Борис Прокудин, Филипп Жевлаков

Базаров порезал палец. Как говорить и молчать о любви

© Ф. Г. Жевлаков, Б. А. Прокудин, 2024

© А. Д. Глушанок, иллюстрации, 2024

© К. В. Параскевова, иллюстрации, 2024

© Оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2024

Издательство Азбука®

© Серийное оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2024

Издательство Азбука®

Привет, друзья!

Б.П. Мы, Борис Прокудин и Филипп Жевлаков, – доцент и клоун. Так знают нас слушатели подкаста «Базаров порезал палец», который мы делаем вместе уже больше трех лет.

Наш подкаст – литературный и терапевтический одновременно. Мы берем литературные произведения, их авторов и героев. Говорим о ситуациях, в которых они оказались, с точки зрения современной психологии, философии и вместе ищем ответы на простые и вечные вопросы, чтобы помочь себе и, если получится, стать счастливее. Чтобы понять себя, наших ближних и полюбить этот мир.

Я Борис, доцент МГУ, отвечаю за художественную литературу. Филипп – практикующий психолог, отвечает за терапию. Мы познакомились, когда вместе играли в любительском театре, а сдружились в такси по дороге с поздних репетиций. Филипп тогда жил на Беляево, а я в Коньково. Между нами – одна остановка метро и двенадцать лет разницы. Я человек науки, системный и рациональный. Филипп – практик, мыслящий образами и интуицией. Из этих факторов рождается «напряжение» нашего подкаста, мы говорим на языке двух поколений: например, я цитирую кинофильм «Место встречи изменить нельзя», а Филипп – «Шрека». Но в одном мы сходимся, поверх возраста и культурных кодов, – в душевности. В наших разговорах нет цинизма или сарказма. Мы говорим искренне и от этого часто наивно.

Идея подкаста возникла в конце 2020 года. Филипп тогда попросился пожить месяцок у меня. Мы смотрели сериалы, заказывали пиццу и плов. У нас даже появился «пловный день» – каждый трудовой понедельник мы отмечали шурпой и пловом. Однажды Филипп спросил меня:

– Что тебя больше всего волнует?

Мы сидели на кухне, он курил в окно. Я сказал:

– Базаров.

В тот момент я писал диссертацию о литературе периода Великих реформ, дело дошло до романа «Отцы и дети», в котором я запутался и никак не мог нащупать решение. Так что это был честный ответ. На что Фил воскликнул:

– Прекрасно! А меня волнует психология. Давай делать подкаст о том, что нас волнует.

Так появился проект «Базаров порезал палец». Мы решили, что не будем ни за чем гнаться, просто станем вместе делать то, что нам нравится, – обсуждать романы.

Ф.Ж. Вообще-то, идея подкаста возникла немного иначе. Мы с Борисом Александровичем и правда вместе служили в театре. Ездили на метро и много говорили, обо всем на свете; даже выходили не на своих станциях, чтобы пройтись пешком и договорить. И всегда расставались с чувством, что разговор не закончен.

Потом был опыт совместного житья. Борис Александрович читал лекции в МГУ, а я консультировал подростков, взрослых и семьи у себя в кабинете на Чистых прудах. Вечером, уставшие, мы падали на кухне, заваривали чай, доставали мороженое и начинали обсуждать дела, работу, личную жизнь и т. д. Помню, как в два часа ночи мы ходили по маленькой кухне, снова бодрые, и рассуждали про Онегина, уже тогда называя его нарциссом (нарциссу Онегину мы потом посвятили отдельный выпуск в подкасте). А на следующий день, после репетиции, Борис Александрович подошел ко мне и предложил:

– Давай делать подкаст?

Я ему ответил:

– Надо делать про то, что болит! Про что у тебя болит?

– Про несправедливо лишенную любви русскую литературу. а у тебя?

А у меня болело про психологию. Все эти интернет-психологи и призывы к строительству лучшей версии себя меня просто убивали. Так и родился наш проект.

Б.П. Помню, как я придумывал название. После университета я недолго работал копирайтером, и старший коллега наставлял меня: делай названия иероглифами. Когда человек разгадывает иероглиф, он его присваивает и запоминает навсегда. И вот я ходил и думал, какое же название-иероглиф придумать для нашего подкаста о литературе и психологии.

Родион взял топор

Анна едет а вокзал

Базаров порезал палец

Меня не покидала тревога: подкаст же надо записывать, монтировать, размещать, продвигать… а мы ничего не умеем.

– Не волнуйся, – сказал тогда Филипп, – надо попросить людей, и, если им понравится идея, они к нам присоединятся.

Мы кинули клич, и начались чудеса. Один за другим к нам стали присоединяться люди. Сначала Настя Медведева. Мы встретились втроем в кафе в переулке у Мясницкой улицы. Я тогда впервые увидел Настю и ее синие волосы. Мы с Филом в тот вечер больше дурачились, чем излагали идею, но Настя сказала:

– Мне нравится, я с вами.

Было позднее лето, нас стало трое. Потом Ксюша, наша подруга по театру, придумала оформление. Кирилл стал писать музыку. Алина – делать иллюстрации (теперь они украшают каждый раздел нашей книги). И никто не просил денег, это был праздник взаимопомощи и труда.

Ф.Ж. Да, помню нашу первую встречу. Мы дурачились, а Настя сказала: так не пойдет, нужны структура и четкий план. Она помогла нам вывести ту самую формулу, которой мы пользуемся и сегодня. Еще я вспоминаю наши первые посиделки. Мы стали не просто ведущими подкаста, на свет родилась такая маленькая компания, которая изобретает что-то в мамином гараже. Только в нашем случае это была кухня Бориса Александровича. У каждого из нас появились теплые и талантливые друзья, и это тоже был праздник взаимопомощи и труда. Запись каждого выпуска заканчивалась шашлыком и вином.

Б.П. Мы записали первый выпуск, второй, третий… А к концу сезона обнаружили, что стали лучшим подкастом года по мнению редакции Apple Podcasts. Каждый день мы читали восторженные отзывы и теплые слова о себе в соцсетях. На вечеринки мы приходили как звезды. На нас показывали пальцем и говорили: «Это ребята из Базарова». Тогда же нам предложили издать книгу. Мы долго отказывались: нам казалось, что мы еще не готовы.

Наконец мы созрели, и вот перед вами книга. В ее основе лежит материал, который мы рассказывали в наших выпусках, но печатная версия позволила сделать работу над ошибками и додумать те мысли, которые мы впопыхах вываливали сырыми перед микрофонами. Многое мы поменяли, чувствуя себя поумневшими за последние годы. Мы вспомнили новые истории из жизни, дополнили старые. Мы хотели, чтобы книжка по настроению была такой же, как наши выпуски: теплая, серьезная, смешная и наивная. Эта книга рассчитана на людей, которые плачут в кинотеатрах, попадают в нелепые ситуации и верят в то, что все люди когда-нибудь станут братьями.

Ф.Ж. В книге нашлось место новым и переосмысленным идеям, так что если вы слушали наши выпуски – не переживайте. Например, я для себя переосмыслил отношения с Чернышевским, перестал бояться Льва Толстого и встал на защиту Льва-младшего, больше стал понимать про важность детства и эмоции мотоциклистов. Выпуски и книга прекрасно дополняют и перераскрывают друг друга. То, что было прочитано и не понято, может быть услышано и принято, и наоборот.

Б.П. Наш подкаст и наша книга – это путешествие с любимыми. И мы хотели бы сказать слова благодарности тем, кто эти три года нам помогал: Насте Медведевой, Алине Глушанок, Кириллу Небогину, Ксении Параскевовой, Кириллу Логинову, Лене Копцевой, Андрею Албине. Нашим артистам-чтецам: Родиону Барышеву, Павлу Галынскому, Валентине Игнатьевой, Амбарцуму Кабаняну, Карине Кузьминой, Кириллу Митрофанову, Ивану Палитаю, Илье Собакину, Льву Спорову, Екатерине Устюговой, Алексею Фляжникову и Юлии Хлыниной.

Я хочу сказать спасибо папе, Александру Борисовичу Прокудину, моему главному помощнику и авторитету. Когда я чувствую, что запутался и мне нечего сказать, я звоню папе и спрашиваю: а что ты думаешь о Чернышевском? Или: что ты думаешь о Герасиме из рассказа «Муму»? И начинается наш разговор, который течет шумно, как по руслу сибирской реки, а потом вдруг прерывается, и мы понимаем, что проговорили час и оператор нас разъединил. Со всеми сомнительными открытиями я тоже иду к папе. Но если он говорит, что это интересно, я уже не испытываю сомнений. Спасибо за поддержку маме, Елене Константиновне, и сестре Даше.

И отдельную благодарность я хочу выразить моей жене, Хатии Окуджаве. «Жена» – звучит так непривычно, мы поженились всего неделю назад, я еще не успел привыкнуть к кольцу. В последний месяц на нас все навалилось: Хатиа дописывала диссертацию, я – книгу, вместе мы занимались подготовкой свадьбы. Это было суетно и непросто, но мы помогали друг другу, подхватывали то, что валилось из рук. И все получилось. Спасибо тебе, любимая, у нас с тобой все получится!

Ф.Ж. Я хочу сказать спасибо Кристине Николаевой и Алексею Авдееву, моим друзьям и союзникам в жизни и психологическом мире, которые помогали мне в разработке последних выпусков. Важно было чувствовать, что я всегда могу их о чем-то спросить, даже если я ни о чем не спрашивал.

Отдельную благодарность хочу выразить Настасье Крысько, моему близкому другу, гуру и первому руководителю в психологическом центре, где я работал с трудными подростками и впервые ступил на психологический путь. В самых сложных вопросах, боясь, но спрашивая, споря и сложно соглашаясь, я находил нужные для себя ответы. Хочу быть как ты, Настя, когда вырасту. Ты есть в «Сто лет одиночества», в «Празднике, который всегда с тобой» и в «Беге» Булгакова, даже если ты про это не знаешь. Хорошо, что мы работали вместе, и хорошо, что, несмотря на то что наша работа осталась далеко позади, ты по-прежнему мой друг и учитель.

Отдельно я хочу поблагодарить Ольгу Войтенко. Эта книга всегда будет ассоциироваться для меня с нашим летним знакомством. Когда я работал над ней, ты работала рядом. Когда я уставал, ты отводила меня в березовую рощу, кормила томатным супом и делала со мной колесо на траве, а потом мы снова садились за работу. Спасибо тебе!

И спасибо тебе, мой дорогой друг Борис Александрович, ты делаешь меня лучше, и без тебя мы не оказались бы там, где мы есть, и я не осознал бы, как важен коллективный труд и творчество. Благодаря тебе я узнал, что честно, наивно и с удовольствием – это также красиво и серьезно. Обнимаю крепко!

Б.П. Все так, спасибо тебе, родной Филипп Григорьевич! И я тебя обнимаю и учусь у тебя доброте!

А теперь – вперед: любить и сопереживать!

Иван Тургенев

«Муму»

Как говорить о любви, когда ты нем

Б.П. Глухонемой дворник нашел собаку, полюбил ее, а потом по приказанию хозяйки утопил в Москве-реке, потому что собака мешала барыне спать. Мы знаем этот рассказ с десятилетнего возраста, он включен в школьную программу пятого класса. И этот факт будто бы делает рассказ «Муму» детским. Но Тургенев писал его не для детей, и сейчас видно, насколько он совершенен по форме и глубок по содержанию. Томас Карлейль, английский философ, назвал «Муму» самой трогательной историей из когда-либо написанных на земле.

Кстати, после выхода рассказа некоторые современники критиковали его за литературные «эффекты», мол, показать смерть собаки – это беспроигрышный способ разжалобить читателя. Дешевый прием. Однако винить в этом Тургенева глупо, ведь рассказ основан на реальных событиях. Глухонемой дворник в действительности существовал, и собака была, и жестокая барыня тоже. Более того, эта барыня была матерью Тургенева. И описанный дом «в одной из отдаленных улиц Москвы» стоит там до сих пор (на улице Остоженка).

Впервые мать Тургенева увидела Немого в поле, когда объезжала свои владения. Он привлек ее внимание громадным ростом и мощью, и барыня взяла его в московский дом дворником и сторожем, несмотря на глухоту. Вскоре он сделался московской достопримечательностью, хозяйка восхищалась его силой, благоволила ему и баловала: покупала много красного ситца, потому что Немой ходил только в красных ситцевых рубашках. Но о настоящем Немом мы знаем мало, душа его потемки, а Герасим, списанный с него, стал одним из самых замечательных героев русской литературы.

История Герасима начинается с переезда в город. Нам известно, что Герасим одиноко жил в деревне в небольшой избушке и был лучшим работником, работал за четверых. Он, как спортсмен, получал удовольствие от потного труда. Тургенев с наслаждением пишет, как «поднимались продолговатые и твердые мышцы его плечей», когда он пахал. Косил же он так сокрушительно, что, казалось, молодой березовый лесок скосил бы и не заметил. Крестьянский труд был его призванием. Но тут появилась капризная барыня, решила взять его в городской дом. Делать нечего – поехал.

Привезли Герасима в Москву, купили ему сапоги и дали в руки метлу. Давай, мол, работай. А он не понимает, как жить на новом месте. Тургенев сравнивает его с быком, которого взяли с поля, затолкнули в железнодорожный вагон и куда-то повезли, обдавая паром и искрами. Работу свою он делал за полчаса, а потом не знал, куда деваться. Растерянно стоял посреди двора, затем «уходил куда-нибудь в уголок и, далеко швырнув метлу и лопату, бросался на землю лицом и целые часы, – пишет Тургенев, – лежал на груди неподвижно, как пойманный зверь».

Первая любовь Герасима – Татьяна

Ф.Ж. Когда мы нанимаем кого-то на работу, берем в ученики или просто оказываем покровительство, необходимо учитывать два важных его качества – зону актуального и зону ближайшего развития.

Зона актуального развития – это навыки, которыми человек уже обладает, а зона ближайшего развития – потенциал, который вы в нем разглядели и захотели помочь раскрыть. Например, если ребенок легко разбирается в математике пятого класса, то стоит предложить ему учебник за шестой. Это нужно для того, чтобы человек не заскучал: «Я это хорошо знаю, мне это понятно». Только надо следить за тем, чтобы человек в новом материале не утонул. В нашей культуре существует интересная тенденция, связанная с зонами ближайшего и актуального развития: если у ребенка пятерка по химии и тройка по математике, то ему нанимают репетитора именно по математике. А если бы наоборот?.. Впрочем, это так… лирическое отступление.

В нашем рассказе мужика, который работает в поле за четверых, такого огромного быка, помещают в условия, где зоны ближайшего развития для него, кажется, не существует. И здесь я впервые замечаю то, с чем мы еще встретимся, – садистский нрав госпожи, хозяйки дома.

Б.П. Я бы поспорил про садистский нрав. Мне кажется, что госпожа просто капризная и властная женщина, у которой никогда не возникает вопроса, хорошо ли живется Герасиму в городе. Она делает только то, что ей хочется. И думает только о своем комфорте. Ей понравился Герасим, она его взяла в свою дворню, и теперь ей весело на него смотреть. Чувства Герасима ее не интересуют совершенно искренне. Садист получает удовольствие, когда мучает других. Госпожа о других просто не думает и мучения своих крепостных крестьян чистосердечно не замечает.

Ф.Ж. Про садисткий нрав я, конечно, говорю в переносном смысле. Дело не в том, что она причиняет физическую боль и получает от этого удовольствие. У барыни, скорее, низкий уровень эмпатии. Ты правильно отметил, что она капризная, властная. А еще мне кажется, что она иногда смотрит на последствия своих поступков и тихо смеется.

Б.П. Герасим попривык как-то к новой жизни. Ко всему люди привыкают. Устроил себе каморку и держал двор в чистоте. Вообще Герасим любил порядок, был человек серьезный и строгий: даже «петухи при нем не смели драться». С остальной дворней он нашел общий язык. А после того как поймал ночью двух воров и так стукнул их лбами, что и полиция уже была не нужна, его все зауважали. Незнакомые люди на улице его боялись и «при виде грозного дворника отмахивались и кричали на него, как будто он мог слышать их крики».

Так Герасим прожил год своей новой жизни, пока не свалилось на его голову несчастье под названием любовь. Огромный Герасим неожиданно влюбился в крохотную прачку Татьяну. Она была худая, белокурая и совершенно забитая. На щеке у нее были родинки, что, по словам Тургенева, «почитаются на Руси худой приметой – предвещанием несчастной жизни…». Татьяне было двадцать восемь лет, ласки она никогда в жизни не видала, работала много, жалованья получала мало. Была смирная, запуганная, всего смертельно боялась. А больше всего боялась Герасима. Когда его привезли в Москву, она чуть не обмерла, глядя на его громадную фигуру, и всячески старалась с ним не встречаться: предпочитала пробежать мимо, чуть не зажмурившись. Герасим поначалу не обращал на нее внимания, потом стал посмеиваться над ее поведением, а потом стал присматриваться к ней и, наконец, как пишет Тургенев, «вовсе глаз с нее не спускал». Почему полюбилась она ему, он и сам понять не мог: «кротким ли выражением лица, робостью ли движений – бог его знает». Видимо, сначала она его смешила, а потом Герасим пожалел ее – такую забитую и запуганную. Вероятно, захотелось ему защитить Татьяну от несправедливого к ней мира.

Ф.Ж. Тут я вижу любовь угнетенных, или любовь противоположностей, или даже любовь архетипов. Герасим взрывной, большой, огненный, немой, но шумный, а Татьяна маленькая, тихая, «неговорящая», холодная, замерзшая. Однако интересно заметить и их схожесть: он не способен ничего сказать физически, а она – психологически. Мне кажется, в литературе часто создают таких персонажей, которые должны как-то влиять друг на друга. Задача Герасима в этом произведении – сделать так, чтобы Татьяна оттаяла.

Вот однажды пробиралась она по двору, осторожно поднимая на растопыренных пальцах накрахмаленную барынину кофту… кто-то вдруг сильно схватил ее за локоть; она обернулась и так и вскрикнула: за ней стоял Герасим. Глупо смеясь и ласково мыча, протягивал он ей пряничного петушка, с сусальным золотом на хвосте и крыльях. Она было хотела отказаться, но он насильно впихнул его ей прямо в руку, покачал головой, пошел прочь и, обернувшись, еще раз промычал ей что-то очень дружелюбное. С того дня он уж ей не давал покоя: куда, бывало, она ни пойдет, он уж тут как тут, идет ей навстречу, улыбается, мычит, махает руками, ленту вдруг вытащит из-за пазухи и всучит ей, метлой перед ней пыль расчистит. Бедная девка просто не знала, как ей быть и что делать. Скоро весь дом узнал о проделках немого дворника; насмешки, прибауточки, колкие словечки посыпались на Татьяну. Над Герасимом, однако, глумиться не все решались: он шуток не любил; да и ее при нем оставляли в покое. Рада не рада, а попала девка под его покровительство.

Недавно я пересматривал мультфильм «Шрек» и заметил, как главный герой похож на Герасима. Напомню читателям сюжет. Огр – зеленый, большой, сильный, страшный, суровый – живет на болоте и хорошо проводит время: ест слизняков и крыс, отдыхает, делает что хочет. Шрек безобидный и никому не причиняет вреда. Однако город и общество втягивают его в свою жизнь: «Мы отбираем у тебя болото. Если хочешь его вернуть, спаси принцессу».

Когда люди замечали Герасима, они кричали и пугались, хотя он просто шел мимо. Со Шреком была та же история.

Осел, друг Шрека, спросил его однажды:

– Что с тобой не так, Шрек?

А тот ему ответил:

– Что не так со мной? Что не так с миром! Люди, когда меня видят, сразу начинают кричать: «Страшный глупый огр! Спасайтесь!» – хотя совсем меня не знают.

Многие думают, что стеснительность – это когда человек молча сидит в углу, боясь произнести хоть слово. А на самом деле так проявляется страх публичного осуждения, страх показать свое истинное «я» и не вписаться в социальную норму. Суровые и, может быть, слегка агрессивные реакции Шрека помогают ему поддерживать существование, укладываться в понятную всем картинку. Если бы он был милым огром, то его считали бы странным.

То же самое с Герасимом: ему как будто приходится оставаться суровым. Стеснительность – это не обязательно проблемы с общением. Она защищает наше истинное «я» от насмешек и цензуры. Быть тихим и незаметным удобно: тебя никто не обидит и не отвергнет. По той же причине удобно быть суровым и агрессивным.

Однако Шреку удается найти свою компанию: возлюбленную Фиону, которая тоже оказывается огром, и Осла, который тоже никуда не может вписаться. Осел говорит Шреку:

– Когда я впервые тебя увидел, я не подумал, что ты злой вонючий огр. Я подумал, что ты довольно симпатичный.

Такая история раскрывает хорошую технику по работе со стыдом. Стыд появляется от отсутствия «любящих глаз». Важно, чтобы в нашей жизни были люди, которые нас видят, принимают нас целиком, какие мы есть. Это такая мощная метафора: огр встречает девушку, которая внутри тоже огр; или: одинокий огр встречает болтливого одинокого Осла, с которым никто не хочет разговаривать. Вот что важно: найти своих людей и «любящие глаза». Если вы одиноки, помните: в вашей жизни еще будут и огры, и принцессы, и харизматичные болтливые ослы (в самом хорошем смысле слова). Главное – отправиться в путешествие. А еще важнее помнить, что внутри всех нас уже живут и огр, и принцесса, и Осел, и Герасим, и многие другие странные субличности. Поскольку они обитают в каждом, все заслуживают любви и дружбы.

Так как же все-таки говорить о любви, когда ты нем?

Я вспоминаю популярную теорию Гэри Чепмена про пять языков любви: поощрение, время, подарки, помощь и прикосновения.

1. Поощрение. Оценивать человека по достоинству, замечать и говорить вслух о том, что он делает хорошо, хвалить его и подбадривать. Смотреть на него «любящими глазами».

2. Время. Приносить в дар свое время. Не просто находиться в одном пространстве, но «погружаться» друг в друга.

Б.П. То есть не в телефонах сидеть, а глядя друг на друга, отложив телефоны?

Ф.Ж. Да, отложив телефоны. Слушать и сопереживать историям друг друга. У меня есть время, и я дарю его тебе. Это мой язык любви.

3. Подарки. Дарить что-то материальное. Приходя в магазин, думать про человека и покупать то, что нравится ему, а не мне. Так мы показываем свое внимание.

4. Помощь. Выражать любовь поступками. Меньше слов – больше дела. Помочь перевезти мебель, встретить после работы, приготовить яичницу…

5. Прикосновения. Уделять время физическому контакту: лежать в обнимку, гладить, целовать. Не на бегу, не в спешке. Мягкие поглаживания, этика прикосновений…

Б.П. Чего?

Ф.Ж. Этика прикосновений. Это когда я подхожу к тебе и говорю: «Можно тебя обнять?» – и ты мне отвечаешь: «Да, конечно». Хотя мы еще не знакомы, мы только на первом свидании. Изучаем друг друга. И я спрашиваю: «Где тебе нравится, когда тебя гладят?» – а ты мне говоришь: «Мне нравится, когда меня за бороду вот тут…»

Гэри Чепмен разделяет понятия «влюбленность» и «любовь».

Влюбленность – это очарование, чувство, в которое мы падаем. Думали, что перед нами маленькая лужа, ступаем в нее, а там – целый океан.

Любовь – это труд. Когда мы влюблены, нам легко жонглировать всеми пятью языками любви: проявлять внимание, покупать цветы, встречать партнера после работы, чесать его за ушком… Действуют силы новизны, очарования и гибкости, гормональные изменения. А потом влюбленность постепенно исчезает, и мы можем подумать: «Вот отстой, страсти больше нет, пришла рутина…» Однако вместе с рутиной приходят надежность и уважение, рождается общий язык любви, и это прекрасно…

Б.П. Мне нравится эта концепция тем, что она избавляет от навязчивых сомнений: любит или не любит. Например, если муж не говорит своей жене комплиментов, не признается ей поминутно в любви, как романтический герой, не стоит на коленях с розой в зубах, это совсем не значит, что он ее не любит. Быть может, одновременно он о ней бесконечно заботится. И если она поймет, что его язык любви – это забота, ее перестанут мучить сомнения. Просто он такой: ему тяжело говорить, зато он всегда рядом.

Ф.Ж. Эрих Фромм писал, что в отношении любви людям свойственны три заблуждения.

Первое заблуждение – любовь приходит сама, для этого ничего не нужно делать.

Мы знаем, как важно быть любимым, но забываем, что не менее важно уметь любить. Не только принимать и ценить любовь другого, но и дарить ответное чувство. Мы допускаем ошибку, заостряя внимание на внешнем образе человека, его богатстве, влиянии и так далее. Это все, конечно, тоже имеет значение, однако есть качества поважнее: эмпатия, умение быть внимательным, контактным, ответственным.

Второе заблуждение – любовь похожа на товарно-денежные отношения.

Люди думают, что существует какой-то рейтинг: у меня 6 баллов, у нее – 9; как будто у каждого есть своя цена. Мы как подростки, смотрим на витрину со сладостями, собираем по карманам мелочь и выбираем конфетку, которая подходит нам по цене. Открою страшный спойлер: не существует никаких ценников, нет никаких баллов. Согласитесь, это звучит довольно стремно: «Мы вместе, потому что оба на шесть баллов из десяти» или «Я решил познакомиться с вашей мамой, потому что мы оба были на шесть баллов».

Третье заблуждение – в любви ничему не нужно учиться.

«Едва ли существует поле деятельности или занятие, которые бы сулили столь огромные надежды и ожидания и тем не менее так регулярно приводили к фиаско, как любовь»[1]. Фромм говорит: пора осознать, что любовь – это искусство, а искусство – это труд, который требует постоянного изучения и практики.

* * *

Здесь могут возникнуть вопросы: «Как понять, какой у меня язык любви?», «На каком языке говорю я?». Чтобы ответить на них, можно задать себе другой вопрос: «Чего мне не хватает в отношениях?» или «Что меня ранит и задевает больше всего?». Ответ укажет на язык вашей любви. Например, если вас ранит критика, значит вы нуждаетесь в поощрении и в словах поддержки. Если вас печалит отсутствие в доме цветов, значит не хватает подарков. Если вас расстраивает, что ваш партнер все время на работе, значит вам требуется больше внимания.

Людям нужно учиться говорить на одном языке. Необходимо определить свой язык и язык партнера. Замечательно владеть английским и французским, но намного важнее постичь общий язык любви. И не говорите: «Этим языком любви я не владею, зачем мне покупать цветы, я же не люблю их покупать». Помните, что любовь – это труд, который требует волевых усилий. Каждый раз – новое испытание для воли. Это не только магия, не только падение в лужу влюбленности. Иногда приходится заставлять себя что-то делать. Купить цветы, потому что ей будет приятно, встретить его после работы…

Б.П. Прекрасно, что на помощь Чепмену приходит Фромм с проповедью труда. После выяснения, у кого какой язык любви, может возникнуть такая мысль: ее язык любви – слова, мой – забота. Отлично. Если я не говорю ей комплиментов, это не значит, что я ее не люблю, у меня просто другой язык. Вот и все, пойми это, дорогая, и расслабься. Нет, не все. Любовь требует волевых испытаний. И если твоя девушка нуждается в комплиментах, а ты немногословное дерево, потрудись немного и научись их говорить. Может, сначала будет неловко и натужно, но потом привыкнешь. И к своей заботе добавишь то, что твоей девушке нужно не меньше, – слова.

Ф.Ж. У меня есть история, связанная с непониманием языков любви. Даже две, я их соединю в одну большую и назову «Кирпич».

Я играл на детской площадке в песочнице и был сильно погружен в мир своих фантазий. Ничего вокруг не замечал. И тут мне в лицо прилетел кирпич. Я стоял и смотрел на него, чувствуя скорее удивление, чем боль. Медленно поднял глаза и увидел девочку. Она улыбалась мне доброй улыбкой, которая говорила: «Привет, давай с тобой дружить», а мои глаза отвечали: «Ты чего, дура, что ли? Ты только что бросила мне кирпич в лицо!» Не сложился у нас домик дружбы, но кое-что про эту историю я понял только годы спустя.

Как-то раз мать отправила меня в лагерь для трудных подростков. Вы спросите: «Филипп, ты что, был трудным подростком?» Нет, не был. Просто моей маме зачастую перепадали на работе какие-то государственные мероприятия, программы и прочие ништяки: например, лекция в музее, билеты на елку или путевка в лагерь. Ну ладно, лагерь так лагерь.

Специфику этого места я почувствовал сразу. Приехал на пару дней позже остальных детей, шел вдоль ржавого забора, а на меня смотрели из-за него сотни глаз. Кто-то кричал:

– Его кроссовки мои!

Мне тогда было четырнадцать лет, мальчик из любящей семьи, заинтересованный в учебе… Конечно, я сильно выделялся и не знал, как в такой компании принято себя чувствовать и вести.

Среди заборных крикунов, желающих побороться за мои кроссовки, была девочка Женя, и она все время меня потом как-то подкалывала не по-доброму. Говорила: «Эй, ты, придурок!» – толкала в плечо, когда мы шли обедать… Толкнет и такая: «Смотри, куда прешь!» Я прекрасно понимал, что ей не нравлюсь и лучше держаться от нее подальше. Но чем больше я отдалялся, тем больше внимания привлекал к своей персоне, а значит, было больше «комплиментов» и физических контактов в виде толчков и щелбанов.

Последний день. Финальная дискотека кончилась, все идут спать. Я двигаюсь по коридору, Женя идет мне навстречу. Я смотрю в потолок и думаю: «Ну спасибо, Бог». Естественно, пытаюсь пройти мимо, но она меня не пропускает, закрывает собой путь, и мне кажется, что сейчас Женя отыграется на мне по полной программе. И вдруг она меня спрашивает:

– Ну че ты такой? Ну че ты такой вот милый? Че ты такой мягкий? Че ты такой добрый?

И целует меня.

Б.П. Взасос?

Ф.Ж. Взасос. Прижав к стене. После поцелуя она мне сказала:

– Расскажешь кому-то – я тебе лицо разобью.

Б.П. Это любовь.

Б.П. Итак, немой Герасим начинает говорить о своей любви подарками (лентами и леденцами), становится для Татьяны защитником и покровителем, дружелюбно мычит при встрече. Одним словом, раскрывает свое великанское сердце и своим упорством пытается добиться взаимности. А вот что Татьяна чувствует к Герасиму, мы не знаем. Ее первоначальный страх, кажется, прошел, но появилась ли симпатия к этому навязчивому немому – непонятно. Слишком уж она забитое существо, замороженное. Однако Герасим полон оптимизма и собирается за Татьяну свататься.

И тогда «судьбой в античной пьесе» на сцену выходит барыня. Оттолкнувшись от деспотичной и жестокой матери, Тургенев усилил эти черты в своей героине и сделал ее капризным монстром. Однако в тексте можно найти намеки на то, что барыня сама глубоко несчастная женщина. «День ее, нерадостный и ненастный, давно прошел, – пишет Тургенев, – но и вечер ее был чернее ночи». Муж умер, дети разъехались, она никуда не выезжает, ни с кем не общается, а доживает дни «своей скупой и скучающей старости» в окружении многочисленных слуг. Скуку свою она развеивает, пытаясь устроить дела своей дворни и своего хозяйства. И вот в голову барыни приходит очередная благородная блажь – женить пьяницу-башмачника Капитона Климова, чтобы он остепенился. Мол, пьет Капитон, потому что живет без присмотра холостяцкой жизнью, а жена сделает из него приличного человека. И в жены ему выбрала барыня нашу знакомую прачку Татьяну.

Устроить свадьбу было поручено дворецкому Гавриле Андреичу, которому эта идея сразу не понравилась: он знал о любви Герасима. Не то чтобы ему жалко стало немого, скорее он испугался, что «Гараська-богатырь» просто всех перебьет, когда узнает о таком намерении. В тексте есть два диалога, которые ведет Гаврила Андреич – сначала с Капитоном Климовым, а потом с Танюшей, рассказывая им волю барыни. Капитон пугается, а Танюша принимает это известие с каким-то странным равнодушием.

Через несколько мгновений Татьяна вошла чуть слышно и остановилась у порога.

– Что прикажете, Гаврила Андреич? – проговорила она тихим голосом.

Дворецкий пристально посмотрел на нее.

– Ну, – промолвил он, – Танюша, хочешь замуж идти? Барыня тебе жениха сыскала.

– Слушаю, Гаврила Андреич. А кого они мне в женихи назначают? – прибавила она с нерешительностью.

– Капитона, башмачника.

– Слушаю-с.

– Он легкомысленный человек, это точно. Но госпожа в этом случае на тебя надеется.

– Слушаю-с.

– Одна беда… ведь этот глухарь-то, Гараська, он ведь за тобой ухаживает. И чем ты этого медведя к себе приворожила? А ведь он убьет тебя, пожалуй, медведь этакой…

– Убьет, Гаврила Андреич, беспременно убьет.

– Убьет… Ну, это мы увидим. Как это ты говоришь: убьет! Разве он имеет право тебя убивать, посуди сама.

– А не знаю, Гаврила Андреич, имеет ли, нет ли.

– Экая! ведь ты ему этак ничего не обещала…

– Чего изволите-с?

Дворецкий помолчал и подумал: «Безответная ты душа!»

– Ну, хорошо, – прибавил он, – мы еще поговорим с тобой, а теперь ступай, Танюша; я вижу, ты точно смиренница.

Вслед за этим следует необычная сцена. Дворне надо как-то поженить Капитона и Танюшу и при этом нейтрализовать Герасима, чтоб он всех не перебил. Провели совет и придумали подговорить Татьяну, чтобы она притворилась пьяной. Все знали, что Герасим ненавидит пьяниц. Татьяна долго не соглашалась, плакала, но что делать, заставили. И вот она выходит на двор будто пьяная. Герасим ее увидел, сначала, как водится, радостно и ласково замычал, стал кивать головой, потом присмотрелся, вскочил, подошел к ней, понюхал, а затем схватил за руку, повел в людскую, где сидел совет, и толкнул прям к Капитону. Махнул рукой и ушел. Может быть, он всех и поубивал бы, если бы Танюша была с ним заодно. Но когда он увидел, что она не пьяная, а притворяется, играет, что это часть плана, то понял, что она не на его стороне. И бороться за нее нет никакого смысла.

Прошел год, за это время Капитон Климов не остепенился, а окончательно спился. И барыня решила выслать его с Танюшей в дальнюю деревню с глаз долой. На прощание Герасим подошел к Танюше у телеги и подарил ей красный платок, который купил, когда еще ухаживал за ней.

Татьяна, с великим равнодушием переносившая до того мгновения все превратности своей жизни, тут, однако, не вытерпела, прослезилась и, садясь в телегу, по-христиански три раза поцеловалась с Герасимом.

На этом закончилась история первой любви Герасима.

Ф.Ж. Вряд ли мы ошибемся, если предположим, учитывая контекст всего произведения и несвободу его персонажей, что жизнь Татьяны была несладкой. В ней нашлось место жестокости, унижениям, оскорблениям, но не любви. Такое предположение возникает после ее диалога с Гаврилой Андреичем – Татьяна ведет его так, будто находится где-то в другом месте. Полная диссоциация, отключение от реальности и выход души из тела. Умирать? О’кей. Замуж? О’кей. Но в голосе ее мы слышим надежду, когда она спрашивает: «Кого мне в женихи назначают?»

Мы не знаем, что Татьяна чувствует к Герасиму. Она и себя-то не чувствует. Похоже, у нее прекрасно развиты защитные механизмы: избегание, безэмоциональность, диссоциация, изоляция. Но про ее внутренний мир нам ничего не понятно. И все же я решаюсь подумать про надежду и тепло, вспоминая об эффекте детского дома.

В такой дом попадают дети, у которых погибли родители или от которых отказались. У сирот может быть потеряно базовое доверие к миру, им кажется, что они нелюбимы по умолчанию. Они прекрасно могут себя вести в детском доме: хорошо учиться, прилежно выполнять все задания. Но когда детей приглашают в семью, у них включается особый механизм, призванный подтвердить их ненужность. Они начинают творить всякую жесть: воровать, убегать из дома. Дети хотят, чтобы их прогнали, тогда они смогут доказать себе, что никому не нужны. Однако спустя какое-то время картина мира может измениться: они поверят в то, что есть люди, которые их любят.

Когда Татьяна целует Герасима в щеки и плачет из-за того, что он подарил ей красный платок, несмотря на предательство, несмотря на то что она не была на его стороне… Кажется, именно здесь рождаются надежда и тепло. Герасим принимает девушку, несмотря ни на что…

Б.П. Он ее прощает.

Ф.Ж. Он ее простил, он ее принял, и все это – про любовь. Не в романтическом смысле, а скорее – лечение теплом. Несмотря на твою несправедливость, я тебя принимаю, ценю, уважаю и дарю тебе подарок.

Вторая любовь Герасима – Муму

Б.П. В тот день, когда уехала Татьяна, началась история второй любви Герасима – к собаке Муму. Когда Татьяна уезжала со своим несчастным алкоголиком Капитоном в дальнюю деревню, Герасим поначалу хотел проводить ее до заставы, пошел рядом с телегой, но вдруг остановился у Крымского моста, махнул рукой и отправился обратно вдоль реки.

Дело было к вечеру. Он шел тихо и глядел на воду. Вдруг ему показалось, что что-то барахтается в тине у самого берега. Он нагнулся и увидел небольшого щенка, белого с черными пятнами, который, несмотря на все свои старания, никак не мог вылезть из воды, бился, скользил и дрожал всем своим мокреньким и худеньким телом. Герасим поглядел на несчастную собачонку, подхватил ее одной рукой, сунул ее к себе в пазуху и пустился большими шагами домой.

Он вошел в свою каморку, уложил спасенного щенка на кровати, прикрыл его своим тяжелым армяком, сбегал сперва в конюшню за соломой, потом в кухню за чашечкой молока. Осторожно откинув армяк и разостлав солому, поставил он молоко на кровать. Бедной собачонке было всего недели три… Она еще не умела пить из чашки и только дрожала и щурилась. Герасим взял ее легонько двумя пальцами за голову и принагнул ее мордочку к молоку. Собачка вдруг начала пить с жадностью, фыркая, трясясь и захлебываясь. Герасим глядел, глядел да как засмеется вдруг… Всю ночь он возился с ней, укладывал ее, обтирал и заснул наконец сам возле нее каким-то радостным и тихим сном.

Ни одна мать так не ухаживает за своим ребенком, как ухаживал Герасим за своей питомицей. (Собака оказалась сучкой.) Первое время она была очень слаба, тщедушна и собой некрасива, но понемногу справилась и выровнялась, а месяцев через восемь, благодаря неусыпным попечениям своего спасителя, превратилась в очень ладную собачку испанской породы, с длинными ушами, пушистым хвостом в виде трубы и большими выразительными глазами. Она страстно привязалась к Герасиму и не отставала от него ни на шаг, всё ходила за ним, повиливая хвостиком… Она была чрезвычайно умна, ко всем ласкалась, но любила одного Герасима. Герасим сам ее любил без памяти… и ему было неприятно, когда другие ее гладили: боялся он, что ли, за нее, ревновал ли он к ней – бог весть! Она его будила по утрам, дергая его за полу, приводила к нему за повод старую водовозку, с которой жила в большой дружбе, с важностью на лице отправлялась вместе с ним на реку, караулила его метлы и лопаты, никого не подпускала к его каморке.

У меня есть история про свою собаку. В ее судьбе можно найти схожесть с судьбой Герасима, потому что ее тоже когда-то вырвали из среды естественного существования и перевезли в город, где она страдала.

Когда мы с сестрой были маленькие, нам купили щенка колли с длинной мордочкой, как у лисы. Помню, как отец принес в дом крохотного смешного щенка, покрытого каким-то всклоченным цыплячьим пухом, как щенок стал передвигаться по квартире на неровных ножках и оставлять за собой маленькие лужицы, от которых за три дня дыбом встал весь паркет в квартире. Нам сказали, что зовут ее Уэлси и она породистая девочка. У нас с сестрой не было паспорта, а у нее уже был. Но самое главное, что у нее было небезразличное сердце. Например, она не давала никому дома повышать голос или плакать. Эта черта проявилась у нее с самого детства. Если случалось в семье какое-то разногласие, она прибегала, начинала лаять, суетиться, забрасывала на каждого свои передние лапы. Сначала на ногу, потом, когда подросла, – на грудь, пытаясь всех разнять, развести по углам и успокоить. Вероятно, так работали ее генетические программы, она была собакой пастушьей и воспринимала нас как овечье стадо, в котором нужно поддерживать мир и покой.

Возможно, по этой же причине она страшно боялась сильных звуков, грома, салюта. В своем страхе за сохранность стада она терялась. В эти моменты она забегала в ванную, где хлопки были слышны поменьше, ложилась и тряслась всем телом. Мы называли ванную бомбоубежищем. Но в остальное время она оставалась в веселом расположении духа.

Кормили мы ее, конечно, плохо. Были девяностые годы, никаких кормов не было, да и денег тоже. Все тогда были немного вегетарианцами, и Уэлси вместе с нами. Например, мы готовили тушеную капусту, и она тоже ее ела. И макароны, и картошку, и кашу. Бабушка говорила: «Что ж вы собаку кормите как свинью, всякой дрянью?!»

С Уэлси была однажды такая история. Случилось у нее как-то расстройство желудка. Около часу ночи. Она заскулила, папа встал и повел ее на улицу, накинув на себя огромный китайский пуховик до пят – прямо на майку и домашние штаны. Даже не застегнулся, а запахнулся, и надел на голову капюшон. Стоит у подъезда, поеживаясь, Уэлси где-то за углом делает свои дела. И тут с автостоянки, построенной недавно на месте детской площадки, выходит парочка: олигарх-бандит, который жил в нашем доме, и его телохранитель. Идут к подъезду, а тут папа стоит в безразмерном китайском пуховике и с капюшоном на голове. Телохранитель его увидел, напрягся, вытащил пистолет, направил на папу и идет так, держа на мушке. Мол, только дернись. Повисла неприятная пауза, все будто немного замедлилось. Папа недвижно смотрит в глаза телохранителю, тот смотрит ему в глаза, палец на курке. Олигарх идет рядом, испуганный. И тут из-за дома выбегает радостная Уэлси, виляя хвостиком. Телохранитель отер лоб и опустил пистолет.

– Прости, – говорит, – работа.

Когда папа рассказал эту историю дома, мама воскликнула:

– Слава богу, что пошел гулять ты, а не наш сын, он бы точно чего-нибудь выкинул!

Уэлси жила и радовалась, худо-бедно свои пастушьи функции выполняла, пасла нас с сестрой, терпела все детские издевательства: то мы ее в ванне помоем, то обмотаем туалетной бумагой. Потом я стал поднимать ее на руки. Когда Уэлси начинала привычно сбивать нас в стадо, по-хозяйски лаять и суетиться, я, подросший, просто брал ее на руки, и лицо ее принимало вид полного непонимания. Бедная Уэлси висела, замерев, и только хлопала глазами. Овца поднимает на воздух собаку – такого ее программы не предусматривали.

Но однажды в ее жизни случился по-настоящему счастливый день.

Летом всей семьей мы поехали в деревенский домик, нашу дальнюю дачу, купленную для бабушки, и взяли Уэлси с собой. По дороге остановились в городе Зубцове у церкви, бабушка хотела написать там записочки. День был солнечный и беззаботный, как праздник или фотография Прокудина-Горского. Мы вышли из машины: внизу сверкала на солнце река, над ней взгорок, заросший сочной травой, сверху церковь с горящим куполом. Выбежала и Уэлси, покрутилась и вдруг увидела неподалеку на лугу несколько настоящих овец. Она поначалу даже не поверила своим глазам, постояла, а потом бросилась к ним и стала кружить вокруг, сгоняя овец в стадо. Она выпрыгивала из травы – сильная и молодая, грудью сбивая головы с одуванчиков. Но вскоре пришлось вернуться в машину… А в Москве ее ждали салюты, сигнализации и бомбоубежище.

* * *

Печальная история Муму всем известна. Стоило Герасиму обрести новую любовь, как на сцену опять вышла капризная барыня. Впервые она увидела Муму в окно, и та ей страшно понравилась. Барыня приказала принести милую собачку в дом. Но Муму в доме так растерялась, что оскалилась на хозяйку, и та сказала: «Фу, она не милая, а мерзкая». И Муму попала в немилость. А однажды Муму залаяла ночью, когда барыне не спалось. Лаяла не по глупости, она честно охраняла дом. Но барыня, страдающая бессонницей, приказала от брехливой собачонки избавиться. Ее втайне от Герасима схватили, отнесли на рынок и продали. Но умная Муму вернулась к дворнику; тот понял, что собаку хотят у него отнять, и стал ее прятать. Но та опять, на свою беду, залаяла и выдала себя. Герасим сперва забаррикадировался с ней в своей каморке, но потом понял, что держать оборону бессмысленно, вышел и сказал, что сам от нее избавится.

Удивительно описано прощание Герасима с Муму. Сперва он пошел в трактир и заказал тарелку щей с мясом, покрошил туда хлеба и поставил на пол. Муму ела, а он смотрел на нее и плакал. Потом Герасим пошел к Крымскому мосту, прихватил там пару кирпичей, сел с Муму в лодку и поплыл.

Герасим все греб да греб. Вот уже Москва осталась назади. Вот уже потянулись по берегам луга, огороды, поля, рощи, показались избы. Повеяло деревней. Он бросил весла, приник головой к Муму, которая сидела перед ним на сухой перекладинке – дно было залито водой, – и остался неподвижным, скрестив могучие руки у ней на спине, между тем как лодку волной помаленьку относило назад к городу. Наконец Герасим выпрямился, поспешно, с каким-то болезненным озлоблением на лице, окутал веревкой взятые им кирпичи, приделал петлю, надел ее на шею Муму, поднял ее над рекой, в последний раз посмотрел на нее… Она доверчиво и без страха поглядывала на него и слегка махала хвостиком. Он отвернулся, зажмурился и разжал руки… Герасим ничего не слыхал, ни быстрого визга падающей Муму, ни тяжкого всплеска воды; для него самый шумный день был безмолвен и беззвучен, как ни одна самая тихая ночь не беззвучна для нас, и когда он снова раскрыл глаза, по-прежнему спешили по реке, как бы гоняясь друг за дружкой, маленькие волны, по-прежнему поплескивали они о бока лодки, и только далеко назади к берегу разбегались какие-то широкие круги.

Власть с любовью и власть без любви

Б.П. Итак, Герасим по приказанию хозяйки утопил собаку, которая мешала ей спать, свою любимую собаку, но тут в голове у него что-то произошло. После того как Муму пошла на дно где-то в районе сегодняшних Лужников, в его сознании произошло изменение. Он понял, что так жить нельзя, мгновенно собрался и самовольно ушел из Москвы обратно в деревню, откуда его насильно забрали два года назад. Покорный до того момента Герасим взбунтовался.

Здесь вот что интересно: несмотря на то что барыня показана в рассказе довольно подробно, роль ее в повествовании второстепенна. Как только Герасим создает что-то, она появляется и разрушает. И спрашивается: почему барыня постоянно несет разрушение? Кажется, что поступает она из гуманных (или хотя бы прагматических) соображений. Она не желает никого мучить, напротив, хочет сделать хорошее дело, например, женить Капитона Климова, чтобы он не пил и приносил больше пользы хозяйству. Почему же у нее ничего не получается и вместо гуманизма и прагматики мы видим жестокость и бестолковщину? Может быть, барыня просто злая и глупая? Это возможно, но главное, что она – воплощение власти без любви. Или силы без любви.

Патриархальный идеал, как он, например, описан в «Домострое» шестнадцатого века, предполагает самовластие хозяина дома, но оно должно быть ограничено любовью и его «нравственным чувством». Обязательно. Если баланс самовластия и любви не соблюден, «созидательный» патриархальный идеал превращается в простую эксплуатацию крестьян и семейный деспотизм. В бессмысленное насилие.

В рассказе барыне противопоставляется Герасим: он тоже очень сильный, но у него нежная душа, в которой очень много любви. Поэтому его богатырская сила никому не причиняет зла. Он очень бережно берет ключницу за голову, когда та оскорбляет Танюшу, смотрит ей в лицо, и ключница понимает, что больше так делать нельзя. Или сталкивает головами двух воров, после чего их в полицию уже вести не надо. Они все поняли, воспитательная работа уже проведена. В одном месте рассказа Капитон Климов говорит, что рука у Герасима тяжелая, как у Минина и Пожарского. Это звучит как шутка, но с подтекстом. Минин и Пожарский – не воители и завоеватели, как Наполеон или Чингисхан, они народные освободители. В другом месте рука Герасима называется «благодатной». Если барыня – воплощение силы без любви, то Герасим – это сила с любовью.

У Толстого в романе «Воскресенье» есть прекрасное размышление о власти и любви. Он пишет:

С вещами можно обращаться без любви: можно рубить деревья, делать кирпичи, ковать железо без любви; но с людьми нельзя обращаться без любви… И это не может быть иначе, потому что взаимная любовь между людьми есть основной закон жизни человеческой… Не чувствуешь любви к людям – сиди смирно, занимайся собой, вещами, чем хочешь, но только не людьми, особенно если чего-нибудь требуешь от них… Только позволь себе обращаться с людьми без любви, и нет пределов жестокости и зверства по отношению других людей, и нет пределов страдания для себя.

Герасим молчаливо показывает: если в твоей душе есть любовь, твоя сила становится заботой и несет справедливость. Если в душе нет любви – твоя сила становится жестокостью и несет несправедливость.

* * *

Многие писали, что рассказ «Муму» оказался даже выше «Записок охотника». А «Записки охотника» Тургенева произвели невероятный эффект в русском обществе 1850-х годов. Говорили, будто бы сам молодой император Александр II признавался, что «Записки охотника» Тургенева были одним из главных «двигателей» его крестьянской реформы, ведь Тургенев впервые показал там крестьян такими же людьми, как и представители «образованного сословья», способными любить, страдать и мечтать. Читатели плакали над рассказами и негодовали, почему этих прекрасных людей все еще держат в крепостном рабстве. Но «Муму», написанный сразу после выхода «Записок охотника», оказался лучшим рассказом о народе. И понятно почему. В «Записках» Тургенев собрал очерки и наблюдения, зафиксировал сценки и короткие сюжеты из крестьянской жизни. А тут показана целая судьба. Тургенев видел, что крестьяне, попавшие в город, портятся. Вырванные из первозданного быта, ставшие дворовыми людьми, они обязательно превращаются в пародию на самих себя, теряют достоинство и силу. Вся дворня барыни запуганная, льстивая; повсюду снуют приживалки. Все что-то юлят, недоговаривают, доносят. Только Герасим ведет себя просто и прямо. Он даже смешон окружающим в своей прямоте. Когда он показывает, что сам будет топить свою собаку, про него говорят: «Не волнуйтесь, он сделает, коли обещал. Уж он такой… Он на это не то, что наш брат». Герасим – символ неиспорченного народа. Тургенев будто показывает: пока у человека остается его человеческое достоинство, его нельзя долго тиранить, он потерпит, но потом взбунтуется.

Поэтому рассказ «Муму» не только о любви, но и о свободе.

Очень важно, что Тургенев писал его в тюрьме. За безобидную по сегодняшним меркам статью-некролог, посвященную памяти Гоголя, в которой власти усмотрели крамолу, Тургенева «водворили на съезжую». Это такое место предварительного заключения. И он сидел в тюрьме месяц. Вероятно, тогда он был очень возмущен и оскорблен. И напуган. Рядом с его камерой находилась экзекуционная комната, где секли провинившихся крестьян. Тургенев постоянно слышал крики и стоны истязания через стенку, как когда-то в доме своей жестокой матери. И боялся, что его тоже будут истязать. Мы это знаем по письмам. Он думал, что его тоже могут выпороть. В такой ситуации он писал «Муму». И говорил, что здесь, в тюрьме, он по-настоящему понял народ.

Может быть, поэтому для своего героя он придумал бунт. Дворянин Тургенев чувствовал себя в тогдашней России таким же несвободным, как его персонаж-крестьянин. Герасим страдает ни за что, и Тургенев ни за что сидит в тюрьме.

Финальная сцена, когда Герасим возвращается в деревню от жестокой барыни, – это ода вольности Тургенева. Высокая поэзия. Чувствуется, какое воодушевление испытывал Тургенев во время ее написания. Кажется, что это не Герасим, а он сам в своих мечтах идет навстречу свободе. Тут вся природа играет гимн, и звезды, и ветер, и птицы приветствуют Герасима.

По шоссе усердно и безостановочно шагал какой-то великан, с мешком за плечами и с длинной палкой в руках. Это был Герасим. Он спешил без оглядки, спешил домой, к себе в деревню, на родину… Он шел с какой-то несокрушимой отвагой, с отчаянной и вместе радостной решимостью. Он шел; широко распахнулась его грудь; глаза жадно и прямо устремились вперед. Он торопился, как будто мать-старушка ждала его на родине, как будто она звала его к себе после долгого странствования на чужой стороне, в чужих людях… Только что наступившая летняя ночь была тиха и тепла; с одной стороны, там, где солнце закатилось, край неба еще белел и слабо румянился последним отблеском исчезавшего дня, – с другой стороны уже вздымался синий, седой сумрак. Ночь шла оттуда. Перепела сотнями гремели кругом, взапуски переклинивались коростели… Герасим не мог их слышать, не мог он слышать также чуткого ночного шушуканья деревьев, мимо которых его проносили сильные его ноги, но он чувствовал знакомый запах поспевающей ржи, которым так и веяло с темных полей, чувствовал, как ветер, летевший к нему навстречу, – ветер с родины, – ласково ударял в его лицо, играл в его волосах и бороде; видел перед собой белеющую дорогу – дорогу домой, прямую как стрела; видел в небе несчетные звезды, светившие его пути, и как лев выступал сильно и бодро, так что когда восходящее солнце озарило своими влажно-красными лучами только что расходившегося молодца, между Москвой и им легло уже тридцать пять верст…

Через два дня он уже был дома, в своей избенке, к великому изумлению солдатки, которую туда поселили. Помолясь перед образами, тотчас же отправился он к старосте. Староста сначала было удивился; но сенокос только что начинался: Герасиму, как отличному работнику, тут же дали косу в руки – и пошел косить он по-старинному, косить так, что мужиков только пробирало, глядя на его размахи да загребы…

Вначале я говорил, что история дворника и собаки – не выдуманная. У матери Тургенева действительно был громадный немой дворник Андрей, которого она взяла из деревни, а у дворника была любимая собака – Муму. Его историю мы знаем из мемуаров сводной сестры Тургенева, которая пишет, что сама, будучи девочкой, носила милой Мумуне сахарок. От нее мы узнаём удивительную подробность: рассказ Тургенева достоверен во всем, кроме одного момента. Андрей никуда не ушел. Он утопил любимую собаку, погоревал, но остался верен своей госпоже до самой ее смерти.

Получается, что настоящего Немого город все-таки испортил. А Герасима не испортил. Бывают такие ситуации, когда литература оказывается правдивее реальности. Тургенев чувствовал бунт, который поднимается из глубин народной души. Но он произошел не в сороковые – пятидесятые годы девятнадцатого века, а копился, копился и вырвался в революционном двадцатом.

Ф.Ж. В рассказе есть такой момент, когда Муму возвращается и Герасим ее прячет у себя в каморке. Он заставляет ее молчать, чтобы она не пищала, не шумела. Если в этом абзаце заменить имя «Муму» на слово «любовь», получается, что Герасим как будто бы заглушает свою любовь, чтобы ее никто не заметил. Это так удивительно, получается такой магический реализм Маркеса: Татьяна уезжает, и появляется собака. Как по волшебству. Я в этом вижу особую драматургическую линию.

Весь рассказ Герасиму твердят: «Ты не будешь любить, мы сделаем так, чтобы ты никогда никого не любил». Если продолжить эту метафору, выходит, что Герасим реально отказывается от чувств, топит свою любовь, уходит из города в деревню и там ведет отшельнический образ жизни. Ни с кем не строит отношений и даже не заводит собаку. Как же так? Вот ты обрел свободу, а где же любовь? Куда она делась? Разве любовь и свобода не ходят вместе?

Б.П. Возможно, они несовместимы?

Ф.Ж. В последнее время меня не оставляет одна мысль… Любовь – это не только романтические взаимоотношения, это сила, энергия, луч, который исходит от нас и должен падать не только на партнера, не только на родителей, но и на людей вокруг. Любовь – это труд, искусство, которому нужно учиться. Учиться постоянно, каждый день. Это как нельзя почистить зубы только один раз.

Б.П. Тезис, что любовь – это работа, конечно, очень христианский по сути. Есть удивительное поэтическое определение любви апостола Павла, которое использовал Андрей Тарковский в своем фильме «Андрей Рублев». Оно начинается такими словами:

Если я говорю языками человеческими и ангельскими, а любви не имею, то я – медь звенящая или кимвал звучащий. Если имею дар пророчества, и знаю все тайны, и имею всякое познание и всю веру, так что могу и горы переставлять, а не имею любви, – то я ничто.

И дальше:

Любовь (то есть любящий человек) долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине; все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит. Любовь никогда не перестает, хотя и пророчества прекратятся, и языки умолкнут, и знание упразднится.

Если мы посмотрим на главных героев рассказа «Муму», имея в голове определение Павла, то мы увидим, что поведение Герасима соответствует почти всем частям этого определения, а поведение барыни – ни одной. Герасим проявляет милосердие и к Танюше, и к Муму, не раздражается на них, никому не завидует, не мыслит зла даже в отношении тех, кто ему сознательно вредит, все переносит с невероятным достоинством и так далее. Капризной барыне, напротив, несвойственно терпение, она приказывает убить собаку, которая всего лишь лаем помешала ей спать, в душе ее нет ни капли милосердия, она раздражается по пустякам, злится на всех, никому не верит, ни на что в своей жизни не надеется. Что и говорить, «вечер ее был чернее ночи». Барыня несчастна сама и делает несчастными других, потому что в сердце у нее нет любви. Но пока есть такие люди, как Герасим, «любовь не перестанет существовать никогда, хотя и пророчества прекратятся, и языки умолкнут, и знание упразднится».

Трумен Капоте

«Завтрак у Тиффани»

Как учиться сближаться, если ты боишься

Б.П. Когда я прочитал впервые повесть «Завтрак у Тиффани», то чуть не заплакал. Я был поражен, насколько сильно ее полюбил. Мне было двадцать два года. Я помню, как сидел, рассеянно глядя перед собой, и не мог понять, что мне теперь делать с этой любовью. Но при этом, если бы меня спросили, хочу ли я познакомиться в жизни с такой девушкой, как главная героиня повести Холли Голайтли, я бы сказал: нет. Она содержанка по своей психологии, главная ее цель – найти мужа побогаче. Не важно какого, главное – богатого. Кажется, примитивнее и пошлее цели, чем эта, и придумать невозможно… Но какая же она обаятельная. В ней столько непосредственности и радости жизни, она очаровывает. Любуешься ею и невольно начинаешь думать: может, все с ней не так уж и просто.

Возможно, самое главное в этой повести – атмосфера лирической неопределенности, которая бывает только в молодости. Как будто для главных героев жизнь только начинается, и ничего еще не стало окончательным, не нависло гирями. Впереди целая, ничем не испорченная вечность. И может случиться что угодно. Холли живет, не распаковывая чемоданов, не давая имя коту, как будто в любую секунду готова прыгнуть в такси и уехать навсегда в какую-то другую жизнь.

Мы просто встретились однажды у реки. Мы ничего друг другу не обещали[2].

Еще в этой повести я люблю историю дружбы Холли с рассказчиком, нашим главным героем. Он бедный начинающий писатель, который, безусловно, очарован Холли, но сразу понимает, что между ними не будет любви, ведь она ищет богатого мужа. Но пока не нашла, они могут гулять целыми днями по летним улицам или напиваться в баре. Им хорошо вместе, но Холли опять говорит: «Мы друг другу никто: он сам по себе, я – сама по себе». И от этого почему-то становится грустно.

Ф.Ж. «Мы просто встретились однажды у реки. Мы ничего друг другу не обещали» – для меня это лейтмотив всей истории. Персонажи учатся обнажать свои души, сближаться и брать ответственность за отношения.

Интересное наблюдение: у главных героев, включая кота Холли, нет имен (забегая вперед, скажу, что Холли – не настоящее имя, а у рассказчика есть только прозвище). Прочие герои, которые влияют на сюжет, тоже остаются безымянными. Имена в этой истории есть только у статистов: у соседа и гостей Холли, у хозяйки дома и т. д. Персонажи, про которых и так все понятно.

Я задумался: почему Капоте решил не давать основным персонажам имена и как это связано с темой надежности, сближения и избегания? Мне кажется, в мире этих людей настоящие имена связаны с неким риском. Всем известно: чтобы победить демона, нужно узнать его имя. Может быть, наши герои боятся быть побежденными? Холли не хочет, чтобы ее нашли, и на это есть причины, поэтому она использует псевдоним. А главный герой, по-видимому, просто не успевает представиться, а потом и не пытается это сделать, потому что так проще. Раскрыть себя на карнавале, раскрыть свое «я» равносильно тому, чтобы разрушить его и потерять. В современном мире, зная имя и фамилию человека, можно легко его отыскать в соцсетях, узнать телефон и адрес, позвонить, отправить ему цветы. Из одного этого знания рождается особый вид близости.

Вскоре мы увидим, как маски, за которыми герои Капоте прячут свои лица, будут трескаться под давлением времени. А пока обратите внимание, как на сцене медленно появляется искренность, которая пугает персонажей.

«Завтрак у Тиффани» как шпионская история

Б.П. Действие повести разворачивается в конце Второй мировой войны в Нью-Йорке. Рассказчик – безымянный герой, о котором мы знаем только то, что он мечтает стать писателем. Я так и буду его называть. Он вспоминает про свою удивительную подругу, соседку Холли Голайтли, которая вела тогда довольно беспорядочный, ночной образ жизни, получала деньги от случайных мужчин и мечтала выйти замуж за богача. При своем сомнительном статусе она имела устойчивую систему ценностей, в соответствии с которой существует только один грех: неискренность по отношению к себе. Она пыталась всегда оставаться честной.

Сложно определить, что представляет из себя «Завтрак у Тиффани» с точки зрения жанра. Один критик сказал: «„Завтрак у Тиффани“ начинается как шпионская история, развивается как бурлеск, а заканчивается как трагедия одиночества». Это звучит очень убедительно.

Итак, поначалу это шпионская история. Она начинается с того, что наш герой-рассказчик, писатель, видит странную табличку на почтовом ящике у входа в подъезд своего дома: «Мисс Холли Голайтли». И приписка: «Путешествует». Потом посреди ночи он слышит крики на лестнице. Холли, вернувшаяся домой с одним из ухажеров, забыла ключ и звонит японцу-фотографу по фамилии Юниоши с верхнего этажа.

– Миленький вы мой, ну зачем вы сердитесь? Я больше не буду. Пожалуйста, не сердитесь. – Голос приближался, она поднималась по лестнице. – Тогда я, может, дам вам сделать снимки, о которых мы говорили.

К этому времени я уже встал с кровати и на палец приотворил дверь. Слышно было, как молчит мистер Юниоши, – слышно по тому, как изменилось его дыхание.

– Когда?

Девушка засмеялась.

– Когда-нибудь, – ответила она невнятно.

В этот момент наш герой подглядывает в полуоткрытую дверь за Холли, он живет этажом выше, и видит девушку со светлыми, соломенными мальчишечьими волосами в узком черном платье.

При всей ее модной худобе от нее веяло здоровьем, мыльной и лимонной свежестью, и на щеках темнел деревенский румянец. Рот у нее был большой, нос – вздернутый. Глаза прятались за темными очками. Это было лицо уже не ребенка, но еще и не женщины. Я мог ей дать и шестнадцать, и тридцать лет. Как потом оказалось, ей двух месяцев не хватало до девятнадцати.

Дальше заинтригованный писатель разворачивает настоящую слежку. Он изучает содержимое ее мусорного ведра, откуда узнаёт, что Холли читает журналы про знаменитостей, гороскопы в большом количестве, курит, красит волосы, питается сыром и тостами. А еще узнаёт, что она получает много писем из армии, которые рвет на полоски вроде книжных закладок. И на этих полосках чаще всего встречаются слова: «скучаю по тебе», «дождь», «пожалуйста, пиши», «сволочной», «проклятый», «одиноко» и «люблю».

Кроме того, герой узнаёт, что, помыв голову, Холли часто выходит на пожарную лестницу с гитарой и, пока сушатся волосы, играет грустные, никому не известные песни, которые указывают на то, что девушка приехала издалека. «Грубовато-нежные песни, – пишет Капоте, – слова которых отдавали прериями и сосновыми лесами».

Наконец происходит их знакомство. Тоже совершенно оригинальным образом. Холли влезает в окно писателя по пожарной лестнице, спасаясь от очередного пьяного назойливого ухажера. Писатель только успел прилечь в постель, прихватив с собой стаканчик виски и новый роман Сименона, как в окно постучали. За стеклом стояла Холли Голайтли.

– У меня там жуткий человек, – сказала она, ставя ногу на подоконник. – Нет, трезвый он очень мил, но стоит ему налакаться – bon Dieu[3] – какая скотина! Не выношу, когда мужик кусается. – Она спустила серый фланелевый халат с плеча и показала мне, что бывает, когда мужчина кусается. Кроме халата, на ней ничего не было. – Извините, если я вас напугала. Этот скот мне до того надоел, что я просто вылезла в окно… Слушайте, можете меня выгнать, если вам хочется. Это наглость с моей стороны – вваливаться без спросу. Но там, на лестнице, адский холод. А вы так уютно устроились. Как мой брат Фред. Мы всегда спали вчетвером, но когда ночью бывало холодно, он один позволял прижиматься. Кстати, можно вас звать Фредом?

Наш герой не против. С этого момента Холли будет называть его Фредом, и мы так и не узнáем настоящее имя рассказчика. Представившись писателем, он по просьбе Холли читает ей вслух новый рассказ, по-видимому сложный и экспериментальный. Все время, пока он читал и бросал на нее украдкой взгляды, Холли ерзала на стуле, ковыряла окурки в пепельнице, разглядывала ногти, «словно тоскуя по ножницам», одним словом, страшно скучала, а он мучился и корил себя. Когда он закончил, Холли спросила:

– Скажите, а вы настоящий писатель?

– А что значит – настоящий?

– Ну, покупает кто-нибудь то, что вы пишете?

– Нет еще.

– Я хочу вам помочь. И могу. Вы даже не поверите, сколько у меня знакомых, которые знают больших людей. Я вам хочу помочь, потому что вы похожи на моего брата Фреда.

После этого разговора Холли засыпает в кровати писателя и вдруг во сне начинает плакать и шептать: «Где ты, Фред?» – «Почему ты плачешь?» – спрашивает писатель. И Холли, вздрогнув и проснувшись, отвечает: «Господи боже мой! Ненавижу, когда суют нос не в свое дело». И спешно уходит по пожарной лестнице к себе в квартиру.

Ф.Ж. Холли врывается как ураган в жизнь нашего героя. Не проходит и десяти минут, а она заявляет: «Я буду называть тебя Фред». Такое ставит условие. И вот Холли уже кладет голову ему на плечо, оккупирует пространство тела и ума. При этом она почти не говорит о себе, дает лишь какие-то загадочные крупицы информации. И тут же бежит прочь, когда писатель пытается узнать больше. Напускает нарративных туманов.

Б.П. Что такое нарративный туман?

Ф.Ж. Холли что-то рассказывает о себе, но все не по делу. Как будто набрасывает неясный рисунок…

Б.П. Куски историй. Без начала и конца.

Ф.Ж. Да! А такие люди, как наш герой, ужасно любят загадки и недосказанности, ему становится очень интересно. Все сериалы построены на Эффекте Зейгарник. Этот психологический эффект заключается в том, что люди усваивают информацию лучше, когда в ней присутствует резкий обрыв, недосказанность, сброс; им хочется узнать, что последует дальше… Вспомните, как обычно заканчиваются серии в сериалах – всегда на неожиданном повороте, после которого зритель задается вопросом «Что же будет дальше?» и вынужден проявить самурайскую волю, чтобы не переключить сразу на следующую серию. От кого Холли получает письма? Что случилось с Фредом? Откуда она приехала? Почему плачет во сне? Большой простор для фантазии писателя.

Быстрое сближение свойственно людям, которые боятся сближаться, как бы парадоксально это ни звучало. Это похоже на боксерский поединок, когда боксер использует тактику сближения, чтобы передохнуть и не дать сопернику нанести сильный удар. Кажется, что им просто нравится обниматься, но это не так. Таково сближение физическое, но не душевное, не сердечное. Людям с избегающим типом привязанности, про который мы поговорим чуть позже, тоже хочется близости. Хочется и колется.

Вторая вещь, что бросается здесь в глаза, – это беспокойный сон Холли. Беспокойные сны похожи на отдельных персонажей, которые кочуют из книги в книгу, из главы в главу. Холли что-то шепчет во сне, просыпается в тревоге, злится и убегает из квартиры писателя. Очевидно, у нее непростое, травмирующее прошлое, которое продолжает догонять ее во снах. Это предположение укрепляет идею о том, что Холли – человек закрытый и избегающий, с душевной раной, про которую она ни с кем не может поговорить. Она постоянно врет, притворяется, прибегает к разным способам защиты… Почему человеку с раной в душе удобно вести себя именно так? Я думаю, настоящее сближение для него связано с опасностью. Отсюда – стремительные знакомства, скрытность, выдуманные имена (это тоже способ защиты). Главное – быть на расстоянии, держать все под контролем.

Однако Холли позволяет себе уснуть рядом с писателем, потому что он напоминает ей брата, то есть нечто родное, безопасное. На минуту она позволила себе побыть собой и отдохнуть «в домике» в то время, как в ее настоящем доме находится пьяный мужик, которого Холли использует ради своих целей. Впрочем, о ней не стоит беспокоиться, мне кажется, что Холли отлично умеет играть с мужчинами по своим правилам и всегда найдет выход из трудного положения. Это заметно на примере диалога с соседом, фотографом-японцем. Она уверяет его, что просит о помощи в последний раз (но мы-то знаем, что нет), и говорит ему про снимки (мы опять-таки знаем, что никаких снимков не будет).

И последнее. Ее слова «Я знаю больших людей» – зачем она их говорит? В качестве ответа хочу процитировать строчку из спектакля Пины Бауш «Новолуние». Представьте зал Александринского театра, некий актер останавливается посреди сцены, берет мел и несколько раз широко обводит им свою ногу на полу. Затем произносит: «Иногда, чтобы защитить себя, нужно казаться больше…»

«Завтрак у Тиффани» как бурлеск

Б.П. Итак, начавшись как шпионская история, «Завтрак у Тиффани» развивается как бурлеск. Холли приглашает писателя в гости в благодарность за то, что тот ненадолго ее приютил. Оказывается, это вечеринка, которую Холли устраивает в своей квартире для всех знакомых мужчин. Никаких молодых людей, только мужчины старше сорока двух лет. Таков принцип Холли. «Я просто приучила себя к пожилым мужчинам, и это самое умное, что я сделала в жизни», – говорит она.

И здесь на вечеринке мы видим калейдоскоп самых ярких персонажей. Встречает нашего героя некий О. Д. Берман, первый гость, голливудский агент по найму актеров, который был и агентом Холли. Он рассказывает, как привел Холли в Голливуд: «Я люблю детку: но я вам честно скажу. Можешь разбиться для нее в лепешку, а в благодарность получишь дерьмо на блюдечке».

О. Д. Берман рассказывает, как несколько лет назад впервые увидел Холли на скачках (она ошивалась с каким-то жокеем) и решил помочь стать актрисой. Взялся за дело, боролся с ее деревенским выговором, нашел наконец для нее роль санитарки в большом фильме с Гэри Купером.

– И на тебе – дзинь! – телефон. – Он поднял несуществующую трубку и поднес ее к уху. – Она говорит: «Это я, Холли». Я говорю: «Детка, плохо слышно, как будто издалека». А она говорит: «А я в Нью-Йорке». Я говорю: «Какого черта ты в Нью-Йорке, если сегодня воскресенье, а завтра у тебя проба?» Она говорит: «Я в Нью-Йорке потому, что я никогда не была в Нью-Йорке». Я говорю: «Садись, черт тебя побери, в самолет и немедленно возвращайся». Она говорит: «Не хочу». Я говорю: «Что ты задумала, куколка?» Она говорит: «Тебе надо, чтобы все было как следует, а мне этого не надо». Я говорю: «А какого рожна тебе надо?» Она говорит: «Когда я это узнаю, я тебе первому сообщу». Понятно теперь, про что я сказал «дерьмо на блюдечке»?

Ф.Ж. Я думаю, что она не врет. Мне кажется, она говорит искренне. Берман подумал, что это какой-то выпендреж. А Холли честно отвечает: «Прости, милый, я правда не знаю, что мне надо. Обязательно скажу тебе, когда узнаю».

Б.П. После О. Д. Бермана мы знакомимся с котом. Рыжий кот Холли – важный персонаж повести. Холли выходит из душа, закидывает кота себе на плечо, он балансирует там, как птица на жердочке, «мрачный кот с разбойничьей мордой; одного глаза у него не было, а другой горел злодейским огнем».

Потом квартира наполняется бесконечным количеством мужчин, и эта компания оказывается такой разношерстой, будто «хозяйка раздавала приглашения, шатаясь по барам, а может, так оно и было в самом деле». Появляется ухажер Холли, миллионер Расти Троулер, похожий на «хорошо сохранившегося младенца». Появляется подружка Холли Мэг Уайлдвуд, высоченная модель, которая любила подчеркивать свои несовершенства и превращать недостатки в достоинства.

Все начинают напиваться и горланить. Происходит сутолока и неразбериха. И среди этого карнавала наш рассказчик натыкается на Холли и у них случается разговор. Заинтригованный писатель спрашивает, почему же она сбежала в Нью-Йорк, когда была в шаге от того, чтобы стать актрисой. И Холли, бросив «растроганный взгляд» на Бермана, рассказывает:

– Он по-своему прав. Я, наверно, должна чувствовать себя виноватой. Не потому, что они дали бы мне роль, и не потому, что я бы справилась. Они бы не дали, да и я бы не справилась. Если я и чувствую вину, то только потому, что морочила ему голову, а себя я не обманывала ни минуты. Просто тянула время, чтобы пообтесаться немножко. Я ведь точно знала, что не стану звездой. Это слишком трудно, а если у тебя есть мозги, то еще и противно… Тебе нужно выпить, – сказала она, заметив, что в руках у меня пусто. – Расти! Будь любезен, принеси моему другу бокал. – Кот все еще сидел у нее на руках. – Бедняга, – сказала она, почесывая ему за ухом, – бедняга ты безымянный. Неудобно, что у него нет имени. Но я не имею права дать ему имя; придется ему подождать настоящего хозяина. А мы с ним просто повстречались однажды у реки, мы друг другу никто: он сам по себе, я – сама по себе. Не хочу ничем обзаводиться, пока не буду уверена, что нашла свое место. Я еще не знаю, где оно. Но на что оно похоже, знаю. – Она улыбнулась и спустила кота на пол. – На Тиффани, – сказала она. – Не из-за драгоценностей, я их в грош не ставлю. Кроме бриллиантов. Но это дешевка – носить бриллианты, пока тебе нет сорока… Но я не из-за этого помираю по Тиффани. Слушай, бывают у тебя дни, когда ты на стенку лезешь?

– Тоска, что ли?

– Нет, – сказала она медленно. – Тоска бывает, когда ты толстеешь или когда слишком долго идет дождь. Ты грустный – и все. А когда на стенку лезешь – это значит, что ты уже дошел. Тебе страшно, ты весь в поту от страха, а чего боишься – сам не знаешь. Боишься, что произойдет что-то ужасное, но не знаешь, что именно. С тобой так бывает?

– Очень часто. Некоторые зовут это Angst[4].

– Ладно, Angst. А как ты от него спасаешься?

– Напиваюсь, мне помогает.

– Я пробовала. И аспирин пробовала. Расти считает, что мне надо курить марихуану, и я было начала, но от нее я только хихикаю. Лучше всего для меня – просто взять такси и поехать к Тиффани. Там все так чинно, благородно, и я сразу успокаиваюсь. Разве что-нибудь плохое с тобой может приключиться там, где столько добрых, хорошо одетых людей и так мило пахнет серебром и крокодиловыми бумажниками? Если бы я нашла место, где можно было бы жить и где я чувствовала бы себя, как у Тиффани, – тогда я купила бы мебель и дала коту имя.

Ф.Ж. Хочу рассказать про разные типы привязанности и начну с определения этого слова. «Привязанность» здесь – это разнообразные виды человеческих связей и отношений, «соединения», «связки», «морские узлы». Если у двух людей типы привязанностей совпадают, у них появляется шанс выстроить надежные и доверительные отношения.

Во многих книжках по современной психологии сказано, что привязанность бывает двух типов: надежная и ненадежная. Последняя делится еще на два типа: избегающий и тревожный. Конечно, у этих определений есть множество оттенков, подвидов и т. д., однако мы попробуем обобщить.

Тревожный тип привязанности

Партнер все время хочет иметь подтверждение тому, что он нужен, важен и любим. Если ему кажется, что он не получает достаточно внимания, то он чувствует некую угрозу, стремится еще больше сблизиться с партнером и зажать его в тиски, лишить кислорода. Случайный разговор с незнакомым человеком вызывает подозрение: мой партнер мечтает сбежать от меня к другому. После вечеринки, на которой он/она танцевали «явно» для кого-то другого, устраивается скандал и т. д.

Избегающий тип привязанности

Сближение пугает, кажется угрозой. Человек выбирает бегство, буквальное или в кавычках. Например, после первого же поцелуя начинает грузиться: теперь мы пара, завтра в ЗАГС, а я не хочу детей, не хочу рутину… В результате он быстро исчезает. Или партнер говорит: давай перейдем на новый этап, а может быть, просто «я тебя люблю», а человек с избегающим типом привязанности страшно пугается этой новизны, у него врубается защитный механизм – надо бежать, а там уж как-нибудь разберемся. Погрузиться в работу, умолчать о своих чувствах, перепрыгнуть в другие отношения – все, что угодно, лишь бы не встречаться с проблемой лицом к лицу.

Почему я думаю, что у Холли избегающий тип привязанности? Во-первых, из-за истории про роль в кино, когда ей говорят: «Завтра работа, мы на тебя рассчитываем», а она берет и уезжает. Бежит от ответственности. Холли понимает, что на нее будут рассчитывать, надо будет проявить профессионализм, отдать свои силы, внимание и время. А во-вторых, из-за кота. Она говорит: «Если я не дам имя коту, то не буду ему хозяйкой».

Б.П. Ловко.

Ф.Ж. Милая Холли, кот не понимает твоих правил игры, ты для него уже хозяйка, уже целый мир. Так будь так любезна дать ему имя.

Третий признак избегающего типа привязанности – это неумение заземлиться и осесть на месте. Я не знаю, сколько Холли живет в своей квартире, но у нее на табличке написано «Путешествует». Эта табличка говорит за свою хозяйку: «Я тут временно» или «Я в бегах». Холли даже вещи не распаковывает.

Б.П. Ты говоришь, что она убегает от работы, но ведь Холли так рационально это объясняет. Она говорит: «Мне бы роль не дали, потому что для этого нужно быть более талантливой, пробивной. Я не желаю этим заниматься, я лишь хотела немного пообтесаться. И поэтому морочила голову Берману, за что мне несколько стыдно». То есть она все объясняет. Ты не веришь ее объяснениям?

Ф.Ж. Нет, не верю. Я думаю, что она испытывает страх отношений, ответственности, каких-то обещаний. Когда она говорит: «Мне бы не дали роль», я вижу когнитивное искажение. Откуда ты знаешь, дали бы тебе роль или нет? Откуда ты знаешь, что не справишься, дорогая, если ты уехала в Нью-Йорк?

Б.П. Ну вообще-то, да.

Ф.Ж. И вот еще что интересно: она мечтает найти себе богатого мужчину. Это единственный понятный для нее критерий.

Б.П. То есть богатство для нее – это… Что?

Ф.Ж. Она признается, что самое безопасное для нее место – у Тиффани. «Если бы я чувствовала себя, как в магазине у Тиффани, то распаковала бы вещи и дала имя коту». Ощущение безопасности. У меня такая фантазия: Холли непредсказуема, потому что не понимает людей. Это люди для нее непредсказуемы, а она лишь старается им подражать. Забегая вперед, скажу, что они сильно ей навредили в прошлом. Отсюда у нее такая стратегия выживания. Люди по большей части непонятны, но есть кое-что, за что можно ухватиться: статус, возраст, деньги и украшения. Для нее «богатый» равно «надежный». При этом Холли пытается сближаться с людьми, не раскрывая себя.

Это очень интересный момент – без самораскрытия сближение невозможно. Что за отношения можно построить через нарративные туманы и недомолвки? Кто согласится на такие отношения? Разве только человек, который ищет красивую историю, интрижку на пару дней.

Мудро ли она поступает? Наверное. Инфантильно? Очень. Чувствует ли она себя в безопасности? Вполне возможно. Реальна ли ее безопасность? Не уверен.

Б.П. Холли живет в своей квартире, не распаковывая чемоданы, потому что еще не нашла «своего места». Лет десять назад я побывал в Нью-Йорке и понял, что этот город идеально соответствует атмосфере лирической неопределенности, наполняющей книгу. В Нью-Йорке сладко быть безродным. Безродные здесь – абсолютное большинство. Они победили и не стесняясь живут с вечно раскрытыми чемоданами. Этот город – один большой вокзал. По его улицам, как на уходящий поезд, с бешеной скоростью летят люди, не дожидаясь зеленого света. На выбоинах асфальта прыгают вереницы желтых такси. Спешат от одного пересечения до другого. Даже кислый запах еды не летит вверх, куда надо, а плывет по городу и тыкается в людей, как потерянный.

Мне казалось, что в этом городе хорошо грустить. Хорошо тем, для кого будущее – сладкая мгла, чреватая успехами и счастьем. Стариков этот город должен раздражать. А неудачников – вдохновлять. «Холли Голайтли завтракала у Тиффани, – подумал я в один из дней, – а почему бы мне не позавтракать у Холли Голайтли?» Я решил найти «большой темный дом на одной из семидесятых улиц Ист-Сайда», где в начале войны поселился безымянный писатель и обнаружил странную карточку на почтовом ящике, которая гласила: «Мисс Холидей Голайтли. Путешествует».

По дороге к Холли у меня случилась история. Накануне я купил себе кеды, натер ногу и решил зайти за пластырем в аптеку. Это было на углу Мэдисон-авеню и Тридцать первой улицы. Я прошелся по магазину. Выбрал самый широкий пластырь. Подхожу к кассе. Меня приветствует улыбчивая негритянка: мускулистая красотка с татуировкой на ключице. Пробивает мою коробочку, открывает кассу.

– Пожертвуете на американскую армию? – спрашивает.

И головой указывает на плакатик справа от кассового аппарата, с изображением двух парней-солдат, белого и черного: каски в тряпках, автоматы с длиннющими стволами на груди, солнце, флаги и пустыня. Американцы воевали тогда в Афганистане. На плакатике для удобства благотворителей – три штрих-кода: на один доллар, два и пять.

Я смотрю на плакат. Девушка – на меня.

– Они – герои, – говорит она.

На плакатике написано: «HEROES».

Красотка заносит пистолет для пробивания штрих-кодов над плакатиком.

– Доллар или пять?

Повисла пауза.

И в этот момент я почему-то вспомнил майора Вятченина и подполковника Горобца с военной кафедры. Я учился на военного психолога. Они были такими суровыми дядьками, воспитывали нас, грубо шутили, заставляли драить коридор. Половая тряпка там не просыхала никогда. А на утреннем построении Горобец говорил: «Студент Прокудин, вы опять?» Я был то неправильно стрижен, то плохо брит. Я отвечал: «Опять, товарищ подполковник». И вместо первой лекции отправлялся мести плац от бычков. В американской аптеке мне вдруг стало их страшно жалко. Всех. И майора Вятченина, и подполковника Горобца.

Я поднял глаза и сказал кассирше с пистолетом:

– Спасибо, нет!

Она выпрямилась и бросила на прилавок мои пластыри. И сдачу.

Слово «enjoy» она сказала с таким звуком, как будто дала пощечину.

Я схватил пакетик.

До самой двери я чувствовал спиной ее взгляд. Шел и улыбался.

В тот день я побродил в районе «семидесятых улиц Ист-Сайда», посмотрел на дома, где могла бы жить Холли, но меня не покидали щемящие воспоминания о военной кафедре и студенческой юности. Я думал, что каждому даны в нагрузку или в награду свои воспоминания. И куда бы мы ни ехали, куда бы ни бежали, они будут с нами.

«Завтрак у Тиффани» как история дружбы

Б.П. В жизни писателя случается важное событие. Он находит в почтовом ящике письмо из маленького университетского журнала, пожелавшего опубликовать его рассказ. Первая публикация! Хоть и без гонорара, но публикация. Он, задыхаясь от счастья, побежал к Холли, прыгая через две ступеньки. Позвонил. Она открыла дверь не сразу, сонная, щурясь от солнца, а писатель просто сунул ей письмо. Холли долго его изучала, а потом говорит: «Я бы им не дала, раз они не хотят платить». Подняла глаза на писателя, поняла, что он пришел не советоваться, а делиться счастьем, и зевок сменился улыбкой.

– А, понимаю. Это чудесно. Ну заходи, – сказала она. – Сварим кофе и отпразднуем это дело. Нет. Лучше я оденусь и поведу тебя завтракать.

〈…〉

Помню тот понедельник в октябре сорок третьего. Дивный день, беззаботный, как у птицы. Для начала мы выпили по «манхэттену» в баре у Джо Белла, потом, когда он узнал о моей удаче, еще по «шампаню», за счет заведения. Позже мы отправились гулять на Пятую авеню, где шел парад. Флаги на ветру, буханье военных оркестров и военных сапог – все это, казалось, было затеяно в мою честь и к войне не имело никакого отношения.

Позавтракали мы в закусочной парка. Потом, обойдя стороной зоосад (Холли сказала, что не выносит, когда кого-нибудь держат в клетке), мы бегали, хихикали, пели на дорожках, ведущих к старому деревянному сараю для лодок, которого теперь уже нет. По озеру плыли листья; на берегу садовник сложил из них костер, и столб дыма – единственное пятно в осеннем мареве – поднимался вверх, как индейский сигнал.

Весна никогда меня не волновала; началом, преддверием всего казалась мне осень, и это я особенно ощутил, сидя с Холли на перилах у лодочного сарая. Я думал о будущем и говорил о прошлом. Холли расспрашивала о моем детстве. Она рассказывала и о своем, но уклончиво, без имен, без названий, и впечатление от ее рассказов получалось смутное, хотя она со сладострастием описывала лето, купанье, рождественскую елку, хорошеньких кузин, вечеринки – словом, счастье, которого не было, да и не могло быть у ребенка, сбежавшего из дому.

– А может быть, неправда, что ты с четырнадцати лет живешь самостоятельно?

Она потерла нос.

– Это-то правда. Остальное – неправда. Но ты, милый, такую трагедию устроил из своего детства, что я решила с тобой не тягаться.

〈…〉

Возле Вулворта она схватила меня за руку.

– Украдем что-нибудь, – сказала она, втаскивая меня в магазин, и мне сразу показалось, что на нас смотрят во все глаза, словно мы уже под подозрением. – Давай, не бойся.

Она шмыгнула вдоль прилавка, заваленного бумажными тыквами и масками. Продавщица была занята монашками, которые примеряли маски. Холли взяла маску и надела ее, потом выбрала другую и напялила на меня; потом взяла меня за руку, и мы вышли. Только и всего. Несколько кварталов мы пробежали, наверно, для пущего драматизма и еще, как я понял, потому что удачная кража окрыляет.

Как бы ни хотела Холли отгородиться от своего прошлого, прошлое ее настигло. Одним утром у дома появился довольно потрепанного вида мужчина в шляпе с пятнами от пота, который оказался мужем Холли, Доком Голайтли, фермером и лошадиным доктором из Техаса. Он рассказал писателю о настоящем детстве Холли. Прежде всего выяснилось, что ее имя – Луламей.

Все началось с того, что Луламей и ее брат Фред еще детьми влезли к Доку на кухню, чтобы своровать молока и яиц. Там он их и поймал.

– До чего же они были страшные – ты такого в жизни не видел. Ребра торчат, ножки тощие – еле держат, зубы шатаются – каши не разжевать. Оказывается, мать умерла от туберкулеза, отец – тоже, а детишек – всю ораву – отправили жить к разным дрянным людям.

Док сжалился над ними и взял к себе в семью. Луламей выросла, стала красивой девушкой, и добродушный Док влюбился в нее.

– Поправилась она у нас, красивая стала женщина. И веселая. Говорливая, как сойка. Про что бы речь ни зашла – всегда скажет что-нибудь смешное, лучше всякого радио. Я ей, знаешь, цветы собирал. Ворона ей приручил, научил говорить ее имя. Показал ей, как на гитаре играют. Бывало, погляжу на нее – и слезы навертываются. Ночью, когда ей предложение делал, я плакал, как маленький. А она мне говорит: «Зачем ты плачешь. Док? Конечно, мы поженимся. Я ни разу еще не женилась».

Луламей тогда было четырнадцать лет, потом она скажет, что брак этот, конечно, не мог быть официальным. Но она стала жить на ферме с Доком как жена. И все было хорошо, пока Луламей не начала читать модные журналы. Их мирную техасскую жизнь испортили журналы. Луламей помешалась на них, стала выписывать целую кипу, на сотню долларов, выискивала в них истории, смотрела картинки. И затосковала. Начала ходить по дороге.

– Что ни день, все дальше уходит. Пройдет милю – и вернется. Две мили – и вернется. А один раз взяла и не вернулась… Ворон ее улетел и одичал. Все лето его было слышно. Во дворе. В саду. В лесу. Все лето кричал проклятый ворон: «Луламей, Луламей!»

Долго Док искал Луламей и наконец узнал, что его «хозяйка» живет в Нью-Йорке, и приехал забрать домой. Но Холли объяснила ему, что теперь она другой человек, и несчастный фермер, лошадиный врач, уехал к себе в Техас.

На следующее утро, проводив Дока, Холли пришла к писателю со словами «надо выпить». Они сели в баре у Джо Белла, и уже к двенадцати часам дня, подвыпившая и сентиментальная, она говорила бармену:

– Смотрите, мистер Белл, не вздумайте влюбиться в лесную тварь. Вот в чем ошибка Дока. Он вечно таскал домой лесных зверей… А диких зверей любить нельзя: чем больше их любишь, тем они сильнее становятся. А когда наберутся сил – убегают в лес.

Ф.Ж. Расскажу историю про Холли Голайтли в моей жизни.

Мы просто хотели поговорить о снах, мы друг другу ничего не обещали. Однажды я потерял голову от девушки на восемь лет младше меня. Мне было двадцать восемь, ей – двадцать. Мы познакомились, когда вместе работали над театральным проектом. Это произошло, когда мы с Борисом Александровичем делали выпуск про Чернышевских, я тогда довольно строго относился к чувствам и, мне кажется, получил за это сполна.

Как-то раз она мне написала: «А можешь мне рассказать про сны, пожалуйста? Мне эта тема очень интересна, давай встретимся, покушаем». Я ответил: «Давай поужинаем, и я все тебе расскажу». У меня не было никаких фантазий об этой встрече, мой внутренний нестрогий эйджист просто не допускал возможности какой-то романтической истории.

Мы встретились в ресторане. Про сны – ни слова, мы говорили о гадании и про ее экзистенциальные переживания о будущем. Я как-то невольно и нежно обесценивал ее проблемы, хотя сам в двадцать лет переживал то же самое. Встреча прошла ровно, без романтического флера, было смешно и легко. Во мне росли любопытство и забота. Мы договорились встретиться еще раз и сходить в кино на «Французский вестник».

Между первой и второй встречей мы, конечно, переписывались. Все шло складно, было место чему-то простому, обычному – смех, улыбки. Мы говорили про все на свете, она могла записать голосовое сообщение со своим смехом, от которого мое сердечко уже начинало таять. Перед встречей у кинотеатра она мне пишет: «Мы будем самые шумные в кинотеатре». Я ей пишу: «Ты что, купила петарды?» Не успеваю дождаться ответа и вижу, как она идет с двумя большими пакетами. Накупила на свои студенческие деньги яблок, бананов, снеков. В тот момент я очаровался, влюбился и подумал: «Это очень красиво. Человек создает магию такими простыми вещами».

И вот мы смотрим Уэса Андерсона, естественно в оригинале, с субтитрами, и едим все эти снеки, которые она нам принесла. Мы не можем разговаривать, потому что надо слушать, читать и есть. В какой-то момент субтитры зависают, а картинка идет дальше. Мы начинаем друг другу переводить, додумывать, смеяться и даже параллельно что-то обсуждать. Сейчас все это выглядит таким красивым и романтичным, как будто судьба говорила нам: «Общайтесь, пожалуйста, а кино еще успеете посмотреть тысячу раз».

Мы выходим на улицу, она говорит:

– Побежали, метро еще открыто.

Я говорю:

– Не стоит торопиться, давай погуляем.

Мы гуляли до трех часов ночи, в ноябре, по холодной Москве. Беседы и шутки лились рекой, темы для обсуждения находили нас сами. Например, мы обсуждали граффити, как будто были кураторами современного искусства, и каждое безымянное граффити в центре Москвы получило свое название и автора; всерьез обсуждали, о чем эти работы и какую важную социальную тему они поднимают, кивали друг другу, а потом заливались смехом и согревались в холодном осеннем воздухе.

Наступило три часа ночи, мы стали зевать, и я вызвал такси, конечно, сначала на ее адрес, потом на свой. Мы садимся на заднее сиденье, она берет меня за руку, кладет голову мне на плечо, и я думаю: «Я буду полным идиотом, если ее не поцелую». Мы подъезжаем, она поворачивается ко мне, чтобы попрощаться, и я нежно целую ее в губы. Она застывает, молча выходит из машины, смотрит на меня недобрым взглядом и говорит:

– Доброй ночи.

Закрывает дверь, машина трогается, а внутри меня поднимается нерациональное чувство: я сделал что-то не так, что-то сломал. В моем мире, когда люди держатся за руки и едут в такси в три часа ночи после прекрасного свидания, нет ничего естественнее поцелуя…

Она начинает пропадать. Происходит что-то новое. Холод и отдаление. Она не отвечает на вопросы или отвечает односложно спустя долгое время. Она то появляется, то пропадает, все это сопровождается какой-то тяжестью, недоговоренностью. И больше никаких встреч.

Дальше на протяжении почти года мы встречались только случайно, примерно раз в два-три месяца. Первый раз на общем театральном мероприятии. После него мы вместе шли до метро, и я спросил:

– Хочешь прогуляться?

Она ответила:

– Прости, я спешу.

В итоге мы стояли три часа у входа в метро и целовались, не в силах расцепиться. Я думал: «Ну все, сейчас точно все наладится». Мы попрощались, и она вновь пропала. Повторилась та же схема: ее появление, тепло, затем отдаление, односложность и отсутствие.

Утомившись, я подумал: «Все, хватит, мне не нужны инфантильные женщины. Я, вообще-то, взрослый мужик, я хожу на терапию и могу с этим справиться». Через месяц я решил устроить себе свидание с искусством, пойти в театр. Захожу и вижу, как она пробегает мимо. Я пришел туда как зритель, а она была там по работе. Я честно не ожидал ее встретить. И в этот момент моя нервная система, которая как-то наладилась за последний месяц, пока мы не виделись, вновь дала сбой. Сердце стучит, дыхание сбивается, ножки подкашиваются, и мартышка в голове начинает стучать в тарелки. Я понимаю, что я самый тупой человек на свете. Спектакль я, конечно, смотрю невнимательно, не могу впустить его в себя. Вижу ее где-то краем глаза и не могу думать ни о чем другом. После спектакля стою с вещами у гардероба, и тут подходит она и спрашивает:

– Что, уходишь?

Я отвечаю:

– Да.

Наши руки снова сплетаются, мы снова обнимаемся. Я спрашиваю:

– Может, сходим куда-то?

– Я не могу, мне здесь нужно поработать.

Я целую ее в макушку, наши руки расцепляются с трудом. Я выхожу на улицу, иду и думаю: «Идиот».

Интересно, что между встречами я все время говорил себе: я что-то делаю не так, но, когда мы встречались, у меня появлялось ощущение, что все идет правильно, как у людей, которые хотят быть вместе, которых тянет друг к другу. А потом происходит что-то странное, какая-та нестыковка двух миров. И она снова пропадает на два, на три месяца.

Б.П. И все эти месяцы ты страдаешь, правильно я понимаю?

Ф.Ж. Постепенно я приходил в себя: отправлялся на свидания и танцы, работал, принимал гостей у себя на Цветном бульваре. Но однажды она снова мне написала: «Мы можем встретиться?» Я удивился и решил, что не буду менять планы ради нее и честно скажу, что не могу. Она спрашивает: «А завтра?» Я отвечаю: «Завтра тоже». В итоге она меня встретила после танцев. Мы шли, по-приятельски общались. Поначалу не было никакого нервного романтического флера, но вечер закончился тем, что мы сидели в баре в центре города и держались за руки. Она сказала:

– Я хотела встретиться и сказать, что просто хочу дружить. Почему у нас все время так?

У меня внутри просыпается какой-то лирический ремарковский герой, который говорит:

– Таков наш рок, такова наша судьба. Мы будем встречаться с тобой раз в три месяца, вот так держаться за руки и целоваться. Что ж, мне о’кей.

Ложь, в которую я тогда искренне верил. Мы выходим на улицу, я заказываю ей такси. Говорю:

– Я буду ждать твоего звонка. И нашей завтрашней встречи.

Она отвечает:

– Я не смогу.

Я спрашиваю:

– Почему?

– Я иду завтра на день рождения.

– Не иди на день рождения, давай проведем этот день вместе.

– Я не могу.

– Давай тогда встретимся после.

– Я не приду.

– Я уверен, что ты придешь.

– Я не приду.

– Придешь.

Таксист уже сигналит:

– Вы надоели, давайте садитесь в машину!

Я был на сто десять процентов уверен, что завтра мы увидимся.

Весь следующий день я ждал ее звонка; думал, что мы обязательно встретимся. Переписывались мы очень мало, что было для меня хорошим знаком. Поздно вечером она мне написала: «Я еду домой». Я ответил: «А ты не проезжаешь мимо моего адреса?» – «Нет». В этот момент я понимаю, что она снова убегает от меня. Я лежу в своей кровати, смотрю в потолок и думаю, что мне делать. Вчера я говорил, что это клево, что это наш рок, наша судьба, но ни фига это не клево. Я чувствую, как в моей груди ноет заноза, чувствую, что несчастлив. Я понимаю, что нужно делать. Как поступить правильно. Я должен закончить эти отношения.

Наутро я пишу ей большое нежное письмо: «В эти стремные времена я хочу найти какую-то опору. Думаю, все люди испытывают сомнения, и я не исключение. Я бы хотел, чтобы рядом был человек, который во мне не сомневается. Хочу встречать его с работы, дарить подарки – каштаны, камни, платья, пленку для фотоаппарата. Приглашать на спектакли, в кино. Курить с ним сигареты, пить кофе. Целовать в разные места. Называть разными прозвищами – Петарда, Скорлупка, Шкатулка. Мне хочется все это попробовать». Написал ей, что, если она желает быть вместе, я готов. А если нет, то давай попрощаемся навсегда. И она мне ответила: «Спасибо за твое письмо. Я пока не знаю, что тебе ответить».

Б.П. Какой кошмар.

Ф.Ж. Мы с тех пор не виделись и не общались, общение закончилось навсегда. Ты меня тогда спросил: «Как тебе кажется, чему тебя учит судьба, чему тебя учит Господь Бог, если он тебе посылает такое испытание?» Я и сам чувак с избегающим типом привязанности. Я тоже убегаю от напряжения. Не в таком, конечно, количестве, как та девчонка, но и я вел себя несправедливо много раз. Теперь я прочувствовал, каково это, когда люди исчезают, ничего не объясняя. Несмотря на всю странность и смазанность этой истории, я испытываю к ней и той девушке очень теплые чувства. Я ощущаю в ней много взросления, поиск стабильности. Ведь на самом деле я не такой уж избегающий тип, – может быть, я даже чуть-чуть надежный.

Вот такая у меня история про Холли Голайтли, про сны и отсутствие обещаний.

«Завтрак у Тиффани» как трагедия одиночества

Б.П. Кажется, Холли всегда знала, чего хочет. И как ни странно, все у нее складывалось очень неплохо. После неудачи с Расти Троулером она нашла себе гораздо более «взрослого» богатого жениха, бразильского дипломата по имени Жозе. Холли перестала устраивать вечеринки и вести ночной образ жизни, она учила португальский и готовила сложные блюда. Холли уже ждала ребенка и в самом ближайшем будущем должна была переехать с Жозе в Рио. Билеты были уже куплены. Она, как и прежде, много времени проводила с писателем, но теперь говорила только о своей жизни в Бразилии, и писатель, конечно, тосковал. Потому что в той жизни, которую себе придумала Холли, ему не было места.

Но тут все сломалось.

Сначала Холли получила известие о гибели брата Фреда на войне. Вслед за этим она попала в полицию. Дело в том, что раз в неделю она ездила в тюрьму Синг-Синг навещать заключенного Салли Томато, бывшего наркоторговца. Когда-то ей позвонил адвокат этого мафиози и предложил несложную работу – нужно было регулярно навещать старика и разговаривать с ним, чтобы тому не было скучно. За это адвокат платил деньги. А чтобы подтвердить, что Холли к старику действительно ездила, Салли говорил ей какой-нибудь прогноз погоды, который нужно было передать адвокату: «На Кубе дождь», «В Канаде – жара». И Холли передавала. Потом оказалось, что это были шифровки, через которые Салли продолжал управлять своим наркобизнесом из тюрьмы. Когда стало известно, что Холли может оказаться «сообщницей», пугливый Жозе спешно собрал вещи и убежал. Он был дипломатом, и это могло сломать его карьеру.

Письмо Жозе писатель принес Холли в больницу. Накануне они катались верхом, лошадь писателя понесла, Холли самоотверженно бросилась его спасать, вероятно, как-то неудачно упала и потеряла ребенка. Лежа в палате, Холли, накрасив губы, разворачивает письмо.

«Ты не похожа на ту женщину, которую человек моей веры и общественного положения хотел бы назвать своей женой. Я поистине скорблю, что тебя постигло такое бесчестие… Я должен оберегать свою семью и свое имя… Пусть Бог не оставит тебя и твоего ребенка».

Когда Холли дочитала письмо, она назвала Жозе гигантской крысой, крысиным королем.

Суд отпустил Холли под подписку о невыезде, но она решила все-таки полететь в Рио-де-Жанейро, не пропадать же такому «прекрасному билету».

– Какими таблетками тебя тут кормят? Ты что, не понимаешь, что ты под следствием? Если ты сбежишь и тебя поймают, то посадят как следует.

На эти слова писателя Холли, как всегда рационально, отвечает:

– Даже если суд мне присудит медаль «Пурпурное сердце», все равно здесь мне ждать нечего: ни в одну дыру теперь не пустят, от «Ла-Рю» до бара Пероны, – можешь поверить, мне здесь будут рады, как гробовщику. А если бы ты, птенчик, зарабатывал моими специфическими талантами, ты бы понял, что это для меня банкротство. Я не намерена пасть до того, чтобы обслуживать в здешнем городке разных дроволомов с Вест-Сайда… Вряд ли кто будет по мне скучать. У меня нет друзей.

– Я буду скучать…

Но Холли уже собиралась в дорогу.

И вот Джо Белл, владелец бара, куда Холли частенько заходила, заказал ей кадиллак до аэропорта. Холли с писателем под проливным дождем погрузили туда все вещи, прихватили рыжего кота и поехали.

– Остановите здесь, – приказала она шоферу, и мы затормозили у обочины тротуара в испанском Гарлеме.

〈…〉

Холли вылезла из машины; кота она взяла с собой. Баюкая его, она почесала ему за ухом и спросила:

– Как ты думаешь? Пожалуй, это самое подходящее место для такого бандюги, как ты. Мусорные ящики. Пропасть крыс. Масса бродячих котов. Чем тебе не компания? Ну, убирайся, – сказала она, бросив его на землю. Когда кот не двинулся с места и только поднял к ней свою разбойничью морду, вопрошающе глядя желтым пиратским глазом, она топнула ногой: – Сказано тебе, мотай!

Он потерся об ее ногу.

– Сказано тебе!.. – крикнула она, потом прыгнула в машину, захлопнула дверцу и приказала шоферу: – Езжайте! Езжайте!

Я был ошеломлен.

– Ну ты и… ну ты и стерва.

Мы проехали квартал, прежде чем она ответила.

– Я ведь тебе говорила. Мы просто встретились однажды у реки – и все. Мы чужие. Мы ничего друг другу не обещали. Мы никогда… – проговорила она, и голос у нее прервался, а лицо пошло судорогой, покрылось болезненной бледностью. Машина стала перед светофором. А дверца уже была открыта, Холли бежала назад по улице, и я бежал за ней.

Но кота не было на том углу, где его бросили. Там было пусто, только пьяный мочился у стенки да две монахини-негритянки гуськом вели поющих ребятишек.

〈…〉

Лимузин подъехал за нами. Холли позволила отвести себя к машине. У дверцы она замешкалась, посмотрела назад, мимо меня; потом она задрожала и, чтобы не упасть, схватила меня за руку:

– О Господи Иисусе! Какие же мы чужие? Он был мой.

Тогда я дал ей слово: я сказал, что вернусь и найду ее кота.

– И позабочусь о нем. Обещаю.

Она улыбнулась, невесело, одними губами.

– А как же я? – спросила она шепотом и опять задрожала. – Мне страшно, милый. Да, теперь страшно. Потому что это может продолжаться без конца. Так и не узнаешь, что твое, пока не потеряешь…

Наш герой-писатель выполнил свое обещание, он нашел кота. Для этого ему пришлось неделями бродить после работы по улицам Гарлема. И однажды зимой он на него наткнулся. Кот сидел среди каких-то кружевных занавесок, между цветочных горшков, в окне уютной комнаты.

Я был уверен, что имя теперь у него есть, что он нашел наконец свое место… Надеюсь, что и Холли нашла свое.

Этими словами заканчивается повесть «Завтрак у Тиффани».

Ф.Ж. С Холли происходит чудесная трансформация. Она понимает, что кот принадлежит ей. Лед тронулся, система изменилась. Это дает надежду на то, что Холли найдет когда-нибудь свой дом.

Почему история заканчивается не так хорошо, как хотелось бы (как фильм, например)? Жизнь Холли ближе к концу повести обретает немало стабильности: Салли Томато, беременность, жених, друг, кот, брат, которого она ждала с войны. И все это рушится в один миг.

У Холли есть монолог, она произносит его после того, как потеряла ребенка. Говорит о том, какие сложные отношения были у нее с мужчинами. «Я их всех любила, все было взаимно, кроме одного случая». Она упоминает об этом вскользь, из-за чего мы можем предположить, что Холли стала жертвой насилия. У нее хрупкая нервная система, ее психика часто прибегает к защитным реакциям.

Дальше я хочу поговорить не про Холли, а скорее про каждого из нас. Как освободиться от избегающего типа привязанности? У меня есть небольшая инструкция, которую можно попробовать воплотить в реальность.

1. Признаться в том, что я – избегающий человек.

Это очень важно. Заметить, что бежишь, остановиться и спросить себя: «А почему? От чего?» Мы все чего-то избегаем, это нормально – не хотеть встречаться с неприятными и непростыми для нас вещами.

2. Наладить доверительные отношения.

Например, Холли стоило бы дать коту имя, распаковать вещи, найти стабильную работу, хотя бы на час-другой в день. Обзавестись постоянными надежными связями, которые не станут зажимать в тиски, не будут посягать на идентичность. Моя рекомендация для людей с избегающим типом – выстраивать отношения с вещами, работой, хобби, танцами, людьми. Купить себе цветок.

3. Найти ответ на вопрос: «Зачем нужны отношения?»

Когда я задаю его людям на терапии, они удивляются: «В смысле – зачем?» – как будто ответ очевиден. Начинают говорить на абстрактные темы: брак, семья. Я прошу их выражаться конкретнее, и тогда они вспоминают о милых, уютных вещах: принимать ванну вместе, готовить завтрак друг для друга. Эти занятия – ответ на вопрос «Зачем я борюсь со своим типом привязанности?» или «Почему я должен перестать убегать?». Наши ценности помогают нам сделать правильный выбор, но «правильно» не значит «легко».

4. Ходить на терапию.

Это важная штука. Терапевт – не учитель и не мудрец, который расскажет, как жить. Он обычный человек, которому можно доверять, можно передать груз своих страданий. Встречаясь с ним раз в неделю или раз в две недели, рассказывая ему о своих проблемах, мы выстраиваем новые доверительные отношения.

Существуют КПТ-терапевты, они помогают разглядеть в отношениях определенные схемы. КПТ – это когнитивно-поведенческая терапия, которая работает с образом мышления человека и пытается его изменить. Раскрывает схему его поведения.

Холли, например, ищет надежности в ювелирном магазине. КПТ-терапевт разобрал бы с ней, что такое надежность, почему ей спокойно именно у Тиффани. «Холли, твои знакомые – не самые надежные люди. Взять, например, Расти Троулера. В газетах пишут, что каждую неделю у него появляется новая жена. Он богат, но стабильных отношений не ищет».

Б.П. И второй, Жозе, совершенно ненадежный, потому что постоянно боится за свою репутацию.

Ф.Ж. Именно. И Томато, к которому она ходит. Он же мафиози!

В некотором смысле у избегания Холли есть своя мудрость. Я думаю, что поиск богатого мужа и есть ее надежность. Холли как Индиана Джонс, который постоянно ищет приключений, попадает в смертельные ловушки, но затем снова отправляется в путь. Ему важен не артефакт, который необходимо добыть, а сами приключения. Он никогда не скажет: «Ну все, это был последний артефакт, я сдаюсь».

Как-то раз одна моя клиентка сказала: «Слушай, я в интернете прочитала про типы привязанности и поняла свой тип. Только там не было написано, что мне с этим делать. Зато были слова „записывайтесь ко мне на консультацию за 17 000 рублей“». Теперь мне хочется выразить протест.

Есть два вида психологии. Первый можно назвать «метапсихологией». Я – метапсихолог и стою за людей, за то, что все мы нужны такие, какие есть. Не просто так нас выдумала природа. Второй вид – это психологическая колонизация. Такая психология (спасибо мистеру Фрейду) четко формулирует, как должен выглядеть здоровый взрослый человек: европейского вида, высокий, накачанный атлет, который занимается йогой и вовлечен в надежные отношения. Вот он, смотрите! Я мистер Фрейд, психолог, знаю, как стать надежным человеком, приходите ко мне сегодня по скидке, я вылечу всех.

Потом, есть все эти книжки про «счастье» (среди них бывают и полезные). Я никогда не встречал столько несчастья, сколько приносят книги по поиску счастья. Обычно они предлагают человеку рамку, в которую надо влезть, но многие туда либо не помещаются, либо она для них слишком большая.

Мой протест направлен против колонизации. Психотерапия не имеет права говорить, как должно быть и как быть не должно. Она в первую очередь про принятие себя в той версии, которая уже здесь. Мой основной посыл – держитесь за надежные отношения, укрепляйте их. При этом не важно, какой у вас тип привязанности – надежный, избегающий или тревожный. Людям нужны люди.

Б.П. Вот именно! Если рядом с вами есть такой писатель, который всегда поддержит и с которым вам хорошо, обратите на него внимание.

Ф.Ж. Обратите на него внимание, спросите: «А как тебя, кстати, зовут? Мы уже шесть лет знакомы, а я до сих пор не знаю…»

Что такое надежные отношения? Существуют ли они? Такие вопросы можно часто увидеть в выпусках психологических подкастов. Как будто разговор идет о редком зверьке из Красной книги. Но действительно – что же такое надежность и способен ли человек перестать избегать в своей жизни непростых вещей? Хочется для начала сказать, что избегание – это здоровая реакция нашего организма. Мозг не любит волноваться, переживать, выходить из зоны комфорта. Все чего-то избегают. Это закон человеческого поведения, однако каждый переживает его по-своему. Кто-то решает вместо готовки заказать пиццу, а кто-то заболевает на пять дней, если впереди его ждет важное мероприятие на тысячу зрителей. Мне кажется, что сам этот факт добавляет надежности и предсказуемости этому миру: хорошо просто знать, что такое может случиться.

В рекламе бытовой техники, стиральной машины или холодильника обязательно есть фраза про долгую и надежную службу, говорят, что гарантия этой надежности – пять лет… Я думаю, что человеческая стабильность тоже имеет свой срок, мы не застрахованы от кризисов, горя и внезапных приступов влюбленности. Мы не застрахованы от перемен, и слава богу.

Так что же такое надежность в нашем мире перемен? Для меня как специалиста формула надежности выглядит таким образом: это постоянная работа над собой, самоисследование, попытка понять себя, которая приводит к внутренней честности, позволяет, несмотря на страх, признаться в этой честности другим людям. Бояться и признаваться.

Надежность – это на двоих, это что-то коллективное и совместное, когда можно на кого-то положиться и позволить кому-то положиться на тебя; знать, сколько я могу выдержать, и не брать на себя слишком многого; это предсказуемость. Надежность начинается с желания быть надежным, надежность – это встреча с избеганием. Вот так.

Б.П. «Мне хорошо было только там, с тобой».

«Завтрак у Тиффани» в кино

Б.П. Повесть «Завтрак у Тиффани» имела большой успех. Вскоре после публикации ею заинтересовались голливудские продюсеры и купили права на экранизацию. Но какому-то киношному боссу пришло в голову сделать из этой экзистенциальной драмы романтическую комедию. Сценаристы без лишних сантиментов надругались над текстом Капоте, и получилась отличная комедия, которая стала классикой.

Что они изменили?

Прежде всего Капоте хотел, чтобы главную роль в фильме сыграла Мэрилин Монро. Она не являлась очевидным прототипом Холли Голайтли, но Капоте дружил со знаменитой актрисой, много с ней общался, и Холли явно испытала на себе ее влияние. Однако продюсеры отказали якобы потому, что Монро была актрисой другой студии, и взяли на роль Одри Хепберн.

Капоте был поражен. С его точки зрения, это был самый абсурдный выбор. Мэрилин Монро и Одри Хепберн – великие актрисы своего времени – всегда были полными противоположностями. Мерилин – прекрасная простушка, грудастая провинциалка, которую легко представить за кассой на бензоколонке; Одри – аристократка с высшим образованием. Мэрилин – наивная красотка, которую все хотят схватить за задницу; Одри – бесполая филологическая дева. «Моя героиня приехала из деревни в Техасе, а не сбежала из дворца», – говорил Трумен Капоте, но продюсеров это не остановило. Они якобы хотели для романтической комедии уменьшить степень скандальности главной героини и позвали на роль отличницу Одри.

Но этого им было мало. Главного героя, писателя, в котором можно разглядеть черты самого автора, мечтательного Капоте, они изменили кардинально. Вероятно, продюсерская мысль шла по такому пути: если мы делаем романтическую комедию, героиня должна полюбить героя. Тогда нужно из мямли превратить его в мачо. Писателя сделали медлительным красавцем и, ко всему прочему, альфонсом. Эта несуразица была по-своему логичной. Холли «продает себя» богатым мужчинам. Писатель – замужней зрелой женщине. Оба живут за счет своих сексуальных спонсоров. Они влюбляются друг в друга и в результате оказываются перед одинаковым выбором: отказаться от легких спонсорских денег ради чистой взаимной любви или быть несчастными, но богатыми.

Наконец, продюсеры изменили финал. Этого можно было ожидать. В фильме Холли не уезжает, а в последний момент решает остаться с писателем. И они, найдя кота, целуются под дождем.

Капоте посмотрел фильм и сказал: «Хочется блевать!»

* * *

В последней книге Трумена Капоте «Музыка для хамелеонов» есть запись встречи с Мэрилин Монро. Они отправляются в церковь на похороны общей светской знакомой, куда Мэрилин приходит, одетая как монашка, но в черных шелковых чулках и туфлях на высоком каблуке. Потом они сбегают из часовни, сплетничают, пьют шампанское, болтают о мужиках и кино, гуляют. По интонации их разговор на улицах Нью-Йорка почти совпадает с разговором Холли и писателя, когда «в октябре сорок третьего» они отправились праздновать его первую публикацию. Например, увидев в витрине красивые напольные часы, Мэрилин говорит:

У меня никогда не было дома. Настоящего, с собственной мебелью. Но если снова выйду замуж и заработаю много денег… куплю дюжину стоячих часов, выстрою в одной комнате, и пусть себе тикают все вместе[5].

Мэрилин гладит по голове собаку и на замечание хозяина, что собака может укусить, говорит:

Собаки меня никогда не кусают. Только люди.

Капоте любуется своей спутницей, ее непосредственностью и легкостью. Они приезжают на причал, чтобы покормить птиц. Ветер взбивает волосы Мэрилин, она улыбается и говорит шутливо и вместе с тем серьезно:

Помнишь мой вопрос: если бы тебя спросили, какая Мэрилин Монро на самом деле, что бы ты ответил?.. Наверное, скажешь, что я халда. Банан с мороженым.

На это Капоте отвечает:

Конечно, но еще скажу… что ты прекрасное дитя.

Кажется, слова «прекрасное дитя» объясняют обаяние не только Мэрилин Монро, но и Холли Голайтли. Да, можно говорить, что она избегающий тип, что она ведет себя не взросло. Но за это ее и любят. Повесть «Завтрак у Тиффани» – это погоня за вечной молодостью, которая всегда убегает, которую не запереть на ключ. И если мы увидим Холли располневшую, проработанную, густо намазанную кремом, с оравой детишек в буржуазном домике с кружевными занавесками, то это может быть кто угодно, только не настоящая Холли.

Андрей Платонов

«Река Потудань»

Как любить сломанного человека

Б.П. С Платоновым у меня особые отношения. Он для меня даже не писатель, а доктор. Когда современная жизнь начинает казаться мне мелкой, суетной, пошлой, я иду «чистить себя» под Платоновым. Я включаю аудиокнигу с его рассказами: «Корова», «Фро», «Юшка», наливаю себе чай или вино, слушаю, и вся житейская шелуха слетает, становится хорошо и больно. Я плáчу, бегаю сморкаться в ванну, и смысл потихоньку возвращается. Предметы занимают свои законные места. Я понимаю, может ненадолго, как надо жить: просто и честно.

Ни один другой писатель так не воздействует на меня. Платонов похож на отца, который разрешил покататься на своей спине. Запрыгиваешь, держишься крепко за его шею, паришь высоко над землей: ветер и абсолютное счастье. И мне ужасно жалко, что в девяностые годы какие-то гении перестройки поставили в школьную программу самую мрачную, сложную его повесть – «Котлован», которую даже филологи плохо понимают и спорят о ней по своим научным журналам, а школьники только плюются и закрывают для себя Платонова навсегда. А ведь Платонов очень светлый писатель, пролетарский, писатель нового мира. Он любил революцию, считал себя «строителем страны». И главной задачей революции он видел воспитание высшего типа человека на земле, более нравственного, милосердного. Этим он всю жизнь и занимался. Платонов писал: «Мужики делают хлеб. Бабы ребят. Плотники дома. А я буду делать хорошие души из рассыпанных и потерянных слов». Души честных и страдающих людей, чтобы мы любовались на них, страдали вместе с ними, обливались слезами и становились лучше.

Мы поговорим о самом пронзительном рассказе Платонова о любви, который называется «Река Потудань». Платонов как будто ставит в нем вопрос: почему случается так, что люди, искренне любящие друг друга, бывают несчастливы? И можно ли обрести полное счастье в любви?

Ф.Ж. А я хочу задаться такими вопросами: как строить любовь людям, которые прошли через много горя? Как это горе вносит свои коррективы в их жизнь? И можно ли через строительство здоровых отношений вернуть здоровье голове и сердцу?

Травма и горе

Б.П. Рассказ начинается с того, что с Гражданской войны возвращается демобилизованный красноармеец Никита Фирсов. Идет 1920 год, решающие сражения Гражданской войны закончились победой Красной армии, где-то на окраинах страны еще стреляют, но уже поставлена главная задача – восстановление народного хозяйства и переход к мирной жизни. Никита еще молодой человек, ему двадцать пять лет, но душа его, как пишет Платонов, уже успела перемениться «в мучении войны, в болезнях и в счастье победы», и теперь он шел «жить точно впервые» с надеждой на новое счастье, в маленький уездный городок к своему отцу. В город своего детства.

Пока он шел двое суток над рекой Потудань, ему приснился плохой сон.

Его душит своею горячей шерстью маленькое, упитанное животное, вроде полевого зверька… Это животное, взмокая пóтом от усилия и жадности, залезло спящему в рот, в горло, стараясь пробраться цепкими лапками в самую середину его души, чтобы сжечь его дыхание. Задохнувшись во сне, Фирсов хотел вскрикнуть, побежать, но зверек самостоятельно вырвался из него, слепой, жалкий, сам напуганный и дрожащий, и скрылся в темноте своей ночи.

Ф.Ж. Представьте солнечный летний день, мальчик лет двенадцати в кепке с маленьким пропеллером, надетой козырьком назад, бесстрашно мчит на велосипеде. Он смеется, радуется жизни, сердце его бьется, адреналин кипит в крови, но тут мальчик падает и ломает руку. Теперь он может пойти к врачу и наложить гипс, а может ждать, сквозь слезы и боль, когда она срастется сама. Может прийти к маме, которая поцелует, будет за ним ухаживать, включать мультики и готовить большие бутерброды с маслом и вареньем. А может ничего ей не сказать и терпеть… Рука срастется неправильно, будет ограничена в движениях, часто станет болеть и ныть.

Спустя много времени мальчику по-прежнему будет страшно садиться на велосипед – он станет бояться, что снова может упасть.

Теперь давайте поменяем историю с велосипедом на более мрачный контекст и вместо сломанной руки скажем: сломанная психика или сломанная душа. Трещина в душе – это и есть травма. Герой рассказа Платонова, Никита, прошел через войну, ему снятся кошмары, и он живет «будто впервые». Платонов нам прямо говорит о том, что Никите предстоит заново научиться жить и найти себе какой-то новый смысл.

Б.П. Ты рассказываешь теоретически, а я ведь ломал руку взаправду. У меня был друг, Женька Климов, одноклассник, и мы с ним в возрасте тринадцати лет решили для здоровья бегать трусцой. У Женьки прядь длинных волос закрывала один глаз. Я бегал в плаще и ботинках-гриндерсах. Со стороны мы были больше похожи на сатанистов, чем на спортсменов. Бегали не на стадионе почему-то, а между домов, и курили.

Делали мы это утром, до школы, и уже на второй пробежке я заснул. До этого случая (и после) я засыпал во многих неподходящих местах, но на бегу – никогда. И вот результат – двойной перелом со смещением.

Я упал, рука хрустнула. Женька, услышавший это, остановился, помог вытянуть руку из плаща, мы расстегнули рукав рубашки. Мимо проходила женщина.

– Сломал, что ли? – спросила она.

– Кажется, да, – ответил я.

Она подошла ближе, достала из сумки носовой платок и начала его рвать.

– Наломай веток, – сказала женщина Климову и показала на лысенький кустик.

Климов не отломал, а скорее открутил самую толстую ветку, подал женщине, та приложила ее к перелому и примотала лоскутами платка.

– Шина, – объяснила она. – А теперь беги к родителям и вызывай «скорую».

Женька побежал, женщина накинула мне на плечи плащ, достала из сумки газету, отдала ее мне и ушла. А я остался сидеть, придерживая сломанную руку, на газете холодным утром 2 сентября 1995 года.

Подъехала «скорая», меня отвезли в больницу, где наложили гипс и оставили на полмесяца. Родителей в палату не пускали, зато в больнице я нашел себе товарища. Он на спор перепрыгивал с одного гаража-ракушки на другой и, не допрыгнув, сломал сразу обе руки. Мы лежали в разных палатах и встречались в коридоре каждый день.

– Ну как, старик? – говорил я.

– Никогда не было лучше! – говорил он. – А ты?

– Потрясающе!

– Чешется?

– Чертовски чешется. Всю ночь.

– Используй линейку, – советовал он.

– Спасибо, я пользуюсь спицей.

И вместе мы прохаживались взад-вперед по отделению травматологии.

– Знаешь, – говорил он, – я, пожалуй, завяжу с этими гаражами. Ерунда какая-то. Я мотоцикл хочу.

– А я, – говорю, – с этими утренними пробежками, пожалуй, тоже завяжу. Во-первых, скучно. А во-вторых, никакого от них здоровья.

Больше я никогда не бегал по утрам. Но рассказываю я все это для того, чтобы сказать о главном страхе всех загипсованных пациентов детского отделения травматологии. Все до смерти боялись, что их рука или нога срастутся неправильно и тогда придется ее ломать заново. Старшие рассказывали об этом часто и с притворным хладнокровием, младшие при словах «ломать заново» бледнели. Я хорошо помню этот страх. Вероятно, люди со «сломанной душой» часто боятся даже думать о лечении – как бы врач не сказал: «Надо ломать заново».

Ф.Ж. Что такое травма? Это событие, которое угрожает жизни, физической и психологической целостности человека. Сильный психологический стресс и физическая угроза в совокупности давят так сильно, что заставляют человека чувствовать испуг и беспомощность. И душа под этим давлением может дать трещину. ПТСР (посттравматическое стрессовое расстройство) – это эффект после травмы, когда все уже позади, но душа как будто остается там, в прошлом. Человеку снятся кошмары, ему кажется, что мирная жизнь – лишь сон; его сознание выискивает опасность и готовится к худшему. Становится сложно вести нормальную жизнь. Да и само понятие «нормальная жизнь» явно переживает кардинальные изменения, изменяется понятие о норме.

У меня есть такая метафора: рыцарь, который вернулся с войны, но не может или не хочет снять доспехи или не верит, что это можно сделать. Он живет среди людей, оставаясь в броне. Обычному человеку трудно даже смотреть на страдания, боль и зло, а представьте, что чувствуют люди, которые все это испытали, которым пришлось совершить нечто такое, о чем сложно кому-то рассказать, в чем невозможно признаться даже себе. Ходить в доспехах во время сражения – нормально, поэтому для таких людей и в мирное время это становится нормой, они даже в них засыпают.

Сон является важным показателем наличия травмы. Во время сна мозг систематизирует накопившуюся за день информацию. Часто бывает так: какое-то событие сильно нас расстроило, но уже через пару дней оно кажется нам не таким уж и важным. Это потому, что во время фазы быстрого сна мозг упаковывает и систематизирует новые знания, адаптируя нас к новым условиям. Однако люди, которые пережили травму, зачастую просыпаются в кошмарах, мозг не способен принять эту информацию, она не упаковывается, ему не хватает сил, чтобы с ней справиться. Поэтому после травмы так важно не быть одному, не закрываться в молчании. Это называется легализацией непростого опыта. Необходимо говорить о том, что с нами происходит. Определить это, дать название.

Мы должны помнить, что мир постоянно меняется. То, что можно было сделать вчера, нельзя сделать сегодня. Новая реальность требует новых навыков, новых ресурсов. Не стоит забывать, что герои рассказа «Река Потудань» только вступают в мирное время после Гражданской войны. Мы тоже вступаем сегодня в эпоху, когда вещи, смыслы и идеи требуют новых переосмыслений, легализации и получения свежих навыков. Это может вызывать много разных чувств, в том числе и фрустрацию. И переживать это все – нормально.

Никите Фирсову мне хочется сказать: «Никита, тебя будут мучить кошмары, но это пройдет, ты найдешь свой смысл, главное – не оставайся один». Людям, у которых был похожий опыт, можно попробовать EMDR (метод доказательной психотерапии), это самая эффективная терапия по работе с травмой на сегодняшний день.

* * *

Б.П. Я влюбился в рассказ «Река Потудань», когда прочитал сцену встречи Никиты с отцом. Его отец после смерти жены жил в одиночестве. Два его старших сына погибли на Империалистической (Первой мировой) войне, а младший, Никита, ушел на Гражданскую, и было непонятно, вернется ли. И вот отец работает на фабрике крестьянской мебели и много спит. А когда не спит, мучается тоской по своим «утраченным сыновьям» и думает о своей «скучно прошедшей жизни». Утром он уходил побыстрее в мастерскую, потому что за работой можно забыться, а вечером возвращался домой и спешил уснуть, чтоб не тосковать. И вот однажды ночью наконец с войны приходит его сын Никита.

Никита подошел к завалинке и постучал в окошко отца; сверчок умолк на время, словно он прислушивался, кто это пришел – незнакомый, поздний человек. Отец слез с деревянной старой кровати, на которой он спал еще с покойной матерью всех своих сыновей, и сам Никита родился когда-то на этой же кровати. Старый, худой человек был сейчас в подштанниках, от долгой носки и стирки они сели и сузились, поэтому приходились ему только до колен. Отец близко прислонился к оконному стеклу и глядел оттуда на сына. Он уже увидел, узнал своего сына, но все еще смотрел и смотрел на него, желая наглядеться. Потом он побежал, небольшой и тощий, как мальчик, кругом через сени и двор – отворять запертую на ночь калитку.

Никита вошел в старую комнату… снял сумку и шапку, медленно разделся и сел на кровать. Отец все время стоял перед ним, босой и в подштанниках, не смея еще ни поздороваться как следует, ни заговорить.

– Ну как там буржуи и кадеты? – спросил он немного погодя. – Всех их побили иль еще маленько осталось?

– Да нет, почти всех, – сказал сын.

Отец кратко, но серьезно задумался: все-таки ведь целый класс умертвили, это большая работа была.

– Ну да, они же квелые! – сообщил старик про буржуев. – Чего они могут, они только даром жить привыкли…

Никита встал перед отцом, он был теперь выше его головы на полторы. Старик молчал около сына в скромном недоумении своей любви к нему. Никита положил руку на голову отца и привлек его к себе на грудь. Старый человек прислонился к сыну и начал часто, глубоко дышать, словно он пришел к своему отдыху.

Когда я впервые прочитал эту сцену, я просто задохнулся. Я вскочил из-за стола и стал ходить взад-вперед по комнате в каком-то возбужденном волнении. Мне казалось, что это лучшее, что я когда-либо читал. Такой короткий кусок и такой большой. Отец так любит сына и так долго его ждал, что теперь боится к нему приблизиться. Замер, как ребенок. И вместо того чтобы обнять сына, начинает говорит с ним о буржуях. А когда его наконец сын прижимает к груди, он начинает глубоко дышать.

Ф.Ж. Сын оживил отца. Знаешь, люди переживают горе по-разному, некоторые решают спрятаться от него в работе или во сне, как папа Никиты. Голова и тело боятся встретиться с горем и выбирают защиту. Психологические защиты созданы для того, чтобы сохранить душу целой. Это может быть отрицание или вытеснение. Отец пытается отогнать от себя мысли, не думать о своих детях, но прошлое не отступает, и, чтобы не мучиться и не уставать от мучений, он спешит устать и уснуть. А утром с новыми силами пойти на работу. У этого рассказа две темы: травма и горе. Они часто ходят парой. Горе – это ответ психики на утрату.

Как пережить горе? На этот вопрос нет правильного ответа. Известно, что горе – это индивидуальный путь каждого из нас. Через слезы, гнев, несогласие оно показывает нам: того, что было, больше нет. И надо с этим как-то согласиться. Во фразе «это надо пережить» слово «пережить» в житейской мудрости звучит как «перепрыгнуть». Но разве можно перепрыгнуть горе?

Мне нравится, что и Никита Фирсов, и Платонов показывают нам, как можно работать с горем. Не нужно никаких пафосных фраз. Мы не знаем и не можем узнать, что правильно говорить. Лучший способ поддержать человека – это побыть с ним рядом, просто посидеть. Этому нас учит Платонов, и учит верно. Горе – засасывает. Оно засосало папу. Поэтому важно сказать: «Я рядом. Если нужно, я могу с тобой поболтать». Никаких пафосных речей, человек сам все расскажет, когда почувствует, что вы рядом и что он готов. Таким образом вы уже интегрируете его в реальную жизнь.

Подводя маленький итог, хочу сказать: я рад, что они встретились, отец и сын; они нужны друг другу. Людям нужны люди.

Любовь и болезнь

Б.П. На следующий день после возвращения с войны, обходя город, Никита встретил Любу. Это была загадочная девочка, на матери которой хотел жениться его отец много лет назад, когда овдовел, но так и не решился. Потому что она была учительница, образованная. Дома у нее стояло фортепиано и много книжек. Отец приходил тогда в гости к учительнице с Никитой, хозяйка горячо говорила о народном просвещении и ремонте школьных печей, она была пламенной активисткой новой жизни, а отец Никиты был простой мебельный мастер, он ничего не мог сказать, стеснялся и только кряхтел, кашлял, курил цигарки. Так и сидел. А молодого Никиту завораживала обстановка этого богатого дома с книгами и пианино. И больше всего – задумчивая Люба, пятнадцатилетняя девочка, которая все время читала. Вскоре отец перестал ходить к учительнице.

– Нельзя, Никит! – сказал в то время отец. – У меня образованья мало, о чем я с ней буду говорить!

А потом Никита ушел на войну. И там вспоминал об этой задумчивой девочке как о драгоценности. И вот, вернувшись, встретил на улице Любу, большую, выросшую. И ему сразу стало ее жалко. У нее были старые стоптанные ботинки и дешевое платье, доходившее только до колен, потому что не хватило материала.

Он видел такие же платья на женщинах в гробах, а здесь кисея покрывала живое, выросшее, но бедное тело.

Люба теперь жила одна, мать ее умерла, и девушка училась в медицинской академии и голодала. Каждый вечер к ней приходила однокурсница Женя, приносила ей немного еды, и они вместе при мерцании печи учили медицинские справочники. Никита начал ходить к Любе в гости, приносить ужин, заботиться о ней. И как-то сразу стал для нее больше отцом и матерью, чем кавалером-ухажером. Да и Люба сразу отнеслась к нему как к заботливому родителю, немного снисходительно. Например, он приходил к ней домой, топил печь и сидел часа два или три в ожидании, пока Люба не закончит делать домашнее задание. Только потом, когда смеркалось, она откладывала книги и говорила ему: «Ну здравствуйте, как ваши дела». Никита стал ходить к ней почти каждый день, только изредка делая перерывы, чтобы Люба поскучала. Неизвестно, скучала она или нет, но он сам в эти вечера бродил по двадцать километров кругами, чтобы не пойти к Любе.

Затем от тифа умерла Женя. Никита узнал об этом, когда пришел однажды вечером к Любе с двумя булками.

– Женя умерла, – сказала Люба ему в комнате. – Что я теперь буду делать?..

Никита молчал. Теплые булки лежали у него за пазухой – не то их надо вынуть сейчас, не то теперь уж ничего не нужно. Люба легла в одежде на кровать, отвернулась лицом к стене и плакала там сама для себя, беззвучно и почти не шевелясь.

Никита долго стоял один в ночной комнате, стесняясь помешать чужому грустному горю. Люба не обращала на него внимания, потому что печаль от своего горя делает людей равнодушными ко всем другим страдающим. Никита самовольно сел на кровать в ногах у Любы и вынул булки из-за пазухи, чтобы деть их куда-нибудь, но пока не находил для них места.

– Давайте я с вами буду теперь! – сказал Никита.

– А что вы будете делать? – спросила Люба в слезах.

Никита подумал, боясь ошибиться или нечаянно обидеть Любу.

– Я ничего не буду, – ответил он. – Мы станем жить как обыкновенно, чтоб вы не мучились.

– Обождем, нам нечего спешить, – задумчиво и расчетливо произнесла Люба. – Надо вот подумать, в чем Женю хоронить, – у них гроба нету…

– Я завтра его принесу, – пообещал Никита и положил булки на кровать.

С этого момента начинаются мучения влюбленного Никиты. Он робко спросил тогда Любу: как они будут жить, «вместе или отдельно»? То есть как друзья или как семья? А Люба отвечала, что «до весны не имеет возможности чувствовать свое счастье, потому что ей надо поскорее окончить академию медицинских знаний, а там – видно будет». Эта фразочка – «видно будет» – сделалась самым тягостным испытанием для Никиты. Он был счастлив, конечно, быть с Любой рядом, но все равно не понимал до конца: любит она его или просто жалеет.

Сердце его продрогло от долгого терпения и неуверенности – нужен ли он Любе сам по себе, как бедный, малограмотный, демобилизованный человек.

И, мучаясь неопределенностью, Никита наконец заболел, слег с лихорадкой.

Ф.Ж. Иногда бывает так: завершив нечто важное, закончив большой проект или добравшись до желанной цели, мы обнаруживаем себя в пустоте, ощущаем грусть и фрустрацию. Мы добились, чего хотели… А что же дальше? Никита Фирсов прошел войну. Его целью было выжить и победить. Вернувшись домой победителем, он вынужден искать себе новый смысл, который теперь не зависит от внешних обстоятельств. Выживать и бороться с врагами больше не надо. Так что же теперь делать? Хороший вопрос, сложная задача.

Мой учитель по арт-терапии Удо Баер часто говорил, когда мы касались темы горя или травмы: «Лучшее лекарство – это теплые люди и теплая еда». Существует много важных практик, которые не имеют четкого порядка, но работают в совокупности, возвращая людям почву под ногами и помогая в поиске новых смыслов. В первую очередь это, безусловно, работа с психологами и социальными работниками, а также надежда (маленькая или большая) на положительные изменения в жизни. Помните мальчика со сломанной рукой? Говорить о страшном опыте больно. Однако рано или поздно его придется облечь в слова.

Будучи психологом, я не собираюсь пропагандировать только психотерапию. Надо делать то, во что веришь: помочь может разговор с близкими или со священником. Любой другой опыт. Главное, не будьте в нем одиноки. В этом процессе самое важное – это здоровые отношения: общение с людьми, с которыми комфортно и безопасно, которые помогают вам возвращаться в реальность. И наступит время, когда вы сможете начать говорить о травме.

Сложно вести такие беседы, когда к собеседнику нет доверия. Сначала его необходимо завоевать. Не нужно никого «лечить», давать советы, надо лишь слушать и быть рядом. Так ведет себя Никита с отцом. Так же действует он и с Любой, когда она плачет по Жене. Так рождается новый, полезный и позитивный опыт. Голоса других людей перестают быть вестниками беды, их звук ассоциируется с радостью от встречи с друзьями. Наступает праздник новой жизни.

Почему Никита болеет? Тут у меня есть несколько предположений. Мы знаем, что после войны он выбрал своим главным делом заботу о Любе, а она в свою очередь выбирает учебу. И Никите непонятно, как себя с ней вести, ему страшно про это говорить и страшно Любу потерять. Основная проблема наших героев в том, что их общение непрозрачно. Они много думают, но мало что проясняют. Никита задает слишком осторожные вопросы и получает неясные ответы. Но больше всего он боится того, что Люба перестанет в нем нуждаться. Болезнь его может быть психосоматическим ответом на потерю нового смысла или способом сблизиться с Любой, ведь она будущий врач. В каком-то смысле для него это выгодный и легальный, хотя и неосознанный, способ стать к ней ближе.

Кстати говоря, его отец поступает с людьми похожим образом: когда что-то идет не так, предпочитает не обсуждать проблему, а просто исчезнуть. Так он перестал ходить к учительнице, сказав: «У меня образованья мало, о чем я с ней буду говорить!» Здесь мы можем заметить, что дети часто перенимают стратегии поведения у своих родителей.

Мне хочется закончить манифестом про радикальное уважение. Мы не знаем, что происходит с людьми, которые нас окружают. У всех свои мысли, чувства, эмоции и травмы. Радикальное уважение предполагает, что я должен про это помнить. Это не значит, что люди сделаны из стекла и нельзя к ним прикасаться, чтобы не разбить. Нет. Я не знаю, у кого что болит, но помню, что у каждого свой сложный внутренний мир. И если я кого-то вдруг задел, я могу попросить прощения.

Любовь и секс

Б.П. Никита лежал с лихорадкой в доме отца. Через четыре дня Люба нашла его жилище и, войдя в дом, села на кровать и спросила: «Ну что, где у тебя болит?» – впервые обратившись к нему на «ты». Он сказал, что нигде. «Ничего, – сказала Люба, – я тебя вылечу». И очень деятельно взялась за лечение. Одела его, отыскав где-то под кроватью запыленные валенки, вынесла Никиту на улицу, посадила на извозчика и повезла к себе, чтоб он не лежал в доме отца один целыми днями. Он спросил ее шепотом, «выздоровеет он или помрет: она ведь училась и должна знать». Люба ответила:

– Ты скоро поправишься… Люди умирают потому, что они болеют одни и некому их любить, а ты со мной сейчас…

Через три недели Никита поправился. Болезнь сблизила их еще больше, и стало понятно, что будет свадьба. Но только тогда, когда Люба получит диплом своего медицинского вуза. Всю зиму они прожили в ожидании, ходили гулять на реку Потудань, даже играли порой: Люба бегала от Никиты по комнате и разрешала целовать в щеку, но вообще особенно касаться себя не велела.

– А то я тебе надоем, а нам еще всю жизнь придется жить! – говорила она. – Я ведь не такая вкусная: тебе это кажется!..

Прошла зима, Люба получила диплом, и настал день их свадьбы. Никита Фирсов и Любовь Кузнецова расписались, пришли домой и не знали, что делать. Решили поесть праздничной еды, которую наготовила Люба.

Покушав, Люба встала первой из-за стола. Она открыла объятия навстречу Никите и сказала ему:

– Ну!

Никита поднялся и робко обнял ее, боясь повредить что-нибудь в этом особом, нежном теле. Люба сама сжала его себе на помощь, но Никита попросил: «Подождите, у меня сердце сильно заболело», и Люба оставила мужа.

На дворе наступили сумерки, и Никита хотел затопить печку для освещения, но Люба сказала: «Не надо, я ведь уже кончила учиться, и сегодня наша свадьба». Тогда Никита разобрал постель, а Люба тем временем разделась при нем, не зная стыда перед мужем. Никита же зашел за отцовский шкаф и там снял с себя поскорее одежду, а потом лег рядом с Любой ночевать.

Наутро Никита встал спозаранку. Он подмел комнату, затопил печку, чтобы скипятить чайник, принес из сеней воду в ведре для умывания и под конец не знал уже, что ему еще сделать, пока Люба спит. Он сел на стул и пригорюнился: Люба теперь, наверно, велит ему уйти к отцу навсегда, потому что, оказывается, надо уметь наслаждаться, а Никита не может мучить Любу ради своего счастья и у него вся сила бьется в сердце, приливает к горлу, не оставаясь больше нигде.

Люба проснулась и глядела на мужа.

– Не унывай, не стоит, – сказала она, улыбаясь. – У нас все с тобой наладится!

– Давай я пол вымою, – попросил Никита, – а то у нас грязно.

– Ну, мой, – согласилась Люба.

«Как он жалок и слаб от любви ко мне! – думала Люба в кровати. – Как он мил и дорог мне, и пусть я буду с ним вечной девушкой!.. Я протерплю. А может – когда-нибудь он станет любить меня меньше, и тогда будет сильным человеком!»

Никита ерзал по полу с мокрой тряпкой, смывая грязь с половых досок, а Люба смеялась над ним с постели.

– Вот я и замужняя! – радовалась она сама с собой и вылезла в сорочке поверх одеяла.

Невероятная скупая и жестокая сцена. Никита наказывает себя этим мытьем пола за мужскую несостоятельность, хочет принять на себя унижение. А Люба позволяет ему себя наказать и смеется над ним с высоты кровати. Конечно, смеется она по-доброму, но это не отменяет его униженности. «Как он жалок», – думает Люба. И Никита прекрасно понимает, как он жалок. Когда Люба уходит на работу, Никита решает, что, когда тронется лед, нужно будет пойти и утопиться в Потудани, потому что таким он своей новой жене точно не нужен. На следующую ночь у него в постели опять ничего не получается, и потом тоже. От этого он переходит к какой-то гиперактивной деятельности: чинит дом, выпиливает мебель для будущих детей, пытается делать все по хозяйству, боясь только одного – наступления ночи, когда опять нужно будет ложиться с Любой в постель.

Конечно, произошедшее с Никитой – загадка. Моя гипотеза такова: в его отношении к Любе слишком много романтики, он слишком бережен к ней, так бережен, что боится дотронуться. Еще со времен Гражданской войны он думал о Любе как о сокровище, о небесном создании. И секс в этом контексте похож на какое-то надругательство. Нельзя же подойти к небесному созданию и задрать юбку. Платонов пишет, что Никита боялся крепко обнять Любу, чтобы «не повредить что-нибудь в этом особом, нежном теле». А тут надо овладеть ею. И вот этого Никита себе не может позволить. Я говорю слово «романтика», потому что литература и искусство эпохи романтизма утверждало эту дихотомию. Любовь воспринималась как нечто возвышенное, небесное. Секс же – как нечто низкое, животное. И настоящая романтическая любовь, конечно, должна быть чистой, непорочной. Она должна быть только служением, а не наслаждением. Не зря Никита говорит: я не умею наслаждаться.

Кроме того, мне кажется, что страдание Никиты связано с его глубоким сомнением, любит ли его Люба по-настоящему или только жалеет. Еще до свадьбы Люба «расчетливо» сказала: «Нам нечего спешить». Расчетливо. В этом словечке есть что-то страшное. Люба сознательно выдерживала долгую паузу до свадьбы, как бы давая себе время разобраться, любит она его или не любит. А вдруг она вышла за него, так и не полюбив?

И вот однажды, в одну из тягостных ночей, Никита слышит, что Люба плачет. Она плачет долго, жалобно, свернувшись под одеялом. А луна освещает новую детскую мебель, расставленную по комнате. Никита понимает, что это конец. Утром он уходит куда глаза глядят, уходит навсегда. Он не столько оставляет Любу, сколько освобождает ее от себя. Оставляет заботливо – с детской мебелью. Мол, найди себе мужчину, который будет тебе настоящим мужем.

Ф.Ж. У меня другая гипотеза. Мне кажется, проблема здесь в том, что я называю «полицией мыслей». Это ситуация, когда человек много думает вместо того, чтобы что-то делать. Когда слишком много головы. Этим страдают и Никита, и Люба. В тексте все время читаем: «она думает», «он думает». Они никогда ничего не проясняют.

Поговорим немного про сексуальный опыт. В нашей голове существует два вида торможения: одно полезное, второе – нет. Первое работает, когда человек размышляет: «Здесь безопасно? Комфортно? Насколько хорошо я знаю моего партнера? Нет ли у него СПИДа? Не навредит ли он мне?» И тут нормально затормозить – тело таким образом нас защищает. А второй вид торможения – это «полиция мыслей». «Любит ли он меня? Побрила ли я ноги? Сколько кубиков на моем прессе?» Вместо того чтобы находиться в процессе, двигаться в танце, человек погружает себя в какой-то тревожный монолог.

Что делать с такой тревогой? Лучший вариант – вернуться в «здесь и сейчас». Заметить эту тревогу и проверить ее на реальность, имеет ли она под собой основание. Вот пример необоснованной тревоги: «Ей со мной будет нехорошо, у меня ничего не получится». Ну да, может, и не получится… В таких случаях тревогу лучше всего прояснить, сделать видимой. Конечно, партнер может над нами поугарать, однако в здоровых отношениях он скажет: «Да, я тоже боюсь». Или: «Ну ничего, мы с этим справимся». Если он поднимет вас на смех, то самое время задать себе вопрос: «Те ли это отношения, в которые я хочу вступать?» И кажется, лучше ответить до того, как у вас появятся ипотека, дача и семеро детей.

И еще одна рекомендация: спрашивать себя «удобно мне или нет?». Если вам будет удобно, то все пройдет замечательно. Достаточно ли мне света? Стоит ли надеть носочки? Надо ли попить водички? Могу ли я дышать? Это самый главный вопрос по жизни – дышу ли я?

* * *

У меня есть одна история.

Она произошла в те времена, когда люди даже не слышали о книжках про секспросвет, которые еще не успели войти в моду. Сексуальные опыты не обсуждались, а на вопрос «У тебя уже было?» все как один с красными ушами отвечали: «Ну да, было…» Хотя на самом деле (здесь мы забегаем вперед) – не было. То был конец эпохи экспертизы и первые лучи восхода эпохи новой искренности и самораскрытия.

Мне исполнилось восемнадцать лет. Я учился в университете и был как белый лист. Играл в группе, с которой планировал записать альбом, по ночам подрабатывал сканировщиком. Работа непыльная – приезжаешь в торговый центр и всю ночь сканируешь товары с помощью специального аппарата похожего на фен, издающего привычный кассовый «бип». Большая вычислительная машина получала данные и высчитывала статистику продаж. Эти данные могли определить судьбу товара: достоин ли он находиться на прилавке, или пора отправлять его в утиль. В этом торговом центре вещей хватило бы, чтобы одеть население двух маленьких стран. Работа шла с позднего вечера до семи утра. Затем я отправлялся на учебу, ночью опять сканировал товары, а утром снова на учебу.

В этом повторяющемся цикле случилась одна особенная смена. В ту ночь, пока мои коллеги по сканированию теряли силы, сходили с ума, а их чугунные глаза слипались от усталости, я с каждым часом, с каждой минутой приобретал все больше и больше сил. Потому что после работы я должен был поехать не на учебу, а к своей второй половинке.

Мы с ней решили прогулять универ, и оба знали, чем хотели заняться. К сожалению, я ей соврал, что у меня уже был секс… И этот фактор, заодно с усталостью от ночной работы, сыграл со мной злую шутку. Ко мне явилась «полиция мыслей»: «Ты ничего не знаешь и не умеешь! А раз так, делай то, что советуют пацаны: веди себя уверенно, тогда женщина будет с тобой спокойна и все получится» (эти слова – единственный секспросвет в моей тогдашней жизни). Да уж, я прямо вижу это перекошенное и зажатое от уверенности лицо… «Полиция мыслей» транслировала мне идею: «Ты должен выдать результат!»

Вместо того чтобы наслаждаться временем, проведенным наедине, не спеша исследовать друг друга или просто сказать: «Я волнуюсь, я не умею, я не знаю, давай попробуем вместе…», в голове началось сканирование мыслей: «Куда?» – бип, «Где карта?» – бип, «Покажите мне, что делать!» – бип.

Данные загружаются в мозговой центр, и готов результат: негоден, отправить в утиль. Меня покидают мужские силы, естественно, ничего не получилось, и мы сидим в тишине – она на одной стороне кровати, я на другой. Мы оба закрываем наши тела белыми простынями, потому что стыдно, неловко.

Мы не говорим по душам, не делимся тем, что произошло. Из меня невольно вырываются слова неуверенного в себе подростка:

– Я хороший любовник, просто сегодня не мой день…

Таков мой первый сексуальный опыт.

* * *

Говоря откровенно, еще четыре года после того случая тема секса оставалась для меня непростой, ассоциировалось с испытанием. Я не дышал, не знал своего тела и был рад довольствоваться платонической любовью. Почему так произошло, мне трудно сказать даже сейчас. Кажется, на меня повлиял патриархальный дискурс и фильмы, в которых утверждалось, что все должно быть естественно и легко, что за результат ответственен я один. Этот узел напряжения затягивался все туже из-за лжи и ощущения внутренней бракованности, которое является признаком отсутствия доверия, а если точнее – отсутствия любви.

Мне кажется, что сексуальный опыт – это такой язык. Представьте, что вы хорошо говорите на английском, а я на французском. То, что мы оба прекрасно владеем этими языками, не помогает нам друг с другом общаться. Нам придется как-то это решить: либо мне учить английский, либо вам французский, либо общаться с помощью танца. И получать от этого удовольствие.

Сквозь года я сформулировал для себя одно важное правило: секс – это процесс, в котором весело всем. Я хочу, чтобы мне было хорошо; также я хочу, чтобы хорошо было тебе. Когда мы вступаем в телесные отношения, в первую очередь нужно знать родной язык своего тела, которым я тогда не владел. Я изучил его четыре года спустя: кáк удобно моему телу, что ему нравится. И мне кажется, изучение этого языка начинается с простых вопросов: «Удобно ли я сижу?», «Хочу ли я пить?», «Голоден ли я?», «Выспался?», «Красивые ли на мне носочки?».

Я думаю, что первый секс у всех был довольно жалким (может, даже ужасным), но почему-то нам стыдно в этом признаться. Когда я обсуждал это с друзьями, подругами и коллегами, все говорили, что первый опыт был тот еще стресс, что все было далеко не так, как они ожидали и представляли.

Даже если ты очень опытный чувак и классно знаешь французский, но встречаешься с новым человеком, чей язык тебе неизвестен, то первый раз по-любому станет для вас узнавательным. И если продолжить метафору языка и общения, то телесное узнавание будет выглядеть, как одна из тех неловких бесед:

– говорит только он и не дает вставить слово;

– неестественно и громко смеется над каждой фразой;

– на любой вопрос отвечает односложно;

– важничает и бесконечно перечисляет знаменитостей, с которыми знаком.

Хочется, чтобы у всех нас были интересные собеседники, которые умеют слушать, не перебивают, откликаются на темы и разделяют с нами ответственность за хорошо проведенное время.

Вместить любимого человека внутрь нуждающейся души

Б.П. В ту ночь, когда Никита услышал Любин плач и решил, что не нужен своей жене, он встал, оделся и ушел в соседнюю слободу, где был большой рынок, и остался жить там как бродяга. Он спал на улице, не разговаривал, и люди приняли его за нищего. Его взял на работу сторож: мыть туалеты, по ночам караулить рынок. За это ему давали отходы пищи. Никита был рад, потому что в этой грязной работе он забывал Любу и себя. И вот однажды, в конце лета (он прожил бродягой месяца четыре или пять), к нему пришел отец. Он приехал на базар за крупой и случайно встретил Никиту. Отец жалобно заплакал и сказал: «Мы думали, ты покойник давно». А Никита, который уж забыл, как говорить, спросил шепотом:

– Люба жива?

– В реке утопилась, – сказал отец. – Но ее рыбаки сразу увидели и вытащили, стали отхаживать, – она и в больнице лежала: поправилась.

– А теперь жива? – тихо спросил Никита.

– Да пока еще не умерла, – произнес отец. – У нее кровь горлом часто идет: наверно, когда утопала, то простудилась. Она время плохое выбрала – тут как-то погода испортилась, вода была холодная…

〈…〉

– А отчего Люба утопилась? – прошептал Никита.

– У тебя горло, что ль, болит? – спросил отец. – Пройдет!.. По тебе она сильно убивалась и скучала, вот отчего… Цельный месяц по реке Потудани, по берегу, взад-вперед за сто верст ходила. Думала, ты утонул и всплывешь, а она хотела тебя увидеть. А ты, оказывается, вот тут живешь. Это плохо…

«Я пойду на Любу погляжу», – сказал Никита и побежал домой со всей силой. Бежал, потом шел, утомившись, потом опять бежал. И уже поздно ночью был у дома Любы.

Никита перелез через калитку, вошел в сени, затем в комнату – двери были не заперты: кто здесь жил, тот не заботился о сохранении имущества от воров.

На кровати под одеялом лежала Люба, укрывшись с головой.

– Люба! – тихо позвал ее Никита.

– Что? – спросила Люба из-под одеяла.

Она не спала. Может быть, она лежала одна в страхе и болезни или считала стук в окно и голос Никиты сном.

Никита сел с краю на кровать.

– Люба, это я пришел! – сказал Никита.

Люба откинула одеяло со своего лица.

– Иди скорей ко мне! – попросила она своим прежним, нежным голосом и протянула руки Никите.

Люба боялась, что все это сейчас исчезнет; она схватила Никиту за руки и потянула его к себе.

Никита обнял Любу с тою силою, которая пытается вместить другого, любимого человека внутрь своей нуждающейся души; но он скоро опомнился, и ему стало стыдно.

– Тебе не больно? – спросил Никита.

– Нет! Я не чувствую, – ответила Люба.

Он пожелал ее всю, чтобы она утешилась, и жестокая, жалкая сила пришла к нему. Однако Никита не узнал от своей близкой любви с Любой более высшей радости, чем знал ее обыкновенно, – он почувствовал лишь, что сердце его теперь господствует во всем его теле и делится своей кровью с бедным, но необходимым наслаждением.

На этом кончается рассказ и, кажется, кончается очень хорошей мыслью. Никита обрел свою мужскую силу, но секс «не принес ему большей радости, чем он знал обыкновенно», то есть – чем давала его возвышенная любовь. И это великая правда. Потому что секс не противопоставлен любви и не является какой-то отдельной великой ценностью. Он есть продолжение любви романтической. Это попытка в прямом смысле «вместить другого, любимого человека внутрь своей нуждающейся души», это продолжение объятий.

У меня про это есть история.

* * *

Как-то я романтически влюбился в конце лета. Возвышенно. Мы гуляли каждый день по Москве, держались за руки, целовались на скамейках, на качелях-гнездах на детских площадках, в метро… Встаешь в конце вагона, в тупике, укрываешься в общую темноту, как в убежище, закрываешь глаза, и мир отлетает, и только какие-то искаженные звуки едва доносятся сверху, и мимо проносятся станции…

Однажды мы устроили пикник в парке Горького. Все было уже завалено желтыми листьями, мы постелили на землю куртку, читали и обсуждали Платонова, а потом целовались, прижавшись телами. Она выпустила мою рубашку из-под ремня, проникла внутрь и гладила ладонью мою голую спину. Никого не было вокруг. Когда я открыл глаза, оказалось, что по дорожке, рядом с нами, бесконечным потоком идет толпа. Наверное, закончился концерт в Зеленом театре. Идут и фотографируют нас, и мы одни, в объятиях, на бескрайней рыжей сцене. В это время мне, кажется, ничего больше и не надо было, кроме этих объятий, поцелуев и разговоров.

Листья срывало с самых стойких берез, в Москве становилось холодно, мы начали замерзать на наших лавочках. Однажды мы так замерзли, сидя на китайгородском бульваре, что побежали в «Шоколадницу», через дорогу. Там мы стояли, обнявшись у туалета. И не хотелось никуда идти, а за деревянной дверью кто-то шумно сушил руки, нагоняя горячего воздуха. А потом, когда я провожал ее домой, мы, озябшие, в подъезде на потертом ковре устроили танец. Медленный танец под Женю Любич. Мы разделили наушники, кружили и раскачивались.

– Как подростки, – сказал я.

А она спросила:

– Мы любовью заниматься будем или будем сидеть на лавочках? – (Я замялся.) – Может быть, у тебя синдром Никиты Фирсова?

– Кажется, нет, – сказал я, – но мне и так хорошо.

Тогда она посмотрела мне пристально в глаза.

– Знаешь, – сказала она, – секс – это лишь продолжение романтической любви, ее развитие.

Говоря откровенно, сейчас я с благодарностью вспоминаю время, когда мы только держались за руки и были похожи на пару подростков. Потому что потом наши отношения стали другими. Не лучше и не хуже. Просто перешли на другой уровень. И здесь я понимаю Никиту Фирсова, который от «близкой любви» с Любой не узнал «более высшей радости, чем знал ее обыкновенно». Конечно, об отношениях мужчины и женщины можно говорить шершавым языком сексологии. И наверное, многое из этого будет правдой. Но существует еще и тайна пола, существует метафизика любви. Не зря философы бились над этой тайной. Я думаю, они были не глупее современных секс-коучей, которые говорят нам, как все просто. Конечно, все далеко не так просто, как им хотелось бы думать, это загадочная сфера нашей жизни.

Ф.Ж. Я вот сейчас слушаю тебя, слушаю историю Никиты Фирсова и думаю: «Знал бы я все это, когда мне было семнадцать…» Потому что для меня тогда отношения делились на романтическую часть и «рабочую».

Б.П. Ты считал секс работой?

Ф.Ж. Да, представляешь! И сейчас я хотел бы озвучить свой секспросветительский манифест. Он очень простой: встречать незнакомое тело – это всегда страшно. Но чем быстрее мы признáемся в своих страхах, тем быстрее наступят классные отношения – во всех смыслах и во всех видах.

Б.П. Секспросвет – это важно! Но думаю, Платонов расстроился бы, если узнал, что обсуждение его рассказа свелось к сексу. «Я написал рассказ о любови двух душ, а не тел!» – вероятно, воскликнул бы он. И правда, Никита Фирсов показывает нам пример чего-то почти непостижимого – пример безусловной любви, полного отказа от эгоизма в любви. Он ничего не требует от Любы, он готов служить, помогать ей во всем, оберегать. Быть нужным Любе – в этом он видит высшую радость и свое назначение в жизни.

Но что это за любовь – без половых отношений?

Никита вернулся с войны, где посреди горя, страданий, грязи и лишений вспоминал о Любе как о драгоценности. Он остался жив, пришел домой, встретил Любу и стал ей служить, как рыцарь служит даме своего сердца. Великий поэт итальянского Возрождения Петрарка увидел когда-то в храме красавицу Лауру, а потом всю жизнь воспевал свою любовь. Петрарка никогда не касался Лауры, не приближался к ней, но посвятил ей три сотни сонетов. Он воспринимал ее как ангела-хранителя и вожатую по небесным сферам. До него автор «Божественной комедии» Данте воспевал недоступную и прекрасную Беатриче, его любовь тоже была любовью бестелесной, возвышенной, куртуазной. А теперь представьте себе Лауру в декорациях русского послевоенного быта. И Петрарку, который вместо сонетов несет ей две теплые булки. Лаура раскрывает объятия, а у Петрарки (простого демобилизованного Петрарки) не возникает к ней полового чувства. Потому что эта простая, в сущности, женщина для него остается «вожатой по небесным сферам». И тут завязывается главный конфликт: любви возвышенной и плотской. Петрарка может продолжать писать сонеты теплыми булками, но Лауре нужен муж.

И Платонов предлагает нам версию развития событий. Никита хочет, но не может быть «нормальным» мужем Любе и выбирает уйти подальше из города, чтобы стать бродягой (Петрарка отправился бы в монастырь). Никита так ее любит, что не хочет своим присутствием мешать Любе нормально жить. Но конечно, Никита уходит еще и потому, что не видит ответной возвышенной любви. Однажды ночью Люба долго и безутешно плачет – оплакивает свои мечты о нормальной счастливой жизни. Так решает Никита. Когда же Никита узнает, что после его ухода Люба не обзавелась новым мужем, а пошла топиться в холодной осенней реке, он понимает, что у нее была не менее возвышенная любовь. Оказывается! Да, сначала она не вполне понимала, любит ли Никиту, но потом осознала, что без него не может жить. Значит, Никита ошибся в ту ночь. Люба плакала не от жалости к себе, а жалея его, плакала, потому что не знала, как помочь любимому Никите. А может быть, она плакала, считая, что сама виновата в его «мужской неудаче». Что она делает что-то не так.

* * *

Рассказ завершается счастливым концом. И он не очень убедительный. Платонов будто говорит нам: «Если у вас остается вопрос, почему Никита по возвращении внезапно обрел свою мужскую силу, которой раньше не было, я отвечу так: просто обрел! Я как автор очень полюбил своих героев и хочу, чтобы у них все было хорошо. Считайте, это случилось, когда Никита убедился, что Люба его по-настоящему любит. Раньше он был не уверен в ее любви и не мог „наслаждаться“, а теперь уверен – и может!» И еще Платонов мог бы сказать: «Я создал эти две прекрасные души, Никиту и Любу, из рассыпанных и потерянных слов, и для них я снимаю противоречие между возвышенной и плотской любовью. Я соединил их, потому что у них обоих огромная бескорыстная и жертвенная любовь, они заслужили счастье. Я хочу, чтобы вы все любили так, как они. И тогда Тот, Кто все это создал, тоже однажды снимет для вас противоречия и скажет, что вы заслужили счастье».

Андрей Платонов был стихийным философом и богословом. Его рассказы очень христианские по своему содержанию. Коммунист Платонов причудливым образом сочетал в своем сознании марксизм и идеи христианского философа Николая Федорова, который проповедовал братское объединение всех живых людей для воскрешения всех мертвых. И тут нет противоречия. Дело в том, что марксизм, придуманный немцами, в России часто воспринимался учением справедливым (защита трудящихся), но ограниченным и даже вульгарным в своих целях. Маркс и Энгельс говорили, что буржуазия ограбила пролетариат, а значит, для установления справедливости нужно вернуть все обратно. И устроить правильные социальные отношения. И все? Звучит убедительно, но как-то мелковато. Неужели мировая революция нужна только для этого? Максималисту Платонову хотелось большего. Ему хотелось, чтобы все люди стали братьями.

Про Платонова существует легенда, что однажды в годы Гражданской войны он оказался на поле недавнего боя. Убитых еще не успели убрать, и там лежало много погибших красноармейцев. Платонов шел по полю, в каком-то исступлении опускался на колени перед каждым мертвым красноармейцем и со слезами целовал его в губы. И шел дальше. Целование в губы мертвых незнакомых солдат показывает, что для Платонова слово «братство» было не просто революционным лозунгом. Оно было для него какой-то душевной необходимостью. И коммунизм он воспринимал не как справедливый политический строй, а как братство всех людей. Иначе говоря, Платонов был убежден, что истинный коммунизм будет построен не благодаря каким-то общественным и экономическим изменениям, а только через братство. Без него самые совершенные социальные и экономические теории никогда не заработают.

То есть Платонова роднит с христианством проповедь всечеловеческого братства. Состояния, когда люди перестали враждовать и готовы отдать жизнь «за други своя». И когда Платонов пишет о Никите Фирсове как о носителе бескорыстной и безусловной любви, для него очень важно, что любовь эта не эгоистическая. Ведь причина любой вражды – эгоизм. Для христиан любовь мужчины и женщины не ценна сама по себе, это – лишь подготовительная работа на пути к соединению с Богом, к которому не придешь со своим раздутым эго. Для Платонова любовь Никиты и Любы – пример такой любви, которая может привести к миру без вражды. А такой мир не построить, если у тебя раздутое эго.

Эрнест Хемингуэй

«Праздник, который всегда с тобой»

Как распознать счастье

Б.П. Хемингуэй варварски покончил жизнь самоубийством, застрелился из охотничьего ружья. В то время он был нервно истощен, много пил. От депрессии его лечили сеансами электрошока, от которых он начал терять память. «Неужели врачи не понимают, что для писателя память – это главный капитал, – говорил Хемингуэй. – Что они со мной сделали?!»

Когда Хемингуэй почувствовал себя беспомощным и лишенным возможности писать, он предпочел засунуть дуло ружья себе в рот. Всю жизнь он культивировал образ сильного мужчины, который борется и не сдается. Когда же старость и болезнь оказались сильнее, Хемингуэй решил уйти сам, непобежденным.

Но всего за несколько месяцев до этого Хемингуэй закончил черновую редакцию своей самой светлой книги, в которой вспоминал о молодости в Париже. Он не справился с предисловием и не придумал окончательное название. Его дала жена при публикации: «A Moveable Feast» (буквально – «Передвижной праздник»). Но самое удачное название роман приобрел в русском переводе: «Праздник, который всегда с тобой». И эта книга совсем не похожа на старческую прозу, она сохраняет поразительную свежесть и яркость красок. Предсмертная книга Хемингуэя оказалась самой простой и лучшей. Как будто Хэм решил наконец разобраться в том, что же такое счастье. Из чего оно состоит. И главное, понять, как он умудрился до последней крошки растерять то счастье, которое было дано ему в избытке.

Ф.Ж. С «Праздником» у меня особые отношения. Помню, как читал его в Грузии. Я просыпался, надевал халат, варил себе кофе в турке, ложился на диван в большом зале старого дома и читал воспоминания Хэма о Париже. Город Тбилиси очень напоминает Париж: голые платаны, маленькие улочки, на которых старые грузинки продают фрукты и цветы, запах хлеба-шоти… В этом городе всегда есть ощущение праздника. Я любил просто стоять на улице и наблюдать за разными историями: вот едет машина, на крыше которой привязаны рояль, диван, ванна и гитара; вот мужчина идет с мешком на спине, из которого торчит голова большой собаки с высунутым языком… Всюду подростки в модных одеждах, город пропитан жизнью.

Роман «Праздник, который всегда с тобой» похож на вино, которое раскрывается постепенно и меняет вкус в зависимости от настроения читателя, от его мыслей и переживаний, даже от места, в котором его читают… Мое настроение во время чтения совершало гиперпрыжки: от милоты до раздражения, от раздражения – к умиротворенности. Я бы определил его жанр как «приятная повседневность». Это немного похоже на мультфильмы Миядзаки. Там очень красиво готовят еду, аж слюнки текут… Японцы умеют рисовать простые вещи так, что хочется ими воспользоваться, хочется попасть в их мир. Хемингуэй пишет о том, как сидит в кафе, общается с официантами или с девчонками в баре, смотрит на кого-то в окно… Эти простые фрагменты жизни становятся чем-то особенным, обретают свою киношную магию. Когда я размышляю о драматургии «Праздника», на ум мне приходит ностальгия по вкусу.

Б.П. По вкусу?

Ф.Ж. Да, тот вкус жизни, когда трава была зеленее, сухарики и кола стоили десять рублей… Такое никогда не повторится.

И конечно, я думаю о любви Хемингуэя к его жене Хэдли. Эта любовь тянется красной нитью сквозь весь роман. В книге ничего не сказано напрямик, но все пропитано особым отношением к этой женщине, что несложно почувствовать. Другие важные темы, которые поднимает «Праздник», – это здоровый труд и здоровые отношения с творчеством, природа мечты и цена успеха.

Психологическое и химическое определение счастья

Б.П. В качестве одного из черновых названий для своей книги Хэм рассматривал такое: «Любить и писать хорошо». Это две основные темы «Праздника» – отношения с первой женой Хэдли и тема творчества, ведь именно в Париже Хемингуэй написал свои первые рассказы.

В 1920-е годы Париж был столицей международной творческой богемы и лучшим местом для начинающих писателей, особенно из США. Там было дешевле жить, а кроме того, в отличие от протестантской Америки, где принято уважать за материальный успех, в Париже любили и уважали талантливых бедняков. Таким был Хемингуэй. Он вернулся с войны, женился и обосновался в Париже; сначала как корреспондент американской газеты, а потом, бросив журналистскую работу, целиком посвятил себя литературе, решив стать профессиональным писателем.

Остаться без дохода и уйти с головой в литературу, не зная, принесет ли она успех, – дело рискованное. Необходимо постоянно трудиться, экономить и, возможно, голодать. Немногие на такое решаются, даже не имея никаких обременений. А у двадцатипятилетнего Хэма была жена, маленький сын мистер Бамби и кот Ф. Мур. Но Хэдли оказалась прекрасной соратницей, она ничего не боялась и всячески поддерживала мужа, легко перенося трудности их бедной жизни.

Я знал, насколько ограничивал нас во всем и насколько это было тяжело. Того, кто занят своим делом и получает от него удовлетворение, бедность не угнетает. Я думал о ваннах, душе, смывных туалетах как о вещах, которыми пользуются люди хуже нас… Но тогда мы вовсе не считали себя бедными. Не признавали этого. Мы считали себя людьми высокого полета, а те, на кого мы смотрели свысока и кому справедливо не доверяли, были богаты… Мы питались хорошо и дешево, пили хорошее и дешевое, спали вдвоем хорошо и в тепле и любили друг друга[6].

Ф.Ж. Большинство моих курсовых и дипломная работа были посвящены теме счастья.

Мои представления о счастье в то время сильно отличались от сегодняшних. Тогда у молодого и наивного Филиппа были очень примитивные, токсично-позитивные идеи о том, что жизнь создана для счастья, что человек должен делать все для того, чтобы быть счастливым. Люди обязаны быть клёвыми, заниматься творчеством, находить себя…

Б.П. Улыбаться друг другу… Как говорил Карнеги: «Улыбайся!»

Ф.Ж. Да, я и правда так думал. Моя дипломная работа называлась «Взаимосвязь психологического благополучия и склонности к девиантному поведению». В ней прослеживалась связь между преступными действиями по отношению к себе и другим и отсутствием счастья. Существует ли зависимость между несчастливой жизнью и преступлениями? Естественно, ответ был «да». Чем человек менее счастлив, тем более склонен к рискованному и опасному поведению.

Я рос, набирался опыта, мои представления о счастье менялись. Я понял, что мир – довольно суровое место. Он безразличен к человеку. Вселенная как бы говорит нам: «Вот вода, углеводы, белки, нефть. Можете все это брать и делать что угодно, мне наплевать». Моя картина мира сместилась с токсичного позитива в сторону радикального принятия.

Теперь для меня счастье – это принятие себя. Счастливый человек понимает, как он устроен (в каждый момент своей жизни – ведь перемены неизбежны).

Попытаюсь дать определение тому, что такое счастье, не впадая в розово-ванильную абстракцию; сделаю это определение более ощутимым. В моей дипломной работе я написал, что слово «счастье» необходимо заменить на «психологическое благополучие», и дал примерно восемьдесят тысяч определений этому термину из самых разных источников. Запомнилось мне только одно. Психологическое благополучие наступает, когда в организме синтезируются серотонин и дофамин, происходит захват гормонов и появляются радость, интерес, любопытство. То есть если идти от противного, то счастье – это когда нет клинической депрессии.

В этом определении не сказано, что человек должен заниматься творчеством, любить женщин или мужчин, пить алкоголь и зарабатывать кучу денег… Все значительно проще: у тебя есть дофамин и серотонин, значит ты психологически благополучен, поздравляю, перед тобой лежит весь мир, иди и развлекайся.

Б.П. Мне кажется, что это не психологическое объяснение счастья, а химическое.

Ф.Ж. О, ты хорошо сказал – химическое объяснение счастья.

* * *

Б.П. Хемингуэй был беден, но Париж оказался щедр на простые радости. Закончив работать, писатель гулял по набережным и добирался до острова Сите, который заканчивался, как нос корабля, острым мысом, где был небольшой парк и прекрасное место для рыбалки в заводях. Хемингуэй, который часто ходил в детстве в Мичигане на охоту и рыбалку с отцом, любил наблюдать за рыбаками острова Сите.

Случалось, в ясный день я покупал литр вина, хлеб и кусок колбасы, садился на солнце, читал какую-нибудь из купленных книг и посматривал на удильщиков.

Он пишет о рыбалке на Сене, про снасти и наживку с большим пониманием происходящего; пишет, что большинство рыболовов были пенсионерами, у которых инфляция съела пенсии.

Я всегда радовался тому, что есть люди, которые ловят серьезно и основательно и приносят хотя бы несколько рыб в семью для жарки.

Рыболовы и жизнь на реке, красивые баржи с их собственной жизнью на борту, буксиры, у которых трубы откидывались, чтобы проходить под мостами, цепочки барж, тянущиеся за буксирами, большие платаны над каменными берегами, вязы, местами тополя – мне никогда не бывало одиноко на реке.

То есть высшим удовольствием для Хемингуэя было тогда купить дешевую книгу на английском языке в книжном лотке на набережной Сены, устроиться на солнышке, читать и смотреть на рыбаков.

Ф.Ж. Заглянув в любую психологическую группу, можно убедиться, что там постоянно твердят самые простые истины. Вы думаете: «О господи, опять то же самое. Сон, спорт, здоровое питание, общение с приятными людьми. Я все это знаю! Дайте мне таблетку счастья!» Мне кажется, когда клиент требует у психолога «таблетку счастья», первое, что нужно сделать, – это понять, что для него счастье, из чего оно состоит и где его искать.

Психология и в самом деле часто напоминает о самых простых на первый взгляд вещах. Что может быть проще – пораньше лечь спать… Однако мы не можем себе этого позволить, ведь в мире столько всего интересного, столько непросмотренных видеороликов! А утром просыпаемся совершенно разбитыми, все раздражает, ничего не хочется делать… Счастье куда-то ушло.

На сайте «courses.com» есть замечательный бесплатный видеокурс Йельского университета, в котором рассказывается о современных исследованиях и экспериментах на тему счастья. Я передам ключевые моменты этого курса, чтобы сэкономить время нашим читателям и позволить им уже сегодня приступить к налаживанию своего психологического благополучия. Однако всем, кому интересно, я рекомендую посмотреть этот курс целиком.

Там говорится, что счастье (well-being) достигается через ряд простых действий.

Действие первое – определить и использовать свои сильные качества.

Это может быть, например, юмор или вежливость. Ведущий курса предлагает завести особый дневник (чек-лист), в который можно выписывать свои сильные качества и ставить галочки, когда их используешь. Чтобы точнее их определить, предлагается список характеристик, на который можно опереться: умный, добрый, сильный, ловкий, быстрый, внимательный, рукастый, чувствительный, нежный и т. д.

Действие второе – наслаждение и его усиление.

Речь идет о внимании к своим ощущениям: почувствовать вкус кофе, запах пирожка, вслушаться в звуки музыки.

Мы вечно куда-то спешим. Второй пункт рекомендует усиливать удовольствие от жизни через ее замедление. Я часто предлагаю подросткам, пока они что-то едят, делать так: «М-м-м», как будто они смакуют самое вкусное блюдо на свете. Если вы читаете эти строки и пьете чай или едите булочку, то попробуйте тоже так сделать. Представьте, что вы сидите в самой лучшей французской пекарне, где все звезды Мишлен собрались вместе, едите свою булочку и делаете так: «М-м-м, обалдеть…» Булочка станет вкуснее, обещаю! Этот психологический прием иногда называют «однонаправленность». Он означает – целиком и полностью посвятить себя одному процессу. Из-за того, что в мире существует много факторов, которые сражаются за наше внимание, голова устает и тело получает меньше наслаждения. Вот несколько примеров однонаправленности: просто пить кофе, внимательно слушать одну песню или смотреть на картину; главное – в течение этого короткого времени больше ничем не заниматься.

Действие третье – завести дневник благодарности.

Важно понимать, что это не про токсичный позитив. Жизнь разнообразна и вариативна. Со мной происходит что-то плохое, но и хорошим событиям сегодня тоже нашлось место. Попробуйте вечером, вспоминая прожитый день, написать о том, кому и чему вы благодарны. Уделите этому десять-пятнадцать минут и не забудьте сказать спасибо и себе тоже. Например: «Я сегодня зашел в кофейню и взял кофе, я благодарен бариста за вкусный напиток и за то, что он был очень мил», «Я благодарен другу, который написал мне», «Я благодарен за то, что у меня есть дома электричество» и т. д. Мне кажется, что «Праздник» учит быть внимательным к таким моментам жизни, тем самым повышая их ценность.

Действие четвертое – случайные акты доброты.

Тоже очень просто: когда мы делаем кому-то хорошо, нам тоже становится хорошо. Подержать для кого-то дверь, перевести деньги в благотворительный фонд, дать мелочь бездомному, предложить старушке донести пакеты до дома или сделать комплимент. Когда кто-то с улыбкой благодарит нас за помощь или за приятные слова, ответная улыбка появляется на нашем лице и тепло разливается по телу.

Действие пятое – общение и социальные связи.

Не только разговаривать чуть больше с незнакомцами, но и находить время для тех, кому мы рады, кого мы любим. Если вы погружены в работу и у вас мало социальных связей, то их обязательно надо увеличивать. Людям нужны люди.

Действие шестое – работа с телом, хотя бы по тридцать минут в день.

Не обязательно идти в спортзал, можно танцевать, заниматься йогой, гимнастикой, прыгать на месте, гулять. Когда у меня плохое настроение и нет сил сосредоточиться на работе, я часто выхожу на улицу и минут тридцать выгуливаю себя рядом с домом. А когда мне бывает сложно стряхнуть сон по утрам, я включаю песню Муси Тотибадзе «Мальчик» и прыгаю по комнате, пока окончательно не проснусь. После этих практик мне всегда становится лучше.

Действие седьмое – семичасовой сон.

В специальном исследовании на эту тему говорится о том, что нужно спать по семь и больше часов хотя бы четыре дня в неделю и не забывать про цифровую гигиену – как минимум за тридцать минут до сна откладывать телефон. Позволить голове медленно погрузиться в стадию покоя. Вы наверняка замечали, что если лечь в кровать сразу после работы за компьютером, то мысли продолжают бегать, решать какие-то задачи, строить алгоритмы. Алкоголь следует исключить за пять часов до сна. Последний прием пищи – за несколько часов. Еда и алкоголь ухудшают качество сна, поэтому на следующее утро мы чувствуем себя разбитыми.

Действие восьмое – медитации и практики осознанности.

Просто наблюдать, слушать, обонять и осязать. Этим занимается Хемингуэй в Париже: смотрит на рыбаков, ест хлеб и кайфует.

Мне нравится поговорка «Если хочешь строить сложные вещи, сначала научись строить простые». Если практиковать эти восемь действий, качество жизни будет обязательно улучшаться.

Мне вспоминается эпизод из сериала «Клиника», когда главный герой Джей Ди пытается уговорить пожилую пациентку сделать операцию, которая продлит ей жизнь. Старушка отказывается: «Я не хочу операцию, я готова умереть». Джей Ди составляет большой список из того, что она может еще сделать: посмотреть на Эйфелеву башню, поваляться на траве, глядя на облака, попробовать хот-доги в Германии… Он зачитывает список, а старушка ему на все отвечает, что уже это делала. Когда он закрывает блокнот, она спрашивает: «А когда ты в последний раз лежал на траве и смотрел на облака?» И он отвечает: «Я не помню». Старушка говорит ему: «Так займись своей жизнью, а не моей. Я уже свое пожила, теперь твоя очередь». В конце этой серии Джей Ди лежит на траве и смотрит на облака.

Любить и писать хорошо

Б.П. В «Празднике» Хемингуэй очень много рассказывает о том, как он писал в Париже свои первые рассказы. Хемингуэй сочинял по утрам в кафе или в своей холодной комнатке и очень радовался, когда удавалось хорошо поработать. Он взял себе за правило писать до тех пор, пока не дойдет до места, когда не будет знать, что произойдет в рассказе дальше. Так он мог быть уверен, что сможет продолжить работу на следующий день.

Но иногда, начиная новый рассказ, я не мог сдвинуться с места и тогда садился перед камином, выжимал мандариновые корки в огонь и наблюдал, как вспыхивают голубыми искрами брызги. Вставал, глядел на парижские крыши и думал: «Не волнуйся. Ты мог писать раньше и теперь напишешь. Надо только написать одну правдивую фразу. Напиши самую правдивую, какую можешь». В конце концов я записывал одну правдивую фразу и от нее двигался дальше. И это уже было легко, потому что всегда находилась одна правдивая фраза, которую ты знал, или видел, или от кого-то слышал. Если я начинал писать замысловато, или к чему-то подводить, или что-то демонстрировать, оказывалось, что эти завитушки или украшения можно отрезать и выбросить и начать с первого правдивого, простого утвердительного предложения. Там, у себя наверху, я решил, что напишу по одному рассказу о каждом предмете, про который знаю. Так я старался делать все время, когда писал, и это была строгая, полезная дисциплина.

В этой же комнате я приучил себя, закончив работу, не думать о том, что пишу, покуда не сяду завтра за продолжение. Так мое подсознание будет работать над этим, а я тем временем, надеюсь, смогу слушать других людей, и все замечать, и что-то новое узнавать, надеюсь; и я читал, чтобы не думать о своей работе, чтобы на другой день не оказаться перед ней бессильным. Радостно было спускаться по лестнице с сознанием, что ты хорошо поработал – а для этого требовались и дисциплина, и удача – и теперь можешь гулять по Парижу где угодно.

Я хочу сказать спасибо Хемингуэю за эти слова. Когда я первый раз прочитал «Праздник», фраза «Не волнуйся. Ты мог писать раньше и теперь напишешь» запомнилась мне и потом много помогала в жизни. Любой человек, который занимается творчеством и что-то пишет (не важно, романы или научные статьи), знает это предательское чувство, когда садишься, открываешь новый документ и абсолютно отчетливо понимаешь, что на этот раз тебе не справиться. Что ты двух слов связать не можешь. Как будто ты забыл все, что когда-то умел. В таких случаях мне на помощь приходит фраза Хэма. Я успокаиваюсь и приступаю к работе.

И еще я благодарен Хемингуэю за то, что он указал мне правильный подход к ремеслу, построенный на здоровье и дисциплине. Молодые писатели часто попадают под обаяние псевдоромантического представления о творчестве. Им кажется, что вдохновение рождается из хаоса и творческого безумия. Что нужно алкоголем и бессонными ночами довести себя до состояния ясновидящего. И вот тут якобы происходит настоящая встреча с вечностью и рождаются шедевры.

Хэм говорит, что нет никакого вдохновения, приходящего извне. Забудьте про это понятие. Есть дисциплина. Если вы хотите что-то написать (особенно – что-то большое: роман, сценарий или диссертацию), надо садиться за работу каждый день и писать. Не важно, есть у вас идеи или нет; не важно, свежая у вас голова или похмелье. Главное – делать это каждый день. И тогда, через неделю или месяц, в одно прекрасное утро может возникнуть состояние небывалой ясности, когда покажется, что все стало понятно, что все вдруг сложилось. Это состояние можно условно назвать «вдохновением», но оно пришло только потому, что вы много дней дисциплинированно сидели над текстом.

Ф.Ж. Мне очень нравится, что Хемингуэй делает паузу в своей работе перед тем, как его творческая сила истощится. То есть он завершает на пике, когда еще остается азарт. Мне это напоминает историю моей подруги Алисы, она играет на саксофоне в джаз-банде. Вы под него танцевали, кстати, на одной из моих благотворительных вечеринок.

Б.П. А-а-а, о, это было чудесно!

Ф.Ж. Алиса мне тогда сказала, что у них есть одно негласное правило – нужно завершать концерт на пике. Потому что иначе можно попасть впросак и закончить на унылой, смазанной ноте, в полном истощении. Причем истощены будут все: и музыканты, и зрители. Когда человек делает то, что любит, он горит и пылает. Мои клиенты часто спрашивают: «Как сделать так, чтобы я не выгорел?» Я отвечаю: «Если ты занимаешься тем, что любишь, то горения не избежать». Мы всегда сгораем в том, что любим. Но чтобы не выгореть окончательно, необходимо отдыхать. Правила Хемингуэя помогают это выгорание отсрочить; такая профилактика, если выражаться медицинским языком.

В основе этих правил – доброе отношение к себе, самодоброта. Это слово звучит слишком сладко, однако о самодоброте написано много книг.

Б.П. Да, самодоброта как-то пошло звучит. «Полюби себя».

Ф.Ж. Эти книжки всегда начинаются одинаково. Они задают вопросы: «Что ты думаешь про самодоброту?», «Про самосострадание?», «Как тебе кажется, что произойдет, если в твоей жизни появится больше доброты и сострадания к самому себе?». И читатель отвечает: «Я стану ленивым, грязным, безработным…» То есть выражает свои тревоги, что случится, если он позволит себе расслабиться.

Многим кажется, что самодоброта приводит к полному выключению и расслаблению, когда человек уже не способен ничего делать. Переворачивая страничку, читатель видит такие слова: «Наверное, ты подумал, что станешь бездомным, грязным и т. д.», и дальше автор объясняет, что самодоброта – это совсем про другое. Она учит нас обращаться с собой, как с человеком, которого ты любишь. Как в житейских мудростях: «если ты себя не полюбишь, то никто не полюбит», как бы пошло это ни звучало.

У самодоброты есть три кита, на которых она стоит.

1. Долой драматизацию и обесценивание чувств.

Нельзя обесценивать свои чувства. Однако и преувеличивать их, то есть драматизировать, тоже не стоит. Старайся взглянуть на ситуацию, когда ты разозлился или загрустил, объективно, со стороны. Например, через перечисление фактов, которые ты наблюдаешь: пролил суп, расстроился, взял тряпку и ведро, почувствовал раздражение.

2. Общность человеческих переживаний.

У всех есть чувства, мечты, надежды. Мы не знаем, кто про что плачет в подушку, но точно знаем, что каждый о чем-то плачет, в буквальном или переносном смысле. Люди в своих переживаниях очень похожи. То, что испытываешь ты, другим, скорее всего, тоже знакомо. Я бы тоже расстроился, если бы пролил суп…

3. Будь себе другом.

Представь, что к тебе приходит хороший знакомый и говорит: «Я сегодня просидел пять часов и не написал ни строчки». Если ты ответишь ему: «Ну ты и дерьмо, ленивая свинья. Может, тебе все это бросить и уехать работать в поле?», то мне очень жаль – ты плохой друг. Друзья так не поступают, они говорят: «Слушай, ну не вышло… Может, что-нибудь случилось?.. Отдохни, попробуй завтра… Что будет, если оставить это на время?» Самодоброта заключается в том, чтобы попробовать взглянуть на свою проблему как на проблему твоего друга. Что бы ты сказал ему в такой ситуации? Хемингуэй поступает именно так. Он гладит себя по груди и говорит: «Не переживай, ты писал раньше, напишешь еще, найди только одну честную фразу».

Почему быть добрым к себе порой так непросто? Дело в том, что за критику и самодоброту отвечают разные участки мозга. Наша самокритика – это наша система безопасности («беги», «замри» и т. д.). Она будет с нами всегда, нам остается с этим только смириться. Однако мы можем прокачать другой участок мозга, который отвечает за любовь. Если самокритика – это автоматические мысли, то любовь к себе – это искусство, которое нужно познать, и кнопочка, на которую нужно приучить себя нажимать. Необходимо наладить баланс между этими двумя силами.

То, что ты говорил про дисциплину, – абсолютная правда. Вдохновение – это не манна небесная, оно не приходит случайно. Это не сила природы, а мышца, которую надо качать. Недавно я услышал классную фразу от профессионального танцора: «Не подключай эмоции, когда танцуешь, используй технику. Когда ты используешь технику, эмоции приходят сами». Танец будет выглядеть страстным, эмоциональным. Когда над техникой преобладают эмоции, получается не танец, а какая-то нервная тряска. Техника приглашает эмоцию.

Если ты будешь писать каждый день, вдохновение придет и у тебя найдутся слова. Мне кажется, когда мы ведемся на случайное вдохновение, когда в три часа ночи решаем учить четыре языка, записаться в спортзал и на курсы по керамике, появляется большой риск столкнуться с чем-то весьма неприятным. Нас ждут разочарования и расстройства. Скажем, утром я срочно заказываю пять килограммов глины, их доставляют через час, я принимаюсь лепить, но у меня ничего не получается. И тогда в голову сразу лезут плохие мысли: «Я полное дерьмо. Придется ждать следующего вдохновения, чтобы попробовать снова».

Нет!

Дисциплина. Маленькие шажки. Постепенное освоение навыка.

Б.П. Так, значит, дисциплина и самодоброта – это одно и то же? Да и счастье где-то близко. Ты говорил, что профессора Йельского университета доказали, что счастье состоит из того, чтобы дать себе высыпаться, хорошо питаться, гулять и заниматься спортом. Ведь это все тоже приходит вместе с дисциплиной. Ты же себя заставляешь раньше ложиться, идти на танцы или в зал.

Ф.Ж. Да-да, и в этом тоже много свободы. В школе нас заставляли что-то делать, а потом уже нет. Если хочешь высыпаться, придется самому себя заставить лечь пораньше. При этом слово «дисциплина» воспринимается как старуха с палкой, а «самодоброта» – как послабление и разрушение привычных правил; как будто стоит позволить себе расслабиться, и все пропало. Но на самом деле самодоброта – это лишь мысли и действия, направленные на улучшение качества жизни. Однако тут главное не переусердствовать. Если я бросаюсь на все тренажеры сразу, и мне срывает спину, или я совсем отказываюсь от еды, чтобы похудеть… Это совсем не то же самое, что подготовить расписание занятий с тренером или обсудить питание с диетологом.

Есть еще кое-что важное. Люди, начинающие заниматься собой и практиковать самодоброту, внедряющие дисциплину в свою жизнь, первое время чувствуют себя не очень комфортно. Правильно танцевать не получается, поделки выходят кривыми, английский язык не учится… Это та самая сноска со звездочкой, написанная мелким шрифтом на рекламных плакатах: «Скорее всего, поначалу будет не очень». С первого раза редко что-то получается, таковы правила, с ними надо просто согласиться. Помни, друг: «Не получается? Что ж, таковы условия игры». Через месяц все будет иначе.

* * *

Б.П. Однако Хемингуэй пишет не только о дисциплине. В самой первой главе «Праздника» под названием «Хорошее кафе на площади Сен-Мишель» есть удивительная сцена, которая рассказывает о метафизике творчества. Каким оно может быть в самых лучших обстоятельствах. Древние греки говорили, что эрос – это и любовное желание, и источник творчества. А значит, творческий акт может быть сравним с актом любви. Здесь у Хемингуэя все, кажется, именно так.

Это было приятное кафе, теплое, чистое, приветливое, и я повесил свой плащ сушиться, положил свою поношенную шляпу на полку над скамьей и заказал кофе с молоком. Официант принес кофе, я вынул из кармана блокнот и карандаш и начал писать. Я писал о Мичигане, и, поскольку день был холодный, дождливый, ветреный, такая же погода была в рассказе.

〈…〉

В кафе вошла девушка и села отдельно за столик у окна. Она была хорошенькая, со свежим, как только отчеканенная монета, лицом, с гладкой благодаря дождю кожей и черными как вороново крыло волосами, наискось срезанными над щекой.

Я смотрел на нее, она меня беспокоила и очень волновала. Мне хотелось поместить ее в рассказ или еще куда-нибудь, но она села так, чтобы наблюдать и за улицей, и за входом, – я понимал, что она кого-то ждет. И продолжал писать.

Рассказ писался сам собой, и мне было трудновато поспевать за ним. Я заказал еще рома «Сент-Джеймс» и посматривал на девушку всякий раз, когда отрывался от письма или затачивал точилкой карандаш, с которого на блюдце под моим стаканчиком опадала кудрявая стружка.

Я увидел тебя, красотка, думал я, и теперь ты моя, кого бы ты ни ждала, и пусть я больше никогда тебя не увижу, ты принадлежишь мне, и Париж принадлежит мне, а я принадлежу этому блокноту и этому карандашу.

Я вернулся к письму, глубоко погрузился в рассказ и потерялся в нем. Теперь писал я, он не сам писался, и я уже не отрывал глаз от бумаги, забыл о времени, о том, где я, и больше не заказывал рома «Сент-Джеймс». Потом рассказ закончился, и я почувствовал сильную усталость. Я прочел последний абзац, поднял голову и посмотрел, где девушка, но ее уже не было. Надеюсь, она ушла с хорошим человеком, подумал я. Но мне было грустно.

〈…〉

Дописав рассказ, я всегда чувствовал опустошенность, было грустно и радостно, как после любви в постели, и я не сомневался, что получился очень хороший рассказ, хотя окончательно в этом уверюсь, когда прочту его завтра.

Расскажу историю. Когда мне было двадцать пять лет, я поехал на Кубу и целую неделю прожил в Гаване. В один из дней я решил сходить в ресторан на крыше отеля Фокса, небоскреба на берегу залива. Я поднялся на лифте, зашел в просторный зал, сел за столик, заказал коктейль дайкири и стал смотреть в окно. Солнце садилось, вся прибрежная Гавана стелилась на необозримое пространство под моими ногами, впереди горел океан. Я вглядывался в эту картину и пытался что-то почувствовать. Дело в том, что я родился в Гаване, прожил там полтора года: глядел с маминых рук в такое же окно: как меняет цвет океан, как ползут в сторону горизонта белые корабли. Папа работал журналистом ТАСС, и мы жили в этом небоскребе, недалеко от набережной Малекон. А потом была Москва, школа… целая жизнь. И только сейчас я приехал сюда снова, пил сладкий дайкири и пытался что-то вспомнить. Мне казалось, если я очень напрягусь, у меня получится. Толстой говорил, что человек может вспомнить свое самое раннее детство, если постарается, вплоть до рождения. Но как я ни всматривался в золотую рябь на воде, ничего не вспоминалось.

Зал был полупустой. Напротив меня у стойки бара появилась пара: европейского вида лысенький мужчина в пиджаке и черная кубинская девушка. Она была красавица, очень высокого роста и на каблуках. Мужчина сравнялся с ней, только когда они сели на барные стулья. На ней было маленькое белое платье такой тонкой ткани, что казалось, его можно было, сложив, носить в кармане вместо платка. Парочка общалась. Точнее, говорил мужчина, быстро и неразборчиво по-английски, а девушка смотрела на него и только улыбалась рассеянной улыбкой, наверное не понимая ни слова. Ее слегка колотило от холода, кондиционеры работали на полную мощность.

Я старался не обращать на них внимания. Пил дайкири и смотрел в окно. Хотя эта кубинская девушка меня волновала. Я думал: что ты делаешь с этим придурком, который даже не видит, что тебе холодно?

А мужчина у стойки говорил, не переставая, он так оживился, что не замечал, как уже пять минут его спутница держала между пальцами незажженную сигарету. Наконец он умолк, потрепал девушку по плечу и убежал в туалет. Она съежилась и стала тереть руки. Когда бармен подошел с зажигалкой, оказалось, что сигарета сломана. Девушка бросила ее в пепельницу, схватила со стойки сумочку и в три широких шага покинула ресторан.

Я смотрел и думал, ведь они – родные сестры: кубинка и та девушка из кафе на площади Сен-Мишель. Хемингуэй писал: «Надеюсь, она ушла с хорошим человеком». Но вполне возможно, что ушла она с не самым хорошим человеком. Тот парижанин опаздывал, а девушка ждала, глядя на дверь. Вероятно, он пренебрегал ею так же, как лысенький европеец пренебрегал кубинкой. А я чувствовал себя Хемингуэем. Ты ушла, красотка, думал я, но теперь ты моя. Куда бы ты не стремилась на своих длинных ногах, я взял тебя в рассказ, и ты будешь жить в этой книжке, написанной на незнакомом тебе русском языке.

Я оставил на столе шесть песо и вышел. Я тоже замерз, да и толстовский метод не очень работал. Из прохладного лифта я наконец попал в жар караибской ночи и направился к заливу. Скоро я вышел к Малекону. Слева, у здания американского посольства, ветер с океана щелкал черными флагами. Ночной город был так спокоен, а воздух так свеж, что я закрыл глаза и замер. Я стоял, улыбался, немного покачиваясь, а когда открыл глаза, увидел вдалеке белое пятно. Мне показалось, что это та девушка из Фоксы. А потом пятно стало двигаться, смешалось с другими, замелькало за спинами людей и потерялось. Надеюсь, ты найдешь хорошего человека, подумал я.

Простые радости

Б.П. Одна из самых трогательных глав в романе называется «Тайные радости». Это рассказ о том, как Хемингуэй отрастил длинные волосы, такие же, как у жены Хэдли.

Как журналист серьезных изданий, Хемингуэй был вынужден носить приличный костюм и коротко стричься. Но когда он стал вести жизнь начинающего писателя, то смог позволить себе отпустить длинные волосы. Хемингуэю казалось забавным, что стоило ему перестать стричься, и коллеги-журналисты, ничего не смыслящие в искусстве, начали воспринимать его как «обреченного». Они стали говорить ему: «Нельзя так опускаться, Хэм, возьми себя в руки». Это его веселило. «Мне нравилось ходить в обреченных, – писал он, – и нам с женой нравилось, что нас считают совместно обреченными».

Однажды они сидели в кафе, и Хэдли сказала:

– Тэти, я задумала что-то увлекательное.

– Говори.

– Не знаю, сказать ли.

– Скажи. Давай. Скажи, пожалуйста.

– Я подумала, может, они будут как у меня?

– Но они у тебя тоже растут.

– Нет. Завтра я их подровняю и буду дожидаться тебя. Правда будет хорошо?

– Да.

– Я подожду, и у нас станут одинаковыми.

〈…〉

Мы сидели, и она сказала кое-что секретное, и я ответил кое-чем секретным.

– Люди подумают, что мы сумасшедшие, – сказал я.

– Бедные, несчастные люди, – сказала она. – Это будет такая радость, Тэти… Как думаешь, другие люди умеют радоваться таким простым вещам?

Так они решили добиться, чтобы волосы у них стали одинаковой длины. На другой день Хэдли пошла в парикмахерскую и подстриглась.

– Потрогай на затылке, – сказала она.

Я обнял ее одной рукой, почувствовал, как наши сердца бьются под свитерами, и пальцами правой руки потрогал гладкую шею и густые волосы на затылке; пальцы дрожали.

Ф.Ж. У меня есть история про маленькие радости, про маленькое счастье – про наш театральный опыт.

Раньше, когда я только мечтал о театральной жизни, я думал, что она состоит из богемных бесед, бесконечных сигарет, вина, танцев, шумных вечеров; из посиделок в баре, где актеры постоянно разыгрывают сценки и какие-то этюды; все на них смотрят, а они звонко смеются и говорят стихами. Глядя на свои прежние фантазии, я думаю, что они похожи на плохое кино про театр. Лишь когда я оставил мечту о том, чтобы попасть в сообщество, где говорят только о Сократе и Ницше и рассуждают про искусство; когда выбрал не путь славы и богатства, а путь удовольствия и коллективного труда, именно тогда, как ни странно, мои мечты стали воплощаться в реальность. Я точно не знаю, как это работает, – наверное, я просто перестал париться. Как любила повторять одна моя клиентка: «Своим желанием дружить он отталкивал людей». Своими мечтами о богемной жизни я отталкивал от себя творчество, хотел казаться, а не быть.

Мы с Борисом Александрович четыре года провели в труппе пластического театра. Начинали с маленьких независимых площадок, а потом благодаря упорству, командной работе и дружбе нам повезло выступать и на больших сценах: в МХАТе им. Горького, в ЦИМе, в Театре на Страстном. Мы даже ездили на гастроли в Питер, где после спектаклей катались на лодках по рекам и каналам, распивая шампанское. У нашего театра появился свой домик в творческом пространстве ЗИЛ с собственным залом, а потом все закончилось.

Кому-то может показаться, что выступление на сцене в театре приносит настоящее счастье. Но для меня счастьем было другое. Я вспоминаю, как покупал на всех воду и фрукты для перекуса; как мы переодевались в спортивные костюмы и убирали зал, мыли полы, выносили мусор, строили декорации… Кто-то спорил и ругался, а кто-то мило о чем-то беседовал. Потом мы обедали, шли в гримерку, где помогали друг другу наносить грим, укладывать волосы, надевать украшения. Потом выходили на сцену, где продолжалась та же самая жизнь, только уже на публику. Все то, что испытывали там, за сценой, мы выносили на всеобщее обозрение. То был «натянутый канат», по которому мы шли по очереди: повторить, переиграть сцены было невозможно, победы и ошибки сразу выносились на суд зрителя. Мы бесшумно подбадривали друг друга через прикосновения или передавая реквизит. В конце звучали овации, нам дарили цветы. Два часа пролетали на одном дыхании. Когда зрители покидали театр, мы снова надевали спортивные костюмы, смывали тоналку, драили полы, разбирали декорации и шли в какой-нибудь ресторан поблизости, где вкусно ужинали без всяких богемных разговоров. Обсуждали, как у кого дела, кто купил машину, у чьего ребенка выпал зуб, как здоровье родителей, какие планы на лето… Помню, наш друг Кирилл сказал тогда на одной из встреч: «Как здорово, что нам не нужно прощаться навсегда, что мы обязательно встретимся еще». Это звучало так просто и хорошо…

Когда я попадаю в «богемные компании», где люди пафосно рассуждают о чем-то великом, обмениваются манифестами, кичатся знакомствами, мне становится очень скучно. Мне все это кажется ненастоящим. Я хочу обсуждать с людьми что-то простое: какой у них любимый цвет, что они ели на завтрак, когда последний раз обнимались – вот что мне интересно. Философские темы быстро надоедают, от них сразу хочется зевать.

Вот такая история. Мои прежние мечты оказались чем-то неинтересным. Важным стало другое – удовольствие от того, чтó я делаю и с кем. Мне нравятся слова Ван Гога о том, что ценители искусства занимаются интерпретацией картин и поиском скрытых смыслов, а настоящие художники обсуждают, где найти краски подешевле.

Инструкция, как потерять счастье

Б.П. Вслед за романтичной сценой «тайных радостей» происходит обвал.

Для того чтобы стать по-настоящему известным, Хемингуэю нужно было написать роман. Все говорили: Хэм, напиши роман. И он его написал. Благодаря роману «Фиеста» (другое его название «И восходит солнце») началась слава Хемингуэя и… закончилось парижское счастье. Потому что в его жизни появились «богачи».

Годом раньше они бы не появились, писал Хемингуэй, у них еще не было уверенности, и они бы не стали тратить свое время и обаяние на нищего писателя. Но роман был написан, и богачи стали его хвалить: «Вы сами не понимаете, какой изумительный роман вы написали». Они сорили деньгами, превращая каждый день писателя в праздник. И он, «подпав под обаяние этих богачей, стал доверчивым и глупым… Благодарно вилял хвостом, нырял в представление о жизни как о ежедневной фиесте». Хемингуэй полностью потерял осторожность. И тут в свете софитов его славы появилась женщина по имени Полина.

В «Празднике» есть глава под названием «Рыба-лоцман и богачи», где Хэм путано рассказывает о мучительном периоде, когда он «любил двух женщин». Но если отбросить лишние фразы, перед нами открывается довольно пошлая картина: Хемингуэй прожил с первой женой самые непростые годы, мечтая о признании и славе, Хэдли поддерживала его, говорила: «У тебя все получится»; а когда у него получилось, Хемингуэй нашел себе другую женщину, поинтереснее.

Мы с Хэдли считали себя неуязвимыми; но мы не были неуязвимы, и так закончилась первая часть Парижа.

Из этой точки Хемингуэй отправляется в большую жизнь с романом, славой и новой женой, а Хэдли остается покинутой и одинокой с сыном мистером Бамби и котом Ф. Муром.

Раскаяние не отпускало меня ни днем ни ночью, пока моя жена не вышла замуж за человека, который был лучше меня и всегда будет лучше, и пока я не понял, что она счастлива.

Удивительна концовка книги. Хемингуэй не смог при жизни написать вступления, но в новой редакции «Праздника», в приложении, даны фрагменты так и не законченного введения. Хемингуэй писал много вариантов подряд, такой у него был стиль, и во всех этих кусочках повторяется одна мысль: «Эта книга – беллетристика. Я многое изменил в тексте, но надеюсь, Хэдли поймет». Через две строчки: «Надеюсь, Хэдли поймет». Через две строчки опять: «Хэдли здесь героиня, и, надеюсь, она поймет и простит мне вымыслы», «Хэдли знает и, надеюсь, поймет», «Она заслуживает всего хорошего в жизни, и она поймет».

Я читал это ненаписанное введение и чувствовал, что в таком рваном виде, с бесконечными больными повторами – это лучшая концовка книги, гениальная. Оно – свидетельство раскаяния. Тут видно, как Хемингуэй хочет попросить прощения за предательство, совершенное сорок лет назад, и не находит правильных слов. Он их так и не нашел. Но по большому счету Хемингуэй просит прощения у Хэдли всей своей книгой. «Париж никогда не заканчивается, – пишет Хемингуэй. – Таким был Париж в ранние дни, когда мы были очень бедны и очень счастливы».

Вот такая книга: грустная и прекрасная. В 1930-е годы Хемингуэй завоевал широкую популярность, а в 1950-е его слава стала всемирной. Он получил Нобелевскую премию и купил особняк на Кубе, где принимал бесконечную череду голливудских звезд. Пил с ними самые дорогие напитки, менял жен. Короче, получил все, о чем только может мечтать любой писатель.

Но оказалось, что настоящее счастье осталось в Париже, в те годы, когда он был никому не известным новичком-писателем, когда у них с Хэдли, в маленькой квартирке над лесопилкой, не было душа и отопления, не было ничего, кроме дымной маленькой печки. Зато было творчество, книги, друзья… Можно было просто сидеть на траве с бутылкой вина, наблюдая за рыбаками на Сене. И была простая искренняя любовь, в которой Хэм и Хэдли чувствовали себя неуязвимыми.

Хемингуэй будто говорит своей книгой: я знаю, как потерять счастье, у меня есть инструкция. Это очень просто – надо не ценить того, что имеешь, хотеть лучшего, и счастье обязательно будет потеряно.

Ф.Ж. Мы не знаем, был ли Хэм на самом деле счастлив в Париже, потому что он смотрит в прошлое через призму ностальгии. И никогда уже не узнаем. Счастье счастью рознь…

Б.П. Кажется, у тебя есть манифест?

Ф.Ж. Практикуйте наслаждение! Например, таким образом: возьмите чашечку кофе или чая, печеньку, а может быть, селедочку или огурчик, откусите или сделайте глоток и скажите так: «М-м-м, как это вкусно! Черт меня дери, как это прекрасно!» Мне кажется, счастье работает именно так, да и несчастье, наверное, тоже… Несчастье чувствуется в моменте, а счастье – когда мы оглядываемся, смотрим в прошлое. Практикуя наслаждение, делая паузы и оставаясь в «здесь и сейчас», мы можем заметить, что все не так уж и плохо, есть чему сказать спасибо. Вот селедочка, огурчик, вкусный чай… Во мне говорит какой-то святой отец, я призываю к простым радостям.

Б.П. Святой отец селедки и огурцов…

Практиковать паузы и наслаждение, безусловно, важно, но у меня из головы не выходит фраза, которую я вычитал в записных книжках Чехова. Он услышал ее в случайном разговоре, и звучала она так: «Нас с сестрой родители любили, хорошо кормили и каждое лето для здоровья возили на море, а выросли оба несчастными». Йельские профессора, создатели «науки о счастье», кажется, как слона, не приметили самого главного. Разве можно быть счастливым без любви? Разве можно почувствовать себя благополучным, когда никто тебя не любит и ты никого не любишь? Тут, кажется, не поможет даже самая интенсивная зарядка и медитация.

Поэтому я рискну к йельским «пунктам благополучия» добавить еще один, поместив его в начало списка, – любовь. Качество твоей жизни кардинально улучшится, если рядом будет человек, который будет тебя любить. И ты сможешь отвечать ему взаимностью. Но это сложно. Такого человека нужно отыскать, заинтересовать, не отпугнуть своим эгоизмом, прущим из всех щелей. Нужно научиться уважать человека, прощать его слабости, научиться уступать ему, разговаривать. Нужно быть готовым работать ради любви и меняться.

Ф.Ж. Я с тобой абсолютно согласен. Мы знаем, что любовь – это труд, а чтобы трудиться, нужны силы. Эти йельские пункты – лишь набор практик, которые помогают чувствовать себя лучше. Откуда возьмутся силы на любовь, когда голова забита делами, когда ты голодный, спишь по два часа, а синяки под глазами больше, чем сумка у мамы-кенгуру? Я думаю, что любовь при таких условиях легко можно проспать и проглядеть. Будьте внимательны к себе, и она не пройдет мимо, – возможно, она вас ждет уже за следующим поворотом.

Б.П. Если повезет найти любовь, появится и надежда на счастье. А йельские разработки только его усилят. Потому что развивать свои сильные качества, усиливать наслаждения, вести дневник благодарности, спать по семь часов и делать зарядку – очень полезно!

Николай Чернышевский

Как построить счастье по науке

Б.П. Чернышевский вызывает у меня восхищение и оторопь. С одной стороны, это человек поразительной смелости, который в романе «Что делать?» нарисовал картину нового прекрасного мира без насилия и угнетения, и успех романа превзошел все мыслимые ожидания. Его переписывали от руки, как Библию в Средние века, и заучивали наизусть. Анархист Кропоткин писал, что ни у одного романа Тургенева или Толстого никогда не было такой армии читателей, как у плохо написанного романа «Что делать?». Ленин в студенческие годы перечитал его пять раз подряд и сказал: «Под влиянием романа „Что делать?“ сотни людей делались революционерами… Он меня всего глубоко перепахал».

Чернышевский не просто был кумиром молодежи, он своими статьями и книгами вдохновил тысячи людей разных поколений, дал им в жизни опору. А с другой стороны, его собственная жизнь была полна трагической несправедливости, неустроенности и страданий, которые он принимал с поразительным смирением. И во многом его страдания были связаны с попыткой жить по теории. Это был человек, который придумывал для себя собственные правила жизни, а потом, сжав зубы, честно следовал им до конца.

Образованные плебеи

Б.П. Разночинцами в середине XIX века называли людей, которые происходили из низких сословий – священнослужителей, мещан, купцов, – но решили из них выйти, покинуть родной дом и заниматься другим делом.

Чернышевский был сыном саратовского священника, окончил духовную семинарию, но вместо того, чтобы пойти по стопам отца, отправился поступать в Петербургский университет. Он хотел стать писателем и публицистом, то есть заниматься тем делом, которым раньше занимались исключительно дворяне.

В то время стране все больше требовались образованные кадры: чиновники, врачи, учителя… Дворян не хватало, и в университеты стали активнее принимать людей низких сословий. Чаще всего это были как раз дети священников, потому что они заканчивали семинарии и имели базовое образование. Но учиться наравне с дворянами оказалось непросто. Над бедно одетыми семинаристами было принято смеяться.

У графа Льва Толстого в повести «Юность» есть поразительное признание; он пишет, что в период обучения в университете делил всех студентов по французскому выговору на равных и презираемых. «Человек, дурно выговаривавший по-французски, тотчас же возбуждал во мне чувство ненависти, – писал он. – „Для чего же ты хочешь говорить, как мы, когда не умеешь?“ – с ядовитой усмешкой спрашивал я его мысленно».

«Как мы» – это как дворяне, представители благородного сословия. Своих Толстой опознавал, кроме французского, еще по длинным чистым ногтям и светским манерам: умению кланяться, танцевать и разговаривать. Остальные студенты, грязненькие разночинцы вроде Чернышевского, были для него чужаками, и он их не только презирал, но и ненавидел. Головой понимал, что это плохое чувство, но ничего с собой поделать не мог. Конечно, на контрасте с изящными аристократами семинаристы выглядели угловатыми, грубыми, неловкими. И в университетах они сразу становились объектами насмешек.

Благородным юношам, которые раньше были единственным образованным сословием, явно не нравилось появление образованных плебеев, способных составить им конкуренцию. Благородные юноши норовили называть их на «ты», как своих слуг, что разночинцев сильно задевало. Да и простые горожане воспринимали плохо одетых разночинцев не вполне серьезно. То кучер какой-нибудь их плеткой огреет, то кухарка грязную воду на ноги выльет.

Раньше образованные разночинцы хотели побыстрее стать похожими на дворян, дослужиться до дворянства, одеваться, говорить, как дворяне. Чтобы «благородные» приняли их за своих и кухарки уважали. Но Чернышевский этого не хотел. Он был человеком со своей плебейской гордостью и не желал снисхождения. Он хотел выработать собственное мировоззрение для себя и себе подобных. Эта его черта станет для нас самой важной.

Разночинцы были первые люди модерна – они сами придумывали для себя правила жизни. В традиционном сословном обществе все было понятно: у крестьян была своя вековая крестьянская культура, теплая община; у дворян – дворянская культура, семейные предания и родовые имения. А разночинцы только появились, у них ничего этого не было. Им приходилось самим придумывать какую-то новую культуру, формировать собственное самосознание.

По каким моделям им строить свою жизнь? Откуда брать новые идеи? Они ответили на эти вопросы так: из достижений современной науки. Умные разночинцы читали самых радикальных современных мыслителей и писателей – Фейербаха, Фурье, Жорж Санд, Герцена – и брали у них модели поведения. Порой их жизнь выглядела комично, коряво. Дворяне не упускали случая посмеяться. Но разночинцы имели смелось придумывать новые отношения. И Чернышевский был как раз таким человеком, он генерировал теории и строил свою жизнь на их основе.

Три проблемы – три теории

Б.П. Окончив Петербургский университет, Чернышевский решил жениться. Но тут он столкнулся с первой проблемой. Он хотел стать известным литератором, а в середине XIX века брак был в определенном смысле проблемой для деятелей русской культуры. Заканчивалась эпоха романтизма, когда неудовлетворенная или неразделенная любовь считалась источником творческой энергии. А брак – чем-то вульгарным, мещанским, несовместимым с творчеством. Какие могут быть порывы, когда на шее кредиты, а вокруг тюбики с кремом и носки на сушилке? Никакой романтики.

Ф.Ж. Тюбики с кремом и носки на сушилке в моем представлении очень романтичны. Чем-то похоже на фильмы Уэса Андерсона.

Б.П. Новая эпоха реализма предложила противоположную идею, что именно удовлетворенная и реализованная в браке любовь становится источником творческой энергии и даже гениальности. Чернышевскому эта идея очень нравилась, и он нашел ей подтверждение у любимого философа Фейербаха, который писал, что потенциально человек может стать гением и познать все многообразие мира. Но как? Простым, или «прямым», органам чувств, то есть обонянию, осязанию, зрению, доступна лишь крохотная часть мира. Все остальное можно познать «опосредованными» чувствами, которые развиваются только в супружеских отношениях. В отношениях мужчины и женщины. Выходит, супружеские отношения – это универсальный тренажер чувств. И без женщины мужчина на всю жизнь рискует остаться по уровню развития глуповатым подростком.

Чернышевский хотел стать гением. И убедил себя, что таковым его сделает только жена. Но тут он столкнулся со второй проблемой: образованным разночинцам тогда было очень сложно жениться. После университета юношам нужна была не милая простушка-селянка или набожная поповна, а девушка, с которой можно обсудить романы Жорж Санд и Герцена, книги Фурье и Фейербаха. А «умненькими» девушками тогда были только дворянки с хорошим домашним образованием. Но какой отец захотел бы отдать свою дочку-дворянку за плебея-семинариста? Да еще и бедного.

Только один раз, еще студентом, Чернышевский был в дворянском обществе, на вечере танцев. Взволнованный близостью прекрасных и недоступных девушек-аристократок, он провел весь вечер, стоя у стены, как парализованный. Чернышевский так и не решился не то что потанцевать, а даже с кем-нибудь заговорить. Тогда он подумал, что у него нет шансов: он беден, плохо владеет французским и не умеет танцевать. Это невозможно.

Друзья подсказали вариант – устроиться учителем к знатной девице или репетитором к брату девицы и заставить ее себя полюбить. Чернышевский попробовал, но у него не вышло. Тогда он решил искать себе «дворянку с изъяном», чтобы ее положение не ухудшилось благодаря браку с ним, а улучшилось. Он отправился искать такую дворянку в родном Саратове, где считался сыном уважаемого человека, а потому шансов у него было больше.

И вот в 1853 году на вечеринке в Саратове он познакомился с Ольгой Сократовной Васильевой, дочерью небогатого врача, хорошенькой барышней с бурным темпераментом, яркой девушкой, которую в саратовском обществе считали легкомысленной. Уж очень она любила шумные вечеринки, ее всегда окружали молодые люди, с которыми она кокетничала. Постоянно у нее были поклонники, а возможно, и любовники.

Чернышевский с ней познакомился, и она ему понравилась как раз своей раскрепощенностью, залогом, как ему казалось, открытости к новым идеям. И «изъян» у Ольги Сократовны был – сомнительная репутация. Он сделал ей предложение, и она согласилась.

Чернышевский не верил своему счастью. Ольга Сократовна была очень красивой, живой барышней, при этом решительной и властной. И Чернышевский убедил себя, что он слабохарактерный и ленивый, а сильная жена могла бы стимулировать его к деятельности. Такова была его третья теория – теория «свободного послушания». Он писал в дневнике:

Я всегда должен слушаться и хочу слушаться того, что мне велят делать, я сам ничего не делаю и не могу делать – от меня дóлжно требовать, и я сделаю все, что только от меня потребуют; я должен быть подчиненным… Так и в семействе я должен играть такую роль, какую обыкновенно играет жена, и у меня должна быть жена, которая была бы главою дома. А О. С. именно такова. Это-то мне и нужно.

Итак, я люблю ее. Я не надеюсь найти другую, к которой я мог бы так сильно привязаться, я даже не могу представить себе, никак не могу представить себе, чтобы могло быть существо более по моему характеру, более по моему сердцу, чтобы какой-то бы ни было идеал был выше ее… Она мой идеал, но идеал не потому, чтобы я идеально смотрел на нее: я вижу ее, как она есть, я не украшаю ее в моем воображении, нет – потому что в ней все, что может быть лучшего, все, что может пленять, обворожать, заставить биться радостью и счастьем мое сердце.

У Чернышевского была еще маленькая проблема – собственные родители. Как люди церковные, они вряд ли бы обрадовались, что сын выбрал в жены «королеву вечеринок» и дали бы согласие на этот брак. Вообще мать Чернышевского была властной женщиной, деспотичной, уверенной, что лучше знает, что для сына хорошо и плохо. Чернышевский это понимал и, готовясь к объяснению с родителями, писал в дневнике, что скажет матери:

Да, я создан для повиновения, для послушания, но это послушание должно быть свободно. А вы слишком деспотически смотрите на меня как на ребенка… Я мужчина, наконец, и в деле женитьбы лучше вас понимаю, что делаю. А если станете упрямиться, – извольте, спорить не стану, я убью себя.

Ф.Ж. Гением называют человека, который обладает каким-то уникальным талантом и приносит уникальность в мир. Мне кажется, что статус гения, как истинное лидерство, присваивается обществом, которое тебя зовет, и ты приходишь, даже если не очень хочешь. Каждый может провозгласить себя лидером, но это не будет правдой. Я думаю, что стать гением каким-то искусственным путем невозможно. Возьмем, например, Моцарта и Сальери. Моцарт был гением, который с легкостью сочинял запоминающиеся мелодии, кайфовал, импровизировал и при этом любил шутить про пуки и странно себя вести. Сальери же – пример хорошего трудолюбивого музыканта, который хотел, чтобы его признали гением. Он создавал свою музыку по теории, по технологии, поэтому свобода Моцарта его убивала. Общество восторженно признавало Моцарта, а Сальери на его фоне смотрелся заурядно, понятно, скучно…

Насколько я знаю, все искусственно выращенные гении, на чьей славе пытались делать деньги, были несчастны. Например, талантливый Маколей Калкин, звезда фильма «Один дома», который под давлением жадного отца оступился и пошел по скользкой дорожке. Или моя любимая Бритни Спирс. Да, у них были деньги, слава, золотые медали, но это вначале… А потом мы видим, как множится жестокость и саморазрушение, как вместо удовольствия от искусства рождается их псевдогениальность, как они проходят через страх, унижение и запреты.

Почему люди стремятся к величию? Говорят что-то вроде: «Я хочу быть знаменитым, влиятельным, тачки, бабки, пушки, девочки, чтобы всех на место поставить! Чтобы утереть нос всем!» По моим ощущениям и опыту, люди стремятся к величию, когда чувствуют внутри какую-то маленькость, беззащитность, слабость, за которую их когда-то наказали. Попытка обрести величие – это попытка вернуть контроль. В этом нет ничего плохого. Слабый человек знает цену силе, поэтому может стать великим спортсменом и завоевать золотую медаль, закрыв свою слабость. Таким же способом происходит сублимация боли в творчестве. Например, Стивен Кинг работал уборщиком в школе, где видел много жестокости, а потом написал свой первый роман «Кэрри» про школьный буллинг. Это сублимация. И это гениально. Фрида Кало, рисовавшая свои автопортреты, потому что ей было одиноко; Мэгги Нельсон, посвятившая свой сборник «Синеты» рассуждениям о синем цвете, в котором нашлось место истории о депрессии и несчастной любви…

Чернышевский провел свое детство не только под Богом в религиозной семье, где могли быть свои правила и ограничения, но и под строгой матерью, с которой договориться о чем-то можно, только угрожая самоубийством. Мне кажется, это хороший показатель качества их общения. Только вдумайтесь, в каких условиях должен находиться человек, который вынужден говорить о своей смерти для того, чтобы достучаться до чувств матери. В мире современной психологии слова про самоубийство не принято списывать на «ой, это же манипуляция». Такая форма коммуникации считается не только неэффективной, но и опасной. Нередко люди начинают повышать ставки и переходят от слов к действию.

Строгая деспотичная мать сменяется на не менее деспотичный образ жены, которая имеет власть превратить Чернышевского в гения или его уничтожить. Она словно греческая богиня, которой нужно приносить много жертв и даров. Этим Чернышевский и будет заниматься, чтобы развивать свою чувствительность, а заодно и свою гениальность.

Наблюдая за Чернышевским, я подумал: а как можно тренировать чувства в современном мире? Один мой хороший друг, который раньше переживал из-за отсутствия отношений в своей жизни, сказал, что его недавние романтические успехи обусловлены тем, что он начал дружить с женщинами, учиться с ними общаться и перестал форсировать создание романтической атмосферы. Довольно логично. Когда смотришь на женщину, как охотник на лань, держа в одной руке сеть, а в другой ружье, то обсудить с ней посмотренный фильм не очень-то получится.

В главе о сыне Льва Толстого мы еще поговорим про эмоциональную глухоту и сомелье чувств. Мне кажется, что чувства можно и нужно прокачивать. Например, через совместные просмотры или чтения, а потом и обсуждения увиденного и прочитанного. Если ваш друг говорит, что книга вызвала у него какие-то сильные чувства, а у вас – нет, то можно спросить себя: а каковы мои отношения с этим чувством? Как часто оно появляется в моей жизни? И конечно, обязательно поделиться этими размышлениями. «Объясни мне, как у тебя это устроено, а я тебе объясню, как у меня». Обмен мыслями по поводу каких-то переживаний может достигать эффекта снежинки. Одна и та же вещь у кого-то вызывает гнев, а у кого-то апатию, кого-то цепляет, а кого-то оставляет равнодушным. Ключевой момент здесь – оставаться любопытным[7].

Чернышевский, безусловно, придумывал себе интересные способы для развития чувств. Таких способов существует очень много. Мне нравится, как психолог Людмила Петрановская сказала про мотоциклистов, которые гоняют по ночам и будят весь район: эти люди таким способом кричат о своих чувствах. Новые дела, еда, хобби, экстрим, гвозди, люди, места… Всякая новизна и другие модальности, которые обнажают наши чувства и сбивают защиты, построенные в «старом» мире.

Представим блестящего оратора. Его не получится смутить никаким личным вопросом, он легко найдет, что ответить – сыронизирует или выдаст заготовленную речь, как Печорин княжне Мэри. Но если попросить его выразить свои чувства, например через танец, то он окажется в новой модальности диалога, где страх уязвимости выйдет на первый план и станет заметен. Тогда его можно будет обсудить, изучить и понять, как с ним справляться.

Подводя итог, хочется сказать, что стремление к искусственной гениальности приносит людям несчастье и множит насилие; что работа со своим опытом и чувствительностью, напротив, дарит человеку то, что есть в каждом гении, – уникальность. Приведу здесь слова писательницы Элизабет Гилберт:

Самые умиротворенные и мудрые из тех, кого я знаю, создали внутри себя достаточно пространства, чтобы позволить всем частям своей личности сосуществовать, несмотря на их противоречия. Таким образом, внутри появилось место для творчества, для страха, для достоинства и стыда, место для части восхитительной, божественной и прекрасной, как и для мелочной, завистливой и нелепой. Эти люди как будто построили огромный концертный зал под открытым небом и не гонят прочь ни одну из своих частей, которые явились на концерт. Знаете почему? Потому что это невозможно! Их нельзя прогнать! Просто поставь для каждой из них стул. Позволь им остаться, позволь им выражать себя. Но не дай им контролировать твою жизнь, твою историю, которую ты пытаешься создавать.

* * *

Б.П. По дневнику Чернышевского складывается впечатление, что чем ближе была его свадьба, тем больше концепций вокруг отношений он генерировал. И эти концепции, находящиеся как бы в русле современной науки, примиряли его с жизнью, успокаивали его тревоги.

Хочется жениться, но есть опасность потерять творческую энергию – Чернышевский находит концепцию «развитых чувств» Фейербаха. И вот уже ему ничего не угрожает, напротив, опыт отношений с женой может сделать его гением.

Сложно найти жену из дворян – он создает концепцию «жены с изъяном». И «дурная» Ольга Сократовна становится идеальным вариантом.

Жена обладает властным деспотичным характером – Чернышевский формулирует концепцию «свободного послушания». И оказывается, что этот деспотизм очень полезен; так жена заставит его, лентяя, действовать.

Три умозрительные концепции должны были сделать Чернышевского «самым счастливым в мире человеком». И кажется, сделали. Ему удалось уладить вопрос с родителями. Несмотря на возражения матери, он получил благословение. Чернышевский и Ольга Сократовна повенчались и сразу после свадьбы уехали из Саратова в Петербург, чтобы вести новую самостоятельную жизнь.

Я чувствую себя совершенно другим человеком. Я стал решителен, смел; мои сомнения, мои колебания исчезли. Теперь у меня есть воля, теперь у меня есть характер, теперь у меня есть энергия!

Страшное семейное счастье

Б.П. И вот наступила семейная жизнь Чернышевских. Как новый человек, как социалист, Чернышевский выступал за эмансипацию, против любого неравенства, в том числе и семейного. Патриархальная модель семьи казалась ему невозможной, а подчинение жены мужу – несовместимым с любовью. Он хотел придумать новый семейный проект в соответствии с новыми, прогрессивными идеями. Поэтому перед тем, как сделать предложение Ольге Сократовне, Чернышевский спросил ее, читала ли она роман «Жак» Жорж Санд.

Жорж Санд была невероятно популярной в среде русских радикалов. В своих книгах она проповедовала идею «реабилитации сердца», «свободы сердца». В традиционную эпоху церковь говорила, что священен брак. А Жорж Санд сказала, что священен не брак, а любовь. Истинная любовь не может быть ограничена узами брака. Если женщина, находясь в браке, полюбила другого, она имеет право на единение со своим возлюбленным, несмотря на общественное мнение. И роман «Жак» был иллюстрацией этой идеи. Он представлял из себя историю любовного треугольника, где благородный муж, узнав о том, что его жена любит другого, совершил самоубийство, чтобы не стоять на пути любви.

Кроме «свободы сердца», Чернышевский хотел предоставить Ольге Сократовне право на измену. По этому поводу он сформулировал теорию «разогнутого лука»: раньше мужчинам можно было изменять, а женщинам нет, а теперь, по Чернышевскому, измена должна быть разрешена только женщинам. Надо разогнуть лук в другую сторону, и только так через некоторое время наступит равноправие.

Поэтому Чернышевский спросил свою невесту, читала ли она роман «Жак». Ольга Сократовна сказала, что роман не читала. Тогда Чернышевский пересказал своей невесте его содержание.

– Неужели вы думаете, что я изменю вам? – спросила Ольга Сократовна.

Чернышевский ответил:

– Я этого не думаю, я этого не жду, но я обдумывал и этот случай.

– Что бы вы тогда сделали? Тоже застрелились?

– Не уверен… Постараюсь достать вам Жорж Санд.

Чернышевский действительно обдумывал возможность измены, и в своем дневнике размышлял о том, что их может ждать в Петербурге с началом семейной жизни.

Что же будет? Что будет, если она окружит себя в Петербурге самою блестящею молодежью, какая только будет доступна ей по моему положению и по ее знакомствам, и будет себе с ними любезничать, кокетничать, и наконец найдутся и такие люди, которые заставят ее перейти границы простого кокетства? Что мне делать?

А если в ее жизни явится серьезная страсть? Что ж, я буду покинут ею, но я буду рад за нее, если предметом этой страсти будет человек достойный. Это будет скорбью, но не оскорблением. А какую радость даст мне ее возвращение!

А если она захочет жить с другим, для меня все равно; если у меня будут чужие дети, это для меня все равно (я не сказал, что готов на это, перенесу это с горечью, но перенесу, буду страдать, но любить и молчать). Если моя жена захочет жить с другим, я скажу ей только: «Когда тебе, друг мой, покажется лучше воротиться ко мне, пожалуйста, возвращайся, не стесняясь нисколько».

Ф.Ж. «Я не сказал, что готов на это, перенесу это с горечью, но перенесу…» Это мне напоминает фразу Лили Брик про Маяковского: «Володя помучается и напишет хорошие стихи».

Почему-то в словах Чернышевского чувствуется легкий флер фетишизма и какого-то эмоционального самоистязания. Не знаю, существует ли эмоциональный БДСМ, но наш герой явно мечтает о жестком воспитании чувств, чтобы стать гением и заняться творчеством.

В современном мире есть термин «эмоциональное самоповреждение», и он частично подходит к тому, что описывает Чернышевский. Как работает физическое самоповреждение? Когда мы делаем себе больно, в нашу кровь поступает адреналин, который снижает душевные страдания. Обычно к этому способу прибегают, когда нет альтернативного варианта или когда людей «плохо слышно» и они беззащитны. То есть это может быть попытка справиться с трудными переживаниями, наказать себя или выразить внутренние страдания.

Эмоциональное самоповреждение существует по таким же принципам. Люди помещают себя, осознанно или бессознательно, в ситуации, причиняющие им душевную боль. Мне приходит на ум фильм «Разрушение» про человека, который переживает смерть жены, погибшей в автокатастрофе. В картине наглядно показан пример того, как горе может выглядеть на самом деле, рекомендую его посмотреть. Если коротко, герой помещает себя в разные травматические ситуации из-за того, что после смерти жены испытывает сильную фрустрацию, переживает, что никогда не любил ее, поскольку ничего не чувствует. Он может влезть в драку, в которой заведомо проиграет, затеять отношения, которые закончатся провалом, чтобы хоть как-нибудь разрушить эту ледяную сферу вокруг сердца, чтобы вновь почувствовать себя живым.

Чернышевский привык к модели «сильный – слабый», где играет роль человека, которого кто-то должен направлять. Если он принесет хорошую жертву, то и направлен будет правильно, если жертва окажется плохой – его направят не туда.

Я думаю, что такая форма отношений может приносить наслаждение и служить доступом к закрытому полю чувств. Представим, что мы вступили в связь с партнером, который то появляется, то исчезает. Когда его нет рядом, нам плохо, мы ничего не можем делать, хочется только утопиться. А с его появлением нашу жизнь заливает такой теплый свет, что мы готовы горы свернуть; наши эмоциональные качели получают толчок и отправляются в полет. Таковы отношения Чернышевского с мамой, которая может его услышать только при угрозе самоубийства; они построены на боли. Наша душа и сердце, как то обычно бывает, стремятся к чему-то знакомому – отсюда брак Чернышевского с Ольгой Сократовной.

«Разве не все мечтают о здоровых, счастливых отношениях?» Увы, это не так. Многие люди такие отношения обесценивают: кто-то в них просто не верит, кто-то считает себя их недостойным, кто-то их боится… Чаще всего это связано со средой, в которой люди выросли. Кажется, и слепому понятно, что Ольга Сократовна никогда не поменяется и не сможет стать тем союзником, о котором так мечтает Чернышевский. Как поет группа СБПЧ: «Все, что может провалиться, – проваливается! Наша идея была провалом!»

Мне очень симпатичны взгляды Чернышевского, я верю, что вторая половинка может воспитать в мужчине лучшие чувства и качества, при этом оставаясь свободной и творческой личностью. Однако это возможно и без истязаний, без жертв и сверхограничений. Чернышевский – мечтатель, который хочет добиться мощной внутренней трансформации, как алхимик, читая древний свиток, стремится открыть философский камень, дарующий невероятные силы, бессмертие и способность превращать метал в золото. Но ходят слухи, что для создания такого камня нужны человеческие жертвы, а это может привести к разрушению души алхимика.

* * *

Б.П. Чернышевский признавал за своей женой «свободу сердца» и право на измену, знал, что в Петербурге жену будут окружать много молодых людей, с которыми она, как всегда, станет кокетничать, но надеялся, что скоро они превратятся в идейных соратников, что жена прочитает правильные книги (Фурье и Фейербаха), у нее появятся новые интересы… И ей не захочется изменять.

Но не тут-то было. Ольга Сократовна меняться не собиралась. В петербургской квартире она стала устраивать такие же вечеринки, как в Саратове. На склоне лет она вспоминала счастливые времена молодости в Петербурге, которые проходили в беззаботном веселье: зимой катание на тройках наперегонки, летом – пикники, прогулки на лодках, дома танцы. Рассказывала, что любила незаметно для гостей выбежать в разгар танцев на улицу, чтобы полюбоваться на залитые светом окна своей квартиры и говорить прохожим: «Это веселятся у Чернышевских!»

Право на измену она тоже приняла с благодарностью. «Ах, как много мужчин меня любили, – вспоминала она. – Вот Иван Федорович, к примеру, ловко вел свои дела, никому и в голову не приходило, что он мой любовник… Канашечка-то (Чернышевский) все знал: мы с Иваном Федоровичем в алькове, а он пишет себе у окна». Только представьте эту ситуацию! По описанию кажется, что Чернышевский и его жена с любовником находятся в одном пространстве, разделенном ширмой!

Но больше всего меня поражает другая картина из воспоминаний Ольги Сократовны: «Полон дом гостей, а Канашечка стоит в передней за конторкой и пишет свои статьи». Я прямо вижу, как Чернышевский стоит один в темном коридоре, где висит одежда гостей, и смотрит на закрытую дверь комнаты, из-за которой несется музыка и чей-то смех. Можно представить, что он просто занят работой, что ему нужно завтра сдавать статью; он и веселиться не может, и выгнать гостей жены не в состоянии. Стоит и смотрит на эту дверь с осуждением. Но потом я подумал, ведь Чернышевский – крупнейший мыслитель эпохи. Он занят не обычной работой, в его голове – большие идеи переустройства жизни, просвещение людей. И он может смотреть на дверь со снисхождением. «Пусть они веселятся, их потребности пока довольно простые, но мы, социалисты, изменим этот мир, и они проснутся к новой жизни, захотят чего-то большего».

В те годы Чернышевский писал очерки, которых ждала вся страна, вся читающая молодежь. Его статьи для «Современника» были так популярны, что их переписывали от руки и учили наизусть. Его, собственно, и арестовали, потому что слишком большим было его воздействие на молодежь. Власть очень боялась человека, который писал статьи, стоя в коридоре у вешалок.

Еще один момент не перестает меня волновать. Момент, когда Ольга Сократовна выбегает на улицу, разгоряченная танцами, чтобы полюбоваться на залитые светом окна своей квартиры. Мы очень мало знаем, что она была за женщина, но в этом поступке – столько радости жизни, восторга, столько детской непосредственности. Чернышевский, человек головного типа, не мог так радоваться. В силу своей образованности он видел несовершенство мира, думал о социальных вопросах. А его супруга умела просто быть счастливой. Может быть, Ольга Сократовна была нужна Чернышевскому, чтобы через нее он мог приобщиться к жизни? Может быть, ее переживания питали его веру, что в будущем возможно всеобщее счастье, но уже на принципах свободы и справедливости?

Ф.Ж. Когда я смотрю на все это, мое сердце ноет от тоски и боли… Конечно, в поведении Чернышевского можно попытаться отыскать некую мудрость. Да, он умел рационализировать свою боль и тем самым защищаться от нее через силу своей веры, но из его дневников мы знаем, что он не хотел измен, хотя и готов был их терпеть. Так говорят, когда лечат зубы или мажут зеленкой раны: «Терпи!» И Чернышевский терпел…

Я хорошо представляю, как могут сочетаться противоположности. Например, спокойный, рациональный партнер хорошо заземляет реактивную СДВГ-личность; между ними устанавливается равновесие. Уверенный человек дарит устойчивость тревожному, а тревожный ничего не забудет при сборе чемодана. Но я плохо представляю, как дополняют друг друга Чернышевский и Ольга Сократовна. Можно предположить, что для Чернышевского важен сам факт служения, важны его теории, а Ольга Сократовна любит веселиться, любит мужчин, любит хорошо жить, то есть для нее это идеальная форма отношений. Мне кажется, что ей грех жаловаться. Она похожа на ребенка, который познает мир удовольствий без всякой задней мысли, стыда и сожалений; на ребенка, который не допускает мысли, что может кого-то ранить. А Чернышевский даже не пытается вступить с ней в конфликт.

Он дарит Ольге Сократовне максимальное принятие, которое, как мне кажется, ей невозможно было бы получить в других отношениях. Он как будто говорит: «Я сойдусь с такой женщиной, которая сведет вас с ума! Вы выбираете себе послушных, домашних, а моя… моя плевать хотела на ваши правила!» Какова вероятность, что человеку с такими взглядами на совместную жизнь достанется именно такая женщина: шумная, ненасытная, занимающая много пространства? Как будто сама судьба решила проверить теории Чернышевского на практике, через характер Ольги Сократовны измерить границы допустимого. Вот так и встретились все принимающий, не замечающий своих границ мужчина и безграничная в проявлениях своих чувств женщина.

* * *

Б.П. Как бы то ни было, печальные предсказания Чернышевского сбылись. По слухам, двое из трех детей Чернышевского были от других мужчин. Он это знал и переносил измены жены стоически. Только одно его печалило: Ольга Сократовна не дочитала до конца ни одной его статьи, ее не интересовал мир книг и идей. Ей было в нем скучно. А он не мог разделить с ней «вечный праздник жизни». Общих интересов у них так и не появилось.

Чернышевский пытался убедить себя, что живет именно тем семейным проектом, который сам придумал, где каждый свободно реализует собственные потребности. Но своему брату, который не имел никакого отношения к новым идеям, он откровенно писал, что его постоянно «терзает отчаяние».

Чернышевский прожил вместе с Ольгой Сократовной почти десять лет. В 1862 году его арестовали за политическую пропаганду. В тюрьме Чернышевский написал роман «Что делать?», где героиня Вера Павловна была очень похожа на Ольгу Сократовну, а герой Лопухов – на него самого. И в романе во многом повторяется их история. Но вот что интересно: семейный проект Чернышевского потерпел крах, а в книге все герои оказались счастливы. Почему так? Вероятно, в романе Чернышевский попытался нарисовать идеал, которого не достиг в жизни. Он хотел в лице жены обрести соратницу, которая разделяла бы его идеи и интересы. Но не вышло. А Вера Павловна, героиня романа, стала такой соратницей Лопухову. Тот дал ей читать Фейербаха и Фурье, и она основала швейные мастерские, пошла учиться на врача. Вера Павловна – идеал Чернышевского, его несбывшаяся надежда.

Чернышевский оказался разлучен с женой на долгие двадцать лет каторги и ссылки, но, когда они снова объединились, их жизнь потекла по-прежнему. Ольга Сократовна относилась к мужу все так же деспотически, а он беспрекословно выполнял ее требования, не изменяя своей теории «свободного подчинения». В старости Чернышевский написал брату: «Ты думаешь, что в Сибири мне жилось не хорошо? Я только там и был счастлив».

Однако эта любовь к Ольге Сократовне, такая странная, больная, кажется, была единственной формой счастья для Чернышевского. Жизни без нее он не мыслил. Его письма жене из Петропавловской крепости и потом из Сибири проникнуты каким-то возвышенным смирением:

Милый мой друг, моя золотая, несравненная Лялечка. Целую тебя, мой ангел. Я получил твои письма, теперь я имею основание думать, что доверенность тебе вышлю на днях, – тогда, моя милая, делай, как тебе угодно, нисколько не сомневаясь в том, что мне будет казаться наилучшим именно то, что ты сделаешь: если не станешь продавать дом и останешься дожидаться меня в Саратове – значит так было лучше; если продашь дом и приедешь в Петербург – значит так лучше. Ведь ты знаешь, моя милая, что для меня самое лучшее то, что для тебя лучше. Ты умнее меня, мой друг, и потому я во всем с готовностью и радостью принимаю твое решение. Об одном только прошу тебя: будь спокойна и весела, не унывай, не тоскуй; одно это важно, остальное все – вздор. У тебя больше характера, чем у меня, – а даже я ни на минуту не тужил ни о чем во все это время, – тем более следует быть твердой тебе, мой дружок. Скажу тебе одно: наша с тобой жизнь принадлежит истории; пройдут сотни лет, а наши имена все еще будут милы людям; и будут вспоминать о нас с благодарностью… Чуть не забыл приписать, что я здоров. Целую детишек. Будь здорова и спокойна. Тысячи и миллионы раз целую твои ручки, моя несравненная умница и красавица Лялечка, – не тоскуй же смотри… А какая отличная борода отросла у меня: просто загляденье.

Милый друг мой! Не подумай тоже, мой дружочек, что я обманываю тебя, когда говорю, что я провожу свое время без скуки, не чувствуя никакого обременения собственно по себе, – это правда, мой друг, мне стыдно было бы притворяться перед тобою… Уверяю тебя, что мое состояние вовсе не таково, чтобы нужно тебе было жалеть или грустить обо мне; верь мне, мой друг, не обманываю… Ведь у меня только и радости на свете, что ты. А только мне бы хотелось, чтобы обо мне-то ты как можно меньше беспокоилась. Ну, жму твою ручку и целую тебя. Будь здорова и весела…

Милый друг, Лялечка! Крепко, крепко обнимаю Тебя, радость моя, и целую Твои ручки. В эти долгие годы не было, как и не будет никогда, ни одного часа, в который бы не давала мне силу мысль о Тебе. Прости человека, наделавшего много тяжелых страданий Тебе, но преданного Тебе безгранично, мой милый друг. Будь же здоровенькая и веселенькая. Целую Твои глазки, целую Твои ножки, моя милая Лялечка. Крепко обнимаю Тебя, моя Радость.

Милый мой друг, Радость моя, единственная любовь и мысль моя, Лялечка…

Милый мой друг! Крепко, крепко обнимаю Тебя, моя несравненная, и целую и целую Твои ненаглядные глаза…

Милый мой друг! Пишу в день свадьбы нашей. Милая радость моя, благодарю Тебя за то, что озарена Тобою жизнь моя.

Глядя на эту историю, приходится признать, что все теории в столкновении с действительностью потерпели крах. Чернышевский делал все, как придумал, но в браке оказался совершенно несчастлив. И после этих катастроф, попробовав на себе все прогрессивные теории, он пришел к христианскому милосердию и прощению. В его письмах из Сибири я слышу голос человека, который понял, что не в силах что-то изменить и должен принять право Ольги Сократовны быть такой, какая она есть. И любить ее такой. А это созвучно христианскому снисхождению к человеческим слабостям, к прощению.

Ф.Ж. Когда я смотрел на эти письма, меня не покидало ощущение, что адресованы они не Ольге Сократовне, а какой-то другой, выдуманной женщине, которая любит Чернышевского, ждет его, пишет в ответ такие же большие письма, читает вместе с ним книжки. Письма, отправленные в никуда… Когда психолог Виктор Франкл, находясь в концлагере, не имел возможности писать жене, он вел с ней воображаемые диалоги. Так же и Чернышевский, кажется, согревается в ссылке своими письмами, думает, что все это не зря.

Я считаю, что отношения – это труд. И самое тяжелое в них – работа с зонами напряжения. Избегание напряжения – одна из проблематик сегодняшнего дня. Мы лучше стали разбираться в «правильных» словах, психологических терминах, которые как будто обещают нам счастливые связи. Например, мы говорим: «Мне не нужны токсичные отношения», «Я не хочу быть созависимым», «Мне нужен эмоционально зрелый партнер» и т. д. На словах это все правильно и круто, но по факту со всеми людьми бывает сложно, мы все взаимозависимы (это легко спутать с созависимостью) и в чем-то незрелы, поэтому во всех правилах здоровых отношений мелким шрифтом обязательно сказано: «Чем больше длятся отношения, чем больше партнеры узнают друг друга, тем сильнее будет расти напряжение». Этого невозможно избежать, но можно сделать менее болезненным.

Мне кажется, залог здоровых отношений – это принимать на себя напряжение другого, говорить о нем, делать видимым. Никто не совершенен, у каждого свои особенности, поэтому в отношениях всегда появляется и растет напряжение. Например, пунктуальный человек встречается с легким, ветреным партнером, который всегда опаздывает. Когда человек влюблен, он воспринимает эту черту как милый каприз, но в какой-то момент она может начать раздражать. Концепция «я не нарушаю границ», или «я принимаю тебя таким, как ты есть», или «мы просто разные» работает не всегда. Девять раз она сработает, а на десятый человек почувствует себя ненужным, забытым, оставленным… Напряжение будет нарастать и, не имея выхода, глушить чувства. Вместо того чтобы наслаждаться фильмом или вести непринужденную беседу, человек будет думать: «А я ей вообще нужен? Почему она всегда опаздывает?»

В современном мире принято чрезмерно оберегать свои чувства и чувства другого. Мы боимся все разрушить или сделать еще хуже. Мне кажется, что отношения, как танец, живут по принципу «напряжение – расслабление». Цветы, конфеты, улыбки, смех, кино. Потом любовь, секс, знакомство с родителями. И параллельно с этим рождается и растет какое-то напряжение. Нужно уметь его замечать и показывать. Говорить: «Смотри, дорогая, здесь напряженка». Продолжая метафору, можно сказать: невозможно танцевать, когда ты все время напряжен или когда расслаблен и вял, как желе. Даже дыхание работает так же: напряжение – вдох – расслабление – выдох.

Самое важное происходит, когда мы пускаем друг друга в свои напряжения. Я покупаю цветы, потому что ей это важно; я стараюсь прийти на встречу вовремя, чтобы он не чувствовал себя оставленным, а если опаздываю, то обязательно ему об этом напишу. В точках напряжения мы не стираем свои особенности, но адаптируем их к отношениям.

Печатая этот текст, я пытаюсь представить себе внутренний мир Чернышевского, человека, который не знает, что у него есть мышцы, что он может что-то двигать, толкать, бить, кричать или драться. Такой человечек – из ваты. Говоря психоаналитическим языком, доступ к выражению злости ему закрыт, поэтому его чувства принимают мягкие формы. Но кажется, что именно так он получает возможность двигать, толкать, пинать судьбы людей, сражаться за концепции, драться за общественное счастье.

Мне не хочется выставлять Чернышевского слабым человеком, жизнь разнообразна и вариативна, и в ней сосуществуют разные формы любви. Никогда нельзя с уверенностью сказать, чтó это – настоящая любовь или, как принято говорить в современном мире, созависимые отношения или что похуже.

Вот мой манифест: пожалуйста, не терпите! выражайте и подсвечивайте свое напряжение!

Б.П. Да, не хотелось бы всеми этими историями выставить Чернышевского каким-то больным или жалким человеком. Нельзя забывать, что в тот момент он создавал нечто великое. Мы читаем мемуары известных людей и часто обнаруживаем, что они были такими же слабыми, как и все остальные люди, испытывали те же проблемы, были часто смешными и нелепыми. Такие открытия льстят обывателям, они начинают зубоскалить и говорить: «Ха-ха-ха, эти гении такие же, как мы, а может быть, даже хуже». Но это не так. Великие идеи не создаются из обывательского сознания. И гениев не надо мерить обывательскими мерками.

Чернышевский выбрал Ольгу Сократовну и жил с ней в соответствии со своими концепциями. Кажется, им нужно было сходить на терапию, понять, что у них разные цели, и спокойно развестись. Это было бы логично и просто. Но не для Чернышевского, который сам придумал для себя правила жизни и имел смелость следовать им до конца.

Я смотрю вокруг и вижу, как много сейчас появляется разных прогрессивных теорий о том, как построить счастье, много разных причудливых моделей отношений. Их пропагандисты рассказывают, сколько радости и свободы эти прогрессивные модели им принесли. А на других смотрят как на немножко отсталых. Мне кажется, что Чернышевский говорит нам: за внешней легкостью и простотой прогрессивных моделей могут скрываться большие драмы. И это не значит, что мы должны отбрасывать все новые теории, просто нужно меньше верить абстракциям, а больше доверять своим глазам и сердцу. Если же выбирать путь следования теориям, то надо готовиться к большому труду, потому что тропы эти тернисты и нехожены.

* * *

У меня есть история, которая произошла, когда мы работали над выпуском о Чернышевском.

Была пятница в начале октября. Дивный день, солнечный, легкий, звонкий. Начался он с того, что в одиннадцать утра ко мне в квартиру пришел Филипп и две наши подруги-танцовщицы. Почему мы встретились так рано, я не понимаю до сих пор.

Они принесли продукты, и мы вчетвером приготовили завтрак. Надо сказать, что на моей крохотной кухне сложно развернуться и вдвоем, но мы готовили вчетвером, и это было больше похоже на танец, а не на готовку, на контактную импровизацию с помидорами и сыром в руках. Пластический этюд. Мы соорудили омлет, какой-то мудреный салат, подогрели багет, поели. После отправились в Битцевский лес на нашу любимую поляну, где как будто специально покосили траву так, чтобы на ней можно было валяться и танцевать. Светило солнце, летали желтые листья. Пахло сеном и костром. Потом мы вернулись, обедали куриным супом, спали вповалку, потом ели мороженое, пили чай, слушали «Иванушек» и Дорна.

И только вечером, посреди беззаботности и смеха, мы вспомнили с Филиппом Григорьевичем, что хотели обсудить предстоящий выпуск о Чернышевском, и надо было это сделать побыстрее, потому что к десяти вечера мы должны были ехать на репетицию (мы еще играли тогда в театре). Мы оставили девушек на кухне и пошли в комнату говорить. Тогда я впервые подробно рассказал историю отношений Чернышевского с Ольгой Сократовной. Мы оба крепко задумались. Говорили часа полтора, но никак не могли понять, за что зацепиться. И что по поводу всей этой истории думать. Однако надо было что-то наскоро перекусить – и ехать.

Мы вышли из комнаты (такие задумчивые) и увидели, что на кухне – дискотека. Девчонки обмотали лампу красной шторой, включили колонку и танцевали в полутьме. Мы пробрались к холодильнику, достали творог, навалили в плошку… Сидим едим и вдруг понимаем, что рядом с нами на крохотной кухне танцуют две красивые, уже разгоряченные девушки, а мы не обращаем на них никакого внимания, нами полностью завладели мысли о Чернышевском. Мы просто сидим и отсутствующим взглядом смотрим на стену.

В тот момент я вспомнил картинку из воспоминаний Ольги Сократовны: в квартире бушует вечеринка, а Чернышевский стоит один в коридоре среди набросанной одежды и пишет статью. Он весь погружен в мысли о социальных проблемах, думает о будущем России. А Ольга Сократовна в это время, пьяная от танцев, выбегает на улицу посмотреть на залитые светом окна собственной квартиры, полная какого-то детского восторга.

– Мы что, Чернышевский? – спросил я Филиппа Григорьевича.

– Мы только на одну сотую Чернышевский, – ответил Филипп Григорьевич. – А он был Чернышевским на все сто!

Николай Гоголь

«Старосветские помещики»

Как справляться с горем

Б.П. «Старосветские помещики» – удивительная повесть. С одной стороны, это история старичка и старушки, которые только и делают, что едят. А с другой – один из самых пронзительных рассказов о любви в русской литературе. Гоголю удалось написать великую любовную историю без признаний и горячих поцелуев. Даже романтическое слово «любовь» он заменил скучным словом «привычка». Но совершенно невозможно сдержать слез, читая об этих старичках.

Есть писатели в мировой литературе, которые рассказали нам о местах предельно далеких от рая: Оруэлл, Кафка, Камю. А Гоголь, напротив, в «Старосветских помещиках» показал место, близкое к раю. Но к несчастью, оно оказалось беззащитным перед вторжением внешних грубых сил.

Сначала мы расскажем, как старички создали вокруг себя поле абсолютной любви, а потом – об утрате любимого человека и потере земного рая.

Ф.Ж. Старость ведь и правда находится близко к раю, если подумать. Я говорю не о приближающейся смерти, но о покое, который приходит вместе с возрастом. Нас замедляет сама природа. Наступает время, когда остается только практиковать созерцательную мудрость и переосмысление прожитой жизни. Хочется верить, что люди, которые вели достойную жизнь, встречают старость с удовольствием, вкусно и без боли.

Жизнь поблизости от рая

Б.П. Начинается рассказ с описания места, где живут старички. Это маленькое имение в отдаленной малороссийской деревне. Низенький домик с галереей, за ним ряды фруктовых деревьев: вишни, сливы. На дворе – вечное лето. Ходят гуси с гусятами, на заборе висят связки сушеных груш и яблок, проветриваются ковры, рядом стоит воз с дынями. Под яблоней разложен огонь, а над ним на треножнике таз, в котором булькает варенье. Под другим деревом – самогонный аппарат. У крыльца дома дремлют флегматичные барбосы. В общем, полный покой, довольство и уединение. Как и в Обломовке у Гончарова, старосветские помещики Гоголя живут совершенно изолированно от внешнего мира.

Ни одно желание не перелетает за частокол, окружающий небольшой дворик.

Потом мы знакомимся с обитателями этого места: с Афанасием Ивановичем Товстогубом шестидесяти лет и с его женой, Пульхерией Ивановной, пятидесяти пяти лет. Афанасий Иванович, по описаниям, был человеком высокого роста, поэтому сидел всегда согнувшись, и почти постоянно улыбался. Пульхерия Ивановна была несколько «сурьезна», как пишет Гоголь, «почти никогда не смеялась; но на лице и в глазах ее было написано столько доброты, столько готовности угостить вас всем, что было у них лучшего, что вы, верно, нашли бы улыбку уже чересчур приторною для ее доброго лица».

У Товстогубых никогда не было детей, поэтому весь запас нежности и заботы как будто перешел на них самих. Они никогда не говорили друг другу «ты». «Это вы продавили стул, Афанасий Иванович?» – «Ничего, не сердитесь, Пульхерия Ивановна: это я».

Мы узнаём, что когда-то давно Афанасий Иванович был бравым офицером, дослужился до майора. И даже как-то ловко увез из родного дома Пульхерию Ивановну, которую родители не хотели за него отдавать. Но об этом старички уже не помнили, так это было давно.

И если спросить, чем вообще занимаются старосветские помещики, то придется ответить так: они едят. Их основная забота – это еда и кухня.

Вот как проходит день Афанасия Ивановича и Пульхерии Ивановны.

Оба старичка, по старинному обычаю старосветских помещиков, очень любили покушать. Как только занималась заря (они всегда вставали рано) и как только двери заводили свой разноголосый концерт, они уже сидели за столиком и пили кофе.

〈…〉

После этого Афанасий Иванович возвращался в покои и говорил, приблизившись к Пульхерии Ивановне:

– А что, Пульхерия Ивановна, может быть, пора закусить чего-нибудь?

– Чего же бы теперь, Афанасий Иванович, закусить? разве коржиков с салом, или пирожков с маком, или, может быть, рыжиков соленых?

– Пожалуй, хоть и рыжиков или пирожков, – отвечал Афанасий Иванович, и на столе вдруг являлась скатерть с пирожками и рыжиками.

За час до обеда Афанасий Иванович закушивал снова, выпивал старинную серебряную чарку водки, заедал грибками, разными сушеными рыбками и прочим. Обедать садились в двенадцать часов.

〈…〉

После обеда Афанасий Иванович шел отдохнуть один часик, после чего Пульхерия Ивановна приносила разрезанный арбуз…

〈…〉

Немного погодя он посылал за Пульхерией Ивановной или сам отправлялся к ней и говорил:

– Чего бы такого поесть мне, Пульхерия Ивановна?

– Чего же бы такого? – говорила Пульхерия Ивановна. – Разве я пойду скажу, чтобы вам принесли вареников с ягодами, которых приказала я нарочно для вас оставить?

– И то добре, – отвечал Афанасий Иванович.

– Или, может быть, вы съели бы киселику?

– И то хорошо, – отвечал Афанасий Иванович. После чего все это немедленно было приносимо и, как водится, съедаемо.

Перед ужином Афанасий Иванович еще кое-чего закушивал. В половине десятого садились ужинать. После ужина тотчас отправлялись опять спать, и всеобщая тишина водворялась в этом деятельном и вместе спокойном уголке.

〈…〉

Иногда Афанасий Иванович, ходя по комнате ночью, стонал. Тогда Пульхерия Ивановна спрашивала:

– Чего вы стонете, Афанасий Иванович?

– Бог его знает, Пульхерия Ивановна, так, как будто немного живот болит, – говорил Афанасий Иванович.

– А не лучше ли вам чего-нибудь съесть, Афанасий Иванович?

– Не знаю, будет ли оно хорошо, Пульхерия Ивановна! впрочем, чего ж бы такого съесть?

– Кислого молочка или жиденького узвару с сушеными грушами.

– Пожалуй, разве так только, попробовать, – говорил Афанасий Иванович.

Сонная девка отправлялась рыться по шкапам, и Афанасий Иванович съедал тарелочку; после чего он обыкновенно говорил:

– Теперь так как будто сделалось легче.

И правда, на первый взгляд перед нами люди, которые только едят, пьют и спят. Когда повесть «Старосветские помещики» прочитал прогрессивный критик Виссарион Белинский, он был почти в ярости, насколько примитивной жизнью живут ее герои, насколько ограниченны их интересы. «Пародия на человечество!» – возмущался он.

Раньше у Афанасия Ивановича и Пульхерии Ивановны была какая-то жизнь во внешнем мире. Мы можем только догадываться какая. Но вот они оказались в своем райском имении, на этом солнечном островке, и прошлое отлетело прочь. Все воспоминания о суете – поблекли. И если поверить, что место это и впрямь находится поблизости от рая, то их сосредоточенность на еде становится понятной. Рай всегда рисуется как место изобилия, как сад плодоносящих деревьев. Там нет страстей и зла, только любовь и довольство. В раю Адама и Евы не было железных дорог, библиотек и театров. И если бы они захотели что-то обсудить, им бы пришлось обсуждать не книги, а еду, дарить друг другу апельсины и цветы.

Гоголь на каждом шагу сравнивает «примитивную» жизнь старичков с жизнью современного цивилизованного городского мира, и сравнение всегда оказывается в пользу старосветских помещиков, несмотря на то что интересы их сильно ограниченны. Почему так?

Потому что обитатели столичных городов, с точки зрения Гоголя, эгоистичны; они пытаются стать успешными и богатыми, вести продуктивный образ жизни. И поэтому вступают в коммуникацию с другими, прежде всего преследуя свои цели, для пользы дела; а сам человек, с которым они разговаривают, им не очень интересен.

А вот старички, не занятые вроде как ничем, кроме еды, обладают неисчерпаемым запасом интереса к людям, запасом внимания и доброты. Когда к ним приходят гости, а это любимое для них время, они их слушают и угощают искренно, без расчета. «Я любил бывать у них, – пишет Гоголь-рассказчик, – и хотя объедался страшным образом, как и все гостившие у них, хотя мне это было очень вредно, однако ж я всегда бывал рад к ним ехать».

Читая все это, нельзя до конца понять, заслуживает жизнь старичков уважения или, скорее, иронии.

Ф.Ж. Я хочу обратить внимание на то, что Афанасий Иванович – офицер. Мы также можем предположить, что он приключенец и авантюрист, потому что выкрал свою жену, когда ее родня была против. И Пульхерия Ивановна, как мне кажется, не менее авантюрна, раз согласилась на похищение во имя любви. Я думаю, они вели волнующую жизнь, а на склоне лет им осталось только наслаждаться обществом друг друга, кушать и получать удовольствие. И тут волей-неволей задумаешься: а где же дети? Где внуки? Если у старичков столько любви, где же ее продолжение? Возможно, они не могли иметь детей, но, несмотря на это, остались вместе.

Образ этой пожилой пары, их отношения похожи на жизнь молодых влюбленных. Находясь с любимым человеком, мы чувствуем, как уровень счастья и удовлетворения подскакивает до небес. Нам хочется максимально долго поддерживать это состояние, не отвлекаясь ни на что другое. Мы чувствуем себя в безопасности, находимся здесь и сейчас, а значит, меньше тревожимся (спасибо, окситоцин и эндорфин).

«Как обрести вечную молодость в любви, а в старости зарифмовать ее с едой?» – может быть, это и есть мистическая тайна повести Гоголя.

* * *

Б.П. Вот спрашивается, а когда эти господа занимались делами? Афанасий Иванович и Пульхерия Ивановна как-никак помещики, у них были крепостные крестьяне, которые выращивали хлеб. Нужно же хозяйством как-то руководить!

Иногда Афанасий Иванович ездил к косарям и жнецам и, как пишет Гоголь, «смотрел довольно пристально на их работу». Смотрел с пригорка и уезжал. Ни разу в жизни не поинтересовался ни о доходах имения, ни о расходах. Поэтому хозяйство на первый взгляд запущено. Вдобавок к этому работники и слуги их просто грабят. Однако все это – только на первый взгляд.

Видя, что барин и барыня особенно не следят за хозяйством, их приказчик и сельский староста стали присваивать себе половину барской муки. Дворовые девки и кучера съедали половину амбара. Часто они так наедались, пишет Гоголь, что не могли оттуда выбраться до вечера. А свиньи тамошние так наглели, что рылом толкали яблони и сливы, чтоб те осыпались, и спокойно ели фрукты и ягоды.

Приказчик еще придумал рубить барский лес и продавать на ярмарке. Однажды Пульхерия Ивановна решила ревизовать леса и увидела страшное опустошение.

– Отчего это у тебя, Ничипор, – сказала она, обратясь к своему приказчику, тут же находившемуся, – дубки сделались так редкими? Гляди, чтобы у тебя волосы на голове не стали редки.

– Отчего редки? – говаривал обыкновенно приказчик. – Пропали! Так-таки совсем пропали: и громом побило, и черви проточили, – пропали, пани, пропали.

Конечно, Пульхерия Ивановна и Афанасий Иванович прекрасно понимают, куда пропали дубки, но сознательно не хотят этого замечать. Они только притворяются строгими помещиками, но на деле не желают контролировать производительность своих крестьян и обогащаться за их счет; они позволяют всем брать то, что те хотят. Потому что их задача – приглядывать не за хозяйством, а за местом любви. Или так: главный продукт, который производит их имение, – не хлеб, а любовь. И даже кражи здесь как будто происходят по любви.

Но как бы их ни обкрадывали, пишет Гоголь, «благословенная земля производила всего в таком множестве, Афанасию Ивановичу и Пульхерии Ивановне так мало было нужно, что все эти страшные хищения казались вовсе незаметными в их хозяйстве». Они как будто показывают, как работает евангельский принцип: чем больше отдаешь, тем больше получаешь. Их райское место становится только изобильнее.

Иногда, если было ясное время и в комнатах довольно тепло натоплено, Афанасий Иванович, развеселившись, любил пошутить над Пульхериею Ивановною и поговорить о чем-нибудь постороннем.

– А что, Пульхерия Ивановна, – говорил он, – если бы вдруг загорелся дом наш, куда бы мы делись?

– Вот это Боже сохрани! – говорила Пульхерия Ивановна, крестясь.

– Ну, да положим, что дом наш сгорел, куда бы мы перешли тогда?

– Бог знает что вы говорите, Афанасий Иванович! как можно, чтобы дом мог сгореть: Бог этого не попустит.

– Ну а если бы сгорел?

– Ну, тогда бы мы перешли в кухню. Вы бы заняли на время ту комнатку, которую занимает ключница.

– А если бы и кухня сгорела?

– Вот еще! Бог сохранит от такого попущения, чтобы вдруг и дом, и кухня сгорели! Ну, тогда в кладовую, покамест выстроился бы новый дом.

– А если бы и кладовая сгорела?

– Бог знает что вы говорите! я и слушать вас не хочу! Грех это говорить, и Бог наказывает за такие речи.

Но Афанасий Иванович, довольный тем, что подшутил над Пульхериею Ивановною, улыбался, сидя на своем стуле.

Вообще повесть написана таким удивительным образом, что ощущение абсолютной любви, тут царящей, накапливается постепенно, причем не напрямую, а косвенно. Кто-то из критиков писал, что разговор Афанасия Ивановича и Пульхерии Ивановны о еде – это разговор о любви, столько в нем нежности и даже флирта. Это их любовный язык. И правда, Пульхерия Ивановна что-то для Афанасия Ивановича специально заготавливает, делает так, как он любит. А он все хвалит и трогательно заботится о Пульхерии Ивановне. Несмотря на то что прислуга все тащит и объедается, над имением царит взаимная забота. А гостям тут всегда дается все лучшее, что есть в доме…

И еще одно соображение. В начале «Старосветских помещиков» Афанасий Иванович описан как человек высокого роста и сутулый, то есть он не был толстым. Как и его жена. А мы знаем, как могут изображаться толстяки. Например, Франсуа Рабле в романе «Гаргантюа и Пантагрюэль» показал, как это можно сделать со всеми физиологическими подробностями. Но наши герои, хоть и едят по девять раз на дню, не толстеют. Это важная деталь. Может быть, еда в «Старосветских помещиках» является какой-то аллегорией. Если разговор о еде – это язык любви, то сама еда – ее символ. Или даже – символ пищи духовной.

Еще интересно, что мир «Старосветских помещиков» описан автором с юмором, все его обитатели немного смешные, гротескные. Но как иначе писать о самом сокровенном, если не защищаться иронией? Если не спрятать любовь за иронией, получится пафосно и приторно. И пусть Афанасий Иванович и Пульхерия Ивановна чуть смешные, за этим юмором очень много авторской теплоты.

Ф.Ж. Когда я перечитывал текст, я думал, а нет ли тут подвоха от Гоголя, – может быть, он нападает в своей повести на чревоугодие? Однако от текста не возникает никакого отвращения, нет чувства переполненного желудка. Потом я понял, что герои просто относятся к еде с невероятным гедонизмом, показывая, что можно жить вкусно и через это разнообразие демонстрировать свое отношение друг к другу. Еда здесь не просто подарок земли, но и украшение жизни. Угощая друг друга, они заменяют вкусной едой страстные поцелуи, а может, и дополняют их, делая жизнь слаще. Как ты верно сказал, флирт через еду.

Утрата и потерянный рай

Б.П. Но вот в жизнь Афанасия Ивановича и Пульхерии Ивановны вторгается внешний мир. У Пульхерии Ивановны была кошечка, очень домашняя, ласковая. А за садом находился большой лес, в котором обитали дикие коты. Эти коты, пишет Гоголь, долго обнюхивались сквозь дыру под амбаром с кошечкой и наконец подманили ее. Та пропала в лесу, но через три дня вдруг появилась – вышла, тощая, из бурьяна. Радостная Пульхерия Ивановна дала ей молока и мяса, а потом захотела погладить. Но кошечка, видимо одичав, зашипела, выпрыгнула в окно и убежала в лес.

Пульхерия Ивановна задумалась и сказала: «Это смерть моя приходила за мною». Афанасий Иванович пытался как-то пошутить, развеселить ее, но все безрезультатно. Пульхерия Ивановна была уверена в своей правоте.

Конечно, идея Пульхерии Ивановны о смерти – не обычный предрассудок. Кошка появляется не просто так, она вернулась с дурной вестью: внешний мир готовит вторжение, рай скоро будет разрушен. И Пульхерия Ивановна все понимает. Раньше в поместье никто не болел (сколько бы ни объедался) и никто не умирал; время как будто стояло на месте. А кошка принесла весть о смерти. Она будто запустила застывшее время. И с этого момента начинается упадок.

– Что это с вами, Пульхерия Ивановна? Уж не больны ли вы?

– Нет, я не больна, Афанасий Иванович! Я хочу вам объявить одно особенное происшествие: я знаю, что я этим летом умру; смерть моя уже приходила за мною!

Уста Афанасия Ивановича как-то болезненно искривились. Он хотел, однако ж, победить в душе своей грустное чувство и, улыбнувшись, сказал:

– Бог знает что вы говорите, Пульхерия Ивановна! Вы, верно, вместо декохта, что часто пьете, выпили персиковой.

– Нет, Афанасий Иванович, я не пила персиковой, – сказала Пульхерия Ивановна.

И Афанасию Ивановичу сделалось жалко, что он так пошутил над Пульхерией Ивановной, и он смотрел на нее, и слеза повисла на его реснице.

– Я прошу вас, Афанасий Иванович, чтобы вы исполнили мою волю, – сказала Пульхерия Ивановна. – Когда я умру, то похороните меня возле церковной ограды. Платье наденьте на меня серенькое – то, что с небольшими цветочками по коричневому полю. Атласного платья, что с малиновыми полосками, не надевайте на меня: мертвой уже не нужно платье. На что оно ей? А вам оно пригодится: из него сошьете себе парадный халат на случай, когда приедут гости, то чтобы можно было вам прилично показаться и принять их.

– Бог знает что вы говорите, Пульхерия Ивановна! – говорил Афанасий Иванович. – Когда-то еще будет смерть, а вы уже стращаете такими словами.

– Нет, Афанасий Иванович, я уже знаю, когда моя смерть. Вы, однако ж, не горюйте за мною: я уже старуха и довольно пожила, да и вы уже стары, мы скоро увидимся на том свете.

Но Афанасий Иванович рыдал, как ребенок.

– Грех плакать, Афанасий Иванович! Не грешите и Бога не гневите своею печалью. Я не жалею о том, что умираю. Об одном только жалею я (тяжелый вздох прервал на минуту речь ее): я жалею о том, что не знаю, на кого оставить вас, кто присмотрит за вами, когда я умру. Вы как дитя маленькое: нужно, чтобы любил вас тот, кто будет ухаживать за вами.

Умирая, Пульхерия Ивановна дает массу указаний ключнице, как приглядывать за Афанасием Ивановичем после ее смерти. Она просит, умоляет, пугает. Говорит: если ты хорошо станешь присматривать за барином, я на том свете за тебя Бога просить буду. Если нет, «буду просить Бога, чтобы не давал тебе благополучной кончины. И сама ты будешь несчастна, и дети твои будут несчастны, и весь род ваш не будет иметь ни в чем благословения Божия».

То есть все мысли Пульхерии Ивановны перед смертью сосредоточены только на Афанасии Ивановиче, как сделать, чтобы жизнь его не стала хуже, чтобы он не заметил ее отсутствия. Она совершенно не думает о себе, не боится смерти.

Афанасий Иванович все это время не отходит от ее постели. «Может быть, вы чего-нибудь бы покушали, Пульхерия Ивановна?» – говорит он. Но Пульхерия Ивановна отказывается есть. И тихо умирает.

Ф.Ж. У меня есть история о том, как я думал, что умру.

Мое пятое лето. За нашим домом был своеобразный домашний сад, который посадили сами жильцы. Я любил вместе с друзьями в этом саду что-то подъедать. Там рос шиповник, горох, какие-то ягоды… Мы ели и были абсолютно счастливы, никогда не жаловались на боли в животе.

Однажды я пошел туда один, набрал полную руку гороха и стал его есть. Вдруг меня накрыла большая, длинная тень, и я услышал голос:

– Эй, парень, что ты там делаешь?

Я обернулся и увидел группу подростков лет четырнадцати. Высокие, худые, с длинными руками и ногами, они словно вылезли из сериала «Очень странные дела». Я отвечаю:

– Ем горох.

Один из них говорит мне на полном серьезе:

– Это не горох. – И продолжает без всякой насмешки или улыбки: – Это куриная слепота. Если ты ее съел, то через два часа ослепнешь и умрешь.

И подростки молча уходят.

Я, как в кинодраме, разжимаю кулак, бобы рассыпаются по земле, и я понимаю, что через два часа ослепну и умру. В моей детской голове появляется отчетливая мысль: «Нельзя умирать дома, родители расстроятся».

Начался отсчет моих последних минут, я волочу свое предсмертное, тяжелое тело, руки опущены, слезы бегут ручьем. И никому нет никакого дела, прохожие меня не останавливают, только смотрят, проходя мимо. Наверное, на моем пятилетнем лице они видели решимость погибнуть. Спустя восемь часов я вернулся домой. Увидел маму и снова начал плакать. Она спрашивает:

– Ты чего?

– Я съел куриную слепоту, я скоро ослепну и умру.

Мама успокоила меня, проклятие миновало, и пророчество длинноногого-длиннорукого пацана не сбылось.

Б.П. Теперь я расскажу свою историю – про дедушку и интуицию.

Мой дедушка был военным. Во время войны он был лейтенантом, артиллеристом. Участвовал в штурме Берлина. А после женился, служил в Германии и в Средней Азии. Но я его помню, когда он уже вышел в отставку и жил с бабушкой в Москве. Строгий по характеру, «сурьезный» и очень деятельный. Будучи давно пенсионером, он каждый день ходил на работу и постоянно что-то делал руками. На балконе у него стоял верстак, были аккуратно развешены инструменты, всегда пахло стружкой. Он делал мебель, шкатулки, переплетал книги.

Помню, однажды он прямо на моих глазах выстругал ложку из деревянного бруска. За пять минут. Орудовал стамеской, держа ее в правой руке, а брусок – в левой, затем взял столярный нож, страшный и звонкий. Стружки летели во все стороны, брусок трещал, воздух наполнился запахом древесины, дедушка почти жонглировал инструментами, мял обретающую черты ложку, как глину, а потом вдруг что-то вспомнил, остановился, поднял на меня глаза и сказал:

– Никогда так не делай! Техника безопасности.

К сожалению, его таланты плохо передавались по наследству. Папа-журналист уже хуже умел что-то делать руками. А внук – совсем ничего. Подростком я был мальчиком без особых интересов. Однажды дедушка узнал, что я не помню таблицу умножения, хотя учился в одиннадцатом классе. Это его поразило. Он сказал:

– Не знаешь – учи, в следующий раз спрошу.

Я сказал:

– Хорошо!

Потом он устроил экзамен. Поначалу я держался неплохо, на два и на три – ответил. Но вот сколько будет четыре умножить на шесть, я сказать не смог. На этом мои знания закончились. Повисла пауза. Дедушка сидел на своем стуле и молчал в полной растерянности, он просто не понимал, как такое возможно.

Но в школе я писал стихи. К одиннадцатому классу накопилась пара десятков стихотворений, которые мы решили издать книгой. Папа распечатал на работе сборник в двух экземплярах и отдал дедушке переплести. Стихи, конечно, были беспомощные, но дедушка к ним отнесся очень серьезно. Он много раз их перечитывал. Один экземпляр оставил себе и держал на подоконнике у стола.

А потом дедушку сбила машина, когда он шел на работу. На дублере Ленинградского проспекта. Он попал в больницу со сложным переломом ноги. И ничего не предвещало беды, он был здоровый человек. В тот год ему предложили участвовать в Параде Победы, пройти в составе пешей колонны ветеранов по Красной площади. Он был очень горд и готовился к Девятому мая.

В больнице у него я был только один раз, в день его рождения. Приехал с поздравительным стихотворением. Я учился тогда на первом курсе, все время спешил, ничего не успевал. Помню, как наспех писал это стихотворение на большой перемене в столовке, кое-как держа в одной руке ручку, в другой – сосиску в тесте. Приехал, вошел в палату, увидел исхудавшего дедушку с ногой на подвесе. Кругом торчали трубки, в воздухе стоял запах лекарств.

Я достал бумажку и начал читать. Помню, там были слова, что тебя скоро выпишут, отпустят домой, «И ты позабудешь, как был сгоряча / В том доме, где стены полны кирпича». Я дочитал, поднял глаза и увидел, что дедушка плачет. По его щекам текли слезы. Но тут пришла медсестра, сказала, что нужно делать укол, папа мне бросил:

– Давай прощайся.

Я неловко попрощался и ушел.

Вскоре дедушке сделали операцию, и у него случился сердечный приступ. Сердце не выдержало, он умер. В тот день, когда должен был маршировать по Красной площади – девятого мая. А я не мог отделаться от мысли, что его слезы были вызваны какой-то интуицией. Я наивно говорил, что его скоро выпишут, а он чувствовал, что из этой больницы ему уже не выйти. А может быть, он был просто растроган.

* * *

Афанасий Иванович был так поражен смертью Пульхерии Ивановны, что даже не заплакал. Ее положили на стол, одели в то платье, которое она просила, сложили руки крестом. Все это время Афанасий Иванович глядел на это бесчувственно. Потом пришли гости, расставили длинные столы, ели пироги, говорили какие-то слова, плакали и смеялись. Затем покойницу понесли на кладбище, священники пели, вокруг бегали дети. Гроб опустили в землю, священник бросил в могилу первую горсть, хор запел, и работники лопатами забросали могилу.

В это время он [Афанасий Иванович] пробрался вперед; все расступились, дали ему место, желая знать его намерение. Он поднял глаза свои, посмотрел смутно и сказал: «Так вот это вы уже и погребли ее! зачем?!» Он остановился и не докончил своей речи.

Но когда возвратился он домой, когда увидел, что пусто в его комнате, что даже стул, на котором сидела Пульхерия Ивановна, был вынесен, – он рыдал, рыдал сильно, рыдал неутешно, и слезы, как река, лились из его тусклых очей.

Ф.Ж. Грустно… Тема утраты, с одной стороны, очень сложна, а с другой, всем нам ясна и понятна. Горе – естественная реакция на утрату. Оно показывает, как был важен тот, кого мы потеряли, кто унес с собой частичку нас самих. Утрата бьет по всем сферам жизни, человек лишается равновесия. Она наносит ущерб мыслительной, эмоциональной, социальной и духовной сферам. Встречаясь с утратой, человек может испытывать много разных эмоций, а может не испытать ничего. Не обязательно это будет печаль, переходящая в слезы. Правильного выражения горя не существует: оно может сопровождаться гневом, стыдом, виной, тревогой, страхом… Афанасий Иванович может гневаться на Бога или на ту кошечку, что пришла из леса; может испытывать вину за неудачную шутку перед смертью Пульхерии Ивановны. Людям, теряющим свою вторую половину, часто кажется, что вместе с близким человеком исчезает их прошлое, настоящее и будущее. Они боятся, что забудутся все те классные истории, которые у них были.

Мой тезис: не бывает двух одинаковых проявлений горя. У нас в обществе почему-то сложилось впечатление, что выражать его могут только слезы. А если человек испытывает гнев, ему говорят: ты не можешь сердиться на того, кто ушел. Почему не может? Раздавленный горем может злиться на то, что его оставили, забыли. Этот путь тоже ведет к тому, чтобы справиться с потерей. Скорбь – это навык, которому приходится учиться после каждой утраты.

Б.П. А как ты объяснишь то, что в начале всей этой церемонии Афанасий Иванович был бесчувственен, а когда увидел, что даже стул покойницы уже вынесли, его эмоции как будто прорвались и слезы потекли рекой?

Ф.Ж. Я думаю, что сначала он был фрустрирован. Не мог поверить в реальность происходящего. Психике нужно время, чтобы осознать изменения. Это случилось, когда Афанасий Иванович пришел домой и увидел, что стула нет. Вообще предметы очень важны для людей, которые переживают утрату, они помогают совершить переход, сохраняя память об ушедшем человеке, его запах. Стул как символ. Пульхерия Ивановна на нем сидела, говорила, что его кто-то продавил. Тут не стул вынесли из дома, а память… Мне кажется, это вызывало сильную боль, поэтому Афанасий Иванович потерял контроль. К тому же он офицер, не стоит об этом забывать. Мы можем допустить, что у военных другие отношения с эмоциями.

Б.П. По крайней мере, они их умеют сдерживать, может быть, лучше, чем простые люди.

Ф.Ж. Или подавлять. Но тут эмоции настолько сильные, что их невозможно было подавить.

* * *

Б.П. В конце повести рассказчик приезжает навестить Афанасия Ивановича через пять лет после смерти Пульхерии Ивановны. Но прежде чем показать старика, он размышляет о времени, которое лечит страдания людей. «Какого горя не уносит время? Какая страсть уцелеет в неровной битве с ним?» – пишет он. И рассказывает историю про бешеную романтическую страсть одного молодого человека, который потерял свою возлюбленную перед свадьбой и был так безутешен, что совершил несколько отчаянных попыток самоубийства; от него прятали вилки и ножи, он бросался под колеса экипажей и выпрыгивал из окон, а через год уже весело жил с новой супругой.

И вот мы видим Афанасия Ивановича. Он встречает рассказчика у крыльца. Те же жучки и барбосы выбегают навстречу гостю, но уже старые и слепые. Афанасий Иванович согнулся в два раза больше, чем раньше, в доме его беспорядок. В хозяйстве чувствуется запустение. А когда сели кушать, оказалось, что Афанасий Иванович совсем плох. Он забывается, поднимает ложку с кашею и, вместо того чтобы подносить ее ко рту, подносит к носу; вилку тыкает в графин вместо цыпленка. Теперь ему надо помогать есть.

Посреди обеда, когда подали сырники со сметаной, Афанасий Иванович вдруг сказал: «Вот это то кушанье, это то кушанье…» Но осекся, никак не мог продолжить, голос его задрожал. Он пытался сдержаться и договорить: «Это то кушанье, которое покойница…» – и не смог, на этом слове рука его упала, и слезы потекли из глаз.

Он сидел бесчувственно, бесчувственно держал ложку, и слезы, как ручей, как немолчно текущий фонтан, лились, лились ливмя на застилавшую его салфетку.

То есть Афанасий Иванович через пять лет горюет о почившей Пульхерии Ивановне так же, как в первый день. Бешеной страсти романтического юноши хватило ненадолго, а старик, который, кажется, всю жизнь сидел на своем высоком стуле и ел сушеных рыбок, никак не может забыть свою добрую жену. Источник такого горя не страсть, а привычка. Он так привык пить с ней кофей, шутить про сгоревший дом, что привычка оказалась сильнее романтической страсти. Гоголь так строит свою повесть, что к концу мы понимаем, что эта привычка и есть истинная любовь.

Прогрессист Белинский, который говорил, что «Старосветские помещики» – это две пародии на человечество, писал: «Вы не можете представить, как я сердит на Гоголя за то, что он и меня чуть не заставил плакать о них, которые только пили, ели и потом умерли!»

Ф.Ж. Знаешь, в выпуске нашего подкаста я много времени уделял теме горя, а здесь, когда мы пишем книгу, я больше думаю о другом – о магии вечно молодой любви, в которую, как мне кажется, мало кто верит в современном мире. Откуда она берется? Дело не в отсутствии ссор, все пары ссорятся (и наши пожилые ребята наверняка тоже ссорились), и не в общих интересах (конечно, у старосветских помещиков много общего, но Гоголь показывает нам и их различия). Самое важное условие этой магии – эмоциональный отклик и отзывчивость на действия любимого, наличие доверия, эмоциональной связи. «Поддержи меня», «ты важен», «я считаю тебя особенным», «я буду заботиться о тебе», «я знаю, что если позову, ты придешь». Мне кажется, что это возможно, только когда люди многое пережили вместе, когда научились жить друг с другом и произносить такие слова.

Я понимаю, почему Афанасий Иванович плачет даже через пять лет. И почему роса появляется и на моих глазах, когда я читаю этот текст… Нет правильного выражения горя, никто не говорит, что слезы исчезнут навсегда. Разве такое можно забыть? Разве такое можно пережить? Я всю жизнь был рядом с тобой, а ты – со мной, и я бы пришел на твой зов, но ты больше меня не позовешь, и мне тебя не позвать. Но я точно знаю, что ты навсегда осталась в моем сердце, в моей душе, и я очень скучаю по тебе.

Лев Толстой

«Детство»

Как не запутаться в маме

Б.П. Сам Толстой мамы не помнил. Она умерла, когда ему не было двух лет, и не оставила ни одного своего изображения. Толстой пытался вспомнить ее черты и не мог. Но всю свою жизнь писатель не просто любил мать, он боготворил ее, обращался к ней за помощью в молитвах и говорил, что «эти молитвы всегда помогали». В старости он записал в дневнике:

Нынче утром обхожу сад и, как всегда, вспоминаю о матери, о «маменьке», которую я совсем не помню, но которая остается для меня святым идеалом.

Или вот еще. Толстому семьдесят восемь лет, он – патриарх, окруженный многолюдной семьей, учениками и поклонниками, – делает в дневнике такую запись:

Целый день тупое, тоскливое состояние. К вечеру состояние это перешло в умиление – желание ласки – любви. Хотелось, как в детстве, прильнуть к любящему, жалеющему существу и умиленно плакать, и быть утешаемым. Но кто такое существо, к которому бы я мог прильнуть так? Перебираю всех любимых мною людей – ни один не годится. К кому же прильнуть? Сделаться маленьким и к матери, как я представляю ее себе.

Да, да, маменька, которую я никогда не называл еще, не умея говорить. Да, она высшее мое представление о чистой любви, но не холодной, божеской, а земной, теплой, материнской. К этой тянулась моя лучшая, уставшая душа. Ты, маменька, ты приласкай меня. Все это безумно, но все это правда…

Повесть Толстого «Детство» принято считать автобиографической. По ней мы составляем представление о детстве Толстого. По крайней мере, о его атмосфере. Но все-таки это не мемуары, а литература, и главное отличие состоит в том, что Толстой существенно удлинил жизнь матери героя. Она умирает, когда Николеньке Иртеньеву не два года, а одиннадцать. И это хронологическое смещение главной утраты позволило автору изобразить счастливое детство без чувства сиротства, которое он испытывал сам. Но поразительным образом Николенька тоже не может в точности вспомнить материнские черты. «Маменька» ускользает от лирического персонажа Толстого, оставаясь больше «святым идеалом», чем живым человеком. И все же повесть «Детство» написана именно про нее, про маму.

Так много возникает воспоминаний прошедшего, когда стараешься воскресить в воображении черты любимого существа, что сквозь эти воспоминания, как сквозь слезы, смутно видишь их. Это слезы воображения. Когда я стараюсь вспомнить матушку такою, какою она была в это время, мне представляются только ее карие глаза, выражающие всегда одинаковую доброту и любовь, родинка на шее, немного ниже того места, где вьются маленькие волосики, шитый белый воротничок, нежная сухая рука, которая так часто меня ласкала и которую я так часто целовал; но общее выражение ускользает от меня.

Мама призрачная и мама живая

Ф.Ж. Первый год является самым важным в жизни ребенка. Чтобы стать полноценной здоровой личностью, ему необходимо получать тепло, поддержку и внимание от взрослых, в первую очередь от мамы и папы. Мы можем предположить, что у Льва Толстого в первые годы жизни была очень любящая и теплая атмосфера в доме.

Б.П. Несмотря на то что он не помнит свою маму, она дала ему много тепла и любви в эти первые два года.

Ф.Ж. Есть такая пресловутая фраза: «закрыть гештальт». Она означает: сделать то, что давно не мог, поставить галочку, закончить незавершенное дело. Однако существуют обстоятельства, при которых завершить что-либо просто невозможно. Например, воскресить маму, чтобы выстроить с ней другие, более правильные отношения, или сделать так, чтобы мне снова было одиннадцать лет… Для того чтобы создать новые отношения с людьми, которые остались в прошлом, у нас есть прекрасные навыки: фантазия, воображение, способность мечтать. Работа с фантазиями предполагает закрытие гештальта в мыслительной и эмоциональной сферах, которые порождают в человеке напряжение, отрицательные чувства и неразрешимые вопросы. У него появляется возможность сказать ушедшим людям то, что сказать не успел, услышать от них то, что хотел услышать, представить то, что могло бы случиться, но не случилось… Погрустить и поплакать о том, что осталось в прошлом, затем прийти к согласию и отпустить эту боль навсегда.

Б.П. Ты хочешь сказать, что повесть «Детство» – это попытка Толстого достроить отношения с мамой, которые прервались в двухлетнем возрасте?

Ф.Ж. Ни я, ни ты никогда не узнаем, каково это, когда под сердцем начинает биться еще одно маленькое сердечко; никогда не сможем, пройдя сквозь боль, слезы, облегчение и улыбку, встретить частичку самих себя. Это особый вид привязанности, который возникает только между мамой и ребенком. Внутри крошечного, только что родившегося человека существует программа запечатления (иногда ее называют импринтинг). Ребенок сохраняет в памяти голос и запах мамы, вкус ее молока.

Удивительно то, что человеческий детеныш, Божественное творение, образ и подобие Бога – самое беззащитное создание из всех известных живых существ. Без мамы он не способен выжить. Почему мы так часто слышим, что первый год жизни самый важный? Потому что в это время формируется базовая установка: «я здесь, я нужен, мне рады». Это не просто красивая цитата для статуса «Вконтакте». Установка активно влияет на поведение ребенка. Детеныш беззащитен, единственный его способ защитить себя – это кричать. Ребенок кричит, когда голоден, когда ему страшно или неудобно, когда он уязвим. И для него эта схема работает так: мне плохо – мама приходит – мне хорошо. Ребенок кричит как резаный, когда чувствует голод, потому что инстинкты подсказывают ему: я погибну, если не поем, и не умолкает, пока не получит молока. Спустя пару месяцев у него формируется привычка: мама пришла, можно успокоиться; он затихает уже с ее приходом и готов подождать некоторое время в тишине.

Еще один важный момент – его называют отзеркаливанием. Часто при виде карапуза люди приобретают очень милую манеру речи. «Кто тут у нас? Ляля покушал! Какой сильный мальчик, какой Геракл!» Ребенку это необходимо. Было множество экспериментов, когда мама сначала выражала такие эмоции, а потом включала бесчувственное, каменное лицо, и дети через несколько секунд начинали плакать, требуя вернуть обратно любящий взгляд и голос. Потому что именно так у ребенка зарождается психологическое базовое доверие к миру. Хотя казалось бы, что он там думает…

Иногда горе-педиатры и психологи дают самый дурной совет на свете: игнорируйте плач, иначе ребенок станет зависим от вас и всю жизнь будет висеть на шее. Практика, исследования и теории говорят другое: чем больше тепла получает ребенок в первый год жизни, тем быстрее он потом слезает с шеи и отправляется познавать мир на полную катушку. Однажды поставили такой эксперимент: мамы приносили детей в незнакомую комнату с незнакомыми игрушками и незнакомым человеком и просили их побыть там две минуты. Дети, которые были тесно связаны с мамой в первый год жизни, выдерживали эти две минуты спокойно, а другие сразу начинали плакать и звать родителей.

Приведу еще один хороший пример. Почему Гарри Поттер не свихнулся, когда жил в чулане у Дурслей? Для тех, кто еще не смотрел фильм и не читал книгу, поясню: родителей Гарри убивает злой волшебник, кажется, на тот момент Гарри Поттеру было чуть больше года. Его берут к себе в дом дядя и тетя, устраивают в чулане и относятся к нему отвратительно, по-свински. В книгах и лекциях по психиатрии часто приводят Гарри в пример: мама дала ему достаточное количество любви в первый год его жизни, чтобы он вырос эмпатичным, здоровым ребенком. То же самое происходит с Николенькой из повести «Детство». Он такой живой…

Б.П. Добрый.

Ф.Ж. Добрый, потому что получил достаточно любви. Тем более, что он был последним, самым младшим ребенком. До его рождения мама уже научилась правильно любить на других детях. Хорошо быть младшим.

Б.П. Да, я много раз слышал от своих друзей: «На старших детях родители учатся воспитывать, а младшего, отбросив всю эту ерунду, просто любят».

Ф.Ж. Теперь я отвечу на твой вопрос про попытку Толстого достроить свои отношения с мамой. Любовь и привязанность мамы никуда не исчезают, они нужны человеку всегда. Первые годы жизни самые важные, но и потом, в тяжелые моменты, мы хотим снова встать под этот «теплый душ», как говорит психолог Людмила Петрановская. Я думаю, что повесть «Детство» – попытка писателя снова отыскать этот «теплый душ». И если мы предположим, что мама успела дать автору все самое лучшее – а это значит, что мама просто всегда была рядом, – то она осталась в его сердце, подарила ему эту установку: «я нужен, я важен, я существую». Я думаю, что, если бы это было не так, Лев Николаевич не смог бы написать то, что он написал. «Вставай же, мой ангел» – я уверен, что уши маленького Левушки часто слышали эти слова в детстве, и благодаря удивительной силе природы он запечатлел их в своей душе навсегда.

Б.П. Повесть начинается с того, что Николенька, наш главный герой, плачет, когда его будит утром гувернер-немец Карл Иваныч. Чтобы объяснить слезы, Николенька говорит, что видел во сне, как маменька умерла и ее несут хоронить. А через несколько дней выясняется, что отец принял решение переезжать с сыновьями из имения в Москву. Детям пора получать серьезное образование, а возможности деревенского обучения себя исчерпали.

Некоторая странность этого переезда состоит в том, что в Москву едут, оставив маму в деревне. По обрывкам фраз других героев мы можем лишь догадываться о причине. Возможно, дело в том, что имение расстроено и переезжать всем домом слишком дорого. Возможно, отец не взял с собой жену, чтобы в Москве свободно играть в карты. Он страдает от этой зависимости. Но точного ответа мы не знаем. Толстой его не дает. Версию про карты произносит бабушка Николеньки, которая приходится отцу тещей. И достоверность этих слов вызывает сомнения. Николенька думает, что сон про смерть мамы был каким-то дурным предзнаменованием, хотя он сам его и выдумал. Разлука с мамой усиливает его трепетное отношение к ней. В Москве воспоминания о маме превращаются в сладкую грезу.

Набегавшись досыта, сидишь, бывало, за чайным столом, на своем высоком креслице; уже поздно, давно выпил свою чашку молока с сахаром, сон смыкает глаза, но не трогаешься с места, сидишь и слушаешь. И как не слушать? Maman говорит с кем-нибудь, и звуки голоса ее так сладки, так приветливы. Одни звуки эти так много говорят моему сердцу!

〈…〉

Я встаю, с ногами забираюсь и уютно укладываюсь на кресло.

– Ты опять заснешь, Николенька, – говорит мне maman, – ты бы лучше шел наверх.

– Я не хочу спать, мамаша, – ответишь ей, и неясные, но сладкие грезы наполняют воображение, здоровый детский сон смыкает веки, и через минуту забудешься и спишь до тех пор, пока не разбудят. Чувствуешь, бывало, впросонках, что чья-то нежная рука трогает тебя; по одному прикосновению узнаешь ее и еще во сне невольно схватишь эту руку и крепко, крепко прижмешь ее к губам.

〈…〉

– Вставай же, мой ангел.

Она другой рукой берет меня за шею, и пальчики ее быстро шевелятся и щекотят меня. В комнате тихо, полутемно; нервы мои возбуждены щекоткой и пробуждением; мамаша сидит подле самого меня; она трогает меня; я слышу ее запах и голос. Все это заставляет меня вскочить, обвить руками ее шею, прижать голову к ее груди и, задыхаясь, сказать:

– Ах, милая, милая мамаша, как я тебя люблю!

Она улыбается своей грустной, очаровательной улыбкой, берет обеими руками мою голову, целует меня в лоб и кладет к себе на колени.

– Так ты меня очень любишь? – Она молчит с минуту, потом говорит: – Смотри, всегда люби меня, никогда не забывай. Если не будет твоей мамаши, ты не забудешь ее? не забудешь, Николенька?

Она еще нежнее целует меня.

– Полно! и не говори этого, голубчик мой, душечка моя! – вскрикиваю я, целуя ее колени, и слезы ручьями льются из моих глаз – слезы любви и восторга.

После этого, как, бывало, придешь наверх и станешь перед иконами, в своем ваточном халатце, какое чудесное чувство испытываешь, говоря: «Спаси, Господи, папеньку и маменьку».

Ф.Ж. Я бы хотел обратить здесь внимание на два момента. Во-первых, почему мама не едет и просит Николеньку: «Не забывай меня»? В повести «Детство» мама – фигура призрачная. Она почти не участвует в событиях, остается за кадром, однако про нее много говорят и ее присутствие всегда ощущается.

Второй момент – это любвеобильность Николеньки. Даже когда он злится, его гнев быстро сходит на нет, превращаясь в еще большую любовь, как бы компенсируя злость… Мне хочется предположить, что Николенька как будто не имеет права что-либо разрушать, поскольку разрушения уже происходят где-то в другом месте.

Есть такое понятие, как «мудрость ребенка». Каждое его действие, каждое слово имеет причину и смысл, даже если кажется нам странным и абсурдным. Взрослым требуются терпение, внимание и усидчивость, чтобы эту мудрость разгадать. В отличие от ребенка, мы владеем сильной психикой и разнообразными инструментами рефлексии, чтобы не впадать в истерику, когда мы что-то не понимаем, и сделать все возможное, чтобы интерпретировать действия, которые поначалу кажутся нам бессмысленными; мы способны понять детскую логику. Потому что у ребенка уже существует свое восприятие, отношение к миру, и он действует, опираясь на свои выводы.

Вот несколько примеров детской мудрости: ребенок убегает, чтобы его поймали; прячется, чтобы его нашли; ложится спать с мамой и папой, чтобы помочь им стать ближе, «склеить» их, потому что они часто сорятся и уже помышляют о разводе; рисует картинки про войну или дерется с другими детьми, чтобы обрести силу и быть готовым к встрече с врагами.

Мне кажется, что в доме героев повести присутствует какое-то табу, запретная тема. Она влияет на отношения, создает напряжение. Почему Николенька говорит, что видел сон про смерть матери? Почему мама спрашивает: «Ты же меня не забудешь? Ты будешь всегда меня помнить?»

Моя гипотеза заключается в том, что мама серьезно больна. Все в доме знают об этом, но отчаянно пытаются делать вид, что все в порядке. А это, как правило, всегда получается криво, косо, неловко. Наверняка вам приходилось попадать в такую «веселую атмосферу», в которой хочется прижаться к стенке и вести себя тихо. А потом оказывалось, что на той вечеринке были смертельные враги или недавно случилось что-то плохое. Люди обычно чувствуют, когда что-то не так. Чувствует это и Николенька, поэтому говорит о смерти устами младенца, чьи слова глаголют истину…

Думаю, каждый способен почувствовать настроение в доме: когда хозяин с любовью наливает нам чай или у него случилось что-то плохое и разговор не клеится. Я предлагаю доверять этому ощущению и не множить табу.

Б.П. Ты думаешь, что табу в доме Иртеньевых – говорить про болезнь мамы? Она слаба и поэтому она не едет в Москву?

Ф.Ж. Думаю, да.

Б.П. Знаешь, читая Толстого, я стал перебирать в голове самые яркие воспоминания своего детства с участием мамы и понял, что их не очень много. Как будто в семье за яркие эмоции отвечал папа: он мог взять на рыбалку или сделать шалаш на дереве…

Ф.Ж. Кинуть динамит в речку…

Б.П. Кинуть динамит, научить кататься на велосипеде… А маме как будто оставалась каждодневная рутина: накормить детей, напоить, одеть. И все это воспринимается детьми как должное, никто это не ценит и не запоминает.

Ф.Ж. Как будто мама занимается выживанием, а папа, наоборот, – подверганием жизни риску. Читая книжки по возрастной и детской психологии, я рисовал себе такой образ семьи: мама с младенцем сидит в центре пещеры, прижимает ребенка к себе, баюкает его, а папа в этот момент ходит по кругу, как охотник или защитник, оберегающий то, что происходит в центре. Мама отвечает за рутину, за стабильность, за тепло, а папа, видимо, отвечает за защиту всего этого и за приключения. Без мамы защита и приключения теряют смысл.

Б.П. Расскажите, Филипп Григорьевич, что у вас вспоминается про маму?

Ф.Ж. Моя мама поздно приходила домой с работы, она тогда строила карьеру; могла прийти в девять, десять вечера. Я уже лежал в кровати, притворяясь, что сплю. Слышал, как она подходила к двери, как скрипел пол под ее ногами… Дверь открывалась, а я, наоборот, закрывал глаза и пытался не улыбнуться. Конечно, у меня не получалось, мама замечала мою улыбку, садилась рядом и немного проводила со мной время.

Мне становится грустно, когда я вспоминаю, что в подростковом возрасте мне хорошо удавалось притворяться спящим. Я понимаю, что это был один из знаков того, что детство закончилось.

Была еще такая история: однажды в метро я убежал от мамы вниз по эскалатору, и меня схватил милиционер. Он сказал:

– Ты чего от мамы убегаешь? Мне придется ее арестовать.

А я закричал:

– Не надо ее арестовывать, пожалуйста!

Б.П. Но он же в шутку говорил, да?

Ф.Ж. Да, но я был ребенком и шутку не понял. Милиционер сказал:

– Ладно, не буду, но запомни – еще раз убежишь, и твоей маме конец.

До самого дома я в панике спрашивал маму:

– Тебя правда не арестуют? Прости, я больше не буду!

Она смеялась и говорила:

– Конечно нет. Всё, угомонись.

Мама обязательно каждый вечер мне что-то приносила: киндер-сюрприз или пирожок (я помню даже, как он назывался – «язычок», такое слоеное пирожное, посыпанное сахаром). Один раз привезла мне фикус из Болгарии, он до сих пор растет у меня дома, превратился в огромное дерево. А в другой – подарила мне коллекционную машинку «dodge viper», но я не знал, что она коллекционная, разрисовал ее фломастерами, облепил пластилином и разбил. Сейчас это очень редкая модель, стоит, наверное, полторы тысячи долларов, а я ее быстро превратил в утиль.

Еще помню свой кассетный плеер. В те времена по первому каналу шла «Фабрика звезд», каждый вечер пятницы ее смотрела вся моя семья. Я не разбирался в музыке, но как губка впитывал все попсовые хиты, а потом исполнял их по выходным. Мама покупала мне кассеты «Фабрики звезд», чтобы мой фанатизм и радость продолжались чуточку дольше.

Б.П. А я вспоминаю, как мама нырнула за мной в воду. Я был еще совсем маленький и помню это по рассказам. Мы гуляли по берегу озера, я сидел у мамы на руках. Вдруг, как-то извернувшись, дернулся и полетел в мутную воду. Мама прыгнула за мной в ту же минуту и подхватила в воде так быстро, что я даже не успел глотнуть воды и испугаться. А в другой раз я откусил градусник, хвостик с ртутью. Мама была рядом, она протянула руку и спокойно сказала:

– Выплюнь, пожалуйста.

Я выплюнул. И после этого она упала в обморок.

А была еще история про соску. Я довольно долго сосал соску, до трех с половиной лет. Правда, нужна она была мне только в кровати, без соски я не мог заснуть. Помню, мы снимали дачу на какие-то летние месяцы в Кратово. Жили там вольной жизнью, ходили гулять в поле, пели песни, валялись на скирдах. Именно тогда папа построил на дереве для нас с сестрой шалаш. Он укрепил его досками и ветками и купил несколько снопов сена, чтобы отделать шалаш изнутри. О, этот пьяный запах еще свежего сена, которым папа обшил стены и пол этого зеленого шатра, ты всегда будешь со мной!

Однажды в гости к нам приехал дедушка и узнал, что я все еще сосу соску. Он сел передо мной и спросил:

– Это правда?

Я кивнул. Он сказал:

– Но ведь соски сосут совсем малыши. Давай ее выбросим?

Я растерянно посмотрел на маму и кивнул.

Мы вышли на улицу и бросили соску за забор какого-то нежилого участка с надписью «злые собаки». Я сам ее бросил. Дедушка был очень рад и к вечеру уехал.

Когда я лег в постель, то спросил у мамы:

– А где же соска?

Мама ответила:

– Так ты ее бросил собакам.

Я полежал немного, а потом сказал:

– Мама, пошли ее искать.

Мама засмеялась, и мы пошли. Как-то нам удалось проникнуть на нежилой участок, мы раздвигали траву, но соску не обнаружили.

– Собаки унесли, – сказала мама.

Я очень огорчился и перестал спать днем.

Могу сказать с уверенностью: я ни разу не спал в детском саду. Каждый день в течение тихого часа я лежал и ковырял стену. За полтора года я проковырял дырку длиной в детский палец.

Детский стыд и детская вина

Б.П. В Москве у Николеньки происходит интересная история. Переехав из деревни, он с отцом и братом поселился у бабушки. И вот детям объявили, что у бабушки скоро будут именины и нужно приготовить ей подарок. Володя, старший брат Николеньки, отличник и прилежный мальчик, нарисовал с помощью учителя красивую голову турка. Николенька решил сочинить бабушке стихи. Он исписал два листа. Стихи ему казались превосходными. Он там всячески поздравлял бабушку и желал ей долгих лет жизни. Заканчивалось стихотворение строками:

Стараться будем утешать

И любим, как родную мать.

Кажется, было бы очень недурно, но последний стих как-то странно оскорблял мой слух.

– И лю-бим, как родну-ю мать, – твердил я себе под нос. – Какую бы рифму вместо мать? играть? кровать?.. Э, сойдет! все лучше карл-иванычевых!

И я написал последний стих. Потом в спальне я прочел вслух все свое сочинение с чувством и жестами. Были стихи совершенно без размера, но я не останавливался на них; последний же стих сильнее и неприятнее поразил меня. Я сел на кровать и задумался…

«Зачем я написал: как родную мать? ее ведь здесь нет, так не нужно было и поминать ее; правда, я бабушку люблю, уважаю, но все она не то… зачем я написал это, зачем я солгал?»

На следующий день пришло время подарков.

Делать было нечего: дрожащей рукой подал я измятый роковой сверток; но голос совершенно отказался служить мне, и я молча остановился перед бабушкой. Я не мог прийти в себя от мысли, что при всех прочтут мои слова: как родную мать, которые ясно докажут, что я никогда не любил и забыл ее. Как передать мои страдания в то время, когда бабушка начала читать вслух мое стихотворение и когда, не разбирая, она останавливалась на середине стиха, чтобы с улыбкой, которая тогда мне казалась насмешливою, взглянуть на папа, когда она произносила не так, как мне хотелось, и когда, по слабости зрения, не дочтя до конца, она передала бумагу папа и попросила его прочесть ей все сначала?.. Я ожидал того, что папа щелкнет меня по носу этими стихами и скажет: «Дрянной мальчишка, не забывай мать… вот тебе за это!» – но ничего такого не случилось; напротив, когда все было прочтено, бабушка сказала: «Charmant» – и поцеловала меня в лоб.

Ф.Ж. В этом небольшом эпизоде мы видим, как маленький человек сталкивается с двумя сложными переживаниям: со стыдом и с чувством вины; он волнуется, что ради подходящей рифмы передает любовь матери.

Стыд – это страх публичного осуждения: я контролирую свои действия, пытаясь понять, что думают про меня другие, как они на меня смотрят, стараюсь увидеть себя чужими глазами и угадать, как правильно себя вести, чтобы не получить по носу. Николенька чувствует себя виноватым, потому что ставит любовь к маме наравне с любовью к бабушке. Ему стыдно, что это будет явным после прочтения стихов; он считает, что все подумают так: если ты любишь бабушку, как родную мать, то значит мать свою ты любишь мало и уже забываешь ее, хотя обещал помнить ее всегда. Естественно, разоблачения Николеньки так и не случилось, никто не обвинил его в том, что он начал забывать маму. Так часто бывает: нам кажется, что все знают, чего мы стыдимся, что это очень заметно.

Другая сторона стыда, помимо страха социального осуждения, – это желание нравиться. Стыд заставляет держать себя в рамках, быть частью окружения, не выделяться, чтобы не стать изгнанником. Его часто путают с чувством вины; вина приводит к прощению, она побуждает нас прощать себя и просить прощения у других. Стыд – про внешнюю регуляцию, вина – про внутреннюю. Зная биографию Толстого, можно легко заметить, что память о матери является ключевым моментом в повести «Детство». Это попытка пересочинить историю, вспомнить забытое; это сублимация вины и поиск прощения.

Стыд – иллюзорное беспокойство, он рождается, когда мы думаем о том, что думают о нас другие, однако все это – лишь наши собственные мысли. Как будто внутри нас несут вахту какие-то стражники, которые мешают жить полноценной и веселой жизнью. Например, они говорят: «Не надо сейчас танцевать, а то все подумают, что ты (можете вставить сюда все, что обычно говорят вам эти создания)». Часто психолог задает вопрос: «А кто это говорит?»

Многие полагают, что во всем виноваты родители. Конечно, именно родители первыми объясняют, что можно, а что нельзя делать в обществе. Однако часто бывает, что дети самых понимающих и некритикующих родителей мучаются стыдом особенно сильно. Человек – социальное существо, он привык сверяться с температурой, атмосферой и нормой того общества, которое его окружает. Ребенок замечает, за что наказывают, за что хвалят, о чем говорят и кого критикуют… В детском саду, в школе, на улице… Очень сложно отказаться от нормы, которую принял в детстве. Это происходит путем получения альтернативного опыта, сверки с новой реальностью и, конечно, после встречи «своих» людей, которые принимают наших тараканов, людей, с которыми можно танцевать странные танцы.

Б.П. Интересно. Действительно, Толстой не помнил свою маму и всю жизнь мучительно пытался ее вспомнить. Более того, он даже специально развивал свою память. Говорил, что «напрягши память, человек может вспомнить все, что угодно, вплоть до момента своего рождения». Но как Толстой ни напрягался (а я предполагаю, что Толстой – один из самых волевых людей в мире), ему все равно этого не удалось.

Ф.Ж. На самом деле нам не обязательно досконально помнить какие-то кадры из прошлого, наше тело и так все помнит. Когда мы хотим окунуться в детство, нам достаточно погрузиться в его атмосферу. Вся повесть «Детство» построена на атмосфере: цвета, вкусы, звуки… Все это тоже – память.

У меня такое чувство, как будто я занимаюсь подсвечиванием всего того, что Лев Толстой сохранил для себя из детства. «Ты столько всего запомнил, друг!»

Сечь детей ветками, бить детей ремнем

Б.П. В конце повести «Детство» и в начале повести «Отрочество» есть интересная тема насильственного воспитания. Она особенно автобиографична. Дело в том, что в Ясной Поляне, как пишет биограф Павел Басинский, детей не били и крайне редко подвергали телесным наказаниям крепостных. Поднять руку на беззащитное существо считалось в семье Толстого позорным делом. И это было довольно прогрессивным для того времени принципом. Потому что сечь дворянских детей тогда было нормой для всех, включая императорскую семью. А вот не сечь – выглядело необычным экспериментом.

В 1837 году, когда Лёвочке было девять лет, в доме появился новый гувернер по имени Проспер Шарль Антуан Томá (в «Отрочестве» он назван St.-Jérôme). В то же время от дома отказали доброму, пьющему немцу Федору Ивановичу Рёсселю (в «Детстве» он изображен под именем Карл Иваныч). Передавая детей на руки французу, бедный немец, по воспоминаниям, едва сдерживал слезы и умолял: «Пожалуйста, любите и ласкайте их. Вы все сделаете лаской». Особенно он обращал внимание на младшего, Льва, говорил, что у ребенка «слишком доброе сердце, с ним ничего не сделаешь страхом, а все можно сделать через ласку». На это француз возражал: «Поверьте, mein Herr, что я сумею найти орудие, которое заставит их повиноваться».

С французом договорились, что он не будет в обучении применять физическое наказание, однако за непослушание и плохую учебу он все равно грозил высечь детей розгами. Однажды у Льва и Томá случился конфликт, и француз наказал мальчика, заперев в чулане. В тот вечер в доме был какой-то детский праздник. Томá не только лишил ребенка веселья, но и пообещал, что теперь уж точно высечет его розгами. Десятилетний Лев Толстой запомнил на всю жизнь эти часы, проведенные в чулане в ожидании наказания. Причем страшила его не физическая, а «нравственная» сторона порки, унижение. «Я испытал ужасное чувство негодования, возмущения и отвращения не только к Thomas, но и к тому насилию, которое он хотел употребить надо мной, – писал Толстой. – Едва ли этот случай не был причиною того ужаса и отвращения перед всякого рода насилием, которое испытываю всю свою жизнь». Эту историю Толстой перенес в свою повесть. Когда новый воспитатель говорил, что за плохую учебу и дурное поведение всем за него будет стыдно, Николенька отвечал, что маме стыдно за него не будет.

Ф.Ж. Я, конечно, выступаю проповедником ненасильственных способов воспитания и общения. Когда мы готовились к выпуску о «Детстве» Толстого, я собирался прочитать проповедь и молитву: «Дорогие родители, оставьте свои агрессивные…»

Б.П. Оставьте свои ремни!

Ф.Ж. «Оставьте свои ремни в покое, уберите прочь розги и другие орудия унижения», но потом я посмотрел на слово «воспитывать» и заметил, что в нем присутствует слово «питать», «пища». Каждая семья потребляет тот контент, который ей доступен; речь идет о способах воспитания, о способах вести диалог. Как правило, родитель передает своему ребенку то, что ему передали в детстве, и здесь он не виноват. Поэтому я не хочу заниматься морализаторством. У каждой семьи свое «питание», и не у всех оно, увы, полезное и питательное.

Одно я знаю точно: если люди росли в «непитательной среде», то они, как правило, хотят быть лучше, чем их родители. И тут, мне кажется, важно не заваливать ребенка внешними благами, а дать ему блага внутренние. Помните: первый год для ребенка самый важный. Необходимо приходить на зов, знакомиться, отражаться, замечать и разговаривать.

Б.П. У меня есть одна история про наказание, но состоит она из двух частей. Первая про папу, вторая про меня. Папа в младших классах еще писал чернилами; однажды он расшалился и кого-то ими облил. Его поставили в угол и рассказали обо всем родителям. Моя бабушка решила выступить инициатором домашнего наказания. Когда дедушка пришел с работы, она все ему передала и попросила ребенка выпороть.

Дедушка без гнева, заученными движениями (вероятно, он хорошо помнил их по себе) начал расправу. Он сел на край дивана, взял папину голову, зажал ее между коленями и дважды ударил ремнем по попе. Когда он отложил ремень, руки у него дрожали. Папа говорил, что увидел в глазах дедушки слезы… Такого никогда больше не повторялось.

Теперь про меня. Когда мне было пять или шесть лет, у меня случилась истерика. Не помню, по какому поводу, но меня было невозможно остановить, папа что-то мне говорил, я не слушал и кричал, он опять пытался меня успокоить, но потом сорвался и со всей силой ударил меня ладонью по попе. Я отлетел. Помню, что мерзкая сцена моей истерики случилась в ванной, я плакал и стучал рукой по стиральной машине, а после удара очутился в коридоре, на полу, и от неожиданности замолчал.

Папа рассказывал, что посмотрел тогда на свою руку и увидел, что она была вся красная. И горела. И он подумал, что мне, должно быть, еще больнее. Посмотрев на руку, папа пережил большой стыд за свою гневливость и сказал себе, что это не должно повториться. Тогда он начал читать педагогическую литературу и наткнулся на тоненькую книгу каких-то итальянцев, где была фраза: «Если у ребенка происходят истерики, в этом виноваты родители». Папа говорит, что эта фраза в корне изменила его отношение к воспитанию.

Ф.Ж. В детстве у меня был закадычный друг по имени Марио. Супер-Марио. Часто он ходил ко мне в гости, и мы играли в компьютер, в «Героев Меча и Магии III». Тогда я очень любил персиковый сок, настолько сильно, что хотел, чтобы весь мир, и в особенности Марио, разделил со мной эту любовь. Мы пришли с моим другом на кухню, и я ему говорю:

– Давай я покажу тебе напиток богов.

Наливаю ему стакан и себе стакан, выпиваю свой очень быстро. Когда он еле-еле допивает, я говорю:

– Давай еще, – и наливаю ему еще.

Он отвечает:

– Нет, пожалуйста, хватит, – но все-таки выпивает.

Я подбадриваю:

– Давай-давай, это очень вкусно!

Наливаю себе третий стакан, выпиваю и наливаю ему еще один; говорю:

– Ну все, заканчивай, – и убегаю в комнату играть в компьютер, оставляя Марио на кухне допивать свой чудесный напиток.

Через некоторое время Марио возвращается ко мне, и мы продолжаем играть. Проходит пара часов, мой папа возвращается с работы, приближается ко мне и говорит:

– Пойдем со мной.

Он ведет меня на кухню, сажает за стол и ставит передо мной стакан сока. Оказалось, что мой друг Марио сок не допил, он просто поставил стакан в раковину. Пока мы играли в компьютер, сок покрылся какой-то неприятной коркой, из-за чего стал ужасно неаппетитным. Папа говорит мне:

– Пей.

Я не хотел его пить, сидел и смотрел на этот стакан сока. А папа мне сказал еще раз:

– Пей.

Б.П. Это был воспитательный момент.

Ф.Ж. Да, воспитательный момент. Я, конечно, догадывался, в чем он состоит: «Не переводи продукты, цени деньги, которые мы зарабатываем» и т. д. У моего папы был пунктик на еду – нельзя просто так выкинуть хлеб. Я понимаю, что это история из его детства, про его отношения с едой. Конечно, я ничему не научился. После того как я просидел над стаканом и папа его вылил, моя любовь к персиковому соку прошла.

Когда я слушаю твою историю и вспоминаю свою, я думаю о том, что нам не обязательно перенимать педагогические методы родителей, которые и так не работают. Твой дед поступил правильно – он остановил цепочку телесных наказаний, и они больше не повторялись. Если бы он этого не сделал, кому-то другому пришлось прервать эту линию бессмысленных слез.

Справедливости ради, хочется сказать, что мой папа тоже больше не прибегал к таким методам. Спустя какое-то время в нашем доме стало возможным не доедать еду, выкидывать ее, выливать соки и лимонады. Однако кое-что оставалось запрещенным, например кидать яйца из окна, и слава богу! Благодаря этому строгому правилу многие головы (и костюмы) остались целы.

* * *

Б.П. Завершается повесть «Детство» внезапной и какой-то нелепой смертью матери. Она гуляла, промочила ноги, простыла и умерла. Дети с отцом спешно вернулись из Москвы в имение, но мама их уже не узнала. С ее смертью заканчивается детство Николеньки Иртеньева. Он смотрит на людей, присутствующих на похоронах, и понимает, что самое истинное горе испытывает Наталья Савишна, старушка, которая служила у мамы нянькой, когда та еще была маленькой девочкой, потом стала экономкой барского дома, но всегда оставалась ее главной помощницей.

– Наталья Савишна, – сказал я, помолчав немного и усаживаясь на постель, – ожидали ли вы этого?

〈…〉

– Ах, мой батюшка, – сказала она, кинув на меня взгляд самого нежного сострадания, – не то чтобы ожидать, а я и теперь подумать-то не могу. Ну уж мне, старухе, давно бы пора сложить старые кости на покой; а то вот до чего довелось дожить… Видно, за грехи мои и ее пришлось пережить. Его святая воля! Он затем и взял ее, что она достойна была, а ему добрых и там нужно.

Эта простая мысль отрадно поразила меня.

〈…〉

– Да, мой батюшка, давно ли, кажется, я ее еще нянчила, пеленала и она меня Нашей называла. Бывало, прибежит ко мне, обхватит ручонками и начнет целовать и приговаривать: «Нашик мой, красавчик мой, индюшечка ты моя». А я, бывало, пошучу – говорю: «Неправда, матушка, вы меня не любите; вот дай только вырастете большие, выдете замуж и Нашу свою забудете». Она, бывало, задумается. «Нет, говорит, я лучше замуж не пойду, если нельзя Нашу с собой взять; я Нашу никогда не покину». А вот покинула же и не дождалась. И любила же она меня, покойница! Да кого она и не любила, правду сказать! Да, батюшка, вашу маменьку вам забывать нельзя; это не человек был, а ангел небесный. Когда ее душа будет в Царствии Небесном, она и там будет вас любить и там будет на вас радоваться.

– Отчего же вы говорите, Наталья Савишна, когда будет в Царствии Небесном? – спросил я. – Ведь она, я думаю, и теперь уже там.

– Нет, батюшка, – сказала Наталья Савишна, понизив голос и усаживаясь ближе ко мне на постели, – теперь ее душа здесь… Прежде чем душа праведника в рай идет – она еще сорок мытарств проходит, мой батюшка, сорок дней, и может еще в своем доме быть… Да, батюшка, теперь она здесь, смотрит на нас, слушает, может быть, что мы говорим, – заключила Наталья Савишна.

И, опустив голову, замолчала. Ей понадобился платок, чтобы отереть падавшие слезы; она встала, взглянула мне прямо в лицо и сказала дрожащим от волнения голосом:

– На много ступеней подвинул меня этим к себе Господь. Что мне теперь здесь осталось? для кого мне жить? кого любить?

– А нас разве вы не любите? – сказал я с упреком и едва удерживаясь от слез.

– Богу известно, как я вас люблю, моих голубчиков, но уж так любить, как я ее любила, никого не любила, да и не могу любить.

Она не могла больше говорить, отвернулась от меня и громко зарыдала.

В одной из частей своей повести Толстой так пишет о детстве: «Какое время может быть лучше того, когда две лучшие добродетели – невинная веселость и беспредельная потребность любви – были единственными побуждениями в жизни?» И задается вопросом: «Вернутся ли когда-нибудь та свежесть, беззаботность, потребность любви и сила веры, которыми обладаешь в детстве?» Конечно, та свежесть уже не вернется и уж точно не вернется та беззаботность. Но у нас есть возможность обращаться к детству в воспоминаниях. Если когда-то мы были проще и искренней, если мы умели горячо верить и безусловно любить, значит наше сердце по-прежнему на это способно.

Лев и Лёля Толстой

Как не запутаться в папе

Б.П. В 1880-е годы Лев Николаевич Толстой был всемирно известным писателем, который постепенно становился еще и колоссальной религиозной величиной, учителем для всего мира. И в это же время, а если быть точным – в 1884 году, в Московскую классическую гимназию Поливанова поступил пятнадцатилетний молодой человек, «тонкий мальчик», как он назовет себя в одном из писем. Тонкий, но очень гордый мальчик. Он надел гимназическую форму и с первых дней в гимназии стал подписываться: «Лев Толстой» (например, в классном журнале, будучи дежурным). Мальчик сам не вполне понимал, как странно это выглядит со стороны.

Но что ему было делать, если его действительно так звали!

В 1869 году у Льва Николаевича Толстого и его жены Софьи Андреевны родился сын. И его решили назвать Лев. В больших семьях было обычным делом называть одного из сыновей именем отца. Он стал третьим мальчиком в доме.

Лев Львович родился в пока еще обычной дворянской семье. Его отец был писателем, хорошим, но не великим, который только закончил свой первый большой роман про войну 1812 года. Никто не мог подумать, что через пятнадцать-двадцать лет имя Толстого будет знать весь мир, что каждый день о нем будут писать газеты и как к великому учителю к нему станут ходить нескончаемые толпы паломников. А Лёля (так звали младшего Льва в семье) будет расти, играть, учиться, познавать мир, пока на него не обрушится осознание того, что он тоже Лев Толстой. И с этим надо как-то жить.

Как сложилась судьба человека, вынужденного всю жизнь носить свое имя, как будто чужое?

Тридцатилетняя война в семье Толстых

Б.П. В своем рассказе я буду опираться на исследования писателя и критика Павла Басинского. В 2015 году он написал книгу, посвященную отношениям Льва Толстого и его сына Льва. Называется она «Лев в тени Льва», и там Басинский пишет, что Лёля рос умным, нежным мальчиком, который в детстве всех умилял. Когда ему было два года и его причащали в храме, Лёля отличился. После причастия всем давали пить теплую воду с вином («запивку») и есть просфору. Он, воодушевленный, поднял голову и прокричал на весь храм: «И мне, пожалуйста!» А получив свою порцию из рук простой женщины, сказал ей как настоящий джентльмен: «Please, some more for Leila» («Пожалуйста, еще немного для Лёли»).

В 1872 году в письме к тетушке Толстой сделал своеобразный реестр своих родившихся к тому моменту шестерых детей. Про сына Илью он, например, писал: «Илья самобытен во всем»; про Татьяну: «Будет женщина прекрасная»; про Машу: «Будет страдать, будет искать, ничего не найдет; но будет вечно искать самое недоступное». Его характеристики оказались точными и невероятно прозорливыми. Толстой присматривался к маленьким детям и угадывал их будущее. Но вот про Лёлю он не сказал ничего конкретного. «Хорошенький, ловкий, памятливый, грациозный, – писал про него Толстой. – Всякое платье на нем сидит, как по нем сшито. Все, что другие делают, то и он, и все очень ловко и хорошо. Еще хорошенько его не понимаю». И правда, едва ли такие качества, как «ловкий» или «хорошенький», в сознании великого бунтаря Толстого были положительными. Слова «Все, что другие делают, то и он» звучат вообще с некоторым разочарованием. Милый мальчик, ничего оригинального и самобытного пока не показывает.

Лёля рос, из мальчика становился подростком. Однажды у его отца случился знаменитый духовный кризис. Лев Толстой, достигнув вершин творчества (дописав «Анну Каренину»), славы и семейного счастья, понял, что все это ему было не нужно. Он потерял смысл жизни, мучился и даже задумывался о самоубийстве. Ему было пятьдесят лет. Мы не знаем всех причин этого кризиса. Но для Толстого он закончился несколькими озарениями, после которых ему нельзя было жить как раньше.

Что-то похожее испытал князь Андрей, герой романа «Война и мир». Он был обуреваем страстью тщеславия, мечтал о наградах, хотел повторить подвиг Наполеона. И вот в битве под Аустерлицем он получает такой шанс: со знаменем в руках зовет солдат в атаку, бежит… и тут же падает раненым, видит высокое небо Аустерлица и вдруг понимает, какой ужасной глупостью были все его мечты о славе. Появляется Наполеон, его кумир, говорит: «Русский герой», а для князя Андрея он теперь всего лишь «ничтожный человек».

Вот так же и для Толстого. Литературная слава, богатство – все, к чему он стремился, стало ничтожным. Он написал два романа, «Войну и мир» и «Анну Каренину», которые стали вершиной аристократической литературы (их герои – князья и графья). А после понял, что такие романы – гадость. Потому что аристократы – это «паразиты русского крестьянства». И он паразит, который, чтобы стать счастливым, должен покончить с барством и жить как простой трудовой человек.

Толстой отказался от курения и алкоголя (как от барских привычек), перешел на простую крестьянскую пищу, стал вегетарианцем. Отказался от любимой охоты. Потом от слуги, стал сам одеваться и убираться в своей комнате. Труднее всего, как он сам признавался, было выносить и мыть свой ночной горшок.

Софья Андреевна, его жена, писала в дневнике, что Лёвочка (так она называла своего мужа) «теперь живет в своем имении не как барин, а как Робинзон Крузо на необитаемом острове»: возит в дом воду, рубит дрова, ходит в крестьянской рубахе…

То есть он опростился сам и очень хотел, чтобы за ним последовала семья. В доме тогда было большое количество слуг, гувернеров, дорогих вещей. Все это его мучило.

В 1884 году Толстой составил новый прекрасный коммунистический проект для своей семьи, собрал всех вместе и с воодушевлением сказал: итак, бóльшую часть дохода имений я предлагаю раздавать бедным, всю эту ненужную роскошь (мебель и фортепиано) тоже отдать; будем есть все самое простое, научимся обходиться без прислуги; станем работать, довольствоваться малым и делать добро другим… Ведь работать и делать добро – и есть истинное счастье!

Совершенно ошарашенные дети, которых всегда воспитывали настоящими «господами» (сам отец раньше запрещал им играть с крестьянскими детьми), его не поддержали. А жена, Софья Андреевна, так испугалась, что пригрозила пойти к царю, броситься ему в ноги и попросить защиты для себя и детей. То есть объявить Толстого безумным и забрать у него право распоряжения имуществом.

Это был удар для Толстого. Он тогда страшно мучился, чувствовал, что семья не просто его не поняла, а предала. В конце концов, он махнул рукой, решил, что пусть семья живет, как ей хочется, а сам он куда-нибудь уйдет. Летом 1884 года он сделал первую попытку уйти из дома. После очередного спора с женой о деньгах он собрал котомку и вышел пешком из Ясной Поляны. Жена его догнала и спросила, куда он идет. «Не знаю, куда-нибудь, может быть, в Америку, и навсегда. Не могу больше жить дома!»

Когда он вернулся, дома его ждала радость. Оказалось, что не все взрослые дети встали на сторону матери. Нежный мальчик Лёля, пятнадцатилетний гимназист, неожиданно поддержал отца, сказал: папа, я хочу следовать твоему учению, чтобы стать хорошим и добрым человеком (в те годы Толстой создал большое моральное учение, основанное на соблюдении заповедей Христа).

Софья Андреевна из послушной жены превратилась в непримиримого противника по всем вопросам, которые касались денег и собственности. Так началась тридцатилетняя война в семье, как ее называл Толстой. И дети (к 1884 году их было уже девять человек – старшему, Сергею, было девятнадцать лет, а младшая, Саша, только родилась) должны были выбирать сторону – между папой и мамой. «Идеи новые Льва Николаевича испортили мою жизнь и жизнь моих детей», – писала Софья Андреевна. Толстовцев, последователей учения мужа, она называла «темными» в противоположность «светлым», светским людям. И вот ее любимый сын, «тонкий мальчик» Лёля, стал темным. В своих поздних воспоминаниях он писал:

Я так увлекся учением отца, что все остальное отошло на задний план. Можно себе представить, как успешно я мог приготовлять греческий или латинский переводы или алгебраическую задачу после того, как в продолжение трех, четырех часов, до позднего вечера я просиживал в маленьких комнатках отца, с низкими потолками, где стояло густое облако табачного дыма и нельзя было разглядеть лиц собравшихся, но где шли горячие споры о новом учении, долженствовавшем спасти мир. Я вместе с табачным дымом пропитывался истинами, которые должны были искоренить зло и ложь жизни, и выше их не видел ничего. Что была моя жалкая гимназия рядом с великолепными задачами?

Ф.Ж. Тяжела судьба детей великих родителей, ведь они невольно привлекают к себе пристальное внимание толпы. История Льва Старшего отправляет меня к идее о вреде культа личности, который всегда появляется, когда человека сводят к набору каких-то качеств. Очень наивно воспринимать кого-то исключительно как аристократа, великого писателя, папенькиного сынка и т. д. Если смотреть на людей через призму образа или архетипа, легко можно их проглядеть, не заметить, застрять в восприятии, как сами они застревают в роли, которую им навязали другие. Вы, может быть, встречали забытых всеми звезд, которые ведут себя так, будто они великие артисты на пике славы; или замечали, как избалованные, нарциссические ребятишки вырастают большими и капризными взрослыми.

Рядом с великим художником непросто помнить о том, что он живой человек со своими мечтами, слабостями, бытовыми причудами; о том, что он состоит не только из драматургии и славы, но также из простых житейских радостей. Культ личности приводит к запрету менять свои взгляды и образ жизни, как это произошло с Толстым. «Ты же великий писатель, куда ты пошел, ты что вообще делаешь?» Как будто человек, наделенный властью и славой, не имеет права быть собой, теряется за своими произведениями, за своей фамилией.

Б.П. У меня вопрос по поводу отношений в семье. Мы привыкли считать, что между отцами и детьми, как говорил об этом Иван Сергеевич Тургенев, обязательно должен быть конфликт. Получается, без конфликта нельзя?

Ф.Ж. Нередко внутренние и межличностные кризисы на самом деле являются предвестниками изменений, зачастую очень важных и нужных. Парадокс заключается в том, что люди боятся кризисов и конфликтов. Мы как будто должны их тушить, предотвращать, прятать. Конфликт – это узелок на нитке отношений; когда мы этот узелок распускаем, нитка становится длиннее. Конфликт – это подарок. Проблема отцов и детей – это проблема недопонимания, свойственная разным поколениям. После ее решения происходит обмен культурой и рождается понимание. Конфликт – обязательная часть развития, без него невозможно расти дальше и меняться.

Б.П. Я понимаю твое обобщение, но давай я уточню вопрос. На материале своего любимого девятнадцатого века. После Тургенева мы привыкли к тому, что между отцами и детьми обязательно должен быть конфликт, потому что разные поколения утверждают разные ценности. Но бывают исключения. У писателя Сергея Аксакова было два сына, Константин и Иван. У него было больше детей, но эти два сына стали известными личностями, теоретиками славянофильства. Читая историю семейства Аксаковых, поражаешься, что у сыновей с отцом не было ценностного конфликта. Даже друзья отца критиковали его, что он, мол, слишком подпадает под влияние детей. На что он сказал: «Глуп тот отец, который детей воспитал и всему их научил, но потом ничему не научился у них».

Ф.Ж. Мне кажется, когда люди говорят про конфликт, они представляют себе крики, битую посуду, а может, и драку с кулаками. Но бывает и по-другому. Разницу во взглядах и методах справляться с жизнью можно обсудить в конструктивном споре, через диалог.

Всегда ли бывает конфликт между отцами и детьми? Я думаю, что конфликт – дело неизбежное… Литература и кино без него невозможны. Отношения многих семейств держатся на конфликте – ну вот суждено им до конца жизни быть на ножах. Да и в других семьях, на мой взгляд, всякий рост и перемены происходят как раз благодаря конфликтам, например, когда отец и сын вырастают в своих отношениях.

Обрати внимание, жизнь сама подбрасывает нам конфликты, контрасты: старость и молодость, прошлое и будущее, всякие перемены в жизни. В каждом возрасте бывает свой кризис. В три года ребенок конфликтует с родителями, говорит «я сам» и громко капризничает, если ему не позволяют что-то сделать. Кризис подросткового возраста давно стал стереотипом: это очень сложный период, и в контексте каждой семьи конфликты проходят по-разному. Я считаю, что папе всегда полезно увидеть, что его сын изменился, не важно, через нежный конфликт или громкие ссоры.

В нашей истории мы видим, как два льва становятся союзниками, образуя прайд. Из всех детей только один решает присоединиться к отцу, но мы знаем, что львенок еще будет пытаться выйти из тени льва. Мне рисуется такая картинка: по саванне идет большой взрослый лев, его грива укрыта золотистым сиянием солнца, а позади движется маленький львенок, который находится в тени льва и не может ощутить тепло лучей. Здесь все просто: львенок должен остановиться, тогда тень уйдет вперед и он окажется под солнцем; потом можно будет догнать и пойти рядышком, чувствуя защиту папы-льва.

Б.П. Расскажу историю.

В детстве я был довольно нежный мальчик. Слезами начинался каждый день, когда меня отводили в детский сад. Чаще это делал папа. Помню, я расставался с ним у дверей корпуса и бегом поднимался по лестнице на второй этаж к большому окну, откуда открывался вид во двор. Папа ждал моего появления, чтобы помахать на прощание. Я видел его, такого родного, в коричневых вельветовых штанах и ветровке, видел добрую улыбку, видел, как он одними губами говорил: «Пока!» – и слезы ручьями начинали литься из моих глаз. Я старался не расплакаться, но через несколько мгновений уже плакал навзрыд, не замечая нянечек, которые пытались меня успокоить. И вот уже папа смахивал каким-то неловким движением влагу со своих скул и спешил уйти. Сквозь слезы я видел его удаляющуюся фигуру, как она проходила через двор, заваленный желтыми листьями, и пропадала за калиткой. В этот момент я чувствовал совершенное отчаяние, но впечатления нового дня быстро отвлекали и возвращали мне веселость. Хотя как бы весело мне ни было в детском саду, на следующее утро я опять задыхался от слез, стоя у окна второго этажа.

А потом папа привел меня в школу, в первый класс. Мы попрощались в коридоре, двери класса закрылись, все сели за парты, и при перекличке обнаружилось, что меня нет в списке. Перепутали «А» и «Б» классы. Я был совершенно растерян, а учительница сказала: «Иди мальчик, найди свой класс». Я вышел в пустой коридор и в самом его конце, у лестницы, увидел папу, который еще не успел уйти. Я побежал к нему, и опять слезы ручьями полились из моих глаз.

– Что ты? – спросил папа, улыбаясь.

А я, захлебываясь, пытался объяснить, что попал не туда. Он сидел передо мной на корточках и говорил:

– Ну ничего! Мы найдем твой класс!

А я отвечал, что я не хочу в школу.

– Ну что ты, – говорил папа, – тебе тут понравится.

Не понравилось. Вообще со школой у меня не заладилось. Я плохо помню самое начало, то время, когда нам не ставили оценок. Но с третьего-четвертого класса я был уже глубоким троечником. Ни одной четверки или пятерки у меня не было, к доске меня не вызывали, понимая, что я просто буду глупо стоять и тратить чужое время. Домашнюю работу я тоже почти не делал. И ни один предмет не вызывал у меня интереса. Думаю, по математике меня вполне могли бы оставить на второй год, но, вероятно, не хотели лишней возни и отпускали с натянутыми тройками. А я с другом вместо учебы слонялся по району, собирал коллекцию из жестяных пивных банок и жег траву у болота.

Как-то вечером папа сказал мне:

– Садись, давай поговорим.

А папа, надо сказать, окончил школу с медалью, потом учился на физтехе (МФТИ), перевелся в МГИМО на факультет международной журналистики, работал в ТАССе, потом в разных газетах.

И вот он сажает меня и спрашивает:

– Тебе ничего не интересно в школе?

Я ответил, что нет.

– Печально, – сказал он. – Но знаешь, в этом нем нет ничего плохого. Совершенно необязательно учиться на пятерки. Совершенно необязательно получать сложную профессию. Совершенно необязательно работать на престижной работе. Есть разные профессии. Можно работать в автосервисе или продавцом в магазине… Не всем же быть профессорами и министрами. Нет плохих и хороших профессий, они все одинаково нужны обществу. И важны людям. И может быть, работники автосервиса и продавцы в магазине даже нужнее профессоров и министров.

Конечно, папа хотел такими словами стимулировать меня. Безрезультатно. Но, как и раньше, он не ругал меня и не пытался воздействовать наставлениями. Если нет интересов, надо заинтересовать. Папа стал читал нам с сестрой книги, вместе мы придумывали поздравительные стихи, писали маленькие рассказы. И наконец меня первый раз похвалили в школе. Это была учительница русского языка и литературы. За сочинение она поставила мне «5/2». Там было много ошибок, но ей понравилась мысль. И, зацепившись за эту пятерку, я стал постепенно выбираться. А папа был рядом тогда и потом, если нужно было помочь с уроками, с курсовыми работами, статьями, потом с диссертациями. У него всегда находилось время вникнуть. И сейчас, когда я нахожусь в тупике, я звоню папе, мы начинаем разговаривать, проходит час, другой, и решение приходит. Становится очень спокойно – ведь всегда «можно пойти рядышком, чувствуя защиту папы-льва».

«Толстовская болезнь»

Б.П. Итак, «тонкий» мальчик Лёля вдруг заинтересовался учением отца, от которого, кажется, отвернулась вся семья. Толстой был счастлив. Если раньше отец не видел в нем «ничего самобытного», то теперь он оценил острый ум Лёли, его заинтересованность в вопросах духовной жизни.

Ф.Ж. Оценил, только когда сын принял его учение, как грустно… Может быть, Лёля еще раньше чувствовал невнимательность папы?

Б.П. В любом случае, когда Лёля окончил гимназию и решил поступать в Московский университет на медицинский факультет, его увлечение идеями отца стало ослабевать. Ему было двадцать лет, хотелось жить полной жизнью, а не слушать целыми днями наставления о нравственности. К тому же быть толстовцем оказалось тяжело, приходилось себя ограничивать, смиряться. Вообще говоря, учение отца требовало буквального соблюдения заповедей Христа из Нагорной проповеди: не противиться злу, любить врагов, отдать последнюю рубаху. Это не просто тяжело, это почти невыполнимо для простых людей. А Лёля по характеру совсем не был аскетом или подвижником, он был нежным мальчиком. Толстой смотрел на Лёлю и понимал, что его сын умный, но слабохарактерный, неженка.

Но больше всего Толстого отталкивало «барство» сына. Не нравилось, как сын общался со слугами, командовал ими: пошел туда, пошел сюда. В характере Лёли было какое-то аристократическое высокомерие, которое раздражало отца. Когда Лёля отправился учиться в университет, то в первых же письмах просил прислать из деревни лакея, чтобы тот убирался и одевал его. Толстой, который сам отказался от лакея не так давно, называл это нравственной тупостью. По Толстому, гордиться, что не читаешь книг, – умственная тупость. А считать, что кто-то рожден для того, чтобы выносить твой ночной горшок, – нравственная тупость.

Однако Лёля, вырвавшись из дома, стал вести себя как типичный «графский сынок». По воспоминаниям, он никогда сам не снимал с себя шубу, звал для этого швейцара. Оказалось, что идеи отца были для него только увлечением юности.

Ф.Ж. Мы можем предположить, что Лёля присоединился к отцу для того, чтобы тот уделял ему больше внимания, разглядел его. Я думаю, что Льву Николаевичу было сложно распознать характер сына, и подозреваю, что это связано с его кризисом. Во время душевного и личностного кризиса внутри нас гремят колокола собора Парижской Богоматери, и мы становимся глухи к тому, что происходит вокруг, и к тому, что чувствуют другие. Мы мало что понимаем, ничего не замечаем и не слышим. Например, можем разглядеть, что ребенок расстроен, только когда тот плачет, а не когда сидит, глядя целый день в окно.

Именно так меняется мнение Льва Толстого о своем сыне. Можно, конечно, назвать это эмоциональной незрелостью, но я знаю, что у человеческой души бывают такие выражения, которые незаметны быстрому взгляду; их нужно учиться распознавать, как учится различать вкус вина сомелье или аромат духов – парфюмер. Когда за улыбкой скрывается напряжение, за слезами – не грусть, а истощенность, за ненавистью – любовь.

«Какой молодец, весь в папу». Лёля, который только ищет себя, пытается влезть в этот костюм, что очень понятно – он нуждается в папиной любви. Лев Старший пришел к своему новому образу мысли через опыт и размышления, он жил как барин, а потом эту жизнь возненавидел. Неудивительно, что у Лёли, который во всем этом рос, тоже появились барские замашки. Согласие с собой, внутренняя гармония дают нам силы принять другого. Но как принять то, что раньше было во мне, от чего я отказался, а теперь вижу в моем сыне? «Я не люблю Льва Толстого, который барин».

Это конфликт внутреннего и внешнего, прошлого и настоящего. Такую вещь психологи называют трансфером, или переходом. Бывает, что других мы используем как манекены или вешалки, надеваем на них свои костюмы. Обычно это связано с прошлыми отношениями, с которыми мы хотим разобраться. Выплеснуть ненависть, показать любовь, сделать то, что не сделано, и сказать то, что не было сказано.

* * *

Вот моя история про папу.

Когда мне было пять лет и на улице стояла ранняя, грязная, серая весна, мне купили новую белую куртку. Я собирался пойти погулять возле дома, и папа строго сказал:

– Только попробуй ее испачкать.

Это прозвучало как проклятие. Вообще-то, мне было свойственно пачкаться, помню, как на моих штанах всегда были протерты колени, потому что я любил ползать и танцевать на полу (признаюсь, эта моя любовь никуда не ушла, только вчера, войдя в танцевальный раж, я оказался на коленях на асфальте, который был весь разрисован желтым мелом).

На улице я играл в приключения, перепрыгивал с ветки на ветку, создавал рискованные ситуации, словно герой Сильвестра Сталлоне в фильме «Скалолаз». Разве он переживал за свою куртку? Нет! Результат был довольно предсказуемым: я скатился кувырком с горы, и белая куртка стала черной. Слезы льются водопадом, его шум пытается заглушить наставление отца, гремящее в моих ушах.

Я решаю попросить о помощи соседку с первого этажа, тетю Люсю, которая была мне как бабушка. Я часто ходил к ней в гости, играл с ее собаками, помогал с сумками и делал разные внуковские дела. У меня был план, я надеялся, что она поможет мне постирать куртку. Но она сказала:

– Ничего страшного не случится, пойдем к тебе.

Мы поехали на седьмой этаж. Отца дома не оказалось, был только брат. Он сказал:

– Да ладно, чего ты, соберись, сейчас постираем.

Мы постирали куртку и повесили сушиться на балкон. Пришел отец, и я ему честно рассказал, что упал, испачкал куртку и постирал ее с братом. Он мне говорит:

– Ну, иди в угол.

У нас имелся такой угол, в котором я должен был стоять, пока чего-то не пойму. Буддийская практика постсоветского пространства.

Сейчас и без стойки в углу я понимаю, что папа не разглядел моего характера. Я поступил с той курткой очень по-взрослому: сам исправил ошибку и решил проблему. Как человек, который был с углом на «ты», могу с уверенность сказать, что он ни разу не помог мне что-то осознать или понять. Я просто боялся туда вставать, потому что в углу было очень скучно. Я быстро понял: чтобы оттуда выйти, надо сказать взрослым то, что они хотят услышать. Было бы куда полезней сводить меня на скалодром, или отвезти в санаторий на грязевые ванны, или хотя бы на ферму покататься на свинье.

* * *

Б.П. Несмотря на охлаждение к толстовству, Лёля, конечно, хотел быть похожим на отца, хотел подражать отцу, но какому именно? Мы знаем Толстого-офицера, любящего семьянина и великого художника; но также знаем и другого Толстого (после кризиса) – аскета и моралиста, критика государства и собственности, анархиста.

Его сын, молодой Лёля, пребывает в полной растерянности. Он не понимает, как жить. Он хочет жить полной жизнью, но не хочет обижать отца.

Например, после окончания гимназии он думает отправиться на военную службу – все Толстые служили и воевали. Но отец, к тому времени – сторонник теории непротивления, говорит, что военная служба – это обучение узаконенным убийствам в угоду жадным правительствам.

Лёля чувствует в себе литературный талант и хочет писать художественную прозу. Но отец на тот момент уже отрицает изящную литературу (как аристократическое искусство) и говорит, что писать нужно только поучительные истории для народа.

Лёля хочет любви. Толстой проповедует половое воздержание…

Что делать сыну, который только начал жить? Сам-то Толстой пришел к тому, что военная служба порочна, уже после того, как воевал на Кавказе и в Крыму, где проявлял военную доблесть и героизм; решил, что изящная литература – это плохо, после того, как написал самый изящный и совершенный роман в истории литературы – «Анну Каренину»; наконец, осознал, что половое влечение – порок, после множества любовных связей в юности и двадцати лет брака.

Все, что Толстой говорил сыну, было, конечно, мудро. Но что с этой мудростью делать двадцатилетнему человеку? В результате Лёля не выдержал напряжения и заболел. Басинский пишет: проще всего представить, что отец давил на сына, гнул в сторону своих убеждений, и тот захворал, не справившись с этим давлением, но все было не так. Толстой не давил. Более того, он отправил сыну письмо со словами:

Ты вообще теперь очень интересен, потому что на распутье. И всегда на распутье человек, но иногда, как ты теперь, особенно. И со всеми вами я в эти времена с волненьем жду, воздерживаясь от вмешательства, которое бывает не только бесполезно, но вредно.

Но легче от этого Лёле не становилось. Само существование отца убивало в сыне способность к самостоятельной жизни. Впоследствии, пытаясь дать название своей болезни, Лёля назовет ее «продолжительная толстовская болезнь». Это была тяжелая форма душевной зависимости от отца. Он болел ею четыре года. Тогда этот недуг определяли как «гнетучка» – расстройство нервов.

У Лёли испортился желудок, он похудел, превратился в «мешок с костями», бросил университет, пытался заниматься литературой, но ничего у него не получалось, хотел ехать в Америку или в кругосветное путешествие, куда-то бежать. Главное, он постоянно находился в состоянии сильной тревоги, которая, с одной стороны, гнала его прочь, а с другой – не давала довести никакого дела до конца. Мать очень переживала за сына и хотела, чтобы он ехал лечиться на воды. А он говорил: «Минеральная вода – это, конечно, именно то, что мне надо».

Положение было настолько тяжелым, что его стали возить по врачам, но они только констатировали «расстройство нервной системы и желудочно-кишечного тракта». Нужен был врач с нестандартным подходом. И такого нашли в Швеции. Лёля поехал в Швецию, и там ему неожиданно полегчало. Вероятно, прежде всего из-за того, что только за границей он вышел из зоны притяжения отца. Наступило какое-то освобождение. «Я поправился, – писал он. – Я вышел на большую дорогу жизни».

Отцу он отправил такое письмо:

Милый папа́, мне очень жалко и горько, что у нас вышло так нехорошо с тобой. Не сердись на меня и прости мне, если я доставил тебе страданий. Но это вышло против моей воли. Не думай также, что я когда-либо подделывался под твои взгляды, если я разделял их, то это было всегда совершенно искренно… А то, что я огорчил тебя (когда перестал им следовать), меня мучает больше всего. Я не хотел этого. Но ты всегда будешь огорчаться на нас (детей), пока будешь так строго требовать и вместе с тем не входить в нас (в наши проблемы).

Ты идешь своим путем, каждый из нас – своим…

…И потому я лучше, погибший, может быть, буду кататься на велосипеде, есть бифштексы в гусарском мундире, чем обманывать себя, тебя и других. Но знай, пожалуйста, и верь мне, ради Бога, что ты и то, что ты говоришь и чем живешь теперь, мне дороже всего на свете. Это правда, и я не обманываю себя.

Ф.Ж. Я люблю наше тело за то, что оно подает нам сигналы задолго до того, как мы сами поймем, что вообще происходит. Я говорю о таком явлении, как психосоматика. Приведу несколько примеров.

Человек во время общения может испытывать скуку и желание спать до того, как поймет, что собеседник ему немил и вызывает раздражение.

Люди, у которых сложные отношения с гневом или тревогой, начинают жаловаться на боли в животе или спине. Врачи говорят: «У вас здоровая спина, прекрасный желудок, это все нервы, пожалуйста, идите к психологу».

Психосоматика действует как рупор, который помогает докричаться до эмоционально глухих людей. Например, в детстве – до мамы или папы, а потом, когда мы вырастаем, – до внутренних родителей. В мире существует мнение, что некоторые переживания и мысли слишком незначительны, чтобы порождать боль, и это вызывает эмоциональную глухоту. Люди проявляют больше эмпатии к физической боли, им это проще понять. Легче подуть на ранку на коленке, чем на тревожность в голове.

Кажется, теперь в нашей истории ярче высвечивается линия отношений сына и отца. Мальчик хочет, чтобы папа его увидел и принял. Мне очень понравилось это письмо: про велосипед и бифштексы. Я подумал: «Вау, вот это круто! Здесь про то, чтобы наслаждаться какими-то маленькими моментами в жизни. Мне двадцать лет, и вот что я должен делать. Мне двадцать лет!!!»

Проигранная борьба за индивидуальность

Б.П. В Швеции Лёля нашел себе прекрасную спутницу жизни, женился на дочери своего доктора Доре. Казалось бы, «толстовская болезнь» преодолена, с отцом помирились, можно дальше спокойно жить собственной жизнью. «Ты идешь своим путем, каждый из нас – своим…» Нужно было только отыскать свой путь. Но не тут-то было.

Лёля все-таки решил, что должен стать писателем и публицистом, как его отец. Более того, он вернулся на родину и в художественной литературе и публицистике стал открыто выступать против учения Льва Николаевича.

Вот это самое удивительное. Можно было писать о чем угодно, все темы и жанры открыты. Зачем брать отцовские темы и вступать с ним в борьбу? Но Лёлю интересует, кажется, только отец.

Например, Лев Толстой пишет знаменитую мрачную повесть «Крейцерова соната», где критикует брак. А сын выпускает вслед за ней повесть «Прелюдия Шопена», наоборот, о семейном счастье. И беда не в том, что он был не согласен с отцом, а в том, что Лёля стал спорить с ним на поле художественной прозы. Как будто задирая его по-ребячески. И беспомощность его «Прелюдии Шопена» так бросалась в глаза в сравнении с «Крейцеровой сонатой», что с этого момента Лёля стал предметом насмешек для русской критики, мальчиком для битья. Его стали называть вместо Льва Львовича – Тигр Тигрович, Соскин-Младенцев и т. д.

В 1900 году, вернувшись из Ясной Поляны, Горький написал Чехову о Лёле: «Не понравился мне Лев Львович. Глупый он и надутый. Маленькая кометочка, не имеющая своего пути, еще более ничтожная в свете того солнца, около которого беспутно копошится».

Критики смеялись, но на самом деле Лёля был очень необычным оппонентом Толстого. Непохожим на его основных хулителей. Лёля ощущал слабые стороны учения отца изнутри, из семьи, и задавал неудобные вопросы. Почему, например, его мать, которая родила столько детей и всю жизнь свою положила на то, чтобы их защитить и вырастить, должна вслед за мужем отказаться от денег и имущества? Почему должна делать зло своим детям, обрекая их на нищету? Такие вопросы мог задать только сын.

Но самым поразительным в этой истории кажется то, что, печатно нападая на отца, Лев Львович очень хотел получить его одобрение. Точнее, только его он и искал. Например, принес отцу уже напечатанную повесть «Прелюдия Шопена» и просил, чтобы тот поделился своим впечатлением. Лёля вложил в эту работу много труда и ждал диалога с отцом. Хотел отстоять право высказывать свои взгляды, отличные от отца, и не ссориться с ним.

Толстой уклонялся, не желал читать, но Лёля настаивал. И Толстой в конце концов ответил: прости, но то, что ты пишешь, – глупо. Да еще и бестактно, потому что своей работой помогаешь моим противникам. Тогда все газеты смаковали сенсацию: «Сын пошел против отца». Но Лёле было всего обиднее, что диалога не получилось и повесть его Лев Николаевич не оценил. Лёля уехал от родителей оскорбленным.

Ф.Ж. В этой истории я слышу голос Лёли: «Ты не принял меня, когда я был рядом, а если я буду против тебя? Заметишь ли ты меня тогда?» Помнишь, мы как-то говорили в выпуске про Маркеса о том, что ненависть – это оборотная сторона любви?[8] Вот и тут как будто показан похожий случай.

Больше всего меня здесь огорчает реакция толпы. Мальчик хочет задеть отца; именно что мальчик, пусть даже взрослый и женатый. Становится горько оттого, что люди не способны за этим детским капризом разглядеть боль человека. Мне рисуется такая картинка: мама сидит в телефоне, рядом плачет ребенок; когда он понимает, что слезы не помогают, он берет палку и бежит с ней на маму, чтобы хоть как-то привлечь ее внимание. Другие взрослые расположились неподалеку и говорят: «М-да, как это глупо, надуто». В этот момент мама поднимает на ребенка глаза и, конечно, смотрит на него с раздражением. Вы можете сказать в ее оправдание: «Но почему ребенок не привлек ее внимание обычными словами?» Ну камон, друзья, давайте будем честными друг с другом, каждый из нас порой делает то, что сам не очень понимает, и ведет себя по-детски. А здесь идет речь о детско-родительских отношениях, о боли внутреннего ребенка. Ударить намного легче. Палку у Льва Львовича заменяет перо, происходит такая сублимация. Монтень говорил: «Перо никогда не победит меч», а я говорю: «Слова не заденут льва».

Мы можем бесконечно искать одобрения наших родителей и в результате его не получить. Такое бывает, наши родители не святые и тоже когда-то были детьми, которые не получили чего-то важного от своих родителей. Я не знаю, зачем мы здесь, но хочется надеяться, что нас сюда позвали и очень ждали – в мире, где одобрение уже получено просто потому, что мы существуем.

«Каждая семья несчастлива по-своему», – пишет Лев Николаевич в «Анне Карениной». Все отцы и дети испытывают свои трудности. Когда твое имя – бренд, невозможно оставаться обычным ребенком. Ты играешь свою роль и подвергаешься насмешкам. Школьные сочинения пишет не кто иной, как сын Льва Толстого, у которого в придачу такое же имя. Людям почему-то недостает ни ума, ни совести, ни сочувствия, чтобы оценить тебя вне этой системы, как отдельную личность, им обязательно надо крикнуть: «Львенок!»

Лёля ощущал это всю свою жизнь. Мы видим, как он проходит через стадии горя и потери: отрицание, эмоциональный выплеск, злость, страх, дезорганизация, вина и одиночество. Все это очень далеко от принятия, которое могло бы принести мир в эту семью. Забегая вперед, скажу, что мира там так и не будет.

* * *

Б.П. Лев Николаевич и Лев Львович так и не помирились. Толстой умер в 1910 году. А Лев Львович уехал во Францию, чтобы стать скульптором. Впервые он занялся не отцовским делом. Но все тридцать пять лет его жизни после смерти отца были довольно бесцветны и беспутны. Он развелся с женой, которая родила ему пятерых детей, имел несколько романов, так и не нашел работы, которая приносила бы ему доход (жил на деньги родственников). Парадокс жизни Льва Львовича в эмиграции заключался в том, что он мог зарабатывать деньги, только читая лекции о своем отце.

В 1936 году Татьяна Львовна, сестра Льва Львовича, встретилась с ним во Франции. «Лёва – бестолковый, бестактный, весь сосредоточенный на самом себе, – написала она явно в раздражении после встречи. – Считает себя гением, нисколько не ниже отца. Отца же ненавидит; когда может – говорит о нем с осуждением. Говорит: „Я стыжусь своего отца“».

Умер Лев Львович в 1945 году в Швеции от инфаркта.

История Лёли завораживает меня тем, что всей своей жизнью он ставит проблему: как быть самим собой. Каждый человек отстаивает свое право мыслить и действовать самостоятельно. А Лёле это было делать в сто крат сложнее, чем другим, потому что его отцом был Лев Толстой. И он не справился. Свою борьбу за индивидуальность он проиграл.

Но ведь мы сострадаем маленьким людям, героям, которые проиграли. Мы сострадаем Акакию Акакиевичу из гоголевской «Шинели», сострадаем «бедным людям» Достоевского и неудачникам Чехова. Проигравшие часто вызывают у нас больше симпатии, чем победители. Маленький Лёля бросил вызов своему огромному отцу, проиграл и достоин сострадания. Остается вопрос: если бы при рождении этого мальчика назвали каким-то другим именем, могла судьба его сложиться иначе? Была бы его борьба за индивидуальность столь же драматичной? Может быть, с другим именем «тонкий» мальчик прожил бы спокойную безмятежную жизнь? Но в таком случае вряд ли бы мы о нем так много говорили.

Ф.Ж. Мы все хотим любви, внимания, поддержки, заботы, одобрения. Нет вещи страшнее для человека, чем неприятие. И намного хуже, когда тебя не принимает близкий человек, чем когда не принимает общество. Неприятие чем-то похоже на смерть, это обусловлено нашей внутренней системой выживания – поодиночке мы никто, мы погибаем.

Грустно, что людей вокруг много, а все равно одиноко. Семь миллиардов инопланетян на планете Земля. Я думаю, что каждый может найти среди них хотя бы одного, который скажет: «То, что ты делаешь, это классно!»

Родители не святые. Если вы чувствуете, что не получается наладить с ними отношения и связи, можно сказать себе: я сделал для этого все возможное. Ведь за отношения отвечают двое. Это не значит, что проблема остается неразрешимой, возможно, что-то изменится в будущем. Я думаю, что каждому нужен союзник и покровитель, и здорово, если отец может взять на себя сразу обе роли. Но бывает такое, что это не случается, тогда мы можем найти отца в нашем мастере, учителе, наставнике, и у нас их может быть много.

Лёлю очень жалко, ты прав. Я думаю, что Лев Николаевич как отец потерпел поражение, не справился. И это поражение, на самом деле, сближает наших героев. Папа и сын, которые не справились.

Михаил Булгаков

«Бег»

Как любить родину на расстоянии

Б.П. Я не знаю другого писателя, столь же любимого, как Булгаков. Есть писатели-классики, а есть писатели-друзья. Булгаков – настоящий друг, который всегда придет на помощь, если тебе грустно и тоскливо, всегда поддержит. Его произведения отличаются одной особенностью: в них непостижимым образом сочетаются юмор (и не просто юмор, а какой-то безудержный балаган) с высокой человеческой драмой. Никто не умел соединить это так изящно. Такова была натура Булгакова.

Пьеса «Бег» тоже совмещает эти две линии: балаганную и драматическую. В ней есть два персонажа, о которых мы хотим рассказать подробно, два белых генерала: Чарнота и Хлудов. Это удивительные образы, самые яркие белые генералы в русской литературе. Вокруг авантюриста и эпикурейца Чарноты постоянно происходит балаган, а вокруг фаталиста Хлудова – великая драма Гражданской войны. Оба генерала – безумно храбрые командиры, они героически воевали в Крыму, проиграли и оказались в Константинополе в нищете и эмиграции. Пьеса «Бег» – про «бывших» людей, потерявших свой статус после Октябрьской революции, бегущих от Красной армии, сначала в Крым, потом в Турцию, а дальше – эмигрантскими тропами в неизвестность. Они бегут, не понимая до конца зачем и куда, постоянно видя сны о России.

Русская эмиграция

Б.П. Я довольно много читал о русской послеоктябрьской эмиграции: Бунин, Шмелев, Бердяев, но никак не мог ее понять, почувствовать. До того момента, как посмотрел фильм «Бег». Пьесе Булгакова сказочно повезло с экранизацией. В 1970 году по «Бегу» сняли фильм режиссеры Алов и Наумов. Чарноту сыграл Михаил Ульянов, а Хлудова – Владислав Дворжецкий. Это выдающееся кино и выдающиеся роли. Посмотрев фильм, вы никогда уже не забудете больные глаза Дворжецкого – Хлудова и безумный взгляд Ульянова – Чарноты. И вот почувствовать дух эмиграции мне помог один кадр из этого фильма. Часто бывает так, что художественный образ позволяет лучше понять историю, чем множество документов.

В фильме есть кадр, где Роман Хлудов, бывший полновластный руководитель обороны Крыма, бежавший в Константинополь, стоит на берегу Черного моря и смотрит в сторону России. Он одет в простую пыльную солдатскую шинель, ветер треплет ее отвороты, а он стоит неподвижно. Все эмигранты разбрелись кто куда. Одни устроились работать шарманщиками и таксистами, другие просят милостыню, третьи просаживают деньги на тараканьих бегах. А Хлудов каждый день, как на службу, приходит на свой пригорок у моря и смотрит в сторону России, будто ждет вестей. И с ним приходят его верные спутники, две бездомные собаки.

В канун 2022 года мы с Филиппом Григорьевичем съездили в Стамбул. Я очень хотел найти то место, где стоял Хлудов. Мы ходили по узким стамбульским улочкам, где селились тогдашние эмигранты, уклонялись от чокнутых мотороллеров, убегали от цыганских детей, поздравляли с Новым годом вездесущих котов, но хлудовского места не нашли. Его нет в Стамбуле. Этот город выходит к Мраморному морю и Босфору. Черного моря там нет. Однако Хлудов на берегу – очень красивый и точный образ, который демонстрирует одну из важнейших черт первой русской эмиграции – ожидание.

Наши эмигранты попали за границу не по своей воле и ждали скорого падения большевиков, чтобы вернуться на родину. Многие помнили историю Французской революции, которая довольно быстро закончилась реставрацией монархии. Большое количество эмигрантов возвратилось во Францию, получив обратно свои имения, кареты, флаги и своего короля. Русские тоже были убеждены, что реставрация неизбежна, а эмигрантские газеты каждый день трубили о скором поражении большевиков.

В этом и заключается трагизм русской эмиграции, ее болезненная красота. Многие эмигранты до самой смерти не хотели распаковывать чемоданы, учить иностранный язык, интегрироваться в новое общество, отдавать детей в местные школы. Не желали терять русской культуры, русского языка. Но советская власть оказалась гораздо более крепкой и долговечной, чем они ожидали. Люди умирали в эмиграции, так толком и не распаковав свои чемоданы.

Есть стереотипный образ русского эмигранта первой волны: этакого аристократа (графа или князя), который вынужден работать официантом, шофером или швейцаром. Какой-нибудь заезжий гастролер из Советской России, заходя в гостиницу, подает швейцару в ливрее монетку и вдруг узнает своего же барина, на которого раньше боялся поднять глаза, или ректора университета, или генерала. Однако в эмиграции находились не только представители бывшей правящей элиты, аристократы, писатели и религиозные философы. От революции бежали представители всех сословий.

Первыми эмигрантами вообще были солдаты, то есть в основном крестьяне. Основная эмиграция началась в 1920 году с эвакуации остатков Русской армии Врангеля и Деникина из Крыма. В Севастополе сели на пароходы и отправились в Турцию, где некоторое время организованно жили военными корпусами, готовые в любой момент вернуться в Россию и продолжить Гражданскую войну. Потом войска были частично переведены в Сербию и Болгарию, а когда закончилась поддержка иностранных государств, люди разбрелись кто куда.

Русское зарубежье было полноценной страной, представленной всеми группами населения, численность которой составляла, по разным подсчетам, от двух до трех миллионов человек. Константинополь, Берлин, Париж, София, Прага, Белград стали центрами русской диаспоры со своими ресторанами, газетами, театрами, университетами и даже русскими тараканьими бегами.

Ф.Ж. В нашей жизни постоянным является только одно – перемены. Каждый переживает изменения в карьере, статусе, навыках, возрасте, в отношениях с друзьями. Это все можно назвать миграцией идентичности. В истории Булгакова речь идет о грандиозных изменениях, о конфликтах идей и политических взглядов, о войне и спасении, о надежде.

Важно отметить разницу между путешествием и вынужденной эмиграцией. В туристической поездке мы восхищаемся новыми местами и всем, что лучше, чем у нас дома. Затем, возможно, ощущаем небольшое разочарование, обнаружив отличия не в пользу новых мест. При этом нам известно, что границы не закрыты и всегда можно вернуться домой, достаточно купить обратный билет и пройти паспортный контроль. Такое путешествие не воспринимается как утрата, мы просто ненадолго отлучились.

Пример вынужденной эмиграции может быть таким: нас переводят в новый филиал фирмы в другом городе, выдергивают из привычной жизни. Мы понимаем, что надо ехать: это мой карьерный рост, для меня это важно. Происходит смена контекстов, друзей, окружения… Мы переживаем утрату, так как привыкли, что рядом есть люди, которые нас знают, ценят и уважают, а на новом месте нас окружают незнакомцы. Правда, здесь есть один нюанс: мы сами сделали этот выбор, он соответствует нашим ценностям и не угрожает жизни. Про это мы еще поговорим чуть позже.

Герои Булгакова переживают вынужденную эмиграцию. Поэтому основная тема пьесы «Бег» – это утрата родины и тоска по ней, которая мощно бьет по их идентичности: прошлого «я» больше нет, а настоящее «я» еще не построено.

Чарнота: как любить родину, если ты эпикуреец

Б.П. Пьеса «Бег» начинается в 1920 году: конец Гражданской войны, красные подходят к Крыму, последнему оплоту белой армии. На сцене появляется генерал Григорий Чарнота, красавец и рубаха-парень. Для него война – это авантюра, рискованная и увлекательная жизнь.

Сначала мы видим его за карточным столом в штабе. Сидят офицеры, делают ставки. Вдруг начинают свистеть пули, звенит разбитое стекло, взрывы, а Чарнота будто и не замечает ничего, у него бешеный азарт. Вбегает денщик, задыхаясь, говорит: «Красные в городе». Все за столом как-то порываются бежать, но Чарнота хватает за рукав рядом сидящего: карты сданы, играй. И только когда круг заканчивается, он выхватывает пистолет и выпрыгивает в окно…

Потом мы видим его лежащим в храме на лавке с головой под одеялом. Он лежит и стонет, изображая беременную женщину, готовую рожать. Оказывается, в храме красные. Они уходят. За ними врываются белые. Чарнота кричит: шубу мне, замерз рожать! Тут же появляется его полевая жена Люська: «Живой! Спасся! Генерала Чарноту отбили у красных». Бросается ему на шею, они падают в снег, целуются…

Чарнота. Смерть видел вот так близко, как твою косынку. Я как поехал в штаб к Крапчикову, а он меня, сукин кот, в винт посадил играть… малый в червах… и – на́ тебе – пулеметы! Буденный – на́ тебе – с небес! Начисто штаб перебили! Я отстрелялся, в окно и огородами в поселок, к учителю Барабанчикову, давай, говорю, документы! А он, в панике, взял да не те документы мне и сунул! Приползаю сюда, в монастырь, глядь, документы-то бабьи, женины – мадам Барабанчикова, и удостоверение – беременная! Кругом красные, ну, говорю, кладите меня, как я есть, в церкви! Лежу, рожаю, слышу, шпорами – шлеп, шлеп!..

Люська. Кто?

Чарнота. Командир-буденновец.

Люська. Ах!

Чарнота. Думаю, куда же ты, буденновец, шлепаешь? Ведь твоя смерть лежит под попоною! Ну приподымай, приподымай ее скорей! Будут тебя хоронить с музыкой!

После этого все садятся на коней, срываются и весело скачут во весь опор по заснеженному лесу. Одним словом, Чарнота – бравый, великодушный вояка и человек страшного жизнелюбия. После инцидента в храме он громит контрразведку, спасая женщину, прорывается через конницу Буденного с шашкой наголо… Но все уже бессмысленно. Крым сдан, и Чарнота не может ничего сделать. Начинается эвакуация в Турцию.

Прошла весна, за ней лето, и мы видим Чарноту на знойной улице Константинополя в той же черкеске, в которой он «рожал» в храме, только пыльной и без погон. Выпивший и мрачный, он торгует с лотка резиновыми чертями. «Не бьется, не ломается, а только кувыркается!» – выкрикивает он. Чарнота нищий. Но торговать у генерала плохо получается, он злится, ругается и бросается на покупателей. А потом, ничего не продав, отправляется на тараканьи бега, которые открыл в Стамбуле русский пройдоха Артур Артурович. У него есть один выдающийся таракан по имени Янычар. На него Чарнота ставит все деньги. Начинаются бега, а Янычар, главный фаворит, бежит не в ту сторону. Потому что Артурка опоил его пивом. Начинается драка. Дерутся матросы и проститутки, а Артур в порванном фраке кричит: «Где вы видели когда-либо пьяного таракана?» Балаган!

Проиграв ящик с резиновыми чертями, побитый и злой Чарнота возвращается домой. А там его ждет жена Люська, та самая полевая подруга. Но в эмиграции они меняются ролями: теперь уже она властно, по-генеральски, спрашивает Чарноту: где деньги? Он неумело врет, что ящик с товаром украли на базаре. «Отвечай, проиграл?» – спрашивает Люська. Чарнота говорит: «Войди в мое положение! Не могу я торговать чертями! Я воевал!» И Люська, его верная соратница, отвечает: «Ненавижу я тебя, и себя, и всех русских! Изгои чертовы!» С этими словами она уходит навсегда, а Чарнота присаживается на корточки, шарит под кипарисом, находит окурок и говорит: «До чего греки жадный народ, ведь до самого хвостика докуривает, сукин кот!»

Чарнота, конечно, зол, но и в Стамбуле он остался таким же бешеным и обаятельным, хотя именно его образ, пожалуй, является самым показательным в литературе примером потери статуса в эмиграции. Чарнота был боевым генералом, а спустя всего несколько месяцев натурально просит милостыню.

Ф.Ж. Занимаясь анализом пьесы Булгакова, я познакомился с теорией американского психолога Кэррола Изарда. Теория, как несложно догадаться, посвящена теме утраты, которая разделяется им на три уровня. Мне не нравится, как это звучит, похоже на компьютерную игру с боссом-вертолетом в конце. Я бы назвал их «порядками» или «категориями».

Первая категория – невосполнимая утрата.

Речь идет, конечно, о смерти. Ужасно трудно принять тот факт, что человека больше нет. Из мира живых он переселился в особое место, стал членом закрытого клуба, который находится в нашем сердце. Мы помним о нем, иногда ведем с ним беседы, опираемся на какие-то его идеи и ценности. Светлая память становится чем-то очень важным.

Вторая категория – качественные и личные утраты.

Речь идет о социальном статусе, о роли в обществе, о возрасте, физических изменениях, навыках и т. д. Мне никогда не будет семь лет, мне никогда не будет восемнадцать, волосы выпадают, появляются морщины, все чаще болит спина… С этими изменениями бывает очень трудно согласиться.

Повышение в должности или смена работы тоже могут стать утратой, если я буду проецировать свой предыдущий опыт и отношения с коллегами на новых людей. Оказавшись в другом месте, где себя, возможно, придется раскрыть по-новому, я могу сильно заскучать по тому, что было раньше. Если я таким образом застряну в проекциях прошлого (не важно где – на новой работе, в новой стране или в новых отношениях), то, скорее всего, у меня не получится выстроить новые связи, я могу угаснуть и погрузиться в апатию. И тут, как во всех прочих категориях утраты, надо позволить ей войти в жизнь и найти для себя новый смысл и новую надежду.

Третья категория – материальные утраты.

Дорогая сердцу вещь сломалась либо потеряна, а у меня с ней связаны теплые истории и эмоции; мой любимый бренд закрылся, в киндер-сюрпризе игрушки уже не те…

В большинстве книжек на эту тему говорится про «воронку утрат», или «стадии принятия», «стадии горя». Обычно они таковы:

Первая стадия – несогласие, отрицание того, что происходит.

Вторая стадия – гнев на себя или на обстоятельства, приведшие к утрате.

Третья стадия – печаль, оплакивание потери.

Четвертая стадия – обида или вина, за которой может последовать прощение.

Пятая стадия – грусть (ее еще называют светлая печаль).

Шестая стадия – новый смысл и новая надежда.

Воронка утраты подразумевает, что человеку необходимо многое переосмыслить, найти силы, чтобы справиться с новой реальностью.

Много лет назад я работал в отделе экстренной помощи, и у меня был руководитель Ростислав Прокопишин, экстремальный психолог. Ростислав мне говорил, опираясь на свой опыт, что так, как написано в книжках, не бывает. Принятие утраты похоже не на воронку, а на скейтбордовскую – образную площадку. Человек не проходит стадии одну за другой, но катается по ним то вперед, то назад, а иногда просто стоит на месте. Сначала у тебя может возникнуть несогласие, потом ты вроде бы смиряешься, затем злишься, потом опять несогласие, потом грусть… Наконец, ты восклицаешь: «Да блин, это я во всем виноват!» – и так далее. Как написали в своей книге Рэймонд Моуди и Дайан Аркэнджел: «Горе – слишком глубокое переживание, чтобы его можно было „исправить“… Вы идете по вашему собственному мосту, преодолевая боль по-своему, в своем темпе».

Нет правильного рецепта, как справляться с переменами, как пережить горе и утрату. Одно известно точно – это долгий путь, и важно идти по нему вперед. Там будут дождь, жара, песок, скалы, артефакты, опыт, враги и друзья, как и в любом приключении. А главное – после этого путешествия вы станете другим.

В случае Чарноты мы видим все три категории утраты: безвозвратно утеряно материальное благосостояние, личный статус генерала и его отношения с людьми претерпели колоссальные изменения; наверняка ему пришлось увидеть смерть многих товарищей и друзей. Нам известно, что Чарнота живой и азартный игрок. Раньше ему часто везло. Когда Люська спрашивает: «Где деньги?» – он отвечает: «Я генерал». Однако в новом мире Чарнота больше не генерал.

Чтобы запустить механизм согласия, человек должен четко осознать то, с чем он не согласен, не используя абстрактные понятия (в случае Чарноты это «Родина» или «Я не генерал»). Несогласие необходимо раскрыть с помощью конкретных вещей, которые можно измерить, посчитать и отметить. «Расскажи, про что у тебя болит, с чем тебе тяжело согласиться».

Дело не в том, что Чарнота был генералом. В этом понятии заключены власть, битвы, униформа, дорогие сигареты… Помнишь, он после засады говорил: «Сигарету мне! Пальто мне! Я устал рожать в этом холодном храме»? Когда человек перечисляет свои подлинные утраты, приходят грусть, слезы, гнев, обида.

Б.П. Для Чарноты потеря России равноценна потере себя. Как ностальгирует Чарнота! Он с теплом вспоминает русских вшей и «чудесные» бои на родине. Билетерша на тараканьих бегах, обозначенная в пьесе как Личико, ведет с ним такую беседу.

Личико. Клоп по вас ползет, Григорий Лукьянович, снимите.

Чарнота. Да ну его к черту, и не подумаю снимать, совершенно бесполезно. Пускай ползет, он мне не мешает. Ах город!.. Каких я только городов не перевидал, но такого… Да, видал многие города, очаровательные города, мировые!

Личико. Какие же вы города видали, Григорий Лукьянович?

Чарнота. Господи! А Харьков! А Ростов! А Киев! Эх, Киев-город, красота, Марья Константиновна! Вот так лавра пылает на горах, а Днепро, Днепро! Неописуемый воздух, неописуемый свет! Травы, сеном пахнет, склоны, долы, на Днепре черторой! И помню, какой славный бой был под Киевом, прелестный бой! Тепло было, солнышко, тепло, но не жарко, Марья Константиновна. И вши, конечно, были… Вошь – вот это насекомое!

Личико. Фу, гадости какие говорите, Григорий Лукьянович!

Чарнота. Почему же гадость? Разбираться все-таки нужно в насекомых. Вошь – животное военное, боевое, а клоп – паразит. Вошь ходит эскадронами, в конном строю, вошь кроет лавой, и тогда, значит, будут громаднейшие бои!

Мастер ностальгии. Мастер отрицания. Я хорошо понимаю этого генерала, потому что у меня тоже был опыт релокации. Не знаю, можно ли сказать, что я с ним справился, но я точно прошел всю воронку и многое переосмыслил.

В словах Чарноты про вшей и города я узнаю себя. Я тоже сравнивал еду, улицы, вспоминал центр Москвы, прекрасный русский театр, людей, медицину. И все, что меня тогда окружало, проигрывало в сравнении. Про это очень поверхностно, цинично, но честно сказано в книжках по психологии: «Механизм сравнения мешает адаптации». Представляю, как психолог в очках говорит эту фразу Чарноте и в итоге остается без очков и со сломанным носом… Впрочем, механизм сравнения действительно мешает принять утрату. Сравнение с прошлым не позволяет согласиться с настоящим.

Мне вспоминается классная история моего учителя по арт-терапии Удо Баера. Однажды он привел племянника в цирк. На арену вышел фокусник и надул огромный пузырь. Племянник хлопал в ладоши, визжал от восторга, словно маленький поросенок, топал ногами… До тех пор, пока какой-то парень на задних рядах не сказал: «Пф, в цирке на улице Мюрлен я видел пузыри и побольше». Тут же восторг племянника испарился, убитый этим сравнением.

Все предметы и понятия, с которыми мы теряем связь, обретают качество артефактов, будто из фильмов про Индиану Джонса. Таким артефактом может стать глазированный сырок, площадь родного города или озеро Байкал. Даже если мы ничего из этого по-настоящему не любили. Не думаю, что с этим надо что-то делать. Люди несовершенны, у нас всех есть такая ловушка в голове, которая через сравнения приносит нам страдания.

Хлудов: как любить родину, если ты фаталист

Б.П. Вторым в нашей пьесе появляется генерал Роман Хлудов. Он сидит в здании вокзала железнодорожной станции на севере Крыма, где работает штаб фронта. С этим персонажем мы от карнавала, комедии и фарса переходим к драме. Хлудов – фаталист, полная противоположность Чарноте. Он отвечает за оборону Крыма и, кроме штабных задач, обязан делать и самую грязную работу войны – расстреливать и вешать людей. Хлудову надо во что бы то ни стало удержать Крым, а как удерживать, если всё разваливается и все бегут? Только самыми простыми и жестокими методами. С дезертирством надо бороться – Хлудов приказывает вешать дезертиров на фонарях с табличкой «дезертир», чтобы неповадно было. С саботажем надо бороться – вешает с надписью «саботаж». А если кто-то, не дай бог, заподозрен в симпатиях к красным – вешает с надписью «большевик». Промерзшая станция постепенно, как елка игрушками, зарастает повешенными. И деваться от них некуда. Кругом сплошные «фонари» и «мешки» – так называют разнообразных висельников.

Однако и Хлудов тоже совершает красивые поступки. В одной из сцен к нему на станцию приходит главный антигерой пьесы Корзухин, товарищ (заместитель) министра торговли. Он бежит за границу и просит «протолкнуть груз особого назначения», который застрял на станции у Хлудова.

Хлудов (мягко). А какой именно груз?

Корзухин. Экспортный пушной товар, предназначенный за границу.

Хлудов (улыбнувшись). Ах пушной экспортный! А в каких составах груз?

Корзухин (подает бумагу). Прошу вас.

Хлудов. Есаул Голован! Составы, указанные здесь, выгнать в тупик, в керосин и зажечь!.. Поезжайте, господин Корзухин, в Севастополь и скажите, чтобы тыловые гниды укладывали чемоданы! Красные завтра будут здесь! И еще скажите, что заграничным шлюхам собольих манжет не видать! Пушной товар.

Корзухин «травлено озирается» и говорит, что будет жаловаться главнокомандующему. На что Хлудов отвечает: «Пожалуйста». Как боевой генерал, он ненавидит надменное и недальновидное высшее командование, ненавидит членов правительства, которые бегут за границу, как крысы с корабля, прихватив с собой побольше имущества. Все они ему глубоко омерзительны, и он их уже не боится. Но главное, на него вдруг сваливается какое-то окончательное понимание глубинной сущности Гражданской войны. Он говорит: «Никто нас (белых) не любит, никто… Нужна любовь, а без любви ничего не сделаешь на войне!.. Меня не любят».

Когда я впервые прочитал эту фразу, она меня поразила. Это какая-то мучительная истина, экзистенциальная правда, которая открылась Хлудову только здесь, в Крыму, на этой станции. Он понял, что война проиграна.

И тут главным свидетелем драмы перед больным Хлудовым появляется вестовой Крапилин. Это простой солдат из отряда Чарноты, который надеялся только на Хлудова. Крапилин знал, что Хлудов блестящий военачальник, самый честный из всех, самый храбрый, он понимал, что если и есть какая-то мизерная надежда на победу белой армии, то имя ей – Хлудов. Крапилин долго шел «под крыло Хлудову», а когда пришел, вместо грозного штаба армии и уверенного полководца он увидел пустынную станцию, где ветер раскачивает повешенных, и больного, ссутулившегося, совершенно надломленного человека на табуретке – руководителя обороны Крыма. И от отчаяния у Крапилина происходит нервный срыв. Он высказывает Хлудову в лицо все, что о нем думает: «Шакал! Только одними удавками войны не выиграешь! За что ты, мировой зверь, порезал солдат на Перекопе?»

Крапилин выплевывает всю свою боль и вешает на Хлудова все ошибки командования. Хлудов его напряженно слушает.

«Ты пропадешь, шакал, – продолжает Крапилин. – …Да нет, убежишь, убежишь в Константинополь! Храбер ты только женщин вешать да слесарей!»

Хлудов говорит ему: ты ошибаешься, солдат, я воевал, я два раза ранен.

И тут Крапилина будто оставляют силы. Он выходит из своего «забытья», осознает, что наговорил генералу, опускается на колени и начинает просить прощения. Может быть, он это делает, рассмотрев больные глаза Хлудова.

«Нет! – говорит Хлудов. – Плохой солдат! Ты хорошо начал, а кончил скверно. Валяешься в ногах? Повесить его! Я не могу на него смотреть!»

На голову Крапилина надевают черный мешок и вешают на фонаре с табличкой «Вестовой Крапилин – большевик».

После этого Крапилин начинает являться Хлудову как галлюцинация, наяву и во сне. Молчаливо ходить за ним. И во время эвакуации, и в Константинополе Крапилин рядом. Хлудов его умоляет: «Поговори со мной, солдат». Тот молчит. И Хлудов не понимает, почему является ему именно Крапилин. Почему он, а никто другой? Ведь их было так много.

Ф.Ж. После сдачи Крыма Хлудов осознает бессмысленность повешения. Происходит разрушение старых идей и смыслов. И как следствие – разочарование и ненависть к себе.

Б.П. Абсолютно согласен. Пока Хлудов не понимал, что война проиграна, эти многочисленные повешения имели моральное оправдание. Мол, неизбежная работа войны. А Крапилина он повесил иначе, потому что тот сказал ему правду, которую он не хотел слышать. Он повесил Крапилина по инерции из-за своей гордыни и злости: ты сломался, и я тебя повешу. Эта казнь уже не имеет никакого военного смысла и, следовательно, никакого оправдания.

Ф.Ж. Скажу несколько слов о сновидениях. Основная задача сна – систематизировать все, что с нами происходит, разложить информацию по полочкам. Это важно для головы и тела, для психологического здоровья. Жизнь наполнена самыми разными событиями и эмоциями. Во время фазы быстрого сна мозг старается все это упаковать, чтобы мы не сошли с ума.

Почему у Хлудова повторяется сон о Крапилине? Психотерапия говорит, что сны повторяются, если они связаны с мощными переживаниями, которые мозг не может переварить. Крапилин, приходящий во сне, – это открытая рана Хлудова, связанная с нелюбовью, потерей смыслов, стыдом и виной. Хлудов у него спрашивает: «Зачем ты приходишь?» Мне кажется, ему хочется услышать обвинения в свой адрес, но призрак молчит. Крапилин – как строгая мама, которая наказывает молчанием… Она знает, что дальше ребенок накажет себя сам.

У вины, как и у прочих эмоций, есть своя задача. Вина приходит для того, чтобы мы себя простили или попросили прощения у того, кого обидели. Хлудов находится в самом начале этого пути, он чувствует вину, но прощения не просит. Хлудов вешал людей, последний из них сказал ему правду, с которой он согласился, но все же решил его убить. Я думаю, что вина Хлудова просто колоссальных размеров. Ее невозможно выдержать, тут даже непонятно, у кого просить прощения, как это можно исправить.

У Казимира Лиске есть спектакль, в котором события происходят в обратную сторону, от будущего к прошлому. Двое мужчин пишут друг другу письма, один из них сидит в тюрьме. Тот, что на свободе, пишет примерно следующее: «Привет, Джон, как твои дела? Как настроение? Получил твое письмо, очень за тебя рад». А заключенный отвечает: «Привет, у меня все хорошо…» и так далее. Постепенно действие добирается до самого первого письма, из которого зрители узнают, что преступник, сидящий в тюрьме, убил сына своего корреспондента. Их переписка начиналась с гнева, а через энное количество писем и лет они стали близкими друзьями. Преступник исправляет вред, просит прощения и получает его, несмотря на тяжесть греха. История, кстати, основана на реальных событиях. Спектакль называется «Black & Simpson».

Объединиться вокруг России

Б.П. В «Беге» есть еще один сюжет, связанный с Чарнотой, тоже авантюрный, как все, что с ним происходит. Вместе с Голубковым, этаким чеховским интеллигентом, Чарнота отправляется в Париж, чтобы добыть денег для его возлюбленной по имени Серафима у ее бывшего мужа, миллионера Корзухина, которого мы видели на станции в Крыму.

Опять Чарнота предстает перед нами во всей красе. Он является в особняк Корзухина в одних подштанниках, потому что штаны он продал. Корзухин его спрашивает: ты что так, без штанов, по Парижу и ходил? «Нет, – говорит Чарнота, – по улице шел в штанах, а в передней у тебя снял. Что за дурацкий вопрос!»

Корзухин, конечно, деньгами делиться не хочет и брошенной жене отказывается помогать. «Нарочно бы к большевикам записался, только чтоб тебя расстрелять», – говорит ему Чарнота. Но тут он видит у Корзухина на столе карты. «Ты играешь?» – «Играю и очень люблю». – «Так сыграем со мной!» И они начинают играть на деньги.

Безумец Чарнота играет только ва-банк и каждый раз выигрывает. Корзухин понимает, что долго так продолжаться не может, наступит момент, когда тот проиграет. Но Чарнота не проигрывает. Ва-банк! Ва-банк! Ва-банк! Проходит ночь, начинается утро, Чарнота выиграл большие деньги, много тысяч.

На следующий день, купив дорогой костюм, он идет под мост к нищим с бутылкой шампанского в руке. Этой сцены нет в пьесе. Она появилась в фильме. В ней звучит прекрасный монолог Чарноты. Подвыпивший, он говорит, обращаясь к парижским нищим:

Вы мне все симпатичны, господа. Я бы с удовольствием всем подарил теплые штаны с лампасами. Увы, в этом паршивом городишке их нет…

Вы мне симпатичны, господа. Мне сегодня подали гигантскую милостыню, я богат. Но мне отчего-то грустно. Никогда не было так грустно… даже когда меня расстреливали. Дело не в штанах…

Когда вас поведут в рай, я буду сидеть там у ворот и передо мной будет лежать шляпа. Я буду сидеть там тысячу лет и просить… И никто не подаст. Никто! Даже самый добрый из нас бог. При желании можно выклянчить все: деньги, славу, власть… Но только не родину, господа. Особенно такую, как моя. Россия не вмещается, не вмещается в шляпу, господа нищие!

В последней сцене пьесы Чарнота прощается со всеми. Голубков с Серафимой возвращаются в Россию, Хлудов предлагает ему тоже вернуться, на что Чарнота говорит:

От смерти я не бегал, но за смертью специально к большевикам не поеду… Я на большевиков не сержусь. Победили и пусть радуются. Зачем я буду портить настроение своим появлением?.. Ну прощай, Роман! Прощайте все! Развязала ты нас, судьба, кто в петлю, кто в Питер, а я как Вечный жид отныне! Летучий Голландец я! Прощайте!

И Чарнота снова идет на тараканьи бега, чтобы, вероятно, в один день проиграть все корзухинские деньги и опять начать свой балаган. Смысла своей жизни без России он не видит, а значит, остаток дней нужно провести максимально весело.

* * *

Я расскажу небольшую историю, которая случилась в нашем стамбульском путешествии. Вдохновленные «Бегом», мы хотели найти экскурсовода, который провел бы нас по местам первой русской эмиграции, рассказал о константинопольской диаспоре 1920-х годов. Мы бросили клич в соцсетях, и друзья посоветовали нам хорошую женщину-экскурсовода. Ее звали Ольга. Я позвонил. Ольга ответила с радостью, но несколько запнулась, когда я рассказал о нашем желании. Заметила, что никогда темой послеоктябрьской эмиграции специально не занималась и, если мы хотим серьезных знаний, наверное, следует обратиться к кому-то другому. Я сказал, что мы посмотрели фильм «Бег» и хотим почувствовать дух эмиграции.

– Дух, – ответила она, – я вам почувствовать дам!

На следующий день мы отправились с ней путешествовать по городу.

Ольга водила нас по узким серым улочкам, где селились эмигранты. Показывала места в городе, которые Алов и Наумов сняли контрабандой для своего фильма. Константинопольские сцены советские режиссеры снимали в дружественной Болгарии, а в натовскую Турцию приехали инкогнито с целью подпольных съемок. И действительно, сделали какое-то количество планов, буквально вынимая камеру из-под плаща.

Через пару часов экскурсии мы зашли в кофейню передохнуть. И там проникнувшаяся к нам Ольга сказала, что, вообще-то, не занимается темой эмиграции, потому что однажды с ней произошла одна история. Ольга отпила глоток турецкого кофе, который очень советовала нам попробовать, и, покручивая в руке пакетик сахара, начала рассказ.

– Когда в 1990-е годы я только переехала в Турцию и занялась экскурсиями, мне довелось водить по городу коллекционера портсигаров. Тогда я сама была еще молодой эмигранткой. Мы ходили по всем блошиным рынкам, и в одном подвале турок вынес нам из своих запасов два серебряных портсигара. Коллекционер посмотрел на них холодно, сказал, что они не представляют интереса. А я открыла один из них. Просто на автомате нажала на кнопочку, и он раскрылся. Внутри я увидела гравировку на русском языке: «Дорогому Гришеньке, который выдержал экзамен по латыни. На память. 1914 год». В этот момент меня как током ударило, потому что я будто увидела всю судьбу этого Гришеньки. В 1914 году он закончил гимназию совсем еще мальчишкой, а в 1920-м, вероятно, с остатками белой армии оказался в Константинополе. Без родины, без денег, без смысла, без будущего. Я не знаю, как прожил свою жизнь Гришенька, но, наверное, нелегко, если портсигар был заложен или продан. И вот Гришенька давно умер, все его знавшие умерли, а портсигар с поздравлением лежит себе на полке в магазине. Меня охватил такой страх, что я бросила этот портсигар и решила, что ничего не хочу знать о несчастных эмигрантах, что никогда к этой теме обращаться не буду.

Мы гуляли по Стамбулу до заката и расстались с Ольгой на одном из мостов, с которого в золотом свете солнца было видно сразу пять мечетей. Чайки с криками летали над нами, а мы шли в сторону отеля и думали об Ольге и Гришеньке. Для нас судьба бедного гимназиста была лишь одной из печальных историй наших соотечественников, а для Ольги она оказалась чем-то бóльшим, ведь тогда она сама была молодой эмигранткой, которая, как и Гришенька, попала в Стамбул и будущее свое не знала. Для нее история Гришеньки была очень созвучной и тревожной.

* * *

Пушкин, осмысляя в целом свое творчество в стихотворении «Памятник», среди главных заслуг перед народом выделил три. Он написал: «И долго буду тем любезен я народу, что (во-первых) чувства добрые я лирой пробуждал, что (во-вторых) в мой жестокий век восславил я свободу и (в-третьих) милость к падшим призывал».

Булгаков в своих белогвардейских произведениях «Бег» и «Белая гвардия» как раз занимался тем, о чем писал Пушкин, – призывал милость к падшим. В советской стране он показывал белых проигравшими, но благородными. Так он выступал за примирение. По сути, он был первый крупный писатель, который выступал за примирение красных и белых. За примирение вокруг России. Он будто говорил: да, мы по-разному видели будущее, да, мы проиграли (Булгаков считал себя белогвардейским писателем), а вы (большевики) победили, но Россия остается Россией, как бы она ни называлась. И если мы любим Россию и людей, которые ее населяют, мы должны оставаться с ней и ей служить.

И тут самое время рассказать о прототипах главных генералов из «Бега». Если у Чарноты прототип довольно размыт, то у Хлудова он очень четкий, его Булгаков писал с известного человека – Якова Слащева, действительного руководителя обороны Крыма. В эмиграции Слащев написал две книжки воспоминаний, где винил в поражении высшее командование. Булгаков читал эти книги и, по-видимому, был во многом с ним согласен.

В пьесе Хлудов порывается вернуться в Россию. «Проживешь ты ровно столько, сколько потребуется тебя с парохода снять и довести до ближайшей стенки! – говорит ему Чарнота. – Да и то под строжайшим караулом, чтобы тебя не разорвали по дороге. Ты, брат, большую память о себе оставил!» Предположения Чарноты кажутся вполне логичными, возвращение в Россию для Хлудова невозможно. И в финале пьесы он пускает себе пулю в лоб. В конце фильма Хлудов не убивает себя, а просто остается в Стамбуле на том самом пригорке, куда он приходит каждый день с двумя бродячими собаками – смотреть в сторону России и ждать вестей.

Но судьба Слащева сложилась иначе. Как только в Советском Союзе объявили амнистию и призвали белых вернуться, он возвратился, сказав: «Мне не важно, как моя страна называется: Российская империя или РСФСР. Это Россия. И надо возвращаться, чтобы, не дай бог, не оказаться наемником против своей родины, своего родного народа». Так он обращался к белой армии, остававшейся в эмиграции.

Слащев приехал в Москву и устроился работать по специальности – преподавателем тактики на офицерских курсах, военспецом. Еще до начала Гражданской войны о Слащеве ходили легенды как о человеке бешеной храбрости, израненном кавалере многих орденов, полученных еще в Первую мировую. Легенды его сопровождали и в Советской России. Например, такая. На офицерских курсах Слащев читал лекции, где разбирал сражения Гражданской войны с точки зрения тактики. Это была его основная работа. И в своих разборах Слащев никогда не упускал случая едко поиронизировать над ошибками красных. При этом многие слушатели, которые сидели в аудитории, были красноармейцами, воевавшими с ним же на полях Гражданской войны. На одну лекцию Слащева якобы пришел сам легендарный Семен Буденный, командующий Первой конной армией. И когда Слащев начал язвительно разбирать его неудачную операцию, тот не вытерпел, вскочил и выстрелил в сторону лектора. Слащев подошел к нему и спокойно сказал: «Как вы стреляете, так вы и воевали». Слащева любили студенты, он устраивал занятия на дому. Но в 1929 году на квартиру к Слащеву пришел молодой человек и застрелил его. По словам убийцы, это была месть за брата, которого Слащев повесил в Крыму.

В пьесе к Хлудову приходит безмолвный призрак повешенного вестового Крапилина, а в жизни к Слащеву пришел живой человек и отомстил ему за «мешки» и «фонари». Будто бы сама жизнь закончила историю, намеченную в литературе.

Андрей Платонов

«Корова»

Как сопереживать животным и паровозам

Б.П. Мало что Андрей Платонов так сильно любил, как паровозы. Его отец был машинистом и слесарем. От него сыну досталась «нерушимая» любовь к поездам. «Кроме поля, деревни, матери и колокольного звона я любил еще (и чем больше живу, тем больше люблю) паровозы, машины, ноющий гудок и потную работу», – писал Платонов в «Автобиографическом письме». Он был пролетарским писателем и с юности мечтал, что коммунизм не только внесет изменения в социальную жизнь народа, но изменит облик земли, преобразит космос. Солнце, которое раньше закрывалось тенью капитализма, будет работать для всех, перестанут умирать дети, а животные, сбросив бремя векового угнетения, будут нам братьями. И может быть, даже станут разумными.

В маленьком рассказе «Корова» есть все, что он так любил: и паровозы, и отец, и животное, которое стало братом. А еще Платонов через своего героя, маленького Васю, напоминает нам, чтó мы теряем, когда становимся взрослыми: любопытство и сострадание.

Любопытство маленьких людей и больших

Б.П. Главный герой рассказа «Корова» – мальчик Вася Рубцов. Отец его работает на железной дороге, но не машинистом, как у самого Платонова, а путевым железнодорожным сторожем. Он должен сигнальным фонарем провожать поезда. Домик, где живет Вася с родителями, стоит прямо у железнодорожного полотна на полустанке. А на маленьком дворе у дома – сарай, в котором живет их корова.

Рассказ начинается с того, что Вася приходит к корове в гости и разговаривает с ней. Корова ютится там в небольшом уголке, рядом с дровами, сеном и всякой рухлядью: сундуками, прогоревшей самоварной трубой, стулом без ножек. Вася ходит к корове каждый день, и вот сегодня тоже пришел погладить и побыть с ней, потому что она тоскует. Дело в том, что вчера ее сын, теленок, подавился чем-то, и у него стала идти изо рта желчь. Отец побоялся, что теленок умрет, и повел его с утра на станцию показать ветеринару. Наступил вечер, а отца все нет. Корова беспокоится.

Нужно сказать, что Вася корову очень любил и уважал. Ему нравились ее добрые большие глаза и большое худое тело, «которое было таким потому, что свою силу корова не собирала для себя в жир и в мясо, а отдавала ее в молоко и в работу». Когда корова не пахала или не возила что-то на своей спине, ей надо было беспрерывно жевать сено: сухую однообразную траву, чтобы в ней постоянно рождалось молоко, которого должно было хватать на целое семейство: и теленку, и Васе, и его родителям. Вася понимал, как ей бывает тяжело, и приходил, чтобы побыть рядом, поддержать, немного разделить ее долю.

Вася говорит корове (у которой даже имени своего не было): «Ты не скучай, твой сын выздоровеет, его нынче отец назад приведет».

Погладив корову, Вася вышел из сарая, и мать дала ему сигнальный фонарь. «Скоро четыреста шестой пойдет, – сказала она, – ты его проводи. Отца-то что-то не видать…» И Вася отправился провожать поезд, делать отцовскую работу. Ему, конечно, было несколько досадно, да и уроки надо было готовить. И потом – рано вставать в школу. Но что тут поделаешь…

Учиться Васе нравилось, он был очень любознательный. В рассказе говорится, что его мучило, если он видел какой-либо предмет и не понимал, как он устроен. Он пытался во всем разобраться. А еще в школе он узнал, какой мир огромный. Вася в своей жизни еще нигде не успел побывать, только на станции и в колхозе, где он учился. А в школе ему рассказали, что есть «Нил, Египет, Испания и Дальний Восток, великие реки – Миссисипи, Енисей, тихий Дон и Амазонка, Аральское море, Москва, гора Арарат, остров Уединения в Ледовитом океане – все это волновало Васю и влекло к себе, – пишет Платонов. – Ему казалось, что все страны и люди давно ожидают, когда он вырастет и придет к ним». Когда мимо проезжали поезда, Вася всегда с какой-то радостью смотрел в лица людей, глядящих из окон, и думал: кто они такие, куда едут, чем живут?..

Однажды, благодаря тихому ходу поезда, Вася явственно разглядел лицо молодого задумчивого человека. Он смотрел через открытое окно в степь, в незнакомое для него место на горизонте и курил трубку. Увидев мальчика, стоявшего на переезде с поднятым зеленым флажком, он улыбнулся ему и ясно сказал: «До свиданья, человек!» – и еще помахал на память рукою. «До свиданья, – ответил ему Вася про себя, – вырасту, увидимся! Ты поживи и обожди меня, не умирай!» И затем долгое время мальчик вспоминал этого задумчивого человека, уехавшего в вагоне неизвестно куда; он, наверное, был парашютист, артист, или орденоносец, или еще лучше, так думал про него Вася. Но вскоре память о человеке, миновавшем однажды их дом, забылась в сердце мальчика, потому что ему надо было жить дальше и думать и чувствовать другое.

Ф.Ж. Я восхищаюсь любопытством Васи. Если честно, даже ему завидую. Одна из тем, которая волнует меня сейчас как специалиста, – куда девается наше любопытство. Почему с возрастом оно пропадает, становится меньше? Можно ли его усилить и сохранить? Любопытство нам нужно для того, чтобы развиваться, не умереть со скуки. Думаю, что прямая противоположность любопытства – это депрессия. Состояние, в котором ничего не интересно, ничего не хочется, разве только исчезнуть.

У меня есть парочка мыслей о том, куда девается любопытство и откуда оно берется.

1. Отсутствие базовых благ.

Когда нет чувства опоры, защиты, когда не хватает тепла, света, еды, воды и теплой постели, о каком любопытстве может идти речь? Остается думать только о выживании. Поэтому, если вы судите себя за то, что нелюбопытны, задайте себе вопрос: «Все ли базовые потребности у меня закрыты? Чувствую ли я себя надежно и безопасно?»

2. Перенасыщение.

В детстве любопытство похоже на маленького дикого зверька. Он везде сует свой нос, а мы знаем, что это не всегда хорошо кончается. Любопытство может приводить к удивительным, ярким открытиям, а может – к разочарованию. Оно не гарантирует нам удовольствия. Со временем зверек становится сытым, осторожным, и любопытство постепенно исчезает. Он предпочитает выбирать то, что понятно и очевидно. Это как пробовать сникерс. Первый раз думаешь: «Вау, как вкусно!» – но, когда съел сто батончиков за день, решаешь, что это был последний сникерс в твоей жизни.

На самом деле, такое отношение абсолютно нормально. Если мы будем долго испытывать любопытство к знакомым предметам или восхищаться сникерсом, то вскоре обнаружим, что все друзья уже нашли себе вторую половинку и уехали на Бали, а мы до сих пор сидим где сидели со своим любимым батончиком (на самом деле, я не вижу здесь ничего плохого). Просто нашему внутреннему исследователю нужны новые впечатления. Не зря самые любопытные из любопытных открывают для себя космос и океан.

3. Внешние и внутренние страхи.

Любопытство может подавляться социальным давлением. Взрослые люди, которые исчерпали свое любопытство, начинают проецировать и транслировать свои идеи на любопытство других. Начинается конфликт внутреннего ребенка и запуганного взрослого. Интерес как состояние в целом похож на страх; отличие в том, что если страх вызывает оцепенение или желание бегства от источника волнения, то интерес побуждает двигаться к нему навстречу. Это может быть какой-то объект или опыт.

4. Избегание скуки.

Очень жаль, что в школе нас не учат скучать. Мне кажется, это очень важно, ведь скука – друг любопытства.

Б.П. У нас что сегодня: русский, математика… и урок скуки?

Ф.Ж. Урок скуки, да. Почему скука избегается? Потому что она вызывает фрустрацию и непонятно, что с ней делать. Мне кажется, многие прикольные штуки на нашей планете родились, когда люди просто разрешили себе поскучать. Кто-то придумал танцы, шампанское или баскетбольный мяч, когда подумал: «Как же скучно, мы все время только рыбачим!»

Б.П. Почему мы не танцуем?

Ф.Ж. Почему не дергаем телами, ногами? Мой манифест: давайте учиться скучать. Отдавайтесь скуке хотя бы на десять минут в день.

Б.П. Какие у тебя есть предложения, как возвращать любопытство уже взрослым людям?

Ф.Ж. Можно, например, разрешить себе поскучать, поставить жизнь на паузу. Обычно когда мы начинаем скучать, то сразу хватаемся за понятные и известные вещи: книга, сериал… А если просто сидеть на стуле, то что-то обязательно случится, что-то, возможно, интересное и важное.

Есть такая мадам по имени Джулия Кэмерон. Она написала книжку под названием «Путь художника», в которой встречается классный тезис. Джулия пишет, что нужно заниматься только такими делами, которые либо вызывают сопротивление, либо, наоборот, сильное возбуждение и любопытство. Не нужно брать то, что нейтрально, что не вызывает никаких чувств и эмоций. Я с ней согласен. В сопротивлении тоже есть своя энергия. Если ты сидишь и постоянно думаешь: «Я не пойду на танцы, потому что плохо танцую», я бы предложил идти и танцевать. Мысль о танцах вызывает сопротивление, значит здесь что-то есть, что-то важное.

Б.П. Однажды поздним летом мы с Филиппом Григорьевичем участвовали в арт-фестивале на острове Ольхон и занимались там танцем буто. Это японский танец, перформативный и довольно страшный. Он возник в Японии во второй половине ХХ века, явно носил на себе печать войны и исследовал темы смерти и рождения.

На одном из занятий мы делали упражнение. Группой в десять человек мы медленно ходили по небольшому залу. Нам нужно было идти так, будто на голове стоит большая чаша, доверху налитая водой, которая не должна расплескаться. Плавно передвигаясь, каждый из нас должен был с кем-то встретиться взглядом, потом медленно, не отводя глаз, опуститься на пол и лечь. И только когда лоб касался пола, можно было разорвать связь и закрыть глаза, чтобы через мгновение начать медленно подниматься и искать нового партнера.

Размявшись в зале, мы пошли к Байкалу. Справа от Скалы Шаманки есть небольшая бухта, часть Сарайского пляжа, к которой спускается сосновая роща под названием Шаманский лес. Реликтовые сосны и лиственницы стоят там на полупесчаном грунте под углом в сорок пять градусов. А между ними ходят коровы. Мы поднялись на самый верх рощи, где растет первый ряд сосен и сквозь сучья внизу виден синий Байкал. Наш мастер поставил задачу – спуститься по склону вниз и дойти до воды за час. Если разбежаться, это пространство можно было преодолеть за тридцать секунд, но спускаться мы должны были так же плавно, как двигались в зале. Но теперь уже не искать взгляды людей, а встречаться с предметами окружающего мира и входить с ними в молчаливый диалог.

Мы сняли ботинки и носки, остались в том, что не страшно выпачкать, и начали движение. Делаешь шаг, находишь глазами цветок и начинаешь опускаться на землю, не сводя с него глаз. Долго-долго, медленно опускаешься к цветку, пока не ляжешь рядом, не закроешь глаза. Потом делаешь переворот по склону вниз, поднимаешься и ищешь новый предмет. Замечаешь шишку – ложишься, глядя на нее, замечаешь тучку, замечаешь волну на Байкале… По сути, мы не шли, а медленно катились через Шаманский лес к пляжу.

Мне кажется, что никогда до этого я не был в таких близких отношениях с природой. Я узнал, как выглядит ромашка снизу. Когда смотришь на нее, уткнувшись носом в песок, она выглядит, как мохнатый пляжный зонт. Кора дерева нависает над тобой скалой, а на ней – живопись: вытянутые шеи Амадео Модильяни. Я узнал Шаманский лес не только глазами, но всем телом, перекатываясь по нему в течение часа. И если вначале я чувствовал городскую брезгливость, выбирая место, куда удобнее прилечь, то через двадцать минут я стал уже с каким-то сладострастием принимать камни и коряги в бока и спину, пробовать песок на вкус. Мои руки тонули во мху и земле, ветки оставляли царапины, а я наслаждался. Разве что коровьи «мины» я предпочитал обойти, приподнимаясь на локте.

Есть удивительная черта человеческого восприятия, которую знают все, кто занимается перформансом. Когда артист, находясь в повседневном пространстве, меняет «способ существования», например, просто стоит посреди улицы, замерев как статуя, или медленно идет с отрешенным лицом, глядя в одну точку, окружающие люди перестают видеть в нем человека и воспринимают исключительно как арт-объект. Могут громко и беззастенчиво обсуждать его, стоя рядом, и даже трогать.

– Я нахожусь на берегу Байкала, – заливаясь смехом, по-репортерски кричала в телефон женщина с пляжа, когда десять грязных танцоров буто появились на горизонте. Она позвонила кому-то по видеосвязи, чтобы поделиться впечатлениями. – Кажется, начинается зомби-апокалипсис, нужно срочно эвакуировать Иркутск. – Отсмеявшись, она начала новую серию: – Похоже, это именно те последствия коронавируса, которые скрывали от нас медики…

Две серферши на пляже тоже бросили свои дела и стали громко нас обсуждать.

– Я знаю, что это, – сказала одна.

– Наркоманы?

– Нет, это современное искусство.

И дальше она выдала определение, которое, кажется, нужно внести во все учебники.

– Современное искусство, – сказала она, – это такая хрень, которая с первого взгляда кажется смешной, а если долго смотреть – становится пипец как страшно.

Я старался не обращать на них внимание, я общался с голубем. У него оказался ярко-оранжевый глаз, а когда я лег на землю, то увидел, как сложно устроено оперение его брюшка. Через час мы дошли до воды, сбросили с себя одежду и вошли в четырнадцатиградусный Байкал. Если бы меня тогда спросили, как вернуть любопытство городскому человеку, я бы сказал: попробуйте буто в лесу. Только предупредил бы: на дискотеку потом идти не советую – царапины будут чесаться.

Ф.Ж. Тогда же на Байкале наш преподаватель Артем Марков дал нам задание: «Разрешите своему вниманию блуждать, пока оно за что-то не зацепится». Помню, как мы сидели в зале, стены которого были сделаны из дерева, а на полу постелен танцевальный линолеум. Мы позволили нашему вниманию хаотично летать по комнате. В какой-то момент случалась магия – внимание на чем-то решало задержаться. Помню, я долго смотрел на какую-то тень, на то, как свет падает на рояль, и не мог оторваться. Я просто залип, это было круче сериала «Эйфория». И в школе, и в университете нас учат концентрировать внимание. Майндфулнесс (практика на внимание и осознанность) присутствует в каждом современном психологическом подходе, который затрагивает тему работы со стрессом. И там обязательно будет момент, когда надо отпустить внимание и разрешить голове думать о чем угодно, никак не контролировать этот процесс. Это очень расслабляет.

* * *

Б.П. Прибывает поезд, четыреста шестой, который Вася ждал с фонарем. Это был тяжелый товарняк, медленно тащивший длинную вереницу вагонов. Вася слышит, как «бьется» паровоз в голове состава, а колеса его буксуют. Ему не хватает сил, чтобы заехать в горку.

Вася направился с фонарем к паровозу, потому что машине было трудно и он хотел побыть около нее, словно этим он мог разделить ее участь.

То есть паровоз для него такое же живое и нуждающееся в поддержке существо, как и корова. Когда Вася подошел к паровозу, он увидел, что помощник машиниста сыплет песок на рельсы перед поездом, чтобы колеса схватывали. Вася говорит ему: давай я буду сыпать, а ты помогай паровозу. «А сумеешь?» – спрашивает его помощник.

Вася даже не стал отвечать на этот вопрос. Он не только мог сыпать песок на рельсы, он, как окажется потом, не хуже механика знал, как устроен паровоз.

Вася стал сыпать по очереди, то на один рельс, то на другой. Паровоз тяжело, медленно шел вслед за мальчиком, растирая песок стальными колесами. Угольная гарь и влага из охлажденного пара падали сверху на Васю, но ему было интересно работать, он чувствовал себя важнее паровоза, потому что сам паровоз шел за ним и лишь благодаря ему не буксовал и не останавливался.

Если Вася забывался в усердии работы и паровоз к нему приближался почти вплотную, то машинист давал короткий гудок и кричал с машины: «Эй, оглядывайся!.. Сыпь погуще, поровней!»

Вася берегся машины и молча работал. Но потом он рассерчал, что на него кричат и приказывают; он сбежал с пути и сам закричал машинисту:

– А вы чего без песка поехали? Иль не знаете!

– Он у нас весь вышел, – ответил машинист. – У нас посуда для него мала.

– Добавочную поставьте, – указал Вася, шагая рядом с паровозом. – Из старого железа можно согнуть и сделать. Вы кровельщику закажите.

Машинист поглядел на этого мальчика, но во тьме не увидел его хорошо. Вася был одет исправно и обут в башмаки, лицо имел небольшое и глаз не сводил с машины. У машиниста у самого дома такой же мальчишка рос.

– И пар у вас идет, где не нужно; из цилиндра, из котла дует сбоку, – говорил Вася. – Только зря сила в дырки пропадает.

– Ишь ты! – сказал машинист. – А ты садись веди состав, а я рядом пойду.

– Давай! – обрадованно согласился Вася.

Паровоз враз, во всю полную скорость, завертел колесами на месте, точно узник, бросившийся бежать на свободу, даже рельсы под ним далеко загремели по линии.

Вася выскочил опять вперед паровоза и начал бросать песок на рельсы, под передние бегунки машины. «Не было бы своего сына, я бы усыновил этого, – бормотал машинист, укрощая буксованье паровоза. – Он с малолетства уже полный человек, а у него еще все впереди…»

〈…〉

Вася оглянулся и сошел с пути.

– Ты что же? – крикнул ему машинист.

– Ничего, – ответил Вася. – Сейчас не круто будет, паровоз без меня поедет, сам, а потом под гору…

– Все может быть, – произнес сверху машинист. – На, возьми-ка! – И он бросил мальчику два больших яблока.

Вася поднял с земли угощенье.

〈…〉

Состав прошел, и мальчик обернулся к месту, где был его фонарь. Свет от него вдруг поднялся в воздух, фонарь взял в руки какой-то человек. Вася добежал туда и увидел своего отца.

– А телок наш где? – спросил мальчик у отца. – Он умер?

– Нет, он поправился, – ответил отец. – Я его на убой продал, мне цену хорошую дали. К чему нам бычок!

– Он еще маленький, – произнес Вася.

– Маленький дороже, у него мясо нежней, – объяснил отец.

В этой сцене мне очень нравится, как Вася отчитывает машиниста за то, что тот мало взял песка и что в цилиндре у него дырка. Почти учит его мастерству, которое сам приобрел, помогая отцу. Я читал и думал про его отношения с отцом и его воспитание. Ведь точно не было такого, чтобы отец торжественно разбудил Васю со словами: «Вставай, мальчик мой, сегодня я буду показывать тебе устройство поезда, ты должен перенять мои умения, знания и мою профессию». Отец, скорее всего, ничему не учил его специально. Вася научился всему, пока был рядом. Отец любил паровозы, и сын их полюбил.

Я где-то слышал фразу, что если у маленького человека есть семья, то никакого воспитания (то есть вербальной передачи мудрых знаний: что хорошо, а что плохо), по сути, не нужно. Потому что есть родительский пример, который единственно важен. Важнее всех слов и педагогических книжек. Маленький человек будет повторять за родителями и хорошее, и плохое. Из этого следует, что если кого и нужно воспитывать родителям, то только себя. Если родители будут приличными людьми, то есть шанс, что дети станут такими же.

Ф.Ж. Мой любимый способ поддержки – просто быть рядом. Вторую звездочку получает Вася Рубцов, десять лет. Я согласен с тобой насчет того, что нужно воспитывать в первую очередь себя. Мне кажется, что дети чувствуют напускную правильность.

Б.П. Особенно фейк чувствуется, когда не совпадает то, что рассказывают родители, с их собственным поведением. Мама говорит: «Найду пачку сигарет, лишу телефона».

Ф.Ж. А сама курит и в телефоне сидит.

Б.П. Да-да. Она говорит: «Мне можно, потому что я взрослая, а ты маленькая, тебе нельзя». Или отец: «Не будешь учиться – выпорю», а сам за десять лет ни одной книжки не прочитал.

Ф.Ж. Расскажу небольшую историю.

В реально стрессовых ситуациях я веду себя, кажется, очень спокойно и рассудительно. Думаю, я усвоил это поведение от отца, наблюдая за ним, когда он был свидетелем моих выходок. Отец никогда мне не говорил: «Будь спокойным и рассудительным. Досчитай до десяти и только потом говори».

Моя гиперреактивность в детстве не знала границ. В начальных классах я сломал унитаз в школе. Мы с пацанами решили поиграть в туалете. Так нам захотелось. Мы толкались, танцевали, обнимались, в общем, полная любовь и идиллия.

Б.П. Обожаю такое.

Ф.Ж. Не было никакой драки, мы просто шалили. Двери кабинок были открыты. В какой-то момент я упал спиной на керамический бачок унитаза, и тот под моим весом треснул; вдобавок я порезал себе спину. Этот шум и гам было слышно даже с улицы. Прибежала учительница и увидела сломанный унитаз и мальчика с окровавленной спиной. Она меня подлатала и предложила два варианта:

– Либо ты расскажешь все отцу и попросишь его починить туалет, либо я расскажу сама. У тебя есть двадцать четыре часа.

Я решил сказать ему сам. Когда за мной приехал отец, учительница ему ничего не выдала. Мы едем в машине, и я думаю: «Сначала узнаю, какое у него настроение. Если хорошее, я ему все расскажу, а если плохое, то лучше не стоит…»

Мы приезжаем домой, разуваемся, раздеваемся, и я спрашиваю:

– Как твое настроение?

Он уже чувствует какой-то подвох и отвечает:

– Хорошее…

– Я сломал туалет в школе, его нужно как-то восстановить.

И отец спокойно, без капли гнева, отвечает:

– Хорошо, починим, сделаем.

Меня тогда это поразило.

Заканчивая эту историю, хочу кое-что добавить про папу. Как-то мы ехали с ним на его старой «Волге». Сидя на заднем сиденье, я заметил под папиным креслом что-то блестящее. Наклонился и увидел пистолет. Я тогда не знал, что это был пневматический ствол, и подумал: «Как? Мой папа такой принимающий, такой добрый… Он что, киллер? Мой папа убийца? Почему он тогда такой спокойный?» Я пребывал в шоке, пока на следующий день не узнал, что это была пневматика для самообороны.

Б.П. Ну понятно, это же были девяностые годы…

У меня тоже есть история – про книжки и родительский пример.

Мои самые болезненные воспоминания детства связаны с книжными магазинами.

Вот как это выглядело. Я совсем маленький. Папа заходит со мной в книжный и говорит:

– Пять минут! Мне нужно пять минут. Просто постой здесь. Я мигом.

И пропадал на час. А я стоял в углу в каком-то комбинезоне или шубке, мне было жарко, у меня потели руки, и становилось так неприятно, что не хотелось даже шевелиться. Выныривал папа и удивлялся:

– Ты что не расстегнулся? Ты же запаришься.

Садился на корточки, расстегивал шубку, развязывал шарф и говорил:

– Всё! Две минуты – и домой!

Не знаю, может быть, поэтому с чтением у меня в детстве были серьезные проблемы.

Лет до шести я вообще не читал. Мама боялась, что я пойду в школу умственно отсталым. Нездоровую атмосферу нагнетали знакомые «умные мальчики и девочки», которые будто бы прочитали все тридцать томов «Сказок народов мира». Кругом говорили, что в школу обязательно надо идти уже «с хорошим чтением», чтобы не отстать. В конце концов, за меня взялись. В качестве первой книжки мне была выдана брошюра «Приключения доисторического мальчика». Папа сказал, что в день я должен читать по три страницы и отчитываться. Я сел…

О, это были пытки. Мне никогда не было так плохо. Я подчеркивал карандашом каждое прочитанное слово, чтобы видеть результаты труда. Я ерзал и мучился.

А в семье «Доисторический мальчик» стал главной темой. Все только о нем и говорили. Например, сестра, которая заканчивала тогда собрание сочинений Тургенева, замечала, что в доме у нас теперь два доисторических мальчика.

К первому сентября я дочитал свою брошюрку. Когда моя работа была «принята», я взял мятую книжку, пошел на кухню, залил «Доисторического мальчика» водой и забросил в морозилку.

Когда страницы оледенели, я достал книгу, и через минуту она превратилась в мокрую кашу, потому что я порубил ее топором.

Всю эту бумажную слизь я бросил в старый таз, и когда обрубки высохли, собрал их в кучку, облил спиртом и сжег.

Потом я вышел на балкон и, сопровождая проклятиями, развеял прах этой книжки по ветру.

Над обожженным тазом я поклялся, что никогда больше не буду читать. Я был верен этой клятве вплоть до восьмого класса, пока не перевелся из районной школы в интеллигентский лицей, на гуманитарный факультет. Там все быстро изменилось. Начался подростковый возраст, я вдруг обратил внимание на девочек. И оказалось, что в этой новой среде девочки говорят исключительно о поэзии и литературе, пьют вино, цитируют Блока и курят так красиво, что я, конечно, пропал. Не спал ночами и начал читать. Помню, как я бежал на свидание с девочкой, впопыхах дочитывая «Гамлета», который стал моей следующей книжкой после «Доисторического мальчика».

Но вы спросите, как я поступил в интеллигентский лицей, на гуманитарный факультет, если ничего не читал? Там наверняка было строгое собеседование!

Поступил я почти обманом. Сам я книг не читал, но, когда мне исполнилось пять лет, а сестре семь, нам каждый вечер стал читать книги папа. Это быстро превратилось в ритуал. Сначала он читал детскую литературу, но это скоро ему наскучило, и папа перешел на античную. Прочитал нам Эсхила, Аристофана, Плутарха, потом какой-то китайский эпос, «Короля Артура», поэзию Серебряного века. Позже он рассказывал, что присматривался к детям, чтобы понять, пойдет книга или не пойдет. Папа читал нам то, что давно хотел прочитать сам, знакомил с тем, что ему очень нравилось, делился радостью чтения. Поступая в лицей, я как-то небрежно рассказал о Плутархе, процитировал Гумилева, и меня взяли.

И сейчас я понимаю, что в своей взрослой жизни как преподаватель или популяризатор науки я делаю, по сути, только одно: рассказываю людям о книгах, которые мне когда-то очень понравились, делюсь радостью чтения, своими находками. Как это делал папа.

Только одно меня печалит: я нарушил клятву, данную на прахе «Доисторического мальчика». Когда мы встретимся с ним в какой-то другой жизни, он посмотрит на меня, очкастого, седого профессора, и скажет: «В кого ты превратился?» Он-то будет еще молодой, в шкуре. Скажет: «Мы должны были вместе строить плоты, разжигать костры…» Я буду стоять, потупив взор. «Эх ты, – скажет он, – сколиозник!»

Сострадание маленьких людей и больших

Б.П. Вернемся к корове. Когда отец рассказал Васе, что продал теленка на мясо, ему самому сделалось как-то не по себе: «У меня душа по теленку болит: растили-растили его, уж привыкли к нему… Знал бы, что жалко его будет, не продал бы…» А Вася пошел в сарай к корове. Та, уже чувствуя беду, ничего не ела.

Она молча и редко дышала, и тяжкое, трудное горе томилось в ней, которое было безысходным и могло только увеличиваться, потому что свое горе она не умела в себе утешить ни словом, ни сознанием, ни другом, ни развлечением, как это может делать человек… Она глядела во тьму большими налитыми глазами и не могла ими заплакать, чтобы обессилить себя и свое горе.

Вася долго ее гладил, но корова оставалась неподвижной и равнодушной. На следующий день отец хотел вспахать на ней участок поля, она покорно впряглась и волочила плуг, склонив голову, но все делала медленно, из последних сил. Вечером Вася решил отнести ей ломоть хлеба с солью, но корова есть не стала. Вася обнял ее снизу за шею, «чтоб она знала, что он понимает и любит ее. Но корова резко дернула шеей, отбросила от себя мальчика и, вскрикнув непохожим горловым голосом, побежала в поле».

Можно сказать, что в этот момент корова взбунтовалась. Всегда была покорной, а тут не выдержала. На следующий день корова вернулась и продолжала работать как раньше, но молоко у нее полностью пропало. С теленком у коровы исчез смысл жизни, а вместе с ним и молоко.

Вася ее сам поил, сам задавал корм и чистил, но корова не отзывалась на его заботу, ей было все равно, что делают с ней.

Потом корова стала выходить на железнодорожную линию, гулять между рельсов. В первый раз отец Васи заметил это, побежал и свел ее с путей. Вася стал бояться, что корову может убить поездом, и, сидя в школе, все время думал о ней, а из школы сразу бежал домой.

В Васе меня поражает его способность к сочувствию. Он сочувствует корове, которую все считают обычной скотиной. Люди не привыкли думать о чувствах животных. А Вася способен ощущать ее боль как свою. Он сочувствует паровозу, который вообще не одушевлен. У Васи есть потребность побыть рядом с теми, кому тяжело, чтобы разделить их участь.

Ты сказал, что со временем у человека становится меньше любопытства. Оно переходит в формализованное знание, когда человек, познавая мир, раскладывает его по полочкам. Но кажется, что вместе с возрастом у людей иссякает и сочувствие. Ребенок узнаёт, что в мире много жестокости и зла, что все преследуют свои интересы, что есть недобрые люди. Узнаёт, что мир довольно несправедливо устроен и в него надо как-то встраиваться. Он это делает и постепенно черствеет, сочувствие его притупляется.

Отец Васи хороший, честный и добрый человек. Но он продал теленка на мясо. А что ему было делать? Не продал бы сейчас, пришлось бы продать потом. Так это устроено у взрослых людей. Но отец говорит: «Знал бы, что жалко его будет, не продал бы…» Он как будто вспомнил, что может быть жалко. Это сочувствие всплывает у отца, как пузырек со дна души. Он не плохой, он просто взрослый. У взрослых место любопытства занимают знания. А место сочувствия занимает равнодушие или экономия чувств.

* * *

В один из дней, когда Вася возвращался из школы, он увидел, что напротив их дома стоит товарный поезд. Он испугался, подбежал к паровозу и увидел картину: отец вместе со знакомым Васе машинистом вытаскивают из-под колес убитую корову.

Вася сел на землю и замер от горя первой близкой смерти.

〈…〉

Вместе с помощником и кочегаром, вчетвером, они выволокли изуродованное туловище коровы из-под тендера и свалили всю говядину наружу, в сухую канаву около пути.

– Она ничего, свежая, – сказал машинист. – Себе засолишь мясо или продашь?

– Продать придется, – решил отец. – На другую корову надо деньги собирать, без коровы трудно.

– Без нее тебе нельзя, – согласился машинист. – Собирай деньги и покупай, я тебе тоже немного деньжонок подброшу. Много у меня нет, а чуть-чуть найдется. Я скоро премию получу.

– Это за что ж ты мне денег дашь? – удивился отец Васи. – Я тебе не родня, никто… Да я и сам управлюсь: профсоюз, касса, служба, сам знаешь – оттуда, отсюда…

– Ну а я добавлю, – настаивал машинист. – Твой сын мне помогал, а я вам помогу. Вон он сидит. Здравствуй! – улыбнулся механик.

– Здравствуй, – ответил ему Вася.

– Я еще никого в жизни не давил, – говорил машинист, – один раз – собаку… Мне самому тяжело на сердце будет, если вам ничем за корову не отплачу.

– А за что ты премию получишь? – спросил Вася. – Ты ездишь плохо.

– Теперь немного лучше стал, – засмеялся машинист. – Научился!

– Поставили другую посуду для песка? – спросил Вася.

– Поставили: маленькую песочницу на большую сменили! – ответил машинист.

– Насилу догадались, – сердито сказал Вася.

Отец продал мясо, а у Васи в школе начались проверочные испытания за первую четверть. Ученикам задали написать сочинение из своей жизни.

Вася написал в тетради:

«У нас была корова. Когда она жила, из нее ели молоко мать, отец и я. Потом она родила себе сына – теленка, и он тоже ел из нее молоко, мы трое и он четвертый, а всем хватало. Корова еще пахала и возила кладь. Потом ее сына продали на мясо. Корова стала мучиться, но скоро умерла от поезда. И ее тоже съели, потому что она говядина. Корова отдала нам все, то есть молоко, сына, мясо, кожу, внутренности и кости, она была доброй. Я помню нашу корову и не забуду».

Помню, когда я прочитал это короткое сочинение Васи, оно меня поразило. У меня навернулись слезы. Я думаю, Платонов хотел сказать, что эта корова лучше человека. Лучше, чем мы все, вместе взятые. Она ничего плохого никому не сделала за всю свою жизнь, ничего не хотела для себя и все отдала людям.

Как будто это сочинение по своей простоте и очевидности выше всяких этических трактатов. Ничего даже не надо объяснять, все чувствуется, когда на глазах появляются слезы. Чувствуется, как укор совести. Люди стремятся к тому, чтобы не делать зла, чтобы помогать другим, но способны ли они на такое самопожертвование, как эта корова? Хотя бы на что-то близкое?

Если почитать жития святых, то можно увидеть, что все они говорят о том, как трудно следовать заповедям. Написано: «Возлюби ближнего» – но как трудно возлюбить! Написано: «Просящему у тебя дай» – но как трудно дать! А она все отдала – простая корова.

Кажется, если с кем-то сверять свою жизнь, где-то искать нравственный ориентир, то не обязательно ходить в паломничества и читать великих мудрецов; можно пойти в сарай на маленьком полустанке, где среди рухляди и прогоревших самоваров живет корова. Посмотреть в ее добрые большие глаза и попробовать стать хоть немного на нее похожим.

* * *

Заканчивается рассказ тем, что Вася возвращается из школы, а отец уже дома, он только что пришел с линии и показывает матери сто рублей, две бумажки, которые в табачном кисете ему бросил с паровоза тот самый машинист.

Ф.Ж. Для меня драматургия этого рассказа заключается в конфликте двух сердец: наивного, молодого и черствого, бытового сердца. С возрастом сердце черствеет, проходя через опыт. Таким образом нервная система заботится о нас, по-другому нам было бы тяжелее жить. В рассказе «Корова» я вижу, как закаляется сердце у маленького, наивного, очень чувствительного мальчика.

Б.П. Происходит именно то взросление, которое приводит к экономии чувств?

Ф.Ж. Я думаю, что да. В рассказе звучала фраза: «Он с малолетства уже полный человек, а у него еще все впереди…» Мне кажется, что Вася именно под конец становится таким полным человеком. Он пережил нечто важное и чувствует, что никогда этого не забудет. Он все больше будет походить на своего отца с его мыслями: «Знал бы, что жалко будет, не продал бы».

Б.П. Знаешь, кажется, что до того момента, как Вася написал свое сочинение, у него было только непосредственное чувство (сочувствие), которое вызывали у него все существа, испытывающие трудности и страдания. Когда же он описал историю коровы, он будто превратил это чувство в знание. Это тоже, кажется, элемент взросления. Свое чувство он сделал документом.

Ф.Ж. Я с тобой согласен и думаю, что если Вася не изменится, то станет большим художником, который сумеет делиться самыми искренними переживаниями. У него есть такой оголенный нерв, который, как провод, бьет током. По этому нерву проходят его впечатления от жизни.

Б.П. В рассказе мне очень нравится концовка – строчка про машиниста, который бросил с паровоза две бумажки, сто рублей в табачном кисете. Машинист обещал помочь семье Васи с покупкой новой коровы и выполнил свое обещание. Это тоже какой-то очень человечный поступок. Рассказ-то, если посмотреть, довольно грустный, но заканчивается лучиком света. Оказывается, что корова не только отдала всю себя людям. Своей смертью она еще немного растопила сердца взрослым героям рассказа. И отец, и машинист как будто почувствовали на время то же, что чувствовал Вася. Они будто прикоснулись к чему-то сокровенному, едва достижимому, чем является братство всех существ, о котором так мечтал молодой Платонов. Для него было мало единства всех людей через братскую жертву, он хотел единения всех существ на земле, которое наступит, когда прекратится господство человека над животными.

Габриэль Гарсиа Маркес

«Сто лет одиночества»

Как перестать быть одиноким

У меня была жена и двое маленьких сыновей. Я работал пиар-менеджером и редактировал киносценарии. Но чтобы написать книгу, нужно было отказаться от работы. Я заложил машину и отдал деньги жене Мерседес. Каждый день она так или иначе добывала мне бумагу, сигареты, все, что необходимо за работой. Когда книга была кончена, оказалось, что мы должны мяснику 5000 песо – огромные деньги. По округе пошел слух, что я пишу очень важную книгу, и все лавочники хотели принять участие. Чтобы послать текст издателю, необходимо было 160 песо, а у меня оставалось только 80. Тогда я заложил миксер и фен Мерседес. Узнав об этом, она сказала: «Не хватало только, чтобы роман оказался плохим»[9].

Б.П. Так Маркес рассказывал историю создания книги «Сто лет одиночества». Роман оказался не просто хорошим. Он стал главным романом Латинской Америки и символом целого континента. Это книга об истории рода Буэндиа, все поколения которого страдали от одного фамильного изъяна – одиночества. Каждый из них по-своему был одинок. Кстати, свою нобелевскую речь Маркес назвал «Одиночество Латинской Америки» и говорил там, что строгая рациональная Европа, да и страны других континентов, плохо понимают Латинскую Америку. Слишком странную, слишком страстную, слишком экзотичную. И в этом состоит ее одиночество.

Эта реальность существует не на бумаге, она живет с нами, каждое мгновение… Она же является неиссякаемым источником творчества, полным горестей и красоты, и ваш ностальгирующий колумбийский скиталец в ней не больше чем знак, указанный судьбой. Поэты и нищие, воины и мошенники, все мы, рожденные этой безумной действительностью, были вынуждены просить у нее немного воображения, ибо главным вызовом для нас стала недостаточность обычных средств, чтобы заставить поверить в нашу жизнь[10].

И Маркес изобрел эти средства, точнее, довел их до совершенства – так появился магический реализм, особая картина мира, когда сугубая реальность, почти на уровне физиологии, совмещается с чудом: к живым героям приходят мертвые, которым стало одиноко на том свете, цыганские циновки летают, как ковры-самолеты, героя, пахнущего машинным маслом, повсюду сопровождает рой желтых бабочек.

Городок, где происходят события романа, называется Макондо. Мы видим всю его историю: как он был основан переселенцами во главе с патриархом рода Хосе Аркадио Буэндиа, как Макондо рос, менялся, как в нем появились представители власти. Потом его захватила гражданская война, через него провели железную дорогу (по которой приехал поезд с французскими гетерами), затем здесь открыла свой филиал Американская банановая компания, потом пошел дождь, который длился четыре года… Наконец, мы видим упадок города, его запустение и смерть от урагана. Все это длится сто пятьдесят лет и представляет целую эпопею латиноамериканской жизни.

На фоне этих изменений проходит яростная жизнь представителей шести поколений семьи Буэндиа, где каждый персонаж – это отдельная история одиночества. Мальчиков в этой странной семье принято было называть Аурелиано и Хосе Аркадио, девочек – Амаранта и Ремедиос. Они сменяют друг друга с калейдоскопической скоростью, тут недолго и запутаться… Но после прочтения романа остаются несколько образов, которые запоминаются навсегда.

Например, полковник Аурелиано Буэндиа, легендарный полководец, который затеял тридцать две гражданские войны и, проиграв их все, принял решение застрелиться. Когда он понял, что последняя война была напрасной и пришло время подписать унизительное перемирие, он попросил своего врача показать, где точно находится сердце. Тот взял ватную палочку, окунул в йод и нарисовал у полковника на груди кружок. Полковник подписал перемирие, взял пистолет, приложил дуло к кружку и выстрелил. На следующий день он очнулся на больничной койке, рядом стоял счастливый врач, который сказал: «Этот кружок – мой шедевр. Тут единственное место, где пуля могла пройти, не задев ни одного жизненного центра».

Остается в памяти и история воспарения Ремедиос Прекрасной. В четвертом поколении Буэндиа родилась девочка, которая, повзрослев, оказалась настолько красивой, что это всех напугало, и бабушка решила на людях заматывать ей лицо платком. О Ремедиос пошли легенды. Ее красота была настолько оглушительной, что она не радовала, а уничтожала мужчин: порождала в них чувство полного отчаяния. За ней стал ухаживать испанец-аристократ, но она его игнорировала, тот запил и погиб. Потом другой влюбленный пытался подсмотреть, как она моется в купальне, разобрал крышу, упал и расшибся насмерть. Ремедиос не понимала, что происходит, ей самой были чужды всякие страсти и совершенно безразличны все мужчины. Она ходила в одном балахоне на голое тело, брила голову, ела руками. И в семье решили, что, вероятно, она просто дурочка. Только полковник Аурелиано Буэндиа повторял, что Ремедиос Прекрасная – самое здравомыслящее человеческое создание из всех.

Однажды Ремедиос снимала с веревки высохшие простыни. Вдруг она сильно побледнела. «Тебе плохо?» – спросила ее Амаранта. Ремедиос ответила: «Мне никогда еще не было так хорошо» – и стала медленно взлетать, держась за край простыни.

Ремедиос Прекрасная машет рукой на прощание, окруженная ослепительно-белым трепетанием поднимающихся вместе с ней простынь: вместе с ней они покинули слой воздуха, в котором летали жуки и цвели георгины, и пронеслись с нею через воздух, где уже не было четырех часов дня, и навсегда исчезли с нею в том дальнем воздухе, где ее не смогли бы догнать даже самые высоколетающие птицы памяти[11].

Первая страшная любовная история – Амаранта

Б.П. Амаранта была первой девочкой, родившейся в семье Буэндиа. До этого у Хосе Аркадио и Урсулы, с которых начинается род, было два сына. А тут родилась дочь, вертлявая и веселая. Когда ей исполнилось десять лет, в дом из ниоткуда пришла другая девочка по имени Ребекка, годом ее старше. Весь багаж Ребекки состоял из сундучка с одеждой, маленького кресла-качалки и мешка, в котором лежали кости ее родителей. Она принесла письмо, в котором дальние родственники просили Хосе Аркадио и Урсулу приютить сиротку. Этих родственников никто не знал, однако Ребекку приютили, и она стала Амаранте сестрой.

Ребекка была странной девочкой-волчонком, поначалу она почти ничего не говорила, только сидела на своей качалке, сосала палец и тайком ела землю и известку со стен. Урсула, узнав об этом, решила лечить ее ревенем и ремнем. И девочка выздоровела, стала ласковым ребенком, полноценным членом семьи.

Однажды вечером, рассеянно глянув в окно, пока индианка засыпала сахар в котел, [Урсула] удивилась, увидев во дворе двух незнакомых девушек, молодых и прекрасных, вышивающих на пяльцах в мягком свете сумерек. Это были Ребекка и Амаранта. Они только что сняли траур, который носили по бабушке в течение трех лет, и цветные платья совсем преобразили их. Ребекка, вопреки всем ожиданиям, превзошла Амаранту красотой. У нее были огромные спокойные глаза, прозрачная кожа и волшебные руки: казалось, она вышивает по канве на пяльцах невидимыми нитями. Амаранте, младшей, недоставало изящества, но она унаследовала от покойной бабушки врожденное благородство и чувство собственного достоинства.

Однажды Урсула решила учить девочек танцам и заказала пианолу. Так в их жизни появился итальянский мастер Пьетро Креспи, который приехал эту пианолу настраивать. В его услуги также входило обучение клиентов танцам. Пьетро Креспи был очень красив и воспитан, в дни занятий он надевал бальные туфли и особые брюки – очень узкие и облегающие. Он даже не думал прикасаться к девушкам, просто показывал им па, но Урсула ни на минуту не покидала комнату, пока ее дочери обучались танцам. «Напрасно ты так беспокоишься, – говорил Хосе Аркадио Буэндиа своей жене. – Ведь он же и не мужчина вовсе».

А когда Пьетро Креспи уехал, оказалось, что обе сестры в него влюбились. Ребекка снова начала как сумасшедшая горстями есть землю и сосать палец, пока Креспи не прислал ей письмо, в котором признавался в любви.

Когда об этом всем стало известно и Креспи сделал Ребекке предложение, Амаранта решила, что Ребекка выйдет за него замуж только через ее труп.

Ф.Ж. Когда я читал роман, мне не давала покоя мысль: почему Ребекка ест землю? Каков был замысел автора? Позже я узнал о расстройстве Пика – непреодолимом желании употреблять в пищу что-либо необычное или малосъедобное. Это расстройство находится где-то на стыке между психологическим и биологическим. Я думаю, что Маркес использует причуду Ребекки как художественный ход, потому что расстройство Пика обычно заканчивается хирургическим вмешательством или отравлением.

Мы можем предположить, что для Ребекки сосать палец и есть землю – это способы справляться с тревогой и как-то заполнять внутреннюю пустоту. Представь: ты, сирота, приходишь в чужой дом с креслом-качалкой и мешком с костями твоих родителей… Позже Ребекка смогла обуздать привычку, и думаю, дело тут не только в странном лечении Урсулы. Просто девочка стала получать достаточное количество внимания, у нее появился дом, появились люди, которым не все равно. Но когда Пьетро Креспи уехал, Ребекка снова начала сосать палец и есть землю. То есть когда произошел любовный разрыв, она вернулась к старому способу справляться с потерей. Ее привычка, может быть, не вполне эстетична, но легко объяснима.

Мои коллеги, которые работают с сиротами, говорят, что многие дети в приютах, даже повзрослев, продолжают сосать палец или жевать футболки. Эта привычка – один из самых доступных способов справляться с беспокойством. Другим методам дети просто не успевают научиться, для этого им не хватает внимания взрослых и, скорее всего, чего-то еще… Может быть, дома и мамы.

Размышляя о мудрости Ребекки, которая ест землю, стараясь заполнить внутреннюю пустоту, я представлял себе разные вещи, например цветок, который был посажен в ее сердце. Для того чтобы распуститься, ему нужна земля, нужна почва… Или это какое-то наказание, вина. А может быть, отвращение. Может быть, земля нужна, чтобы перебить отвратительный привкус одиночества во рту.

* * *

Б.П. Пьетро Креспи вновь приехал в Макондо и в ожидании свадьбы робко обнимался с Ребеккой по углам. Свадьбу, однако, пришлось отложить, потому что Амаранта подсыпала Ребекке в кофе яд, но вышло так, что отравилась им беременная жена одного из братьев. Был объявлен строгий траур…

Шло время, Ребекка и Креспи страшно измучились в роли вечных жениха и невесты, которым было можно только держаться за руки. Но однажды произошло событие, которое все изменило. Домой вернулся старший брат Ребекки, Хосе Аркадио, который много лет назад, подростком, ушел из дома с цыганами, а потом шестьдесят пять раз ходил матросом в кругосветное плавание.

Хосе Аркадио был громадным, накачанным мужиком, каждый сантиметр его тела покрывали татуировки. Громкий, грубый, ничего не стеснялся. Вернувшись в город, он сразу отправился в бордель, вытащил из штанов свой огромный татуированный инструмент и сказал, что проведет ночь с той женщиной, которая больше ему заплатит.

Как-то днем Хосе Аркадио ходил полуголый по дому и встретил Ребекку, осмотрел ее довольно бесстыдно и сказал: «Ты стала совсем женщиной, сестренка». И Ребекка поплыла. Она решила, что на фоне такого сверхсамца Пьетро Креспи выглядит просто «разодетым заморышем». Однажды Ребекка зашла в комнату Хосе Аркадио, где он лежал в гамаке, и выйти уже не смогла. В том гамаке произошел сокрушительный половой акт, а через три дня они обвенчались.

Пьетро Креспи рыдал, утирал лицо надушенным лавандой платком, но оставался жить в доме Буэндиа. Никто не сомневался, что теперь он сделает предложение другой сестре, Амаранте. Они и правда стали проводить много времени вместе. И через несколько месяцев Креспи предложил ей свои руку и сердце. Амаранта даже не вздрогнула, она сказала: «Не будь наивным, Креспи, я скорее умру, чем пойду за тебя». У Креспи случилась истерика, он в слезах уговаривал Амаранту, а та спокойно отвечала: «Не теряй напрасно время. Если ты действительно так меня любишь, не переступай больше порог этого дома». Пьетро Креспи пошел к себе, взял нож, перерезал вены и опустил обе руки в таз для умывания. Таким стал конец любовного треугольника Ребекка – Амаранта – Креспи.

Когда я прочитал эту сцену, я был поражен. Почему Амаранта так поступила? Она же очень любила Креспи, боролась за него, готова была убить сестру. А когда Креспи ей достался, она помучила его и отвергла. Сначала я думал, что это месть за то, что он первой выбрал Ребекку, а не ее. Ну ладно, месть так месть. Но потом за Амарантой стал ухаживать полковник Геринельдо Маркес, которого она очень полюбила за доброту. Но стоило полковнику сделать предложение, как Амаранта ему тоже отказала, оставшись навсегда одинокой.

Ф.Ж. Один из самых сильных страхов человека – это страх быть отвергнутым. Люди переживают о том, что о них подумают, боятся получить отказ. Мнение другого почему-то преобладает над нашим мнением о нас самих, даже если этот другой – полный козел. Мы это знаем и все равно хотим заслужить его одобрение. Спасибо, биология, спасибо, генетическая память. Именно поэтому нам так сложно бывает просто подойти к объекту своей симпатии и сказать: «Давай сходим куда-нибудь». Нужна гарантия, какой-то шанс, что все получится. Пока мы не подошли, пока остаемся на своем месте, у нас есть гипотетическое «да», которое нам кажется лучше реального «нет».

Когда Креспи выбрал Ребекку, Амаранта оказалась отвергнутой, и мы можем предположить, что она сохранит это чувство на всю жизнь. Интересный факт: именно в подростково-юношеском возрасте в нас формируется восприятие себя как человека, заслуживающего любви, как в романтическом, так и в сексуальном смысле этого слова. На это влияет то, как на нас в этом возрасте реагируют другие, как они нас принимают и как с нами поступают. Если мы не получим какой-то альтернативный опыт, то это самовосприятие может остаться с нами на всю жизнь. Например, если в школе вы были гадким утенком, а в университете стали лебедем, то можете этого не заметить и продолжать вести себя как утенок. Для тех, кто переживает, что он не лебедь, хочу добавить: харизма и внутренняя гармония – это верх привлекательности; посмотрите, например, на прекрасного Луи де Фюнеса.

Я думаю, что Амаранта после истории с Ребеккой на веки вечные поставила себя в мире любви на второе место, посвятила всю себя конкуренции и борьбе. Мой любимый тезис: где есть место конкуренции, нет места наслаждению, а уж тем более нежным чувствам.

Если бы Амаранта пришла ко мне в кабинет, я бы сказал: «Милая Амаранта, ты говоришь мне про страх отвержения, но тебе сделали предложение два мужика, а ты отказалась. Почему тебе так нравится жить в ненависти? Что в ней такого? Что случится, если ненависть исчезнет?»

И вот еще что: чтобы построить отношения, нужно думать друг о друге, желательно в положительном ключе, то есть необходимо освободить для другого место в своей голове, в своем сердце. А у Амаранты там все занято. Доступ к голове и сердцу Амаранты перекрыт ненавистью к Ребекке.

Урсула поняла, что несправедливые мучения, которым Амаранта подвергла Пьетро Креспи, объясняются вовсе не жаждой мщения, как все думали, а медленная пытка, исковеркавшая жизнь полковника Геринельдо Маркеса, вызвана отнюдь не злым, желчным, неизлечимым горем, как все считали. На самом деле и то и другое было следствием борьбы не на жизнь, а на смерть между безграничной любовью и непреодолимой трусостью; в конце концов, в этой борьбе восторжествовал неразумный страх, неотступно терзавший измученное сердце Амаранты.

Б.П. Такая удивительная история любви и ненависти. Когда она возникла, эта ненависть? Вспоминается, что Ребекка превзошла Амаранту красотой. Когда сестры повзрослели, Амаранта оказалась не так тонка и изящна. Выбрав Ребекку, Пьетро Креспи подтвердил, что Амаранта ей действительно в чем-то уступает. Но мне кажется, важен еще один момент. Ребекка пришла в жизнь Амаранты внезапно, из ниоткуда. Амаранта была единственной дочкой в семье, к ней должно было быть приковано внимание всех женихов. А потом на пороге появилась странная девочка с мешком костей, которая ест землю, ее ровесница, ее двойник. Ребекка просто села в свое кресло-качалку и осталась в доме навсегда – как сестра и как соперница, которая может забрать все, что Амаранта считает своим. И Амаранта, может быть, всю жизнь боялась, что в любой момент из ниоткуда может снова появиться человек, который все у нее заберет. Вот откуда этот неразумный страх, о котором говорит Урсула.

Ф.Ж. Неразумный страх… Если я не вступлю в отношения, то они никогда не оборвутся; если я ничего не возьму, то у меня нечего будет отбирать.

На самом деле, один из самых сильных способов закрепить связь с человеком – это ненависть или месть, особенно когда любовь больше не работает. Сестра должна выйти замуж и уехать. Мы можем предположить, что Амаранта хочет сохранить связь с сестрой и поэтому выбирает ненависть.

* * *

Б.П. Теперь расскажи, как завершилась эта история о любви и ненависти – про смерть Амаранты.

Ф.Ж. Когда у Ребекки погиб муж (кто-то его застрелил), она заперлась в доме с ружьем и никого не пускала, кроме своей служанки, а в это время Амаранта сидела в своей комнате и шила погребальный саван для сестры. Она устроилась так, чтобы на нее все время падал свет из окна, и передвигала свой стульчик вслед за солнцем. Она представляла, как к ней зайдут и скажут: «Ребекка умерла», а она ответит: «Саван готов».

В какой-то момент Амаранта подумала: если бы я не ненавидела, а любила свою сестру, то все равно точно так же шила бы для нее этот саван. По сути, ничего бы не изменилось. Тут в комнате появилась Смерть и сказала: «Ты скоро умрешь. Это случится, когда ты закончишь шить саван. Поэтому я предлагаю тебе шить его для себя. Сделай его таким, как тебе хочется». И Амаранта решает изготовить себе красивый саван из самых лучших материалов, которые она заказала издалека… Чтобы оттянуть время своей смерти. Важно отметить, что это первый раз, когда Амаранта начинает делать что-то для себя – через любовь и страх смерти, а не через ненависть к Ребекке.

Наконец приходит день, когда Амаранта надела свой красивый саван, легла в гроб и сказала всем жителям Макондо, что скоро умрет и готова передать их послания усопшим. К Амаранте начали относиться как к святой, ей приносили записки и письма. Она читала их, запоминала и клала к себе в гроб. В конце концов, она умерла.

А Ребекка продолжала жить в одиночестве в своем маленьком домике, куда никого не впускала. Давно уже никто не знал, жива она или мертва. Таким образом сестры встретили свой конец, и их соревнование закончилось.

* * *

Б.П. У меня есть история про папу, Маркеса и одиночество.

Интересно, что писатель Маркес своим любимым делом считал журналистику, а не литературу. У него была мечта написать великий роман, заработать деньги и заняться независимой журналистикой, которая помогла бы освободить Латинскую Америку от военных диктатур и американского империализма, то есть от банановых компаний, которые грабят местное население. У него был такой национально-освободительный и социалистический пафос: делать свободную журналистику для свободной Латинской Америки.

Он стал одним из основателей Союза независимых журналистов. Однажды на Кубе в Доме Америк (Каса-де-лас-Америкас) собралась большая конференция независимых журналистов, на которой Маркес выступал председателем. В то время мой папа работал корреспондентом в гаванском отделении ТАСС и получил на эту конференцию приглашение.

Полдень, толпа народу, выступают делегаты. Папа сидит, слушает. После торжественной части объявлен перерыв. Люди поднимаются, расходятся по сторонам, обнимают старых друзей. Вдруг по радио объявляют: «В течение перерыва Габриэль Гарсиа Маркес готов ответить на вопросы журналистов». Через несколько минут: «Повторяем! В течение перерыва Габриэль Гарсиа Маркес готов ответить на ваши вопросы». Проходит еще какое-то время, и в третий раз: «Еще раз повторяем. В течение перерыва Маркес…» Папа смотрит в зал и видит, что Маркес сидит за столом один, растерянно смотрит по сторонам, и никто к нему не подходит. Люди кучками стоят, разговаривают. А он сидит и ждет.

Папа рассказывал, что в этот момент у него мелькнула мысль: «Вот – полковник, которому никто не пишет. Вот иллюстрация к роману „Сто лет одиночества“». И папа с трепетом пошел к великому писателю, чтобы нарушить эту нелепость, это неловкое одиночество. Впрочем, главной причиной, конечно, был шанс познакомиться, поговорить с любимым писателем. Никакого материала папе писать было не нужно.

Папа подошел к нему и сказал:

– Здравствуйте, позвольте задать вам несколько вопросов.

Маркес поздоровался и предложил выйти в фойе.

– Здесь слишком шумно, – сказал он.

Они вышли и встали под лестницей. Папе нужно было соблюдать правила и задавать Маркесу вопросы по конференции. Хотя, конечно, ему хотелось говорить о другом. И вот, странное дело, вопросы папа задавал дежурные, скучные, спрашивал про перспективы Союза журналистов, но делал это с каким-то восторгом. Маркес всматривался в него проницательным взглядом и не мог понять, что происходит с этим молодым человеком.

– Я задал ему четыре-пять вопросов, – рассказывал папа. – Формальная часть вроде бы закончилась, и мы вместе пошли обратно в зал. И тут я выпалил то, что было у меня на душе, то, что я все время хотел сказать: «А вы знаете, как сильно вас любят в Советском Союзе?» Маркес засмеялся, обнял меня за плечи и ответил: «Я знаю, я знаю». И мы зашли обратно в зал в обнимку.

Так мой папа ненадолго, может быть на время этих коротких объятий, избавил Маркеса от одиночества. Во всех интервью Маркес говорил, что он одинокий человек. У него были семья, друзья, ученики, поклонники, но, несмотря на это, он всегда жил с ощущением тотального одиночества. «Я всегда пишу о власти одиночества и одиночестве власти», – говорил Маркес.

Вторая страшная любовная история – Меме

Б.П. В пятом поколении Буэндиа родилась девочка, которую назвали Меме. Она была вертлявая и веселая, как Амаранта. Маркес будто говорит, что жизнь Меме – это альтернативная история Амаранты, которая была совершенно беззаботной, пока в ее жизни не появились Ребекка и Пьетро Креспи, после чего она постепенно превратилась в одинокую, несчастную и полную ненависти старую деву. А что бы случилось, если Ребекки и Креспи не было? На этот вопрос отвечает история Меме.

Меме – моя любимая героиня в романе. Она не ведала печали, была совершенно довольна окружающим миром, любила развлечения и шумные компании. Первые признаки любви Меме к вечеринкам обнаружились, когда она приехала на каникулы из монастырской школы.

Меме явилась домой в сопровождении четырех монахинь и шестидесяти восьми подружек по классу, которых она, ни у кого не спросившись и никого не предупредив, пригласила погостить недельку в доме…

Пришлось просить у соседей кровати и гамаки, установить питание в девять смен, составить распорядок пользования купальней и одолжить сорок табуреток, чтобы девочки в синих форменных платьях и мужских башмаках не слонялись целый день взад-вперед по дому. Все шло из рук вон плохо: едва шумная ватага кончала с завтраком, как уже надо было кормить первые очереди обедом, а потом ужином; за всю неделю школьницы только и успели, что сходить на плантации… А по вине Амаранты едва не возникла самая настоящая паника: когда Амаранта солила суп, в кухню вошла одна из монашек и ничего другого не придумала, как спросить, что это за белый порошок бросают в котел.

– Мышьяк, – ответила ей Амаранта.

Одним словом, Меме была веселой девчонкой, в Макондо «она любила целыми часами сидеть с подружками в каком-нибудь укромном уголке, где они сплетничали, кто в кого влюблен, учились курить, говорили о мужчинах, а однажды распили три бутылки тростникового рома, после чего разделись и стали сравнивать и измерять различные части своего тела».

И все было прекрасно, пока Меме не влюбилась в простого механика с банановой плантации по имени Маурисио Бабилонья. От него пахло машинным маслом и вокруг него кружились желтые бабочки. Меме увидела его на плантации, в кино, а потом в автомастерской. Он все время говорил что-то не то, и она даже не поняла, почему так сильно влюбилась. Они стали видеться на пустыре за гаражом. Запах машинного масла сводил Меме с ума.

У влюбленных было одно препятствие – мать Меме, Фернанда. А точнее, ее представление о том, кто достоин быть парой Меме. Фернанда происходила из обедневшего аристократического рода, ее бабушкой будто была какая-то королева, и Фернанда считала, что жить тоже должна как королева. Она даже привезла с собой в дом после свадьбы золотой ночной горшок, который стал главным символом ее аристократичности. Вела она себя в Макондо странно – высокомерно и чванливо. Конечно, она никому не нравилась, никто ее не любил. Над ней смеялись даже ее дети. Веселая Меме, как пишет Маркес, однажды подсмотрела, как мать справляет большую нужду в спальне, и потом рассказывала подружкам, «что горшок действительно весь золотой и со многими гербами, но внутри его простое дерьмо, самое обыкновенное дерьмо». Фернанда закрылась в иллюзии, что она выше всех окружающих ее людей.

Когда она узнала, что ее дочь королевских кровей целуется за гаражами с грязным механиком, то заперла Меме дома. Для Фернанды это было постыдным семейным бесчестьем. А Меме оставалась весела и спокойна, только чаще стала ходить в купальню, и дом стал наполняться желтыми бабочками, которых Фернанда отчаянно травила, пока наконец не догадалась, что происходит.

На следующий же день пригласила к обеду нового алькальда, уроженца гор, как и она сама, и попросила его поставить ночную стражу на заднем дворе: ей кажется, что у нее воруют кур. А через несколько часов стражник подстрелил Маурисио Бабилонью, когда тот поднимал черепицу, чтобы спуститься в купальню, где среди скорпионов и бабочек, голая и трепещущая от любви, ждала его Меме, как ждала почти каждый вечер все эти месяцы. Пуля, засевшая в позвоночном столбе, приковала Маурисио Бабилонью к постели до конца его жизни. Он умер стариком, в полном одиночестве, ни разу не пожаловавшись, не возмутившись, никого не выдав, умер, замученный воспоминаниями и ни на минуту не оставлявшими его в покое желтыми бабочками, ославленный всеми как похититель кур.

Фернанда так была озабочена тем, чтобы скрыть от всех следы фамильного бесчестья, что отправила Меме в монастырь. Та, узнав об участи любимого, потеряла ко всему интерес и прожила всю жизнь в монастыре, не сказав больше ни слова.

В одиночестве умирает в своих иллюзиях Фернанда, в одиночестве умирает Маурисио Бабилонья, в одиночестве – Меме.

Ф.Ж. Давайте попробуем примерить на себя душу Фернанды. Представим, что мы выросли в семье, которая давно обнищала, но сохранила аристократический вайб. Нас всю жизнь убеждают, что мы какаем бабочками и писаем чудо-молоком, черви не трогают наши тела после смерти, а хлам, который нас окружает, – это на самом деле королевские сокровища.

В такой атмосфере Фернанда жила, пока не приехала в Макондо на конкурс красоты, где заняла первое место. Аурелиано Второй, будущий папа Меме, заметил ее, решил на ней жениться и отправился искать ее дом. Другими словами, отважный принц путешествует в дальние земли ради самой прекрасной женщины на планете, чтобы просить ее руки, подкрепляя тем самым ее идею о том, что она королева. В результате он находит ее заброшенный особняк и забирает Фернанду с собой.

Своего отца Фернанда всегда изображала как человека святого, так что о нем все привыкли думать как о существе исключительном. Но когда в Макондо доставили его гроб, обнаружили, что отец Фернанды весь покрыт «бурлящим соусом из червей». Вообще над Фернандой принято было довольно злобно смеяться. Я, конечно, понимаю, почему семья Буэндиа была так жестока. Им хотелось, чтобы Фернанда вела себя попроще, но своими насмешками делали только хуже. Фернанда лишь глубже пряталась в свою королевскую крепость, защищаясь от издевок. Она не желала признавать, что ее родители умирают так же, как другие, что их тоже едят черви. И что у девочки-принцессы может быть роман с мальчиком-простолюдином.

Поддерживать кого-то, добиваться от него искренности и простоты можно с помощью валидации – признания важности чувств другого. Я признаю значимость твоих эмоций, твоих мыслей, твоих слов. Это не значит, что я с ними согласен. Просто я их вижу, слышу и принимаю. Пример валидации: ребенок упал с горки, ему больно и обидно, он плачет. Вместо того чтобы сказать: «Хватит рыдать, ты же мужик» или «Ничего такого не случилось, это же ерунда», мы говорим: «Да, это ужасно обидно, я тебе очень сочувствую!»

Фернанда же сталкивается с чем-то противоположным – с инвалидацией. Мне кажется, ей очень одиноко играть роль королевы и прятаться в своем королевском мире. Когда Фернанда пишет письмо последнему оставшемуся в живых сыну, она говорит ему всю правду – о том, что они никогда не были богаты, что поместье давно не процветает; это делает ее абсолютно вменяемой в глазах читателей и показывает, что все это было защитное и напускное. Так страшно отказываться от того, к чему ты привык! Лучше быть вредной королевой без королевства, чем быть никем – такой беззащитной. Я допускаю, что ей было очень сложно жить в семье, в которую ее так и не приняли, где с ней ничего не обсуждали, а только высмеивали. Прокрутив ее историю в голове миллион раз, я стал относиться к Фернанде с любовью. С любовью и сочувствием. Мне жалко, что все так сложилось. Жалко всех в этой истории.

Б.П. Кажется, Маркес написал один из самых трагических романов. Он составил длинный каталог одиночества. Никто из персонажей не испытывает проблем с общением, все живут в гуще людей, и в то же время в душе каждого царит сугубое одиночество. Слова «неслиянность», «одиночество», «разрыв» мы часто воспринимаем психологически, как временную трудность, но Маркес говорит: нет, одиночество – это естественное состояние человека, его трагедия. Прежде всего человек одинок на физическом уровне. Когда он пытается обнять другого, прижать к себе (самые крепкие объятия – это попытка вместить другого «в свою тоскующую душу»), границы тела не дают возможности слияния. На физическом уровне одиночество непреодолимо.

Но это еще полбеды. Оно непреодолимо также из-за человеческих страстей и заблуждений. И кажется, именно об этом говорят печальные истории всех героев романа. Они все одержимы страстями, которые запирают их в одиночестве, как в клетке. Жажда власти делает одиноким полковника Аурелиано Буэндиа, ненависть – Амаранту, высокомерие – Фернанду. У каждого своя причина. Как будто Маркес говорит: мы все одержимы страстями, поэтому обречены на одиночество. Просто потому, что мы люди. Только одна Ремедиос Прекрасная счастливой вознеслась на небо душой и телом, поскольку от рождения оказалась лишена каких-либо страстей, и никто так и не понял, была она святой или просто дурочкой.

Маркес составляет свой печальный каталог одиночества и даже не предпринимает попытки сказать о возможности его преодоления. Его роман – торжество рока одиночества. И если бы в нем так бурно не кипела, не цвела жизнь, он стал бы очень мрачным философским романом.

Мы с Филиппом Григорьевичем решили на его каталог ответить своим каталогом и предложить список того, что помогает преодолеть одиночество хотя бы на время.

1. Объятия.

В театре нас учили, что настоящее объятие – это когда вы соприкасаетесь не плечами, а бедрами. И не меньше шестнадцати секунд!

2. Совместная песня.

Когда люди начинают вместе петь – народную или советскую песню, хит группы «Руки вверх» или Виктора Цоя, – они порой обретают короткое, но очень острое чувство единства, как будто пришли из одного времени и сделаны из одного теста.

3. Общее дело.

Например, запись подкаста с друзьями. Или когда один держит бревно, а другой его (бревно!) пилит.

4. Парный или общий танец.

5. Совместная еда.

Готовить еду с любимым и вместе ее есть.

6. Совместный плач.

Плакать вместе, смотря душевное кино. Или вместе оплакивать какие-то печальные события жизни.

Ф.Ж. У меня есть еще один пункт: делать что-то просто так, без корыстных мотивов и целей. Прислушиваться к желаниям близких и в какой-то момент просто их исполнять. Я помню, как в университете мне сказали: «Любят не за что-то, любят просто так». Мне эта фраза очень нравится. Просто так что-то подарить, сделать массаж, позвонить, написать. Я думаю, это сближает людей и не позволяет им оставаться в изоляции.

Б.П. Можно сказать, что все религии мира на вопрос, как победить одиночество, отвечают похожим образом – нужно преодолеть собственный эгоизм и любить других. Любовь воспринимается здесь как желание отдавать другому самое лучшее.

Я недавно узнал, что в четырех канонических Евангелиях Христос произносит словосочетание «не бойся» или «не бойтесь» триста пятьдесят раз. Это меня удивило. Но ведь действительно очень страшно, когда кто-то может прийти и украсть твою жизнь (как это случилось у бедной Амаранты). Очень страшно сближаться, потому что тебя могут бросить. Очень страшно, если тебя не будут уважать, как это было у несчастной Фернанды. Страшно отрекаться от своих заблуждений, страшно раскрываться перед людьми, страшно быть искренним, потому что становишься голым и уязвимым. Все эти вещи делать очень страшно. А Христос говорит: не бойся, попробуй, рискни, и, может быть, тогда ты преодолеешь свое одиночество, сможешь полюбить человека. А полюбив его такой любовью, когда отдаешь самое лучшее, не требуя чего-то настойчиво взамен, ты почувствуешь, как твое одиночество проходит.

Ф.Ж. Я, конечно, не Иисус Христос, поэтому скажу так: бойся и делай, бойся и раскрывайся, бойся и встречайся.

Б.П. Но это же то же самое.

Ф.Ж. Да, это то же самое. Безусловно.

Примечания

1

Перевод А. Александровой.

2

Отрывки из повести даны в переводе В. Голышева.

3

Боже мой (фр.).

4

Страх (нем).

5

Здесь и далее перевод В. Голышева.

6

Отрывки из романа даны в переводе В. Голышева.

7

Подробнее о любопытстве можно почитать в главе о рассказе Платонова «Корова» – см. с. 323–352.

8

Этот выпуск тоже попал в нашу книгу – см. с. 353–379.

9

Перевод С. Маркова.

10

Перевод С. Маркова.

11

Фрагменты романа даны в переводе Н. Бутыриной и В. Столбова.

Content

Борис Прокудин, Филипп Жевлаков
Базаров порезал палец. Как говорить и молчать о любви

Привет, друзья!

Иван Тургенев «Муму» Как говорить о любви, когда ты нем

Первая любовь Герасима – Татьяна

Вторая любовь Герасима – Муму

Власть с любовью и власть без любви

Трумен Капоте «Завтрак у Тиффани» Как учиться сближаться, если ты боишься

«Завтрак у Тиффани» как шпионская история

«Завтрак у Тиффани» как бурлеск

«Завтрак у Тиффани» как история дружбы

«Завтрак у Тиффани» как трагедия одиночества

«Завтрак у Тиффани» в кино

Андрей Платонов «Река Потудань» Как любить сломанного человека

Травма и горе

Любовь и болезнь

Любовь и секс

Вместить любимого человека внутрь нуждающейся души

Эрнест Хемингуэй «Праздник, который всегда с тобой» Как распознать счастье

Психологическое и химическое определение счастья

Любить и писать хорошо

Простые радости

Инструкция, как потерять счастье

Николай Чернышевский Как построить счастье по науке

Образованные плебеи

Три проблемы – три теории

Страшное семейное счастье

Николай Гоголь «Старосветские помещики» Как справляться с горем

Жизнь поблизости от рая

Утрата и потерянный рай

Лев Толстой «Детство» Как не запутаться в маме

Мама призрачная и мама живая

Детский стыд и детская вина

Сечь детей ветками, бить детей ремнем

Лев и Лёля Толстой Как не запутаться в папе

Тридцатилетняя война в семье Толстых

«Толстовская болезнь»

Проигранная борьба за индивидуальность

Михаил Булгаков «Бег» Как любить родину на расстоянии

Русская эмиграция

Чарнота: как любить родину, если ты эпикуреец

Хлудов: как любить родину, если ты фаталист

Объединиться вокруг России

Андрей Платонов «Корова» Как сопереживать животным и паровозам

Любопытство маленьких людей и больших

Сострадание маленьких людей и больших

Габриэль Гарсиа Маркес «Сто лет одиночества» Как перестать быть одиноким

Первая страшная любовная история – Амаранта

Вторая страшная любовная история – Меме

Примечания