Гнилью, тухлятиной понесло — тут уж не до дупел и не до летяг.

Прикрыв ладонью глаз, скатился я быстренько вниз и побежал к роднику. Кто же это мне припечатал?

Плещусь, плещусь, а все равно разит. Еле отмыл.

Когда я вернулся к дуплу, отгадка была уже там! Сама прилетела, села рядом на ветку и распустила роскошный хохол. У дупла топтался удод. И значит, в дупле сидели удодики. А удодики не любят, чтобы их трогали посторонние. Стреляют в нарушителя жидким пометом. И хоть бы простым, а то липучим и очень вонючим. У любого отобьют аппетит… Раз — и в глаз!

Красивую — прямо роскошную! — птицу за это прозвали вонючкой. Не помог и распрекрасный хохол.

Так что заглядывать в дупла — способ не самый лучший. То ничего не видно, а то и вовсе залепит глаз!

ПУХОВОЕ ДУПЛО

Обитатели дупел изо всех сил берегут свои секреты: даже по виду дупло жилое от нежилого почти что не отличается. Потому-то я так удивился, увидев однажды дупло, сплошь залепленное по краям птичьим пухом. И на коре был пух, и на сучьях, и даже пуховая дорожка под деревом. Кто это такой беззаботный, кто, нарушив лесные законы, выставил свое жилье напоказ?

Чернело безмолвное дупло, по краям, поблескивая, шевелились пушинки.

Пушинки летали и в воздухе. Недалеко от березы с дуплом пушила отцветшая ива. Ветер срывал ивовый пух; он-то, наверное, и налип на ствол, на сучки, на дупло. И выстлал на земле пуховую дорожку.

Нет, не то, ива-то от березы с подветра. Не может же пух против ветра лететь! Тогда, выходит, кто-то собирал этот пух на иве и носил в березовое дупло на подстилку? А пока носил — растерял. Наследил и намусорил. Все снова стало на место. Только вот кто носил, кто намусорил?

…А пух-то на березе совсем не ивовый, пух-то у дупла птичий!

Снова замелькали в голове предположения и догадки. Значит, так: кто-то облюбовал это дупло и выбросил из него старую пуховую подстилку. Пух прилип по краям, прицепился на кору, ветер выстлал им дорожку у дерева. А может, и не облюбовывал никто, а ветер сам выдул подстилку из дупла? И в дупле сейчас нет никого. И не за чем мне на березу лезть. А просто стукнуть по стволу для очистки совести.

В дупле кто-то есть! Только я стукнул, как внутри завозилось, зашуршало и вывалилась из дупла… утка! Мелькнули два белых глаза, плоский утиный нос и растопыренные перепончатые лапы.

Утка в дупле! Что бы вы сказали, увидев дятла на воде или гуся на дереве?

Да, в дупле живет утка. Утка-гоголь. Единственная в наших местах утка, которая гнездится не на болотной кочке, не под кустом у реки, а в дупле дерева. Вот только не научилась она еще, как настоящие дуплогнездики, прятать свое дупло. Пух его выдал.

Здорово: утка в дупле! Дупляная утка…

Хоть глазам не верь!

Но глазам своим верить надо.

ВЗЛОМЩИК

Перехвалили мы, по-моему, дятла: и лесной хирург он, и лесной санитар, и сторож леса. А он еще и разбойник! Взламывает дупла мелких птиц, как настоящий взломщик. У него даже свой «почерк» при взломе: пробивает стенку точно на уровне гнезда. И не как-нибудь, а всегда в самом тонком месте!

Еще весной на темной сырой земле увидел я свежие желтенькие опилки. Пухляк намусорил, долбил дупло в сушине. Вот и оно: круглая дырочка под грибом-трутовиком. А из дырочки опилки летят, словно кто их выбрасывает оттуда пригоршнями. Тоже знакомо: пухляк закончил дупло и наводит внутри порядок.

Зашел к сушине через неделю, пощелкал пальцем по дуплышку — сейчас же из него высунулась белощекая голова в черном берете, лихо надвинутом на глаза и нос.

Еще через неделю зашел — взломан пухлячий дом! Пролом ниже и сбоку от входа — прямо против гнезда. В гнезде пусто: ни яиц, ни птенцов. Подстилки у пухляка не бывает: голые стены да пол, засыпанный мусором. По «почерку» взломщик — дятел.

Сколько раз я натыкался на такие взломанные птичьи квартиры. Что это: намеренный грабеж или… или ошибка?

Я думаю, что ошибка. Ведь как дятел находит в древесине личинок? Выстукивает дерево, словно доктор: больное оно или нет? Стук, стук глухой звук; пустота, значит, личиночий ход. Раздолбит, а там… гнездо пухляка!

Ведь если б умышленно грабил, зачем ему стенку ломать, если «дверь» открыта? Входи и разбойничай. А он стенку долбит, потому что чувствует пустоту и надеется на личинку. Ничего с собой поделать не может: охотник напал на след! Долбит в самом тонком месте — это уже навык опытного хирурга. Продолбил, и вот пожива: поди разбери — личинки это или голые птенчики?

Дятел и свои старые дупла взламывает. Казалось бы, чего уж проще в свое-то дупло залезть — и «дверь» расширять не надо. А он стену под «дверью» крушит — только щепки летят! А уж потом — как положено! длинным языком вытаскивает из трухлявой подстилки личинок и насекомышей.

«Как положено» — очень важно для птиц и зверей. «Как на роду написано», «к чему душа лежит», «чего сердце велит» — главные рычаги, определяющие поступки животных. Осоед подохнет с голоду, но не тронет курицу или утку; змееяд не станет клевать овес или пшеницу. И если дятел хищничает, хоть хищничать ему и «не положено» и «на роду не написано», то делает он лишь по ошибке, а не как «душа велит» и «к чему сердце лежит». Ошибается дятел. Кто в жизни не ошибается?..

НАВОДНЕНИЕ

Мухоловки-пеструшки облюбовали большое дупло в березе. До чего хорош был черно-белый самчик на фоне бело-черной коры! Березовая птичка.

Иные птицы нарочно раскрашены под цвет своего любимого дерева. Сорока и пестрый дятел — под цвет березы. Зеленый дятел — под сочную зелень осины. А у сойки раскраска сосны: оранжевато-бурая грудка и голубая рябь на крыльях — как весеннее небо сквозь переплет сосновых ветвей.

Я предвкушал съемку черно-белой птички у бело-черного дупла, но все мои планы рухнули. На лес обрушился ливень, всю ночь грохотало и полыхало, и мокрые ветви мотались от ветра.

К утру стихло: теперь все блистало, светилось, искрилось на солнце. Когда я заглянул в дупло — в нем тускло поблескивала вода. В бурой воде голубые яички. Наводнение… на втором этаже!

Прошло много лет, но в этом ненадежном дупле так больше никто и не поселился. Наверное, это была молодая парочка мухоловок и у них еще не было опыта. Они приобрели его, но дорогой ценой.

СЫЧ

Жил-был в лесу воробьиный сыч: лапы цапучие, глаза завидучие. По ночам разбойничал, днем прятался в густых ветках. Но пришла осень, ветер-листодер все листья содрал — негде стало прятаться.

— Надо дупло искать, — решил сыч. — Зима на носу.

Нашел дупло, стал в дупле жить. Что теперь ему зимние холода! А если еще мышь про запас скогтить, так и зимний голод не страшен.

Скогтил жирную мышь, положил в дупло. Хороша мышь, вот бы еще такую! Еще скогтил — и опять в дупло.

— А теперь, — разохотился, — в самый раз синицу поймать!

Синицу поймал, сунул в дупло. Землеройку придушил. Птичку пищуху. Потом птичку королька. Напоследок воробья придавил. И всех затолкал в дупло.

— Заживу теперь в сытости и тепле!

И хотел было сам в дупло спрятаться. Да, глядь, а места-то в дупле нет! Доверху дупло припасом забито, голову и ту не втолкнуть.

Сел рядом с дуплом на сук голый: перья от ветра дыбом, на носу дождевая капля. Что делать?

Другое дупло искать — трудов жалко. Припас из дупла выбросить добро жалко. Рядом с дуплом зимовать — себя жалко.

Стал сыч у дупла жить, добро сторожить. Худо ему: и дом есть, и припас есть, а радости нету.

ПОЮЩЕЕ ДЕРЕВО

Всю ночь скрипело в лесу дерево: скрип-скрип, скрип-скрип… И ветер с шипеньем накатывался на вершины, как тяжелая волна. И опять скрипело дерево о своей серой древесной жизни.

Сколько отшумело тысячелетий, пока в глухом лесу, рядом с мертвым скрипом деревьев, родился настоящий, живой голосок? Сначала, наверное, и он был вот таким же нудным, робким и слабым, как этот скрип.

Волны накатывались и накатывались, а дерево все скрипело и скрипело. И я уснул.

Проснулся я не от шума, а от тишины. Ветер утих, замолчало дерево, и стало слышно, как падают с елки сухие хвоинки.

И вдруг дерево запело! Сперва тихо и робко, а потом все смелее и громче. Запело живым голосом, и звуки неслись не с ветвей, а изнутри ствола, из самой древесной сердцевины. Дерево верещало, стрекотало, что-то выкрикивало — дерево пело!

Это был не сон. Было утро, и я видел, как ленивым колечком поднимался с лесной полянки туман. Росинки стреляли в солнце синими и красными стрелами. А на сучке зевал и потягивался дятел.

Может, вот так когда-то и родился в лесу живой голос?..

Не хотелось вставать, а еще больше не хотелось самому разрушать тайну поющего дерева.

Тайну разрушил дятел. Как волшебную палочку, поднял он вверх свой длинный нос, качнул головой и громко крикнул. И дерево, в ответ на крик, вдруг запищало, завопило отчаянно и нетерпеливо. Оно уже не пело: оно кричало, звало, торопило, просило и умоляло.

У каждой загадки — своя отгадка. В дереве дупло, в дупле — гнездо, а в гнезде — дятлята.

Всю ночь дерево качало их и баюкало, песни им лесные скрипело. Утром пришел их черед, и понеслось из дерева настырное и голодное верещание.

Много тысячелетий слышался в лесу унылый скрип. Но когда-то зазвучал в нем первый живой голосок. И может, вот так же зазвучал на рассвете, в дупле, под надежной защитой какого-то дерева.

ШИШКА В ПОЛЕНЕ

Лесные дупла и дома не оставляют в покое, и тут ухитряются загадки загадывать!

Колю дрова. Ставлю на пень целое осиновое полено. Раз! — и пополам. А в середине полена — дупло! И в дупле еловая шишка. Каково?

Повторяю еще раз: целое осиновое полено, а внутри… шишка! А снаружи ни входа, ни выхода. Как косточка в целой вишенке, как ядрышко в ореховой скорлупе. Крепкий орешек!..

Но я его раскусил. Опять дятел! Начал он долбить свежую сочную осину, полдупла выдолбил, не понравилось, бросил. Другой дятел затолкал в полудупло шишку, хотел заклинить, чтобы раздолбить, а она внутрь провалилась. Не беда, в лесу шишек много. Повертел носом и улетел.

Молодая осина быстро растет; через год-два дыру снаружи рубцом затянуло, а еще через год и рубца не осталось. А шишка внутри…

Теперь-то все кажется просто. А тогда? Осиновый целый чурбан и шишка внутри! Еловая…

СЪЕДЕННОЕ ДУПЛО

Даже дети знают, что медведь любит сладкую малину и мед. Но не все даже взрослые — слышали, что любит медведь и горький осиновый лист. И так любит, что карабкается за ним на самые высоченные осины. Как монтер на телеграфный столб.

Но монтер, взобравшись на столб, начинает чинить, а медведь, вскарабкавшись на осину, начинает ломать. Треск по лесу идет. Толстенные сучья обламывает и сбрасывает на землю. А пока лезет вверх, всю кору избороздит когтями вдоль и поперек. Правда, ссадины на коре быстренько заживают, затягиваются, но рубцы остаются на много лет. И долго видно потом, где медведь пировал и сбрасывал медвежатам сучья. И медвежата из-за горьких листьев ссорились и даже дрались, как из-за сладкой малины или меда.

Еще медведь лазает на деревья за дуплами. Тут совсем непонятно: зачем медведю дупло? Ну если бы с сотами, с медом или птичьим гнездом, а то пустое и старое, выдолбленное и брошенное дятлом. От него уже и гнездового запаха не осталось, и осина или береза давно раструхлявились. А медведю такое дупло нужно зачем-то. Сколько раз находил старые дупла, разгрызенные, разодранные, растерзанные от входа до донышка, — съеденные дупла.

Ну, прямо разбомбленный дом с обрушенной передней стеной — вся комната на виду! Внутри никого и никакой обстановки, одни голые стены. И непонятно, зачем медведь-взломщик старался. Одна из бесчисленных лесных загадок, отложенных до поры, до времени. До лучших времен.

Нужно зачем-то медведю дупло, что-то он чует, наверное, в нем, раз не проходит мимо, а непременно влезет и разгрызет. Чует, конечно; ведь крохотное дуплышко снизу не разглядишь, да еще и подслеповатыми медвежьими глазами. Но что можно почуять в пустом дупле, в котором даже подстилки нет? Может, ночевала в дупле птица и оставила свой легкий запах? Или брел медведь мимо, толкнул сушину боком, а птица ворохнулась спросонок, и мишка услышал?

Гадай не гадай, а медведь залез на дерево — и съел дупло!

Пустое дупло ест, а жилое не трогает. Уж летягу-то он в дупле наверняка чует, но не видел я ни одного дупла летяжьего, которое медведь хоть бы царапнул. Даже на ободранных осинах. Лез мимо за листьями, не мог не почуять летяжий дух, а ни зубами не прикусил, ни когтями не шаркнул. Или ему не по вкусу летяжий дух? Хуже горьких осиновых листьев?

Или понимает медведь, что свежее дерево не разгрызешь и не стоит зря зубы тупить? Тогда хоть бы фукнул в дупло для острастки или когтями поскреб!

Странный вкус у медведя. Сладкий липовый мед и… горький осиновый лист! Пустое дупло целиком съедает, а жилое не трогает. А почему? Спросите у него сами. Мне он пока ничего не ответил.

БЕЛЫЙ ГЛАЗ

Однажды я заглянул в дупло и отшатнулся: уставились на меня из глубины два белых глаза. А мы привыкли к цветным глазам: черным, карим, голубым. Но только не белым!

Начнем с себя. Тоже ведь отшатнешься, если вдруг встретишь человека с глазами пустыми и белыми, словно бельма. Это так же неожиданно, как если бы высунул человек язык, а язык-то раздвоенный…

Белые глаза — непривычно и не положено.

А почему, впрочем, непривычно и не положено? Это нам непривычно, а галке, например, привычно и положено. И не только галке, а многим птицам, которые в дуплах живут: желне-дятлу, утке-гоголю. Сами они темные, их не разглядишь в дупле: только два глаза белеют. И это пугает: поди знай, кто там притих в глубине? Ведь это все равно, что нам с вами войти в темную комнату, а там уже кто-то сидит на стуле и в упор смотрит на нас белыми большими глазами…

Чужак заглянет в дупло и отшатнется — затаился там кто-то! Ну, а свой заглянет — только обрадуется. Чего своему своего бояться? Пусть даже и белоглазого? Эка невидаль — сам такой.

Те, у кого нет белых глаз, а жить приходится в дуплах, приспосабливают под «глаза» что придется. Синица щеки свои белые приспособила, мухоловка-пеструшка — плечи. Заглянешь, а они белеют в глубине, как два страшных глаза. А дятел пестрый приспособил под глаза сразу и щеки и плечи: четыре «глаза» в одном дупле!

Когда синица выглянет из дупла, второпях ее можно спутать с маленьким пучеглазым сычиком. А мухоловка-пеструшка только еще к дуплу прицепится, а уже кажется, что кто-то белоглазый и толстоносый из дупла голову высунул. Лучше его стороной облететь.

Темнеют дупла в лесу. А в глубине их белеют глаза. Видящие и невидящие…

В-ТРЕТЬИХ…

Есть испытанный способ проверки дупла: запусти в него руку по локоть, по плечо — и выверни, что называется, дупло наизнанку! Но во-первых, не во всякое дупло руку просунешь, во-вторых, не в каждом дупле достанешь дна, а в-третьих…

Так вот в-третьих. Случилось это не со мной, чему я несказанно рад. Не думайте, что кто-то наткнулся в дупле на змею: древесных змей у нас нет. Но зато у нас есть… Сейчас, сейчас — чуточку потерпите. Ага, вот эта запись:

«Стояли у высокого пня с черным дуплом. Пока я отламывал прутик, нетерпеливый спутник мой запустил в дупло руку. Свирепо зундя, из дупла вылетел шершень и с лёта ударил его прямо в нос. Выпученные глаза, слезы струями! А нос — маленький его и курносый нос — на глазах стал багроветь и расти, словно надували резиновый шар.

Он уже было разинул рот, чтобы зареветь, но нос уже так раздулся, что губы было не разлепить. Тут второй шершень с воем выдрался из дупла: мы кинулись в заросли, повизгивая от страха».

Вот как бывает. Не суй нос — прищемят, не пяль глаза — залепят. А руку ткнешь — останешься с носом, да еще и с каким!

ДУПЛЯНОЙ СТОРОЖ

В это дупло не надо стучать, не надо заглядывать. Дупло сторожит сторож. Раз сторожит — значит, есть что сторожить, значит, кто-то сидит в дупле.

Но увидеть сторожа очень трудно. Сторож не выставляется напоказ. Дело его не гостя незваного предупреждать, а того, кто притаился в дупле. Вот он, сторож! Как вырост коры, как сухой сучок. Еще и листиком прикрылся.

Сторожит свой дом и свою семью: жену и полдюжины деток. Жена сова-сплюшка, со скворца ростом, цвета коры, как и муж. А дети пушистые и похожие на белых мышей. Для сплюшек они вполне симпатичные. И надо их сторожить и беречь.

Я приближаюсь к сторожу чуть дыша. Чтоб ни листик не колыхнулся, не треснул сучок. Я совсем уже близко, а он и ухом не ведет, и в ус не дует. Хоть усы и уши на месте. А сторож-то спит! Глаза его не только закрыты, а даже крепко зажмурены. Дрыхнет бдительный часовой!

Великан, чудище рядом — а он сны приятные смотрит. Разнежился под ласковый шелест листвы. Тени гладят по голове. Спит посреди бела дня, веки бархатные смежил.

До сторожа один шаг. Отвожу листик у самого его носа. И тут дрогнуло левое веко, прорезалась щелочка и заблестел в щелочке влажный золотой глаз. Подсматривает. Не спит, за мной в щелочку подглядывает — кто я, зачем и откуда?

Это он нарочно глаза закрыл, чтобы я его не заметил. Одела его природа в покровительственную одежку, а про блестящие глаза забыла. Приходится прикрывать.

Понял сторож, что выдал себя. И вдруг выпучил на меня глаза — как два отшлифованных драгоценных камня. Так бражник пугает, разворачивая яркие глазчатые подкрылья. Смотрим глаза в глаза. Я моргнул, сторож вспорхнул и исчез. Но подал неслышный сигнал своей сплюшке — она сразу же выпорхнула из дупла. И снова нет никого вокруг, хоть глаза прогляди. Темнеет одно дупло. Да что с него, если никто его больше не сторожит. Пустое, значит.

НУ-КА, ДУНЬ!

Стучал, царапал, заглядывал в дупла — мало толку.

А что, если дунуть в дупло? Фу! — и все. Летяга струсит и выскочит.

Способ, конечно, так себе. Чтобы в дупло фукнуть, надо еще до него добраться. А вы когда-нибудь лазали по гладким осинам? Пока вскарабкаешься, ведь дух выйдет и фукать нечем. Это все равно, что на телеграфный столб карабкаться: подтянулся — и съехал. Рубаха как хомут на шею сползает, а ты голым-то животом да по корявой коре…

Начал я с низких дупел, чтобы приноровиться. Вижу, стоит сушина, вся в паутине, а паутина — в опилках; хотя никто не пилил сушину. В сушине два дупла, одно над другим, как два этажа. Постучал на всякий случай, поцарапал, заглянул в окошко первого этажа — никого. Тогда поглубже вдохнул, как на физзарядке при дыхательном упражнении, вставил губы в дупло и — фух!

А теперь угадайте, что из этого получилось?

Выскочила летяга?

Выпорхнула птичка?

Выбежал жук?

Мне просто запорошило глаза. И нос, и рот. Сухая труха и древесная пыль. Те самые «опилки», что облепили на коре паутину, теперь с головы до ног облепили меня. В дупле их скопились целые пригоршни.

Так — с закрытыми глазами — я сделал открытие. Я открыл конкурентов летяги.

Оба дупла внутри соединялись ходами, прогрызенными древоточцами-муравьями. Они весь ствол внутри издырявили, как ломтик сыра. Заняли и испортили оба этажа, обе квартиры. Что это за квартира, если потолок и пол в дырках? И из дыр труха на голову сыплется. Вот так в старину жуки-древоточцы выживали из деревянных домов и нас. Но мы хоть можем стены какой-нибудь дрянью ядовитой залить или окурить смрадным дымом. А что делать летягам, когда в квартире муравьи заведутся? Только одно — переезжать, поскорее искать другое жилье.

«Муравьи-древоточцы выселяют летяг, — записал я, протирая глаза и промаргиваясь. — В дупле остатки летяжьей подстилки», — пишу дальше, размазывая по щекам слезы. Вот ведь как: муравьи летягу из дома выгнали, а плачу я.

«ПЕРЕЖДИ НЕНАСТЬЕ»

Середина августа, а на вид поздняя осень: серо, моросит, холодно. Ни на что не надеясь, так, на всякий случай, повертел я в подвернувшемся дупле тонким прутиком — и тут в дупле что-то шуркнуло. Повозилось, пошуршало, и вот уже мелькает у выхода светлое пятнышко. Соня, летяга или лесная мышь?

Птица. Черная птица со светлым горлышком и блестящими выпуклыми глазами. Быстрокрылый, стремительный стриж.

Но сейчас он совсем не стремительный, а сонный и вялый. Я прикрыл дупло ладонью, и он сразу же успокоился, ему совсем не хотелось наружу.

И тут я вспомнил, что за весь день не видел в небе ни одного стрижа. И даже подумал, что они уже улетели на юг. Холодно, насекомые не летают. А стрижи, оказывается, в дуплах отсиживаются — ждут в дуплах погоду. И выходит, это дупло передо мной не просто дупло, а дупло «пережди ненастье».

Давно я заметил, что в непогоду стрижи разом куда-то скрываются: на день, на два, а то и на три. Поговаривали, что будто бы поднимаются они на немыслимую высоту и, распластав крылья, сонно парят, пока не потеплеет внизу. Еще говорят, что стрижи, как ежи и ужи, могут в спячку впадать. Словно бабочки: холодно — и нет ни одной!

И правильно делают: в непогоду больше израсходуешь калорий, чем наловишь.

Шумит холодный ветер, плещет нудный дождь. Ни одного стрижа в небе. Но я-то знаю теперь, где они! По дуплам сидят, погоду ждут. Оцепенелые, как бабочки, и холодные, как ужи.

ДУПЛЯНЫЕ ГРИБЫ

За подосиновиками ходят в осинники, за подберезовиками — в березники. За боровиками, понятно, в боры. У каждого гриба свои излюбленные места. Моховики во мху, навозники на навозе, опенки — на пнях.

А я собирал опенки… по дуплам. Осень была сырая, и из всех больших дупел высунулись опенки. Как желтые кружевные занавески на лесных окошках. Или как диковинные цветы на подоконниках. И не нагибаться за этими грибами надо было, а карабкаться вверх.

Никто, конечно, не жил в этих грибных дуплах. Было в них сыро, затхло и пахло плесенью. На дне скопилась влажная труха. Древесные муравьи, наверно, нагрызли. К осени труха отсырела, перегнила и получилось дупло-оранжерея. Рассадник грибов. Грибов-дуплогнездиков.

ЗАГАДОЧНОЕ ДУПЛО

Дупла мне загадки загадывают — я загадки разгадываю. А эту не разгадал. Хотя вначале ничего особо загадочного и не было.

Упала старая сухая сосна. Глухо ударила в землю и переломилась посередине: точно там, где было старое дупло дятла.

Дятловое дупло внутри всегда чистое. Дятел не выстилает гнездо, никогда в гнезде не пачкает: ни летом, когда выкармливает птенцов, ни зимой, когда в дупле ночует. Нельзя ему в дупле пачкать, иначе сам себя выживет из дупла.

Но это дупло не было пусто. Оно наполовину было заполнено черной трухой, состоящей из надкрылий и ножек крохотных насекомых. Пригоршни надкрылий, ног и голов! Откуда, кто и зачем?

Не знаю, не знаю, не знаю…

СВЕТ В ДУПЛЕ

Темнота густела, и тишина настораживалась. Я не сводил глаз с темнеющего большого дупла в сухой светлой осине. Ничего не происходило: вокруг ни шороха, ни движения. Глаза устали от напряженного всматривания: стало уже казаться, что передо мной не светлая сушина с темным дуплом, а темная сушина со светлым дуплом.

Происходило невероятное: сушина темнела, а дупло… светлело.

Да, так и есть! Чем гуще вокруг темнота, тем лучше виднелось дупло.

Дупло светилось!

Может, оно сквозное и сквозь него светлеет вечернее небо? Но вот и небо угольно почернело, а дупло все светилось. Словно в глубине дупла зажгли огонек и слабый отблеск его теплился у входа. Светящееся окошко повисло во тьме, и я жду, когда тень хозяина проступит на занавеске. А он не спешит: затеплил свечу, прислушивается, собирается, наверное, на ночную охоту.

Но отгадка уже стучится в висок. Ах, как не хочется рушить сказку! Постой, постой еще под таинственным огоньком.

Тягучая тишина леса, плывущая темнота сырой ночи. И живой загадочный огонек над головой. Светящееся окошко…

Нет ни чудика, ни бабы-яги.

И никто не живет в дупле, и никто не зажигал в нем свечу. Просто светятся сырые гнилушки: разложение, гниль, бактерии. Все очень просто. Если, конечно, живой свет — это «просто»…

Столько диковинных дупел, а летяги-то ни одной! И опять я возвращаюсь к «уборным» — хоть у них какое-то постоянство. Может, тут повезет?

ЖЕЛТЫЕ ЗЕРНЫШКИ

Светлой июньской ночью спрятался я возле летяжьей уборной, чтобы дождаться зверька. Должна же летяга прийти, раз это ее уборная! Но я ошибся…

Вот она, пора белых ночей! Июньские радости, которые из года в год в точности повторяются. Снова зарянка поет на еловой пике: одним глазком провожает зарю вечернюю, вторым встречает зарю утреннюю. Снова все тайное стало явным, все невидимое — видимым. Спят, смежив лепестки, цветы дневные. А ночные цветы просыпаются в темной чаще, испуганно приоткрывают лепестки-ресницы и зачарованно поворачивают головки за плывущей луной.

Вижу, как слетаются ночные бабочки-бражники к нашей северной орхидее — ночной красавице любке. Только ночью открываются ее цветы и пахнут только ночью.

Ночная кукушка над головой годы мои считает, ночной ежик шуршит в кустах, порхает ночная летучая мышь, и ночной козодой, расширив большие сумеречные глаза, урчит как лесной моторчик.

Туман повис над рекой; сонно чмокают в воде губами ленивые рыбы.

Метелки тростников, склонясь, вглядываются в свое отражение.

Все призрачно и невесомо; видно и не видно, слышно и не слышно. И лес стоит по пояс в тумане, дыхание затая.

А звезды тускнеют, так и не успев разгореться. А заря разгорается, так и не успев потускнеть. И снова зарянки славят зарю. Все, как и в прошлый июнь.

Кончилась ночь, но никто на уборную не прилетел. И прежде чем подкарауливать здесь летягу, надо понять, что же такое летяжья уборная? Снова надо было подбираться издалека: снова летяга огородила себя частоколом загадок.

Так что же такое уборная?

Для начала я выдвинул несколько версий и принялся разрабатывать их.

РОССЫПЬ ЗАГАДОК

Для случайного прохожего это просто россыпь желтых зернышек на комле осины или ели, а для меня — золотая россыпь загадок, куча лесных секретов. Вороха «где», «как», «зачем», «почему».

Что я про уборные знаю? Ну, первое то, что они существуют. Они-то меня и вывели на летяг. И я уверен, что они многое мне откроют. Уборные это вещественные доказательства, следы. А по следам, если уметь, можно все о звере узнать, даже не видя его самого.

«12 апреля. Удача! Оказывается, и с уборными бывают удачи… Вдоль лесного ручья на какой-то полусотне метров — тринадцать уборных! Десять на комлях осин и три на комлях елей. Лес спелый, смешанный: елки, осины, березы. Желтые зернышки прямо горстями насыпаны, но ни единого зернышка свежего; все старые и сухие. Уж не слетаются ли сюда летяги со всего леса? Лесная общественная уборная. Золотая россыпь — есть над чем голову поломать…»

Росинка разлетелась на брызги. Всего один факт и целая пригоршня версий. Первая: вряд ли летяги специально прибегали и прилетали сюда издалека. А раз так, то — версия вторая — летяги живут компаниями: семьей или колонией.

Вот сказал «живут», а помет-то в уборных старый. Значит, «жили», а не «живут». А может, и живут, но почему-то перестали свои уборные посещать? Вот вам и еще два «почему». Почему не живут, если жили, и почему не посещают, если посещали? И это не все. Находил ведь я раньше уборные и одиночные; выходит, и в одиночку летяги живут? Кто они, эти одиночки: добровольные отшельники или изгнанники, старые или молодые, самцы или самки?

Почему из тринадцати найденных мною уборных десять были под осинами, три под елками, но ни одной под сосной или березой? Выходит, уборные бывают «осиновыми» и «еловыми», но не бывают «березовыми» и «сосновыми». А почему?

Под толстыми деревьями уборные встречаются чаще, чем под тонкими, голые снизу стволы предпочтительнее заросших ветками. А стороны света для летяг безразличны. И в самом деле, уборная — это же вам не дача с видом на восход или закат!

«Почему» и «зачем» обрушились водопадом. Стоило сунуть нос, и его сразу же прищемило.

Вот вам и уборная! А казалось, чего еще проще? Так, навоз.

Может, не надо усложнять, может, и в самом деле все очень просто? Уборная как уборная. Живет летяга, пьет-ест, ходит в уборную. Но я караулил, а она не пришла. Правда, не обязательно ей ходить в определенное место: лес-то большой. Но скоро я узнал, что летяга полгода бегает в уборную, а полгода нет. Нет, уборная — не просто уборная. Это прямо какая-то таинственная уборная! Шут бы ее побрал…

Почему вдруг на лето все уборные «закрываются»? Уж не впадают ли летяги в летнюю спячку?

ЛЕТНЯЯ СПЯЧКА

Не торопитесь отмахиваться: и я знаю, что спячки бывают, как правило, зимние. Но вспомните желтого суслика и черепаху. Когда в пустыне не остается не только воды, но и свежей зелени, черепахи и суслики ложатся спать. И спят в своих норах до самой осени. А если и осень засушливая, то спят без просыпа до новой весны. У нас от нехватки воды появляется жажда, а черепах и сусликов клонит в сон!

Летягам летом воды хватает. Но зато не хватает им темноты. Летом ночи коротенькие, червяка заморить не успеешь. В белые ночи под Ленинградом солнце заходит в 22 часа, а в 3 часа 30 минут уже всходит. Да из этих пяти с половиной часов ночи полной-то темноты всего два часа. Попробуй-ка в них уложиться!

Итак, два часа бодрствования и двадцать два сна: чем вам не летняя спячка? Может, махнет летяга на эти два несчастных часа лапой да и спит себе круглые сутки, как суслик и черепаха? Не пьет, не ест, ну и, понятно, не ходит в уборную?

Нет, пьет и ест! Есть достоверные наблюдения.

«23 июня летяга вылезла из дупла и грызла мокрые от дождя листья осины. В дупло вернулась под утро. Но в уборную не спускалась».

Зимой спускается, летом нет. Версия летней спячки не подтвердилась. Тогда, может, она спит зимой и только изредка накоротке выбегает в уборную? Насыплет зернышек — и назад? Чтобы тепло в дуплышке не развеять и гнездышко не остудить? Тогда есть смысл иметь уборную под рукой: раз и обратно!

ЗИМНЯЯ СПЯЧКА

Много зверьков впадает на зиму в спячку: ежи, барсуки, медведи. Шустрая белка и та в морозы отсиживается в теплом гайне. Может, и летяга спит? Заляжет с ноября по апрель, выскакивая — полусонная — позубрить почек вблизи да оставить метку под деревом. А с апреля она выходит из спячки, начинает пастись широко, далеко уходить от дупла и возвращаться ей издалека в уборную уже не резон? Вот и исчезают с апреля уборные, чтоб появиться заново в ноябре.

Хоть что-то в этом и есть, а все-таки версия ненадежная.

Для дневных зверьков лучшее время — день. А для ночных, понятно, ночь. И вот приходит для летяги лучшее время: ночь чуть ли не семнадцать часов, а летяга вдруг завалится спать? Прямое несоответствие! Да и не мало ей нужно времени, чтоб даже изредка мелкими зимними почками живот набить. Некогда летяге зимой сны смотреть. Зима не лето; летом зеленые тарелочки-листики ее завтраков, обедов и ужинов трепещут у самого носа сверкающими гирляндами. А зимой от почки до почки надо карабкаться по оледенелым, скользким ветвям.

Нет, не спит летяга зимой беспробудно. Есть достоверные наблюдения. «27 февраля. В молодых елках видел следы летяги. Следов много, летяга не одну ночь тут бегала. В одном месте даже протоптала тропу».

Ни летом, ни зимой не впадает летяга в спячку. Но вот зимние уборные есть, а летних нет. Почему? И почему есть уборные «осиновые» и «еловые», но нет «березовых» и «сосновых»?

УБОРНАЯ… ПО НАСЛЕДСТВУ

Не бог весть какая ценность, а вот, поди ж ты, наследуется! Знаю уборные, которым уже много лет. Из года в год, а точнее, из зимы в зиму прилетают на них летяги, накапливая наследственное «золото». В неволе летяги доживали до 13 лет. Но вряд ли в лесу они живут более пяти лет; природа старых не любит. Природа любит сильных, выносливых и красивых. Щадит тех, кто в расцвете сил и полон задора. А за старыми наблюдает особый надзор с зоркими глазами, чутьистыми носами и чуткими ушами. С острыми когтями и клыками…

Итак, пять лет летяга копит «добро», а на шестой год передает накопленное по наследству. Я знаю уборные, которым по десять лет. Их посещали летяжьи деды теперешних внуков.

А есть уборные, которым по двадцать лет. Многое изменилось вокруг, а уборная летяг под большой елкой, что я нашел еще в детстве, «работает» и сейчас! Иногда я сворачиваю к ней, чтобы убедиться. И вспоминаю под елкой мальчишку с блокнотом: себя…

А ведь она могла «работать» и до того, как я ее нашел. Летяжьи праправнуки посещают ее теперь. И умножают наследство.

А что, если уборные вечны, как вечен летяжий род? Может, и так: кто вел счет их годам? Никто не вел. Они никому не нужны. Пока…

ЗАПАХ СТАРОСТИ

Природа не любит старых и метит их особой метой. Старые звери всегда сильнее пахнут, чем молодые. Есть молодые вовсе почти без запаха: зайчата, оленята, вальдшнепята. Их природа особенно бережет. Зато след старых животных всегда особо пахуч: наверное, потому, что они быстрей устают.

Скачет по полю заяц-русак, на вид совсем резвый и молодой, но позади его тянется тяжелый пахучий след. И не обманет лису его бодрый вид; она перебирает носом следы, как визитные карточки: это заяц-школьник, это студент, а это — молодой специалист. С такими свяжись — себе дороже: шустры и неутомимы. Стоп! Вот то, что мне, лисе, нужно — заяц-пенсионер!

Потому-то так редко встречаются в полях и лесах пожилые зайцы. Природа устроила так, что пожилых хищнику легче найти. К чему ей, природе, старик?

Старики уходят из стад и становятся угрюмыми одинцами. А может, их выгоняют из стада. Наверное, выгоняют: и стаду не нужны старики.

Старики никому не нужны. Ни пользы от них, ни радости. Детенышей не растят, стадо не сторожат, логово не берегут, добычи не носят. Только в ногах путаются.

Не нужен старик природе. Не можешь больше жить по ее законам уступи место тому, кто может. Да и себе старик тоже не нужен — зачем ты себе, если не нужен ты никому?

Чтоб не мытарился понапрасну такой бедолага, не маялся до своего последнего часа, метит его природа запахом старости. Запахом, который так хорошо знаком всем хищным лисам, волкам, росомахам и рысям. Они спешат на него с быстротой «скорой помощи». И это, наверное, милосердней, чем оставить стариков медленно околевать.

Запах старости…

Шагаешь, и мнится тебе, что ты еще молод, здоров, что ты еще хоть куда! Но никого не обманет твой бравый вид. Все вокруг уже догадались. Унюхали…

А что, если уборные появляются только там, где живут отшельники-старики? Ослабевшим зверькам трудно прыгать по веткам, и они бегают в одно место недалеко от дупла. Куницы находят такую мету и вылавливают стариков. И уборная исчезает…

НЕРАЗГАДАННАЯ ЗАГАДКА

Бывает, годами уборные работали безотказно, а то вдруг раз — и закрылись! И не на каникулы, не на летний сезон, когда они закрываются постоянно, а на год — два, а то и навсегда.

Ну понятно, срубили дерево, на котором жили летяги, и они покинули обжитое место. Или в дерево ударила молния, или погубил лес пожар. Буран разметал деревья. Сова или ястреб скогтили летягу. Но бывают и другие причины.

«15 октября. Пора бы состояться осеннему открытию уборной, а уборная не открылась. Летом летягу выжили из дупла пчелы, и она ушла искать новый приют».

«20 октября. Еще одна уборная не открылась. Искал зимовочное дупло, чтобы узнать причину. А дупла-то и нет, заросло дупло. Прошлой весной выдолбил дупло в осине дятел, вывел птенцов. После дятла поселилась летяга, зиму перезимовала и ушла. А свежая осина взялась за ремонт. Сперва вокруг дупла вздулся валик: дупло словно губы надуло. Потом губы сомкнулись: дупло захлопнуло рот.

Летяга, может, и снова бы зазимовала в нем, да опоздала: вход закрылся, от ворот поворот.

Так и осталась внутри дупла ее лыковая перинка».

«25 октября. Не заработала уборная под елкой. А дупло для зимовки рядом и даже два. Но из обоих труха сыплется. Муравьи-древоточцы прогрызли внутри ствола ходы, соединили ими оба дупла и выселили летягу.

Дупла хоть и два, а жить негде. Внутри сушины — труба, набитая древесной трухой и пылью».

«5 ноября. Еще одна уборная не открылась. На этот раз виновата сама летяга: носила и носила подстилку в дупло, пока доверху дупло не забила! Самой места-то и не осталось. А выкинуть лишнее ума не хватает».

Пока все загадки разгадываю без труда. Но однажды пропали разом все уборные на ручье — сразу пять. И не было молний, буранов, пожаров и лесорубов. Ни муравьев и ни пчел. А летяги бесследно исчезли. И больше не появились.

И причину я до сих пор не могу объяснить. Неразгаданная загадка…

БЫВАЮТ И ИСКЛЮЧЕНИЯ

Почему летом ни разу — ни разу и нигде — не находил я желтый летяжий помет? Ведь не улетают же они на лето из леса, не перестают же есть и пить? Летом они едят сочные листья, и, может, потому помет их становится жидким и незаметным?

Хорошо вам, вам все равно, жидкий он у летяг или густой, и вы спите спокойно. А у меня внутри притаился натуралист и он потерял сон. Ему, видите ли, совсем не все равно, он, видите ли, не может, когда у него под носом загадка: все равно какая — жидкая или твердая, про золото или навоз! Но сознайтесь и вы: все-таки любопытно, почему исчезает на лето летяжий помет? Всю зиму глаза всем мозолил, а лето пришло — исчез?

Я вышел-таки на потерянный след!

«21 мая. У пойманной летяги к шерсти присохло зернышко помета… черного».

«15 сентября. Поймали летягу, в клетке она оставила кучку помета… черного».

Ничего себе! Все уверены — и я тоже, — что у летяг желтый помет, а он черный. Разгадка у меня на ладони. Не улетают на лето летяги из леса, не перестают летом есть и пить: просто у зернышек изменяется цвет. Ты желтые ищешь, а они уже черные. И они перестают посещать уборные. Рассыпают зернышки где придется: попробуй разгляди черные на темной подстилке!

Подведем итоги: с мая по октябрь у летяг черные зернышки, с октября по май — желтые. Не станем пока ломать голову — почему? Черный так черный, желтый так желтый. Почему-то летягам так надо. Но… Опять вездесущее «но»! Только что-то выяснилось, чуточку определилось и снова трах по затылку! Только что стройно так все получалось: живут зимою оседло, бегают в одно место, оставляя желтые метки. А летом кочуют, рассыпая по лесу черные зернышки. И вдруг вспомнил, что и летом нашел уборную. Черную. Нашел поваленную осину, в осине дупло, а в дупле… пригоршни черного летяжьего помета. Тогда я, правда, решил, что это обычный желтый, только почерневший от сырости. А теперь получается, что это особая черная летняя уборная. Зимой уборная желтая, наружная, открытая всем ветрам. А летом черная, скрытая в дупле, утепленный санузел. Но… Но почему я такую черную уборную нашел лишь всего однажды, ведь я столько осматривал дупел? Это снова завозился натуралист, сидящий у меня внутри. Ох, натуралист, ты у меня дождешься! Я, значит, разгадываю загадки; едят меня комары и мухи, дырявят слепни и оводы, а он уютно посиживает внутри и подкидывает все новые головоломки. Он, видите ли, во всем сомневается.

Уборная желтая, уборная черная… Тут хоть бы просто понять, что такое уборная и зачем она летягам нужна? Можно понять суслика или сурка: они на земле живут, не у норы же своей пачкать! Но зачем летяге с верхних этажей дерева спускаться в нижний подъезд? Зачем живущей на лесных крышах опускаться в лесной подвал? Но спускается, значит, зачем-то надо. И только зимой. А летом не надо. Летом вниз не спускается. То надо, а то не надо. А почему? Это опять натуралист мой кричит изнутри. «Вот сам и узнай, раз это тебе интересно!» — сердито отвечаю ему.

Что же я узнал? Желтая зимняя уборная на комлях осин и елей правило. Черная летняя в дупле — исключение. Изредка бывают уборные на сучьях и в развилках деревьев — уборная «высотная», «небоскреб». Так сказать, уборная на ветерке, в которую летяга выскакивает до ветра… Летом черный, а зимой желтый.

Факты буквально по зернышку собирал. И вот узнаю: зимой зернышки желтые, а летом черные. А почему?

Помните, черные зернышки лежали у меня на ладони? Догадайся я их понюхать, я бы давно разгадал загадку.

Я и так ее разгадал, но сколько потратил времени и труда! А ответ у меня на ладони лежал, как на блюдечке с голубой каемочкой… Под самым носом…

Если летягу поить молоком — в клетке, конечно, — то и зимой ее зернышки станут черными. А молоко — почти животная пища. Может, летяги летом становятся хищницами? Ловят насекомых, таскают из гнезд птенцов и яйца, а то и белок убивают, как про них рассказывают? Нет, не хищничают они. И уж, конечно, не пьют молока: где оно в лесу? А зернышки летом черные…

Ну хорошо, а от чего они желтеют? Желтеть начинают с октября, когда желтеет и лес. Может, так: едят пожелтевшие листья, вот желтеют и зернышки? Проверил: преподнес летяге букет золотых и багряных листьев. А она к ним даже не прикоснулась. Не едят летяги пожелтевшие листья. Даже свои любимые, осиновые.

«Даже любимые, осиновые». Стоп, стоп! А когда раскрываются листья осин?

«4 мая. Весна нынче ранняя, у осин уже раскрылись листья».

Через год:

«20 мая. Весна поздняя, у осин только-только раскрылись листья».

Так и есть! В это время и летяжьи зернышки из желтых становятся черными. Вот где зарыта собака: летяги в мае набрасываются на любимую еду, свежие осиновые листья — благо они появились — и зернышки сразу чернеют. Запах — помните? — запах! Зернышки на ладони пахли трухлявой корой осины, растертым осиновым листом. А я побрезговал их понюхать.

Вот что — осиновые листья и весенняя зелень превращают заметные желтые зернышки в темные зернышки-невидимки. На все лето, до золотой осени в октябре.

А в октябре желтеют и облетают листья осин. И в октябре желтеют черные зернышки летяг. Но желтеют не от желтых листьев — желтые листья они не едят. А от чего?

Ну-ка посмотрим, у кого еще зимой желтый помет? У лосей и зайцев бурый, — кору гложут. У глухарей зеленоватый от сосновой хвои. У белок черный — от еловых семян. Вот у кого — у тетеревов и рябчиков. А от чего? От березовых и ольховых сережек. Браво! Раскрыл загадку как Шерлок Холмс, полеживая на диване. Ведь и летяги зимой едят ольховые и березовые сережки.

Но для верности все же проверим.

«1 июля. Угощал летягу сережками березы — помет черный! 25 июля. Кормил летягу ольховыми сережками — помет черный!»

Вот тебе и Шерлок Холмс! Летяга ест сережки, а зернышки оставляет черные. Курицыны дети эти тетерева и рябчики — только в заблуждение меня ввели!..

Но частично. Ввели-то ввели, но и спасибо все-таки им. Вся закавыка-то в спелости. Летние сережки зеленые, недоспелые — и зернышки получаются черные, а осенние зрелые, буро-лиловые — и зернышки желтые. Только-то и всего. До чего же все просто! Когда разгадаешь…

Да, хорошо сидеть в кресле и думать, после того как ноги досыта наломал да накормил в лесу комаров!

Осень. На березах и ольхах поспели сережки.

И летяги под осинами выбросили «желтый флаг» зимовки.

Всю зиму едят они сережки и засыпают комли осин желтыми зернышками. Пока весной не лопнут на осинах почки.

Лопнут почки — и зернышки почернеют. Созреют сережки — и зернышки пожелтеют.

Разве не просто?..

И ОПЯТЬ ЗАГАДКА…

Который год разгадываю загадку летяжьей уборной, а уборной-то, оказывается, и нет! Уборная совсем не уборная. Вот так…

Судите сами: что такое уборная? Снова — в который раз! — прошу прощения, что касаюсь такой щекотливой темы. Хотя для исследователя нет щекотливых тем, как нет тем высоких и низких; есть только загадки, которые надо разгадать. Вот и я разгадывал. И вышло, что я не ту загадку разгадывал, которую сам себе загадал.

Итак, что такое уборная? Местечко, специально организованное из соображений санитарии и гигиены.

Но летяга? О какой санитарии и гигиене может идти речь? В дупле не пачкает — и довольно с нее. Зачем ей ходить в определенное место? Можно и где придется — не все ли ей равно? Кстати, летом она так и делает. Да и зимой летает в уборную не регулярно, далеко не каждую ночь. Но все же почему-то летает. Значит, ей это надо зачем-то, раз могла бы и не летать.

Кто сказал, что зимой летяга летает в уборную не регулярно? Никто, конечно, мне не сказал. И сказать не мог, потому что никто ничего об этом не знает. И ни в одной книге об этом нет. Но есть в моем дневнике.

«С 27 октября по 4 января на летяжьей уборной появилось семнадцать кучек, получается, что летяга прилетала в уборную не чаще раза в каждые четыре ночи». Представляете? Что же это за уборная, если в нее заглядывают лишь разок за четверо суток? Так ходят, чтобы только подновить «вывеску», украсить свой опознавательный знак.

Нельзя же назвать уборной все камни и столбики, у которых собаки, лисицы и волки задирают заднюю лапу. Это, наверное, их пограничные знаки, опознавательные столбы. А у летяги?

«ЗАГЛЯНИТЕ НА ОГОНЕК!»

И представилось мне, что летяжья уборная скорее всего указатель: «Тут мы живем!» И мета эта настолько важная, что у летяги даже цвет помета к зиме меняется, черный на ярко-желтый, заметный даже в осенних сумерках. А уж не светится ли он еще по ночам? Друзья, заверните на огонек! В тесноте не в обиде, вместе перезимуем. Как увидите светящуюся рекламу — ищите рядом наше дупло. Почему бы и в самом деле светящимся бактериям не развестись на летяжьих уборных? Ведь светятся же в глубине океана рыбы, рачки, медузы, морские звезды. Надо, и светятся. Чтобы друг друга легче найти. А мерцающие гнилушки?

Вот взяла природа и изобрела светящуюся уборную. Что ей стоит?

Мальчишечья моя фантазия вышла из берегов.

Живет в лесу глазастый народец — летяги, есть у них летние дачи, теплые зимние дома и… уборные с освещением. И не просто уборные, а как бы опознавательные огни, световые сигналы: загляните на огонек! А может, наоборот: мы тут живем, дупло нами занято, не подходите?

Темной ноябрьской ночью, про которую говорят «хоть глаз выколи», я отправился в лес. А чтобы и в самом деле глаз не выколоть, шел с вытянутыми вперед руками. Но ноги все равно путались в валежнике и спотыкались о кочки. Темное небо, непроглядный лес, черная земля. Ах, как тут нужен хоть слабенький огонек!

Но уборная не светилась… А как все стройно в рассуждениях складывалось! И рыбы, рачки и бактерии. Но против истины не пойдешь.

Может, сухо, и бактерии не завелись? Не напрасно же летяги ставят меты светлым пометом. Надо им, чтобы кто-то заметил его. Так козодои находят в темноте светлые яички в своем гнезде. А ночные бабочки находят белые ночные цветы. Кто видел гнездо козодоя или ночные цветы, тот знает, что они не просто белеют, а вроде бы чуточку светятся. Вот и летяжий помет светлый. Он тоже заметен на темном комле. Хоть и не светится. К моему глубочайшему сожалению…

СПРАВОЧНОЕ БЮРО

Жилконтора под аркой дома вывешивает список жильцов. А что, если и зимняя летяжья уборная что-то вроде справочного списка? «Терем-теремок, кто в тереме живет?» А посмотрите внизу на желтые «списки». Или, верней, понюхайте…

Был бы чутьистый нос! Не заглядывая в дупло, можно узнать, сколько в нем зимует летяг, молодые они или старые, тети или дяди, давно ли обосновались, ждут гостей или нет? Уборная как сообщение: квартира занята. Как список жильцов дупла, как охранная грамота, прописка на зиму. Ветром такую вывеску не сдует, дождем не смоет, снегом не занесет. Яркая, желтая — всем заметная. Читайте и мотайте на ус. Сведения на любой вкус.

Весной, когда дупло зимовочное уже не нужно, исчезает и желтый «список жильцов». Прописка кончается, жильцы разбегаются, и «документы» не обновляются.

Вот как все славно сходится. Только вот летяги и летом в дуплах живут! И часто в тех же самых, зимних. А «списков» почему-то внизу не вывешивают. Хотя, казалось бы, летом «охранная грамота» еще нужней, ведь летом у многих дети.

Тут бы и вывесить желтый плакат: мол, занято, посторонних просим нос не совать. Но нет летом ни списков, ни грозных предупреждений. Ничего нет.

Подкрался, казалось, к отгадке, вот-вот схвачу — только стиснуть ладонь. Схватил, стиснул, а в кулаке-то пусто…

Так что же такое уборная?

Заманивающий огонек?

Или предохранительный стоп-сигнал?

Список жильцов или охранная грамота?

Пограничный столб, вывеска, документ на прописку?

Место встреч и свиданий?

Или просто уборная?

Неизвестно…

* * *

Медленно и неохотно открывали мне невидимки свою жизнь. Я немало уже знал о них. Еще больше я узнал о мире, в котором жили они. Их мир ночной лес, они его порождение. Все у них от ночи и леса. Большие ночные глаза, ловкий бег по стволам деревьев, легкие прыжки и перелеты в ветвях. Их жилье — дупло, потому они умеют сворачиваться калачиком, протискиваться в узкие щели, цепляться за стенки. Зачем-то нужны им зимой уборные, — и они прилетают к ним по ночам.

Я узнал, что летяги не живут на лесных островах посреди больших моховых болот. Большое болото непреодолимо для них даже зимой. Это маленькое наблюдение в будущем спасло моих летяг из рощи, намеченной для порубки. Никогда не знаешь, что может выйти из маленького наблюдения. Оно может бесследно затеряться, а может стать началом большого открытия.

Кто мог предположить, что потрескивание кошачьей шерсти под ладонью положит начало электрической эре?

Я знал, что летяги не несут яйца, как австралийские ехидны и утконосы, а рождают детенышей. Слепых, голых, розовых, но уже с летательной перепонкой.

Не выгоняют летяги и белок из гайн и не загрызают их в дуплах, как рассказывают охотники. На белок они просто не обращают внимания. Точно так же, как и белки на них. Белки скачут днем, летяги летают ночью. А если случайно и сунут нос друг к другу в гнездо, то стоит хозяйке сердито фыркнуть — и незваный гость сразу же убежит. Даже в тесной вольере летяга и белка живут мирно, каждая в своем домике. Зачем им ссориться, если у них даже еда разная? Белка орешки и шишки грызет, а летяга — ольховые сережки и листья осины. Белка прыгучая и белка летучая не конкуренты, но и не друзья. Хоть и рядом живут, но не замечают друг друга. А если летяга и займет когда беличье гайно, то только брошенное и старое.

Не летают летяги и с детенышем на спине, как рассказывают про них.

При опасности они перетаскивают детенышей в зубах, а не сажают на спину, подобно австралийским коала.

Не охотятся летяги и на птиц, не разоряют птичьи гнезда. Я находил гнезда дроздов и зябликов рядом с жилыми летяжьими дуплами: птицы благополучно выращивали птенцов. Сколько раз, испытывая летягу, я нарочно клал в клетку птичьи яйца; ни разу она не тронула их, даже разбитые. Не ела летяга и жуков, кузнечиков и кобылок, бабочек дневных и ночных, пчел и шмелей, муравьев и муравьиные яйца. Летяги оказались убежденными травоедами. Один любитель мне написал, что «лесной зверек оказался настоящим сладкоежкой, ест сахар, конфеты, варенье, печенье». Добрый хозяин, наверное, хотел побаловать свою пленницу, устроить ей сладкую жизнь; ведь на воле она ничего не видела, кроме горьких осиновых листьев. Но все эти лакомства были для летяги хуже горькой редьки — и уж наверняка хуже горьких осиновых листьев. И ела она их лишь по нужде. Такие «деликатесы» даже для неприхотливой летяги могли оказаться опасными, хоть ее пищеварительный тракт приспособлен к грубой еде, он у нее в шестнадцать раз длинней тела. Одна слепая кишка в двадцать два сантиметра — длинней, чем у нас! Баловать тоже надо уметь. А то ведь можно и до смерти закормить.

Не улетают летяги осенью и на юг; зимуют в дуплах, где жили летом.

Летяги никогда не купаются, не пьют воды из луж и ручьев, под дождем промокают быстро и до последней шерстинки: сидят тогда, скорбно скорчившись, в мокрых сосульках. А вот поселяются непременно вблизи от воды. И если нарисовать план речки с впадающими ручейками, то получится что-то вроде ветвистого дерева. Пометьте гнезда летяг на плане красными точками — и получится «дерево» с красными «яблоками» на ветвях. Гнезда летяг всегда почему-то недалеко от воды, а почему — непонятно. Потому, может, что любимый летягами смешанный спелый лес тоже любит расти вдоль речушек.

Многое мне открылось, но неоткрытого было еще больше. Почему исчезают уборные летом? Для чего летяге нужны кладовые — ведь еды в лесу и зимой сколько угодно? Как работают летяжьи «часы»? Как ухитряются летяги пролетать сквозь сплетения ветвей и не запутаться в них? Когда прилетают летяги в уборную — днем или ночью? Зачем летяги трутся мордочкой о сучки: чешутся или метят участок? Как уживаются у Полярного круга с его солнечными ночами?

Чем больше я узнавал, тем больше оставалось узнать. Росинки отгадок падали, дробясь на брызги новых загадок.

Бродя по лесам, я насквозь пропитался лунным и солнечным светом. Но густая сень неразгаданного витала над головой.

Каждый вечер летяги высовывались из дупел, и в огромных черных глазах их отражались лес и луна: их мир, таинственный и непонятный мне.

Наука — это исследование причин. Сбор фактов — всего лишь подготовительная работа. Это как сбор дров для костра. Но сбор фактов не просто черновая работа — это еще и увлекательный поиск.

Ученым движет неистребимая любознательность. И больше всего он любит те факты, которые противоречат теории: из них, как из зерен, он выращивает истину. Сколько лет надо выращивать истину — никому неизвестно. Все зависит от таланта и обстоятельств.

И я из летяжьих «зерен» пытался выявить маленькую летяжью истину, хоть я и не был ученым. Можно очень любить цветы и быть равнодушным к ботанике, любить птиц и зверей — и не терпеть зоологии. Наука с одинаковым интересом занимается живым и мертвым. Меня же, мальчишку, влекло и волновало только живое. Чувственное восприятие брало верх над логикой и расчетом. Живая жизнь казалась мне куда привлекательнее всех обобщений и выводов, сделанных о ней. И даже в книгах всегда интересней было читать про то, «как это было». Потоки сухой информации отучили нас удивляться. А без удивления жизнь становилась скучной.

И я спешил в лес, где скопились груды больших и маленьких чуд. Чуда шумят, поют, брызжут красками, благоухают! Там все поэзия: под ногами, над головой, по сторонам. Поэзия, чудо и сказка!

Я стукнул обухом по дуплистой осине. Из дупла высунулся костлявый грязный кулак.

— Я те постучу, я те постучу! — раздался скрипучий голос. В дупле жила баба-яга. Или мне показалось?

С корнем выдрали одуванчики и бросили на помойку. А они и там целый месяц! — каждое утро раскрывались навстречу солнцу и закрывались на ночь. И даже непогоду предсказывали, не раскрывая венчиков перед дождем.

Ученому важен любой новый факт, любителю — только тот, который его волнует. Потому-то волнующие гипотезы, подкрепленные волнующими фактами, так и выстреливали из меня.

Наверное, я ошибался. Ну и что, пусть натуралисты меня опровергнут. Опровергать ведь так приятно! Но прежде я еще покопаюсь и сам.

ЖИЗНЬ ОСИНОВЫХ НЕВИДИМОК

Я уже рассказывал про лес дневной и ночной, про дупла, летяжьи уборные. И вот снова лес, и снова дупла. А что поделаешь, если вся жизнь летяг связана с лесом и с дуплами? И с темными лесными ночами.

Я ничего не знал о летягах раньше. Я даже не знал, живут они в лесу или нет. А теперь я свой в мире осиновых невидимок. Я много знаю о них. И все расскажу вам.

КАК Я СПЕШУ!

Когда кончается наконец длинная томительная зима и снова приходит весна, я спешу в лес на встречу с летягами. Как я спешу!

Я и они зимовали совсем в разных мирах. У меня всю зиму под боком было тепло, над головой свет, по сторонам — надежные стены. Для меня были приготовлены склады продуктов — магазины. Осенних ливней, зимних морозов и вьюг я даже не заметил. А жизнь летяг была подчинена всем капризам погоды. Свернувшись в промерзлом дупле калачиком, они слушали скрип дерева, стук оледенелых ветвей, завывание ветра и злое пощелкивание мороза.

Прошли ли мимо их дупла охотники, не пронюхали ли о них куницы, не высмотрели ли совы и ястребы? Не повалила ли дуплистое дерево буря, не срубили ли его на дрова? Кусты и деревья я оставил голыми и дрожащими, на них надвигалась зима. Не погибли ли летяги от голода?

Сейчас, вот сейчас я все узнаю. Сапоги шуршат по жухлой весенней ветоши, по высохшим листьям, взлетающим на ветру словно бабочки. Я спешу на встречу с друзьями, мы целую зиму не виделись.

Уф — вот оно дерево, цело и невредимо! Посредине ствола дупло, на комле — желтые зернышки: живы летяги, перезимовали!

Зиму без меня зимовали, лето вместе летовать будем. Ждите меня снова в гости.

ПРОГЛОЧЕННЫЕ ЧАСЫ

Прижмите ухо к летяжьей грудке — если, конечно, сумеете. Слышите тикает? Это не сердце, это часы. Летяга «проглотила» часы. Они внутри тикают, и летяга живет по этим часам. Иначе как объяснить, что она всегда знает время?

Итак, кроме часов настенных, ручных и карманных есть еще часы… внутренние.

Знаете, когда солнце всходит, а когда заходит? Не знаете. А летяга знает. Знает, не выглядывая из дупла, да еще и с головой укрывшись лыковым одеяльцем. Летяга никогда не проспит, всегда вовремя выскочит из дупла. А мы, если наглухо закрыты окна и двери, через день-два начнем путать день с ночью.

Летяга спит и знает — заходит солнце. Выходить надо чуть погодя, когда хорошенько стемнеет. Внутренние часики ее точно отмерят время от захода до темноты и просигналят: пора! И летяга просыпается как от звона будильника.

В году 365 дней. Каждый день солнце заходит в разное время. С декабря по июнь оно заходит все позже и позже, а с июня по декабрь — все раньше и раньше. Но каждый вечер точно вовремя просыпается летяга и выскакивает из дупла. Знает летяга и дни весеннего и осеннего равноденствия, и дни летнего и зимнего солнцестояния. 21 июня в день летнего солнцестояния случается перелом: день перестал увеличиваться и начнет убывать. До этого переломного дня летяга выходила все позже и позже и вдруг — словно гонг ударил! — начнет выходить раньше и раньше. Не видя заката солнца, не заглядывая в календарь.

Безошибочно работают летяжьи часы: минута в минуту. Заводит их солнце золотым ключом-лучиком. И они работают точно и непрерывно, пока стучит ее сердце…

БУДИЛЬНИКИ

Большой зеленый кузнечик выглядывал из-за стебля чертополоха, как испуганный мальчишка выглядывает из-за яблони в чужом саду. Блестел выпуклый глаз, и шевелился настороженный ус. Закатное солнце блестело в его глазу. Когда солнце скрылось, кузнечик весело застрекотал — как вечерний лесной будильник.

Будильник! Не тут ли отгадка? Спят летяги по темным дуплам, пока не застрекочут снаружи «будильники». Кузнечикам виден заход солнца, и они сообщают об этом всем, кто крепко спит, кому пора просыпаться. Выпорхнула летучая мышь, жуки-навозники загудели.

«1 августа. Кузнечик застрекотал в 21 час 30 минут, и летяга выскочила из дуплянки в 21 час 30 минут».

«15 августа: кузнечик застрекотал в 20 часов 38 минут, летяга выскочила в 20 часов 40 минут. Кузнечик будит летягу».

Но вот 30 августа кузнечик еще и не стрекотал, а летяга уже выскочила. И без будильника проснулась минута в минуту. И жуки не будят ее, они начинают гудеть то раньше, то позже летяжьего выхода. Просто случайное совпадение. Так же можно предположить, что вечерний поезд приходит, когда начинают… летать жуки. К тому же жуки и кузнечики гудят и стрекочут только летом, а летяги не ошибаются круглый год.

ВЕЛИКИЙ ДИРИЖЕР

Великий дирижер всего живого — солнце. Вот оно взметнуло лучи над горизонтом — и грянул хор. Опустило вечерний луч, словно дирижерскую палочку, и все притихло. Утихли голоса, чуть слышны шорохи листьев.

Солнце скрылось за горизонт, погас свет, звуки дня сменяют тихие звуки ночи. Во всех лесах из всех дупел летяги высунули глазастенькие головки. Принюхиваются, шмыгая носами, черными глазами всматриваются в сумрак леса. Исполнители ждут нового знака своего всесильного дирижера. Вот он подан — и все летяги разом выскакивают из дупел.

А в утреннюю темнозорь, когда солнце еще за другой половиной земли, и нам еще ничего не видно, оно снова подает особый знак своим диким детям: пора! И все летяги во всех лесах дружно прячутся в дупла.

Великий дирижер, повелитель жизни: взмах лучей вверх — и все пробудилось, лучи вниз — и все снова спит. Ритмы жизни, мелодия дня и ночи. Солнце командует верзилой медведем и крохой летягой. Рыбой, лягушкой, ящерицей. Стеблем, листком и цветком. И нами…

НА ДАЧУ!

Апрель — пора выезжать на дачу. Прощай тесное зимовочное дупло. Всей семьей зимовали в нем вповалку мама и дети. Хоть в тесноте, да не в обиде, — теплей зимой в тесноте.

Вот только блох за зиму развели. А блошиного порошка у летяг нет. И теперь лучше им разойтись, чем терпеть и чесаться. А тут еще и особый весенний зуд, тяга к приключениям и бродяжничеству. Самое время сменить квартиру, перебраться на дачу.

Не обязательно всем сразу; сперва уйдут самые нетерпеливые и непоседливые. Найдут хоть какое дуплышко, сплетут на скорую лапку легкую лыковую постельку, без нее тоже нельзя, дни и ночи в апреле холодные. Да и бокам мягче. И заживут в одиночку, если и терпят еще блох, то хоть уж только своих…

Вольготно летяге на даче! День спи без помех, а как вечер — так в гости к соседям. Веселые игры, пятнашки и прятки. Кончилось зимнее домоседство — в разгаре дачный сезон.

ЛЕТЯГИ ПОД ОДЕЯЛОМ

Под дачу заняла летяга пустое дупло дятла. Дятел — убежденный спартанец, в его дупле ни перышка, ни шерстинки. Никаких там перин и подушек. Спит дятел не на постели, даже не на полу, а… на стенке! Прицепится к стенке, подопрется хвостом, нос — в перья плеча и спит. Удивительнее дятла, наверное, одна летучая мышь спит — на потолке. Да еще и вниз головой…

Летяга спать без удобств не станет. Надрала летяга с засохшего можжевельника лыка, затащила его в дупло, рассучила на войлок — готова перина. А если заморозки, то и для одеяла лыка рассучит. И мха добавит.

Не видел, дерет ли лыко заяц белый, как про него в песне поется, а серая летяга лыко дерет — еще и как! Только не липовое, не ивовое — ей ведь не лапти и не корзинки плести! Дерет она можжевеловое: на рогожку, матрасик и одеяло. Рассучит, сплетет большой теплый шар, а сама — внутри его. Я знаю, я подсматривал в «замочную скважину». Нарочно провертел ее с другой стороны дупла. И знаю, что перед похолоданием летяга заносит в дупло дополнительные лыковые «подушки» — утепляется. И если уж она утеплилась — жди холодного ветра, жди ненастья. И потеплей одевайся.

Но летяга не любит, когда за ней подсматривают. Если я забывал прикрыть щелку снаружи, летяга непременно прикрывала ее изнутри: «вешала» на окошко лыковую «занавеску».

Ну а спит летяга как и мы с вами. Холодно — кутаемся с головой, жарко — долой одеяло! Жарко — спят не укрываясь, поверх всех своих лыковых перин и подушек. Холодно — закрутятся с головой в постельку. А не холодно и не жарко, то и спят так и сяк. По ним хоть градусник проверяй! Спят поверх перины — на дворе не меньше 23 градусов. Одни ноги прикрыли 20. Наполовину укутались — 18, до носа, до шейки — 17, а с головой меньше 16 градусов.

Ну а если уж очень жарко — прямо невмоготу! — на спине спят вверх животом. А если холодно, если мороз, то не только в лыковый шар закрутятся, а и свернутся в комочек, съежатся, укутают шейку хвостом, словно шерстяным шарфиком.

Да, летяги не дятлы, не станут в зной и холод на голой стенке спать. К чему им терпеть невзгоды: лыка, что ли, мало в лесу!

СТРОИТЕЛЬ

Дупло, выдолбленное большим пестрым дятлом в свежей осине, неприступная крепость. Потому, наверное, птенцы его так крикливы: некого им бояться.

Всякий дом — тем более крепость — строится по чертежам. И у дятла чертеж, только не на бумаге, а в голове. И в чертеже том все предусмотрено.

Вход по ширине собственных плеч: хозяин войдет — незваный гость застрянет. Глубина — в полный рост. И даже с запасом. Ширина — чтоб в боках не жало.

А чтобы дождевая вода, стекая по коре, не попадала в дупло, долбит дятел у входа неглубокий сток-желобок. А против тех, кто не прочь запустить в гнездо лапу, делает дятел уступ-порожек.

Все продумано и предусмотрено. Ни на хвоинку не отступает дятел от своего испытанного чертежа. В лесу, как нам известно, каждый, кто старается для себя, неизбежно старается и для других. Выведет дятел птенцов, и дупло его занимает летяга. И живет в его доме-крепости: ветер не дует, дождь не мочит, враг не зайдет. Спит летяга спокойно, не высовываясь на шарканье, на царапанье и на стук. Хоть обухом стучи — и нос не покажет, если сама не захочет. Уверена в неприступности крепости.

Неужели и взаправду дупло неприступно? Лесные зверьки пролазы, им бы только просунуть голову, а сами уж пролезут.

Видели колонка, намертво застрявшего в дупле головой. Сам он свисал наружу. Выдернули колонка, из дупла выскочила летяга!

Ширина черепа колонка 35 миллиметров. У куницы, соболя, хорька череп еще шире, им в дятлово дупло и подавно не влезть. У кидаса — помеси соболя и куницы — череп и того шире. Горностай и ласка в дупло пролезут, но непривычны они по дуплам лазать, разве что уж у самой земли.

Ни мохноногому, ни домовому сычу тоже в дупло не пролезть, а сыч воробьиный для летяги не страшен.

А я-то удивлялся, почему летяга на шорох и царапанье не выскакивает из дупла. А вдруг это куница царапает? Ведь это же самоубийство. Но летяга знает: врагу к ней в дупло не пролезть. А если от шороха выскочить — то и в самом деле можно кунице в зубы попасть.

Хочешь уцелеть — не отзывайся. Но…

Опять это вездесущее «но»! Но вот на юге летяги на стук высовываются и выскакивают. Наверное, потому, что в южных лесах очень много естественных дупел, «сделанных» совсем не по дятлову чертежу. Вход-то в них куда шире дятловых плеч. Каждый в такое дупло пролезет. И приходится летяге выглядывать на каждый подозрительный шум. Чтобы успеть удрать, если приближается враг.

Есть еще одно «но». На юго-востоке летяги почему-то особо чувствительны к шуму, хотя и живут в неприступных дятловых дуплах. Или они там и не такие уж неприступные? А почему? Ну, харза, кидас, соболь, куница и там не страшны. Сычам и там в дупло не пролезть. А мелкие тамошние совки, как наш воробьиный сыч, для летяг не опасны. Кто же лишает летяг покоя в таком надежном дупле?

Я очертил на карте «неспокойный район» красным карандашом. И сравнил с… районом распространения древесных змей. Районы почти совпали. Так вот кого боятся летяги на Дальнем Востоке — змей! Один амурский полоз покоя лишит. Длиною в два метра, а пролезет в любую щель!

ЛЕТЯГИ И ДЯТЕЛ

Вроде бы некого дятлу в дупле бояться, а он боится.

«25 июля. Дятел прилетел на ночевку. Прилепился с лёта к березе, допрыгал до дупла, заглянул в него одним глазом, потом другим, носом ткнул, словно в дверь постучался, и стал… окунаться. Окунул нос в дупло — и сразу назад. Но никто его за нос не цапнул. Тогда голову стал окунать — все глубже и глубже. И за голову никто не схватил. Окунулся по плечи. Откинулся, огляделся — никто не следит? — и окунулся снова. По плечи, по пояс, с ножками! Один хвост наружу торчит. И по хвосту видно, до чего же дятел боится нырнуть в незнакомое и темное дупло! Но вот решился и скрылся с хвостом. Но зато сейчас же нос высунул: не подбирается ли кто снаружи?»

Облюбовав дупло для ночлега, стал дятел прилетать к нему каждый вечер. Но каждый раз, прилетев, непременно «поокунается» и проверит, не забрался ли кто в его спальню. А кто может забраться, если дятлов дом неприступен?

«1 сентября. Прилетел дятел и только хотел в дупло заглянуть, как навстречу ему высунулся нос и взъерошенная голова. Чужак дятел раньше его в спальню забрался».

И еще, конечно, боится он полетухи. Эта и за нос может цапнуть.

Какая несправедливость: дятел для нее старается, дупла строит, а она его из дома выгоняет!

В лесу уж такой порядок. Бобры для себя осины валят, а объедают их лоси и зайцы; дятлы для себя дырочки в березах пробивают, а сок березовый пьют синички, бабочки, муравьи. Для себя строил орел гнездо, а поселяются в нем и воробьи. У каждого лесного работника есть иждивенцы. И хоть бы спасибо сказали, а то еще и по шее наклепают! Барсук нору выроет, а лиса влезет и выгонит барсука. Вот и дятел: надолбил дупел, а переночевать негде.

Любит летяга дятловы дупла. Самой-то летяге дупло не сделать, вся надежда на дятла. Дупло — спальня и детская комната, зимний дом и летняя дача. И уж если летяга дупло займет — дятлу не жить в нем!

А вдруг уживутся? Дятлу ведь в дупле ночевать, а летяге — дневать. Дятел на работу — летяга спать. И могло бы служить им дупло посменно. Круглосуточная ночлежка. Уживаются же в одной норе новозеландская ночная ящерица гаттерия и дневной буревестник!

Нет, не получается, каких-то минут не хватает. Вечером дятлу пора на покой, а летяге рано еще на выход. Утром летяге спать пора, а дятлу вставать еще рано.

«25 сентября. Солнце на лес село в 18 часов 27 минут. В 18 часов 53 минуты застрекотали большие зеленые кузнечики. В 18 часов 55 минут залетали и загудели жуки-навозники. В 19 часов 00 минут в пустое дупло прилетел на ночлег дятел. А в 19 часов 20 минут из дупла на соседнем дереве выскочила летяга». Всего каких-то 20 минут, а помешали им пользоваться для ночлега одним дуплом.

«15 октября. Солнце село на лес в 17 часов 27 минут. Холодно, всего 3 градуса. Давно уже не летают по вечерам жуки и не стрекочут кузнечики. В 17 часов 30 минут залетел в дупло дятел, а в 17 часов 55 минут второй. И никакой драки! Но погодя один молча высунулся и улетел. А летяга из соседнего дупла выскочила в 17 часов 41 минуту».

И снова не хватило всего 11 минут.

Какие-то минуты не позволяют летяге и дятлу одно дупло занимать. Даже обидно.

ЧИСТИЛЬЩИК

Не обойтись лентяйке летяге без работяги дятла. Дом он для нее строит, да еще и в дворниках служит.

Выдолбил дятел дупло, вывел птенцов. Заняла дупло летяга. Не жалко, пусть — птенцы уже выросли и улетели. Живет летяга в дятловом доме на мягкой перине год, два и три. Подстилку лыковую не меняет, хоть она измельчается и затаптывается. Просто сверху новую стелет, тащит в дупло пучки новой рогожки. Постель год от года выше, пышнее и толще. Нежится летяга в мягкой постели.

И вдруг замечает: постель-то уже вровень с окошком, подушки до потолка! И спать на ней — все равно что у порога лежать, у всех на виду; ленивый и тот за бок цапнет.

Дом есть, постель есть, а жить негде. Даже приткнуться некуда! На другую квартиру надо переезжать.

Будь летяги порасторопней, постель бы старую выбросили, дупло вычистили, настлали бы свежего лыка и жили бы без забот дальше. Но чтобы жить без забот, надо сперва позаботиться. А лишних забот летяги не любят.

Лентяйки летяги все дупла в лесу завалили бы доверху и спали бы на ветру и дожде под открытым небом. Если бы… если бы не работяги дятлы!

С середины лета молодые дятлы начинают искать дупла для спальни. Впереди дождливая осень, дальше зима — на голом дереве не поспишь. Дятлы ищут дупла и метят вход в спальню светлой скобочкой — сбивают кору по краям дупла. А если еще и прилипшее перышко у входа шевелится, то уж точно ночлежка.

Но пока облюбует дятел спальню, не в одно дупло сунет нос. Сунет нос и в брошенное летяжье дупло, в котором лыка до потолка. Дупло хорошее, просторное, сухое, а не влезть. Надо чистить.

Вот и чистит: летит по ветру старая летяжья подстилка. Всю кору на осине облепит, повиснет на ветках клочьями мочала. Готова спальня, можно занимать для ночлега.

…Если, конечно, летяга его не займет. Она не посмотрит, что дятел его своей меткой-скобкой пометил. И даже перышко прилепил.

Если дятел к осени не вычистит переполненное дупло, летяга в другом поселится и станет дожидаться весеннего скворца. Скворцы весной тоже суют носы во все дупла. И чистить старые дупла для них дело привычное. Вычистят, птенцов выведут, а чистенькое дупло оставят летяге.

Не служи скворцы и дятлы у летяг в дворниках, они, может, и сами бы научились свои дупла чистить. А так зачем? Стели под бока без забот. А некуда — уборщиков вызывай. Да и вызывать не надо: сами прилетят. Птичье бюро услуг.

СЕРЕБРЯНЫЕ И ГОЛУБЫЕ

Какого летяга цвета?

В самом последнем справочнике написано: «Окраска однотонная, светло-серая, иногда с охристым, бурым или ржавчатым оттенком, брюхо беловатое».

И серенькая — верно, и с ржавчатым оттенком — верно. И беловатое брюхо. Серенькой с беловатым брюшком летяга бывает с половины осени и до конца весны. А летом летяга оливковая с чисто-беленьким животом.

Но из каждого правила бывают и исключения.

«25 апреля. Видел чучело графитно-черной летяги. Никто не мог сказать, где и когда она была убита. Я же таких темных летяг еще не видел».

Итак, бывают летяги черные. А белые?

«Говорят, что на реке Лене водятся летяги совершенно белые». Послал я эту выписку двум знакомым зоологам. Пришло два ответа.

«Мало ли что говорят! Говорили — и даже научные статьи писали — о снежном человеке и о чудовище из Лох-Несса. А где они? На фоне йети и несси белая летяга наиболее реальна, это могла быть летяга-альбинос. Случай редкий, как и все встречи с животными-альбиносами».

«Насчет белых летяг на Лене я не знаю, но сибирские летяги, особенно зимой, значительно светлее наших и дальневосточных».

Как видите, и белые летяги возможны.

Да что там черные, белые, когда у меня самого жила голубая летяга!

«16 октября. Оливковая летяжка перелиняла и стала… голубоватой. С лимонным налетом на белых боках. Такой красивой и светлой — с яркой голубизной — я еще никогда не видел!»

Остается серебряная летяга. Ну, это просто. К зиме каждая летяга становится серебристой. Серебряная среди серебристых от луны и инея веток.

ХВОСТЫ

Все читали сказку «Хвосты»? У рыбы хвост движитель, руль, у рака весло, у дятла — подпорка. И у зверей хвосты не без дела: слепней и мух отгонять. И не бывает хвостов просто так, для красоты.

Ну, с этим-то я не совсем согласен. У фазана, например, у павлина? У птицы-лиры?

И все же, конечно, хвосты у животных всегда при деле. А у летяги так сразу при нескольких.

Начнем по порядку. Хотя летяжий порядок — это нарушение всех порядков! Вот, пожалуйста, у всех зверей хвост сверху темнее, чем снизу: у лисицы, волка, собаки. У летяги же — наоборот, он у нее темнее снизу. А почему? А потому. Потому что низ хвоста у летяги — это верх, а верх низ. Нет, я не запутался: низ и есть низ, та сторона, что к земле. Но дело в том, что летяга лишь на бегу да на лету держит свой хвост, как все другие звери — вытянутым назад. А сядет и сразу хвостом накроется, и низ хвоста станет верхом, а верх — низом. Ей безопаснее так; низ хвоста у нее точно под цвет серой спинки. А светлый заметный верх спрятан, прижат к спине — превращен в низ.

Зато в полете, когда в сумерках скользит летяга между ветвей, хорошо виден светлый верх хвостика: не отставайте, друзья, за мной! Так оленята скачут за оленухой сквозь заросли за ее белым хвостом-зеркальцем: оно мелькает впереди, как солнечный зайчик.

Хвост летяги может служить и подпоркой. Так удобнее и надежней сидеть на шатких, неустойчивых сучьях. Может быть хвост и рулем. И не простым, а хитрым рулем высоты. Как у самолета.

Летяга смело бросается с дерева вниз головой, а хвост задирает вверх. Ловко проносится над кустами, а то и над самой травой, взмывает вверх и цепляется к дереву.

А нужно — хвост уже парашют. Вместе с растянутой перепонкой он обопрется о воздух и задержит падение.

Подпорка, руль, балансир, парашют. И еще — шарфик. В зимнюю стужу свертывается летяга клубочком и шейку укутывает хвостиком. Чтобы нос не замерз и горлышко не простыло.

И это еще не все. Осенью хвостик ее превращается в… шапку! И не простую, а невидимку. В октябре проступает на спинке летяги зимняя шерстка — нарядная, светлая, серебристая. А лес темный, земля без снега и очень заметна была бы эта полоска для острого глаза ястреба или совы. Но летяга прикрывает ее своим перевернутым хвостиком, у которого низ темнее верха. Прикроет — и нет светлой полоски, а нет полоски — нет и летяги! К зиме летяга становится серебристой с ног до головы. Но и лес уже светлый и серебристый от снега и инея. Вся шубка теперь у нее невидимка. Можно и хвостиком не прикрываться. Но она все равно прикрывается: на всякий случай…

ХВОСТ НЕ ДОРОС!

«Нос не дорос!» Так можно сказать про слоненка и журавленка. А про молоденькую летягу лучше так: «Хвост не дорос!»

У новорожденной летяжки хвост всего в полтора сантиметра. У месячной — в девять, у взрослой — в двенадцать. Но самое главное — это фасон. Первое и второе лето летяга скромно держит хвостик прижатым к спине. Но уже к концу второго лета начинает он у нее фасонно отгибаться в сторону. На третье лето — большой и пышный — хвост небрежно и элегантно чуть откинут налево: как модный шлейф, как страусово перо. Сколько летяжке лет — на хвосте написано.

Потому-то летяжка так бережет свой пушистый хвост: то охорашивает его, протягивая через передние лапки, то рассучивает быстрыми пальчиками и зубами. Без хвоста ей как без руля, как без подпорки, без парашюта и балансира. Как без шарфика и шапки-невидимки. И как без свидетельства о рождении…

РАЗГОВОРЫ ЛЕТЯГ

Летяга — зверек неразговорчивый, тихий. Зачем шуметь? Ей не надо, как оленю и лосю, реветь на весь лес, оповещая соперника, — летяги мирные звери. Не надо летяге и оглушать ревом добычу, как делают это хищники; добыча летяг листики и сережки. Не нужно ей и свистеть, словно птица, звонко заявляя права на участок. Лучше всего ей помалкивать, чтобы не обращать на себя внимание.

Мало слов в тихой летяжьей «речи». На все случаи жизни хватает им одного слова «зэррр». Слово одно, а смысл разный. Как у нашего слова «коса». «Коси коса, пока роса», «речная коса», «коса русая». И у летяжьего слова «зэррр» три значения. Просто «зэррр» — «не мешай, не толкайся». «Зэрр» посердитей — «отстань, отойди». А совсем уж сердитое «зэрр» означает: «как дам сейчас, укушу!».

С одним словом много не поболтаешь. И потому летяги еще свистят, когда гоняются по деревьям.

Мало кто слышал голос летяги. Невидимо и неслышно скачут они в ночных вершинах. Так, чуть слышный шелест, урчанье и писк — на них и внимания не обратишь. А летягам это и нужно. Но если к вам в руки попал детеныш и если он пискнет в руках, то мама летяга может прыгнуть на вас. Так сильно волнует ее слабенький крик летяжонка: тоненький, тихий, чуть слышный…

ТАЙНА «МОКРОЙ» ЛЕТЯГИ

И у летяг, как у всех, мех бывает зимний и летний. Летний оливковый пиджачок и зимний серый тулупчик. Но не как у всех, кроме меха зимнего и летнего, бывает у них еще… «мокрый» мех!

В сухой ясный день в июле я встретил вдруг летягу, мокрую с головы до ног! Оливковая шерстка на ней слепилась прядками; вся в косицах, клинышках и сосульках. И черная подпушь меж сосулек проглядывает. И от этого летяга вся пестренькая и рябенькая, словно рябчик.

Сухой лес, сухие деревья, сухие сучья и ветки. Сухие кусты, земля и трава. А летяга мокрая!

Может, она купалась? Или кто-то до седьмого пота ее гонял? Но воды летяги боятся, а гонять ее было некому.

Фактик этот я отложил на долгую полочку памяти, вместе с другими необъясненными наблюдениями. До лучших времен, про запас.

Я бы, наверное, и забыл про него, если бы он не повторился.

Жила у меня летяга. Год почти прожила, и вдруг однажды, в середине июня, выскочила из домика… мокрая! Шерстка в рыжеватых слипшихся прядках, косицах и клинышках — точь-в-точь, как у той, на воле. А домик сухой, и в клетке ни капли воды. Да и на ощупь летяга сухая. А на вид мокрая!

И с этого дня «не просыхала» летяга до августа. Хотя в клетке и домике было по-прежнему сухо.

ОТ ШАПОЧКИ ДО ШТАНОВ

Необычный зверек, и все у него не по правилам. Зверь, а летает. Хвост наизнанку. Ест не семена, а чешуйки. И вот еще: переодевается весной не с шапки, а со… штанов! Линяет от хвоста к носу, когда белки и другие зверьки линяют наоборот. А осенью, когда белки начинают линять со штанов, летяги линяют с шапки!

Теперь про удава. Помните: от хвоста до носа пять метров, а от носа до хвоста — три? Вот и летяга: весной от хвоста до носа линяет целый месяц, а осенью от носа до хвоста — всего половину.

Есть такие нерасторопные малыши, которым на переодевание нужен целый час. И есть торопыжки, умеющие одеться в одну минуту. Так вот летнюю одежонку летяга надевает, как нерасторопный лентяй: в середине мая натянет оливковые штаны, к концу начнет натягивать оливковую курточку и только в середине июня переоденется в летний костюмчик.

Зато в октябре — как торопыжка — всего за одну неделю переоденется в зимнее. Была оливковая — стала серая. Торопится. Холода, что ли, боится?..

НАПИСАНО НА СПИНЕ

Говорят: «на лбу написано». У летяги же «написано на спине». У нее всегда наоборот! Написано на спине о том, что лето уходит и наступает зима. И что меняет летяга летний костюмчик на зимнюю телогрейку.

Переодевание ее, конечно, и сбоку видно, и спереди, но лучше всего со спины. Смотришь сзади на ее пушистую спинку — и ясно видишь, как лето сменяет зима, как снимает она костюмчик и укутывается в телогрейку.

С каждым днем седая зима все больше расползается по спине, вытесняя оливковое лето. Быстро-быстро!

БЮЛЛЕТЕНЬ В ОКТЯБРЕ

Есть у летяг в октябре неприятные, но неизбежные дни — больничные. У старых летяг они бывают в начале месяца, у молодых — в середине. Их не много, четыре — пять всего, но и за это короткое время они успевают испортить жизнь. Только что были летяги веселые, оживленные, с завидным аппетитом, в охотку и вовремя выскакивали по вечерам из дупла и — на тебе! — разболелись. Пропал аппетит, клонит в сон, недужится, даже из дупла выходить неохота. Стали вялыми, сонными, появляются поздно, накоротке и снова спешат в дупло отлеживаться.

Каждый год в октябре летяги берут бюллетень. Оказывается, очень трудно сменить им летнюю шерстку на задней половине тельца. Там, где меняются летние трусики на зимние шаровары. Трудно сменить штаны. А трудно потому, что менять их приходится очень быстро, за три или четыре дня.

Зато, когда штаны сменят, выскакивают из дупла веселые и оживленные, снова с завидным аппетитом, снова когда положено.

ПЕРЧАТКИ И ВАЛЕНКИ

Летяги, словно старушки, весь год в валенках. Задние лапки покрыты густой-густой теплой шерсткой. В таких валенках тепло в мороз, не скользко в гололед. Да и летом они зачем-то летягам нужны.

Правда, летом валенки не подшиты: видны голые пятки. Летяжья молодежь летом щеголяет не в валенках, а в шерстяных носочках. Но летяжьи старухи и старики круглый год в валенках.

На передних лапках у летяг шерстяные перчатки. Тоже зимой и летом. Нельзя на них валенки натянуть, уж очень много дел! Лыко для гнезда надери, рассучи, в шарики скрути. А ужин, полночник, завтрак? Срывай, доставай, пробуй. И все это передними лапками. Нельзя на них валенки надевать.

Ну, а если пальцы замерзнут, то на них и подышать можно.

Зима, мороз, но на руках перчатки, на ногах валенки. Еще и меховая подушка под зад; вырастает у летяги к зиме на бедрышках густая меховая бахромка — вроде утепленных штанов. Не говоря уже о меховой серебристой шубе с воланами на боках и теплом пушистом хвосте, который и за пуховой платок, и за шарф.

НУ-КА, СХВАТИ!

Сидит на елке летяга в своих меховых перчатках и валенках, и никаких у нее забот.

А вы — куница. Голодная. Или сова. Теперь, если вы куница, полезайте на елку, а если сова — летите в еловый лес. Там ваши влажные куньи ноздри уловят запах летяги. Или ваши совиные неоновые глаза разглядят пушистый комочек. Теперь действуйте раздельно: ведь куница охотится днем, а сова ночью.

Нацелив пронзительные глаза, распластываясь по суку, ползет куница к летяге, и локотки передних лап то поднимаются, то опускаются над загривком. Пушистый комочек, похожий на шарик серого одуванчика, часто-часто дышит, шмыгая носом. Он словно съеживается от страха и становится меньше и меньше.

Вы, куница, нацелились на это трепещущее, серенькое и круглое; поджали лапы, поерзали ими, впиваясь когтями в кору. Напряглись тетивой и выстрелили сами себя как стрелу!

В нападении все решает мгновенье: потерял его — и проиграл. Вы потеряли это решающее мгновение, потому что вы на миг растерялись. У самого вашего носа маленький серый шарик вдруг превратился в широкий темный квадрат. И квадрат этот не побежал, не поскакал, а… полетел.

Куница опешит, как пичужка, когда глазчатый бражник неожиданно плеснет ей в глаза огненным цветом нижних крылышек. Ошеломи врага хоть на миг — и ты спасешь себе жизнь.

Ошеломила кругленькая летяга куницу, вдруг превратившись в темный плоский квадрат, — и улетела. А куница без обеда осталась.

А как сова?

Взмахивая мягкими бесшумными крыльями, летит она по ночному лесу, все видит и слышит. На темной еловой лапе серебрится пушистый комочек: летяга, что днем спаслась от куницы.

Сова поплыла к ней, распластав широкие крылья. Глаза ее впились в летягу, лапы стиснулись в кулачки. Вот выбросит их вперед, и цепкие когти проткнут дрожащее тельце. Не поможет летяге и ее диковинная способность парить, сова скогтит и в воздухе. Ей все равно, что хватать: сидящий шарик или парящий квадрат.

Плывет сова сквозь гущу веток, а хоть бы листик задела или пером по сучку шаркнула! Нависла тенью, выбросила лапы с растопыренными когтями.

В эту тысячную секунды летяга вдруг распласталась и… исчезла с совиных глаз. Ни шарика, ни квадрата!

Сова от удивления щелкнула клювищем и беззвучно унеслась в темноту. А вы, пожелавший побыть совой, остались без ужина.

Снова серый шарик превратился в темный квадрат. Но теперь, ночью, этот темный квадратик мгновенно стал невидим на фоне черной земли, растворился в сумраке ночных дебрей.

Что шарик обернулся квадратом, понятно: прыгнула и распласталась. Но как СЕРЫЙ шарик стал ЧЕРНЫМ квадратом?

Ну как, сами разгадаете, почему без обеда остались? Нет? Тогда так уж и быть, подскажу. Дело-то все… в гармошке! Мехи у гармошки сжаты, и гармошка черного цвета. Но вот развернули гармонь — и вспыхнули малиновые мехи.

А у серенькой нашей летяжки густой и черный подшерсток. Распластается летяга в полете, растянется как гармошка, и выступит черный подшерсток, замелькает темный квадрат. Дневных хищников он озадачивает: нацеливался на серое, а вдруг у глаз темное! То ли сам зверек, то ли тень его? А ночные теряют летяг из вида: моргнул — и нет.

Тут самый приметливый мне возразит: живот-то у летяг белый, заметный и днем и ночью. Не спорю, белый. Только его не видно. Летяга всегда сидит скорчившись. И в полете его сове не видно: ведь она кидается сверху.

«А как же зимой?» — спросит самый дотошный. На снегу-то черный квадратик и ночью заметен. Но зимой у летяг серый мех такой пышный, что черный подшерсток почти не виден. Зимой летяга и на лету серебристая, словно заиндевелая. Не разглядеть ее на фоне серых стволов и снега.

И снова вы без обеда!

ЗАДОМ НАПЕРЕД

Есть у летяги еще способ оставить хищника без обеда. Хищник всегда надеется на удар в спину. Голодному хищнику не до рыцарских правил. Если хищник на охоту затратит больше калорий, чем получит, он обречен. Даже могучие хищники нападают сзади. При нападении со спины, как говорят натуралисты, больше КПД — коэффициент полезного действия. А попал на глаза — и без обеда. На равных, в открытой погоне редкий хищник догонит жертву. Надеется он на неожиданность и внезапность. На удар в спину. На спине-то ни у кого нету глаз. Правда, у вальдшнепа, козодоя глаза так посажены, что видят сразу вперед, вверх, вбок и назад. Но что делать тому, кому не так повезло? Только одно — хитрить. И хитрят…

На сухом сучке сидела летяга; как всегда, сгорбившись, сжавшись в комочек. Я удивился: ее, неприметную и маленькую, увидел, а она меня, шумного и большого, нет! Хоть и сидит ко мне головой. Круглая мордочка, темные пятнышки глаз, ушки прижаты к вискам, усы.

Надо тихонечко отступить и незаметно подкрасться сзади. Со спины…

Обошел, прикрываясь елочками. Выхожу сзади, а оказываюсь впереди! Прямо перед ее мордочкой с черными большими глазами. Хотел с глаз долой, а попал на глаза.

Или у зверька глаза сзади и спереди? Развернулся он, что ли, пока я крался?

Бреду назад, в просветы слежу за летягой; не шевелится. Не знай я, что это зверек, принял бы за гриб-трутовик. Выхожу сзади, с хвоста — и снова перед глазами! Что за чертовщина: две головы, два носа, четыре глаза и четыре уха!

Сам ты голова два уха! Смотрю в бинокль — вот оно что! Не головой, а задом ко мне сидит летяга. И хвостик, как всегда, закинут на спину. Но от этого — совершенно непостижимо! — образовались такие тени, выпуклости и впадинки, которые на расстоянии сделали задик неотличимым от головы. Два темных глаза, выпуклый лобик, ушки, носик, усы… И только в бинокль видно, что это хвост и только подражание голове.

У лесных хищников нет бинокля. Издалека, в сумерках или ночью не отличить им, где у летяги перед, а где зад.

Увидев «голову», хищник, как и я, начнет обходить со спины и выйдет прямехонько на глаза.

Летяга прыгнула и улетела. На сухом торчке, где она только что сидела, я увидел маленькую черно-белую бабочку. И снова не мог разобрать, где у нее голова, а где хвост. Значит, и другим выгодно «путать» хвост с головой.

Голова — всему голова! И надо ее беречь.

ВЕРШКИ И КОРЕШКИ

Еловая шишка для обитателей леса — это кулек с конфетами. Разными способами они стараются до них добраться. Некоторые, клесты, например, от чрезмерного старания даже носы свои набок сворачивают. С юных дней начинают засовывать нос под чешуйки и отгибать. И со временем носы их кривеют. Дятел ради еловых семян изобрел даже специальный станок-зажим. Воткнет в трещину шишку и «кует» носом, выколачивая семена.

Белка берет кулек-шишку в лапки и распаковывает зубами, скусывая чешуйку за чешуйкой. А те, кому самим с шишкой не справиться, терпеливо ждут, когда кулек сам раскроется. Раскрывается он к весне: чешуйки на шишках встопорщатся, и полетят семена-вертолетики, устилая проталины и сугробы, — на радость чижам, вьюркам, зябликам и синицам!

Все рады еловому угощению, ради него готовы шишки клевать, грызть и долбить. Но никому и в голову не придет съесть саму шишку. Это все равно, что взять и съесть пакетик из оберточной бумаги, а конфеты выбросить. Или съесть фантики, а конфеты не тронуть. Или — только представьте — съесть картонный стаканчик, а мороженое — мороженое! — даже и не лизнуть.

Но именно так и поступает летяга. Ест упаковку, обертку, тару, не трогая содержимое — нетто. Ест те самые фантики, кулечки, стаканчики и пакетики, которые мы — да и все другие — выбрасываем в мусорный ящик.

Я глазам своим не поверил. Положил перед летягой новую шишку. И снова — на моих глазах — летяга съела ее целиком. Правда, шишка была свеженькая и молоденькая, зеленая с красным, словно румяное яблочко. Оставался от нее один стерженек. А от совсем маленькой шишки и вовсе ничего не осталось.

Когда же шишки выросли и отвердели, то летяга огрызала только мягкое основание чешуек и снова не трогала семена. Ела кулек, оставляя конфетки.

А к зиме, когда шишки совсем огрубели, летяга и в лапки их не брала. Специально нашелушил ей семян, этих лесных конфеток, таких лакомых для других, — летяга понюхала и отвернулась. Что за странный зверек! Что за лесные порядки! Кому вершки, кому корешки, а ей подавай упаковку!

РАЗМЫШЛЕНИЯ НА ДИВАНЕ

Уродилась рябина — и появились несметные стаи дроздов-рябинников, свиристелей. Не уродились шишки — нет клестов и белок.

Но вот глухари, еды им зимой сколько угодно, а глухарей почему-то совсем не «сколько угодно». Лес может тысячи прокормить, а их только десятки. Таится в лесу нечто, что не позволяет глухарям размножаться.

Я понимаю белок, бурундуков и водяных крыс, которые запасают на зиму корм. Но я не могу понять летяг, которые, оказывается, тоже корм запасают. Зачем им запасать березовые и ольховые сережки, если их зимой сколько угодно?

Не надо, а запасают. Но так не бывает: раз запасают — значит, надо!

Все запасают на черный день. А вдруг летяга запасает на белую ночь? Весной наступает время, когда ночь становится такой короткой, что летяга и наесться не успевает. Да что короткой — совсем ночи нет! У Полярного круга ночи солнечные. А летяга ночной зверек, ей солнце ночью совсем ни к чему. Днем и ночью там так светло, что летяге ничего не видно. Тут-то и пригодятся запасы. Вот это да: все запасают на зиму, а летяги запасают на лето; все запасают на черный день, а летяги на… белую ночь. Все у них не как у других!

Так я размышлял на диване.

Но зыбки истины, открытые на диване. Вот я решил, что раз летяга ночной зверек, то днем ничего не видит. А раз не видит, то и не выходит пастись. И приходится ей поедать запасы.

Вроде бы все резонно и складно. Но в той же Карелии, где летом ночь не долее часа, живут совы, вальдшнепы, козодои с такими же, как у летяг, ночными глазами. Запасов они не делают и от голода не погибают. И белая ночь им, ночным, не помеха.

А летягам?

«26 июля. Из дупла по пояс высунулась летяга. Я пошевелился — сразу же спряталась. Значит, и днем видит!»

А если издалека видит, то листик у носа и подавно найдет. И не нужны ей никакие запасы. А она их все-таки делает…

ВОТ ЗАЧЕМ!

Делает — значит, надо! И это «надо» надежно упрятано где-то среди 365 дней года. И очень заманчиво до него докопаться.

Для начала отбросим лето: летом еды сколько угодно. Завтраки, обеды и ужины густо развешаны на осинах — как печенье на новогодних елках. Отбросим и осень: к чему тут запасы, если свежих сережек сколько угодно! Зима. Не станем спешить, с зимой всегда шутки плохи. Попрятались насекомые, и бедствуют пищухи, синицы, поползни. Снег укрыл землю, и голодают овсянки, воробьи, сороки и сойки. Трудно и зверям. Тяжело бегать по глубокому снегу.

Всем тяжело, но не летяге! Ее тропинки не засыпал снег, ее тропинки-стволы торчком из снега торчат. И еды — сережек и почек сколько угодно, и вся она на виду. Не нужны и зимой летяге запасы.

Осталась весна. Запылила ольха, сережки одрябли, обвисли. И… стали вдруг несъедобными! А береза? И на березах одрябли. Всю зиму летяги бегали в березовую и ольховую столовую, и вдруг — «закрыто на переучет»! Что делать? Бежать на осину? Но на осинах листьев еще нет…

Не тут ли спрятано «надо»? Весь год был обеспечен едой — и вдруг разрыв: зимняя еда кончилась, а летняя не поспела.

«10 апреля. Сережки на ольхах обвисли, одрябли. Заденешь ветку, и запылит желтое облачко пыльцы.

25 апреля. Обвисли и пожелтели сережки берез. Ветер мотает ветки, и сережки пылят.

15 мая. Наконец-то и на осинах раскрылись листья! Одни осины светло-зеленые, а другие оливковые».

Разрыв на каких-нибудь двадцать дней! Сережки уже не съедобны, а листьев еще нет. Неужели ради этих двадцати дней летяга устраивает запасы? Вот где ее черные дни: солнечные, светлые, весенние! Вот и пригодились ей консервированные в дуплах сережки.

СЕРЕЖКИ В ХОЛОДИЛЬНИКЕ

Консервированные сережки! Запас на голодный апрель.

Конечно, кое-как можно и почками перебиться. Но зачем, если можно сережками доверху натолкать холодильник?

А когда?

Ну, первый срок ясен: не позже марта — в апреле сережки уже одрябли. А второй?

«30 июля. На березах завязались тоненькие мужские сережки, длиной в одиннадцать — восемнадцать миллиметров. 3 сентября. Сережки выросли до двадцати двух миллиметров, толщиною — до трех. 10 октября. Сережки мало изменились, висят на концах березовых веток темными крестиками».

Теперь мужские сережки ольхи.

«10 июля. Завязались зеленые сережки, тонюсенькие, длиной в пять девять миллиметров. 27 июля. Сережки потолстели до трех миллиметров и выросли до двадцати пяти. 3 сентября. Сережки вытянулись до сорока миллиметров и потолстели до пяти. Почти целиком полиловели, поспели».

Вот и второй срок: не раньше сентября. До сентября сережки неспелые, и, если их положить в дупло, они завянут, заплесневеют. Я проверял. Клал в начале августа зеленые сережки: к весне они скрючивались и плесневели. А спелые, которые я положил 10 октября, целехонькими и свеженькими долежали в дупле до середины мая.

Итак, с октября и по март. Только в это время летяги могут сделать запас.

Может быть, я когда-нибудь точнее узнаю, когда они его делают, ведь с октября по март целых полгода! Может быть, мне повезет. И я узнаю в лесу все дупла-холодильники, в которых летяги консервируют сережки. Запасают на свой черный день, который случается у них в сияющем солнцем апреле. Может быть.

…А размышлять-то, полеживая на диване, не так уж и бесполезно. Особенно если размышления замешивать на наблюдениях…

ВОЮЩЕЕ ДУПЛО

Знал я дятлово дупло, в котором жила летяга. Тихое, незаметное дуплышко. И вдруг дупло завыло!

А я-то был уверен, что дятлово дупло неприступно. Но вытурил кто-то воющий мою летягу даже из такого надежного дома.

Приложил ухо к дуплу — гудит! Все ближе и ближе. И выползает из дупла… Не скажу, кто из дупла выползает. Так вот кто поселился в дупле и выжил летягу!

Я его знаю давно, он не только безобидных летяг, но даже кусачих белок выгоняет из гайн. И сам в них живет. И гайно тоже тогда начинает гудеть.

Тронешь его рукой, а гнездо как загудит, как завоет!

…Из летяжьего дупла слышалось грозное и сердитое завывание, и выползла из него мохнатая толстуха… шмелиха. Хорошо еще, что не успела она семью завести, а то наставили бы мне волдырей и шишек.

Вот так: шмели не только мышиные норки занимают, но и выгоняют из дупел летяг и белок из гайн. Да из таких дупел, в которые никакому другому врагу не пролезть.

Обидно, наверное, покидать обжитой тихий дом из-за какой-то паршивой мухи. И что за порядки: не хозяин мух выгоняет из дома, а мухи выгоняют его. Хорошо еще, что весной, а не на зиму глядя!

ШМЕЛИНЫЙ ДЕСАНТ

Вот кто поможет мне в проверке дупел — шмели! А то карабкайся каждый раз, обдирая живот и руки.

Раз шмели выгоняют летяг из дупел, пора запрячь их в работу, создать шмелиный десант. Как заманчиво: бросаю в дупло шмелей-разведчиков, они поднимают вой — и летяга выскакивает из дупла. Так выгоняют охотники барсуков и лисиц с помощью фокстерьеров. У них собаки, а у меня дупляные шмели.

Шмели-фокстерьеры! Вернее, летяготерьеры. А попросту — вышибалы.

С гудящей сворой вышибал в банке я углубился в лес. Шмелей я наловил на цветах и на лисьих метках. Идете вы по жаркой лесной тропинке, и вдруг ударит в нос зверинцем, крепким лисьим душком. Значит, где-то рядом лисий знак — пенек, столбик, камень, обрызганный мочой. Лисьи столбики почему-то привлекают шмелей, и тут их легко ловить.

С разъяренными шмелями в банке я искал дупла. Сперва, конечно, стучал по дереву и царапал. Не помогало — сажал пару шмелей в бумажный пакетик и длинным шестом совал в дупло.

Мохнатый диверсант-разведчик, погудев и повозившись в кульке, разворачивал его наконец и, негодующе завывая, выползал наружу. Иногда, очень редко, показывался и хозяин дупла.

Однажды выпорхнула серовато-бурая птичка. Села и стала странно вертеть головой, выворачивать шейку, словно в горле застрял комок и она не может его проглотить. Уж не шмеля ли она схватила? Нет, это знаменитая вертишейка. Знаменита тем, что шейка у нее изгибается, извивается, изворачивается. Вертишейка пугает.

Однажды шмели выгнали… голубя. Все ли знают, что лесной голубок-клинтух, в отличие от вяхиря и горлицы, гнездится в дупле? Если кто не знал — знайте. Мне шмели помогли узнать.

Нашел заштукатуренное дупло. Оставлена в центре дырочка: дверь в квартиру. Хозяином оштукатуренного дупла оказался поползень. Он прицепился вниз головой и на весь лес поносил меня и шмелей звонким голосом.

Из длинного узенького дупла однажды выскользнула пищуха и… затанцевала вальс. Два прыжка вверх, головка к плечу, носиком трогала ножку и поворачивалась вокруг себя. Раз за разом и круг за кругом.

Она тревожилась за птенцов, сидящих в дупле. Шуршали коготки, блестели росинки глаз. Птичка танцевала вальс — танец страха…

Но ни разу — ни разу! — не выпугнули шмели летягу. Никакие они не летяготерьеры, никакие не вышибалы! Сами из дупла торопятся улететь. И только весной шмелиная матка, забравшись в дупло, разводит там детский сад. И выживает летягу.

МУРАВЬИНАЯ БОМБА

Не помню, когда меня осенило. Наверное, когда я нечаянно на муравейник сел… Или когда в дупло дунул. Помните? Раз мураши выжили из дупла летяг, то почему бы и мне этим не воспользоваться? Накручу бумажных кулечков, посажу в них рассерженных муравьев и стану бросать их в высокие дупла. Не помог шмелиный десант, выручат муравьиные бомбы! А главное, не надо карабкаться на деревья, обдирая колени. Разведываю, выслеживаю, подкрадываюсь и забрасываю дупло муравьиными бомбами. Небось долго не усидят. Как не усидел на муравейнике я…

До чего же надежно и просто! Защемляю кулек с муравьями на кончике шестика, поднимаю к дуплу, заталкиваю и жду. Раз, два, три! — из дупла, сердито чихая, выскакивает летяга. Стремглав несется она вверх по стволу.

Но стремглав от дупла помчался я сам.

Началось, как и было задумано: кулек с муравьями я протолкнул в дупло. Раз, два, три! Из дупла не летяга выскочила, а, гудя, жужжа, завывая, вырвалось облачко пчел. Облако растекалось, облако надвигалось, словно гроза. Пчелы клубились, пчелы жаждали мести, пчелы искали врага.

Гудящая шайка взбесившихся пчел сползла прямо на голову. Шустрее всякой летяги пустился я сквозь кусты, отмахиваясь от полосатых злыдней, долбящих в спину и плечи.

Первая же моя атака с муравьиными бомбами и гранатами была отбита. Больше я этим биологическим оружием не пользовался. Не потому, что очень уж испугался пчел: пчелы ведь не в каждом дупле. И в общем-то мне повезло, я узнал новых конкурентов летяг. Вот ведь сколько любителей дятловых дупел! Скворцы, вертишейки, горихвостки, пеструшки, синицы, поползень, стриж. Сони, летяги, летучие мыши. Осы, пчелы, шершни, шмели. Всех их дятел снабжает квартирами. А мы его еще и ругаем, мол, деревья без толку долбит.

Не стал я бросать в дупла муравьиные бомбы. Вдруг в дупле птенцы голые или детеныши? Ведь снаружи не видно, кто там в дупле.

Есть и еще причина. Узнал я, что не страшны летягам муравьиные гранаты и бомбы. Не боятся они муравьев. До того не боятся, что сами на себя напускают.

ЛЕТЯЖЬЯ БАНЬКА

Пусть банька, пусть санпропускник или пункт санобработки. Дупло дезинфекции, наконец!

Мы ходим в баню. А летяги бегают в это удивительное дупло. «Парятся» в нем денек-два и исчезают надолго.

На вид простецкое дуплышко, выбито дятлом в осине. Разве что очень уж низкое, в полуметре всего над землей. А рядом — запомните это маленький муравейник. Вслушайся: тысячи муравьиных ног шаркают по засохшим листьям. Муравейник-то не простой, это парилка при бане, горячая кочегарка, жаркая верхняя полка. Муравьи в два потока ползут по осине. Десятки голодных муравьев заползают в дупло, что-то там делают и снова выползают на солнце.

«В таком дупле и бронированной черепахе не усидеть», — думаю я, ковыряя прутиком. А из дупла… выскочила летяга!

Ну-ка, сядьте на ее место. Вот вы сидите в темном дупле, а по телу ползают кусачие твари с крысу. Небось и секундочки не утерпишь. А летяга сидит…

Апрель. После хмурой зимы первое такое небо: голубое и ясное, теплое и веселое. Я стою у загадочного дупла.

За минуту в дупло заползло полдюжины муравьев, а выползла тройка. Скапливаются в дупле зачем-то, задерживаются для чего-то.

Конечно же, ищут еду! Когда муравьи на куполе отогреются, их интересует только еда. Долог был пост — полгода. Но не летягу же они заедают в дупле. Что стоит той выскочить и удрать. А она почему-то сидит. И муравьям что-то от нее надо.

Что может связывать зверя и муравьев?

Я перелистываю дневник.

«4 июля. Тетерева, рябчики, глухари сейчас «порхаются» в пыли, песке и древесной трухе у выворотней; это их куриные баньки. Сегодня видел рябчика, который порхался… в муравейнике. Муравьи ползали по нему, а он только жмурился и сучил крылышками.

3 августа. Зимой кабаны любят устраивать лежки на больших муравейниках: тепло, мягко, а муравьев в это время нет. А сегодня видел кабанью лежку на муравейнике, кишащем муравьями. Как кабан улежал на такой?»

И вот — летяга и муравьи. За зиму летяги, наверное, подразвели-таки в своих дуплах блох. А весной выехали на дачу. Но и на свеженькую постельку блох перенесли. Тут-то, наверное, и вспомнили о муравьиной баньке — низеньком дупле у муравейника. Пора, целую зиму в баню не хожено…

Залезают в дуплышко и сидят тихонько, пока муравьи их обыскивают, очищают, дезинфицируют. Принимают муравьиные ванны, спиртовые притирания и опрыскивания. Муравьиный массаж, санобработка и дезинфекция. Антиблошин. Способ старый. В старину крестьяне тоже вытаскивали весной шубы, постели, тулупы и раскладывали на муравейниках.

Давно я наблюдаю это дупло. Муравейник уже стал большим. Ни разу летяги подолгу не жили в нем. День, два, три — и уходят. Избавятся от блох — и домой. Не очень-то сладко муравьев терпеть.

Бесперебойно — с апреля и по октябрь — работает муравьиная баня. Лесной санитарный надзор. Заходите, кому блохи спать не дают! Не пожалеете.

ГРАДУСНИК И ДЕРЕВЬЯ

Напрасно к летяге стучаться, напрасно царапать прутиком у порога летяга и носа не высунет. Знает, что в дятлово дупло врагу не пролезть. Не помогли мне и шмели с муравьями. Но надо же как-то летяг искать!

А что, если ставить деревьям градусник, измерять в дуплах температуру? Это же просто: опускаю в дупло на веревочке градусник, жду, вынимаю, смотрю. Ага, теплей, чем снаружи. Значит, в дупле кто-то живет. Кто-то сидит там, нагрел, надышал.

«Ура!» — шепотом крикнул я. Буду теперь ходить по лесу и ставить градусники деревьям. Сперва, конечно, измерю температуру снаружи. Потом прицеплю градусник с бечевкой на длинный шест, подниму и протолкну в дупло. Пусть градусник измеряет температуру, а я пока прохлажусь в тени. Вот вынимаю — так и есть: снаружи плюс двадцать, а в дупле — около сорока. Наверняка там летяга: надышала, нагрела.

Мне казалось, что я открыл новый способ. Тогда я еще не знал, что способом этим за тысячелетия до меня пользовались… гремучие змеи. Теперь каждый школьник знает, что у гремучих змей есть на голове особый орган — термолокатор. Стоит змее сунуть голову в норку, и она сразу чувствует, жилая нора или нет, стоит в нее заползать или не стоит. С точностью до тысячной градуса работает змеиный градусник. А сова — как считают некоторые натуралисты — тепло даже видит. Потому-то от нее не скроешься и в темноте. Но это, конечно, уж слишком…

Полный надежд, с градусником в кармане, в предвкушении удивительных «температурных» приключений, я отправился в лес.

12 мая.

«Старое дупло дятла в осине. Снаружи 23 градуса. Опускаю градусник внутрь, жду. Быстренько вынимаю — всего плюс 20. Хорошенькое дело: в доме холодней, чем на улице! Вот так укрытие!»

25 мая.

«Стояли теплые дни и ночи, а сегодня вдруг даже снежок запорхал. Должны все жители дупел в дупла спрятаться. Замеряю. У дупла плюс 5. Сую в дупло — плюс 10. Раз теплее, значит, кто-то внутри сидит! Только уж больно холоднокровный, всего на 10 градусов надышал. Жаба, что ли, или лягушка?

Не жаба и не лягушка — никого в дупле нет. Ни холоднокровных, ни теплокровных. Просто дерево прогрелось в теплые дни и еще не успело остыть. Вот так. Вот тебе и «простой верный способ!»

Намучился я с этим «надежным» способом. Сперва веревка цеплялась за порожек дупла, и градусник повисал у самого входа. Я сменил веревку на скользкую леску, но и леска ухитрялась заклиниваться. Пришлось привесить к градуснику свинцовое грузило. А вдруг в дупле яички? Или детеныши? Я же их этим грузилом зашибу.

Нет, так нельзя. А как все вначале казалось просто! Но не надейся на то, что просто: просто в лесу не бывает…

И тут осенило снова. Уж если пойдет осенять, так только держись… Сажаю в дупло летягу: теперь-то уж я твердо знаю, что она там сидит. Измерю температуру, и в руках у меня будет точный температурный показатель летяги. Летяжий индекс! Посмотрим, до какой температуры она нагревает дупло, сколько надышит градусов? Меньше, конечно, чем у самой: все-таки я ей градусник не под мышку ставлю…

31 мая.

«Выпустил летягу в дупло. Не стану спешить, суетиться, пусть посидит, успокоится. И нагреет. Чтоб как обычно. Ну вот и пора. Так: снаружи плюс 6. А в дупле с летягой, у которой температура под сорок, всего… плюс 7. На один градус теплее. Вот попробуй и угадай: есть летяга в дупле или нет?»

Но почему же всего 7, если у летяги 40? Да потому, конечно, что летяга не просто в дупле сидит, а еще и в гнезде из мочала, и градусник измеряет температуру не полетухи, а ее «одеяла».

Я вытащил из дупла все летяжье барахлишко: моховые подушки, лишайниковую перину, лыковое одеяло. Опустил градусник прямо на спину: на четыре градуса стало теплей, чем снаружи. И летягам, как и нам, градусник надо ставить под мышку, а не на голову опускать, только тогда он покажет верную температуру. Только тогда узнаешь, сидит ли в дупле летяга. Но тогда уж и узнавать не надо…

Не стал для меня градусник всемогущей палочкой-выручалочкой. Это в наших человечьих домах теплее, чем на улице. В диких теремах все может быть по-другому. Хотя, конечно, если поразмыслить хорошенько и все учесть, то может что-то из этого и получиться. Не напрасно же змеи пользуются этим способом тысячи лет. Вот и вы попробуйте. А с меня хватит…

Мне самому теперь впору измерять температуру!

ЛЕТЯЖЬЕ МЕНЮ

Что я об этом раньше знал? Ничего. Думал: раз летягу еще и белкой называют, так она, наверное, грызет желуди и орешки, шелушит семена из еловых и сосновых шишек. А может, подобно белке, грабит птичьи гнезда и сушит грибы. Но как неверно называть летягу белкой, так и неверными оказались мои догадки о летяжьем столе.

Но это я теперь знаю! И теперь все представляется простым и очевидным. А тогда…

Попробуй-ка, узнай, что там стрижет летяга на вершинах деревьев да еще и темной ночью? Что у нее там на завтрак, обед и ужин? Да к тому же у нее еще и все наоборот. У нас завтрак — у летяги ужин, у нас ужин — у летяги завтрак. Обед для нас полдник — для летяги полуночник.

Все надо было начинать с начала. Я и начал — раз надо…

Начал с леса, в котором жили летяги. В летяжьем лесу росли осины, березы и елки. И еще ольхи, рябины и сосны. Раз летяги живут так оседло, рассуждал я, значит, в этом лесу есть все, что им нужно. В том числе и еда.

Чем может летяга угоститься на елке? Конечно, шишками, чем же еще? И я притащил для летяги шишек. Но летяга на еловые шишки даже не посмотрела. Не тронула она и сосновые шишки. Тогда я вытряс из шишек семена; летяга и к семенам не притронулась. Вот тебе и конкурент белки, как ее иногда называют!

Но зачем-то нужны ей сосна и ель, раз она поселяется рядом с ними. Еще как нужны, только не всегда, а… с середины мая по август! С мая по август шишки на елках завязываются и наливаются. Вначале они похожи на красненькие цветы и потом становятся чем-то вроде длинных недозрелых красно-зеленых яблок. Пока шишки маленькие и красненькие, летяга съедает их целиком, у подросших — выедает белую мякоть вокруг стерженька, а у полусозревших красно-зеленых объедает нежные белые основания чешуек, оставляя стерженек и огрубевшую часть чешуйки. Грызет летяга изредка и еловые почки. Ну, а сосна? Нужна и сосна: у сосны летяга огрызает смоляные почки и зубрит сосновые шишки, пока те мягонькие и зеленые. Так что все-таки конкурент? Не совсем: летяги редки и оседлы, а подвижные белки в избытке найдут нетронутые летягами елки и сосны.

Сосновые мутовочные почки летяги могут грызть с августа по июль, когда из этих почек вытянутся новые побеги-«свечи», вытянутся и огрубеют. Огрызают почек немного; ни одной сосны не видел, на которой были бы заметно объедены побеги и почки. И все-таки сосна и елка подкармливают летягу круглый год.

Главные кормильцы летяги в нашем лесу — осина, ольха и береза. Начнем с осины. Кормит осина летягу весь год: зимой почками, с мая по сентябрь — листьями. Не любит только летяга больших листьев-лопухов, что вырастают на молодой осиновой поросли; подавай ей горьковатые и жестковатые кругляки-фестончики, похожие на печенье. В мае летяга съедает их вместе с черешком. Потом, когда черешки огрубеют, ест одни кругляки. А к осени, когда и листья начинают грубеть, выедает из них только свеженькие кусочки. Цветочных осиновых почек не ест и пушистых сережек тоже.

Ольха кормит летягу с осени до весны сережками и зелеными ольховыми «шишечками». Сережками с августа и по апрель, пока сережки еще не одрябли и не запылили. А «шишечками» с июля и по октябрь; с октября «шишечки» темнеют и грубеют. А вот почек ольховых летяги не любят.

Береза тоже кормит летяг сережками, но только цветочными. Семенные сережки летяги не трогают. И листья березовые мои летяги не ели, хотя в других местах, говорят, от них не отказываются. Цветочными сережками кормит береза с августа и по май, когда они начинают пылить. А почками с ноября и по май.

Растет, бывает, на летяжьих участках рябина. Ни листья, ни почки рябиновые летяги не трогают, а вот спелые ягоды иногда зубрят; одни меньше, другие больше. Рябина угощает летяг с августа по октябрь, пока дрозды, снегири и свиристели их не очистят.

Странно получается с можжевельником: одни летяги едят его ягоды, а другие даже и не притрагиваются.

Привыкнув на своем участке к определенной еде, летяги неохотно меняют ее на другую. И это еще более делает их капризными в выборе мест обитания при расселении молодых. А там, где леса не смешанные, а однородные, непременно будут жить летяги «кедровые», «пихтовые», «лиственничные», «березовые» и «осиновые». В Якутии, говорят, летяги даже грибы едят, а у нас они на них и не смотрят. Так что, в общем, никакой летяга белке не конкурент.

Что ели летяги в клетке? Все, что и на воле, а еще сливы и виноград, мякоть яблока (только не кожуру), печенье, манную кашу, творог. Изредка грызли корочку хлеба, вареную картошку.

Из лесных угощений объедали почки ивы, малины, черники, иногда огрызали кору с мягких веток сосны и листья брусники. Но больше всего любили они молоко. Мне даже кажется, что, если ставить баночку с молоком у летяжьего дупла, она и на воле станет к нему прибегать. Бывало, прильнет к баночке и пьет долго и жадно.

Чего же не ели летяги? Не ели семена ели, сосны, желуди, «носики» клена, летучки ясеня, орехи лещины, грецкие и кедровые. Не ели плоды каратегуса, розы (шиповника ели), ягоды черники, малины, клюквы, брусники, голубики, морошки, земляники. Не ели салат, редиску, капусту, свеклу, морковку, картошку, помидоры и огурцы. Не ели листья рябины, ольхи, кислички, липы, щавеля, земляники, тополя. Не ели лимоны и апельсины, сухой урюк, гречку и сухари. Не ели грибы: белые, красные, сыроежки, опенки, моховики, подберезовики, строчки. Не ели лишайники, трутовики, ягель, не огладывали кору кустов и деревьев (кроме сосны). Не трогали колоски ржи и овса, колоски диких злаков, веточки можжевельника, свежие побеги елей, почки тополя и липы. Не тронули ни одного из предложенных мною кузнечиков, мух, жуков, муравьев, шмелей и пчел, бабочек и слепней, а также мучных червей и муравьиные яйца. И не прикоснулись к яйцам птиц: куриному, дроздиному, скворчиному, воробьиному и мухоловки. Так что напрасно обвиняют летяг в грабеже птичьих гнезд. Они не трогают даже разбитые яйца!

Конечно, это лишь часть всех летяжьих блюд. В разных местах и вкусы у них меняются. И надо бы все это узнать. Где и как? Но разве справиться одному…

ЛЕТЯЖЬЕ ГНЕЗДО

Однажды, навертев на прутик подстилку дупла, я вытащил из него… летяжонка. Слепого, голого, красного, но уже с летательной перепонкой. Он вяло шевелился на ладони, а мама-летяга сидела на осиновом суку, сгорбившись и накрывшись хвостом, и смотрела на меня выпуклыми глазами. Так я впервые нашел летяжье гнездо с малышами.

Планы зароились в голове. Ведь теперь я мог узнать самое тайное из тайных летяги: рост и кормленье малышей, возню с ними мамы-летяги, их детские «разговоры». Опустив летяжонка в дупло, я поспешил домой. До вечера я составлял длинный список вопросов, чтоб ничего не забыть. Ведь было это тогда, когда о летяжьих гнездах вообще никто ничего не знал и важна была самая малая малость.

С трудом дотерпев до вечера, я помчался в лес. Сел напротив дупла, опершись спиной о ствол соседнего дерева, и приготовился ждать. Теперь уже не идеи, а комары густо роились над головой. В плотных сумерках из дупла высунулась кругленькая головка: летяга всматривалась в притихший лес. Помедлив, головка скрылась, но тут же высунулись… две головы. Зверек — с двумя головами — выскользнул из дупла и беличьими прыжками ускакал вверх по стволу. Мелькнул между вершин, пролетев птицей по еще белесому небу. Летяга в зубах уносила детеныша из дупла.

Скоро она вернулась — теперь уже одноголовая — шмыгнула в дупло и снова высунулась — двухголовая! Снова вверх по стволу, прыжок и полет с летяжонком в зубах. А говорили, что будто бы она летяжат на спине катает. Им-то, конечно, удобней бы на спине, на мягком ковре-самолете, чем болтаться в зубах. Но зато уж не соскользнешь и не грохнешься с высоты.

Прямо у меня на глазах летяга рушила мои такие стройные планы, развеивала надежды. Вот унесет последнего летяжонка — и гнездо опустеет. И не будет никаких открытий и наблюдений.

Когда летяга вынесла третьего, я увязался за ней. Где было можно, летяга перебегала с дерева на дерево по сучьям-мостикам, а нельзя перелетала. А я старался не потерять ее и не отстать. Ага, вот осина, а в ней вроде темнеет дупло. Или нет? Где же оно, ведь только что ясно видел? Нет никакого дупла, и летяги нет. Включаю фонарик и вожу лучом по стволу: вот они — и дупло и летяга! Летяга заткнула собой дупло, словно пробкой, и дупло из черного стало серым, неразличимым. Маленькое открытие: летяга собой маскирует дупло. Не удалось тебе, летяга, погубить мои планы, я нашел твой новый приют. Наблюдения продолжаются.

Вот они, мои наблюдения.

27 апреля. В дупле осины три летяжонка: слепые, голые, красные. Летательная перепонка хорошо заметна. Правда, пока что не только летать, а даже шевелиться им неохота. Длина 5 сантиметров, вес — 6 граммов.

3 мая. Летяжата почти такие же, но поросли редким серым пушком.

8 мая. Заметно подросли, но живее не стали. И глаза закрыты. Сверху покрылись шерсткой, сквозь которую видна розоватая кожа.

28 мая. Летяжата хорошо выросли и наконец-то прозрели. Обросли густой серой шерстью, хвостишки хоть еще куцые, но уже опушенные. Стали лазать внутри дупла, забираясь на стенки. На передних лапках перепонка загнулась складочкой. А рост уже 12 сантиметров, а вес 50 граммов. В теплые дни нежатся у матери на животе; она на спине лежит. А в холодные зарываются в подстилку.

10 июня. Летяжата в три четверти матери, серые, шустрые и такие же, как она, глазастые. Сегодня впервые вылезли из дупла. Держались тесной компанией, заметно побаиваются, срываются иногда с веток, но, в общем, самостоятельные и цепкие. Часто забегают в дупло погреться. Приглядываются и пока ничего не едят. Мать сосут.

14 июня. Все шире при выходах расходятся от дупла.

30 июня. Летяги совсем ушли из дупла — семья распалась. Ночевать стали в соседних дуплах: поодиночке, а то и компанией. Привыкают к самостоятельной жизни, подыскивают жилье — на свой риск и страх.

ЛЕТЯГА И ЛЕТУЧИЕ МЫШИ

Узкая трещина в засохшей осине давно завораживала мои глаза. Славная такая трещина и страшно подозрительная: идешь мимо — непременно к ней голову повернешь. Не может быть, чтобы не жил в ней никто, очень уж она на жилье напрашивается. И напросилась…

Светлой июльской ночью, проходя мимо этой осины, я, как всегда, повернулся к ней и увидел у трещины молоденькую летягу. Округлая детская голова, приплюснутый носик и куцый жидкий хвосток. Самое время расселения первых выводков, и вот этот самостоятельный расселенец решил зажить своим домком. Облюбовывает мою трещину. Ну что ж, вполне подходящая, заходи и располагайся.

Летяжонок подобрался к трещине, окунулся в нее по пояс и замер: боится еще, присматривается. Вот шевельнулся и скрылся весь. И сразу назад! Выскочил, промчался вверх, развернулся вниз головой и распушил хвост. А из щели запорхали летучие мыши. Роем замельтешили вокруг дупла и увидали летягу. Что началось! Кидались на нее, увиливали, снова кидались. На миг присаживались на ствол, взлетали, зависали над летяжонком, словно пытаясь сдуть его ветром крыльев. Так вот ласточки гонят кошку, а синицы — сыча.

Летяжка растерянно пригибала головку, потом не выдержала и унеслась. Летучие мыши погнались вслед. Летяжка махнула на соседнее дерево и затаилась. Летучие мыши отстали, рассеялись, кто-то вернулся в дупло, а другие отправились на охоту.

Не так-то просто найти летяжатам тихий дом в лесу, не легко начать жизнь самостоятельную и беззаботную. Может, об этом думал сейчас перепуганный летяжонок, затаившись в ветвях. А я подумал: если уж что-нибудь в лесу завораживает тебе глаза, то это совсем неспроста, и не проходи равнодушно мимо, не ленись лишний раз голову повернуть. Или постоять в тишине и подождать.

СОВА И ЛЕТЯГА

Голодные слетки — совята лесной ушастой совы на заходе солнца стали сигналить: «Мне! Мне! Мне!» Светло еще в лесу, но сердце совы не выдержало, и она отправилась на охоту. Большая оливковая птица, распластав широкие мягкие крылья, неслышно протянула через поляну, заставив меня замереть у дерева: не часто теперь встречаешь в лесу совиный выводок.

Дело совы ловить мышей и полевок, а дело совят подавать сигналы: «Тут! Тут! Мне! Мне!» И будьте спокойны, они не забудут подавать голос настырно и монотонно, как ход часов. Знать бы мелким обитателям леса, что эти, такие нестрашные и негромкие, выкрики совят возвещают о страшной смертельной опасности: сова вылетела на охоту! Бесшумная, глазастая, ловкая, чуткая и когтистая смерть. Вы трогали оперенье совы? Оно пышно и рыхло; ни одно перышко на лету не прошипит и не свистнет. А глаза! Огромные, круглые, со зрачками черными, как дупло. А уши! Не те два пучка перьев, что торчат на макушке, это не уши. Уши у совы по бокам головы, и, чтобы их увидеть, надо раздвинуть перья. Два углубления, больших и гладких, как раковина, откроются вам. Такие уши слышат самый тоненький писк, самый тихий шорох мышиных лапок по лесному опаду. Трудно спастись мышам и полевкам от этой летающей мышеловки. Да и не только им…

Совенок надо мной сидит и дудит, торопит сову. Прогал впереди, где только что пролетела сова, нацеживается темнотой. Но до того, как там совсем почернело, потянуло наискосок через прогал темное тельце. Летяга! И в тот же миг возник над ней грозный силуэт совы.

Все происходило бесшумно: плыла через прогал летяга, а за нею скользила сова. Сова догоняла, сова нависала и уже опускала лапы, как самолет опускает шасси. Вытягивала их, чтобы впиться когтями в спину. Две кривые полета вот-вот должны были сомкнуться и пересечься. И я уже видел сову с жалким комочком в когтях, круто взмывающей вверх. Ничто не могло летягу спасти. Окажись на ее месте я — и я ничего бы не придумал.

Сова и летяга сближались неотвратимо, так сближается дробовой заряд с обреченной уткой, молния с громоотводом. Сова ударила и… промахнулась!

Только что распластанная летяга вдруг сжалась в комочек, скорчилась, съежилась и камешком упала вниз. Сова пронеслась, царапнув воздух когтями точно там, где была бы летяга, не сложи она вовремя парашют.

Прием ночной бабочки, спасающейся от летучей мыши. Ощутив мышиный сигнал, бабочка складывает крылышки и падает в траву. И некоторые жуки тоже падают в густую траву, как только ляжет на них живая тень. Бульк камешком в воду!

Я проводил глазами сову и выскочил на прогал. А то еще возьмет и вернется, с земли-то сова куда ловчее берет. Выскочил — и не увидел, упала ли летяга в траву или в последний момент «поставила паруса» и пронеслась над землей, пришлепнувшись к какому-нибудь дереву.

Но какова! За мгновенье до смерти придумала выход. Выход, казалось, из безвыходного положения.

ЛЕТЯЖИЙ БАРАБАН

Барабан дятла слышали все. Выберет звонкий сучок на дереве, усядется поудобней и так быстро застучит по нему носом, что разнесется по лесу барабанная дробь: дрррррр! Дрррррр! Заявляет свои права на этот участок леса. Мы по лесу идем и даже не подозреваем, что весь лес поделен на участки, и у каждого есть свой хозяин. Гремят весенние барабаны: мы тут живем и посторонним дятлам вход воспрещен!

Похожий барабан — только тихий-тихий — услыхал я однажды… в дупле осины. И звучал он не весной, а осенью. И слышно его было, только если приложить к дуплу ухо. И значит, дупляной барабанщик никого не хотел предупреждать и запугивать, для себя барабанил. А зачем? И кто он?

Ну, кто он, я быстро узнал — летяга. Вечером я подкараулил ее у дупла. Она вылезла из него и ускакала вверх пастись на своем высотном «лугу». А зачем барабанила?

Барабанят клювами дятлы. Барабанят лапами зайцы. Барабанят в стене жуки-древоточцы — стучат, как часики. И барабанам их есть ясное объяснение. А летяга?

Конец сентября. Проходя вблизи летяжьей осины, я непременно к ней сворачиваю и склоняюсь ухом к дуплу. И иногда слышу эту тихую дробь: дрррррр! Не громко, но совершенно явственно: дррррр! И тишина надолго. Но если хватало терпения, можно было дождаться и новой дроби.

У меня терпения хватало, и я выяснил наконец, что летяга «играет на барабане» с половины сентября и чуть ли не до конца октября. А весной с середины марта до середины апреля.

Не скажу, что уж очень пришлось ломать голову над этой загадкой. Барабанила летяга по стенке дупла задней лапкой. Но не нарочно, не специально, а потому что… чесалась. И так усердно и быстро, что получалась барабанная дробь!

А чесалась потому, что в это время линяла. Выпадала старая шерстка, а новая вырастала. Вот и примета: услышите «барабан» — летяжка переодевается. Осенью в зимнюю телогрейку, весной — в летнюю курточку.

Нам с вами просто — взял и переоделся. А лесные зверьки переодеваются долго и трудно. Не снимают, а вычесывают старую одежонку. Стараются, барабанят.

…Подхожу, прислушиваюсь — стучит! Переодевается! Пусть себе. Не буду мешать.

ЛЕТЯГА ЛЕТИТ

Планирующий зверек. Летит, как бумажная стрелка, как широкий кленовый лист. Кто еще в лесу такой отчаянный, что осмелится махнуть с маковки самой высокой елки? Кто перепрыгнет на дерево, отстоящее за двести длин своего тела? Гигантский кенгуру, если бы он прыгал так, мог бы за два прыжка прыгнуть на километр.

Летяга собралась, сжалась в комочек, уперлась задними лапками, прицелилась глазом. Положение «на старт!». «Внимание!» — летяга чуть расставила передние лапки, чуть пригнула головку. «Марш!» Тельце летяги распрямляется, вытягивается вверх и вперед. Полусогнутые передние лапки оторвались от сучка и движутся вперед и в стороны. А задние с силой отталкиваются. Прыжок начался!

Пока это просто прыжок: так прыгает и обычная белка и соня-полчок. Но вот прижатая до этого к бокам перепонка начинает распрямляться и натягиваться. Летяга натягивает ее на лету, разводя в стороны передние и задние лапки, распластываясь по воздуху, превращаясь из пушистого шарика в плоский ворсистый коврик — в ковер-самолет. И это не все — летяга «поднимает все паруса»! Для этого она оттопыривает длинные косточки на передних лапках — словно две реи, — выбирая слабину своего ворсистого паруса. Теперь перепонка натянута, как крыло у летучей мыши. И летяга уже не просто скользит, она управляет своим полетом. Может отвернуть вправо и влево, может замедлить снижение или ускорить. Может идти на снижение по спирали. Может, прижав задние лапки, превратиться из квадратика в треугольник и стремительно, по дуге скользнуть вниз и прилепиться к соседнему дереву. Но перед самой посадкой летяга всегда, гася скорость, взлетает чуточку вверх. И тормозит, сводя и выставляя лапки вперед, отчего перепонка выгибается куполом парашюта и превращается в воздушный тормоз. Чуть слышно и мягко пришлепывается летяга наискосок к стволу и тотчас прячется за него и перебегает повыше. Это на случай, если гонятся ястреб или сова: ткнутся они тогда когтями в пустое место.

Бывает, летяга начинает полет без толчка: прицепится к дереву вниз головой, прицелится и сорвется. В падении распластается, развернув «парашют», и, балансируя хвостиком, летит по наклонной вниз. Проносится над кустами или травой, взмывает чуть вверх и пришлепывается к стволу.

А по земле летяга бегает тихо и неуклюже, маленькими прыжками, стараясь как можно быстрее добраться до дерева. А нет деревьев забирается на кусты и пеньки и прыгает с них, пытаясь распустить парашют. На земле летягу легко поймать, потому-то она и не любит спускаться на землю. В высокой траве она либо затаивается, либо скачет, тоже пытаясь раскрыть парашют. И становится похожей на раненую птицу.

Летяжьи следы на снегу похожи на беличьи, но они меньше, и у белки на бегу следы задних лапок всегда впереди передних, а у летяги наоборот. Слишком уж на бегу она широко расставляет передние лапки, и задним их не «обогнать».

Любопытно, конечно, разобраться в разных там косточках-реях и парусах-перепонках. Но забываешь про них, когда видишь летней ночью планирующую летягу, этот живой ковер-самолет. Или ее лунную тень, скользящую по снегам зимней ночью. Ради этого ты и торопишься в лес. Увидеть летающего зверька.

ЧЕШЕТСЯ ПОДБОРОДОК

Ну, кому какое дело, что с конца сентября до конца ноября летяжки чешут подбородочки о сучки? Конечно же, никому. Кроме натуралиста! Потому что только ему известно, что ничего не бывает просто так. Чешет — значит, чешется. Но чешется почему-то только осенью, а остальной год не чешется. Конечно же, неспроста…

Не все ли равно, прикасается кролик подбородком к крольчихе и ее крольчатам или же нет? А натуралистам не все равно. Натуралисты установили, что так кролик метит их. И только после этого считает своими. Вроде бы выдает крольчихе свадебное свидетельство, а крольчатам свидетельство о рождении.

Осенью у летяг начинают подбородки чесаться, и они трутся подбородками о сучки. Линяют? Но они уже вылиняли. Может, метят сучки? Чтобы считать их своими, чтобы другие знали, что тут место занято, что тут живут?

Летяга осенью становится особо оседлой и живет у зимовочного дупла. И ей, наверно, надо свое место пометить. Вот и развешивает по сучкам невидимые, но пахучие плакатики — «Я тут! Я тут! Я тут!» Это — по сторонам. А в центре участка уборная — главная метка.

Это я думаю так. Но так ли на самом деле? Попробуйте уточнить. Но предупреждаю — не просто! Разгадывать всегда не просто. Просто бывает потом, когда уже разгадал…

СЛУШАЙТЕ ПЕСНЮ ЗАПАХОВ!

Хоть и называют летягу летучей белкой, а она вовсе не белка. Как водяная крыса совсем не крыса, а полевка. От белок летяги отличаются не только ростом и обликом, но и всем своим образом жизни. Белки не очень-то привязаны к одному и тому же месту: гнездо-гайно для бельчат устраивают в местах самых укрытых, потом перебираются в места самые кормные, а зимой живут в тех местах, где есть и укрытия, и корм. А летяги живут оседло: где зимуют, там и детей выводят. И потому это должно быть такое место, которое для всего удобно: и для гнездовья, и для кормежки, и для зимовки.

Не так уж много в лесу таких мест. Потому-то, облюбовав его однажды, летяги в нем годами живут и даже передают по наследству своим потомкам. Но и навсегда из него исчезают, если там вырубят деревья с дуплами или кормовые осины.

Ну, а раз оседло живут, то, понятно, оставляют следы и метки для сведения соседям, прокладывают пути-дорожки. Для этого они трутся подбородочком о сучки.

Но это осенью и зимой. А весной, а летом? Ведь летом летяги уборных не делают, не видел, чтобы и подбородочком терлись. Оказывается, весной и летом они «поют»… пахучие песни.

Слушайте песню запахов!

Соловей столбит свой участок голосом. Сарыч — воздушными танцами: кувыркается в воздухе над гнездом. Медведь — метками-задирами: обдирает кору на деревьях. И свист, и танцы, и задиры — все это, в общем-то, тоже «песня», смысл которой переводится так: «Я тут живу, место это мое, знайте все, кого это касается!»

И летяга о том же «поет» — только запахом!

С конца апреля моча летяги вдруг начинает резко пахнуть. Резко и на что-то очень похоже. Знакомо, похоже, а никак не схватить на что? Ну и ладно, займемся пока подсчетами. Итак, моча летяги начинает «петь» с конца апреля. Громче всего она в мае «поет» — так в нос и шибает!

Тусклые птицы поют звонкими голосами, молчаливые птицы «поют» ярким цветом, тусклые и молчаливые летяги «поют»… резким запахом!

С июня «песня» становится не такой громкой, то есть не такой пахучей, и в октябре совсем «замолкает».

Итак, с октября по апрель летяга «поет» пометом — поющая уборная! А с апреля по октябрь «голосит» пахучей мочой по сучкам. Весной и летом она начинает шире ходить, и потому очень важно наметить тропинки к дуплам, удобные трамплинчики для прыжков: ночью-то в темноте куда надежнее находить их по запаху, чем на глаз. Для посторонних «пахучая песня» предупреждение, для себя — надежный ориентир.

…А может, это летяжьи невесты надушились лесными духами и носятся по вершинам, заманивая женихов? И чем-то знакомым пахнут их «духи»! Случайно я растер пальцами свежий осиновый лист — в нос ударила «песня» летяги. Вот оно что — духи «Осинка»! И потянулась цепочка.

Осиновый лист… Он появляется на осинах в конце апреля, а в октябре опадает. И ароматная «песня» звучит с апреля и по октябрь. Самый пахучий лист у осины в мае. И самая громкая «песня» тоже в мае звучит. Полное совпадение! Пока летяга зубрит пахучие листья осины — звучит в лесу и ее ароматная песня!

Всей своей жизнью соединилась летяга с осиной. Осина дом, осина еда. Даже «песня» с горьким душком осиновых листьев. Неслышная песня осинового невидимки.

ТРОПИНКИ В НЕБО

Для нас деревья препятствие, которое надобно обойти. Для летяг и белок — это гладенькие тропинки вверх. Стоячие ровненькие дорожки, между которыми мостиками перекинуты сучья и ветки. А по какой тропинке легче бежать: по гладкой или ухабистой, по знакомой или незнакомой? Конечно же, по гладкой и по знакомой: беги, не раздумывая. А на ухабистой да незнакомой того и гляди спотыкнешься и упадешь. А уж без дороги да через заросли напрямик так и вовсе застрянешь. В зарослях тебя и еж догонит, а на ровной тропе и от зайца уйдешь. Это даже мыши-полевки знают, и потому прогрызают они в густой траве коридоры — ходы к норе. Чуть что — шмыг! и дома. И у крота под землей проложены лабиринты: бежит, ничего не видя, а никогда не заблудится.

А летяга?

И у летяги, как у крота и полевки, есть тропинки набитые: не подземные, не травяные, а воздушные. В минуту грозной опасности, не раздумывая, возносится она по стволу вверх, где надо — сворачивает на сучок-мостик, где удобно — отталкивается, как от трамплина, и летит-скользит сверху вниз сквозь густое сплетенье ветвей. Ни на один сучок не наткнется, ни одну ветку не заденет. И пришлепнется к соседнему стволу точно там, где ей и нужно. Снова вверх взбежит, снова несется по мостикам-переходам, прыгнет и полетит, не касаясь ветвей, не задевая даже листиков. Проторенная, нахоженная, набеганная, налетанная тропинка по воздуху, по стволам и сучкам. Помеченная запахом лапок, мочи, подбородка. По такой «ароматной» тропинке легко бежать в темноте: ведут тебя по ней не только глаза, а еще и нос.

Сколько их в лесу, этих невидимых для нас воздушных и ароматных тропинок! Дорожек, ведущих вверх, вбок и вниз! Но летяги, конечно, все их знают. И, наткнувшись на тропку соседа, нюхают: приглашают их в гости или у хозяев негостеприимное настроение? Так и есть, не слышно зовущего запаха. Поживем — подождем.

Паутина воздушных тропинок, древесный лабиринт, наторенный, но невидимый. Звериные тропки над головой! Тропинки, вставшие дыбом. Тропинки по стволам, сучьям, веткам, по воздуху. Воздушные и ароматные.

ТАЙНА ОГНЯ

У костра хочешь — так сиди, грейся, а хочешь — слушай песню огня. Огонь то шумит, как ветер степной, то вдруг всплеснет, как морская волна. То дроздом перепуганным затрещит, то зашипит разозленной гадюкой. Мышью пискнет, свистнет рябчиком. А то вдруг щенком заскулит, а то и волком взвоет. А то бабахнет — как из ружья! И полыхнет в темноту огненный вихрь, и замотаются над костром зеленые ветки.

И снова щенком скулит или плачет ветром. И красные нити искр разматываются из огненного клубка, с комариным писком уносясь в темноту, обжигая растопыренные ладони листьев.

Без конца можно в огонь глядеть.

Опять костер свою песню завел: мышью пищит, кошкой мурлычет, дождем плещет, ветром воет. Тебя баюкает и сам засыпает и гаснет. И надвигается тогда с боков темный лес, а сверху опускается небо, глубокое, как колодец.

Но снова выстрел, треск, огненный вихрь, мотаются над пламенем ветки, а ты вскакиваешь, как ужаленный, отряхиваешься и принюхиваешься: не тянет ли жареным и паленым?

Всю ночь костер разговаривает и заглядывает в глаза.

Шлеп! Шорох на ближнем стволе, и сияют два круглых глаза. Глаза завороженно смотрят в костер, и огонь дрожит в них красной росинкой.

Вот и еще любитель огня — летяга. Ей-то зачем костер? Ну, летучая мышь: та прилетает на свет, чтобы схватить бабочку или жука. А летяга сама словно бабочка прилетела на свет. И кружит, перебегая по стволу и сучкам, не сводя глаз с огня. Все ближе и ближе, не обращая внимания на меня.

Серое тельце ее почти сливается с цветом коры, и видишь одну ее тень да два изумленных светящихся глаза. Летяга всматривается в костер. Зверька завораживает огонь. И это не случайное совпадение, такое случалось не раз.

Побегав и поглазев, летяга исчезнет так же вдруг, как вдруг и появилась. Но долго помнится редкостная картина: ночь, посвистывающий и скулящий голосами птиц и зверей костер и глазастый зверек, околдованный светом и тянущийся к разговорчивому огню…

СТРАШНО!

Беззаботно живут летяги, а мне за них страшно. Не вырубили бы этот лес на дрова. Не повалили бы дуплистые деревья осенние бури. Не ударила бы молния, не вспыхнул бы пожар. И даже когда открывают охоту — я боюсь за летяг. Хоть их и не разрешают стрелять, а все равно боюсь. Я знаю охотников: нам разрешите только охоту, нам бы только с ружьем в лес попасть, а там мы знаем, во что нам стрелять!

Охота открывается завтра, завтра обитателям леса будет объявлена истребительная война. Но первые выстрелы загремели уже сегодня. Это браконьеры торопятся убить больше других.

А с утра началась канонада. На грязных лесных дорогах натужно рычали грузовики, по лесным тропинкам стрекотали мотоциклы: к охотникам подваливало подкрепление. Лесное эхо отчаянно закричало, но скоро испуганно смолкло.

На второй день охоты выстрелов было вдвое меньше, на третий реденькие хлопки. Это на потаенных речках, озерцах и болотцах доколачивали уцелевших еще куличков и чирков. На четвертый и пятый день выстрелов было не слышно. А на шестой снова началось наступление, снова неистовствовала канонада! Охотники «праздновали» окончание охоты.

Дичи в лесу не осталось, а патронов еще полные патронташи: не тащить же их обратно домой! Били по бутылкам и банкам, по шапкам и шишкам, по елкам и палкам, и просто так — в лес густой и белый свет. Если, конечно, не подвертывались под горячую руку синицы и дятлы, дрозды или зяблики.

На седьмой день затих опустевший лес — до следующего сезона…

Иду и боюсь: целы ли? Не попали ли под дурной выстрел? Не повалены ли деревья с их дуплами для костра? Не сгорела ли роща от непотушенного огня? Да мало ли что. Все может быть.

ПЕСНЯ ЗИМОВКИ

Не повезло мне услышать хоровых песен летяг. А вот пение одиночек слыхал. Через ту самую «замочную скважину», в которую я подглядывал в летяжью спальню. Только подглядывал я летом, а подслушивал — зимой.

И услышал странные звуки.

На что эти звуки похожи? Первое, что пришло в голову, — на ворчанье автомобиля. Маленького, игрушечного автомобиля. Включаем мотор, жмем на газ, а мотор не заводится. Джу-жу-жу! — и стоп. Снова жмем, снова джу-жу-жу — и снова не завелось. Вот это-то автомобильное «джу-жу-жу» и слышалось из дупла. Кто-то старательно заводил в дупле маленький автомобиль и не мог завести. Автомобиль в дупле! Это ли не причина, чтобы прильнуть ухом к замочной скважине?

В дупле зимовали летяги. Тянулись долгие зимние вечера, бесконечные зимние ночи. Стрелял мороз, и ветер заунывно гудел. Скучно летягам, поди? Вот и поют…

Всматриваясь в жизнь животных, мы невольно примеряем ее к своей, человеческой жизни. Ученые называют такую примерку антропоморфизмом, очеловечиванием и не соглашаются с ней. Но еще неизвестно, кто из нас прав! Сверять жизнь других по своей жизни не так уж и глупо. Принимаешь свою жизнь за нуль, становишься чем-то вроде термометра и «измеряешь» жизнь окружающих, пользуясь знаком плюс или минус. Самое удивительное, что, примеряя по себе жизнь животных, не всегда ставишь им минус. У ястреба зорче глаза, у зайца чутче уши. Медведь сильнее, косуля быстрей. Птицы никогда не собьются в пути, сова ночью видит, глухарь под снегом спит. Животным, как и нам, ведомо чувство страха и радости, они тоже радуются и печалятся. Наконец, они, как и мы, хотят пить и есть и часто пользуются при этом очень достойными способами.

Нет, измерять жизнь других своей жизнью не так уж смешно.

Песня зимовки, звериная зимняя песня. Зверь поет — это ли не удивительно! Да еще и зимой.

Летяжья песня похожа еще на шарканье ложки, сбивающей крем. С детства помню эти сладкие звуки: ложкой по крему — жжу-шу, жжу-шу! Сладкая песня…

Самую первую песню я услышал в конце октября. А последнюю — в начале апреля. Но регулярно, чуть ли не каждую ночь, летяги пели только с конца декабря по конец марта. Особенно часто слышалось пение с конца января до конца февраля — в самую глухую зимнюю пору.

Звенели от холода оледенелые сучья, щелкали от мороза деревья. Стыло звездное небо, и слипались ресницы от инея. Подойдешь тихонько по накатанной лыжне, приложишь ухо к замочной скважине, прикрыв его рукавицей от холода, и слышишь — поют! Жжу-шу-шу, жжу-шу-шу! Умолкнут и снова: жжу-шу-шу! Прямо новогодний концерт.

И не жалко, что покинул ты теплый и светлый дом и ушел в темноту и мороз.

Лесной сказочный домик перед тобой — дупло. Живет в домике удивительный летучий зверек. Укутался он рогожковым одеялом, уткнул холодный нос в свой теплый живот, прижал лапки к губам, дышит на замерзшие пальчики. Зиму зимует, весну ждет. Живет не тужит. Еще и сладкие песни поет!

Случались настоящие певчие вечера. В конце января летяга однажды спела подряд четырнадцать песен. А в одну из февральских ночей — тридцать пять!

Жаль, что пели всегда очень поздно, ближе к полуночи. Впрочем, это для нас полночь и черная ночь, а для них, для летяг — белый день.

Не знаю, как объяснить эти зимние песни. По-моему, они от скуки поют. Но это, конечно, чистый антропоморфизм. Ученым такое объяснение не годится. А не годится, пусть сами и узнают! А я и так отморозил ухо, подслушивая у дупла.

ДУПЛО-ТУАЛЕТ

Помните, в дупле осины я нашел «черную уборную»?

Набрел я на нее весной: упавшая осина набухла, потемнела, ослизла. Кора свисала черными лохмотьями и пластами. Под бугорком опавшего сучка темнело дуплышко.

Я стесал топориком боковую стенку, и мне открылась внутренность старого гнезда дятла. На самом дне, на глубине тридцати сантиметров, лежало две горсти черного летяжьего помета. Летяжий туалет на… втором этаже!

Всего один фактик, и сразу водопад недоуменных вопросов!

Что за помет: желтый зимний, почерневший от сырости, или черный летний? Если зимний, то летят вверх тормашками все мои версии об уборных-ориентирах, о туалетах-погранзнаках и справочных бюро. Погранзнаки и ориентиры выставляют на видных местах, а не прячут по дуплам. А если это летний черный, то летит вверх тормашками версия, что летом у летяг не бывает уборных и что они рассеивают свои крупинки, где только придется.

Один факт — и все заново начинай! Рассыпается версия, что уборная, как ей и положено, служит санитарии: какая уж там санитария, если сверху этой странной уборной сплетено летяжье лыковое гнездо? Летяга жила поверх уборной, и не один год: перина скопилась толстая.

Такова судьба «узнавателя»: ходишь, собираешь по фактику, по песчинке, выдвигаешь версии, строишь гипотезы и вот уже все складно складывается, и тут вдруг один новый факт — и все рассыпалось!

Ничего не придумав, я постарался забыть об уборной — возмутительнице покоя, забыть об этой упавшей осине — непреодолимым бревном легшей поперек моей гладкой тропинки. Могла ведь осина и не упасть, и я мог мимо пройти, не обратив на нее внимания. И не нашел бы я этого черного туалета, и не спутал бы он все мои складные версии. Буду считать, что я не видел этой осины, а раз не видел — то нечего и менять.

Тогда я еще не знал, что самые драгоценные факты не те, что укрепляют теории, а те, которые разрушают их. От факта не отмахнешься, как и от настырного комара: отгонишь, а он снова в ухо пищит, а зазевался — так и укусит.

И факт «укусил»!..

Так что же такое уборная? На комле дерева это россыпь сухих желтых зернышек. А в дупле это слипшийся комок, мокрый от сырости и мочи. Опять нос воротите! А лучше послушайте, что это такое — комок, слипшийся от мочи. Это бракшун — знаменитое, легендарное и таинственное мумиё!

Лекарство от всех болезней. Его находят в горах. То это смола растительного происхождения. То спрессованный и перебродивший помет летучих мышей. И вот — летяги!

Летяжий бракшун в Забайкалье искала даже целая экспедиция. «Бракшун находили в труднодоступных расселинах скал, причем часто на высоте до 25 метров. Правда, иногда скопление бракшуна удавалось обнаружить и в двух метрах от подножия скал. Причем количественно наши находки также резко отличались друг от друга: от пятидесяти граммов до пятнадцати килограммов. Там, где мы находили бракшун, были либо остатки гнезда белок-летяг, либо живые белки».

Бракшун напоминает бесформенный нарост, часто с подтеками темно-бурой смолистой массы. Вся эта масса состоит в основном из склеившихся испражнений белок-летяг.

В наших лесах нет скал, но вот, оказывается, есть скрытые дупла, в которых накапливается целебное мумиё.

«Нам удалось так называемым радиево-карбоновым методом определить средний возраст бракшуна — 50–75 лет».

Вот к чему может привести пренебрежение к факту! Отбросил бы — и потерял. И не знал бы, что где-то и в других дуплах скрывается драгоценное мумиё.

«По утверждению жителей Забайкалья, это вещество — бракшун повышает тонус организма, излечивает простудные и желудочно-кишечные заболевания, способствует быстрому сращиванию костей при переломах».

Видите? А вы, наверное, брезгливо морщили нос, когда я рассказывал про «уборные». Натуралисту нельзя воротить нос. И отводить глаза. И скрывать факты…

Лес. Гектары и километры тишины и покоя. Вороха и охапки тайн. Здравница и лекарства…

ДУПЛО-ПРЕДСКАЗАТЕЛЬ

Дупло зимнее и дупло дачное. Дупло-баня, дупло-кладовая, дупло-уборная. Воющее дупло и светящееся. А еще дупло-предсказатель! Дупло долгосрочных прогнозов, лесная метеостанция. Никаких хитроумных приборов и громоздких приспособлений. Посмотрел — и готов долгосрочный прогноз. Точный и безошибочный.

Старое дупло дятла. В полуметре всего от земли, и в нем живет летяга. Это — и только это — сделало обычное дятловое дупло дуплом совсем необычайным, дуплом-предсказателем.

Следите за ниточкой рассуждений. В апреле я нахожу это дупло и по «туалету» под ним догадываюсь, что в нем зимовала летяга. Сразу ударило в голову: а что летяга делала, когда это дупло заносило снегом? Дупло-то всего на высоте колена, а снегу зимой могло быть по пояс. Неужто летяга, как мышь, выкапывалась из-под снега? Или отсиживалась, ожидая, пока снег растает весной?

Но я уже знал, что летяги в снегу не роются, словно мыши, и в спячку на зиму не впадают.

Тут вспомнил я, что зима-то была малоснежная, снегу всего по щиколотку. И дупло, стало быть, снегом не закрывалось, и незачем летяге было в снегу копаться или в дупле отсиживаться.

Ну хорошо, а если зима будет снежная? Что тогда?

Стал следить. И вот что у меня получилось.

Зима малоснежная — летяга зимовала в дупле. Снова зима малоснежная и снова летяга зазимовала. Третий год: зима многоснежная, снегу по пояс. Летяга в дупле не зимовала. Четвертый год: зима снова снежная, снегу снова по пояс — и снова летяга не зимовала!

Догадываетесь? Летяга с осени знала, какая будет зима. И устраивала зимнее гнездо в этом дупле только тогда, когда не ожидалось высоких снегов. А если ожидались снега — зимовала в дупле высоком.

Готов долгосрочный прогноз! Если с осени занято это низенькое дупло — малоснежная будет зима. Не занято — жди многоснежную зиму.

Ни разу — вот уже шесть лет — дупло-предсказатель не подвело меня. Лесная метеостанция работала без ошибок.

Невероятно! Зверек наперед знает, какая будет зима! Не на час, не на день, не на неделю предсказывает, а чуть ли не на полгода.

Конечно, надо еще и еще проверять. Уж очень поразительный факт. Прямо фантастическое дупло. Но внутренне я уверен. Все так и есть. Знает летяга, какая будет зима.

СОВПАДЕНИЕ

Гипотезы, теории, учения. Они, эти учения, теории и гипотезы, опираются на факты. Без фактов ничего нет: ни гипотез, ни наук. Ученые собирают факты и создают теории. А другие фактами теории разрушают. Или проверяют на прочность. Только та теория верная, которую нельзя разрушить фактами. Если факты никак не укладываются в теорию — надо ее менять. Истина только то, чего не могут поколебать никакие новые факты.

Вот вам факт. Компания летяг, скорее всего самец, самка и их потомство, несколько лет жили в укромном лесном уголке, занимая дупла четырех старых осин. Каждую осень в конце октября я находил на комлях деревьев свеженькие уборные, а это значило, что летяги снова зазимовали в дуплах.

Но вот однажды в очередном октябре уборные не появились. Летяги неизвестно почему вдруг покинули обжитое место.

Но почему? Сколько лет жили безвыездно! Ничто, казалось, не угрожало им. И ничего в этом лесном уголке не изменилось.

На зиму я уехал. Но как только вернулся весной — поспешил в знакомый лес. Летяжий уголок мало изменился за зиму, но… но все четыре старые дуплистые осины были повалены ветром. Все летяжьи убежища сломала буря.

Это факт. А вот и вывод: летяги с осени знали, что зимой будет буря и она сокрушит осины с их гнездами. И поэтому не стали в них зимовать.

Но ведь это невероятно!

Невероятно, хотя факт налицо: летяги не зимовали именно в тех осинах, которые зимой поломала буря. Или все-таки они предвидели?

Животные — да и человек — могут предчувствовать перемену погоды. Можно предсказать, используя фенологию, сроки прилета птиц, зацветание цветов. Животные могут предвидеть сильные бури, морозы, наводнения, землетрясения. Такие события всегда связаны с тысячами других, малозаметных, предваряющих сильные катастрофы. Одно из тысячи предупреждает животное. Никто ничего не ощущает, но фазаны уже почувствовали ногами чуть заметное сотрясение почвы перед землетрясением и закричали. Тихо и ласково море у берега, но чуткие медузы уже слышат голос далекого шторма и уплывают подальше от берега. Это все можно объяснить и понять. Даже предчувствие малоснежной или многоснежной зимы как-то еще можно истолковать. Но эти осины!

Повалил их небольшой вихрь, из тех, что круглый год бродят по лесам и валят деревья. Он мог и не набрести на осины, а обойти их стороной. И если уж соглашаться, что летяги его предвидели, то надо и второе принять: не только предвидели, но и твердо знали, что вихрь стороной осины не обойдет!

Нет, невозможно заранее подстелить соломы там, где когда-то еще упадешь… Несчастный случай нельзя предвидеть. На кого упадет с крыши сосулька? Где столкнутся трамвай и автобус? Когда упадет засохшее дерево?

Летяги покинули дупла перед тем, как буря свалила осины. Два факта, но связи меж ними нет.

А если есть? Нет, нету связи. Не может быть. Просто случайное совпадение. Летяги ушли совсем не потому, что буря должна была повалить осины. Такое они не могли предвидеть.

Да, не могли. Я твердо это знаю теперь. Совсем недавно ветер тоже свалил осину, а в ней зимовала летяга. И ничего с ней особенного не произошло. Осина упала вбок дуплом, переломилась прямо по дырочке, а летяга выскочила и переселилась в дупло соседнее, в котором и дожила до весны.

Факты, факты. Одни факты тоже еще не все: бывают и случайные совпадения.

ЛЕТЯГА

…У нас в стране образует девять подвидов. Внешне они отличаются мало, в основном оттенками меха: самые темные — дальневосточные, самые светлые — обитающие в Сибири, в верховьях реки Лены.

…В разных местах называется по-разному. В России — летяга, летучая белка, полетуха. В Казахстане — канатты-тышкан, ушар.

…У нас обитает на огромной площади — от западных границ до восточных, от лесотундры на севере до лесостепи на юге. Но нигде не бывает особо многочисленной и везде редко попадается на глаза.

…Очень «усатый» зверек. Усы у нее — вибриссы — растут у носа, на лбу, над глазами и даже на лапках!

…Умеет оставлять странный след на снегу. Тянется он не от дерева к дереву, как у белки или куницы, а начинается вдруг посредине поляны, словно зверек с неба свалился и поскакал к ближайшему дереву.

…Может бегать по веткам вниз спиной, а по стволу — вниз головой.

…Может пролететь до 40 метров и спланировать вниз по спирали.

…Весит до 140 граммов. Площадь тела с растянутой перепонкой около 275 квадратных сантиметров. Да еще хвост и меховая окаемка на перепонке. Все это втрое увеличивает планирующую поверхность тела.

…Иногда, когда у нее забирают детенышей, может кинуться на человека и взобраться вверх по его одежде. Или долго его провожает, перелетая с дерева на дерево.

…Приносит от одного до четырех детенышей, нередко два раза в лето.

…Поселяется чаще в дуплах, но иногда и в беличьем гайне.

…Взрослой становится в возрасте одного года. Продолжительность жизни 6–8 лет.

…После сильного снегопада, если сучья сверху густо укрыты снегом, бегает по ним снизу. Ловко перебирается вниз спиной.

…Имеет на передних лапках особую дополнительную косточку, которая служит для полного растяжения перепонки. Длина этой косточки 35 миллиметров.

…Летательная перепонка летяги по-научному называется патагиальная складка.

…От человека убегает вверх и затаивается, сжавшись в комочек на горизонтальном сучке и накрывшись хвостиком. При появлении совы издает свистящую трель, бежит в глубину кроны и надолго затаивается у ствола ближайшего дерева.

…Чтобы достать тонкую веточку с почками или сережками, наклоняется или свешивается, далеко вытягивая цепкую переднюю лапку, крепко держась другими.

…Прибайкальская с удовольствием ест кедровые орешки и грибы, а наша их в рот не берет.

…Зимует в одиночку или компаниями. И тогда на маленькой площади можно найти до 15 уборных.

…В середине зимы не отходит от зимовочного дупла дальше 50 метров. Но с конца марта уходит до полукилометра.

…Устраивает свою уборную на расстоянии от одного до ста пятидесяти метров от дупла.

…При посадке на низ дерева часто не обращает внимания на близко стоящего человека, и тогда ее можно даже поймать на лету.

…Выходя вечером из дупла, почти не боится стоящих вблизи людей.

…При наличии естественных дупел очень редко поселяется в скворечниках и дуплянках. Но если дуплистые деревья вырублены, охотно поселяется в них, лишь бы не менять обжитое место.

…Самка с детьми все лето живет в дупле оседло. Самец живет недалеко, но дупла свои меняет. Молодые, покинув гнездо, начинают дневать в разных дуплах, тоже недалеко от гнезда.

…Занимает под гнездо дупло независимо от его высоты. Самые высокие гнезда я находил на высоте пятнадцати метров, самые низкие — всего в полуметре от земли.

…Иногда расширяет внутренность дупла, огрызая трухлявые стенки. Но чаще ничего в дупле не меняет.

…Занимая дупло, иногда выгоняет из него загнездившихся ранее птиц: синиц, горихвосток, мухоловку-пеструшку.

…Из дупла может быть выжита осами или шмелями.

…Сеголетка вместе с другими молодыми летягами к концу лета начинает подыскивать новое местожительство и осенью покидает участок, устраиваясь на зиму самостоятельно.

…Если ее потревожить в гнезде с малышами, нередко уносит их в другое дупло. Переносит в зубах, перелетая с дерева на дерево.

…Единственный наш зверек — из 322 видов других, — который умеет планировать.

…Имеет глаза в 2,5 раза больше беличьих, хотя сама она в полтора раза меньше белки.

…Летяга-мама не всегда внимательна к летяжатам. Поэтому в выводке иногда появляются очень слабые, отстающие в росте детеныши. Более сильные отталкивают их от сосков.

…Хоть и чисто ночной зверек, но изредка встречается и днем, причем во все месяцы года.

…Сразу после осенней линьки начинает оставлять у зимовочного дупла свои «пометки» — желтые зернышки. Появление их — верный признак, что летяга вылиняла и облюбовала зимовочное дупло. Происходит это к концу октября.

…Распознается по хвостику: хвостик жиденький, на кончике островатый — перволетка. Хвостик погуще и на конце закругленный второлетка. А если хвост пышный, на конце закругленный, да еще и фасонно откинут набок, — не меньше трех лет.

…Распознается и по цвету (летом). Тускло-серенькая — перволетка, оливковая — второлетка, темно-серая с рыжим налетом — не менее трех лет.

Разгадывал, разгадывал, а вокруг загадки! Как начал с «уборной», так «уборной» и кончил: что же она такое? Уборная или «справочное бюро»?

А почему летяги всегда поселяются недалеко от воды? Никто никогда не видел, чтобы летяги пили из речки. Даже из родника или лужи. Да и пьют ли они вообще? Может, летом обходятся дождинками и росой, а зимой — снегом? Никто не знает, никто не видел.

Не знаю, выходят ли летяги из дупел в дождливые ночи. В бурю, метель, гололед? Или когда кухта окутывает сучки и ветки, превращая их в пушистые заячьи лапки? Может, в такие вот дни летяги и пользуются своими запасами?

Да и все ли летяги устраивают запасы? В какое время и каждый ли год? Уж очень редко приходится их находить.

И почему все-таки летом уборные исчезают? И когда прилетают к ним летяги зимой?

Есть ли у летяг солонцы, как у многих других зверьков? Или в горьких осиновых листьях есть все нужные им соли? И как получается, что летяжата полтора месяца безвыходно отсиживаются в дупле, а в нем чисто и сухо? Выносит ли летяга «горшки», как это делают птицы, или поедает помет, как это делают барсуки и волчицы?

И зачем все-таки чешут летяжки подбородочки о сучки? И почему эти ночные зверьки вылезают из дупел днем? Погреться, позагорать, принять солнечные ванны? Где проложены их запаховые дорожки? Никто еще не наносил их на план.

Почему не бывает уборных под соснами и березами? В какое время выходят летяги из дупел и когда возвращаются в них? Забегают ли погреться в дупло посредине ночи? Почему, наконец, весной линяют втрое медленнее, чем осенью? Зимуют семьями или колониями? Ведь то находишь одну уборную, а то сразу дюжину.

И как расселяются молодые?

Почему, зачем, отчего? Как, где, когда?

Загадки, загадки, загадки…

Я старался «открыть» летягу не для себя одного. Мне бы хотелось, чтобы и в вашу жизнь вошел этот симпатичный и скрытный зверек. Раньше его вроде и не было, вы ничего не знали о нем — и вот объявился! Со всеми своими странностями и загадками. И пусть он вам будет не безразличен. И если даже не увлекут вас его загадки и тайны — вы познакомились с ним. И ради знакомства не оставляйте его в беде. На кого же ему больше надеяться, как не на своих знакомых? То есть на вас.

Иссякли летяжьи истории, ночные происшествия, кончились мои долгие скитания по лесам. Чем же наградил меня лес за мою верность и преданность?

У меня ничего нет в руках, что бы я мог вам показать. Пуст и мой рюкзак. И все-таки я награжден щедро! Но знают об этом только мои глаза, мои уши и моя благодарная память…

И чувство близости и родства охватывает тебя, когда ты снова встречаешь знакомого обитателя леса. Вся его жизнь и жизнь детей его, внуков прошла перед твоими глазами: со всеми радостями и бедами, несчастьями и удачами. И в эту жизнь ты не можешь уже вмешиваться бездумно и грубо.

Лес с тобой: весел ты — весел и он. Он старательно будет подбрасывать сухой хворост в костер твоей любознательности. Но станешь смотреть на него равнодушным глазом — и он повернется спиной.

Говорят, знание убивает интерес. Помню, с каким трепетом я выращивал в детстве гусениц, чтобы узнать, какие бабочки вылупятся. Ставил фонарь на краю болота, не зная, кто прилетит на свет. Теперь знаю. И что-то я потерял…

Вот и летяги. Был зверек таинственным Невидимкой, и я носился за ним по лесу ночью и днем. Теперь я уже что-то знаю. А уж натуралисты, наверное, все о нем разузнать успели — ведь прошло столько лет! Вся полетухина жизнь расписана ими черным по белому.

И я открываю самое их последнее сообщение. «Биография зверька-планериста состоит из множества неизвестных или известных только «по-видимому».

Летяге здорово повезло: охотникам она не нужна из-за непрочной шкурки, лесоводам — из-за ее «безразличности» лесу. Оказалась летяга на «ничейной» земле. Узнавание продолжается!

Мне уже не успеть. Но я знаю мальчишку, который бродит в лесу с блокнотом в кармане. У него много времени впереди, он все успеет. Может, даже увидит хороводы летяг при луне.

Рубят лес. И то зеленое чудо, которое только вчера ослепляло твои глаза, рождало каскады звуков и запахов, сегодня будет срублено и сожжено. Я ни минуты не сомневался, что намеченную рощу срубят. Нужны бревна, нужны доски, нужны дрова.

Но навсегда ведь исчезнут мои тупоносенькие глазастики. И некуда будет в гости ходить. Исчезнут зимние квартиры и дачи, летяжьи баньки и будки предсказания погоды. Надо бы что-то сделать.

Я их спасу! Я выловлю всех глазастиков и переселю на лесной остров посреди мохового болота! И назову его — Остров спасения. Через болото им не уйти. Я буду снова слушать их зимние песни, искать их уборные и кладовые, следить за их странным полетом. И кто знает, вдруг и мне посчастливится увидеть их карнавал!

Content

Николай Иванович СЛАДКОВ
Осиновый невидимка

ВМЕСТО ВСТУПЛЕНИЯ

ОДА ПОМЕТУ

КТО?

РАССУЖДЕНИЯ О ХВОСТАХ

ЛЕСНЫЕ НОЧИ

ВЧЕРАШНИЙ СНЕГ

ПТИЧЬЯ НОЧЬ

НА БОЛОТЕ

КТО КОГО БУДИТ

ПУСТЬ ОН ПОЕТ!

ВЛЮБЛЕННЫЕ КРЫСЫ

ДЕД МОРОЗ

ЗАРЯНКА

ЛЕСНЫЕ ГОЛОСА

НОЧНАЯ КУКУШКА

КТО ПИСАЛ?

ВСЕ ДЛЯ ТЕБЯ

СВИСТУНЫ

ШУМ ВЕРШИН

ПИР

ВСЕГО ОДНА ВСТРЕЧА

ОПЫТЫ ПРИРОДЫ

ЛЕСНЫЕ ДНИ

ВЕСЕННИЕ РАДОСТИ

ЛЕТНИЕ РАДОСТИ

ОСЕННИЕ РАДОСТИ

ЗИМНИЕ РАДОСТИ

ДУПЛА

РАЗ — И В ГЛАЗ!

ПУХОВОЕ ДУПЛО

ВЗЛОМЩИК

НАВОДНЕНИЕ

СЫЧ

ПОЮЩЕЕ ДЕРЕВО

ШИШКА В ПОЛЕНЕ

СЪЕДЕННОЕ ДУПЛО

БЕЛЫЙ ГЛАЗ

В-ТРЕТЬИХ…

ДУПЛЯНОЙ СТОРОЖ

НУ-КА, ДУНЬ!

«ПЕРЕЖДИ НЕНАСТЬЕ»

ДУПЛЯНЫЕ ГРИБЫ

ЗАГАДОЧНОЕ ДУПЛО

СВЕТ В ДУПЛЕ

ЖЕЛТЫЕ ЗЕРНЫШКИ

РОССЫПЬ ЗАГАДОК

ЛЕТНЯЯ СПЯЧКА

ЗИМНЯЯ СПЯЧКА

УБОРНАЯ… ПО НАСЛЕДСТВУ

ЗАПАХ СТАРОСТИ

НЕРАЗГАДАННАЯ ЗАГАДКА

БЫВАЮТ И ИСКЛЮЧЕНИЯ

И ОПЯТЬ ЗАГАДКА…

«ЗАГЛЯНИТЕ НА ОГОНЕК!»

СПРАВОЧНОЕ БЮРО

ЖИЗНЬ ОСИНОВЫХ НЕВИДИМОК

КАК Я СПЕШУ!

ПРОГЛОЧЕННЫЕ ЧАСЫ

БУДИЛЬНИКИ

ВЕЛИКИЙ ДИРИЖЕР

НА ДАЧУ!

ЛЕТЯГИ ПОД ОДЕЯЛОМ

СТРОИТЕЛЬ

ЛЕТЯГИ И ДЯТЕЛ

ЧИСТИЛЬЩИК

СЕРЕБРЯНЫЕ И ГОЛУБЫЕ

ХВОСТЫ

ХВОСТ НЕ ДОРОС!

РАЗГОВОРЫ ЛЕТЯГ

ТАЙНА «МОКРОЙ» ЛЕТЯГИ

ОТ ШАПОЧКИ ДО ШТАНОВ

НАПИСАНО НА СПИНЕ

БЮЛЛЕТЕНЬ В ОКТЯБРЕ

ПЕРЧАТКИ И ВАЛЕНКИ

НУ-КА, СХВАТИ!

ЗАДОМ НАПЕРЕД

ВЕРШКИ И КОРЕШКИ

РАЗМЫШЛЕНИЯ НА ДИВАНЕ

ВОТ ЗАЧЕМ!

СЕРЕЖКИ В ХОЛОДИЛЬНИКЕ

ВОЮЩЕЕ ДУПЛО

ШМЕЛИНЫЙ ДЕСАНТ

МУРАВЬИНАЯ БОМБА

ЛЕТЯЖЬЯ БАНЬКА

ГРАДУСНИК И ДЕРЕВЬЯ

ЛЕТЯЖЬЕ МЕНЮ

ЛЕТЯЖЬЕ ГНЕЗДО

ЛЕТЯГА И ЛЕТУЧИЕ МЫШИ

СОВА И ЛЕТЯГА

ЛЕТЯЖИЙ БАРАБАН

ЛЕТЯГА ЛЕТИТ

ЧЕШЕТСЯ ПОДБОРОДОК

СЛУШАЙТЕ ПЕСНЮ ЗАПАХОВ!

ТРОПИНКИ В НЕБО

ТАЙНА ОГНЯ

СТРАШНО!

ПЕСНЯ ЗИМОВКИ

ДУПЛО-ТУАЛЕТ

ДУПЛО-ПРЕДСКАЗАТЕЛЬ

СОВПАДЕНИЕ

ЛЕТЯГА