Колесница бога

Фантастические романы

Генри Бэрд, Дуглас Кенни

Тошнит от колец

— Как тебе это зрелище? — произнесла чувственная эльфесса, соблазнительно раздвинув складки своего одеяния, и приоткрыв округлые прелести. У Фрито пересохло в горле. Голова кружилась от выпитого эля и бушующей страсти.

Она выскользнула из своего невесомого наряда и, не стыдясь своей наготы, шагнула к оцепеневшему боггиз. Прекрасной ручкой она провела по волосатым пальцам его ноги и он безвольно наблюдал, как они скручиваются, будто стружка, от непреодолимого и жгучего желания обладать.

— Иди, тебе будет хорошо, — хрипловато прошептала она, теребя пряжку пояса, на котором висел его меч. Наконец ей удалось расстегнуть пряжку, и, отшвырнув пояс, она проворковала: — Дотронься, дотронься же до меня!

Рука Фрито, как бы по собственной воле, дотянулась до деликатной выпуклости ее груди и обхватила. В то же время вторая рука медленно поползла по узенькой хрупкой талии, прижимая ее к его бочкообразной груди.

— Пальчики… я обожаю волосатые пальчики, — простонала она, укладывая его на серебристый ковер. Крошечными розовыми пальчиками ноги она ласкала великолепный мех его подошв, в то время как нос Фрито вдыхал тепло драгоценного пупка эльфессы.

— Но я такой маленький и волосатый, а… а ты такая красивая, — прохныкал Фрито, неловко освобождаясь от своих подвязок крест-накрест.

Эльфесса ничего не сказали, только глубоко вздохнула и еще крепче прижала его к своему божественному телу.

— Только сначала ты должен сделать для меня одну вещь, — прошептала она в его мохнатое ухо.

— Все, что угодно, — всхлипнул Фрито, сходя с ума от нетерпения. — Все что угодно.

Она закрыла глаза, потом открыла их, и глядя в потолок, сказала:

— Кольцо. Отдай мне твое кольцо.

Все тело Фрито напряглось.

— О, нет, — воскликнул он. — Только не это. Что угодно, только не это.

— Оно нужно мне, — яростно и в то же время нежно сказала она. — Кольцо должно быть у меня.

Глаза Фрито затуманили слезы.

— Я не могу! Я не должен!

Но он знал, что решимость его уже не была достаточно твердой. Медленно рука эльфессы скользнула к цепочке в жилетном кармане. Все ближе и ближе подползала она к кольцу, которое Фрито так верно хранил…

ПРЕДИСЛОВИЕ

Хотя мы и не можем совершенно искренне, как это сделал профессор Т., заявить, что «сказание это росло, пока его рассказывали» мы допускаем, что это сказание (а точнее необходимость получить по гривеннику, за каждый проданный экземпляр) росло прямо пропорционально зловещему истощению наших банковских счетов в Гарвард Трасте, в Кембридже, Массачусетс. Это похудение нашего кошелька само по себе не было основанием для тревоги (или «трвогуса», как верно подметил бы профессор Т.), но проистекающие из него угрозы и оплеухи от рук кредиторов были. Поразмыслив над этим, мы укрылись в читальном зале нашего клуба, чтобы обдумать это затруднение.

Следующая осень застала нас в тех же кожаных креслах, покрытыми пролежнями и значительно похудевшими, но все еще не имеющими кусочка щенячьего бисквита для волка — всеобщего любимца, болтавшегося у входной двери.

И в этот момент наши парализованные пальцы легли на девятнадцатое издание пожилого «Властелина Колец» проф. Толкина.

Эмблема доллара заплясала в наших простодушных глазах, и мы поняли, что книга эта все еще раскупается как черт знает что. По самые бицепсы вооруженные словарями и оттисками международных законов о клевете, мы заперлись в «Памфлете».

Весну мы встретили с увядшими зубами и несколькими фунтами бумаги, покрытой неразборчивыми закорючками и кляксами. Беглый просмотр этих бумаг подтвердил, что получилась удивительно блестящая сатира на лингвистические и мифологические построения Толкина, наполненная маленькими приколами по поводу его использования норманнских сказок и злобно-шипящих фонем. Беглая прикидка рыночной стоимости рукописи, тем не менее, убедила нас в том, что в денежном плане было бы гораздо выгоднее использовать ее как растопку для библиотечного камина. На следующий день измученные почти фатальным похмельем и потерей всех волос на теле (но это к делу не относится) мы уселись за две суперзаряженные, заправленные горючим «Смит-Короны» мощностью в 345 л. с. каждая и отстучали этот опус, который Вы собираетесь прочесть перед завтраком (мы тут завтракаем чертовски рано).

В результате получилась книга, которая так же удобно читаема, как печатная А и имеющая такую же литературную ценность как gatebclu с автографом святого Симеона Stylile.

Что касается внутреннего смысла или «послания» — как пишет в своем предисловии профессор Т., то здесь нет никакого другого кроме того, который читатель может обнаружить сам. (Намек: О чем П. Т. Барнум сказал, что оно «рождается каждую минуту»?)

Мы надеемся, что благодаря этой книге читатель может заглянуть поглубже в сущность литературного пиратства и в свой собственный характер. (Намек: Какие слова пропущены в известной цитате? — «… и его… скоро…» Дается три минуты. На старт, внимание, марш!)

«Тошнит от колец» издана в качестве пародии. Это очень важно. Это попытка сатиры на другие книги, и не надо ее с ними путать. Поэтому мы серьезно предупреждаем что это — не настоящая книга. Так что, если читатель думает, что он покупает книгу о Властелине Колец, то пусть лучше положит ее обратно на большую стопку нераспроданных экземпляров, где он и нашел ее. Да, но раз уж вы дочитали до сих пор — это может означать только то, что… что Вы ее уже купили… господи, какая радость! (Быстренько запишем что продана еще одна. Готово!)

И, наконец, мы надеемся, что те, кто читали замечательную трилогию проф. Толкина, не обидятся на нас за то, что мы немножко покривляемся за его счет. Шутки в сторону, мы считаем, что это большая честь для нас, что мы смогли позабавиться над этим замечательным, впечатляющим, действительно мастерским произведением, отмеченным гениальностью и воображением.

В конце концов — это лучшее, что может сделать книга: доставить удовольствие, рассмешив. И не беспокойтесь особенно, если вы не рассмеетесь над тем, что вы собираетесь прочесть, ибо, если Вы насторожите свои розовенькие ушки, то сможете услышать серебристый перезвон веселья в воздухе — далеко-далеко отсюда.

Это — мы, точка, дзинь!

ПРОЛОГ

О ТОМ, КТО ТАКИЕ БОГГИЗ

Эта книга в основном о том, как можно набить кошелек, также из нее читатель может узнать многое о характере и литературном стиле ее авторов. О боггиз же он не узнает почти ничего. Ибо любой, у кого сохранилась еще пригоршня шариков в башке, с готовностью заявит, что такие создания могли существовать лишь в воображении тех детей, чье детство прошло в плетенных корзинах и из которых в последствие выросли мошенники, похитители собак и страховые агенты. Тем не менее, судя по тому, как раскупаются книжки проф. Толкина, это довольно крупная социальная группа, которая носит на своем кармане вместо эмблемы заметную выпуклость, которая образуется, когда в карман засовывают помногу смятых банкнот. Для таких читателей мы собрали здесь расистские сплетни, касающиеся боггиз, извлеченные серией прыжков и скачков из аккуратно разложенных на полу книг проф. Толкина. Для них мы также включаем краткое описание, которое — должно — вскоре — напечататься — если — эта — дрянь — раскупится с описанием предшествующих приключений Дылдо Баггера, названных им «Путешествием с Голлюмом в поисках Нижней Средней Земли», но очень мудро переименованной издателем в «Долину Троллей».

Боггиз — это непривлекательный, но противный народ, численность которого значительно сократилась с увяданием спроса на сказки. Медлительные и угрюмые, они предпочитают вести образ жизни, наполненный пасторальной грязью… Они всегда стеснялись Большого народа, или «большаков», как они нас называют. Как правило, они нас теперь избегают за исключением, разве что, случаев, когда сотня — другая их соберется, чтобы загнать одинокого фермера или охотника. Они невысоки ростом, пониже гномов, считающих боггиз хилыми, подлыми и непостижимыми и часто называют их «ужасные боггиз». Они редко бывают выше трех футов, но вполне способны справиться с существом вдвое меньшим их, особенно, если удается спрыгнуть на него откуда-нибудь сверху.

Что же касается боггиз, проживающих в Стай (хлев), с которыми мы в основном будем иметь дело, они исключительно однообразны, так как все носят блестящие серые костюмы с узкими лацканами, альпийские шляпы и узкие галстуки. Они не пользуются обувью, расхаживая на паре волосатых кургузых приспособлений, которые можно назвать ногами только благодаря месту, которое они занимают на теле. На их лицах навсегда застыло прыщавое злопыхательное выражение, свидетельствующее о глубоко сидящей страсти говорить по телефону непристойности, а когда они улыбаются, то есть мотают своими полуметровыми языками, ощущается что-то, заставляющее дракона с острова Комодо сглатывать, не веря своим глазам. У них длинные, умные пальцы, которые обычно ассоциируются с руками, которые много времени проводят на горле маленьких пушистых животных или в чужих карманах. Они очень умело мастерят разные полезные вещи, вроде крапленых карт и силков. Они любят есть и пить, играть в ножички с полоумными четвероногами и рассказывать полинявшие анекдоты, придуманные гномами.

Они устраивают скучные вечеринки, дарят дешевые подарки и пользуются таким же уважением и любовью окружающих, что и дохлая выдра.

Совершенно ясно, что боггиз являются нашими родственниками, находясь где-то рядом с эволюционным путем от крысы к волчице, т. е. к итальянцам, но каковы в действительности наши родственные связи сказать невозможно.

Они появились на Земле в Старые Добрые времена, когда планета была населена сказочными существами, чтобы увидеть их теперь, надо выпить кварту виски. Только у эльфов сохранились записи об этом времени, но большая их часть — всякая эльфовская чепуха, похабные рисунки голых троллей и нечестные описания орковских оргий.

Но вполне очевидно, что боггиз обитали в Нижней Средней Земле еще задолго до того как появились Фрито и Дылдо, когда, подобно очень старому салями, чье присутствие вдруг обнаруживается, они стали причиной беспокойства в советах Малых и Глупых.

Все это случилось в Третьей Эре, веке металлопроката Нижней Средней Земли, а записи этого периода давно поглотило море, а их обитателей — колбы кунсткамеры Рипли.

О своей родине современники Фрито не сохранили никаких записей отчасти потому, что уровень их грамотности и интеллектуального развития был чуть ниже уровня молодого окуня, отчасти же потому, что изучение генеалогии навело их на неприятную мысль, что чуть ли не все зверье окрестных лесов претендует на ветку в генеалогическом дереве боггиз.

И все же по их сильному акценту и по глубокой привязанности к блюдам, приготовленным на бриолине, можно легко догадаться что когда-то давно они мигрировали на запад. В их легендах и старых песнях, изобилующих сверхсексуальными эльфессами и пылкими драконами, бегло упоминается местность вокруг Аспирин-реки между деловой Древесиной и горами Папье-маше. Это подтверждается также рукописями, хранящимися в Великих библиотеках Двудора, старыми заметками из «Полицейской газеты» и т. д.

До сих пор неясно, почему они предприняли полное опасностей переселение в Олеодор,[1] хотя опять-таки в их песнях говорится о тени, которая пала на их землю, и о том, что картофель перестал расти…

До перехода через горы Папье-маше, боггиз уже были разделены на три племени: Колченогие, Табуреты и Ногохайцы.

Колченогие, самые многочисленные, были смуглыми, с бегающими глазами, низкорослыми существами. Они охотно селились на склонах холмов, где могли дурить кроликов и козлят. Зарабатывали они на жизнь тем, что нанимались к местным гномам в качестве торпед.

Торпеды были повыше и похитрее, чем колченогие, и они жили на плодородных землях вокруг устья Аспирин-реки, где разводили отмели и расставляли сбивающие с курса знаки для речной торговли. У них были длинные блестящие черные волосы и они любили ножи. Теснее всего они были связаны с людьми, которым устраивали всякие пакости.

Самыми малочисленными были Ногохайцы, которые были выше и дохлее остальных боггиз. Они жили в лесах и вели торговлю кожаными изделиями, сандалями и кустарными украшениями. Иногда они брались отделывать жилье эльфов, но большую часть времени проводили, распевая похабные частушки и приставая к белкам.

Перейдя через горы, боггиз, не теряя времени даром, начали завоевывать себе место под солнцем.

Они сократили свои имена, пролезли во все деревенские клубы, отбрасывая старый язык и старые обычаи как живые гранаты.

Необычайная по своим размерам миграция людей и эльфов из Олеодора на восток позволяет с некоторой точностью установить дату появления боггиз в тех краях. В этом же 1623 году Третьей Эры братья-ногохайцы — Брассо и Драно перешли во главе толпы боггиз, замаскированных под странствующих грабителей могил, реку Галлоуин и перехватили власть у короля в битве при Ростбифе. В ответ на его недовольное согласие они установили на мостах и дорогах будки для сбора пошлины, подстерегали его гонцов и посылали ему письма с намеками и угрозами. Короче говоря, устроились надолго…

Это было началом истории Стая, а боггиз любившие всяческие ограничения, начали новый календарь со дня перехода через Галлоуин. Они были счастливы в своей новой земле и снова выпали из истории людей. Событие, которое было принято с такой же всеобщей скорбью, с какой воспринимается неожиданная смерть бешеного пса. На всех приличных картах Стай был отмечен красными кляксами, а те редкие люди, которые решались появиться там, либо исчезали, либо сходили с ума. За исключением этих редких посетителей, никто, до появления Фрито и Дылдо, боггиз не беспокоил. Пока в Ростбифе существовал король, боггиз оставались его номинальными поданными, и в последний битве при Ростбифе со Сламлордом Бораксом приняли участие несколько снайперов, посланных боггиз. Но на чьей стороне они сражались, осталось невыясненным. Так пало Северное Королевство, и боггиз вернулись к своему хорошо организованному, простому образу жизни: ели и пили, пели и плясали и расплачивались фальшивыми чеками.

Тем не менее легкая жизнь в Стайе совершенно не отразилась на боггиз. И их было по-прежнему так же нелегко убить, как таракана, а иметь дело с ними было так же просто, как с загнанной в угол крысой.

Хотя они нападали только в спокойном состоянии, а убивали только ради денег, они остались мастерами нечестных приемов и нападения шайками. Они любили пострелять и охотно пользовались всякими приспособлениями, чтобы уравновесить силы, поэтому любой глупый, медлительный зверек, повернувшийся спиной к толпе боггиз, рисковал жизнью.

Сначала все боггиз жили в норах, что неудивительно для прямых потомков крысы.

Во времена Дылдо их жилища возвышались над землей, как у эльфов и людей, и не отличались ничем от муравейников. Как правило, они имели форму чирья и были сложены из грязи, навоза, прелой соломы и других отходов, некоторые были выбелены голубями. Как следствие этого, большинство городов боггиз выглядело так, будто какое-то огромное, неприятное существо, может, даже дракон, страдал в этой местности судорогами кишечника.

В Стайе было всего около дюжины этих интересных поселений, связанных между собой дорогами, почтой и правительством, которое могло показаться совершенно излишним для колонии из глиняных хаток. Сам Стай делился на фартинги, полуфартинги[2] и пятаки, которыми управляли мэры.

Управлять им помогала довольно мощная полиция, которая только и знала, что выбивала признания, в основном у белок. Кроме этих нескольких признаков законопорядка, в Стайе никак не проявлялось существование правительства. Большая часть времени боггиз уходила на выращивание пищи и поедание ее, на изготовление спиртного и поглощение его. Все остальное время они развлекались и испражнялись.

О том, как нашлось Кольцо

Как говорится в издании «Долины Троллей», предшествующем данному, Дылдо Баггер однажды отправился с бандой полоумных гномов и дискредитированным волшебником Гудгалфом,[3] чтобы отобрать у дракона свои долговые расписки. Дело удалось, они захватили дракона, довоенное чудище, вонявшее как автобус, врасплох, когда тот стриг купоны. И хотя много глупых и бесполезных подвигов было совершенно, это приключение касалось бы нас еще меньше, чем теперь, если бы не мелкая кража, совершенная Дылдо попутно, чтобы не потерять навыка. На компанию в Мучнистых горах из засады напала банда бешеных нарков,[4] и, торопясь на помощь к избиваемым гномам, Дылдо каким-то образом сбился с пути и оказался в пещере на значительном расстоянии от схватки. Оказавшись у входа в туннель, ведущий вниз, Дылдо испытал приступ воспаления среднего уха и, думая, что спешит на помощь своим друзьям, он помчался вглубь пещеры. После того как он пробежал некоторое время, и, не видя ничего, кроме туннеля впереди, он уже начал думать, что где-то повернул не туда, куда надо, как вдруг оказался в обширном подземном зале.

Когда глаза Дылдо привыкли к тусклому свету, он разглядел, что грот полностью занимало овальное озеро, посреди которого на резиновом надувном морском коньке плавал, шумно работая веслом, отвратительный клоун по имени Годдэм.[5] Он питался сырой рыбой, но иногда лакомился забредавшими, вроде Дылдо, путниками. И он приветствовал появление Дылдо в подземной сауне с таким же энтузиазмом, с каким он встретил бы появление в пещере грузовика с деликатесными цыплятами. Но как и любой, имеющий одних предков с боггиз, он предпочитал тонкий подход к существам выше пяти дюймов[6] и весом более десяти фунтов,[7] поэтому он предложил Дылдо поиграть в «угадайку». Дылдо, которым вдруг овладела амнезия и который позабыл о своих превращаемых в фарш у входа в пещеру друзьях-гномах, согласился.

Они загадывали друг другу бесчисленные загадки, вроде: кто играл Циско Кида? И что такое Криптон? В конце концов Дылдо выиграл. Запнувшись в поисках загадки, он засунув руку в карман и, нащупав короткоствольный пистолет 38 калибра, воскликнул: «Что у меня в кармане?» На этот вопрос Годдэм ответить не смог и, теряя терпение, он подгреб к Дылдо, приговаривая: минуточку… минуточку. Дылдо достал пистолет и разрядил его в сторону Годдэма. Темнота не дала Дылдо прицелиться как следует, и ему удалось только продырявить резиновое плавсредство, от чего Годдэм оказался в воде. Не умеющий плавать Годдэм протянул к Дылдо руку, умоляя вытащить его из воды. В этот момент Дылдо заметил соблазнительно выглядевшее кольцо на пальце Годдэма, но жалость удержала его руку.

«Какая жалость, что патроны кончились!» — думал он шагая к выходу, а в его ушах звенели яростные вопли Годдэма.

Интересно отметить, что Дылдо никогда не рассказывал эту историю, а врал, будто вытащил это кольцо из пятачка свиньи или выиграл его в лотерейном автомате — он точно не помнил. Гудгалф, которому это, естественно, казалось подозрительным, с помощью тайного питья выудил правду у боггиз. Его безмерно поразило, что Дылдо, который врал непрерывно и даже с удовольствием, сразу не сочинил еще более грандиозную небылицу. Именно тогда, за пятьдесят лет до начала нашей истории, Гудгалф догадался, что это не просто кольцо.

И тут он, как всегда, ошибся.

ГЛАВА 1

ЭТО МОЙ ПРАЗДНИК — И Я УТРУ НОС ЛЮБОМУ

Когда мистер Дылдо Баггер, живущий в переулке Багг, с явной неохотой объявил о своем намерении бесплатно накормить всех болотников Стайя, жители Боггитауна отреагировали моментально — из каждой вонючей, грязной трущобы доносились визгливые вопли:

— Шикарно!

— Ох и нажремся!

Исходя слюной в предвкушении халявного угощения, некоторые приглашенные, обезумев от желудочных спазм, быстренько поглотили все свои запасы, спрятанные под землей на черный день.

Тем не менее, когда первая истерическая реакция утихла, болотники вернулись к своим повседневным делам и заботам — впали в спячку.

Однако росли и ширились волнующие слухи, подкрепляемые огромными бочками с мыльной водой, стадами быков, тоннами помидорной ботвы, кабаньими головами и снаряжением для устройства фейерверков, прибывшими на кораблях в Боггитаун. В город были доставлены и гигантские тюки крапивы — популярного и весьма эффективного слабительного. Известие о готовящемся празднике достигло даже Галлоуина, и стайцы, обитающие за пределами родного края, начали стекаться к городу, почуявшие дармовую кормежку.

Ни у кого в Стайе не было такой бездонной глотки, как у престарелого сплетника Хэфа Гангрены. Хэф всю жизнь прослужил церковным сторожем, но уже давно оставил службу и преуспевал теперь на ниве шантажа и вымогательства.

Сегодня он, известный также под кличкой Фэтлип — Жирная Губа, сидел в грязном кабаке «Мешок под глазом». Мэр Фастбак — Длинный Рубль не раз уже приказывал закрыть этот кабак из-за подозрительного поведения Б-болотниц этого заведения, которые могли охмурить тролля скорее, чем читатель произнес бы «румпельстилтскин». Там же находились и другие завсегдатаи — набитые дураки, и в их числе сын Фэтлипа Спэм Гангрена, который обмывал отсрочку приговора за «совершение противоестественного акта с несовершеннолетней самкой дракона противоположного пола».

— Странно все это пахнет, — сказал Жирная Губа, вдыхая вонючий дым своей трубки-носогрейки. — Я имею в виду то, как мистер Баггер расшвыривается угощением, за много лет он не предложил соседям и заплесневелого куска сыра.

Собеседники молча кивнули, ибо так оно и было. Даже до своего «странного исчезновения» Дылдо держал землянку под охраной свирепых волчиц, и никто не мог припомнить, чтобы он пожертвовал хоть фартинг в фонд Ежегодного Движения В Пользу Бездомных Банши. То, что в этот фонд вообще никто ничего не жертвовал, нисколько не извиняло Дылдо, известного своей язвительностью. Он жил сам по себе, выкармливая племянника и утоляя манию делать непристойные надписи.

— А этот его парнишка Фрито, — добавил мутноглазый Нэт Колченогий. — Сумасшедший, как дятел, этот парнишка.

Это подтвердил и Старый Дурень, живущий на Бэкуотере. Да и каждый не раз видел молодого Фрито, бесцельно слонявшегося по скорченным улочкам Боггитауна. Держа в охапке пучки цветов, он бормотал что-то вроде: «истина и красота», «Cogito ergo болотники»[8] и тому подобный вздор.

— Да, он странный тип, — сказал Фэтлип, — и я бы не удивился, если бы подтвердились слухи о его любви к гномам.

При этих словах все приумолкли, особенно юный Спэм, который никогда не верил слухам, будто Баггеры были «кучерявыми гномами».

Спэм заявлял, что настоящие гномы пониже ростом и воняют куда сильнее, чем болотники.

— Все это пустые разговоры, — рассмеялся Жирная Губа и замахал правой передней ногой. — Особенно о неизвестном, присвоившем себе фамилию Баггер.

— Верно, — откликнулся Клотти — Пухлый Перистальт. — Если этот Фрито не плод гибридного скрещивания, то я не способен отличить завтрак от ужина.

Стервецы дружно и громко расхохотались, вспомнив мать Фрито, сестру Дылдо, опрометчиво подарившую свою честь какому-то полукровке (он был наполовину болотником, наполовину опоссумом) с того берега Галлоуина.

Компания подхватила эту тему, и последовала серия грубых (только не для слуха болотников) и плоских острот в адрес Баггеров.

— К тому же Дылдо всегда действует… загадочно, если вы понимаете, что я имею в виду, — сказал Фэтлип.

— Есть такие, которые говорят, что он ведет себя так будто ему есть, что скрывать, — произнес незнакомый голос из темного угла.

Голос принадлежал человеку, неизвестному завсегдатаям «Мешка под глазом», незнакомцу, которого они, по вполне понятным причинам, до сих пор не замечали. Он был облачен в обыкновенный черный плащ с капюшоном, какие носят волшебники, черный кинжал, черный жезл и черные угрозы. На том месте, где обычно бывают глаза, у него тлело обыкновенное красное пламя.

— Те, которые так говорят, возможно и правы, — согласился Фэтлип, подмигивая приятелям, что, мол, соль шутки впереди. — Но те, которые так говорят, возможно, и ошибаются!

После того, как общее ликование по поводу этой, типично гангренозной шутки немного утихло, лишь немногие заметили, что незнакомец исчез, оставив после себя незнакомый запах скотного двора.

— Но ведь это будет хороший праздник! — настаивал малыш Спэм.

С этим согласились все, ибо ничто так не радует болотника, как возможность наесться до отвала.

Наступила прохладная ранняя осень, знаменуя собой перемену в меню болотников. Если раньше они съедали на десерт целый арбуз, то теперь им приходилось довольствоваться целой тыквой.

Болотники помоложе, которым полнота не мешала еще пробираться по деловым улицам Боггитауна, увидели подтверждение тому, что на празднике их действительно ожидал деликатес — фейерверк.

С приближением дня, на который был назначен праздник, в массивные городские ворота стали въезжать влекомые могучими козлами телеги, груженные ящиками и коробками. На ящиках и коробках гордо красовалась руна «X», принадлежавшая волшебнику Гудгалфу, и эльфовские фирменные знаки. Коробки были разгружены у дверей Дылдо. Млеющие от любопытства болотники вертели своими хвостиками, поражаясь чудесному содержанию ящиков.

Там были связки труб на треногах, предназначенные для стрельбы какими-то бенгальскими огнями; толстые, украшенные крылышками ракеты класса «земля — воздух» со смешными утолщениями на переднем конце, весящие сотни фунтов. Там был какой-то цилиндр с дюжиной трубок внутри, который можно было вращать с помощью кривой рукоятки, и большие «лимонки», которые напоминали детворе ананасы с кольцом на верхушке. На каждую коробку была наклеена этикетка с эльфовскими рунами цвета хаки. Надписи утверждали, что все эти игрушки были сделаны на заводах, принадлежавших фее по имени Арсенал.

Широко ухмыляясь, Дылдо наблюдал за тем, как распаковывался его заказ. Любопытную малышню он отогнал ловким ударом остро заточенного ногтя больного пальца ноги. Вдогонку улепетывающей ребятне неслось его веселое:

— Давай-давай! Вали-вали!

Продолжая смеяться, он вернулся в свою нору, где его ждал гость.

— Этот салют не скоро позабудут, — прокудахтал стареющий болотник Гудгалфу.

Волшебник сидел, попыхивая сигарой, в неуютном кресле в стиле эльф-модерн. Пол вокруг кресла покрывали замысловатые каракули, образующие нецензурные выражения.

— Боюсь, твои планы надо пересмотреть, — сказал волшебник, выпутывая колтун из своей грязно-серой бороды. — Уничтожение не может служить методом решения твоих частных проблем с местным населением.

Дылдо разглядывал своего друга с острым одобрением. Старый колдун был одет в потертый, давно уже не модный плащ.

Несколько блесток и кусочки елочной мишуры свисали кое-где с обтрепанной кромки. На голове торчал поеденный молью остроконечный колпак. На его склонах светились каббалистические знаки, алхимические формулы и несколько выцветших рисунков. Скрюченные, с обкусанными ногтями руки сжимали продолговатую, изъеденную жуком деревяшку, которая могла использоваться двояко: как «волшебная палочка» и как чесалка для спины. Как раз сейчас Гудгальф использовал ее во второй, главной роли. Он разглядывал носки того, что современный человек назвал бы черными кедами. Когда-то это были сапоги.

— Ты на себя посмотри, Гульфик, — усмехнулся Дылдо. — Снова колдовством промышляешь.

Гудгалф даже не оскорбился, услышав свою школьную кличку. Он с достоинством оправил свои одежды и ответил:

— Не моя вина, что непосвященные насмехаются над моим могуществом. Мои чудеса многих изумят и повергнут в ужас!

Вдруг он махнул своей чесалкой, и в комнате стало темно. Сквозь темноту Дылдо разглядел лучи, исходившие из одежд Гудгалфа, на груди которого необъяснимо засветилась надпись на языке эльфов: «Поцелуй меня во мраке, крошка!»

Так же неожиданно в комнате снова стало светло, а надпись на фокуснике погасла. Дылдо закатил глаза и пожал плечами.

— Послушай, Гульфик, — сказал Дылдо. — Эта чепуха вышла из моды вместе с воротниками-жабо. Неудивительно, что тебе приходится зарабатывать карточными фокусами на ночных карнавалах.

Гудгалфа сарказм друга не задел.

— Не иронизируй над силами, находящимися выше твоего разумения, мохноногий нахал, — сказал он, а в его руке материализовались пять тузов. — Ибо ты увидишь еще силу моих заклинаний.

— Я вижу только, что ты наконец научился обращаться с пружиной в рукаве, — прохихикал болотник, подливая эль в кубок старого компаньона. — Брось трепаться и скажи, чего ради ты осчастливил меня своим посещением. Будь здоров!

Прежде чем ответить, волшебник с минуту боролся со своими глазами, съехавшимися к переносице, затем строго посмотрел на Дылдо.

— Пора поговорить о кольце, — сказал он.

— Кольце, кольце? Каком кольце? — спросил Дылдо.

— Ты сам прекрасно знаешь, о каком, — сказал Гудгалф.

— О кольце, которое лежит у тебя в кармане, мистер Баггер.

— A-а, об ЭТОМ кольце, — произнес Дылдо с выражением полнейшего неведения. — А я думал, ты говоришь о том кольце, которое ты потерял в моей бочке, играя с резиновой уточкой.

— Не время теперь острить, — сказал Гудгалф. — Ибо зло воспрянуло, опасность — у границ.

— Но… — начал Дылдо.

— Странные дела творятся на Востоке…

— Но…

— Муха утонула в чернильнице…

— Но…

— В бочку меда попала ложка дегтя…

Дылдо в отчаянии захлопнул своей лапой рот волшебника.

— Ты хочешь сказать… Ты имеешь в виду, — прошептал он. — Что В ДРОВА ЗАЛЕЗ БАЛРОГ?

— Ммужетбыт, — подтвердил полузадушенный волшебник.

Казалось, начали сбываться худшие опасения Дылдо. После праздника, решил он, будет над чем подумать.

Хотя было разослано всего двести приглашений, Фрито Баггеру не стоило удивляться тому, что на банкет явилось в несколько раз больше, чем планировалось.

Все они прекрасно разместились под гигантским навесом, специально сооруженным над огромной длины столом, сильно напоминающим корыто.

Фрито изумленно таращил глаза при виде легионов жадных пастей, раздирающих суставы и мясо и безразличных ко всему остальному. Несколько физиономий в этом хрюкающем и чавкающем прессе, окаймляющем стол, показались ему знакомыми. Еще меньше было физиономий, не скрытых под масками из засохшего гарнира и мясного соуса. Только теперь Фрито понял смысл любимой поговорки Дылдо: «Пасть болотнику можно заткнуть только большим куском».

Все-таки это очень хороший праздник, решил Фрито, уворачиваясь от летящего окорока. Из специально вырытых ям извлекались горы снеди, которые тут же исчезали в широких глотках гостей. Для подачи эля Дылдо соорудил специальный трубопровод, и сотни галлонов крепкого эля под действием гравитации исчезли в мускулистых желудках гостей. Грустно смотрел Фрито, как его земляки-болотники шумно запихивали в себя картофельную ботву, а куски мяса поменьше рассовывали по жилетным карманам и в кошельки — на потом.

Стоял непрерывный гул от грызущих зубов, захлебывающихся глоток, стонущих и пульсирующих животов. Шум работающих челюстей почти заглушил звуки специально нанятого оркестра.

Мы, болотники, мохнатый народ,

Который жрет, пока не помрет.

Уважаем всех, как друга,

Но не станем есть друг друга.

Всегда голод, всегда жажда —

Лопнет мой живот однажды.

Жрем баранину, свинину,

Стая мы обжор противных.

Хором:

Кушай, кушай, кушай, кушай,

Кушай, кушай, кушай, кушай…

Болотники, за стол скорей,

Прихватите вилки-ложки,

Набейте брюхо поплотней,

Съешьте все до последней крошки.

Было бы съедено — вонзим клыки,

До смерти не снимем слюнявчики.

Веселимся и не вырастаем,

Приходи! Попоем, поиграем, порыгаем!

Хором:

Кушай, кушай, кушай, кушай,

Кушай, кушай, кушай, кушай.

Фрито брел вдоль стола, разыскивая хорошо знакомую коренастую фигуру Спэма.

— Кушай: кушай, кушай… — напевал он себе под нос.

Почему он чувствовал себя таким одиноким среди этих весельчаков? Почему сам себе он казался чужим в родной деревне? Фрито глядел на фаланги зубов, разрывающих мясо. Раздвоенные полуметровые языки, выглядывающие из сотен ртов, влажно розовели в лучах заходящего солнца.

В это время началось какое-то оживление за главным столом, где в качестве почетного гостя должен был сидеть и Фрито. На скамейку взобрался дядя Дылдо, делая руками знаки, чтобы все замолчали и выслушали его послеобеденную речь. После ропота приветствий и грохота сталкивающихся лбов наступила тишина и все обросшие шерстью уши, все остекленевшие глаза нацелились на восприятие того, что хотел сказать Дылдо.

— Друзья-болотники, — начал он. — Дорогие мои Дурни и Перистальты, Бочкопузы и Вислобрюхи, Игольники, Печеночники и Жальценосы (Пальценосы — поправил кто-то из пьяной толпы. В подтверждение права носить родовое имя он засунул палец по четвертый сустав включительно). Я надеюсь, каждый набил себе брюхо так, что оно готово лопнуть!

На это обычное приветствие гости традиционно отрыгнули и икнули, выражая свое одобрение.

— Я прожил в Боггитауне почти всю мою жизнь, и у меня сложилось мнение о каждом из вас. Прежде чем я покину вас в последний раз, я хочу, чтобы вы знали, что вы все для меня значите!

Толпа радостно завопила, ожидая, что теперь Дылдо начнет раздавать подарки. Но то, что последовало за этим, поразило даже Фрито, который с удивленным восхищением смотрел на дядю. Дядя скинул штаны.

Разыгравшийся шторм мы предоставляем читателю вообразить самому, как бы его воображение не хромало. Но Дылдо вовремя нажал на кнопку, запускающую фейерверк, и тем самым отвлек ярость болотников. Раздался оглушительный грохот. Стало светлее, чем днем. Вопя от страха, жаждущие мести болотники поплюхались в грязь и лежали в ней, пока не стих над ними грозный катаклизм, озаряющий поле боя яркими вспышками. В налетевшем горячем вихре несколько храбрецов-линчевателей подняли головы, чтобы посмотреть на пригорок, где стоял Дылдо. Стола не было. Дылдо тоже.

— Надо было видеть их физиономии, — со смехом говорил Дылдо Гудгалфу и Фрито. Надежно спрятавшись в своей норе, старый болотник дрожал от радостного торжества. — Они улепетывали, как кролики от привидения!

— Кролики, болотники — какая разница. Я говорил тебе, чтобы ты вел себя поосмотрительнее. Ты же мог покалечить кого-нибудь, — сказал Гудгалф.

— Нет! Нет! — сказал Дылдо. — Осколки летели в другую сторону. Я здорово поднял им настроение перед своим отъездом. — Дылдо встал и в последний раз осмотрел свои чемоданы, на которых был аккуратно написан адрес: «Рив-н-делл. Эстроген». — Становится жарко, и хорошо, что я сбил с них спесь немного.

— Становится жарко? — переспросил Фрито.

— Воистину так, — ответил Гудгалф. — Зло воспрянуло у…

— Погоди, — нетерпеливо перебил Дылдо. — Повтори ему то, что ты сказал мне.

— Твой грубиян дядя имеет в виду, — начал волшебник, — что я видел множество зловещих знамений, предвещающих беду всем и повсюду.

— Знамений? — сказал Фрито.

— Именно, — мрачно ответил Гудгалф. — В прошлом году я был свидетелем ужасных и странных чудес. Поля, засеянные ячменем, родили водоросли и грибы. Даже маленькие огороды не дали урожая артишоков. В декабре выдался жаркий день, светила голубая луна, а в календаре был напечатан целый месяц из одних воскресений. Гольштейн принес двух живых страховых агентов, земля в нескольких местах раскололась, а внутренности козла оказались завязанными в морской узел. Лик солнца омрачился, а небо пролилось отсыревшими картофельными хлопьями.

— Но что все это значит? — судорожно выдохнул Фрито.

— Сам не знаю, — пожал плечами Гудгалф, — но звучит неплохо. И это еще не все. Мои шпионы доносят о черных списках, составляемых на Востоке, в Мертвой Стране Фордор. Толпы свирепых нарков и троллей умножились, и с каждым днем красноглазые злодеи подкрадываются все ближе к границам Стайя. Грядет Великий Ужас от черной руки Сорхеда Больноголового.

— Сорхед! — воскликнул Фрито. — Но Сорхеда уже нет.

— Не всему, что ты слышишь от геральдов, можно верить, — мрачно сказал Дылдо. — Считалось, что Сорхед был навсегда уничтожен в Брилопадской битве. Оказалось, что желаемое выдавали за действительное. На самом же деле Сорхед и его девять Ноздрулей проскользнули через кольцо осады, переодевшись в бродячих цыган-акробатов. Прокравшись через Нгайо Марш, они прорвались к пригородам Фордора, где цены на недвижимость тут же упали, как подстреленный ястреб. С тех пор они собирались в Фордоре с силами.

— Его Черный Карбункул Судьбы распух и скоро станет величиной с голову. Он зальет Нижнюю Среднюю Землю своими тлетворными флюидами. Если мы хотим выжить, надо испортить Сорхеду всю обедню, опрокинуть его котелок раньше, чем он начнет свои грязные махинации.

— Но как это сделать? — спросил Фрито.

— Мы должны уберечь от него вещь, которая могла бы даровать ему победу, — сказал Гудгалф. — Мы должны уберечь от него Великое Кольцо!

— А что это за кольцо? — спросил Фрито, озираясь и прикидывая, как лучше удрать.

— Перестань озираться и прикидывать, как лучше удрать, и я скажу тебе, — ответил Гудгалф перепуганному болотнику. — Много веков назад, когда болотники еще ссорились с белками из-за лесных орехов, в Палатах эльфов были изготовлены Кольца Власти. Выплавленные по тайному рецепту, известному теперь только фабрикантам зубной пасты, эти чудесные Кольца наделяли тех, кто их наденет, необыкновенной властью. Их было всего двадцать: шесть давали власть над землей, пять — над морями, три — над воздухом и два — над зловонным дыханием. Владея этими кольцами, народ прошлого — эльфы и смертные, жили в мире и славе.

— Да, но их получается всего шестнадцать, — заметил Фрито. — А для чего были еще четыре?

— Они были возвращены из-за фабричного брака, — усмехнулся Дылдо. — В сырую погоду в них что-то замыкало, и палец отгорал начисто.

— За исключением Великого Кольца, — вставил Гудгалф, — ибо Великое Кольцо повелевает всеми остальными. Это его неустанно разыскивает Сорхед. Его волшебная сила воспета в легендах, и многое может тот, кто его носит. Чары кольца позволяют владельцу совершать немыслимое: управлять существами, разбивать непобедимые армии, разговаривать с рыбами и птицами, с первой попытки заскакивать на высокий парапет, привлекать к себе людей и влиять на них, легко находить для машины место на стоянке и не давать на чай…

— Хозяина кольца могут даже избрать Королевой Мая, если он захочет, — закончил Дылдо.

— Тогда все, наверное, хотят заполучить это кольцо, — сказал Фрито.

— Проклятие они хотят заполучить, — воскликнул Гудгалф, яростно размахивая своим жезлом. — Ибо кольцо не только дает власть, но и само становится властелином! Владелец кольца медленно изменяется, только в плохую сторону. Его сердце черствеет, он начинает сомневаться в своем могуществе. Он слишком влюблен в свою власть, и у него развивается язва желудка. Он становится туп, как дерево, и раздражителен. У него развиваются неврозы, невралгия, радикулит и хронический насморк. Потом его перестают звать в гости…

— Ужасное сокровище — Великое Кольцо, — сказал Фрито.

— Ужасное бремя для того, кто им владеет, — сказал Гудгалф. — Этот несчастный должен унести Кольцо подальше от Сордеха — вперед, навстречу судьбе и опасностям. Кто-то должен донести это кольцо до Бездонных Ям Зазу в Фордоре, прямо под злобным носом ужасного Сорхеда. Но выглядеть ему надо так, чтобы никто и не заподозрил о его цели.

Фрито содрогнулся от жалости к этому несчастному.

— В таком случае хозяином кольца должен быть полный идиот и самый круглый дурак, — нервно рассмеялся он.

Гудгалф взглянул на Дылдо, тот кивнул и небрежным жестом бросил маленький круглый блестящий предмет на колени Фрито. Это было кольцо.

— Поздравляю! — ехидно сказал Дылдо. — Ты только что завоевал приз Самого Большого Дурака.

ГЛАВА 2

ТРОЕ — КОМПАНИЯ, ЧЕТВЕРО — ОБУЗА

— Будь я на твоем месте, — сказал Гудгалф, — я бы отправился в путь как можно быстрее.

Фрито оторвал взгляд от своей чашки с брюквенным чаем.

— Я даром бы согласился, чтобы ты был на моем месте, Гудгалф. Я что-то не припомню, чтобы я сам вызвался принять участие в этом деле с Кольцом.

— Сейчас не время для пустой болтовни, — сказал волшебник, доставая кролика из своей потертой шляпы. — Дылдо ушел несколько дней назад. Он ожидает тебя в Рив-н-делле. Туда же иду и я. Там судьба Кольца будет решена всем народом Нижней Средней Земли.

Фрито притворился, будто он очень заинтересован содержимым своей чашки, когда из столовой вошел Спэм и начал приводить нору в порядок, складывая для хранения оставленные Дылдо вещи.

— Послушайте, мистер Фрито, — проскрипел он, дергая себя за замасленный чуб. — Я просто собираю остатки барахла вашего дяди, который загадочно исчез, не оставив никаких следов. Странное это дело, а?

Видя, что никаких объяснений не последует, верный слуга прошаркал в спальню Дылдо. Гудгалф поспешно спрятал на прежнее место своего кролика, который шумно блевал на ковер, и снова заговорил.

— Ты уверен, что ему можно доверять?

Фрито улыбнулся.

— Конечно. Спэм был мне верным другом с тех пор, как мы вместе ходили в исправительную школу.

— И ему ничего неизвестно о Кольце?

— Ничего, — сказал Фрито. — Я уверен в этом.

Гудгалф подозрительно оглянулся на закрытую дверь в спальню.

— Оно все еще у тебя?

Фрито кивнул и выудил цепочку из скрепок, которая привязывала кольцо к его полуистлевшей, пузырящейся рубахе.

— Будь с ним поосторожнее, — сказал Гудгалф. — Ибо оно обладает удивительной властью.

— Оно может испачкать мой карман? — спросил молодой болотник, вертя в своих толстых пальцах маленькое колечко.

Не раз за последние несколько дней разглядывал он его со страхом. Оно было исписано узорами и надписями. На внутренней поверхности было написано что-то на языке, незнакомом Фрито.

— Не разберу, что там написано, — сказал Фрито.

— Конечно, не разберешь, — сказал Гудгалф. — Это язык эльфов. Из Фордора. Грубый перевод звучит примерно так:

Это именно кольцо сотворили эльфы,

Мать родную б заложили, чтоб его себе забрать.

Правитель всех ползающих, смертных и ракушек.

Это спящий, который готовит всем порку.

Всемогущая власть в этом Кольце,

Всеправая власть у его обладателя.

Сломанное, расплющенное, восстановлению не подлежит.

Кто найдет — отослать Сорхеду. (Почтовый сбор оплачен.)

— Да, это не Шекспир, — сказал Фрито, поспешно пряча кольцо в карман рубашки.

— Но страшное предостережение, тем не менее, — сказал Гудгалф. — Даже сейчас покорные орудия Сорхеда рыщут повсюду в поисках этого кольца, очень скоро они его учуют. Пора отправляться в Рив-н-делл. — Старый волшебник встал, подошел к двери в спальню и рывком открыл ее. С тяжелым стуком Спэм рухнул на пол ухом вперед. Его карманы были набиты лучшими митриловыми столовыми ложками Дылдо. — А он будет твоим верным спутником.

Когда Гудгалф прошел в спальню, Спэм робко улыбнулся Фрито, безуспешно пытаясь спрятать ложки в карманы.

Не обращая внимания на Спэма, Фрито испуганно прокричал вслед волшебнику:

— Но, но… но мне надо приготовиться! Чемоданы…

— Не беспокойся, — сказал Гудгалф, протягивая ему два саквояжа. — Я принял меры к тому, чтобы упаковать их для тебя заранее.

Ночь была ясной, как эльфов камень, и сверкала блестками звезд, когда Фрито собрал свою команду на пастбище неподалеку от города. Кроме Спэма там были еще двойняшки Мокси и Пепси Динглберри, каждый из которых надоедал своей шумливостью и без каждого из которых можно было легко обойтись. Они беззаботно резвились на лугу. Фрито призвал Гудгалфа взвалить на него еще и этих двух идиотов, виляющих хвостиками, ведь ни одному из них даже самый глупый житель города не доверил бы и обгорелой спичинки.

— Идемте, идемте! — вопил Мокси.

— Да, идемте, — поддержал его Пепси, сделал один шаг и растянулся, ударившись лицом и раскровянив себе нос.

— Сдохнуть можно, — смеялся Мокси.

— Дважды сдохнуть, — хныкал Пепси.

Фрито закатил глаза к небу. Судя по всему, история собиралась быть долгой.

Добившись внимания от своих спутников, Фрито проинспектировал их самих и их вещмешки. Как он и опасался, все его приказы были забыты, и каждый набрал с собой картофельного салата. Всеми, кроме Спэма, который набил рюкзак сальными романами и столовыми ложками Дылдо.

Наконец они тронулись, следуя инструкциям Гудгалфа, вдоль мощенной желтым кирпичом Интерширской Большой Тропы по направлению на Крохотуль. Это был самый длинный отрезок их маршрута к Рив-н-деллу.

Волшебник велел им двигаться скрытно, по ночам вдоль Тропы, держать ушки на макушке, хвосты пистолетами, а носы чистыми. Последнюю директиву, учитывая обстоятельства, труднее всего было выполнить Пепси.

Некоторое время они брели молча, каждый был погружен в то, что у болотников называется «мысли». Но больше всех был озабочен Фрито, размышляющий о предстоящем долгом пути. Хотя его спутники весело резвились, лягая и обгоняя друг друга, сердце его сжималось от предчувствий.

Вспомнив доброе старое время, он промычал, а затем и спел старинную песню гномов, слышанную им еще на коленях у дяди Дылдо. Создатель этой песни жил задолго до рассвета Нижней Средней Земли. Она начиналась так:

— Хэй-хо, хэй-хо,

На работу мы идем,

Хэй-хо, хэй-хо, хэй-хо, хэй-хэй,

Хэй-хо, хэй-хо…

— Здорово! Здорово! — взвизгнул Мокси.

— Да, здорово! Особенно это «Хэй-хо», — добавил Пепси.

— И как она у тебя называется? — спросил Спэм, который знал очень мало песен (по крайней мере пристойных).

— У меня она называется «Хэй-хо», — сказал Фрито.

Но веселее не стало.

Вскоре пошел дождь, и они все простыли.

Небо на востоке из черного стало жемчужно-серым, когда четыре болотника, усталые, чихающие так, что у них чуть не отрывались головы, прервали свой марш и устроились на привал, чтобы пересидеть день в зарослях ивняка, в нескольких шагах от незащищенной Большой Тропы. Утомленные путешественники растянулись на земле легко, по-болотниковски, перекусили карликовым хлебом, болотным элем и телячьими котлетами из запасов Фрито. Затем, тихо постанывая под тяжестью собственных животов, они быстро уснули. Каждому снился его личный сон, но в большинстве снов фигурировали телячьи котлеты.

Вздрогнув, Фрито проснулся. Наступили сумерки. Неприятное ощущение в желудке заставило Фрито с ужасом осмотреть Тропу из-под низко висящих ветвей. Сквозь листья он увидел невдалеке темную, сумрачную массу. Она медленно и осторожно продвигалась по откосу тропы и выглядела как высокий, черный всадник на каком-то огромном и могучем животном. Четко вырисовываясь на фоне заходящего солнца, Фрито затаил дыхание — красные глаза зловещей фигуры обшаривали окрестности. Один раз ему даже почудилось, что горящие угли просветили его насквозь, но они близоруко мигнули и скользнули дальше.

Массивное верховое животное, которое показалось перетрусившему Фрито огромной перекормленной свиньей, размером с дом, фыркало и всхрапывало, пытаясь докопаться до их запаха. Другие тоже проснулись и замерли в ужасе. Пока они наблюдали за ним, страшный преследователь громко и зловонно пукнул, пришпорил своего скакуна и ускакал. Он их не заметил.

Болотники дождались, пока хрюканье животного стихло вдали, и только после этого заговорили. Фрито обернулся к своим спутникам, ловко попрятавшимся в рюкзаки, и прошептал:

— Все в порядке! Он скрылся.

Все еще сомневаясь, Спэм вылез наружу.

— Черт меня побери, если я чуть-чуть не струхнул, — хихикнул он.

— Очень странное и неприятное событие.

— Странное и неприятное! — хором произнесли остальное рюкзаки.

— А будет еще неприятнее, если мне будут подпевать, как только я открою рот, — Спэм лягнул оба мешка, оба взвизгнули, но не один из них не изъявил желания открыть свое содержимое.

— Он злой, — сказал один.

— Злой и подлый, — сказал другой.

— Интересно, — сказал Фрито. — Что это за ужасное существо?

Спэм виновато опустил глаза и почесал свои подбородки.

— Кажется, это один из тех, про кого мне Фэтлип велел не забыть предупредить тебя, хозяин.

Фрито с любопытством взглянул на него.

— Ну-у-у, — сказал Спэм, дергая себя за чуб и, вымаливая прощение, лизнул ноги Фрито, — Старый Губа говорил мне как раз перед нашим уходом; не забудь сказать мистеру Фрито, что какой-то вонючий чужеземец с красными глазами спрашивал о нем. Я молчал, и он стал шевелить своими черными усами и шипеть, потом сказал: «Проклятье! Снова провели!», вскочил на свою свинью и, задрав хвост, ускакал из «Мешка под глазом». Он кричал что-то вроде: «Нн-оо, Слизня». Очень странно, сказал я. Кажется, я поздновато предупредил тебя, мистер Фрито.

— Ладно, — сказал Фрито. — Уже некогда беспокоиться. Я не уверен, но ничего удивительного, если тот чужеземец и эта ужасная бестия как-то связаны между собой. — Фрито нахмурился, но ненадолго. — В любом случае, — сказал он, — идти в Крохотуль по Большой Тропе уже небезопасно. Придется идти напрямик, через Злобин Лес.

— Злобин Лес?! — хором откликнулись рюкзаки.

— Но, мистер Фрито, — сказал Спэм. — Говорят, это место… заколдовано!

— Может быть, и так, — тихо сказал Фрито, — но если мы останемся здесь, нас наверняка сожрут с потрохами.

Фрито и Спэм быстренько выгрузили двойняшек ласковыми пинками. Они привели в порядок местность, очистив ее от остатков телячьих котлет, которые они сдобрили парой жуков-древосеков. Двойняшки тоненько попискивали в не совсем напрасной надежде, что их примут за мигрирующих тараканов. Они направились прямо на запад, не упуская ни единой возможности шлепнуться на землю, торопясь, чтобы успеть скрыться в лесу до наступления утра. Фрито вычислил, что они за столько дней прошли две лиги. Они должны были преодолеть лес за один переход, чтобы на следующий день попасть в Крохотуль.

Они шли в тишине, если не считать хныканья Пепси.

«Глупый дурашка, снова расквасил себе нос, — подумал Фрито. — И Мокси начал шататься и капризничать».

Но, когда ночь прошла и восток заалел, плоская равнина сменилась впадинами, буграми и шишками, и пористой мягкой землей цвета телячьих мозгов. По мере того, как компания ковыляла, спотыкаясь, вперед, низкая поросль сменилась огромными, тревожно выглядевшими деревьями, разорванными и скрюченными ветром, непогодой и артритом. Скоро заросли скрыли их от лучей рассвета, и новая ночь накрыла их, как полотенце в общественной уборной.

Много лет назад это была веселая, прелестная роща аккуратно подстриженных ив, щеголеватых голубых елей и изящных сосен. Здесь беззаботно резвились бархатные кроты и слегка бешеные бурсуки. Но теперь деревья состарились, обезобразились клочьями мха и мозолями. Так Изящный Лес превратился в причудливый старый Злобин.

— К утру мы должны быть в Крохотуле, — сказал Фрито, когда они присели, чтобы подкормиться картофельным салатом. Но недоброжелательный шелест ветвей над ними как бы предупреждал их не задерживаться долго на этом месте. Они быстро пробирались вперед, стараясь уклоняться от загрязнительного огня нечистотами, который вели невидимые, но недовольные обитатели верхних этажей леса.

После нескольких часов лазания по дерьму обессиленные болотники рухнули наземь. Местность была незнакома Фрито, и он давно потерял способность ориентироваться.

— Мы должны бы уже выйти из лесу, — сказал он обеспокоенно. — По-моему, мы заблудились.

Спэм с отвращением посмотрел на свои саблевидные ногти на ногах, но тут же просветлел.

— Может быть, и так, мистер Фрито, да только не надо волноваться. Несколько часов назад здесь был кто-то еще, судя по виду их стоянки. И они тоже лопали салат из картошки, ну совсем, как мы.

Фрито внимательно изучил эти красноречивые улики. Действительно, несколько часов назад здесь был кто-то, подкрепившийся любимым блюдом болотников.

— Может, если мы пойдем по их следам, мы сумеем выбраться отсюда.

И они снова двинулись вперед, тщетно взывая к тем, кто оставил столь явные следы своего присутствия: кусок телячьей котлеты, сальный роман, одна из столовых ложек Дылдо. («Какое совпадение», — подумал Фрито.) И никаких болотников. Они, правда, натыкались на другую живность. Они встретили большого кролика с дешевыми карманными часами, за которым гналась какая-то придурковатая девчонка; три свирепых медведя жестоко лупили другого ребенка. («Лучше не вмешиваться», — благоразумно сказал Фрито.) Они наткнулись на черствый, засиженный мухами пряничный домик. На его марципановой двери висела табличка «Сдается в наем». И никаких намеков на то, как выбраться.

Хромая от усталости, все четверо в конце концов рухнули где стояли. В мрачном лесу день был в полном разгаре, и они не могли идти дальше, не вздремнув. Как будто убаюканные снотворным, мохнатые бродяжки свернулись в пушистые шары, и один за другим заснули под надежном прикрытием ветвей огромного, трепещущего дерева.

Сначала Спэм не понял, что уже проснулся. Он чувствовал, как что-то мягко и упруго тянуло ею одежду, но он подумал, что это сон — продолжение его забав с Лентилиями там, в родном Стайе. Но теперь он был уверен, что слышал какой-то СОСУЩИЙ звук и звук разрываемой одежды.

Его глаза широко раскрылись, и он увидел себя голого, по рукам и ногам опутанного мясистыми корнями дерева. Душераздирающим воплем он разбудил своих приятелей, точно так же связанных и раздетых этим корчившимся деревом, издающим отчетливый воркующий звук. Странное дерево что-то тихонько напевало, все крепче сжимая объятья. Пока болотники наблюдали за ним с отвращением, этот мурлыкающий, вздымающийся салат распускал на кончиках отростков оранжевые, похожие на рты цветы. Раздутые щупальца приближались, издавая противные хлюпающие и чмокающие звуки, к беспомощным телам. Сжатые в предательских объятиях, болотники должны были скоро умереть. Собрав последние силы, они все стали звать на помощь.

— Помогите, помогите! — кричали они.

Но никто не ответил. Жирный оранжевый цветок ползал по беспомощным телам болотников, извиваясь и постанывая от вожделения. Распухший цветок прилепился к брюху Спэма и начал безжалостно присасываться к нему, он чувствовал, как его плоть втягивалась в сердцевину цветка. Спэм с ужасом глядел на это, как вдруг лепестки расслабились и отпустили его с громким звуком «чмок!», оставив зловещий темный след на месте ужасного поцелуя. Спэм, не в силах спасти себя или своих компаньонов, с ужасом наблюдал за тем, как пульсирующие лепестки готовились нанести ему последнюю, смертельную задушевную ласку.

Но как раз в тот момент, когда длинный красный пестик принялся за свое не поддающееся описанию дело, Спэму показалось, что он услышал обрывки какой-то песенки неподалеку. И она становилась все громче! Это был одурманивающий, сонный голос, который пел слова, которые на слух Спэма вовсе не были словами.

— Прими — Выкури-пакетик! Хлопни мескалино!

Гаш в усы! С ума сойти! Приготовь мне местедрино!

Травку на горку! Глотни пилюльку! За Тима Бензедрино!

Несмотря на жуткий страх, все напряженно прислушивались к усиливающейся мелодии, исполнитель которой страдал, видимо, свинкой на последней стадии:

— Хриплю, гонюсь! Мчусь сквозь лес,

Толкаюсь, пока народ, который вы сжигаете,

Не скинет вас в залив.

Кричу, как издыхающий лунь, звеню как дрозд,

Следуйте за мной — и очень скоро мозг ваш кашей потечет.

Выше, чем летают птицы ниоткуда,

Мы откроем торговлю сандалом и каждый получит долю.

Цветочный народ стремится вверх, одетый в бусы и бутсы.

Но если ты меня подведешь, засунь цветок себе в нос!

За Мир, за Братство и Любовь

Мы тост свой прохрипим,

А если станет слишком жарко —

на Побережье убежим!

Вдруг ярко расцвеченная фигура прорвалась сквозь листву. Ее окутывала длинная мантия волос, напоминавших своей консистенцией турецкую халву. Она была похожа на человеческую, но не очень. Шести футов ростом, он весил не больше четырнадцати килограммов вместе с грязью. Певец стоял так, что его длинные руки болтались почти у самой земли. Его тело было покрыто невероятными узорами, цвета которых охватывали весь спектр от шизоидного красного до психопатической лазури. Вокруг шеи, похожей на карандаш, висела дюжина нанизанных на нитку амулетов, на среднем из которых красовалась эльфовская руна «Кельвинатор». Сквозь переплетение жирных волос проглядывали два глазных яблока, вылезшие из своих орбит. Они были так налиты кровью, что напоминали два бейсбольных мяча, вырезанных из очень тощей ветчины.

— Ууууууууух, вау! — сказало существо, быстро оценив ситуацию.

Потом, наполовину скатившись, наполовину свалившись к подножию смертоносного дерева, он уселся на свой зад и уставился на него бесцветными, размером с блюдце, глазами. Он начал распевать заклинание, которое показалось Фрито приступом чахоточного кашля:

— Дрянной куст! Отпусти эту связку

Пушистых котят, захваченных тобой,

Хотя скорость мой мозг разрушила,

Я не настолько параноик бездушный!

Прекрати эту ерунду, поставь бедняжек,

Пусть из крышек и суставов вытекут мозги!

Этим котятам кайф среди нас.

Оставь их в покое, гриб-переросток.

С этими словами из потрепанных лохмотьев вылезла тощая рука, похожая на паучью лапу, изобразившая двумя пальцами знак «V», и прозвучало страшное заклятье:

— Тим, Тим, Бензедрин!

Гаш! Буу! Валволин!

Чистый! Чистый! Чистый джин!

Первая, вторая, нейтралка, стоянка,

Кыш отсюда, зеленая поганка!

Дерево, которое возвышалось над ними, как башня, вдруг все затрепетало, с его жертв, как вчерашние макароны, сползли кольца хватки. Болотники с радостным визгом попрыгали на землю. Они как зачарованные смотрели, как огромное зеленое чудовище, захныкав, будто ребенок, принялось сосать свои собственные тычинки. Болотники подобрали свою одежду, а Фрито, вздохнув от облегчения, обнаружил, что кольцо по-прежнему висит на скрепке, прищепленной к карману.

— О, большое спасибо, — визжали все, виляя хвостиками, — спасибо, спасибо!

Но их спаситель молчал. Как бы не замечая их присутствия, он замер, как дерево, и только сипел «Га, га, га», а его зрачки сжимались и разжимались, как нервничающие зонтики. Его колени подломились, и он рухнул в траву, закутавшись в спутанные волосы. Изо рта показалась пена, он визжал:

— Боже мой, снимите с меня! Они везде зеленые. Apr! Орг! Божемойбоже мойбожемой божемойбожемой!

Он истерически хлопал себя по туловищу и волосам.

Фрито удивленно заморгал, схватил кольцо, но не надел его. Спэм, наклонившись над распростертой развалиной, улыбнулся и протянул руку.

— Позвольте откланяться, не скажите ли, как нам…

— О, нет-нет-нет! Посмотрите на них! Они — всюду! Уберите их от меня!

— Кого убрать? — вежливо спросил Мокси.

— Их! — завизжал незнакомец, указывая на свою голову.

Затем он вскочил на свои мозолистые ноги и побежал прямо к дереву-душителю и, наклонив голову, нанес ему ужасный удар, и растянулся бездыханным на глазах у болотников.

Фрито наполнил свою шляпу водой из протекавшего рядом ручья и подошел к нему. Распростертое оцепеневшее тело открыло мраморные глаза и испустило пронзительный вопль:

— Нет, нет, только не воду!

Фрито испуганно отскочил, а тощее создание, шатаясь, поднялось на четвереньки.

— И вше-таки, шпасибо, парни, — сказал незнакомец. — Это на меня вшегда так дейштвует шпешка. — Протянув грязную руку, этот странно говорящий незнакомец оскалился в беззубой улыбке. — Тим Бензедрин, к вашим услугам.

Фрито и остальные церемонно представились, все еще обеспокоенно поглядывая на цветущее растение, протягивавшее к ним свои тычинки.

— Oу-вау, не бешпокойтешь. Он просто дуется на нас. Котята, вы что, первый раз здесь?

Фрито, стараясь не проболтаться, рассказал ему, что они идут в Крохотуль, но заблудились.

— Вы не могли бы подсказать нам, как отсюда выбраться?

— Оу-вау, конечно, — рассмеялся Тим. — Это несложно. Но давайте заскочим ко мне на хату сперва. Я вас познакомлю с моей кадрой. Ее звать Гашберри.

Болотники согласились, потому что их запасы картофельного салата иссякли. Собрав свои пожитки, они с любопытством последовали за Бензедрино, выписывавшим сумасшедшие зигзаги. Иногда он останавливался поболтать с каким-нибудь валуном или с похожим на Тима деревом, пока болотники, запыхавшись, нагоняли его. Бесцельно бродя меж грозных деревьев, они слушали веселое кваканье, несшееся из глотки Тима Бензедрино:

— О, стройная, как мчащаяся чудачка!

Раскинутый в пространстве кайфующий ходок!

О, кашемозгая дева, чей разум распадается

с каждой пилюлей, что я ей даю!

О, светлая, безмозглая голова! Ты друг жуков и птиц!

О, тощий дух, чьи ногти острей вязальных спиц!

О, спутанные локоны, раскрашенное тело! Зрачки как солнце греют!

О, дева цветов, что не купается и даже ноги не бреет!

О, размягченный разум, бродящий по велению луны!

О, как я роюсь в тебе, Гешберри, от носа до тонких бус!

Спустя несколько минут они вышли на поляну. Там стояла убогая лачуга, по форме напоминающая калошу. Из маленькой трубы валил густой тошнотворный зеленого цвета дым.

— Оу-вау, — пискнул Тим. — Она дома!

Вслед за Тимом компания приблизилась к несимпатичной избушке. Яркий белый свет мерцал в единственном окошке под крышей. Когда они переступили через порог, забросанный пустыми сигаретными пачками, сломанными трубками и перегоревшими мозговыми клетками, Тим крикнул:

— Я привел четверых, чтобы их совратить.

Так что самое время теперь закурить.

Из дымных глубин ответил голос:

Радуйся, ликуй и дозу прими,

Хихикай, давись или, лучше, реви!

Сперва Фрито ничего не мог разглядеть среди переливающимися всеми цветами радуги обоев и стробических свечей, кроме кучи тряпья на грязных половиках. Но вот куча снова заговорила:

— Сюда иди, трубку покури,

Пусть в творог и дрянь превратятся мозги.

Потом, когда болотники начали мигать заслезившимися глазками, куча зашевелилась, села и оказалась крайне истощенной женщиной с ввалившимися глазами. Она глядела на них секунду, потом пробормотала:

— Как вау.

И упала без сознания, гремя бусами.

— Не обращайте на Гаш внимания, — сказал Тим. — По вторникам она всегда падает.

Несколько расстроенные едким дымом и мерцанием свеч, болотники сели, скрестив ноги, на чумазый матрас и попросили чего-нибудь пожевать, ибо они проделали дальний путь и готовы были проглотить даже тиканье часов.

— Пожевать? — хмыкнул Тим, роясь в самодельной кожаной сумке. — Вы расслабьтесь, а я что-нибудь для вас найду. Поглядим-поглядим. Оу-вау! Я и не знал, что они у нас остались!

Он неуклюже выгреб содержимое сумки в колпак автомобильного колеса. Это были самые подозрительные грибы, которые Спэм когда-либо видел, и он так напрямик об этом и сказал:

— Это самые подозрительные грибы, которые я когда-либо видел.

Но поскольку на Нижней Средней Земле мало оставалось вещей, которые Спэм не попробовал на зуб и которые он благополучно не переварил бы, он смело нырнул в них и стал громко набивать пасть. Грибы имели странный цвет и странный запах, но на вкус были ничего, разве что чуть-чуть отдавали плесенью. После этого болотники получили по маленькой кругленькой конфетке с маленькими буковками, хитроумно напечатанными на них. Тим хохотнул.

— Они тают у тебя в мозгу, а не в кишках.

Раздувшиеся до критической массы, довольные болотники совершенно расслабились, а Гашберри наигрывала какую-то мелодию на инструменте, напоминавшем беременный ткацкий станок. Разомлевший от обеда Спэм был очень польщен, когда Тим предложил свою «собственную специальную смесь» для его трубки-носогрейки.

«Странный запах, — подумал Спэм. — Но приятный».

— У вас с полчаса, — сказал Тим. — Хотите потрепаться?

— Потрепаться? — спросил Спэм.

— Ну, это… как бы… говорить ртом, — ответил Тим, разжигая свою трубку — большой получивший новую жизнь молочный сепаратор, инкрустированный клапанами и циферблатами. — Вы здесь тоже потому, что припекло?

— В каком-то смысле, — дипломатично ответил Фрито. — У нас тут Кольцо Власти и… у-уи, — Фрито спохватился, но было поздно — сказанного не воротишь.

— О, кайф! — сказал Тим. — Дай посмотреть.

С явной неохотой Фрито передал ему Кольцо.

— Дешевая штука, — сказал Тим, швырнув его обратно. — Даже жестянки, которые я загоняю гномам, и то лучше.

— Вы продаете кольца? — спросил Мокси.

— Точно, — ответил Тим. — Я открываю магазин сандаловых изделий и магических талисманов на время туристического сезона. Это обеспечивает меня куревом на зиму, вы понимаете, что я хочу сказать?

— Немного останется тех, кто сможет ходить в этот лес, — тихо произнес Фрито. — Ты пойдешь с нами?

Тим помотал волосами.

— Нет, не грызи меня. Я — сознательный отрицатель… Не хочу никаких войн. Я смылся сюда от призыва, понятно? Если кто-то хочет выбить из меня дурь, я говорю «Кайф» и даю ему цветы и ожерелье любви. «Любовь», — говорю я ему. «Больше никаких войн», — говорю я.

— Трус несчастный, — тихонько проворчал Спэм Мокси.

— Нет, я не трус, — сказал Тим, показывая на свою макушку. — Просто у меня уже не осталось мозгов!

Фрито сдержанно улыбнулся и вдруг почувствовал острую боль в животе. Глаза начали вращаться, а голова стала совсем легкой.

«Может быть, это тусген банши», — подумал он, когда в ушах у него зазвенело, как в кассе у гномов. Язык, казалось, распух, а хвост начал дрожать. Обернувшись к Спэму, он хотел спросить, так же он себя чувствует, или нет.

— Аргл-баргл морбл вуут? — произнес Фрито.

Спэм необъяснимо решил превратиться в розового дракона, одетого в костюм-тройку и соломенное канотье.

— Чиво-чиво, мистер Фрито? — спросила шикарная ящерица голосом Спэма.

— Ффлюгер Фриббл голорфул фрубл, — мечтательно проговорил Фрито, дивясь про себя, что Спэм надел канотье поздней осенью. Взглянув на двойняшек, Фрито увидел, что они превратились в пару одинаковых полосатых кофейников, которые начали расти с бешеной скоростью.

— Мне нехорошо, — сказал один.

— Мне плохо, — перевел второй.

Тим, который стал уже очень симпатичной шестифутовой морковкой, громко рассмеялся и превратился в закрученную спиралью бензоколонку. Фрито, у которого голова закружилась, когда огромная волна овсяной каши захлестнула его мозг, перестал обращать внимание на лужу, собравшуюся у него на коленях. Потом между его ушами произошел бесшумный взрыв, и он с ужасом увидел, что комната начала растягиваться и пульсировать. Уши Фрито стали расти, а руки превратились в бадминтонные ракетки. В полу образовались дыры, из которых потоком хлынули клыкастые арахисовые скорлупки. Дюжина клетчатых тараканов весело отплясывала польку у него на животе. Швейцарский сыр провальсировал с ним вокруг комнаты два раза, и у Фрито отвалился нос. Фрито открыл рот, чтобы заговорить — и из него вылетела стайка крылатых дождевых червей. Его желчь пела арию и отплясывала чечетку на аппендиксе. Он начал терять сознание, но перед тем, как отключиться окончательно, услышал, как шестифутовая кочерга сказала:

— Повремени, ты узнаешь, что такое настоящий кайф!

ГЛАВА 3

РАССТРОЙСТВО ЖЕЛУДКА ПОД ВЫВЕСКОЙ «ХОРОШАЯ ЕДА»

Золотое сияние позднего утра уже начало согревать траву, когда Фрито, наконец, проснулся. Голова разламывалась, а во рту было такое ощущение, будто его долго использовали вместо клетки для птиц. Каждый сустав ныл. Оглядевшись вокруг, Фрито увидел, что сам он и три его спутника, все еще спящие, находились на самом краю леса. Перед ними лежало широкое четырехрядное шоссе, ведущее в Крохотуль. Ничто не напоминало о Тиме Бензедрино. Фрито прикинул, что вчерашние события могли оказаться всего лишь кошмарным сном болотника, объевшегося прокисшим картофельным салатом. Вдруг взгляд его налитых кровью глаз упал на бумажный пакет, лежавший рядом с его рюкзаком. К нему была приколота покрытая печатными каракулями записка. Фрито с любопытством прочитал:

«Дорогой Фритон, как жал ты атключылся так скора фчира вечирам. Кое чиво интерестное прапустил. Надеюс, с кальцом фее закончица благополучьно.

Мирр, Тимм

Р. С дес я палажыл вам нимнога дряни если пачувствуити што припикло. божемойбожемойбожемой &.5 $ %* @ + =!»

Фрито заглянул в грязный пакет и увидел несколько разноцветных конфеток, очень похожих на те, которые они съели прошлым вечером.

«Странно, — подумал Фрито. — Но, кто знает, они могут и пригодиться».

После часу уговоров и пинков друзья, наконец, пришли в чувство и двинулись на Крохотуль. По пути они, не умолкая, «трепались» о своих вчерашних приключениях.

Крохотуль был главной деревней Крохотуланда, маленькой болотистой равниной, заселенной преимущественно звездоносными кротами и народом, который жалел, что живет не в другом каком-нибудь месте. Деревня пережила короткий период популярности, когда, с дрогнувшей руки проектировщика, четырехрядное Интерширское — Большая Тропа пролегло прямо через центр жалкого маленького селения. Тогда какое-то время жители неплохо зарабатывали на нелегальных штрафах за превышение скорости, за нарушение правил стоянки и угонов машин. Кое-какой приток туристов из Стайя привел к появлению дешевых забегаловок, хилых ларьков с сувенирами и поддельных исторических достопримечательностей. Но надвигающаяся с Востока туча «неприятности» неожиданно оборвала существовавший раннее бизнес. Зато с Востока потянулся тоненький ручеек беженцев, сохранивших кое-какие пожитки и сбережения. Будучи не из тех, кто упускает шансы, люди и болотники Крохотуля плечом к плечу наживались на продаже иммигрантам, говорившим с сильным акцентом, местных имен и акций компаний по производству вечных двигателей. Они также облегчали кошельки тех, кто впервые был в этих местах, всучивая им самодельные визы на въезд в Стай.

Люди, жившие в Крохотуле, приземисты, косолапы и глупы. Из-за сильно выступающих бровных дуг и жалкой осанки их часто путали с неандертальцами, что немало обижало последних. Их было трудно разозлить и вообще расшевелить, и они мирно сосуществовали со своими соседями-болотниками. Болотники до посинения искали кого-нибудь, кто на лестнице эволюции стоял бы хоть на ступеньку ниже.

Теперь оба эти народа существовали на гроши, которые они зарабатывали на контрабанде спиртного и в виде пособия по безработице — широко распространенного плода, похожего по форме на щитовидную железу и такого же аппетитного.

В деревне Крохотуль стояло с полста домиков, большинство которых было сооружено из оберточной бумаги и использованных пробок. Они были расположены более-менее по кругу внутри защитного рва с водой, один запах которой мог сбить дракона на лету за сто шагов.

Зажимая носы пальцами, компания перешла ров по шаткому подвесному мосту и на воротах прочитала плакат: «Добро пожаловать в необычайный, исторический Крохотуль. Насчитывает 96 жителей и продолжает расти!»

Два стража с сонными глазами несколькими ленивыми движениями освободили протестующего Спэма от груза оставшихся ложек, а Фрито пожертвовал им половину своих конфет. Стражи тут же задумчиво стали их жевать.

Болотники удрали до того, как они начали действовать и, согласно инструкциям Гудгалфа, направились прямо к оранжево-зеленой мигающей неоновой вывеске в центре городка. Там они обнаружили вычурную харчевню из хрома и оргстекла. Мигающая вывеска изображала гигантского кабана, пожираемого распустившей слюни мышью. Ниже красовалось название заведения: «Хорошая еда и номера». Пройдя через дверь-вертушку, они обратились к администратору, на табличке которого стояло «Привет! Я — Ходжо Хомининриттс!» Как и остальной персонал, он был наряжен молочным поросенком с искусственными свиными ушами, хвостом и пятачком из папье-маше.

— Здрасьте! — растягивая слова, произнес жирный болотник. — Желаете комнату?

— Да! — ответил Фрито, бросая украдкой взгляд на своих спутников. — Мы хотим несколько дней отдохнуть в этом городе. Правда, ребята?

— Отдохнуть, — сказал Мокси, подмигнув Фрито.

— Чуть-чуть отдохнуть, — добавил Пепси, кивая, как китайский болванчик.

— Запишите свои имена сюда, пожалуйста, — произнес администратор сквозь фальшивый пятачок. Фрито взял ручку, прикованную цепью к конторке и написал имена: Элиас Скрытный, Иван Секретный, Джон Доу-Кузнецов и Есьм Псевдонимов.

— Есть мешки, мистер, э-э Скрытный?

— Только под глазами, — пробурчал Фрито, направляясь в обеденный зал.

— Отлично, — усмехнулся администратор. — Оставьте свои сумки здесь, а я вызову носильщика.

— Прекрасно, — бросил Фрито на ходу.

— Вы хорошо проведете время, — крикнул администратор им вслед. — Если захотите чего-нибудь, дерните за КОЛЬЦО!

Отойдя на приличное расстояние, Фрито обеспокоенно спросил у Спэма:

— Как ты думаешь, он что-нибудь ЗНАЕТ?

— Нет, хозяин, — ответил Спэм, массируя живот. — Давай хапнем чего-нибудь пожрать!

Четверка вошла в зал и заняла кабинет возле ревущего пропанового очага. На огне жарился осужденный на вечные муки цементный кабан, насаженный на вертел с моторчиком. Мягкие звуки отвратительно настроенной системы «Музак» вихрем носились по переполненному залу. Изголодавшиеся болотники изучили меню, талантливо оформленное в виде поросящейся свиньи. Пока Фрито раздумывал, заказывать ли ему «Сосиськи Дядюшки Хрю-Хрю», обжаренные на чистейшем льняном масле, Спэм жадно пожирал глазами скудно одетых «порося» — официанток. Каждая из этих миловидных шлюх носила наряд из накладных ушей, хвостика и пятачка. Одна из «хрюшек» подкралась к их столу, чтобы принять заказ, и Спэм залюбовался на ее большие красные глаза, сбившийся на бок белокурый парик и волосатые ноги.

— Ну вы, слюнтяи, заказывать будете? — спросила «хрюшка», пошатываясь на каблуках-шпильках.

— Две сосиськи «Хрю-Хрю» и два «Гав-Гав» пожалуйста, — вежливо ответил Фрито.

— Что-нибудь для КОЛЬЦА, хм, в смысле, для КОНЦА?

— Четыре Орка-колы, пожалуйста.

— Бусделано.

Пока официантка удалялась на своих подкашивающихся каблучках, то и дело спотыкаясь о свои длинные черные ножки, Фрито внимательно разглядывал толпу в поисках подозрительных лиц. Несколько болотников, группка смуглолицых мужчин, пьяный тролль, задремавший за стойкой. Все, как обычно.

Облегченно вздохнув, Фрито разрешил своим спутникам смешаться с толпой, предупредив их, чтобы они держали язык за зубами о «сами знаете о чем».

Официантка принесла Фрито сосиску. Тем временем Спэм, зажав в углу парочку прокаженных, пытался сбыть им несколько бестолковых анекдотов. Двойняшки развлекали компанию пообносившихся гремлинов — гномов, специализирующихся на выведении из строя радионавигационной аппаратуры в самолетах. Гремлины нецензурно хохотали над пантомимой «Старый калека с дочерями», пользовавшейся постоянным успехом в Стайе. Фрито задумчиво жевал безвкусную сосиску, размышляя о том, какая судьба ждет Великое Кольцо после того, как они доберутся до Рив-н-делла и Гудгалфа.

Вдруг зубы Фрито прикусили какой-то твердый предмет. Бормоча себе под нос проклятья, Фрито залез пальцем в перекошенный от боли рот и извлек оттуда крохотный металлический цилиндр. Отвернув крышку, он извлек полоску туалетной бумаги, на которой можно было разобрать слова: «Берегись! Ты в большой опасности. Тебе предстоит дальняя дорога. Скоро ты повстречаешь высокого смуглого Рейнджера. Ты весишь ровно пятьдесят девять фунтов».

Фрито в страхе затаил дыхание и обвел глазами зал в поисках того, кто мог послать эту записку. Наконец они остановились на высоком смуглом Рейнджере, сидевшем за стойкой с нетронутым стаканом пива. Стройная фигура была облачена в серое, а глаза прятались за черной маской. На груди перекрещивались пулеметные ленты с серебряными пулями, на стройном бедре красовался обоюдоострый меч с перламутровой ручкой. Как бы почувствовав на себе взгляд Фрито, он медленно повернулся к нему и приложил руку в перчатке к губам, призывая к соблюдению конспирации. Затем он указал на дверь мужского туалета и показал пять пальцев. Пять минут. Он указал на Фрито, потом на себя. К этому времени уже половина посетителей уставилась на него думая, что он играет в шарады. Раздавались выкрики: «Известная поговорка?» и «Похоже на то!»

Юный болотник притворился, что не замечает незнакомца, и еще раз перечитал записку. Там было написано: «ОПАСНОСТЬ». Фрито глубокомысленно уставился на свой стакан Орка-колы, щедро облепленный битым стеклом и рыболовными крючками. Убедившись, что на него никто не смотрит, Фрито передал стакан мощной пальме, росшей в бочонке неподалеку. Пальма взяла стакан и поставила его на пол.

Фрито начал что-то подозревать. Осторожно, стараясь не зацепить за подслушивающее устройство, замаскированное под пластмассовым цветочек, он выскользнул из кабинета и, незамеченный, прокрался в маленький туалет для болотников. Там он решил дождаться смуглого незнакомца.

Он прождал несколько минут, посетители, желавшие воспользоваться туалетом, начали с любопытством поглядывать на Фрито, прислонившегося к кафельной стене, руки в карманах. Чтобы пресечь их любопытство, Фрито повернулся к автомату, висевшему на стене.

— Так, так, так, — прошипел он театральным шепотом. — Он-то мне и нужен.

С наигранной беспечностью он начал бросать в этот автомат одну монету за другой.

Спустя пятнадцать свистков, восемь компасов, шесть миниатюрных зажигалок и четыре пакетика противных маленьких резиновых новинок раздался загадочный стук в дверь. В конце концов один из посетителей, скрывавшихся за перегородками, крикнул:

— Ради всего святого, впустите этого сукина сына!

Дверь распахнулась и в ней появилось укрытое за маской лицо смуглого незнакомца. Лицо кивнуло Фрито, чтобы он зашел за угол.

— Я принес вам записку, мистер БАТТЕР! — сказал незнакомец.

При звуках его настоящего имени сосиска в желудке Фрито вскочила и распрямилась.

— Но моя думай, васа осибайся, синьор, — проблеял Фрито. — Моя осень извиняйся, но мой достославный имя не…

— Это письмо от Гудгалфа Волшебника, — сказал незнакомец. — Если имя, которым ты себя называешь, соответствует наименованию ФРИТО БАТТЕР!

— Я соответствует, — сказал перепуганный Фрито.

— И ты обладаешь Кольцом?

— Может, обладаю, а может, нет, — ответил Фрито, пытаясь выиграть время. Незнакомец схватил Фрито за узкие лацканы и приподнял.

— И ты обладаешь Кольцом!?

— Да, — уже пропищал Фрито. — Вот оно! Можете подавать на меня в суд!

— Не бойся, отбрось свои страхи, не трусь и не бросай поводьев, — рассмеялся человек. — Я — друг тебе.

— И у Вас есть письмо ко мне от Гудгалфа? — вымолвил Фрито, чувствуя, что сосиска начала укладываться поуютнее.

Высокий расстегнул молнию на потайном отделении переметной суммы, висевшей у него через плечо, и вручил Фрито листок, на котором можно было прочесть следующее:

Трусы — 3, носки — 4 пары, рубашка — 2, кольчуга — 1. накрахмалить как следует.

Незнакомец нетерпеливо выхватил затертую бумажку из лапы болотника и дал вместо нее сложенный лист пергамента. Взгляд Фрито, уловивший и рождественский штемпель, и Руну X, запечатленную в затвердевшей жевательной резинке, сразу признал подлинность отправления.

Поспешно вскрыв письмо, он не забыл припрятать жевательную резинку для Спэма. На потом. С трудом расшифровывая знакомые буквы, написанные по Пальмеревскому методу, он прочитал:

Фрито, дорогуша!!

Плебарда упала! Фьюметы ударили по ветряным мельницам! Ноздрули Сорхеда пронюхали про нашу уловку и землю роют, чтобы поймать «четверых болотников, один из них с розовым хвостиком». Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы сообразить, что кто-то проболтался. Побыстрее сматывайся оттуда, где ты есть, и не потеряй сам — знаешь — что. Постараюсь встретить вас в Вингтипе, если не выйдет, найдете меня в Рив-н-делле. Ни в коем случае не берите дубовые пятаки. Не обращай внимания на Стомпера — он неплохой парень, о — ней е — ней чень — ой мен — уй. Ты понимаешь, что я хочу сказать. Пора, у меня кое-что осталось на горелке Бунзена.

Гудгалф.

P.S. Как бумага? Купил по дешевке в колбасном отделе.

И снова в желудке Фрито зашевелилась сосиска «Хрю-хрю». Борясь с ее несвоевременным пробуждением, Фрито проговорил сквозь зубы:

— Значит, здесь тоже небезопасно.

— Отбрось страхи, робкий болотник, — сказал Стомпер. — Ибо я, Эрроурут Эрроуширтский, с тобой. Гудгалф должен был упомянуть обо мне в письме. У меня много имен…

— Я тоже так думаю, мистер Эрроуширт, — прервал его Фрито. — Но дела наши плохи, а будут еще хуже, если мы отсюда не смоемся. Кое-кто в этой дешевой забегаловке желает заполучить мой скальп — и уж не для того, чтобы сделать ланолиновый массаж!

Вернувшись в кабинет, Фрито увидел, что трое болотников все еще ели. Не обращая внимания на незнакомца в маске, Спэм ехидно улыбнулся Фрито.

— А я то думал, куда ты пропал. Хочешь мою «Гав-гав»?

«Хрю-хрю», съеденная Фрито, начала пробиваться на соединение с «Гав-гав» Спэма, но Фрито заставил ее вернуться на место. Он подвинулся, освобождая пространство для Стомпера. Болотники смотрели на Стомпера с вялым безразличием.

Спэм сказал:

— Вот уж не думал, что ты так скоро подцепишь кого-нибудь, да еще начнешь угощать!

Фрито удалось удержать руку разгневанного Стомпера.

— Послушайте, — сказал он. — Стомпер, друг Гудгалфа…

— И у меня много имен… — начал было Стомпер.

— И у него много имен, но нам сейчас надо… — Фрито почувствовал, что позади выросла чья-то громадная туша.

— Ну, вы, придурки, платить собираетесь — проскрипел голос, исходивший из-под белокурого парика и бумажного пятачка.

— Да, конечно, — сказал Фрито. — Я дам вам на чай, э-э… — и тут Фрито почувствовал, как чья-то сильная когтистая рука залезла к нему в карман.

— Не беспокойся, щенок, — пророкотал голос. — Я округлю сам! Хо-хо-хо-хо-хо!

Фрито пронзительно взвизгнул, увидев, что парик свалился с головы псевдопоросенка и больше не скрывал горящие красные глаза и злобную ухмылку Ноздруля. Как загипнотизированный, смотрел Фрито в приоткрытую пасть чудовища. Каждый зуб по отточенности мог состязаться с бритвой.

«Не хотел бы я лечить ему зубы», — подумал он.

Фрито начал озираться, надеясь на помощь друзей, а тем временем великан поднял его и вывернул ему карманы в поисках Великого Кольца.

— Ну, ну же, — ворчало чудовище, теряя терпение. — Давай его сюда!

Остальные восемь огромных официанток окружили столик, поблескивая грозным набором остро отточенных клыков. Они грубо держали побелевших от страха болотников. Стомпера не было видно. Только из-под стола торчали каблуки его сапог со шпорами.

— Ну, крысенок, давай, — прошипел Ноздруль, потянувшись за огромной булавой. — Я кому сказал… Ой-ой-ой!

Ноздруль, заверещав от боли, одновременно выпустил Фрито и подпрыгнул высоко вверх. Из-под стола торчало острое, зазубренное лезвие. Выскочил Стомпер.

— О, Дракондых! Гилторпиал! — прокукарекал он, размахивая своим мечом, как бешеный. Он направил свое громоздкое оружие на ближайшее чудовище и завизжал:

— Банзай! Не давать, не просить пощады. К черту торпеды!

Яростно размахнувшись, Стомпер промазал почти на метр и растянулся, споткнувшись о свои ножны.

Девятка уставилась круглыми красными глазами на разгневанного, взмыленного маньяка. Вид Стомпера внушал им ужас. Они стояли безмолвно. Вдруг одна из оцепеневших фигур вздрогнула, другая хихикнула. Третья засмеялась. К ним с громким ржанием присоединились еще двое. В конце концов все девять были охвачены приступами безудержного хохота. Казалось, они вот-вот лопнут. Стомпер, взбешенный и пыхтящий, поднялся, наконец, но, наступив на свой же плащ, снова упал. Серебряные пули раскатились по всему полу. Все находившиеся в зале весело взревели. Два Ноздруля беспомощно повалились на пол, покатываясь от смеха. Другие корчились рядом. По их чешуйчатым щекам катились большие красные слезы. Они задыхались и не в силах были держать свои палицы.

— Хо-хо-хо!

Стомпер, от гнева красный как свекла, все же встал на ноги. Он поднял свой меч, и клинок отвалился.

— Хо-хо-хо-хо-хо! — Ноздрули катались по полу и извивались, ухватив себя за бока. Стомпер вставил клинок в рукоятку, широко размахнулся и крепко вонзил острие в цементного кабана. — ХО-ХО-ХО-ХО-ХО-ХО.

Тут, видя, что никто не обращает на него внимания, Фрито поднял одну из тяжелых, оброненных ноздрулями палиц и принялся потихоньку крушить ей головы. Мокси, Спэм и Пепси последовали его примеру и стали обходить корчившихся в судорогах великанов, щедро раздавая пинки и удары по самым чувствительным местам. Наконец, окончательно утративший равновесие Стомпер умудрился перерубить канат, на котором была подвешена главная люстра. При этом он подтащил ничего не соображавших чудищ как раз под нее. Зал погрузился во тьму. Болотники бросились к дверям, волоча за собой Стомпера. Пригибаясь и уворачиваясь от светящихся глаз, они вырвались наружу, пронеслись, затаив дыхание, переулками, промчались мимо храпящей стражи по подъемному мосту и оказались на свободе. Пока они бежали, Фрито чувствовал на себе любопытные взгляды жителей. Фрито надеялся, что они не выдадут его слугам Сорхеда. С радостью он увидел, что они не обратили на него почти никакого внимания и занимались своими обычными вечерними делами — разжигали сигнальные костры и выпускали почтовых голубей.

Выйдя за пределы городка, Стомпер завел своих спутников в густую осоку и попросил залечь и притаиться, чтобы агенты Сорхеда, наверняка не заметили их.

Компания все еще тяжело дышала, когда чуткий Эрроурут, прибавив громкость в своем слуховом аппарате, припал головой к земле.

— Навострите уши и внемлите! — прошептал он. — Я слышу, как по дороге скачут девять всадников в полном вооружении.

Спустя несколько минут мимо них пробрело унылое стадо бычков, но, отдавая должное Стомперу, следует признать, что у некоторых из них торчали весьма опасного вида рожки.

— Подлые Ноздрули околдовали мой слух, — пробормотал Стомпер, меняя с виноватым видом батарейки в слуховом аппарате. — Тем не менее теперь можно смело трогаться. Опасность миновала.

Именно в эту минуту над дорогой разнесся гул копыт ужасных свиней с их ужасными всадниками. Едва компания успела юркнуть обратно в свое укрытие, как мимо пронеслась кавалькада жаждущих мести ищеек. Когда звяканье доспехов стихло вдали, над кустами появились пять голов, стучавших зубами, как дешевые маракасы.

— Едва не влипли! — сказал Спэм. — Чуть не испортил себе панталоны!

Все решили двигаться на Вингтип до восхода Солнца. Луна была укутана шалью тяжелых туч, а они шли к горделивой вершине — одинокому пальцу у южного подножия легендарных гор Гарца. Немногие преодолевали их, разве что беспризорники время от времени.

Стомпер шел молча, овеваемый прохладным ночным ветерком. Тишину нарушало только звяканье его оцинкованных шпор. Двойняшки не могли отвести взгляда от перламутровой рукоятки его меча, который он называл Крона, Победитель Дюжин. Мокси засеменил рядом со стройным человеком в маске.

— А ничего ножичек у Вас, мистер Эрроуширт, — сказал любопытный болотник.

— Да, — ответил Стомпер и зашагал чуть быстрее.

— Похоже, что это не серийная штука. Наверное, особая модель. А, мистер?

— Да, — ответил высокий человек, раздувая ноздри от негодования.

Шустрый, как мышь, Мокси вытащил оружие из футляра.

— Можно я посмотрю?

Стомпер, не моргнув глазом, нанес ловкий удар ботинком, и Мокси запрыгал по дороге, как резиновый мячик.

— Нет, — отрезал Стомпер, задвигая клинок на место.

— Он вовсе не хотел нагрубить, мистер Эрроуширт, — сказал Фрито, ставя Мокси на ноги.

Наступила неловкая тишина, Спэм, чьи познания в военном деле сводились к детским шалостям с домашней птицей, запел вдруг куплет из песни, слышанной им однажды:

— Барбизол был королем Двудора,

Враги бежали от его напора,

Но меч его весь поржавел,

Землею Сорхед завладел.

И тут к удивлению болотников жирная слеза выкатилась из глаз Стомпера, и в темноте его голос прорыдал:

— Так славный Двудор пал во прахе

Король бежал в одной рубахе.

Трепещем пред Фордором гадким,

Пока не будет Крона-меч в порядке.

Болотники уставились на своего спутника, как будто видели его впервые. Они узнали узнаваемые черты потомка Барбизола — легендарный безвольный подбородок и торчавшие вразброд зубы.

— Так, значит, вы — законный король Двудора! — воскликнул Фрито.

Высокий Рейнджер бесстрастно поглядел на них.

— Ваши слова могут подтвердиться, но я не хотел бы делать сейчас определенных заявлений, поскольку в этой грустной и скорбной песне есть куплет про который часто забывают:

Вредит законному правителю Сорхед,

И карты открывать резона нет.

Судьба печальную мелодию играет,

Для тех, кто враз вершины достигает.

Разглядывая вновь обретенного правителя, облаченного в скромные одежды, юный Фрито задумался и долго размышлял о странной иронии судьбы.

Когда краешек солнца поднялся над далеким горизонтом, его первые чуткие лучи осветили Вингтип. Прокарабкавшись около часа по крутому склону, они достигли вершины и с благодарностью растянулись на плоской гранитной площадке. Тем временем Стомпер рыскал вокруг в поисках каких-нибудь следов Гудгалфа. Обнюхав большую каменную глыбу, Стомпер остановился и подозвал Фрито. Фрито посмотрел на глыбу и увидел грубо нацарапанное изображение черепа со скрещенными костями и руну «X» старого волшебника.

— Гудгалф был здесь не так давно, — сказал Стомпер. — И, если я не ошибаюсь, надпись означает, что эго место безопасного отдыха.

Фрито подчинился, но его тяготили недобрые предчувствия.

«Но, — напомнил он себе, — он — король и все такое».

Мост через Галлоуин и дорога на Рив-н-делл были совсем близко, так им не страшны были бы грозные Всадники на Свиньях. Уже давно наступило время сна, и Фрито, вздохнув от удовольствия, свернулся калачиком под выступом скалы. Вскоре он провалился в глубокий сон, убаюканный доносившимся снизу похрюкиванием и звоном оружия.

— Просыпайтесь! Просыпайтесь! Неприятель! Враг! Бежим! — шептал кто-то на ухо разбуженному Фрито. Рука Стомпера грубо трясла его. Подчиняясь ему, Фрито посмотрел на склон и различил девять черных теней, украдкой подбирающихся к ним.

— Видимо, я расшифровал эти знаки неправильно, — прошептал расстроенный вконец гид. — Скоро они будут здесь, если мы не отвратим их гнева.

— Как? — спросил Пепси.

Стомпер взглянул на болотников.

— Один из нас должен остаться здесь, чтобы задержать их, пока остальные добегут до моста.

— Но кто?

— Не бойтесь, — быстро проговорил Стомпер. — В моей перчатке четыре жребия — три длинных и один короткий для того, кого бросим на — э-э — для того, чье имя будет занесено в пантеон героев.

— Четыре? — сказал Спэм. — А для тебя?

Рейнджер распрямился с большим достоинством.

— Вы, конечно, не захотите, чтобы я несправедливо воспользовался преимуществом, ибо это я делал жребий.

Пристыженные болотники стали тянуть зубочистки. Короткая досталась Спэму.

Пока он приходил в себя, его приятели уже неслись со всех ног к мосту. Жирная слеза скатилась по щеке пыхтящего и задыхающегося Фрито. Ему будет так не хватать Спэма.

Спэм посмотрел на другой склон и увидел спешившихся Ноздрулей, быстро пробиравшихся к нему. Спрятавшись за камень, он смело крикнул им:

— Будь я на вашем месте, я бы дальше не полез! Вы пожалеете, если не остановитесь!

Не обращая на него внимания, яростные воины подходили все ближе.

— Вы сами напрашиваетесь на это! — совершенно неубедительно взвизгнул Спэм.

Всадники все приближались, и Спэм не выдержал. Он достал белый платок и замахал им над головой и показал на убегающих друзей.

— Не теряйте на меня время, — кричал он. — Вон бежит тот, у кого кольцо!

Услышав это, Фрито еще энергичнее заработал ногами. Длинные костлявые конечности давно уже перенесли Стомпера через мост на безопасный берег, нейтральную территорию эльфов. Фрито обернулся. Нет, он никак не успевал.

Стомпер наблюдал за смертельной погоней, укрывшись среди ветвей шиповника, росшего на берегу.

— Эй, давай живее, — подбадривал он, — ибо зло преследует тебя по пятам!

Затем он спрятался. Топот свиных ног раздавался все ближе и ближе, Фрито уже слышал леденящий свист фирменных ноздрульских Хлыстов. Он отчаянно рванул вперед, споткнулся, покатился и замер в нескольких футах от спасительной границы. Кудахтая от злого удовольствия, девятка окружила Фрито, узкоглазые животные хрюкали, желая крови Фрито.

— Крови, крови, — хрюкали они.

Фрито взглянул вверх и увидел, как они медленно смыкали кольцо вокруг него. Стоило протянуть руку и можно было коснуться Смерти.

Главарь шайки, высокое быкообразное чудище в хромированных доспехах, рассмеялся диким смехом и поднял свою палицу.

— Хи-хи, грязный грызун! Пришла пора повеселиться!

Съежившись от страха, Фрито, любивший блефовать, выпалил:

— Может, и пришло, а может, и нет!

— Аррргх! — завопил нетерпеливый ноздруль, которого, кстати, совершенно случайно так и звали — Аррргх. — Ну же, давайте превратим его в сбитые сливки! Босс сказал забрать кольцо, а этого недоноска приквакнуть на месте.

Мысли Фрито лихорадочно метались. Он решил разыграть свою последнюю карту.

— Ну, если так, то все в порядке. Только не делайте мне самого плохого, — сказал Фрито, выпучив глаза и бешено вращая ими.

— Ха-ха-ха! — прохрипел другой всадник. — Что же можно придумать хуже того, что мы собираемся с тобой сделать?

Враги сгрудились еще плотнее, чтобы услышать, какой же великий страх прячется в маленькой волосатой груди Фрито.

Болотник присвистнул и сделал вид, будто играет на банджо. Затем он пропел куплет из «Старого Риббера», приплясывая на ослабевших ногах, потом он почесал свою кучерявую голову и сплясал кейкуок, доставая при этом арбузные семечки из ушей. Все это он проделал с природным чувством ритма.

— Он таки может плясать, — пробормотал один из всадников.

— Ему таки придется подыхать! — взвизгнул другой, протягивая лапы к горлу Фрито.

— Раз уж мне все равно помирать, делайте со мной, что хотите, только не бросайте меня в тот вон куст шиповника.

При этих словах все всадники-садисты захихикали.

— Если ты боишься этого больше всего, — проревел злобный голос, — так именно это мы тебе и сделаем.

Фрито почувствовал, как мозолистая рука поднимает его и швыряет через весь Галлоуин прямо в шиповник. В его руке сверкало Кольцо.

Могучие всадники скоро пришли в себя и раскусили хитрость Фрито. Они пришпорили своих слюнявых свиней и помчались к мосту, надеясь снова поймать болотника с его драгоценным кольцом. Но тут Фрито с удивлением увидел, что Черную Девятку у самого входа на мост остановила фигура в сияющих одеждах.

— Пошлину, пожалуйста, — потребовала фигура у оторопевших всадников. Они еще раз оторопели, когда им под нос сунули впопыхах нацарапанное объявление:

МУНИЦИПАЛЬНЫЙ МОСТ ЭЛЬФБОРО, облагаемый пошлиной:

Одинокие путники……………….1 фартинг

Двуосные повозки с сеном……….2 фартинга

Черные всадники…………………45 золотых монет

— Пропустите нас! — потребовал сердитый Ноздруль.

— Конечно, — вежливо ответил часовой. — Прикинем, так, вас тут — один, два… девять, по сорок пять монет, это будет… м-м-м-э-э четыреста пять золотых пожалуйста, наличными.

Ноздрули поспешно стали ворошить свои сумки, а их вожак сердито ругался и помахивал плеткой.

— Послушай, — бушевал он, — как ты думаешь, по сколько мы зарабатываем? Может, есть какая-нибудь скидка для служащих при исполнении?..

— Весьма сожалею, — ухмыльнулся стражник.

— А как насчет Вэйфэрского аккредитива? Он везде идет, как золото!

— Прошу прощения, это мост, а не фондовая биржа, — бесстрастно ответила фигура.

— Мой личный чек подойдет? Он обеспечивается сокровищницами Фордора.

— Нет денег — нет прохода, приятель.

Ноздрули трепетали от ярости, но развернули своих скакунов и приготовились убираться восвояси. Вожак погрозил своим узловатым кулаком.

— Мы это дело так не оставим, панк несчастный. Ты еще услышишь о нас!

Они пришпорили ветчину и скрылись в облаке пыли.

Наблюдая за своим почти невероятным спасением от верной смерти, Фрито дивился, долго ли еще авторам будет сходить с рук такая ерунда. И не он один дивился.

Стомпер и остальные болотники бросились к Фрито, радостно и многословно поздравляя со счастливым избавлением. Потом обернулись к фигуре в блестящих одеждах. Фигура заметила Стомпера, остановилась и запела.

— О НАСА О УКЛА! О Этайон Шрдлу!!

О Эскроу Бериллиум! Пандит Дж. Неру!

Стомпер поднял руки и ответил:

— Шантит Биллерика!

Они обнялись, обмениваясь словами дружбы и тайными рукопожатиями.

Болотники с интересом разглядывали незнакомца. Он представился им как эльф Гарфинкель. Когда он сбросил свою робу, все уставились на его унизанные кольцами руки, банлоновскую тунику и серебряные пляжные сандалии.

— Я ожидал вас тут еще несколько дней назад, — сказал лысеющий эльф. — Какие-нибудь неприятности по дороге?

— Да на книгу бы хватило, — выпалил пророчески Фрито.

— Ну, что ж, пора сматываться, — сказал Гарфинкель. — Пока эти красавчики из второразрядных кинолент не вернулись. Они глупы, конечно, но очень упорны!

— Вот так новости, — пробормотал Фрито, замечая, что за последнее время он уже не первый раз бормочет себе под нос.

Эльф с сомнением посмотрел на болотников.

— Вы верхом ездить умеете?

Не дожидаясь ответа, он громко свистнул сквозь свои золотые зубы. Высокая трава зашелестела, и несколько перекормленных мериносов, противно блея, подскакали к нему.

— По коням! — скомандовал Гарфинкель.

Фрито, более или менее вопреки желанию упрямого копытного, замыкал шествие, движущееся от Галлоуина к Рив-н-деллу. Его рука скользнула в карман, нащупала Кольцо, вытащила его.

Оно уже начало медленно изменять его, об этой трансформации его предупреждал Дылдо.

Он чувствовал, что у него запор.

ГЛАВА 4

КТО НАШЕЛ — БЕРЕЖЕТ, А КТО НАШЕЛ — ПЛАЧЕТ

Прошло три дня утомительной скачки. Большое расстояние отделяло их от Черных Всадников. Измученные болотники достигли низких холмов, окружавших Рив-н-делл естественной стеной, защищавшей городок от случайных грабителей, которые оказывались слишком глупы или слишком малы, чтобы преодолеть эту цепь холмиков и бугорков. Их крепконогие скакуны легко преодолели препятствия коротким прыжками, от которых сердце замирало. Очень скоро Фрито и его спутники достигли вершины последнего кургана и увидели внизу оранжевые крыши и купола эльфовских ранчо. Понукая своих запыхавшихся животных, они галопом спустились по извилистой вельветовой дороге к жилищу Орлона.

Стоял поздний осенний день, когда процессия всадников, предводительствуемая Гарфинклем на его великолепном жеребце по кличке Антракт, въехала в Рив-н-делл. Дул злой ветер. Из низких туч падали гранитные обломки.

Компания стала перед самым большим домом, высокий эльф, одетый в перкаль и штаны из белоснежной оленьей кожи, вышел на крыльцо и приветствовал их.

— Добро пожаловать в Последний Уютный Дом к востоку от Моря и Магазин Сувениров, — сказал он. — Кондиционеры Барка-Лонж, в каждой комнате.

Гарфинкель и высокий эльф засунули в нос большой палец, что являлось старинным приветствием их расы и обменялись приветствиями на языке эльфов.

— А сьянон эссл декка хай хавайя, — сказал Гарфинкель.

— О мовадо сильватин нитол нисста-сейя, — ответил высокий эльф, затем, обернувшись к Стомперу, он сказал: — Я — Орлон.

— Эрроурут, сын Эрроуширта, к вашим услугам, — сказал Стомпер, неуклюже слезая со своего животного.

— А эти? — сказал Орлон, указывая на четырех заснувших болотников, сидящих на задремавших скакунах.

— Фрито и его спутники, болотники из Стайя, — сказал Стомпер.

Услышав свое имя, Фрито громко булькнул и свалился. Из его одежд выпало Кольцо и подкатилось к ногам Орлона. Одна из овец подошла поближе, лизнула Кольцо и превратилась в пожарный гидрант.

— Ух, — сказал Орлон и нетвердой походкой пошел в дом.

Гарфинкель последовал за ним и Стомпер услышал поток вульгарной латыни эльфов. Эрроурут послушал еще немного, затем подошел к Спэму, Мокси и Пепси и разбудил их, тыча пальцем под ребра и пиная ногами.

Фрито подобрал кольцо и положил его в карман.

— Так вот он, Рив-н-делл, — сказал он, протирая глаза и с удивлением глядя на странные дома эльфов, построенные из напряженного имбирного пряника и железоконфет.

— Посмотри, мистер Фрито, — сказал Спэм, указывая на дорогу. — Эльфы, полным-полно. У-у! Я, наверное, сплю. Хотел бы я, чтобы старый Фэтлип видел меня сейчас.

— Я хотел бы умереть, — хныкал Пепси.

— И я тоже, — вторил Мокси.

— Пусть добрая фея, живущая на небе, выполнит каждое ваше желание, — сказал Спэм.

— Интересно, где Гудгалф? — поинтересовался Фрито.

На крыльце появился Гарфинкель, он дунул в маленький жестяной свисток. Прозвучала высокая, пронзительная нота, услышав которую овцы разбрелись в разные стороны.

— Волшебство, — вздохнул Спэм.

— Следуйте за мной, — сказал Гарфинкель и повел Стомпера и болотников по узкой грязной дорожке, извивающейся между пучками цветущих родогравюр и высоченными сапожными деревьями. Шагая, Фрито ощущал сильный запах свежескошенного сена, перемешенного с известью и горчицей, издалека доносились душераздирающие нежные аккорды губной гармошки и строки эльфовской песни:

Ты, моряк, элебетнель салива гитиель,

Тебе от роду лотарио сизиги снафу,

Полюби, моряк, Пенна Ариз Фламасс.

В конце дорожки стояло небольшое бунгало, построенное из полированной кос-халвы и окруженной клумбой со стеклянными цветами. Гарфинкель повернул ручку двери и впустил всех внутрь. Они оказались в большой комнате, занимавшей весь дом. Вдоль стен стояло множество кроватей, которые выглядели так, будто в них ночевали совершенно развращенные кенгуру. По углам стояли столы и стулья, которые несли четкий отпечаток руки и ноги эльфовских умельцев. Посреди комнаты стоял большой стол, заваленный остатками бурной канасты, стояло несколько ваз с искусственными фруктами, которые нельзя было принять за настоящие и с пятидесяти метров. Мокси и Пепси тут же их съели.

— Располагайтесь, как дома. Сбор в три часа.

Стомпер тяжело плюхнулся в кресло, которое с глухим треском тут же развалилось под ним.

И пяти минут не прошло после ухода Гарфинкеля, как раздался стук в дверь. Спэм, идя открывать, раздраженно проговорил:

— Уж лучше бы это оказалось едой, потому что я собираюсь съесть это.

Он рывком открыл дверь, и все увидели загадочного незнакомца в длинном сером плаще с капюшоном, с очень темными очками на глазах. С переносицы свисал совершенно неубедительный фальшивый резиновый нос. У него были картонные усы, парик из мочалки и большой галстук с изображением эльфессы. В руках он держал клюшку для игры в гольф, на ногах были деревянные шлепанцы для душа. Он попыхивал толстой сигарой.

Ошарашенный Спэм отскочил назад, а Стомпер, Мокси, Пепси и Фрито в один голос воскликнули:

— Гудгалф!

Старик прошаркал в комнату, скидывая на ходу маскировку, и они вскоре увидели исцелителя веры и творца чепухи.

— Да, это я! — признал он, вытаскивая из волос застрявшие пряди мочалки. Затем он обошел всех, крепко пожимая каждому руку. Спрятанный в ладони Гудгалфа маленький конденсатор заставлял их дергаться и гримасничать. — Хорошо, хорошо, — сказал Гудгалф. — Вот мы и вместе.

— По мне, так лучше бы я был в заднице у дракона, — сказал Фрито.

— Я верю, ты все еще хранишь его, — сказал Гудгалф, пристально разглядывая Фрито.

— Ты имеешь в виду Кольцо?

— Тихо! — скомандовал Гудгалф громким голосом. — Не говори о Великом Кольце ни здесь, ни где бы то ни было. Если шпионам Сорхеда станет известно, что ты, Фрито Баггер из Стайя, имеешь при себе это Кольцо, все пропало. А шпионы его есть всюду. Девять Черных Всадников снова у рубежей, говорят, что кое-кто видел Семь Сантини, Шесть Знамений Беды и все семейство Траппов, включая собаку. Даже у стен есть уши, — сказал он, указывая на две огромные мочки, высовывающиеся из-за камина.

— И что, надежды нет? — судорожно выдохнул Фрито. — Скрыться негде?

— Откуда я знаю? — ответил Гудгалф, и всем показалось, что по его лицу скользнула тень. — Я бы сказал тебе больше, но мне показалось, что по моему лицу скользнула тень, — и на этом он странно замолк.

Фрито разрыдался, а Стомпер наклонился и, положив руку на плечо Фрито, сказал:

— Не трусь, милый болотник, я буду всегда с тобой, чтобы ни случилось.

— Я тоже, — сказал Спэм и заснул.

— И мы, — сказали, зевая, Мокси и Пепси.

Фрито был безутешен.

Когда Болотники пробудились после короткого сна, Гудгалфа и Стомпера не было, а Луна неприятно светила сквозь пыльные окна. Они уже доели занавески и принялись за абажур, когда вернулся Гарфинкель, одетый в прекрасные сырные корки. Он повел их к большому дому, который они видели, когда приехали. Дом был ярко освещен. Ночь была полна шума, выплескивающегося из него. Когда они подошли ближе, наступила тишина, которую прервал жалобный скрежет малой флейты.

— Бедной свинке несладко там приходится, — сказал Спэм, навострив уши.

— Тише, — сказал Фрито, и вознесся поющий голос, наполняя болотников смутным чувством тошноты.

— Юнисеф клиразил,

Тарабарщина и сопли

О Меннен милар мюриель

С гардолом дерри тум хей

О Юбан некко гламорен?

Кончай нитол и вазелин!

Пой веселей нонн нембутал.

Раздались последние звуки вибрирующего вопля, стихла музыка, и с полдюжины оцепеневших птиц тяжело шлепнулись наземь у ног Фрито.

— Что это было? — спросил Фрито.

— Это старинный плач на языке Древних Эльфов, — вздохнул Гарфинкель. — В нем говорится о страданиях Юнисефа, о его долгих и безуспешных поисках чистого туалета. Он восклицает: «Здесь что, нет никаких удобств? Тут что, негде умыться?» Но никто не может ответить.

Так сказал Гарфинкель и ввел болотников в дом Орлона. Они оказались в длинном с высоким потолком зале, посреди которого вытянулся бесконечный стол.

Один его конец упирался в огромный дубовый камин, высоко над ним висела бронзовая люстра, в которой ярко горели ихтиоловые свечи. За столом сидели типичные обитатели Нижней Средней Земли: эльфы, феи, марсиане, несколько лягушек, карлики, гномы, несколько людей, горстка огородных пугал, несколько троллей в темных очках, пара гоблинов, над которыми хорошо потрудились богословы, дракон, который, видимо, был сыт по горло.

Во главе стола сидели Орлон и леди Ликра, одетая в ослепительно белые и яркие одежды. Они казались мертвыми, но это было не так, ибо Фрито мог видеть, что их глаза сверкали как влажные грибы. Их волосы были покрыты слизью, отчего они сверкали, как золотые слитки. Их лица были яркими и светлыми, как поверхность Луны. Над ними, как звезды, сверкали гранаты, кварц и медный колчедан. На голове у них были шелковые абажуры, а на высоком челе были написаны высокие и низкие слова, вроде: «Дайте волю Чан-Кай-Ши!» и «Я люблю свою жену, но — ты, крошка!» Они были погружены в сон.

По левую сторону от Орлона сидел Гудгалф в красной феске, в одеянии масона 32 ступени и Досточтимого Священника, справа от него сидел Стомпер в новом белом костюме Рейнджера от Джин Отри.

Фрито провели к месту в середине стола между необычайно уродливым карликом и эльфом, вонявшим, как птичье гнездо. Мокси и Пепси усадили за маленький столик в углу, где уже сидели Рождественский кролик и несколько зубных фей.

Как и большинство мифических существ, живущих в зачарованном лесу без всяких видимых средств пропитания, эльфы питались очень экономно. Фрито даже разочаровался, увидев у себя на тарелке маленькую кучку земляных орехов, коры и грязи. Тем не менее, как и любой болотник, он мог съесть все что угодно, лишь бы ему удалось запихнуть это в глотку. Ему больше нравились блюда, которые сопротивлялись не слишком энергично, потому что даже полусваренная мышь может нокаутировать болотника в двух случаях из трех. Не успел он покончить с едой, как карлик, сидевший справа от него, повернулся и протянул ему чрезвычайно грязную чешуйчатую лапу, приветствуя его.

«Это находится на конце его верхней конечности, значит, это рука», — подумал Фрито, нервно пожимая ее.

— Штопор, сын Паха, ваш покорный слуга, — сказал карлик, кланяясь и демонстрируя свой горб. — Пусть тебе всегда удастся купить подешевле, а продать подороже!

— Фрито, сын Дылдо, ваш слуга, — сказал несколько сконфуженно Фрито, напрягая мозги в поисках подходящего ответа. — Пусть ваши геморрои усохнут без хирургического вмешательства.

Лицо карлика выразило озадаченность и удовольствие.

— Так это ты болотник, о котором говорил Гудгалф. Окольцованный?

Фрито кивнул.

— ОНО у тебя с собой?

— Вы хотите взглянуть? — поинтересовался Фрито.

— Ах, нет! Благодарю вас, — ответил Штопор. — У меня был дядя, а у дяди был волшебный зажим для галстука. Однажды дядя чихнул, и у него отвалился нос.

Фрито нервно потрогал свои ноздри.

— Прошу прощения, что вмешиваюсь, — сказал сидевший слева эльф, сплюнув точно в левый глаз карлику. — Но я случайно стал свидетелем вашего разговора с Гэбби Хейзом. Так это действительно вы — болотник с бижутерией?

— Да, — ответил Фрито и энергично чихнул.

— Позвольте, — сказал эльф, подсовывая Фрито бороду Штопора вместо носового платка, потому что Фрито уже чихал непрерывно. — Я — Леголам, эльф из Спаянного Леса.

— Пес эльфов, — прошипел Штопор, выдергивая свою бороду.

— Карлик свинячий, — заявил Леголам.

— Игрушечник.

— Золотокопатель.

— Летун.

— Бородавка.

— Вы не хотели бы послушать анекдот или песню, или еще что-нибудь? — спросил встревоженный Фрито. — Говорят, что бродячий дракон забрел на ферму, а фермер…

— Песню, — согласились Леголам и Штопор.

— Конечно, — сказал Фрито, отчаянно вспоминая хоть что-нибудь из плохоньких стишков Спэма. Наконец он пискляво запел:

— В старину у эльфов правил

Саранрап — король,

От нарков Меллоумарш избавил,

Сорхеда успокоил.

С ним рядом карликов отряд —

Их вызвали из шахт.

Лишь только битва началась —

Попрятались в кустах.

Хор:

Клиразил, метрекал, лаворис, все вместе

Попрятались в кустах.

Рассердился тут король,

Скандал чуть не устроил:

«Вот дайте, только, доберусь

До их цыплячьей крови!»

Трусливы были карлики,

Но были и умелы.

Царь Желтопин, чтоб их спасти,

Решил подарок сделать.

Хор:

Заломи шапку, палки в охапку, гардол и дуз…

Решил подарок сделать.

«Не сомневайся, мы — верны», —

Промолвил Желтый королю.

«Прими сей карликовый меч —

Тебе его дарю,

Он носит имя «Клиразил», —

Продолжил мудрый карлик, —

Чтоб ты обиду нам простил,

Прими его в подарок».

Хор:

Кадиллак, вальс-гопак, нарзан и кока-кола,

Прими наш меч в подарок.

«Я принял ваш волшебный дар,

Ценю вас высоко!»

И он нанес мечом удар

По карлику легко.

И с этих пор все говорят

В поэмах и балладах:

«Эльфу и карлику доверять

Слишком уж накладно!»

Хор:

Оксидол, геритол, лепешки и Трикс…

Слишком уж накладно.

Едва Фрито закончил, Орлон вдруг встал и жестом потребовал тишины. Он сказал:

— Бинго в эльфовских покоях.

И на этом пир закончился.

Фрито пробирался к столу, за которым сидели Мокси и Пепси, когда на его плечо легла костлявая рука, высунувшаяся из-за пальмы, растущей в кадке.

— Иди за мной, — сказал Гудгалф, раздвигая резные листья, и он повел изумленного болотника по залу, а затем в небольшую комнату, почти целиком занятую большим стеклянным столом. Орлон и Стомпер уже сидели за столом, а когда Фрито и Гудгалф усаживались, в комнату вошли соседи Фрито по обеденному столу — Леголам и Штопор — и сели друг против друга. Следом за ними вошел крепко сложенный мужчина в пятнистых брюках, цветом напоминавших радугу, и в остроносых туфлях. Последней появилась маленькая фигурка в яркой, кричащей расцветке рубашке, курившая вонючую эльфовскую сигару и державшая под мышкой доску для игры в «балду».

— Дылдо! — воскликнул Фрито.

— А, Фрито, дружок, — сказал Дылдо, хлопнув Фрито изо всех сил по спине. — Тебе все-таки удалось добраться. Неплохо, неплохо.

Орлон протянул свою влажную ладонь, а Дылдо начал рыться в карманах и вытащил комок мятых банкнот.

— Два, не так ли? — спросил он.

— Десять, — ответил Орлон.

— Да-да, именно, — подтвердил Дылдо и положил деньги в руку эльфа.

— С того праздника прошло очень много времени, — сказал Фрито. — Чем ты занимаешься?

— Да, так… Немного в «балду» играю, гомосексуалим… — ответил Дылдо. — Я — на пенсии.

— Ну, что все это значит? Кто такие Черные Всадники и чего им нужное? Какое отношение к этому имеет Кольцо?

— Большое и малое, более или менее, дорогой болотник, — объяснил Орлон. — Но все в свое время. Мы собрали это великое Совещание, чтобы ответить на эти и другие вопросы. Пока я ограничусь только заявлением, что многое «увы, пришло в движение».

— Это правда, — мрачно вставил Гудгалф. — Безымянное Нет-Нет снова распространяется, настало время действовать. Фрито, Кольцо!

Фрито кивнул и, звено за звеном, вытянул цепочку из скрепок из кармана. Коротким движением он швырнул роковую безделушку на стол, куда Кольцо приземлилось с жестяным звуком.

Орлон судорожно выдохнул:

— Волшебный Предмегум!

— А где доказательства того, что это именно то кольцо? — спросил человек в остроносых туфлях.

— Имеется много знаков, которые может прочесть мудрый, Бромозель! — объявил волшебник. — Компас, свисток, волшебный дешифратор — все здесь. А вот и надпись:

Грюндинг блаупункт люгер фруг

Ватуси снарф вазуу!

Никсон дирксен назахист

Ребозо бугалу!

Хриплый голос Гудгалфа доносился как бы издалека. Зловещее облако заполнило комнату. Фрито стал задыхаться в густом жирном дыму.

— А без этого нельзя было обойтись? — спросил Леголам, выбрасывая ногой в дверь все еще горящую дымовую шашку волшебника.

— Кольца лучше всего идут с фокусом-покусом, — высокомерно ответил Гудгалф.

— Но что это означает? — спросил Бромозель, раздосадованный тем, что его все время называют «человеком в остроносых туфлях».

— Интерпретировать можно по-разному, — ответил Гудгалф. — По моему мнению, это либо «На дворе трава, на траве дрова», либо «Наступать воспрещается!»

Все замолкли, в комнате стало необычайно тихо.

Наконец поднялся Бромозель, который обратился к Совещанию:

— Многое стало теперь ясно. Однажды в Минас Трони мне приснился сон про семь коров, съевших семь бушелей пшеницы, а когда они доели пшеницу, то взобрались на красную башню, трижды выблевали и хором пропели:

Скажу взрослым, скажу детям:

Я — корова, и горжусь этим!

Затем одетая в белое фигура выбежала вперед, держа в руках весы, и прочитала по бумажке:

Сто семьдесят семь — твой рост,

Семьдесят девять — твой вес.

Ты прячешь деньги

На странице восемьдесят восемь.

— Плохо дело, — сказал Орлон.

— Что ж, — сказал Стомпер. — По-моему, пора всем раскрыть свои карты.

Он с шумом вытряхнул содержимое саквояжа на стол. Все увидели огромную кучу хлама, в котором можно было разглядеть сломанный меч, золотую ручку, пакет туалетной бумаги, Святой Грааль, сутану, Подкованную Блоху, кусок истинного креста и хрустальный башмачок.

— Эрроурут, сын Эрроуширта, наследный владыка Барбизола, король Минас Трони — к вашим услугам, — сказал он очень громко.

Бромозель взглянул на верхние строчки и поморщился:

— Ну вот, еще на целую главу развезли, — простонал он.

— Тогда Кольцо принадлежит тебе, — крикнул Фрито и радостно забросил его в шляпу Эрроурута.

— Ну, это не совсем так, — сказал Эроурут, раскачивая Кольцо на длинной цепочке. — Поскольку оно обладает волшебными свойствами, оно должно принадлежать кому-нибудь более знакомому с магией, мумбо-джумбо крэк-фэкс-пэкс и тому подобным. Мудрецу, волшебнику, на худой конец, — и он ловко набросил Кольцо на конец жезла Гудгалфа.

— Да, действительно, это так, — быстро проговорил Гудгалф. — Так сказать, да — и нет. Точнее — совершенно нет. Любой дурак видит, что мы здесь имеем случай habeas corpus[9] или tibia fibia, поскольку, хотя этот конкретный предмет был изделием волшебника, а именно Сорхеда, сам этот предмет был изобретен эльфами, а он действовал лишь по лицензии, так сказать.

Орлон держал в руке Кольцо так, будто это был рассерженный тарантул.

— Нет, — мрачно сказал он. — Я не могу претендовать на эту высокую честь, ибо сказано: Кто нашел — хранит, кто потерял — плачет, — и, смахнув невидимую слезу он набросил цепочку на шею Дылдо.

— И пусть спящие собаки лежат, — сказал Дылдо, и Кольцо скользнуло в карман Фрито.

— Итак, решено, — подвел итог Орлон. — Кольцо будет хранится у Фрито Баггера.

— Баггера? — спросил Леголам. — Баггера. Любопытно. Я повстречал противного паяца Годдэма, который на четвереньках рыскал по Спаянному Лесу, разыскивая какого-то Баггера. Это было довольно странно.

— Интересно, — встрял Штопор. — Шайка черных гигантов на огромных свиньях перешла месяц назад через горы. Они искали какого-то болотника по фамилии Баггер. Я просто не придал тогда этому значения.

— Это тоже печально, — сказал Орлон. — Пройдет немного времени, и они снова появятся здесь. — Он натянул на голову шаль и, сделав рукой жест, будто он кидает подачку акуле, сказал: — Нам, нейтралам, не остается другого выбора…

Фрито содрогнулся.

— Кольцо и его владелец должны отбыть отсюда, — согласился Гудгалф. — Но куда? И кто будет охранять его?

— Эльфы, — сказал Штопор.

— Гномы, — отозвался Леголам.

— Волшебники, — сказал Эрроу рут.

— Народ Двудора, — ответил Гудгалф.

— Значит — Фордор, — сказал Орлон. — Но туда не пойдет даже свихнувшийся тролль.

— Даже карлик, — признал Леголам.

Фрито вдруг почувствовал, что все взгляды устремлены на него.

— А нельзя просто бросить его в канализацию или заложить в ломбарде, а квитанцию проглотить?

— Увы, — торжественно произнес Гудгалф, — все не так-то просто.

— Почему?

— Увы! — объяснил Гудгалф.

— Увы-увы! — подтвердил Орлон.

— Но не бойся, дорогой болотник, — продолжал Орлон. — Ты пойдешь не один.

— С тобой пойдет старый добрый Штопор, — сказал Леголам.

— И бесстрашный Леголам, — сказал Штопор.

— И благородный король Эрроурт, — сказал Бромозель.

— И верный Бромозель, — сказал Эрроурут.

— Мокси, Пепси и Спэм, — добавил Дылдо.

— И Гудгалф Серозуб, — поставил точку Орлон.

— Разумеется, — сказал Гудгалф, сверкнув глазами на Орлона. Если бы взглядом можно было нанести увечье, старый эльф свободно уместился бы в корзину для мусора.

— Да будет так. Вы тронетесь при благоприятных знамениях, — сказал Орлон, глядя в карманный гороскоп. — Если только я не ошибаюсь, они будут таковыми через полчаса.

Фрито простонал:

— Я жалею, что родился на свет.

— Не говори так, милый Фрито, — воскликнул Орлон. — Ты родился в счастливый для всех нас час!

— Думаю, что это «прощай», — сказал Дылдо, отведя его в сторону. — Может быть лучше сказать «до встречи»? Нет, я думаю, «прощай» подходит как нельзя лучше.

— Прощай, Дылдо, — сказал Фрито, подавив рыдание. — Как бы я хотел, чтобы ты пошел с нами.

— Да-да, но я слишком стар для таких приключений, — сказал старый болотник, симулируя состояние полного паралича. — Так или иначе, у меня есть для тебя подарок.

И он достал сверток, который Фрито развернул без особого энтузиазма, вспомнив предыдущий прощальный подарок Дылдо. Но в свертке были только короткий меч, пулезащитный жилет, проеденный молью, и несколько зачитанных книжонок с заголовками вроде «Страсть эльфа» и «Милашка гоблина».

— Прощай, Фрито, — сказал Дылдо, изображая очень натурально эпилептический припадок. — Все в твоих руках.

Заскрежетали зубы, прервалось судорожное дыхание.

— Похороните меня под зеленым деревом, у-у-ч.

— Прощай, Дылдо! — сказал Фрито, выходя из комнаты последним.

Как только все вышли, Дылдо легко вскочил на ноги и вприпрыжку поскакал в зал, напевая:

— Я сижу на полу и ковыряю в носу

И мечтаю о грязных делах,

И о гномах, которые пальцы сосут,

И об эльфах, что бьют в колокола.

Я сижу на полу и ковыряю в носу,

И мне снятся эротические сны

О драконе, что носит резиновый костюм,

И о троллях в резине с ног до головы.

Я сижу на полу и в носу ковыряю

И о паре приключений мечтаю

С гоблином, который все позволяет,

Или с орком, который летает.

И все время, пока я сижу и ковыряю,

Я мечтаю о прелестных вещах:

О хлыстах и кнутах, и об острых винтах,

О тисках и колючих шипах.

— Мне жаль, что вы так скоро покидаете нас, — быстро произнес Орлон, когда двадцать минут спустя вся компания собралась вокруг вьючных овец. — Но Тень растет, а путь ваш долог. Лучше отправиться сейчас же. У врага всюду есть глаза.

При этих словах большое, обросшее волосами глазное яблоко выкатилось из гнезда на дереве и тяжело шлепнулось на землю.

Эрроурут вытащил свой поломанный, но наспех склеенный меч и взмахнул им над головой.

— Вперед! — крикнул он. — На Фордор!

— Прощайте, прощайте, — нетерпеливо проговорил Орлон.

— Экцельсиор! — воскликнул Бромозель, дунув изо всех сил в свой утиный манок.

— Сайонара, — сказал Орлон. — Алоха. Вперед. Полный вперед.

— Кодак хаки ноудуз, — крикнул Штопор.

— Дристанский назограф! — вопил Леголам.

— Habeas corpus! — сказал Гудгалф, взмахнув жезлом.

— Я хочу пи-пи, — сказал Пепси.

— Я тоже, — сказал Мокси.

— Я вам обоим сейчас сделаю «пи-пи», — сказал Спэм, наклоняясь на камнем.

— Пошли, — сказал Фрито и компания начала пешком спускаться по дороге из Рив-н-делла.

За несколько быстро пролетевших часов расстояние между ними и домом Орлона выросло до сотни метров. Орлон все еще стоял на пороге, улыбаясь до ушей. Когда отряд достиг первого подъема, Фрито обернулся и посмотрел на Рив-н-делл. Далеко за ним, в черной мгле, лежал Стай, и он почувствовал огромное желание вернуться туда. Так же чувствует себя собака, вспомнив о давнишней заначке. Пока он смотрел, взошла Луна, прошел метеоритный дождь, разгорелось северное сияние, трижды прокричал петух, прогремел гром, пролетела стая диких гусей, выстроившихся в форме свастики, гигантская рука написала на небе гигантскими серебряными буквами: «МЕНЕ, ТЕКЕЛ, а тебе что за дело?» Вдруг Фрито овладело чувство, что он достиг поворотной точки, что старая глава его жизни заканчивается, а начинается новая.

— Пошел, пошел, скотина, — сказал он, лягая бедную овцу по почкам, и огромное животное заковыляло хвостом вперед, по направлению к Черному Востоку. Из глубины окружавшего их леса раздались звуки, будто какую-то огромную птицу быстро, но шумно стошнило.

ГЛАВА 5

ВОТ ТАКИЕ ЧУДИЩА

Много дней компания продвигалась на юг, полагаясь на глаза Эрроурута-Рейнджера, чуткие уши болотников и мудрость Гудгалфа. Спустя две недели после начала путешествия они остановились на большом перекрестке, чтобы решить, как пересечь возвышающиеся перед ними Мучнистые горы.

Эрроурут, прищурившись, вглядывался в даль.

— Посмотрите, это мрачная гора Хрензад, — сказал он, указывая на километровый столб, стоящий у дороги метрах в ста от них.

— Тогда мы должны повернуть на восток, — сказал Гудгалф, указывая своим жезлом туда, где красное солнце садилось в кучу кучевых облаков.

Высоко над ними закрякала пролетающая мимо утка.

— Волки! — крикнул Пепси, вслушиваясь в угасающий звук.

— Лучше переночевать здесь, — сказал Эрроурут, сбрасывая тяжелый рюкзак на землю прямо на раздувшую свой капюшон кобру. — Завтра отправимся искать перевал, ведущий через горы.

Спустя несколько минут компания уже сидела посреди перекрестка вокруг яркого костра, над которым весело поджаривался кролик из шляпы волшебника.

— Наконец-то нормальный огонь, — сказал Спэм, стряхивая в пламя гремучую змею. — Бьюсь об заклад, ни один из волков мистера Пепси не потревожит нас в эту ночь.

Пепси фыркнул.

— Только рехнувшийся от голода волк позарится на такого бродячего колобка, как ты, — сказал он и запустил в Спэма осколком скалы. Камень пролетев в нескольких футах от мишени, нокаутировал готовившуюся к прыжку пуму.

Высоко над ними, не замеченный никем, кружил предводитель банды черных воронов-шпионов, разглядывал компанию в мощный морской бинокль и ругался на своем грубом языке. И так он ругался потом до самой смерти.

— Где мы и куда мы идем? — спросил Фрито.

— Мы на большом перекрестке, — отозвался волшебник и, достав из складок плаща потертый секстант, навел его на луну, потом на ковбойскую шляпу Эрроурута и на верхнюю губу Гимлета (Штопора). — Скоро перейдем мы через какую-нибудь гору или реку и вступим в другую страну, — сказал он.

Эрроурут подошел к Фрито.

— Не бойся, — сказал он, садясь на притаившегося волка, — мы проведем тебя в целости и сохранности.

Утро следующего дня было ясным и светлым, как это часто случается, когда не идет дождь, и у компании прибавилось бодрости. Скромно позавтракав наливными яблочками на золотой тарелочке, они построились в колонку по одному и двинулись вслед за Гудгалфом и Эрроурутом. Спэм замыкал шествие, идя позади вьючных овец, к которым он относился с обычной для болотников нежностью к пушистым животным.

— Эх, томатного соуса бы сюда, — вздыхал он.

Отряд прошагал много лиг по широкому, хорошо вымощенному шоссе, которое вело на восток к вонючей подошве Мучнистых гор, и к полудню они добрались до первых холмиков. Там дорога быстро исчезла, скрывшись под кучами мусора и под развалинами древней таможенной будки. Впереди круто уходила вниз угольно-черная равнина, угрожающе протянувшаяся вплоть до каменистых горных склонов.

— Боюсь, это недоброе место, — сказал Эрроурут, поскользнувшись на липкой черной краске, покрывавшей каждый дюйм поверхности.

— Это — Черная Долина, — торжественно произнес Гудгалф.

— Мы уже в Преддверье? — с надеждой спросил Фрито.

Волшебник мрачно изрек:

— Не упоминай эту черную страну в этой черной стране. Нет, это не Преддверье, но, кажется, и здесь побывал Враг Всего Здравомыслящего.

Пока они стояли, разглядывая долину, раздался волчий вой, рычанье и крик стервятника.

— Как здесь тихо, — сказал Штопор.

— Даже слишком тихо, — сказал Леголам.

— Нельзя здесь оставаться, — сказал Эрроурут.

— Нет, конечно, — согласился Бромозель, скользнув взглядом по серой поверхности страницы до правой руки читателя, все еще сжимающей половину книги «Впереди долгий путь».

После часа утомительного спуска по усеянному камнями склону усталый и почерневший отряд подошел к узенькой тропинке, вьющейся по выступу скалы над прудом, поверхность которого была совершенно скрыта под толстым слоем нефти. Пока они смотрели, крупная морская птица, взмахнув огромными крыльями, мягко села на грязную гладь и тут же растворилась без остатка.

— Пошли, пошли, — сказал Гудгалф. — Перевал где-то рядом.

С этими словами он двинулся вперед вокруг скалы, врезавшейся в пруд и скрывавшей за собой горный склон. Карниз становился все уже, и компания продвигалась маленькими шажками. Свернув за угол, они уперлись в отвесную скалу, возвышавшуюся над ними гладкой стеной на сотни футов. В стену был врезан вход в какую-то подземную пещеру, искусно скрытый за огромной деревянной дверью на гигантских кованых петлях и с громадной ручкой. Дверь была покрыта текстом загадочной клятвы, которую гномы красиво написали пальмеровскими рунами. Так точна была чудесная работа, что с расстояния в сто футов невозможно было разглядеть крохотную щель между камнем и деревом.

Эрроурут чуть не задохнулся.

— Черная Яма, — воскликнул он.

— Да, — ответил Штопор, — это воспетый в былинах утес Найкон, моего предка, Фергюса Редкого.

— Ужас Андреа Дориа, проклятие всего на Земле со-сущего, — отозвался Леголам.

— А где перевал? — спросил Фрито.

— Лик земли сильно изменился с тех пор, как я был тут в последний раз, — быстро проговорил Гудгалф. — И мы немного, наверное, по воле Судьбы, сбились с пути.

ФЕРГЮС рек эти слова и сказал он: Такова моя вера, согласно которой прожил я свой век и был сияющим светочем Доблести и Благородства, достойным занесения на небесные скрижали, ибо это — образец для тех, кто достаточно мудр, чтобы ему следовать. Мой закон на три части, как галл, должен разделяться: Во-первых, я ограничу себя тем, что Не Буду Совать Свой Нос в Чужие Дела. Во-вторых, всегда и при всех обстоятельствах Нос Мой Будет Чистым, какие бы меры пришлось для этого применить. В-третьих, наконец, я всегда буду чрезвычайно следить за собой и Не Распускать Руки.

— Разумнее всего — снова начать поиски прохода, я полагаю, — сказал Эрроурут. — Он где-то недалеко.

— Триста километров туда-сюда, — сказал Гудгалф, и его голос прозвучал как-то робко. Пока он говорил, большой кусок тропы, по которой они прошли, оборвался и с жирным всплеском погрузился в пруд.

— Ну вот, вопрос решен, — раздраженно сказал Бромозель.

— Йо-хо! — крикнул он, — можешь прийти и съесть нас!

И издалека эхом отозвался мощный баритон:

— Зверюшка моя, так я и поступлю.

— Да, воистину завела нас сюда злая Судьба, — сказал Эрроурут, — или чокнутый волшебник.

Гудгалф сохранял спокойствие.

— Мы должны найти, и побыстрее, заклинание, которое откроет эту дверь. Уже темнеет — с этими словами он поднял свой жезл и воскликнул:

— Юма палоальто нала Эрин гоу брэ

Тегрин корреха кремора оле.

Дверь не шелохнулась, и Фрито нервно взглянул на массу жирных пузырей, которые начали подниматься в пруду.

— Если бы я послушался своего дядюшку Пу-пу и пошел к зубному врачу, — хныкал Пепси.

— Если бы я остался дома, я прочитал бы уже всю энциклопедию, — всхлипывал Мокси.

Гудгалф отрешенно сидел перед упрямым порталом и бормотал заклинания.

— Пизмо! — восклицал он, ударяя по двери жезлом. — Битум! Ласло! Клейтон-Бульвер!

Дверь никак не откликалась на призыв открыться.

— Перспективы мрачные, — проговорил Эрроурут.

Вдруг волшебник вскочил на ноги.

— Ручка! — вскричал он, и, подведя вьючную овцу к двери, забрался на нее встав на цыпочки, он дотянулся до ручки и повернул ее двумя руками. Она легко повернулась, и дверь с громким скрипом чуть-чуть приоткрылась.

Гудгалф быстро спрыгнул, а Эрроурут и Бромозель приоткрыли дверь еще немного. В этот момент на середине пруда раздалось громкое бульканье и всплески, и над поверхностью, громко икнув, появилось вельветоновое чудовище.

Компания вросла в землю от ужаса. Существо было пятидесяти футов ростом, у него были широкие лацканы, длинные перепутанные причастия и ярко выраженный атлас полушарий.

— Ой-ой-ой, — воскликнул Леголам. — Это — Тезаурус, Словарь Синонимов!

— Увечить! — рычало страшилище. — Калечить, кромсать, ломать. Смотри ПОВРЕЖДАТЬ.

— Быстро, — крикнул Гудгалф. — В пещеру.

И один за другим путешественники торопливо проскользнули в узкую щель. Последним вошел Спэм, пытавшийся запихнуть в проход упиравшуюся овцу. После двух упорных, но безуспешных попыток он схватил упрямое травоядное и швырнул его прямо в разверстую пасть чудища.

— Съедобно, — сказала громадина, пережевывая добычу. — Вкусно, питательно, удобоваримо. Смотри ПИЩА.

— Чтоб ты подавилась, — горько проговорил Спэм.

Перед его мысленным взором пронесся аппетитный кусок жареной баранины. Он протиснулся в щель и вскоре присоединился к своим спутникам в пещере. С громкой отрыжкой, от которой содрогнулась земля, а воздух наполнился ароматом, обычно сопутствующим обнаружению давно утерянного сыра, страшилище захлопнуло дверь. Тяжелый удар отозвался в самых недрах горы, и маленький отряд очутился в темноте.

Гудгалф торопливо извлек из складок одежды огниво, и, нервно высекая искры из стен и пола, он сумел зажечь конец своего жезла, тусклое мерцание которого было вдвое слабее, чем свечение дохлого светляка.

— Какое волшебство, — сказал Бромозель.

Волшебник вглядывался во тьму, и увидев, что впереди лежал только один возможный путь — вверх по лестнице, — он первым двинулся в глубокий мрак.

Они довольно много прошли вглубь горы по коридору, который начинался подъемом по ступенькам, а затем вел главным образом вниз, часто меняя направление. Стало жарко и душно. Компания приуныла. Они шли при полном отсутствии света, если не считать мерцающий жезл Гудгалфа. Единственным звуком были тяжелые шаги кого-то, идущего следом за ними, тяжелое дыхание северокорейцев, грохот шариковых подшипников и прочие леденящие душу звуки, обитающие в темных глубоких местах.

Через некоторое время они дошли до места, где коридор раздваивался, причем оба пути шли вниз. Гудгалф дал команду остановиться. Тут же раздались зловещие стоны и потусторонний щебет, по которым можно было предположить, что в полуметре от них перекидывались в картишки четыре Всадника Апокалипсиса.

— Давайте разделимся, — сказал Бромозель.

— Я вывихнул коленку, — сказал Пепси.

— Что бы ни случилось, не издавайте ни звука, — сказал Эрроурут.

— А-а-пчхи, — пронзительно взвизгнул Мокси.

— Мой план таков, — сказал Гудгалф.

— Пулями их не остановить, — откликнулся Бромозель.

— Что бы ни случилось, надо вести наблюдение, — сказал Эрроурут.

И все, как один, заснули.

Когда они проснулись, снова все было тихо. Наспех позавтракав пирожными с пивом, они принялись за решение проблемы, по какой дороге идти. Пока они спорили из глубин пещеры послышался ритмичный звук:

— ДРИБЛ, ДРИБЛ, ДРИБЛ, ШУУТ, СВИШШ.

В этот же момент они почувствовали, что воздух стал горячим, а земля задрожала под ногами.

— Нельзя терять ни секунды, — сказал Гудгалф, вскакивая на ноги. — Нужно решать и побыстрее.

— По-моему, направо, — сказал Эрроурут.

— Налево, — сказал Бромозель.

При внимательном изучении выяснилось что в левом проходе отсутствовал пол на глубину около сорока футов, и Гудгалф стремительно бросился в другой коридор. Вся компания следовала по пятам. Коридор круто спускался вниз, а вдоль стен то и дело попадались разные неаппетитные знамения. Вроде белеющего скелета Минотавра, трупа Пилтдаунского человека, заржавленных карманных часов кролика с надписью: «Белянчику от всей честной компании Страны Чудес».

Вскоре проход плавно нырнул еще раз и вынырнул в огромном зале, установленном рядами огромных сейфов и тускло освещенном слабым пламенем. Когда они вошли, грохот стал громче: ДРИБЛ, ДРИБЛ, ФЕИК, ДРИБЛ, ФЕИК, ШУУТ. Как вдруг из коридора, по которому прошла наша компания, вывалилась толпа нарков, размахивающих молотами и серпами, и бросилась на них.

— Ялла! Ялла! — кричал их предводитель, размахивая вязанкой хвороста.

— Смерть Джи Ай! — кричали нарки.

— Оставайтесь, я разведаю впереди, — сказал Эрроурут.

— Прикройте меня, я уведу их прочь, — сказал Леголам.

— Охраняйте тыл, я займу проход, — сказал Штопор.

— Держите форт, я буду ходить кругами, — сказал Бромозель.

— Пьонг-янг-мунг-дзям, — кричал предводитель нарков.

Компания протопала по залу и вбежала в боковой коридор.

Нарки преследовали их по пятам. Когда все выбежали из галереи, Гудгалф захлопнул дверь прямо перед носом нарков и торопливо наложил на дверь заклятие.

— Хоули Смут! — сказал он и ударил по двери жезлом.

Послышалось слабое «Фу-уф» и дверь испарилась облачком дыма, оставив волшебника лицом к лицу с озадаченными нарками. Гудгалф быстренько написал пространную исповедь-признание, вручил ее начальнику нарков и убежал туда, где собрались все — на конце веревочного моста.

Когда Гудгалф ступил на мост, галерея отозвалась зловещим ДРИБЛ-ДРИБЛ, и из нее выбежала масса нарков. Среди них возвышалась темная тень, слишком ужасная, чтобы ее описать. В руке она держала гигантский черный шар, а на ее груди злыми рунами было начертано: «Вилланова».

— Ой-ой-ой, — воскликнул Леголам. — Это Бармаглот!

Гудгалф повернулся лицом к ужасной тени и увидел, что та, подбрасывая на руке зловещий шар, медленными кругами приближается к мосту. Волшебник отступил и, схватившись за руку одной рукой за веревку, поднял свой жезл.

— Назад, злой кашлюн, — крикнул он. Тут Бармаглот ринулся вперед к мосту. Отступая назад, волшебник выпрямился во весь рост и произнес:

— Вперед, легковооруженный!

Эрроурут взмахнул Крюкой.

— Он не удержит мост, — закричал он, бросаясь вперед.

— E pluribus unum, — заорал Бромозель и поскакал следом.

— Эссо экстра, — вопил Леголам, поспевая за ним.

— Кайзер Фрейзер, — кричал Штопор, догоняя остальных.

Бармаглот прыгнул вперед и, занеся над головой ужасную сферу, издал ликующий крик.

— Dulce et decorum, — сказал Бромозель, рубанув по мосту.

— Выше и дальше, — сказал Эрроурут, подсекая опору.

— Так-то лучше будет, — сказал Леголам, вгрызаясь в настил.

— Поближе, Господи, к тебе, — промурлыкал Гимлет, перерубив последнюю опору быстрым взмахом топора.

С хрустом мост развалился, стряхнув в пропасть Гудгалфа и Бармаглота. Эрроурут отвернулся и, подавив рыдания побежал, следом за остальными. Свернув за угол, они были на миг ослеплены ярким столбом солнечного света. Разоружив в короткой, но жаркой схватке спящего часового-нарка, они выскользнули из ворот и начали спускаться по восточным ступеням. Ступень шла вдоль густого, похожего на сироп потока, в котором угрожающе набухали и лопались разноцветные пузыри. Леголам остановился и задумчиво сплюнул в поток.

— Это Спумоний, излюбленный эльфами, — объяснил он. — Не пейте из него — от него образуются каверны.

Компания поспешила дальше в неглубокую долину, и не прошло и часа, как они оказались на Западном берегу реки Нессельроде, которую гномы называли Носоглотка. Эрроурут дал сигнал остановиться. Ступени, которые вели вниз по склону круто обрывались у берега реки. По обе стороны узкой тропы возвышались холмы, переходящие богами ветров, дельфинами в матросских шляпах и путеводителями.

— Боюсь, что мы попали в неизведанный край, — сказал Эрроурут, вглядываясь из-под ладони вдаль. — Увы, нашего Гудгалфа нет с нами, и некому указать нам путь.

— Да, это крепкий банан, — согласился Бромозель.

— Там за рекой лежит Лорнадун, страна Ушедших Эльфов, — сказал Леголам, указывая на реденькую рощицу, в которой голландские клены перемешались с узловатыми соснами. — Гудгалф наверняка повел бы нас туда.

Бромозель окунул ногу в маслянистую реку, и из воды выскочило рыбное филе и добавочная порция жареных карасей.

— Волшебство! — воскликнул Гимлет, когда у его уха просвистела сосиска из тунца. — Колдовство! Дьявольщина! Изоляционизм! Бесплатное серебро!

— Да, — сказал Леголам. — Река находится под заклятием. Она названа по имени прекрасной эльфини Нессельроде, которая когда-то горячо любила Ментола, бога послеобеденных напитков. Но злая Оксидол, богиня мелких подлостей и критиканства, явилась к ней в образе пятисвечника и сказала, что Ментол изменяет ей с принцессой Физогекс, дочерью короля Сано. Тут Нессельроде воспылала гневом и поклялась великой клятвой, что даст Физогекс пинка под зад, а ее мать, Кинораму, богиню краткосрочных займов, заставит превратить Ментола в эррективный аппарат. Но Ментол пронюхал про это и явился Нессельроде в образе рефрижератора, превратил ее в реку и ушел на запад продавать энциклопедии. До сих пор еще по весне река плачет тихо: «Ментол, Ментол, ты скотина. Вчера я еще была эльфиней, а сегодня — пшик! — и я речка. Ты воняешь!» — А ветер отвечает: «Фу-уй».

— Грустная история, — сказал Фрито. — Это правда?

— Нет, — сказал Леголам. — А еще есть песня:

— В старину жила одна эльфиня,

Секретаршей работала днем.

Ее волосы и зубы были золотыми,

Но дешевым одеколон.

Про искусство она говорила: — Шикарно.

Мурлыкала боевики.

Ее голова полна Мейбелин,

А рот — чуингама.

Ее мысли — только

О нарядах и мужчинах,

Одевалась она в тонкие колготки,

Когда шла развлекаться с подружками.

Однажды она повстречала эльфа,

Он долго ее развлекал,

Про толстый бумажник ей рассказал,

И что ночью закон изучал.

И в эту ночь ему отдалась

На заднем сиденьи машины.

«Такой богатый, умный, веселый —

Настоящий семейный мужчина».

Но потом он с улыбкой ей рассказал,

Что его другая ждет,

Что он на почте клерком работает

И с матерью живет.

Блестела слеза у нее на щеке,

Когда ехала на автобусе домой.

Уже дважды так было на прошлой неделе.

Помоги, господь, бедной эльфине.

— Пожалуй, лучше будет, если мы перейдем речку засветло, — сказал наконец Эрроурут. — Ходят слухи о грибковых летучих мышах и кровопийцах-вампирах, обитающих в этих местах.

Подняв повыше свою косметичку, он ступил в реку, похожую на уху, все последовали за ним. Вода нигде не достигала более нескольких футов, и болотникам было не очень трудно двигаться.

— И в самом деле забавная речка, — сказал Бромозель, когда вода начала хлопать его по ляжкам.

На противоположном берегу реки они обнаружили густую лесополосу мертвых деревьев, покрытых надписями на эльферанто, гласящими «Посетите сказочную Деревню Эльфов!», «Осмотрите Змеиную ферму!», «Помогите сохранить лес зачарованным!».

— Лорнадун, Лорнадун, — вздохнул Леголам. — Чудо Нижней Средней Земли!

В этот момент в стволе большого дерева открылась дверь, за которой можно было увидеть маленькую комнатку, заполненную мятыми открытками, ходиками с кукушкой и коробками из-под леденцов. Из-за конфетного станка вышел перепачканный смазкой эльф.

— Добро пожаловаться! — сказал он, низко поклонившись. — Я — Пентель!

— Приблизься к нам, конастога, — сказал Леголам.

— Ну, ну, ну, — произнес эльф, значительно откашливаясь. — Вы немножко запоздали. Сезон закончился.

— Мы просто шли мимо, — сказал Эрроурут.

— Но неважно, — сказал Пентель. — Есть на что посмотреть. Слева — окаменевшее дерево, к вашим услугам. Справа — Скала Большого Эхо, к вашим услугам, и Природный Мост. А впереди — Старый Колодец Желаний, к вашим услугам.

— Мы пришли из Дории, — продолжал Эрроурут. — Мы направляемся в Фордор.

Эльф побледнел.

— Надеюсь вы получили удовольствие от пребывания в Лорнадуне — Стране Чудес, — быстро проговорил он и, вручив им пачку рекламных буклетов, вскочил в дерево, захлопнул дверь и закрыл ее на задвижку.

— Беспокойные времена, — сказал Эрроурут.

Леголам раскрыл один из буклетов и стал разглядывать карту.

— До деревни Эльфов недалеко, — сказал он наконец. — И если хозяева остались прежними, то этой деревней владеют родственники Орлона Целлофан и леди Лавалье.

— Эльфы, — проворчал Спэм. — Я не говорю, что Сорхед — Большая Голова прав, но я и не говорю, что он не прав, если вам понятен ход моей мысли.

— Заткнись, — мрачно сказал Леголам.

Наскоро перекусив франкским ладаном и мирром, компания отправилась в путь по широкой тропе, которую Леголам нашел на карте и которая называлась Переулок Ужаса. Время от времени механические драконы и гоблины выскакивали из резиновых кустов и, неуверенно покачиваясь на своих пружинах, зевали и рычали. Но даже на болотников эти нападения не производили никакого впечатления. Спустя несколько коротких часов путешественники вышли на край небольшой рощицы, выглядевшей очень окаменевшей. Со странно симметричных ветвей неубедительно свисали пучки сильно окислившихся медных листьев.

Пока они стояли удивленные, в ближайшем дереве распахнулось окно и высунувшаяся эльфиня готическими буквами на древнем языке прокричала им:

— Привет вам, странники!

— Там есть еще такие, как ты? — вежливо ответил Леголам.

Спустя мгновение открылась дверь в огромном дереве и из нее вышел низенький эльф.

— Целлофан и Левалье ожидают вас наверху, — сказал он и повел компанию в широкий ствол.

Дерево внутри было совершенно пустым, а его внутренняя поверхность была оклеена обоями «под кирпич». Винтовая лестница вела сквозь дырку в потолке на верхний этаж, и эльф знаками показывал им, чтобы они быстрее поднимались по узким ступеням. Поднявшись наверх, они оказались в комнате, выглядевшей так же, как и нижнее помещение, но ярко освещенное свисавшей с высокого потолка люстрой, сделанной из тяжелого колеса. На двух пеньках в конце комнаты сидели Целлофан и Левалье, одетые в дорогой муслин.

— Добро пожаловать в Лорнадун, — сказала Левалье, медленно поднимаясь на ноги, и путешественникам показалось, что она прекрасна, как молодая поросль кустарникового дуба. У нее были великолепные каштановые волосы, и когда она тряхнула головой, на пол дождем посыпались пригоршни великолепных каштанов.

Фрито вертел на пальце Кольцо и любовался ее великой красотой. Он стоял, как зачарованный, и Левалье, посмотрев на него, увидела, что он вертит на пальце Кольцо и любуется ее великой красотой.

— Я вижу, Фрито, — сказала она, — что вертя на пальце Кольцо, ты любуешься моей великой красотой.

Фрито судорожно выдохнул.

— Не бойся, — сказала она, торжественно ущипнув его за нос. — Мы не задаваки.

Затем встал Целлофан и приветствовал каждого из путешественников по очереди, и жестом усадил их на резиновые мухоморы, расставленные у стен, и попросил их поведать ему об их странствиях.

Эрроурут прокашлялся и начал:

— Однажды, давным-давно…

— Зовусь я Ишмаэль… — сказал Гимлет-Штопор.

— Единожды в месяце — Апреле… — начал Леголам.

— Услышь меня, о Муза! — вступил Бромозель.

После некоторых споров Фрито рассказал всю историю Кольца, вечеринки, устроенной Дылдо, о Черных Шлепперах, об Орлоне, Дорин и безвременном уходе Гудгалфа.

— Не может быть, не может быть… — грустно произнес Целлофан, когда Фрито умолк.

Лавалье печально вздохнула:

— Путь ваш долог и труден.

— Да, вы несете тяжкое бремя, — подтвердил Целлофан.

— Ваши враги могучи и безжалостны, — сказала Лавалье.

— Вам следует опасаться многого, — сказал Целлофан.

— Вы уйдете на рассвете, — сказала Лавалье.

Накормив гостей серафимом и херувимом, Целлофан и Лавалье проводили усталых путников в небольшое деревце по соседству, где каждый получил по комнате. Когда Фрито уже собрался войти, Лавалье отвела его в сторонку, и они оказались на укрытой от взглядов лужайке, которую пересекала сточная канава. Посреди лужайки стояла загаженная птичья кормушка, в которой кверху лапками лежали два воробья.

— Яд, — объяснила Лавалье, забрасывая трупики пернатых в кусты. — Только это их немного сдерживает.

Она плюнула в воду, и из нее выпрыгнула золотая рыбка. Рыбка выкрикнула:

— Отдай мне свои семерки.

И плюхнулась обратно.

Лавалье склонилась над поверхностью вод и произнесла:

— Условие Уилмота.

Вода закипела и распространился запах мясного бульона. Фрито показалось, что поверхность стала гладкой и на ней появилось изображение человека, что-то засовывающего себе в нос.

— Рекламный ролик, — раздраженно буркнула Лавалье.

Через секунду изображение исчезло, а вместо него появились улицы, заполненные танцующими гномами и эльфами, дикие кутежи в Минас Трони, радостные дебоши в Стайе, огромная бронзовая статуя Сорхеда, переплавляемая в зажимы для галстуков, и, наконец, сам Фрито, сидящий на куче дешевых браслетов, сережек, брошек и бус и улыбающийся от уха до уха.

— Это доброе предзнаменование, — изрекла Лавалье.

Фрито протер глаза и ущипнул себя.

— Значит, все не так уж плохл? — спросил он.

— Водоем Лавалье никогда не лжет, — холодно ответила леди и, проводив Фрито к его спутникам, исчезла в густом облаке духов «Зрелость джунглей».

Фрито ущипнул себя еще разок, затем ввалился в дом-деревце и уснул глубоким сном.

Поверхность воды еще некоторое время оставалась черной, затем она засветилась и показала триумфальное прибытие «Титаника» в нью-йоркский порт, выплату Францией военного долга и бал, данный Гарольдом Стассеном при вступлении в должность президента США.

В восточной части неба Вельвета, любимая утренняя звезда эльфов и служанка рассвета, взошла и приветствовала Ноксзему, от которого язык становится как фланелевый, и, лязгая своим золотым мусорным ведром, попросила его приготовить крылатую тележку рикши Новокаина, герольда дня. Затем появился красноглазый Овальтин с пухлым ртом и нежно поцеловал землю восточнее моря. Короче, наступило утро.

Наскоро позавтракав отклонениями и щитовидками, Целлофан, Лавалье и их слуги провели компанию на берег великой реки Анацин, где лежали три маленьких бальсовых плота.

— Пришел грустный час расставанья, — торжественно произнесла Лавалье. — Но для каждого из вас есть у меня маленький подарок, который в черные дни невзгод будет напоминать о вашем пребывании в Лорнадуне.

Так сказала она, и достала большой сундук, и извлекла из него пригоршню чудесных предметов.

— Для Эрроурута — бриллианты короны, — сказала она и вручила удивленному королю грушу в форме алмаза и голубиное яйцо размером с изумруд.

— Для Фрито — чуть-чуть волшебства, — и в руках болотника очутился великолепный стеклянный шар, внутри которого плавали снежинки.

Затем каждый в компании получил что-нибудь дорогое и необычное. Штопор — подписку на журнал «Жизнь эльфов», Леголам — колоду карт, Мокси — баночку клеверного бальзама, Пепси — пару вилок для салата, Бромозель получил велосипед модели Швинна, а Спэм — мазь от насекомых.

Дары были быстро припрятаны на плотиках вместе с другим снаряжением, необходимым в их трудном деле: веревками, банками говяжьей тушёнки, массой копры, волшебными плащами, которые прекрасно маскировали на любом фоне, будь то зеленая трава, зеленые деревья, зеленые скалы, зеленое солнце или зеленое небо, томиком книги: «Драконы и василиски мира», коробкой собачьих украшений и бутылкой одеколона.

— Прощайте! — сказала Лавалье, когда компания разместилась на плотах. — Великие путешествия начинаются с одного шага. Человек — не остров.

— Ранней пташке бог червячка посылает, — сказал Целлофан.

Плоты соскользнули на реку, а Целлофан и Лавалье взошли на лебедя в форме лодки и некоторое время дрейфовали рядом с ним. И Лавалье сидела на носу и пела старинную песню-плач эльфов под разрывающие сердце звуки стальных барабанов:

— Даго, даго, Лэсси, Лима ринтинтин,

Янки моноцики рамар роторут

телезвезда алоха сааринен клорет

Стассен камаро импала десото?

Гардол олео телефон лумумба!

Чаппаква гаватампа мюриель

У канлеада хорста вата, бвана,

Нутты несмо жешето выппит!

Комсат мельба рубайят нирвана

Гарсия и вега гайавата алу.

О митра, митра, ябба прилег!

Валдари, вадира, ке сера — сирра,

Они суа ла ваш, ки ри,

Они суа ла ва, ки ри.

Перевод: (О, листья опадают, а цветы вянут, а все реки стали республиканскими. О Рамар, Рамар, мчись на своем золотом мотоцикле и предупреди нимф и королев на земснарядах! Кто теперь будет собирать орехи на лишайниках и хуплать над топмарами? Кто расчешет гриву моего единорога? Смотри, уже теперь коровы смеются? Увы Увы!)

Хор:

— Мы — хор, и мы согласны.

— Мы согласны, согласны, согласны.

Когда крохотные суда поворачивали в излучину реки, Фрито оглянулся назад, и как раз вовремя, чтобы увидеть, как Леди Лавалье засовывает в старинном прощальном жесте эльфов палец себе в горло.

Бромозель посмотрел вперед, где над гладью реки вставало голое солнце.

— Ранней пташке бог гепатит посылает, — проворчал он.

И таким было очарование Лорнадуна, что хотя они и провели всего одну ночь в этой волшебной стране, казалось, что прошла неделя. Они плыли по течению, а сердце Фрито наполнялось смутным страхом, что время, отпущенное им, истекает. Он вспомнил зловещий сон Бромозеля и только теперь впервые заметил, что на лбу воина алела кровь агнца, на его спине белел большой крест, начерченный мелом, а на щеке чернело пятно величиной с дублон. Большой, довольно грозный на вид стервятник сидел на его плече, ковырялся в зубах и напевал бессмысленную песенку о дроздах.

Вскоре после полудня река стала узкой и мелкой, а затем путь преградила гигантская бобровая плотина, воздух был наполнен угрожающим шлепаньем бобровых хвостов да мрачным гулом турбин.

— Я думал, что путь к Островам Длинного Ганса свободен, — сказал Эрроурут. — Теперь я вижу, что слуги Сорхеда и тут не дремлют. Дальше по реке нам не пройти.

Компания подгребла к берегу и, вытащив плоты из воды, наскоро подкрепилась луной и грошем.

— Боюсь, эти скоты могут причинить нам зло, — сказал Бромозель, указывая на нависавшую над ними бетонную массу плотины.

Когда он договорил, на каменистом берегу появилась массивная, неуклюже ковыляющая фигура. Она была около полутора метров ростом, темного цвета, с хвостом, похожим на доску, в черном берете и темных сварочных очках.

— К вашим услугам, — прошепелявила странная фигура и низко поклонилась.

Эрроурут задумчиво разглядывал незнакомца.

— И кто же ты такой? — спросил он наконец, а его рука легла на рукоять меча.

— Невинный путешественник, такой же, как вы, — сказала фигура, шлепая для выразительности хвостом. — Лошадь потеряла подкову или лодка утонула, я уже забыл, что именно у меня стряслось.

Эрроурут облегченно вздохнул.

— Ну что ж, добро пожаловать, — сказал он. — А я уж испугался, что вы злой.

Существо снисходительно рассмеялось, обнажив передние зубы, напоминающие формой и размером кафельные плитки.

— Вряд ли, — сказало оно, рассеянно жуя выловленное из воды бревно. Оно громко чихнуло, и темные очки упали на землю.

Леголам остолбенел.

— Черный бобр! — воскликнул он, пятясь назад.

В этот момент в ближнем лесочке раздался треск ломаемых сучьев и на злосчастную экспедицию обрушилась лавина воющих нарков и хрюкающих бобров.

Эрроурут вскочил на ноги.

— Эвинруз! — воскликнул он и, выхватив из ножен свой меч Крону, вручил его, рукоятью вперед, ближайшему нарку.

— Джойва Халва, — воскликнул Штопор и уронил свою стамеску.

— Унивентин, — сказал Леголам и положил руки на голову.

— Ипсо Факто, — проворчал Бромозель, отстегивая перевязь меча.

В пылу капитуляции Спэм кинулся к Фрито и схватил его за руку.

— Постарайся идти маленькими шажками, бвана, — сказал он, накидывая ему на голову шаль.

Два болотника как тени скользнули к плоту и вышли на фарватер раньше, чем напавшие нарки и их неуклюжие союзники заметили беглецов.

Главный нарк схватил Эрроурута за лацканы и сердито потряс его.

— Где болотники?

Эрроурут повернулся туда, где раньше стояли Спэм и Фрито, затем туда, где Мокси и Пепси прятались рядом с Леголамом и Штопором, играющими в опоссумов, роющих норку.

— Ты врать, ты — умереть! — сказал нарк, и Эрроуруту послышалась угрожающая нотка в его голосе.

Он показал на болотников, и два нарка подскочили и схватили их.

— Это ошибка, — пищал Мокси, — у меня его нет!

— Я — не тот, кто вам нужен, — взвизгнул Пепси. — Это он, — сказал он, указывая на Мокси.

— Вот он, — кричал Мокси, показывая на Пепси. — Я его в любое время узнаю: метр сорок два, тридцать шесть, татуировка на левой руке, изображающая ползущего дракона, это он — кольценосец!

Главный нарк жестко усмехнулся.

— Даю остальным десять, чтобы убежать, — сказал он, раскручивая над головой гигантское лассо и сопутствующие ему английские выражения.

Бромозель стремительно стартовал, но запутавшись в своем ремне, споткнулся и пронзил себе грудь острыми носами своих туфель.

— Воля твоя ик-исполнилась, — простонал он. — О, передайте Лакедомечианцам, чтобы они прокляли торпеды.

И с громким стуком встряхнув большой погремушкой, он испустил дух.

Нарк покачал головой.

— Ну не надо так уж убиваться, — сказал он и увел банду нарков вместе с Мокси и Пепси в лес.

Фрито и Спэм тихо дрейфовали через реку к восточному берегу. Когда плот уткнулся в песок, они вытащили его из воды и не заметили, что, укрываясь в тени от плотины, следом за ними на резиновом желто-зеленом морском коньке гребла маленькая серенькая фигурка.

— Как из ночного горшка выскочили, — сказал Спэм, подражая старому Фэтлипу Жирной Губе. Подхватив сумки с дорожными принадлежностями, он зашагал рядом с Фрито в следующую главу.

ГЛАВА 6

ВСАДНИКИ РОЙ-ТАНА

В течение трех дней Эрроурут, Штопор и Леголам охотились за бандой нарков, прерывая свое неумолимое преследование лишь для того, чтобы поесть, попить, поспать, перекинуться в картишки да поглазеть на местные достопримечательности. Неутомимо продвигались Рейнджер, гном и эльф за похитителями Мокси и Пепси. Часто они совершали сумасшедше долгие переходы по полкилометра прежде, чем свалиться в апатии. Много раз Стомпер терял след, что было весьма трудно сделать, поскольку нарки имеют обычай собирать свой помет в огромные вонючие курганы у дороги. Этим курганом они придавали устрашающую форму, и они служили безмолвным предостережением для тех, кто мог бы осмелиться бросить вызов могуществу нарков.

Но курганы нарков попадались все реже, что говорило либо о том, что нарки повысили скорость, либо что запасы отрубей у них иссякли. В любом случае след становился все менее отчетливым, и высокому Рейнджеру приходилось употреблять все свое умение, чтобы обнаружить изношенный, продырявленный башмак, крапленую карту или опознать продырявленного нарка.

Местность была суровой и плоской, ее украшали лишь кусты, похожие на щетки, и другая недоразвитая растительность. Иногда на пути попадалась покинутая деревня, в которой не осталось никого, кроме одичавших собак, которые пополняли собой истощавшиеся запасы продовольствия. Медленно спускались они в мрачную долину Рой-Тан — знойное, пустынное место. Слева неясно темнели пики Мучнистых гор, а справа — лениво-медлительный Эффувиум. К югу тянулась сказочная страна ройтанцев — овцеводов, непревзойденных наездников, сражающихся верхом на боевых баранах.

Раньше повелители овец были врагами Сорхеда-Больноголова и храбро сражались с ним в Брилопаде и в Ипсвиче. Но теперь ходили слухи о бандах ренегатов на баранах, опустошавших север Двудора. Эти банды грабили, насиловали, жгли и убивали.

Стомпер остановился и его спутники услышали громкий вздох, полный страха и тоски. Нарки все дальше и дальше уходили от своих преследователей. Стомпер аккуратно развернул пергамент и, достав волшебный сдобный сухарь эльфов, аккуратно разломил его на четыре равные части.

— Ешьте все, ибо больше у нас ничего нет, — сказал он, пряча четвертый кусок в ладони.

Леголам и Штопор жевали в мрачном молчании. Вокруг чувствовалось злобное присутствие Серутана — злого Волшебника Рыбьего Клея. Его зловонное присутствие клубилось в воздухе, делая невозможными дальнейшие поиски. Его тайные силы, способные принимать различные формы, приобрели вид различных затруднений, вроде пересеченной местности, дальних маршрутов, загонов для скота, ручьев и спущенных петель на чулках.

Штопор, которому Леголам нравился еще меньше, чем в Рив-н-делле, давился своей порцией сухаря.

— Черт бы побрал этих эльфов и их жратву, которая годится только для помойки или для панков, — ворчал он.

— И гномов, чей вкус находится у них во рту, — отвечал Леголам.

В двадцатый раз эта парочка схватилась за оружие, каждый горел желанием выпустить другому кишки, но Стомпер вмешался. Сухарь-то все равно пропал.

— Сдержитесь и прекратите, стойте, подождите, опустите свои мечи, воздержитесь от ссоры и охладите свой пыл, — сказал он, поднимая перчатку, обшитую бахромой.

— Отстань, Попрыгунчик, я приготовлю жаркое из этого… — ворчал Штопор.

Но Рейнджер вытащил своего миротворца, и схватка прекратилась так же быстро, как и началась, ибо даже гномы и эльфы не любят, чтобы их кололи в спину. Когда бойцы вложили оружие в ножны, снова зазвенел голос Стомпера.

— Внимание! — воскликнул он, показывая пальцем на юг. — Множество всадников приближаются подобно штормовому ветру.

— Лучше бы они скакали против ветра, — сказа Леголам, сморщив нос.

— Чуткие ноздри имеют эльфы, — сказал Стомпер.

— И легкие ноги, — вполголоса пробормотал гном.

Они прищурились, вглядываясь в облако пыли на горизонте. В том, что это овцеводы, никто не сомневался — ветер возвещал об их приближении.

— Ты считаешь, они не враждебны нам? — спросил Леголам, трясясь как осиновый лист.

— Этого я сказать не могу, — ответил Стомпер. — Если они друзья — прекрасно, никаких проблем; если они враги — мы одолеем их гнев доблестью.

— Как? — спросил Гимлет, не видя, куда можно спрятаться на плоской равнине. — Будем сражаться или убежим?

— Ни то, ни другое, — ответил Рейнджер, падая плашмя на землю. — Мы все притворимся мертвыми.

Леголам и Штопор посмотрели друг на друга и покачали головой. Они были согласны друг с другом по очень немногим вопросам, но Стомпер, несомненно, принадлежал к их числу.

— Неплохо бы захватить нескольких с собой, — сказал Штопор, вытаскивая мясницкий нож.

Повелители баранов приближались, и уже слышно было пронзительное блеяние их воинственных скакунов. Высокие и белокурые ройтанцы, их шлемы украшены шишками, а лица — усами, похожими на зубные щетки. Путники разглядели также, что они обуты в сапоги и кожаные шорты на подтяжках, а в руках держали пики, похожие на старые метлы.

— У них вид дикарей, — сказал Леголам.

— Воистину, — откликнулся Стомпер, разглядывая всадников сквозь пальцы. — Горды и вольнолюбивы мужчины Рой-Тана, и высоко ценят они землю и власть. Но часть — это земля их соседей, поэтому их недолюбливают. Хотя они понятия не имеют о грамоте, они любят пение, танцы и преднамеренные убийства. Но война — не единственное искусство, которым они владеют. Они организуют летние лагеря для своих соседей. Лагеря эти оборудованы самой современной газовой аппаратурой.

— Ну что ж, эти негодяи не совсем плохи, — сказал Леголам с надеждой. В это мгновение они увидели, как сотня клинков покинула сотню ножен.

— Пари? — спросил Штопор.

Пока они с отчаянием наблюдали за чужеземцами, цепь всадников приблизилась. Вдруг центральная фигура, чей шлем с острым шишаком был украшен парой буйволиных рогов, подала рукой невнятный сигнал остановиться, и воины натянули поводья, демонстрируя удивительно неуклюжее мастерство верховой езды. Двое из их упавших товарищей были раздавлены в свалке и суматохе, которые за этим последовали.

Когда вопли и проклятия стихли, остроконечный вождь галопом подскакал к троице верхом на величественном белоснежном мериносе, в чей хвост были искусно вплетены разноцветные полоски резины.

— Этот придурок смахивает на вилку, — прошептал Штопор уголком своих толстых губ.

Вождь, который был ниже других на голову, подозрительно оглядел их сквозь монокли (по одному на глаз) и взмахнул своей боевой метлой. И вот тогда-то они поняли, что вождем была женщина, а нагрудная пластинка доспехов защищала ее солидные формы.

— Кито ви есть идти и что ви есть тут делаете, если вас не бить здесь, во-первых, кито ви есть должно? — вопросила предводительница на ломаном просторечьи.

Стомпер шагнул вперед и, низко поклонившись, упал на одно колено и дернул себя за чубчик. Затем он облобызал землю у ног повелительницы баранов. Затем он долго, до глянца, лобызал ее сапоги.

— Салют тебе и привет, о Дама! — прошепелявил Стомпер ртом, забитым загустевшей ваксой. — Мы — путники, ищем в ваших землях своих друзей, похищенных подлыми нарками Серутана и Сорхеда. Может быть, вы видели их. Рост — меньше метра, ноги покрыты шерстью, хвосты — короткие, одеты, вероятно, в плащи эльфов. Мы направлялись в Фордор, чтобы отвратить угрозу Сорхеда Нижней Средней Земле.

Капитан овцеводов тупо уставилась на Рейнджера, затем, обернувшись к своей команде, кивнула одному из всадников:

— Медик, у меня есть рапота тля вас. И, ко фсему, он есть бредить!

— О нет, прекрасная Дама! — сказал Стомпер. — Те, о ком реку я, прозываются болотниками, а на языке эльфов — ХОИ-ПОЛЛОИ. Я — их проводник, зовусь я Стомпером, но у меня есть еще много имен.

— Не сомневаюсь, — согласилась предводительница, теребя свой золотой локон. — Медик! Ви есть?

Но, в конце концов, объяснения Эрроурута произвели впечатление, и состоялась церемония представления.

— Я есть Ухамочка, дочь Ухаболя, Капитана Каучукмарка, Тана Чавканьского. Это означает ви есть кароший для мне, или ви не есть никте польше никому ничто, — сказала румяная женщина-воин.

Вдруг ее лицо потемнело, когда она увидела Штопора.

— Как есть твой имя опять? — спросила она подозрительно.

— Штопор, сын Паха, Повелитель Гномов Геритола и Королевский Инспектор Мясных Продуктов, — сказал упрямый гном.

Ухамочка спешилась и, подойдя к нему очень близко, внимательно осмотрела Штопора, нахмурив губы.

— Это есть сапавно, — произнесла она наконец. — Но ты не похож на гнома! — она обернулась к Стомперу. — А ви? Артишок, да?

— Эрроушорт, — сказал Стомпер. — Эрроурут Эрроушортский.

Молниеносно выхватив сверкающего Крону из ножен и размахивая им над головой, он заорал:

— А это Крона того, кто имеет много имен, кто зовется Прострел, Нефрит, эльфы называют его Пустоголовым, наследника трона Двудора и верного сына Эрроухеда Эрапланского, Победителя Дюжин, семени Барбизолова, Парня-Что-Надо и Короля Гор.

— Ну-у, так-так-так… — сказала Ухамочка, внимательно глядя на медика. — Но я есть поверить, что ви не есть шпион дер Серутан. Он есть, конечно, фонючка, но он не есть клупец тоже.

— Мы пришли издалека, — начал Леголам, — и вел нас Гудгалф-Серозубый, Королевский Мудрец и Крестный Отец-Фей второй категории.

Баранесса подняла белесые брови, а из обоих водянисто-голубых глаз выпали монокли.

— Ш-ш-ш-ш-ш! Это не есть то имя, которое можно упомянуть! Король, мой отец, проиграл свой любимого скакун, Тексанита Скорого, этому тихоне, а затем обнаруживаль, что игральный кубики еще удивительнее, чем трехногий тролль! Затем бедный овца приходит домой через неделю весь в блохах и забывает, как себя прилично вести, по всему дому и на новых коврах Короля. Кокта Король его поймать, это быть дохлый Мудрец!

— Есть в ваших словах печальная правда, — сказал Эрроурут, заглядывай украдкой ей за алебарду. — Ибо Гудгалфа больше нет. Он встретил свою судьбу в схватке с превосходящими силами Бармаглота в шахтах Дории. Чудище действовало нечестно и победило Гудгалфа средствами подлыми и вероломными.

— Поделом ему, — сказала Ухамочка, — но мне будет недоставаль старого пройдохи.

— Мы ищем своих спутников, захваченных нарками и увезенных в неизвестном направлении, — сказал Эрроурут.

— Ах, — ответила воительница. — Мы захватили повозки каких-то нарков вчера, но никаких болотников мы не видели. Все, что мы найти, есть несколько маленьких косточек на дне котла, и я не думаю, что у них были лишние ребра.

Три товарища почтили память своих друзей десятью секундами молчания.

— Так что, подвезете нас на своих шашлыках? — спросил Штопор.

— Хоккей, — ответила Ухамочка, — но мы есть направляться в Рыбий Клей, захватить еще один повозка Серутана.

— Значит, вы сражаетесь против него на нашей стороне, — сказал Стомпер. — Мы думали раньше, что повелители овец связали свою судьбу с этим злым волшебником.

— Мы никогда не рапотать на этот гад, — громко воскликнула Ухамочка. — Если мы и помогать ему сначала, то мы только виполнять приказ, и вообще это ви не про нас слышаль, потому что мы быль в совсем другом месте. И к тому же он глюпо тратил время, искаль какое-то Кольцо, которое софсем ничего не стоить. Мы не верим в эти штучки. Магия-шмагия, говорим мы.

Наездница щелкнула каблуками, сделала поворот кругом и через плечо бросила:

— Так ви ехайт с нами или оставайс и умирайт с голода?

Стомпер ласково поглаживал последний кусок волшебного сухаря в кармане и взвешивал варианты, не забывая о мясистых прелестях Ухамочки.

— Мы ехийт с ви, — мечтательно проговорил он.

Пепси снилось, что он — вишенка на шарике пломбира. Дрожа на вершине ледяной горы, он видел, как над ним навис чудовищный рот, полный острых клыков, капала вонючая слюна. Он хотел закричать, позвать на помощь, но его рот был набит тертым шоколадом. Пасть приближалась, из нее исходил жаркий, зловонный ветер… все ниже и ниже опускалась она…

— Ну, вы, сволочи, просыпайтесь! — прорычал грубый голос. — Босс с вами поболтать хочет. Ха-ха-ха!

Тяжелый башмак лягнул Пепси в болевшие ребра. В ночном мраке открыл он глаз и встретился с яростным взглядом грубого нарка. На этот раз он таки завизжал, но голос его от страха сорвался на невнятное мычание. Только сейчас болотник вспомнил, что он опутан веревкой, как батон копченой колбасы.

Он снова пережил все, что с ними случилось: пленение, долгий марш на юг — к пункту назначения, которого они так боялись — в земли Фордора. Но сотня белокурых всадников на боевых баранах отрезала их, и теперь нарки лихорадочно готовились к атаке, которая, они знали, начнется с первыми лучами солнца.

Пепси почувствовал еще один удар и услышал голос второго нарка, обращавшегося к первому.

— Маклак пушкин граг-болотник бабушка лефрак! — проскрежетал низким голосом Гуляш, предводитель Серутановых нарков, сопровождавших отряд более крупных и лучше снаряженных прихвостней Сорхеда.

— Горбодук козла, — отрезал нарк покрупнее и снова уставился на болотников. С дьявольской ухмылкой он взмахнул плетью. — Бьюсь об заклад, вы, ребята, отдали бы руку и ногу, лишь бы выбраться отсюда.

Он поднял свое орудие над головой, которая сидела прямо на туловище (шеи не было и в помине), и, как бы в шутку, взмахнул им, наслаждаясь жалобными причитаниями и мольбами болотников.

— Я, Гуляш, буду иметь удовольствие доставить вас, свиней земляных, к самому великому Серутану, повелителю воинственных омахов, Гадкому из Гадких, Носителю Священной Белой Скалы, который станет скоро хозяином всей Нижней Средней Земли.

Вдруг от сильного удара сзади Гуляш завертелся наподобие детали в токарном станке.

— Я тебе покажу хозяина всей Нижней Средней Земли, — рявкнул еще более громкий и низкий голос. Мокси и Пепси глянули вверх и увидели огромного двухметрового нарка. На бойне такой потянул бы не менее полутора центнеров. Возвышаясь, как башня, над распростертым нарком, чудовище с гордостью ткнуло пальцем в красный нос, изображенный на его собственной груди. Это был Карш — воинственный предводитель отряда сорхедовцев, и это он уложил Гуляша.

— Я тебе покажу хозяина всей Нижней Средней Земли, — повторил он.

Гуляш вскочил на ноги и жестом изобразил нечто оскорбительное для Карша.

— Слашфанд титак кверкегор! — визжал он и топал ногами перед огромным нарком.

— Эрзац, — возопил Карш, доставая свой метровый тесак и обстригая Гуляшу ногти до самого локтя.

Нарк поменьше отдернул руку, извергая проклятия, и голубым языком стал слизывать вытекающую жидкость.

— Так вот… — сказал Карш, поворачиваясь к болотникам, — эти блеяльщики хотят напасть на нас на рассвете, а потому я хочу получить это Волшебное Кольцо теперь.

Запустив руку в большую кожаную сумку, нарк вытащил пригоршню блестящих инструментов и разложил их на земле перед Пепси и Мокси. Там были воловий кнут, испанский сапог, кошка-девятихвостка, резиновый шланг, две дубинки, набор скальпелей и переносная жаровня с тлеющими углями, в которой были два раскаленных клейма, которыми метят скот.

— Я смогу заставить вас петь канарейками, — хихикал он, помешивая угли длинным указательным пальцем. — Каждый из вас может выбрать одно из столбца А и два из столбца В. Ха! Ха! Ха!

— Ха, ха, ха, — сказал Пепси.

— Пощадите! — взвизгнул Мокси.

— Ну-ну, ребятки, — сказал Карш, выбирая клеймо «С», в честь Сорхеда, — я хочу немножко позабавиться, перед тем, как вы заговорите.

— Пожалуйста, не надо, — сказал Мокси.

— Кто хочет быть первым? — со смешком спросил жестокий нарк.

— Он! — хором воскликнули Мокси и Пепси, показывая друг на друга пальцем.

— Хо-хо, — давился от смеха нарк, стоя над Мокси, как какая-нибудь домохозяйка, прикидывающая, с какого конца начать колбасу. Он поднял раскаленное железо, и Мокси заверещал от ужаса. Когда он открыл глаза, его мучитель все еще стоял над ним, но что-то в его фигуре изменилось. Тогда только болотник заметил, что у него не хватает головы. Тело съежилось, как проколотая кислородная подушка, а над ней появилась ликующая фигура Гуляша. В своей целой руке он держал казачью саблю.

— А я тебя достал! А ты меня уже не сможешь! — кричал он, прыгая на одной ножке от радости. — А теперь… — прошипел он болотникам, — мой господин Серутан хотел бы знать, где Кольцо.

Для большей убедительности он отфутболил башку Карша на десяток метров.

— Кольцо? Какое Кольцо? — спросил Пепси. — Ты знаешь что-нибудь про какое-нибудь кольцо, Мокси?

— Нет, не знаю. Разве что если шрам от прививки?

— Ну-ну, давайте, — понукал Гуляш, подпаливая шерсть на правой ноге Пепси.

— Ладно, ладно, — взвыл Пепси. — Развяжи меня, я нарисую план.

Гуляш согласился на это и поспешно развязал руки и ноги Пепси.

— А теперь поднеси факел поближе, а то не видно, — сказал болотник.

— Гнэш лабдаб, — воскликнул на своем подом языке возбужденный нарк, неуклюже пытаясь удержать в своей единственной руке факел и саблю.

— Давай, я подержу твой меч, — предложил заботливый Пепси.

— Книш Снарк, — бормотал этот черт, размахивая нетерпеливо факелом.

— Так вот, это Мучнистые горы, а это Эффлювий, — сказал Пепси, царапая землю острым кончиком блестящего клинка.

— Кришна римски-корсиков!

— … а это Большая Развилка…

— Дрозда боргвард!

— …а это твой желчный пузырь и твои кишки!

— Горк! — возразил нарк и упал на землю, распахнутый как наволочка. Когда его внутренности утихли, Пепси освободил Мокси, и они пустились пробираться сквозь боевые порядки нарков, надеясь, что воины, занятые подготовкой к утренней битве, не заметят их. Обходя на пальчиках группу нарков, точивших свои жестокие кинжалы, болотники услышали низкие, булькающие звуки песни, которую нарки не то пели, не то выхрюкивали, подчиняясь спазматическому ритму, который задавал их товарищ, ударяя снова и снова головой по своему стальному шлему. Слова песни звучали грубо и непривычно:

От дворцов и залов Хезадумы

И до берегов Литвы

Будем воевать за Серутана

Зубом, когтем и коленом.

— Тсс, — прошептал Пепси, когда они ползли по открытому месту. — Постарайся не шуметь!

— О’кей, — прошептал Мокси.

— Это что еще за шепот, — проворчал в темноте грубый голос, и Пепси почувствовал, как когтистая лапа схватила его за воротник. Не раздумывая, Пепси лягнул кого-то и кинулся бежать, оставив позади скорчившегося на земле часового, который схватился за тот единственный пункт, который не защищался ни кольчугой, ни страховым полисом.

Болотники пулей промчались мимо остолбеневших нарков.

— В лес! В лес! — кричал Пепси, время от времени пригибаясь под летящими стрелами, одна из которых аккуратненько расщепила волос на его голове надвое. Громкие команды и сигналы тревоги раздавались со всех сторон, ибо как раз в тот момент, когда болотники скрылись под защиту леса, пронзительное блеяние боевых рогов рой-танцев возвестило о начале их наступления. Спрятавшись в какой-то ямке, болотники испуганными глазами наблюдали за тем, как кровожадные погонщики овец атаковали нарков. Сотни воинственных кличей слились на рассвете в один. Забыв о бежавших пленниках, нарки упорно оборонялись, а волны шерстистой смерти разбивались о них; пики, похожие на метлы, ударяли о толстые черепа, и эхо разносило ужасный грохот. Отдельные вопли и удары достигали ушей болотников, и они с открытым ртом разглядывали начавшуюся резню. Уступавшие по численности нарки дрогнули, и смертоносные мериносы бросались то в одну, то в другую сторону, лягаясь и пинаясь, воюя такими же подлыми методами, что и их обезумевшие всадники-берсерки. Видно было, как горстка нарков, побросав мечи, подняла белый флаг. Победители, широко улыбаясь, окружили их и принялись рубить и сечь, перекидываясь головами, как футбольными мячами. Хохоча как филины, бандиты милосердно освобождали трупы от кошельков и выворачивали карманы. Пепси и Мокси отвернулись от бойни, безуспешно пытаясь подавить тошноту.

— Хо-хо-хо. Овцеводы не слишком-то благородны.

Мокси и Пепси вздрогнули и посмотрели на зеленые деревья. Они были уверены, что слышали глухой, рокочущий голос, но никого не видели.

— Эй, — робко сказали они.

— Нет, не Эй! Хо-хо-хо! — ответил голос.

Братья разглядывали лес, пытаясь увидеть источник смеха, и только когда прямо перед ними мигнул огромный зеленый глаз, они увидели стоящего между деревьями гиганта. У болотников отвисли челюсти при виде громадной фигуры (рост — 3 м 30 см), стоящей перед ними со сложенными на груди руками. С головы до ног она была ярко зеленой (размер 60, полнота 8). Широкая, пастельно-зеленая улыбка расколола это лицо, и чудовище снова засмеялось. Когда челюсти болотников вернулись на свои места, стало видно, что гигант был совершенно голым, если не считать набедренной повязки из петрушки и пары капустных листьев на его локонах. В огромных руках он держал по пакету свежемороженых овощей, а через его грудь шла лента с надписью: «Только сегодня! Кукуруза с пятицентовой скидкой!»

— Нет, нет… — стонал Пепси, — …не может быть!

— Хо-хо-хо, может! — хохотала гигантская фигура — наполовину человек, наполовину шпинат. — Мое имя — Вороний Глаз, повелитель овощей и фруктов, меня часто называют вес…

— Не произносите этого! — воскликнул Мокси, в ужасе закрывая свои мохнатые ушки руками.

— Не бойтесь, — ухмыльнулся дружелюбный овощ. — Я не сделаю вам ничего плохого. Ведь мы видимся так РЕДЬКО.

— Нет, нет, — стонал Пепси, обкусывая в волнении свой зажим от галстука.

— Пошли, пошли, — сказал гигант. — Я вас не в КАБАЧОК зову, а к своим поданным. Не отказывайтесь, а то они могут о ГОРЧИЦА. Хо-хо-хо, — и зелень от смеха согнулась пополам, радуясь собственной шутке.

— Пожалуйста, пожалуйста, — умолял Пепси. — Не надо. Мы столько всего пережили, а теперь еще это!

— Я вынужден настаивать, друзья мои, — сказал гигант. — Население этих краев поднялось на борьбу со злым Серутаном, пожирателем целлюлозы и покровителем черных сорняков, которые теснят нас все больше и больше. Мы знаем, что он и ваш враг. Вы должны стать на нашу сторону и помочь нам разгромить этого капустоубийцу.

— Ну, что ж, — вздохнул Пепси, — если мы должны…

— …то придется, — вздохнул Мокси.

— Не вздыхайте, — успокоил их гигант, усадив болотников на свои широкие, пехотного цвета, плечи. — Мне тоже нелегко, особенно с моими ПЕТРУШКАМИ. Ха!

Болотники пищали и вырывались, пытаясь освободиться от этой тоски зеленой.

— Не трепыхайтесь, — мягко сказало чудище. — Я знаю пару персиков с такими ПЕРСЯМИ, что вам, существам из мяса, они обязательно понравятся. Они настоящие…

— …ПЕРСИЯНКИ, — вставил Пепси.

— Хе! Отлично сказано, — пробормотал гигант. — Жаль, что это не я придумал!

— Еще придумаешь! — рыдал Мокси. — Еше придумаешь!

Эрроурут, Леголам и Штопор массировали свои ноющие после скачки мускулы, а рой-танцы заливали воду в запыхавшихся скакунов и отбирали тех, что послабее, для ужина. Три долгих дня скакали они в разных направлениях по каменистым склонам и по ровным дорогам, приближаясь постепенно к страшной крепости Серутана. Отношения в компании стали несколько натянутыми. Леголам и Штопор неутомимо подшучивали друг над другом. За то, что эльф смеялся над гномом, который в первый же выезд свалился со своего животного и долго волочился за ним по земле, Штопор отомстил, скормив барану Леголама нечеловеческую порцию слабительного. На следующий день страдающая скотина в панике носила эльфа кругами и зигзагами. Ночью эльф отквитался, укоротив скакуну гнома заднюю правую ножку, что доставило наезднику долгие часы ужасной морской болезни из-за качки. Тихим это путешествие назвать нельзя было.

Вдобавок, обоим — и Штопору, и Леголаму, — казалось, что с Эрроурутом стряслось нечто странное после их встречи с рой-танцами. Он сидел погруженный в себя, не слыша и не видя никого, кроме предводительницы банды. Он бросал на нее украдкой пламенные взоры, а она с негодованием отвергала все его ухаживания. Ссутулившись в седле, Эрроурут напевал себе что-то под нос, а однажды ночью Леголам проснулся и заметил, что Эррорурута в палатке нет. В кустах слышна была какая-то возня. Прежде чем эльф успел снять бигуди и препоясаться мечом, Эрроурут, еще более меланхоличный, чем всегда, вернулся, баюкая вывихнутое запястье, с огромными синяками под обоими глазами.

— На дерево наткнулся, — сдержанно объяснил он.

Рыбий Клей и замок Серутана были уже близко.

— О-ох! — страдальчески простонал Штопор, сползая на замшелую кочку. — Это проклятое четвероногое наверняка раздробило мне копчик.

— Езди на голове, — ледяным тоном отозвался Леголам. — Она намного мягче и не такая ценная.

— Отстань, парикмахер.

— Жаба.

— Дурак.

— Урод.

Позвякивание шпор и щелканье кнута прервали дискуссию. Три товарища наблюдали за тем, как Ухамочка возносила свое грузное тело на бугор. Она отряхнула пыль и ланолин с обшитых металлическими пластинами сапог и укоризненно покачала рогами.

— Ви два ешчо делайт обзываться? — она избегала круглых, страстных глаз Эрроурута, не скрывая неудовольствия. — У нас в фатерлянде мы не терпеть никаких спорофф, — упрекнула она и для убедительности обнажила пару кинжалов.

— Парни немного утомились от долгой скачки, — ворковал сраженный любовью Рейнджер и игриво покусывал ее пятки, — но они рвутся в бой, как и я — доказать, что достоин ваших бирюзовых глаз.

Ухамочка громко хмыкнула и смачно харкнула против ветра. Повернувшись налево кругом, она ушла, печатая шаг.

— Номер не прошел, — сказал Штопор.

— Не печалься, — посочувствовал Леголам, обнимая Эрроурута более чем по-дружески. — Эти дамочки все одинаковы. Отрава, все до единой.

Эрроурут, безутешно рыдая, высвободился и убежал.

— Это есть ешчо один больной глюпыш, — сказал гном, показывая на голову.

Становилось темно и вокруг замерцали костры рой-танцев. За следующим холмом раскинулся Рыбий Клей, долина, переименованная злокозненным волшебником в Серутанланд. Отвергнутый Рейнджер бродил среди отдыхающих воинов, слыша их гордую песнь, звучащую над дымящимися котлами.

— Мы есть веселые рой-танцы,

Мы любить сапоги, салюты и штандарты,

Мы скакать на бараны в люпой погода,

Гнать их шпорами и плетками.

Мы петь, танцевать и вальсировать

Унд никокта не ошипаться.

Нам нужен мир, и мы его имеем,

И немножко твоего добра.

Мужчины резвились вокруг огня, смеялись и шутили. Два забрызганных кровью бойца рубили друг друга саблями под одобрительные возгласы белокурых зрителей, а чуть дальше группка воинов весело хохотала, глядя, как один из них делает что-то некрасивое с собакой.

С тоской в сердце брел он во тьму, нежно повторяя:

— Ухамочка, моя, Ухамочка.

Завтра он совершит такие чудеса героизма, что она обязательно обратит на него внимание. Он прислонился к дереву и вздохнул.

— Тяжело тебе, да?

Стомпер вскрикнул и отскочил назад, но из листьев высунулась знакомая остроконечная голова Штопора.

— Не видел я, как приблизился ты, — сказал Эрроурут, задвигая меч в ножны.

— Просто старался оторваться от этого придурка, — сказал гном.

— Это кто придурок, сэр? — огрызнулся Леголам, пристававший за деревом к кунице.

— Заговори о дьяволе… — простонал Штопор.

Трое уселись под деревом и задумались о тяжелом пути, пройденном ими и, как видимо, зря. Что в том хорошего, если они разобьют Серутана, а Сорхед получит Кольцо? Кто сможет противиться его власти тогда? Долго сидели они размышляя.

Наконец Леголам устало проговорил:

— Не пора ли появиться deus ex machina?[10]

Вдруг что-то громко щелкнуло, разлился ослепительный свет, воздух наполнился запахом серы и дешевого пороха, затем друзья услыхали солидное ШЛЕП, а после, погромче, «Уф!». В вихре конфетти они разглядели сияющую фигуру во всем белом, отряхивающую веточки и грязь с белоснежных брюк и сверкающих лакированных штиблет. Над белой курткой а-ля Неру[красовалась аккуратно подстриженная седая борода. Венчала ансамбль большая белая панама со страусиным пером такого же цвета.

— Серутан! — судорожно выдохнул Эрроурут.

— Почти угадали, но приз не получите, — проквакала сверкающая фигура, щелчком сбрасывая невидимую пылинку с безупречно скроенного плеча. — Умоляю, попытайтесь еще раз. Так обидно, когда не узнают старых друзей!

— Гудгалф?!! — воскликнули трое.

— И никто иной, — ответил старый шут. — Кажется, вас удивило мое появление. Что, не ждали?

— Но как тебе… тебе удалось?.. — начал Леголам.

— Мы думали, что Бармаглот… — сказал Штопор.

Старый волшебник подмигнул и поправил вульгарный медальон на груди.

— История моя длинна, и я не тот Гудгалф Серозубый, которого вы когда-то знали. Во мне произошли, отнюдь не благодаря вам, многие перемены.

— Да, на висках появился фиксатуар, — заметил наблюдательный гном.

— Я все слышал! — сказал Гудгалф. — Не относитесь легкомысленно к моему виду, ибо могущество мое возросло.

— Но как тебе…

— Много странствовал я с тех пор, как мы расстались, много видел я и о многом поведаю вам, — сказал Гудгалф.

— Кстати, откуда у тебя эти лохмотья? До Галлоуина далеко еще вроде.

— Прелестный магазинчик в Лорнадуне.

— Больше, чем ты думаешь, — ответил Штопор.

— Но как тебе… — снова начал Леголам.

Волшебник знаком потребовал тишины.

— Пари? — хрюкнул Штопор, увидев, как из шляпы выпали пять тузов.

— Но, Гудгалф! — нетерпеливо воскликнул эльф, — ты не рассказал нам еще, как пережил ты смертоносные объятия бармаглота, пламя, кипящую яму и спасся от кровожадных нарков, чтобы найти нас здесь?

Звезды разгорались на бархатном небе над их головами. Эльф, гном и Рейнджер уселись вокруг лучезарного мудреца, чтобы послушать повесть о его чудесном спасении.

— Итак, — начал Гудгалф, — когда я выбрался из ямы…

ГЛАВА 7

«СЕРУТАН» НАОБОРОТ ОЗНАЧАЕТ «ГРЯЗЬ»

Печальный щебет утренних птиц разбудил Леголама, который сонно уставился на восходящее солнце. Оглядевшись, он увидел, что спали все, кроме Гудгалфа, который, коротая время, раскладывал пасьянс на горбу спящего Штопора.

— Нельзя класть валета на короля, — предупредил эльф. — Это жульничество.

— А я могу положить свой кулак на твою башку, — отпарировал остроумный старик-фокусник. — Ты бы лучше сделал часы с кукушкой или еще чем занялся. Я размышляю.

Но эльф влюбленно глядел на Волшебника. Далеко за полночь засиделись они, слушая сказания Гудгалфа о странных похождениях и смелых делах. Сказания, полные мужества и хитрости Гудгалфа, проявленных в борьбе против врагов, не имеющих имени. Сказания, которые — это было ясно любому — представляли собой нагромождение нелепиц и лжи. Если Гудгалф и переменился, то не очень сильно. Более того, у Штопора пропали часы.

Медленно, не торопясь, один за одним пробуждались остальные. Эрроурут встал последним. Отчасти из-за своего опьяняющего чувства к прекрасной рой-танке, заставляющего выть на луну, а отчасти из-за того, что провозился, застегивая пуговицы на брюках. Рейнджер аккуратненько приготовил скромный и строгий завтрак: яйца, вафли, ветчина, кексы, горячая овсяная каша, свежевыжатый апельсиновый сок и золотистые сырники. Никто, по этому вопросу вся компания была одного мнения, не умел готовить сырники лучше старины Эрроурута.

— Зо, ви есть вставайт уже, — пророкотал чей-то бас. Все обернулись и устремились на Ухамочку, вырядившуюся в свои лучшие сапоги, шпоры и доспехи. В продырявленном носу торчала устрашающего вида цыплячья косточка.

— A-а, нарядились для убийства, — прокудахтал Гудгалф, вставая, чтобы приветствовать предводительницу.

— ТЫ! — прошептала Ухамочка.

— А ты кого ждала? Беовульфа?

— Но… но мы думайт, што ти бил капут мит дер бармаглот, — сказала рой-танка.

— Это долгая история, — сказал Гудгалф и набрал в грудь воздуха.

— Тогда прибереги ее на потом, — оборвала его Ухамочка. — Мы дольшен сражайтся мит дер Серутаннер. Пошли мит мир, пожалуйста.

Компания последовала на Ухамочкой. Остальные воины уже оседлали своих буйных, чавкающих скакунов, которые также рвались в бой, как и их всадники. Ухамочку встретили сжатые в салюте кулаки, а Рейнджера, придурковатым щенком всюду следовавшего за ней, — насмешливые замечания, отпускаемые шепотом.

Наш отряд взобрался на своих животных. Ухамочка, скрепя сердце, выделила Гудгалфу Термофакса, самого быстрого из рой-танских баранов. И вот, взорвавшись песней, войско двинулось на запад, к Рыбьему Клею.

Проскакав около двух часов, они выехали на вершину холма, и Ухамочка зычно скомандовала остановиться. Под ними в долине высились розово-голубые стены могучей крепости Серутана. Весь город был окружен стенами, а стены были окружены бледно-лавандовым рвом с водой. Через ров был перекинут ярко-зеленый подъемный мостик. Храбро хлопали на ветру флаги, а высокие башни протыкали облака.

За стенами члены экспедиции увидели множество чудес, привлекавших ранее толпы туристов. Там был и разбросаны самые разнообразные развлечения: карнавалы и кинофестивали, комнаты плача, колесо фей, туннели верности, карусели с грифонами и игорные дома, где какой-нибудь простофиля из деревни мог провести часок и лишиться кошелька. Много лет назад, когда Серутан еще носил маску доброго малого, Гудгалф работал в одном из таких домов. Он был крупье в притоне под названием «Твое колесо твоей фортуне». Но очень недолго. Почему он ушел оттуда и почему был ему навсегда заказан путь в Серутанленд, как переименовал его злой Колдун, никто не знал. А Гудгалф сказать не хотел.

Как зачарованные любовались они замершими колесами, брезентовыми павильонами. На бастионах плотными рядами стояли лучники и копьеметатели, за их спинами дымились котлы с клейстером. Над укреплениями возвышался огромный щит с изображением физиономии широко известного персонажа мультфильмов, прославившегося благодаря комиксам и игрушкам из синтетического меха. Это изображение Дикки-Дракона криво ухмылялось всадникам с плаката, на котором было написано: «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В СЕРУТАНЛЕНД. СТОИМОСТЬ ВОСКРЕСНОЙ ВЕРХОВОЙ ЭКСКУРСИИ ДВА ПЕНСА». Повсюду замечали они безмозглую усмешку Дикки-Дракона. На флагах, на щитах, на стенах — везде красовалась эта идиотская рожа с высунутым языком. Но теперь это, когда-то очень популярное, создание оказалось символом жажды власти его создателя, власти, с которой предстояло покончить.

— Могучая крепость наш Дикки-Дракон, — сказал Гудгалф, не обращая внимания на ахи и охи своих спутников.

— Яволь, — согласилась Ухамочка. — Дер Серутаннер махт большие деньги мит шапки с Дикки-Драконом и свитеры с Дикки-Драконом и дер Дикки-Дракон тут, и Дикки-Дракон там. Он есть вонючий богач, дер Серутаннер.

Гудгалф выразил свое согласие с этим мнением, но заявил, что когда они были друзьями, Серутан был не таким уж плохим.

— Но все это было маскировкой и прикрытием его настоящих целей, — добавил он, — и за это мы должны его разгромить.

— Но как? — спросил Леголам.

— Дер тактик диверсиона вниманий! — воскликнула Ухамочка, и ее цыплячья косточка возбужденно задрожала. — Нам нужно какой-нибудь дурак привлекайт внимание на трукой сторона, а мы наступайт с этой, — она замолчала и искоса посмотрела на разбитого любовью Рейнджера. — Этот тупи… э-э, ГЕРОЙ может пленить сердце любой фройляйн, я думайт.

Уши Стомпера навострились, как у молодой овчарки, и он, выхватив свой меч, закричал:

— Крона! Я возьму на себя эту миссию во имя чести твоей и славы, дабы завоевать мне твое восхищение, пусть я и не вернусь, — неуклюжими пинками он кое-как подогнал своего свирепого мериноса поближе к ней и облобызал ее мозолистую руку. — Но сперва я прошу дать мне какой-нибудь талисман, прекрасная Ухамочка, в знак того, что моя доблесть может попытаться сравниться с твоими несравненными прелестями. Талисман я прошу у тебя.

Лишь слегка озадаченная Ухамочка кивнула рогатой головой и отстегнула свой толстый кожаный напульсник и отдала украшенную металлическими заклепками полоску Эрроуруту, который радостно нацепил ее себе на шею.

— Хо-кэй, вот тебе талисман, — сказала она, — а теперь — раус (вон)!

Не говоря ни слова, он галопом помчался вниз по склону к подъемному мосту, напутствуемый выкриками соратников. Все быстрее и быстрее несся он вниз, а остальные тем временем начали обходный маневр под прикрытием гребня холма. И в тот самый момент, когда острые копыта мериноса уже вплотную приблизились к порталу крепости, мост быстро подняли. На нижней стороне моста была нарисована та же ухмыляющаяся морда. Под ней надпись: «ПРОСТИТЕ, БРАТЦЫ, ЗАКРЫТО НА УЧЕТ».

Но разогнавшийся Стомпер уже не мог остановиться и плюхнулся головой вперед в лавандовую канаву. Хлеща руками по воде, Стомпер заорал от страха, и канава вдруг ожила, и на него со всех сторон нацелились острые щелкающие клювы.

Гигантские хищные черепахи толпой навалились на тонущего Рейнджера, а лучники, только теперь заметив возню, принялись осыпать чудака шуточками и стрелами.

Ухамочка, услыхав его крики, въехала на гребень и увидела барахтающегося в канаве Стомпера. Рявкнув рой-танское проклятие, она примчалась к канаве, спешилась и прыгнула в воду. Зажав голову Стомпера под мышкой, она вытащила его на берег, затем, снова зайдя по колено в воду, вытащила пропитанного водой и стрелами мериноса.

Громкими возгласами радости встретили рой-танцы свою предводительницу. Быстрым шагом, все еще сжимая голову Эрроурута под мышкой, она поднялась на вершину холма. Бормоча что-то под нос, она сделала ему искусственное дыхание, после чего Стомпер извергнул невероятное количество воды и несколько небольших черепах.

Злобные рептилии пообрывали почти всю его одежду, оставив на нем лишь белье. На белье прекрасная дама увидела Корону Королей Двудора, вышитую золотыми нитками.

— Эй! — воскликнула она, обращаясь к еще не совсем очухавшемуся Рейнджеру. — У тебя на трусах вышита Корона Королей Двудора.

— Воистину так, — ответил за Эрроурута Гудгалф, — ибо он и есть истинный Король этих и всех остальных земель Двудора.

— А не врешь? — спросила она, сделав круглые от вожделения и страсти глаза. — Хм-м-м, а что, может этот думкопф есть не совсем плохой.

Ко всеобщему удивлению, она что-то промурлыкала Стомперу и, осыпая его нежными проклятиями, взвалила себе на плечо.

— Не время сейчас любовь крутить, — сказал Гудгалф. — Наш маневр не удался, а противник разгадал уже наши планы. Час главного удара миновал, и мы пропали.

— Так что, значит можно идти домой? — спросил Леголам.

— Нет! — сказал Волшебник, и его медальон ярко заблестел на солнце. — Я вижу, что вдалеке марширует огромная армия.

— Черт побери! — сказал Штопор. — А я уже думал, что можно смотаться.

Испуганными глазами все следили за тем, как темная лавина захлестнула дальние холмы и скатилась в долину с угрожающей скоростью. Враг это или друг, никто не мог решить. Много минут смотрели они не отрываясь, пока не зазвучали сонеты с башен Серутанленда.

— Это, должно быть, войско нарков, прибывшее, чтобы уничтожить нас всех! — завопил эльф. — Сорхед наслал на нас огромную армию!

— Нет! — воскликнул Рейнджер. — Это не нарки, это не похоже ни на что, виденное мной ранее.

Остальные увидели, что это правда. Шеренга за шеренгой огромные, воинственные овощи наступали на Серутанленд. Во главе шел их монументальный предводитель.

Гремел старинный марш:

— Эй, овощи, скорее собирайтесь в кучу,

Ботву задравших кверху и корешками вниз,

Капуста с огурцами, с морковкою могучей

В пюре врагов растопчем.

Эй! Нарки, берегись!

Выжмем из них мы сок,

А мякоть бросим в яму,

И пусть идет весь сброд

На удобренье прямо.

— Хо-хо-хо! — разносилось над равниной, и испуганные бараны сбились в кучу. Ошеломленно разглядывала наша компания эскадроны турнепса, батальоны картофеля, отряды ананасов, роты редиса, взвода свеклы, маршировавшие под боевой гимн, исполняемый оркестром стручковой фасоли. А за бесконечными шеренгами появлялись формирования решительных авокадо, дюжих луковиц, бурых помидоров.

Земля содрогалась под мерной поступью растительной орды, воздух звенел от их боевого клича.

Во главе колонны гордо шагал зеленый генерал, который к своему скудному одеянию добавил пару льняных эполет. На каждом плече красовалось по знакомой фигурке, и Гудгалф первым заметил это.

— Это наши коротышки, черт меня побери! — закричал он.

Так и было. Мокси и Пепси кое-как держались на плечах Вороньего Глаза и отчаянно махали Гудгалфу и остальным.

Гектары продуктов подошли вплотную к стенам Серутанленда и построились в боевые порядки. Через монокль, одолженный ему Ухамочкой, Эрроурут увидел, что испуганные нарки в ужасе заметались на крепостной стене.

— Хо-хо-хо! — гремел голос гиганта. — Серутан, против тебя вышли продукты. Сдавайся или пойдешь на пульпу!

Сперва крепость молчала. А потом на гиганта вылились такие потоки «ругани», что его уши начали вянуть.

— Я так понимаю, — сказал гигант, — что ты хочешь сражаться.

Не говоря более ни слова, гигант отступил к своим войскам и начал выкрикивать команды, быстро и точно исполняемые его подчиненными, заметавшимися туда и сюда, выстраивая подразделения и устанавливая осадные орудия.

Огромные арбузы то шагали, то катились к краю рва. За ними шли громадные картофелины, которые, как только арбузы заняли боевую позицию, прыгнули на них. Смертоносный залп семечек смел защитников одного из бастионов. Нарки мерли, как фруктовые мухи, а наблюдатели на холме бурно аплодировали.

Затем колонна сладких бататов перешла вброд кишевшую черепахами воду, не обращая внимания на стрелы. Они вонзали ростки и карабкались на крепостную стену, цепляясь за каждую шероховатость. По этим росткам, как по лестницам, полезли наверх отряды огурцов-десантников. Тогда же гигант выкатил огромную катапульту на колесах.

— Дер гасфый атак! — крикнула Ухамочка, разгадав его замысел.

Озадаченные зрители скоро поняли, что имела в виду рой-танка. Три взвода луковиц-камикадзе забрались в огромный ковш катапульты. Когда курок был спущен, луковицы с ревом описали крутую дугу, и за стенами крепости на месте их падения поднялось едкое облако. С холма было видно, как нарки трут слезящиеся глаза грязными черными платками. Дождем сыпались смертоносные лимоны-камикадзе, с устрашающим грохотом лопалась воздушная кукуруза. Приспешники Серутана были ошеломлены.

Несмотря на это нарки продолжали оказывать отчаянное сопротивление, с их клинков капала богатая витаминами смесь. Крепость была усыпана нарубленной петрушкой, нарезанной соломкой морковью, кубиками картофеля. Потоки красного томатного сока текли по улицам, а ров до краев был наполнен жутким салатом.

Видя, что исход сражения на стенах еще неясен, высокий зеленый командир приказал применить другое орудие — тыкву размером с крупный грузовик. Кивнув в ответ на приказ, увесистый плод перешел ров по спинам своих погибших товарищей. Осыпаемая стрелами, оранжевая громадина стала перед поднятым мостом и начала ударять в него всей своей неимоверной массой. Вся стена тряслась и дрожала. Снова и снова бросался смелый воин на дверь, а обезумевшие от ужаса защитники выливали на него чаны дымящейся овсяной каши. Ошпаренная, но не потерявшая стойкости храбрая тыква отступила на несколько шагов, и, разбежавшись как следует, изо всех сил ударила в дверь. Раздался ужасающий треск, казалось, что дверь взорвалась осколками досок и железа. Оглушенная таранная тыква откатилась неуверенно назад, закачалась, пожала широкими круглыми плечами и раскололась надвое. На минуту стало тихо, и тогда с громким криком вся овощная рать бросилась в открывшийся проем, перескакивая через расколовшуюся корку, и ворвалась в город. За ними бросились рой-танцы и компания, жаждущая отомстить за эту славную смерть.

Конец схватки внутри городских стен был коротким и кровавым. Штопор, напевая кровожадную песенку, набрасывался на раненых нарков и рассекал на части их беспомощные неподвижные тела. Эрроурут и Леголам доблестно разделались с несколькими мощными врагами, напав на них сзади, а Гудгалф, забравшись на парапет, подавал советы.

Но особенно прославились, добивая оставшихся нарков, рой-танцы и их прекрасная предводительница. Эрроурут искал ее повсюду в этой мясорубке и нашел, когда она, ликуя, рубила на фарш нарка вдвое меньше ее самой и пела старинную застольную песню. Она заметила его робкие жесты, которые он делал стараясь привлечь ее внимание. Она улыбнулась, подмигнула и бросила ему какой-то круглый предмет:

— Эй! Король! Лови!

С трудом Рейнджер поймал сувенир. Это была голова нарка. На мертвом лице застыло выражение крайнего неудовольствия.

Наконец бой закончился и давно не видевшиеся друзья бросились в радостные объятия к друг другу с искренними приветствиями.

— Искренне приветствуем, — кричали Мокси и Пепси.

— И вам того же и даже больше, наверняка, — зевнул в знак того, что узнал их Гудгалф.

— Привет, друзья, в добрый час! — поклонился Леголам. — И пусть никогда больше перхоть не беспокоит вас.

Штопор проковылял поближе к болотникам, и, выдавив вымученную улыбку, сказал:

— Рoх vobiscum. Да пошли вам господь трехразовое сбалансированное питание и нормальную работу желудка.

— Как стряслось, — спросил Эрроурут, — что мы встретились в этой странной стране?

— О, это долго рассказывать, — сказал Пепси, доставая тетрадь с записями.

— Тогда не надо, — сказал Гудгалф. — Слышали или видели вы что-нибудь о Фрито и Кольце?

— Вот ни капельки, — сказал Мокси.

— Мы тоже, — сказал Штопор. — Давайте поедим.

— Нет! — возразил Волшебник. — Ибо не нашли мы еще злобного Серутана.

— Нэррц! — сказал Штопор. — Уже давно пора было пообедать.

Вместе с Вороньим Глазом и Ухамочкой они выследили злого колдуна. Прошел слух, что он со своим ужасным помощником Черверокусом скрывается в Рыбьей Башне, самом высоком сооружении Серутанленда, известной своим вращающимися наверху.

— Он блокировал лифт, но и сам в ловушке, — сказал какой-то сельдерей.

— Хо-хо-хо, — заметил гигант.

— Заткнись, — добавил Гудгалф.

Высоко над собой они видели круглый вращающийся ресторан со светящейся вывеской «Серутанов высший класс».

Под вывеской открылась стеклянная дверь, и на балкончике появилась фигура.

— Это есть он! — воскликнула Ухамочка.

Лицом он был очень похож на Гудгалфа, но одеяние его было очень странным. Колдун был весь окутан в мантию и в колпак из черного сатина. К голове была приклеена пара черных рожек, а к ягодицам — хвост с кисточкой. В руках он держал алюминиевый трезубец, а на ногах красовались тяжелые армейские ботинки из патентованной кожи. Он рассмеялся, глядя на компанию внизу.

— Ха-ха-ха-ха!

— Спускайся вниз и прими то, что уготовано тебе судьбой, — обратился к нему Эрроурут. — Открой дверь и впусти нас.

— Не-ет, — прокудахтал Серутан, — ни за что на свете. Давайте-ка лучше проведем анализ сложившейся ситуации как нормальные, разумные люди.

— Анализ-шманализ! — взвигнула Ухамочка. — Нам надо имейт твой несчастный шкура!

Злой колдун, как бы испугавшись, а на самом деле издеваясь, сделал шаг назад, затем вернулся к перилам и улыбнулся. Голос его был мелодичным и успокаивающим, слова его падали каплями патоки. Вся компания замерла в ужасе от его засахаренных слов.

— Давайте разберемся, — продолжал Серутан. — Вот я занимаюсь своим скромным бизнесом, зарабатываю жалкие медяки в поте лица. И вдруг группа конкурентов врывается на территорию, являющуюся моей корпоративной собственностью и пытается вытеснить меня с рынка. Вы захватили мое движимое и недвижимое имущество и аннулировали обслуживающий персонал. Это бесспорный случай противозаконной практики в бизнесе.

— Эй, — сказал зеленый гигант Гудгалфу. — У этого парня на плечах хорошая ГОЛОВКА. Неудивительно, что он загребает столько КАПУСТЫ.

— Заткнись, — согласился Гудгалф.

— Итак, я выдвигаю предложение, — сказал Серутан, жестикулируя кончиком хвоста. — Сознаюсь, я тоже хотел участвовать в этом деле, но только из-за злобного Сорхеда, который хочет снять все сливки сам. Я представляю дальнейшие события следующим образом: мы создаем новую организацию, а я отказываюсь от контрольного пакета акций и годового оклада, а также от процентов с прибыли от эксплуатации Дикки-Дракона за истекающий период в обмен на все старые Кольца, которые нам попадутся на дороге. Добавьте к этому треть добычи, которую мы захватим в Фордоре, и я бесплатно выдам вам моего партнера Черверокуса. Кстати, это он несет ответственность за происшедшие беспорядки.

Нервный вопль вырвался из башни, и ваза с восковыми фруктами просвистела над головой Серутана. Тощий старикашка в ливрее посыльного высунулся на мгновение и погрозил кулаком.

— Гаррршш! — прошипел он, брызгая слюной.

Серутан подхватил протестующего Черверокуса и небрежным жестом перекинул его через перила.

— А-а-а-а-а-р-р-р-р-г-г-г-х-х-шлеп! — сказал Черверокус.

Злой приспешник крепко ударился о твердую землю.

— Впервые вижу красный блин, — подумал вслух Штопор.

— Вот вам залог моей доброй воли, — сказал Серутан, продолжая разговор. — Договорились?

— Никаких «договорились»! Этот жулик такой же скользкий, как угорь в банке с вазелином, — сказал Гудгалф.

— Нет, постой, — возразил Эрроурут. — Он ведь дал залог отказа от контрольного пакета.

— Н-Е-Т, так пишется «нет», — сказал Гудгалф, поправляя шляпу. — Я не хочу одним прекрасным утром проснуться с его залогом у меня между лопатками.

В это мгновение маленький черный предмет со свистом пролетел мимо головы Гудгалфа.

— Это начинает надоедать, — высказал свое мнение Штопор.

Черный шар попрыгал на тротуаре и остановился у ног Пепси. Тот оглядел его с любопытством и поднял.

— Ты будешь сидеть в своей гадкой башне под охраной, а когда твои замороженные бифштексы кончатся, тебе придется иметь дело с овощами, — сказал Гудгалф. Он повернулся к Пепси и указал на него пальцем: — Ну ладно, брось его.

— О-у, ну я же ничего не делал, — сказал Пепси.

— Да, ничего, — поддержал его Мокси.

— Дай сюда, — нетерпеливо проговорил Волшебник. — Эта штука несъедобна, так что тебе она ни к чему.

Юный болотник с мрачным видом отдал черный шар.

— Ну, а теперь — в путь, и поживее, — сказал Гудгалф. — Хотя земли Рыбьего Клея и Рой-Тана освобождены от власти Серутана, они не долго будут оставаться свободными, если только не спасем Двудор от злорадства Сорхеда.

— А что мы должны делать? — спросил Мокси.

— Да, делать? — сказал Пепси.

— Если вы хоть на секунду замолчите, я скажу вам, — огрызнулся Гудгалф. — Прекрасному городу Минас Трони угрожают восточные армии Сорхеда. Гадкий город Суп-с-Лапшой расположен рядом, и в любой день черное облако может пасть на его прекрасного брата. Мы должны собрать все свои силы и защитить его. — Он кивнул Стомперу: — Ты, Эрроурут, возьмешь на себя мобилизацию своих поданных в Двудоре, а также любых других, кто захочет принять участие в обороне бастионов Минас Трони. Ухамочка, ты должна привести всех своих всадников, которых ты считаешь лишними. Вороний Глаз, тебе также надлежит привести своих отважных воинов. Остальные пойдут со мной прямо туда.

— Сотня слов — и ни одной паузы! — сказал Штопор. — Старый мошенник наверное болен.

Все распрощались и с тяжелым сердцем разъехались прочь от разрушенной крепости. Они знали, что еще многие беды ожидали эту страну. Гудгалф, Мокси и Пепси вскочили на своих жалобно блеющих скакунов и пришпорили их, устремляясь среди сгущавшихся вечерних теней туда, где лежала сказочная столица Двудора. Они уезжали, а две юные и прекрасные морковки махали зеленью болотникам и бодро подпрыгивали на своих корешках. Их стройные фигурки немного портили довольно заметные вздутия в средней части. Мокси и Пепси не теряли время зря.

Всю ночь и половину следующего дня Гудгалф и оба болотника скакали во весь опор, всегда настороже, опасаясь шпионов Сорхеда. Однажды Мокси заметил над головой темную тень, хлопая крыльями летевшую на восток среди туч, ему даже показалось, что он слышал хриплое, жестокое карканье. Но он уже несколько часов как курил трубку с травкой и поэтому не был уверен, что ему не показалось.

Наконец они сделали привал. Гудгалф и Мокси отключились сразу же… после того так быстренько сыграли в кости (Мокси проиграл), а Пепси тоже улегся и как будто задремал. Но когда храп его друзей стал ритмичным, он потихоньку выполз из своей палатки и обыскал сумки Гудгалфа. Там и нашел он круглый, черный шар, который так тщательно спрятал Гудгалф.

Он был поменьше арбуза, но побольше, чем футбольный мяч. Его поверхность была совершенно гладкой, если не считать маленького круглого окошечка, через которое можно было заглянуть в темную середину шара.

— Волшебный шар желаний! Вот что это за такое! — воскликнул Пепси, закрыл глазки и пожелал бочонок пива и бочонок телячьих отбивных. Послышалось негромкое «фу-уф» и взметнулось облачко горячего дыма. Прямо в лицо Пепси уставилась какая-то чудовищная, непередаваемо злобная рожа, ее подбородок трясся от ярости.

— Я говорил тебе, чтобы ты не смел трогать это! — визжал Волшебник, фалды его фрака сердито хлопали.

— Ой, я только посмотреть хотел, — захныкал Пепси.

Гудгалф выхватил шар из рук Пепси и сердито зыркнул на него, потом грубо рявкнул:

— Это — не игрушка. Этот шар — чудесный МАЛЛОМАР эльфов, волшебный как-он-там-называется, считавшийся утраченным еще в Жестяном веке.

— А почему ты сразу не сказал? — глупо спросил Пепси.

— С помощью MAЛЛOMAPA древние проникали в секреты будущего и вглядывались в сердца людей.

— Вроде расписания поездов? — сонно произнес Мокси.

— Смотрите внимательно! — скомандовал Гудгалф.

Болотники с интересом стали смотреть, как волшебник совершал таинственные пассы над сферой и бормотал таинственные заклинания:

— Фокус-покус,

Локо парентис,

Джекки Онассис,

Дино де Лаурентис!

Перед испуганными глазами болотников сфера начала светиться. Гудгалф продолжал бормотать:

— Квиквег квохог!

Кводнам кихот!

Пекод пипод!

Пнин пейот!

Престо замена!

Труд и забота!

Ролло чанки,

Дабл-бабл!

И вдруг шар словно взорвался лучистыми сияниями и в воздухе повис дрожащий звук. Сквозь мерцающее сияние доносился голос Гудгалфа.

— Скажи мне, о волшебный МАЛЛОМАР, будет ли Сорхед разбит или победа достанется ему? Падет ли черное облако Судьбы на всю Нижнюю Среднюю Землю или с его падением придет царствие солнечного света и счастья?

С удивлением наблюдали Мокси и Пепси за тем, как в воздухе огненные буквы начали складываться в слова, огненные буквы, которые предскажут исход предстоящей схватки с Властелином Тьмы. С удивлением же прочитали они ответ: «ИСХОД НЕЯСЕН. ПОВТОРИТЕ ЗАПРОС ПО3ЖЕ».

ГЛАВА 8

«ШЛОБОВА БЕРЛОГА» И ДРУГИЕ КУРОРТЫ

Фрито и Спэм, задыхаясь и запыхавшись, взобрались на вершину небольшого подъема и залюбовались открывшейся панорамой: пейзаж, расстилавшийся перед ними, представлял собой совершенно гладкую долину, однообразие которой нарушали лишь глубокие провалы и крутые бугры, золотые прииски, текстильные фабрики и хлопковые плантации Фордора.

Фрито тяжело плюхнулся на коровий череп, а Спэм достал из сумки коробку с полдником (сыр и сухари). В этот момент послышался шум катящихся камней и хрустящих под ногами сучьев, а затем кто-то громко высморкался. Оба болотника вскочили на ноги, и к ним на четвереньках подползла серая скрюченная фигура, шумно обнюхивающая землю.

— Пэр ла мутр! — воскликнул Фрито, отодвигаясь от зловещего существа.

Спэм схватился за эльфовский перочинный ножик и тоже отошел назад. Его сердце ушло в желудок вместе с липким комом сухарей с сыром. Существо посмотрело на них зловеще скошенными к переносице глазами и с робкой улыбкой принялось грустно насвистывать сквозь зубы.

Вдруг Фрито вспомнил о том, как Дылдо завладел Кольцом.

— Ты и есть Годдэм, — пискнул он. — Что здесь делаешь?

— Ах, ну, это… — очень медленно, произнесло существо.

— Так, ничего особенного. Я просто смотрел, не попадутся ли мне пустые бутылки, сдав которые я смог бы заплатить за искусственное лёгкое свояченицы. Конечно, с тех пор, как мне сделали операцию, я уже не такой проворный, как прежде. Я думаю, что я просто невезучий. Интересная штука жизнь — то вверх, то вниз. Заранее никогда не угадаешь. Господи, похолодало что-то. Мне пришлось заложить пальто, чтобы купить плазму для моих любимых гусей.

Спэм отчаянно пытался разлепить вдруг ставшие свинцовыми веки, но с душераздирающим зевком тяжело рухнул наземь.

— Ах ты, дьявол… — пробормотал он и уснул.

— Вот так всегда, — сказал Годдэм и покачал головой. — Никому я не нужен. Ну что же, я знаю, когда я лишний, — сказал он и принялся угощаться бутербродами болотников.

Фрито дал себе несколько оплеух, вдохнул и выдохнул.

— Послушай, Годдэм, — сказал он.

— Ах, нет нужды произносить это вслух. Я тут не нужен. Я знаю. Я всегда был не нужен. Моя мать оставила меня в роддоме через двадцать четыре часа после того, как я появился на свет, мой опекун бросил меня в заколдованном лесу, когда мне исполнилось два года. Меня вырастили добрые крысы. Но, мне кажется, нет худа без добра. А как же, однажды я встретил тролля по фамилии Визинский…

Фрито пошатнулся, обмяк и захрапел еще до того, как шлепнулся на землю.

Когда Фрито и Спэм проснулись, уже была ночь, а Годдэма нигде не было. Оба болотника тщательно ощупали себя, чтобы убедиться, что руки, ноги, пальцы и тому подобное имелись в полном комплекте, а в их ребрах не торчало никаких случайно забытых столовых приборов. К их значительному удивлению все было на месте, даже запонки. Кольцо крепко висело на своей цепочке, и Фрито, надев его на палец, дунул в волшебный свисток. С облегчением услышал он знакомое «ми».

— Не пойму никак, мистер Фрито, — сказал наконец Спэм, ощупав языком зубы в поисках недостающих пломб. — Этот… или любитель журавлей в небе, или еще что похуже.

— Эй, там, привет! — вдруг сказала большая скала, медленно превращаясь в Годдэма.

— Привет! — еле слышно ответил Фрито.

— Мы как раз собирались двигаться дальше, — заторопился Спэм. — Мы должны заключить договор о поставках оружия Танзании, или закупить копру на Гуаме, или еще что-то.

— Плохо дело, — сказал Годдэм. — Я думаю, со стариной Годдэмом хотят попрощаться. Но он привык к этому.

— Прощай, — твердо произнес Спэм.

— Прощай, прощай, свеча расставания так коротка, — сказал Годдэм. Он судорожно махнул грязными, в пятнах платком из стороны в сторону и схватив Фрито за руку, тихо зарычал.

Спэм схватил Фрито за другую руку и, налегая всем телом, потащил его прочь, но Годдэм держался крепко лишь, посопротивлявшись минуту или две, он сдался и устало опустился на камень.

— Терпеть не могу, когда старые друзья уходят, — сказал Годдэм, небрежно прикладывая носовой платок к переносице, которая заменяла ему лицо. — Я провожу вас немного.

— Пошли, — отрешенно скомандовал Фрито, и три маленькие фигурки быстрым шагом двинулись через болота.

Вскоре путь им преградила непроходимая трясина, полузадушенная вереском и кувшинками.

— Это Нгайо Марш, — торжественно сказал Годдэм, и Фрито и Спэм увидели, что в мерзких лужах загадочным образом отражаются воздушные видения тел с разукрашенными кинжалами в спинах, пулевыми отверстиями в головах и пузырьками с ядом в руках.

Группка шлепала вперед по вонючей топи, отведя взгляд от ужасных трупов, и после часа тяжкой ходьбы, мокрые и грязные, выползли на сухую почву. Там они обнаружили узкую, прямую как стрела тропу, которая вела по плоской равнине прямо к наконечнику. Луна села, и рассвет окрашивал небосклон в светло-коричневый цвет, когда они добрались до этой странной по форме скалы.

Фрито и Спэм сбросили сумки наземь под небольшим карнизом. Годдэм уселся рядом, напевая что-то невнятное.

— Ну-с, мы почти что на балу, — сказал он бодро.

Фрито застонал.

Во второй половине дня болотников разбудил грохот цымбал и резкие звуки горнов, исполняющих «День водителей автобуса». Фрито и Спэм вскочили на ноги и в ужасающей близости от себя увидели огромные Врата Фордора, вделанные в отвесный склон горы. По бокам ворот стояли две высоченные башни с прожекторами наверху и с обширными навесами. Ворота были отворены, и в них вливался нескончаемый поток людей. Фрито в страхе прижался к скале.

Людской поток иссяк, когда на землю уже легла ночь, и ворота, клацнув, закрылись. Спэм выглянул из-за камня и прошмыгнул к Фрито с аскетическим ужином, состоящим из хлебов и рыб. Тут же из глубокой расселины появился Годдэм с непристойной улыбкой на устах и сказал:

— Путь к сердцу мужчины лежит через желудок.

— И я так думаю, — сказал Спэм, теребя рукоять кинжала.

С мрачным видом Годдэм сказал:

— Я знаю, каково это. Я был на войне. Меня накрыл шквал огня, когда япошки…

Спэм поперхнулся, а рука его безвольно повисла.

— Умри, — предложил он.

Фрито схватил буханку хлеба с изюмом и затолкал ее в пасть Годдэма. Прозвучало непонятное:

— Мммффл, ммбмл.

Маленький отряд снова отправился в путь глубокой ночью. Много долгих метров преодолели они на пути к югу. Дорога, по которой они шли, была гладкой и ровной. Когда-то здесь проходило вымощенное линолеумом шоссе. Когда луна засияла высоко в небе, они уже оставили Врата Фордора далеко позади. Около полуночи небо заволокло маленькими тучками, и, чуть спустя, по стране пронесся шквал. Сначала дождь лил как из ведра, потом — как из бочки. Болотники упорно шли вперед и вперед за Годдэмом. Через четверть часа шторм утих, выплеснув на путников последнюю пару кружек.

Остаток ночи они прошагали под тусклыми звездами, одуревшие от холода и идиотских шуточек Годдэма. Поздно ночью они подошли к большому лесу и, сойдя с дороги, укрылись в небольшой рощице. Через несколько мгновений они уже крепко спали.

Фрито проснулся и задрожал от испуга — вся рощица была окружена высокими, мрачными людьми в ярко-зеленой униформе. В руках они держали огромные зеленые луки, а на их головах красовались ядовито-зеленые парики с начесом. Фрито еле выпрямился на подгибающихся ногах и лягнул Спэма.

В этот момент самый высокий из лучников шагнул вперед и подошел к нему. На его голове плотно сидела зеленая беретка с зеленым пером, на груди был приколот серебряный знак со словом «Шеф» и изображением нескольких голубей лапками кверху. Фрито догадался, что это — начальник.

— Вы окружены; у вас ни малейшего шанса на спасение; выходите по одному с поднятыми руками, — сурово произнес капитан.

Фрито отвесил низкий поклон и ответил, как того требовал этикет:

— Войди и поймай меня.

— Я — Фараслакс, Зеленый Тупей, — сказал капитан.

— А я — просто Фрито, — дрожащим голосом ответил Фрито.

— Можно, я их немножко убью, — пропищал низенький, коренастый человечек с черной повязкой через нос и подбежал к Фараслаксу с петлей-удавкой в руках.

— Нет, Магнавокс, — сказал Фараслакс. — Кто вы такие? — спросил он, поворачиваясь к Фрито. — И какое зло вы замыслили?

— Я иду с моими друзьями в Фордор, чтобы бросить Великое Кольцо в Ямы Зазу, — сказал Фрито.

Услышав это, Фараслакс вдруг заскучал, лицо его даже потемнело. Он внимательно посмотрел на Годдэма и Спэма, потом еще раз на Фрито, повернулся и на цыпочках, с робкой улыбкой вышел из рощи и вместе со своими людьми скрылся в окружавшем их лесу. Далеко разносилась их веселая песня:

— Мы — вороватые Зеленые Тупеи,

Крадемся ночью, ну а днем храпим.

Мы — молчуны, задиры, прохиндеи,

Но нам с Сорхедом вряд ли по пути.

Правое плечо — вперед!

Нарки уже отступают!

Начальник после разберет,

Кого наградить подобает.

С любым сыграем злую шутку,

Построим западню-малютку.

И нам не надо сил Геркулеса,

Если можем выиграть нечестно.

Два-четыре-шесть-восемь,

Ползком, бегом…

Все силы бросим…

Ча-ча-ча!..

До ночи оставалось немного, и, неторопливо пообедав румяными как яблоки щеками и похожими на лопухи ушами, Фрито, Спэм и Годдэм вернулись на шоссе, оставили лес и направились в обширную асфальтированную пустыню, раскинувшуюся у восточного склона Фордора. К ночи они добрались до черных печных труб Супа-с-Лапшой, ужасного города, расположенного напротив Минас Трони. Глубоко под землей раздавалось тяжелое «уомп-уомп», это работали мерзкие станки, производящие боты и вещмешки для военной машины Сорхеда.

Сквозь бурую мглу Годдэм привел Фрито и Спэма к деревянной лестнице, ведущей почти вертикально вверх, к массивным утесам Сол Гурока, великой скалы Фордора. Им казалось, что они карабкаются уже целый час. Час спустя они добрались до вершины, усталые и задыхающиеся от спертого воздуха, и растянулись на площадке перед входом в пещеру.

Над ними кружили огромные стаи черных пеликанов, сверкали молнии, просыпались и снова засыпали усыпальницы.

— Если я не ошибаюсь, черное это место, — сказал Спэм.

Из пещеры изливался ядовитый запах старой солонины и гнилой репы, а где-то далеко в тайных помещениях звякали вязальные спицы.

Фрито и Спэм, как завороженные, вошли в пещеру, а Годдэм, озаренный редкостной улыбкой, шаркал за ними.

Много веков назад, когда мир был молодым, а сердце Сорхеда еще не затвердело, как черствая головка сыра, взял он себе в жены молодую троллицу. Она носила имя Мазола, а эльфы звали ее Бланш, и вышла она замуж за прекрасного молодого короля ведьм, хотя ее родители и возражали, говоря, что он «не очень тролльский» и не сможет удовлетворить некоторые ее потребности. Но эти двое были молоды, их глаза светились мечтой. По прошествии первой сотни тысяч лет новобрачные все еще были счастливы. Они жили тогда в переоборудованной трехкомнатной подземной темнице с неплохим видом. Пока честолюбивый муженек изучал демонологию и делопроизводство на вечерних курсах, Мазола родила ему девять рослых духов.

Но настал день и Сорхед узнал о Великом Кольце и о власти, которую оно ему принесет в его пути наверх. Забыв обо всем остальном, он забрал, не взирая на резкие, скрипучие протесты жены, своих сыновей из медицинского училища и прозвал их Ноздрулями. Но Первая Война за Кольцо была проиграна. Сорхед и его окольцованные сторонники еле остались в живых. С этого момента семейная жизнь Сорхеда начала становиться все хуже и хуже. Сорхед проводил все свое время на фабриках зла, а Мазола сидела дома, творила злые заклятья и смотрела многосерийные программы по MAЛЛOМАРУ. Она начала полнеть. И вот однажды Сорхед застал Мазолу и мастера по ремонту МАЛЛОМАРОВ в положении, которое устраивало их обоих, возбудил бракоразводный процесс и попутно добился присуждения ему опекунства над девятью Ноздрулями.

Мазола, изгнанная теперь в мрачные подземелья Сол Гурока, лелеяла и разжигала жажду мести. Теперь ее называли Шлобой. Тысячелетиями вскармливала она свою ненависть карамельками, киножурналами и, изредка, спелеологами. Сначала Сорхед, повинуясь чувству долга, высылал ей ежемесячные алименты в виде дюжины нарков-добровольцев, но эти посылки скоро иссякли, ибо распространились слухи о том, чем чревато приглашение на обед к бывшей супруге Сорхеда. Ярость ее не имела предела. Веками мечтала она об отмщении, бродя по своей темной берлоге. То, что Сорхед отключил у нее электричество, стало последней каплей.

Фрито и Спэм спускались в подземелье Сол Гурока, следом за ними шел Годдэм. По крайней мере они так думали. Глубже и глубже спускались они в темные, тяжелые норы, спотыкаясь все время о пирамиды, сложенные из черепов, и о гниющие сундуки с сокровищами. Ничего не видящими глазами вглядывались они в черноту.

— По-моему, тут очень темно, — прошептал Спэм.

— Очень верное наблюдение, — тоже шепотом проговорил Фрито. — Ты уверен, Годдэм, что мы идем как надо?

Ответа не было.

— Он ушел вперед, — оптимистично сказал Фрито.

Очень долго, дюйм за дюймом пробирались они вперед по сумрачным туннелям. Фрито крепко сжимал Кольцо. Он услышал впереди в туннеле какой-то свистящий звук. Фрито остановился и, поскольку Спэм, шедший позади, держался за его хвостик, они оба грохнулись с грохотом, который прогрохотал по всем уголкам пещеры. Свистящий звук смолк, затем возобновился, но уже громче. И ближе.

— Назад, бежим, быстрее, — проскрежетал Фрито.

Болотники помчались, сворачивая то в одну сторону, то в другую, но свистящий звук нагонял их. Воздух наполнился вонью от прогорклых карамелек. Они бежали и бежали, пока какая-то возня впереди не преградила им путь.

— Берегись, — прошептал Фрито. — Это патруль нарков.

Скоро Спэм убедился в этом, ибо их подлый язык и звякающее вооружение нельзя спутать ни с чем. Нарки, как обычно, спорили о чем-то и отпускали скверно пахнущие шуточки. Фрито и Спэм прижались к стене, надеясь, что их не заметят.

— Крипстос! — прошипел голос во тьме. — У меня от этого места всегда мурашки по коже!

— Заткнись! — откликнулся второй. — Дозорные сообщили, что болотники с Кольцом здесь.

— Ага! — высказался третий. — И если мы их не поймаем, Сорхед загонит нас в какой-нибудь кошмарный сон.

— Удовольствие ниже среднего, — согласился четвертый.

Нарки приближались, и болотники затаили дыхание, когда они проходили мимо. Когда Фрито уже подумал, что они прошли, холодная слизистая лапа схватила его за грудь.

— Ого-го! — заловил нарк. — Я поймал их! Я поймал их!

Через секунду нарки набросились на них с резиновыми дубинками и наручниками.

— Сорхед обрадуется, увидев вас, — прокудахтал один из нарков, крепко обнимая Фрито.

Вдруг громкий, желудочный стон потряс туннель, и нарки в ужасе шарахнулись назад.

— Е-к-л-м-н! — взвизгнул какой-то нарк. — Это ее милость!

— Шлоба! Шлоба! — заорал другой, невидимый во тьме.

Фрито выхватил свой Пинцет из футляра, но не видел, куда бы им ткнуть. Очень быстро поразмыслив, он вспомнил о волшебном «шаре со снежинками», подаренном ему Лавалье. Держа шар в вытянутой руке, он с надеждой нажал на маленькую кнопку внизу. Сразу же вспыхнула вольтова дуга и залила ослепительным светом сырое помещение, задрапированное дешевым ситцем. И там, впереди, перед ними, была ужасная туша Шлобы.

Спэм закричал при виде этого страшного облика. Это была огромная, бесформенная масса колыхавшейся плоти. Ее огненно-красные глаза тлели как угли. Она с трудом, переваливаясь, подбиралась к наркам. Сорочка с поблекшим узором волочилась по каменному полу. Наваливаясь всем своим жирным телом на застывших от страха нарков, она разрывала их когтистыми шлепанцами и острыми клыками, с которых капали крупные желтые капли куриного бульона.

— Мыть надо за ушами! — визжала Шлоба, разрывая нарка на кусочки и сдирая его доспехи, как конфетную обертку.

— Ты никогда никуда меня не водишь! — клокотала она, запихивая в пасть извивающееся туловище. — Я отдала тебе лучшие годы своей жизни! — бесновалась она, протягивая острые красные когти к болотникам.

Фрито отступил на шаг и, прижавшись к стене, хлестнул по жадным когтям Пинцетом.

Ему удалось лишь поцарапать эмаль. Шлоба, еще пуще разъярившись, завизжала. Когда жуткая тварь нависла над ним, Фрито, перед тем, как потерять сознание, увидел, что Спэм отчаянно всаживает шприц с жидкостью от насекомых в беспредельную задницу Шлобы.

ГЛАВА 9

СУП ИЗ МИНАС ТРОНИ

Вечернее солнце садилось по привычке на западе, когда Гудгалф, Мокси и Пепси подскакали на своих утомленных мериносах к воротам Минас Трони. Болотников ошеломила прославленная столица всего Двудора, оплот Запада, крупнейшего в Нижней Средней Земле производителя нефти-сырца, точильных камней и йо-йо. Вокруг города раскинулись долины Пеллегранора. Их земля изобиловала всякими залежами, не говоря уже об обширных пашнях, овечьих загонах, феридсках и рилнах. Беспорядочный поток эффмовия омывал эти зеленые земли и год за годом обеспечивал неблагодарных обитателей сих мест обильным урожаем саламандр и комаров-анофелес. Неудивительно что город привлекал множество остроголовых южан, толстогубых северян. Это было единственное место, где можно было получить паспорт на выезд из Двудора.

История города восходит к Давним Временам, когда Беллтелефон Престарелый издал идиотский декрет о строительстве на этой плоской равнине королевской лыжной базы волшебной красоты. К несчастью, старый король окочурился еще до того, как начались строительные работы, а его страдающий гидроцефалитом сын Набиско Некомпетентный по-своему понял эскиз покойного чудака и заказал чуть больше предварительно напряженного бетона, чем его требовалось по проекту. В результате появился Минас Трони, или «Каприз Набиско».

Без каких бы то ни было веских оснований город был построен в виде семи концентрических кругов, которые были увенчаны статуей, изображавшей Беллтелефона с его любимой наложницей по имени не то Нефрит, не то Филлис. Так или иначе, архитектура города напоминала итальянский свадебный пирог. Каждый круг был выше соседнего, квартплата тоже. В самом нижнем, седьмом круге проживали стойкие йомены, мелкие землевладельцы. Часто можно было увидеть их наводившими блеск на свои яркие разноцветные наделы для того или иного идиотского празднества. В шестом круге жили торговцы, в пятом воины и так далее до первого и высшего уровня, где обитали Стюарды и зубные врачи. На каждый уровень можно было попасть с помощью эскалатора, приводимого в движение энергией ветра. Но эскалатор постоянно ремонтировался, поэтому, чтобы подняться наверх в этом обществе, нужно было по-настоящему карабкаться по головам. Каждый круг гордился своей собственной историей и демонстрировал свое превосходство над нижележащими тем, что ежедневно закидывал их отбросами. Выражения, типа «Дорогая не будь такой третьекружной!» или «Пойдем, прошвырнемся по седьмому» были общеупотребительны. (До сих пор неясно, на кого выкидывались отбросы из самого нижнего круга, однако существует предположение, что они вообще не выкидывались, а съедались). Каждый уровень защищался покосившейся зубчатой стеной. Местами, а таких мест было много, где стена, наклонившись, образовывала карниз или, точнее, свод над тротуарами, ее подпирали всяческие подпорки. Эти подпорки перегораживали узенькие улочки совершенно, так что нет нужды особо говорить о том, что обитатели города очень часто опаздывали, а иные и вовсе пропадали.

Пока наша троица медленно пробиралась извилистыми тропинками к дому Бенилюкса Стюарда, граждане Двудора, выпучив на них глаза, замирали и тут же бросались к окулисту. Болотники с любопытством разглядывали горожан: людей, эльфов, гномов, банши, а также множество членов республиканской партии, затерявшихся среди них.

— Любой город, где проводятся партийные съезды, — объяснил Гудгалф, — представляет собой подобную мусорку.

Медленно взойдя на последний скрипучий пролет ступеней эскалатора, они оказались на первом уровне. Пепси недоверчиво тер глаза, вглядываясь в сооружение, стоявшее перед ними. Эти очертания были роскошны, его окружали просторные лужайки и шикарные сады. Дорожка была вымощена дорогим мрамором, а струи многочисленных фонтанов звенели, как серебряные монеты. У дверей они получили грубый ответ, что зубного врача нет дома, и что они наверное разыскивают этого старого кретина, который живет тут за поворотом.

Там они действительно обнаружили довольно обшарпанный дворец, высеченный из крепчайшего масонита, его стены сверкали сияющими вкраплениями ирисок и старых велосипедных фар. На мощной фанерной двери висела записка: «Стюард вышел». Под ней другая записка гласила: «Ушел на обед», а под ней — «Ушел на рыбалку».

— Должно быть, Бенилюкса здесь нет, если я верно понял эти знаки, — сказал Мокси.

— Я думаю, он блефует, — сказал Гудгалф, настойчиво дергая за ручку звонка, — ибо Стюарды Минас Трони предпочитают действовать тихомолком. Бенилюкс Балбес, сын Электролюкса Азартного, является потомком бесплодных поколений. Долгое время правят они Двудором. Первый Великий Стюард, Парафин Карьерист, служил при кухне короля Хлоропласта вторым помощником судомойки, когда старый король трагически погиб. Очевидно, он случайно упал спиной на дюжину салатных вилок. Одновременно его законный наследник Каротин загадочно бежал из города, ссылаясь на какой-то заговор и на то, что на его подносе с завтраком лежала куча писем с угрозами. В тот момент все это, особенно в связи со смертью его отца, показалось сомнительным, и Каротина заподозрили в нечестной игре. Но остальные родичи короля начали один за другим погибать при странных обстоятельствах. Одних удушили с помощью тряпки для мытья посуды, другие пали жертвой пищевого отравления. Некоторых находили утонувшими в суповом котле, а на одного напали неизвестные злоумышленники и закололи до смерти зубочистками. По меньшей мере трое бросились спиной на салатные вилки, возможно, выражая этим благородным жестом скорбь по безвременно почившему королю.

В конце концов в Минас Трони не осталось никого, кто имел законные основания или смелость претендовать на проклятый трон и роковую корону. Никто не хотел править Двудором. Парафин, слуга из посудомоечной, храбро взял на себя обязанности Стюарда Двудора до того дня, когда кто-либо из потомков Каротина вернется, чтобы потребовать принадлежащий ему по праву трон, победить врагов Двудора и наладить почтовую службу.

Глазок в двери приоткрылся, и в нем показался похожий на бусинку глаз, разглядывающий их.

— Ч-ч-ч-чего надо?

— Мы — путники, призванные способствовать свершению предначертания судьбы Минас Трони. Я — Гудгалф Серозубый, — волшебник достал из бумажника мятый клочок бумаги и засунул его в отверстие.

— Ч-ч-ч-что это?

— Моя визитная карточка, — ответил Гудгалф. Карточка немедленно возвратилась к нему, но уже в виде дюжины обрывков.

— Стюарда нет дома. В отпуске. Б-б-бродячих торговцев н-не принимаем, — глазок со стуком закрылся.

Но Гудгалфа не так-то легко осадить, и по его глазам болотники видели, что он рассердился от такой наглости. Его зрачки скрещивались и разбегались, как апельсины в руках жонглера. Он снова позвонил, на этот раз громче. Снова в глазке мигнул глаз, а в воздухе поплыл чесночный аромат.

— С-с-снова вы? Сказано вам, принимают д-д-душ, — глазок снова закрылся.

Гудгалф не сказал ничего. Он залез в карман своей куртки а-ля Мао и достал черный шар, который Мокси и Пепси сначала приняли за Малломар с прикрепленной к нему веревочкой. Гудгалф поджег шнур своей сигарой, бросил шар в щель для писем и газет и побежал за угол, волоча за собой болотников. Раздалось громкое БУМ! Когда болотники выглянули из-за угла, они увидели, что дверь волшебным образом исчезла.

Горделивой походкой троица вошла в дымящийся проход. Дорогу им преградил старый сморщенный дворцовый страж, дрожащими руками выковыривавший соринку из слезящегося глаза.

— Можете доложить Бенилюксу, что Гудгалф Премудрый ожидает аудиенции.

Трясущийся воин укоризненно поклонился и повел их по затхлым коридорам.

— Уп-п-правляющему эт-т-то не п-п-понравится, — каркал охранник. — Н-н-несколько лет, к-к-как он не в-в-выхо-дит из д-д-дворца.

— Разве люди с годами не становятся своенравными? — спросил Пепси.

— Это их д-д-дело, — прослюнявил пожилой проводник.

Он провел их по оружейному залу, где стопки луков и колчанов из папье-маше возвышались на целый фут над их головами. Обильно размноженные гобелены изображали легендарные деяния покойного короля. Пепси больше всего понравился гобелен изображавший давно умершего короля с козой, и он сказал об этом. Гудгалф отвесил ему звонкую оплеуху. Стены сверкали вмурованными в них пивными бутылками и елочной мишурой, доспехи из полированного алюминия отбрасывали яркие блики на уложенный вручную линолеум на полу.

Наконец, они вошли в тронный зал с его прославленной мозаикой из канцелярских кнопок. Судя по тому, как она выглядела, Королевская тронная служила вдобавок и Королевской Душевой.

Охранник исчез, а его место занял такой же пожилой паж в оливковой ливрее, покрытой пятнами оливкового масла. Он ударил в медный обеденный гонг и проскрипел:

— Падите ниц и раболепствуйте перед Бенилюксом, Великим Стюардом Двудора, истинным наместником Исчезнувшего Короля, который вернется в один прекрасный день, по крайней мере так говорят…

Древний паж нырнул за ширму, и из-за занавеса выкатился в потертом инвалидском кресле сморщенный, усохший Бенилюкс. Кресло катили два запряженных в него енота. На Бенилюксе были брюки от смокинга и короткий красный пиджак. На его лысеющей голове крепко сидела шоферская фуражка с вышитым Гербом Стюардов — очень претенциозной картинкой, изображающей крылатого единорога, несущего чайный поднос. Мокси уловил запах чеснока.

Гудгалф прокашлялся, поскольку Стюард, казалось, крепко спал.

— Приветствую и поздравляю с праздником. Я — Гудгалф, Придворный Мудрец Коронованных Особ Нижней Средней Земли, Творец Чудес и Дипломированный Гадатель.

Старый Стюард открыл один затянутый бельмом глаз и с отвращением посмотрел на Мокси и Пепси.

— Эт-т-то кто такие? На табличке у двери написано: «С домашними животными не входить».

— Это болотники, мой вассал, маленькие, но заслуживающие доверия наши северные союзники.

— Я прикажу с-с-стражникам постелить соломы, — пробормотал Стюард, и его морщинистая голова тяжело склонилась на грудь.

Гудгалф кашлянул и продолжал:

— Боюсь, что я принес вести черные и печальные. Подлые нарки Сорхеда убили твоего собственного любимого сына Бромозеля, а теперь Черный Владыка ищет твоей жизни и твоих владений ради своих непроизносимых целей.

— Бромозеля? — переспросил Стюард, приподнимаясь на одном локте.

— Твоего любимого сына, — подсказал Гудгалф.

Искра узнавания промелькнула в старых выцветших глазах.

— Ах, этого. Н-н-никогда н-н-не п-п-писал, только, чтобы выслал денег. Как, впрочем, и второй. Д-да, ж-ж-ж-жалко.

— Мы привели с собой армию, которая отомстит Фордору за твое горе, — объяснил Гудгалф.

Стюард раздраженно замахал слабыми руками.

— Фордору? Н-н-н-никогда не слыхал о таком. И об этом двухсложном волшебнике тоже. Аудиенция окончена, — сказал Стюард.

— Не оскорбляй Белого Мага, — предупредил Гудгалф, вытаскивая что-то из кармана, — ибо я обладаю большим могуществом. Вот, выбери карту. Любую карту.

Бенилюкс выбрал одну из пятидесяти двух семерок пик и разорвал ее в мелкие клочья.

— Аудиенция окончена, — повторил он упрямо.

— Глупый ублюдок, — ворчал Гудгалф, когда они оказались в снятом ими гостиничном номере.

— А что мы будем делать, если он нам не поможет? — спросил Мокси. — У этой птички явно не хватает шариков.

Гудгалф щелкнул пальцами, как будто его осенила идея.

— Вот именно! — хихикнул он. — Все знают, что старый жмот не того… не очень соображает.

— И его дружки тоже, — мудро заметил Пепси.

— Есть в нем что-то психопатологическое — размышлял вслух Волшебник. — Держу пари, у него сильнейший психоз самоубийцы. Саморазрушитель. Хрестоматийный случай.

— Самоубийцы, — удивленно воскликнул Пепси. — Откуда ты знаешь?

— Это пока только догадка, — отрешенно ответил Гудгалф, — просто догадка.

Весть о том, что старый Стюард этим вечером покончил с собой, взбудоражила город. Во всех газетах была напечатана фотография горящей пирамиды, куда он бросился, предварительно связав себя как следует и написав последнее «прости» своим поданным. Заголовки вопили: «Тронувшийся Бенилюкс Сгорел!» В более поздних выпусках были помещены репортажи: «Последним Стюарда видел Волшебник: утверждают, что причина смерти Бенилюкса — козни Сорхеда». Поскольку весь обслуживающий персонал Бенилюкса исчез, щедрый Гудгалф взял на себя расходы по организации государственных похорон и провозгласил Обеденный Перерыв Национального Траура в память о павшем правителе. В течение нескольких следующих дней в городе царил политический хаос, а красноречивый Гудгалф проводил одну пресс-конференцию за другой. К тому времени он уже посовещался с представителями власти и объяснил им, что последней волей его друга было, чтобы он, Гудгалф, взял в свои руки бразды правления до возвращения его оставшегося в живых сына Фараслакса. Когда он думал, что его никто не видит, он занимался тем, что искоренял в душевой-приемной запах чеснока и керосина.

За очень короткое время Гудгалф наэлектризовал весь город, организовав в этой сонной столице обучение народного ополчения. Командуя людскими ресурсами Минас Трони, Волшебник лично составлял карточки рационирования, планы строительства укреплений, прибыльные оборонные контракты, которые сам же и выполнял. Сперва раздавался ропот против столь необычайной власти Гулдгалфа. Но затем над городом повисла злая черная туча. Это, а также несколько желтых газет, утихомирило «этих проклятых изоляционистов», как их окрестил Гудгалф в одном из широко опубликованных интервью. Вскоре ходоки из восточных провинций принесли весть о том, что орды нарков атаковали и разгромили пограничную заставу в Омигашгоили. Двудоры поняли, что скоро псы Сорхеда будут обнюхивать манжеты их брюк.

Мокси и Пепси нервничали, сидя в комнате для посетителей дворцовой конторы Гудгалфа. Их ножки болтались в воздухе, на фут не доставая до плюшевого ковра на полу. Хотя они и гордились своими новенькими мундирами (Гудгалф назначил эту парочку полковниками двудорской милиции), болотники очень редко видели волшебника, а доходившие до них слухи о нарках сильно их нервировали.

— Ну, можно, мы сейчас к нему пройдем? — хныкал Пепси.

— Мы так долго ждали, — вторил ему Мокси.

Фигуристая эльфесса-секретарша индифферентно шевельнула грудями в облегающей блузке.

— Прошу извинить, — сказала она в восьмой раз за это утро. — Но Волшебник все еще проводит совещание.

Колокольчик на ее столе зазвенел, и прежде, чем она успела прикрыть динамик, болотники услышали голос Гудгалфа:

— Они уже ушли?

Эльфиня покраснела, когда болотники рванулись мимо нее в дверь кабинета Гудгалфа. Там они обнаружили Волшебника, сидящего с толстой сигарой в зубах и с двумя крашеными блондинками-сильфидами на его костлявых коленях. Он недовольно посмотрел на Пепси и Мокси.

— Вы что, не видите, что я занят? — выпалил он. — У меня совещание. Очень важное.

Он сделал вид, что собирается совещаться дальше.

— Ох, какой ты скорый, — сказал Пепси.

— Да, скорый, — подчеркнул Мокси, подсаживаясь к блюду с черной икрой на письменном столе Гудгалфа.

Гудгалф глубоко вздохнул и предложил томным сильфидам удалиться.

— Ладно, ладно, — заставляя себя звучать дружелюбно, сказал Гудгалф. — Что я могу для вас сделать?

— Да уж не столько, сколько ты сделал себе, — сказал Мокси, ухмыляясь перемазанными икрой губами.

— Мне не на что жаловаться, — ответил Гудгалф. — Фортуна улыбнулась мне. Угощайтесь, это мой ленч.

Мокси как раз покончил с ним и теперь выдвигал ящики стола в поисках добавки.

— Нам становится страшно, — сказал Пепси, плюхнувшись в шикарное кресло. — По городу ползут слухи о нарках и других мерзких врагах, наступающих с востока. Над нашими головами повисла черная туча, а акции упали на восемь с половиной.

Гудгалф выпустил массивное голубое кольцо дыма.

— Маленьким нечего соваться в такие дела, — сказал он. — Вы к тому же суетесь в МОИ дела!

— А как же черная туча? — спросил Пепси.

— Просто дюжина дымовых шашек, подожженных мной в Кноконском лесу. Зато теперь все тут ходят на цыпочках.

— А слухи о завоевателях? — спросил Мокси.

— Не более того, — ответил Гудгалф. — Сорхед еще долго будет собираться напасть на Минас Трони, а к нам тем временем подойдут подкрепления.

— Так что, опасности пока нет? — вздохнул Пепси.

— Доверьтесь мне, — сказал Гудгалф, выпроваживая их в дверь. — Волшебникам известно многое.

Внезапная атака утром следующего дня поразила жителей Минас Трони своей внезапностью. Ни одно из запланированных оборонительных сооружений не было завершено, а материалы и люди, заказанные и оплаченные через контору Гудгалфа, так никогда и не появились. Ночью огромная орда полностью окружила прекрасный город, а их черный лагерь покрыл зеленые луга как недельной давности струпья. Черные флаги с изображением Красного Носа Сорхеда развевались по ветру. С первыми лучами солнца черная армия ринулась на стены.

Сотни нарков с ушами, разгоряченными дешевым вермутом, бросились к воротам. Следом за ними топали полки троллей-ренегатов и лемуров-придурков, дрожащих от ненависти.

Целые бригады истеричных банши и «козлов»-гоблинов наполняли воздух пронзительными воинственными криками. Следом маршировали хоккейные клюшки и злобные скалки, многих отважных двудорцев могли уложить одним ударом смертоносные молотки для отбивания мяса. Из-за бугра появились шеренги кровожадных секретарш-машинисток и танцевальный ансамбль Джун Тейлор в полном составе… Невозможно было смотреть без ужаса на это кошмарное зрелище.

Гудгалф, Мокси и Пепси смотрели на это с городской стены. Болотникам было очень страшно.

— Их так много, а нас так мало, — кричал сильно напуганный Пепси.

— Верное сердце стоит десятерых, — сказал Гудгалф.

— Нас так мало, а их так много, — кричал Пепси, напуганный сильно.

— Чайник, на который смотрят, никогда не закипает; насвистывайте что-нибудь веселенькое, — заметил Гудгалф. — У семи нянек дитя без обеда.

Успокоенные болотники отбросили страхи, рукавицы, кирасы и корсеты. Каждый вооружился обоюдоострым мастерком, чье лезвие было столь же надежным, сколь и верным. Гудгалф облачился в старый водолазный скафандр из крепчайшей резины. Только его аккуратно подстриженную бороду можно было узнать через окошечко шлема. В руке он держал старинное, но верное оружие, которое эльфы называли полуавтоматическим браунингом.

Пепси заметил над собой тень и завизжал. Они услышали звук рассекаемого воздуха и пригнулись. Хохочущий Ноздруль вывел своего боевого пеликана из смертоносного пике. Небо наполнилось черными птицами, которыми управляли Черные Всадники. Тут и там хлопали крыльями стервятники, фотографирующие с воздуха военные объекты и обстреливающее на бреющем полете длинными очередями помета госпитали, сиротские приюты и церкви. Кружащие над городом пеликаны сбрасывали на неграмотных защитников кипы листовок с разнузданной пропагандой.

Но двудорцев беспокоили не только сверху. Сухопутные войска обстреливали главные ворота горячей лапшой и сбивали со стены воинов полным собранием сочинений Рода Мак-Коэна. Воздух кишел отравленными бумерангами. Несколько штук впились в шлем Гудгалфа, отчего у него ужасно разболелась голова.

Вдруг передние ряды расступились, и болотники вскрикнули от удивления. К воротам галопом подскакал чудовищный черный вепрь. На нем сидел Повелитель Ноздрулей. Он был во всем черном. Велосипедные цепи свисали с его кожаной куртки. Массивный дух спешился. Его солдатские ботинки ушли глубоко в твердую землю. Мокси разглядел карикатурное прыщавое лицо. Клыки чудовища влажно поблескивали в лучах полуденного солнца. Повелитель злобно вглядывался в укрепления Двудора, затем поднял черный жестяной свисток, поднес его к трепещущей ноздре и оглушительно чихнул.

Тут же эскадроны дебилов-гремлинов, полуобезумевших от сиропа против кашля, выкатили огромную самку дракона на черных роликовых коньках. Всадник похлопал ее по рогатой морде и нацелил ее единственный, налитый кровью глаз на ворота. Оцепеневшие двудорцы видели, как Ноздруль поджег фитиль, затем дал шпоры и из пасти чудовища вырвалась струя горящего пропана. Стена вспыхнула и рухнула грудой углей. Нарки весело, с присвистом затоптали языка пламени и хлынули в город.

— Все пропало! — зарыдал Мокси. Он хотел броситься со стены.

— Не отчаивайся, — скомандовал Гудгалф через свое окошечко. — Принесите мне мою белую мантию, да поживее!

— А-а! — воскликнул Пепси. — Белая мантия — для белой магии!

— Нет, — сказал Гудгалф, привязывая материю к биллиардному кию. — Белая мантия — для белого флага.

Как только волшебник начал отчаянно размахивать своей мантией, с Запада послышался рев сотни горнов. Столько же ответило и с Востока. Порыв ветра налетел на черную тучу и разметал ее. В чистом небе появился транспарант: «КУРЕНИЕ ОПАСНО ДЛЯ ВАШЕГО ЗДОРОВЬЯ». Скалы раскололись, а в безоблачном небе прогрохотал гром, как будто тысяча работников сцены разом ударила в листы железа. В воздух взмыли голуби.

Со всех сторон наступали великие армии, сопровождаемые военными оркестрами, фейерверками, разноцветными воздушными шарами и маркитантками. Обрадованные двудорцы увидели, что с севера Штопор вел тысячу гномов, с юга знакомая рогатая фигура Ухамочки вела трехтысячную банду чабанов-берсерков. С востока шли две огромные армии. Одну из них, многоопытных Зеленых Тупеев, возглавлял Фараслакс, четырехтысячное войско острозубых обойщиков — Леголам. И с запада одетый в серое Эрроурут вел отряд из четырех боевых барсуков и одного эксцентричного юного скаута.

Очень скоро армии навалились на охваченный битвой город и принялись за избиение ударившегося в панику врага. Битва бушевала, попавших в западню агрессоров перемалывали мечи и дубинки. В ужасе бежали тролли от убийственных рой-танских копыт, чтобы найти смерть от пик и лопат гномов. Тела нарков и банши устилали землю. Повелителя Ноздрулей окружили возбужденные эльфы и выцарапали ему глаза, и дергали его за волосы, пока он от огорчения не бросился на свой собственный меч. Черных пеликанов с их пилотами Ноздрулями сбили чайки ПВО, а юный скаут загнал дракониху в угол и осыпал ее стрелами с резиновыми присосками, так что с ней случился нервный припадок и она тяжело рухнула на землю.

Тем временем воодушевленные двудорцы соскочили со стен и набросились на неприятеля, ворвавшегося в город. Мокси и Пепси принялись размахивать своими мастерками. Скоро ни один труп не мог похвалиться, что остался с носом. Гудгалф занялся тем, что, нападая сзади, душил нарков своим резиновым воздушным шлангом. Эрроурут тоже, вероятно, совершил что-нибудь героическое. Однако когда его позже расспрашивали о битве, он начинал бормотать что-то невнятное.

Наконец все враги были убиты, а те немногие, которым удалось вырваться из смертельного кольца солдат, были затоптаны рой-танскими скакунами. Трупы нарков стащили в огромные курганы. Гудгалф весело скомандовал, чтобы каждый завернули в подарочную упаковку и отправили по почте в Фордор. Двудорцы начали отмывать запачканные бастионы, а трепыхающуюся тушу драконихи на тележках повезли на королевскую кухню, где готовилась победная трапеза.

Но не все было хорошо в Двудоре. Много хороших и верных людей пало: братья Физрук и Рукосуйник, дядя Ухамочки, славный Ухаслук. Гномы, эльфы тоже понесли потери, и печальные траурные рыдания смешивались с криками радости.

Хотя предводители и собрались все, чтобы приветствовать друг друга, и их не пощадила схватка. Фараслакс, сын Бенилюкса, брат Бромозеля, лишился четырех пальцев на ноге, но приобрел шишку на темени. У Прекрасной Ухамочки на мощном бицепсе появилась царапина, а оба ее монокля были варварски разбиты. У Мокси и Пепси уши после боя стали короче, а Леголам сильно растянул левую ягодицу. Остроконечная голова Штопора была несколько сплющена от удара мясным молотком, но свежесодранная шкура, которую он надел как макинтош, свидетельствовала о благоприятном исходе дуэли. Последним прихромал Гудгалф, опирающийся на совершенно невредимого Эрроурута. Белые рейтузы Волшебника были изодраны в клочья, на груди его куртки а ля Неру расползлось отвратительное пятно, а его ботинки были безнадежно стоптаны. К тому же его правая рука висела на перевязи, но когда он, по рассеянности, перебросил повязку на другую руку, к этой ране стали относиться гораздо менее серьезно.

Слезы лились, как вода, когда они приветствовали друг друга. Даже Гимлет и Леголам укротили свою неприязнь и ограничились одним или двумя похабными жестами. Было много смеха и объятий, особенно между Эрроурутом и Ухамочкой. Эрроурут, однако, не мог не заметить те взгляды, какими обменялись Ухамочка и рослый, охрипший Фараслакс, когда их знакомили.

— А этот герой, — сказал Гудгалф Эрроуруту, — храбрый Фараслакс, законный наследник Стюардов Двудора.

— Очень рад, — ледяным голосом произнес Эрроурут, пожимая руку Фараслакса и одновременно наступая ему на раненую ногу. — Я — Эрроурут Эрроуширтский, законный сын Эроплана и законный КОРОЛЬ ВСЕГО ДВУДОРА. С моей НЕВЕСТОЙ и КОРОЛЕВОЙ, прекрасной Ухамочкой, вы уже знакомы!

Все обратили внимание на значение, которое Эрроурут придал формальному приветствию.

— Салют и привет! — ответил Зеленый Тупей. — Пусть твой брак и твое правление будут также долги, как твоя жизнь. — И он раздавил руку Эрроурута, пожав ее.

Они уставились друг на друга с нескрываемой ненавистью.

— Пойдемте в Лечебницу, — сказал Эрроурут, осмотрев искалеченные пальцы, — многие раны мне хочется залечить.

Пока они добрались до дворца, многое было сказано. Все поздравляли Гудгалфа с так вовремя поданным сигналом к атаке. Все удивлялись, откуда он знал, что помощь близка, но Волшебник хранил странное молчание. Все, конечно, были опечалены тем, что Вороний Глаз не смог насладиться победой, потому что зеленый гигант и его черные овощи попали, возвращаясь из Рыбьего Клея, в подлую засаду, устроенную черным стадом сорхедовых кроликов-призраков. От когда-то могущественного войска не осталось даже кочерыжки. Мокси и Пепси пролили горькие слезы о своих сгинувших плодовитых морковочках и сплясали веселую джигу отчаяния.

— А теперь, — сказал Эрроурут, жестом приглашая раненых воинов в бетонированный бункер, — спустимся в это… гм… в эту Лечебницу, где мы очистимся от наших страданий, — он пристально посмотрел на Фараслакса.

— Лечебницу-шлечебницу, мы есть хоккей, — заупрямилась Ухамочка, глядя на Фараслакса, как собака, глотающая слюни над куском филе.

— Повинуйтесь моим словам, — потребовал Эрроурут.

Компания слабо запротестовала, но подчинилась, не желая ранить его чувства. Там Эрроурут нацепил белый фартук, пластмассовый стетоскоп и забегал туда-сюда, оказывая помощь своим пациентам. Фараслакса он поместил в отдельную палату, подальше от остальных.

— Стюарду Двудора — самое лучшее, — объяснил он.

Скоро все, за исключением Фараслакса, были вылечены.

Эрроурут объявил, что у нового Стюарда открылся рецидив и что срочно необходима операция. Он присоединится к ним попозже, за праздничным столом.

Празднество в главной закусочной Бенилюкса представляло собой потрясающее зрелище. Гудгалф вырыл закопанные им огромные запасы деликатесов, как оказалось, это были те самые деликатесы, которые Гудгалф включил в распределение по карточкам. Ленты из разноцветной жатой бумаги, ослепительно яркие бумажные висячие фонарики вызывали восхищение гостей. Гудгалф не поскупился и нанял троллический оркестр, расположившийся на сцене из высохшей апельсиновой кожуры. Большими кружками все пили, сколько хотели, протухший мед. Затем гости: заклеенные пластырем эльфы, пьяные гномы, пошатывающиеся люди и несколько лиц неясного происхождения, но с пятачками — добрались до длинного банкетного стола и принялись набивать себе брюхо так, будто это была их последняя еда в жизни.

— А они не так глупы, как кажется, — вполголоса обратился Гудгалф к Леголаму, сидящему слева от него.

Волшебник, великолепно одетый в расклешенные джинсы, возвышался во главе стола. Справа и слева от него в почетных складных дачных стульях, сидели болотники, Леголам, Штопор и Ухамочка. Только отсутствие Фараслакса и Эрроурута задерживало начало церемонии.

— Как ты думаешь, где они? — спросил, не выдержав ожидания, Мокси, перекрикивая стук вилок и пластмассовых флаконов.

Ответ, а точнее половину ответа на вопрос Мокси все увидели, когда через мгновение дверь банкетного зала распахнулась и показалась взъерошенная, окровавленная фигура.

— Стомпер! — воскликнул Пепси.

Гости притихли. Перед ними стоял Эрроурут, все еще в своем фартуке, от носа до носков ботинок покрытый кровью и слизью. Одна рука была обмотана толстой повязкой, а под глазом темнел ужасный синяк.

— Что ист? — спросила Ухамочка. — Кте есть милый Фараслаксер?

— Увы, — вздохнул Рейнджер. — Фараслаксера больше нет. Я всеми силами старался исцелить его раны, но все напрасно. Раны его были многочисленны и болезненны.

— Что есть слючилось мит им? — рыдала рой-танка. — Он чувствоваль сам себя карошо, кокта мы уходили!

— Смертельные ссадины и контузии, — сказал Эрроурут и вздохнул еще раз, — с осложнениями. Его ткани были совершенно отделены. Бедняга. Он не имел ни малейшего шанса.

— Могу поклясться, у него была всего лишь шишка на голове, — пробормотал себе в рукав Леголам.

— Воистину, так, — ответил Эрроурут, бросая на эльфа испепеляющий взгляд, — могло показаться человеку незнакомому с искусством врачевания. Но эта шишка, эта фатальная шишка, она послужила причиной летального исхода. Началась водянка мозга. Это на девяносто процентов смертельно. Я был вынужден произвести ампутацию. Очень, очень печально.

С озабоченным лицом Эрроурут прошагал к своему стулу.

Как будто по предварительной договоренности, вскочили непристойного вида домовые и заорали:

— Последнего Стюарда больше нет. Слава Эрроуруту Эрроуширтскому, королю Двудора слава!

Стомпер небрежным жестом коснулся полей шляпы, отдавая день верноподданическим чувствам двудорцев, а Ухамочка, видя, откуда дует ветер, взвизгнула от восторга и обвила загорелыми руками нового короля. Остальные гости, то ли сбитые с толку, то ли пьяные, откликнулись на приветствие тысячекратным эхом.

Но вдруг в самом конце зала послышался пронзительный, писклявый голосок. Все увидели приземистого, коренастого человека в зеленой одежде и с черной повязкой на носу.

— Нет, нет! — пищал он.

Это был Магнавокс, друг покойного Фараслакса.

— Говори! — повелел Эрроурут, надеясь, что тот не станет.

— Ешли ты — иштинный король Двудора, — высвистывал пьяный Магнавокс, — ты ишполнишь пророчество и шотрешь ш лица жемли шупаштатов. Это шамое ты должен ишполнить прежде, чем штанешь королем. Это шамое дело надо шделать.

— Это шамое я хотел бы видеть, — хихикнул Штопор.

Эрроурут растерянно замигал.

— Супостатов? Но мы ведь здесь все друзья…

— Пс-ст! — подсуфлировал Гудгалф. — Сорхеда? Фордор? Ноздрули? Сам знаешь кто?

Стомпер нервно кусал губы и думал.

— Ну, я полагаю, что мы все пойдем к Сорхеду и вызовем его на бой, я полагаю.

У Гудгалфа отвисла челюсть, но прежде, чем он успел заткнуть Стомперу рот, Ухамочка запрыгнула на стол.

— Вот есть айн ответ! Мы маршировайт на дер Сорхеддер и давайт ему кароший трепка!

Вопли Гудгалфа потонули в реве алкогольного одобрения.

Утром следующего дня армия Двудора, отягощенная длинными копьями, острыми мечами и тяжким похмельем, двинулась на восток. Предводительствовал Эрроурут, нетвердо сидящий в дамском седле. Ему было хуже всех. Гудгалф и остальные ехали рядом и молились, чтобы судьба их оказалась быстрой, безболезненной и, по возможности, не их судьбой.

Много часов брела армия вперед. Боевые мериносы блеяли под тяжелыми седоками, а седоки блеяли под тяжелыми пузырями со льдом. Ближе к Черным Вратам Фордора безобразные следы войны бросались в глаза: перевернутые повозки, ограбленные и сожженные города и села, в витринах нелепо торчали обезображенные манекены — им пририсовали усы и бороды.

Эрроурут с потемневшим лицом смотрел на эти развалины некогда прекрасной страны.

— Посмотрите на эти развалины некогда прекрасной страны, — вскричал он и чуть не свалился. — Когда мы вернемся, нам придется долго наводить тут чистоту.

— Если вдруг случится, что мы сможем вернуться, — сказал Штопор, — я лично вычищу здесь все зубной щеткой.

Король принял более-менее вертикальной положение.

— Не трусьте, ибо армия наша многочисленна и отважна.

— Я только надеюсь, что они не протрезвеют раньше, чем мы дойдем туда, — буркнул Штопор.

Слова гнома оказались пророческими, ибо армия как-то замедлила свой ход и потеряла четкие очертания. Банда рой-танцев, которых Стомпер послал на разведку несколько часов назад, все не возвращалась.

Наконец Эрроурут решил пресечь брожение и пристыдить свое колеблющееся воинство. Скомандовав оставшемуся герольду протрубить в рог, он сказал:

— Народы Запада! Битва у Черных Врат Сорхеда будет битвой горстки храбрецов против множества врагов. Но у этой горстки чистые сердца, а у того множества — грязные. Тем не менее те, кто предпочитают струсить и бежать от битвы, могут уходить. Без них будет лучше. Те, кто поедут вместе с королем Двудора, будут вечно жить в песнях и легендах! Остальные могут идти.

— Да, еле вырвались, — сказал Спэм, все еще дрожа от ужаса, пережитого в берлоге Шлобы несколько дней назад. Фрито слабо кивнул. Он еще не мог никак сообразить, что произошло.

Перед ними простирались соленые равнины Фордора. Они тянулись до подножия кротовой кучи, на которой покоился Бардак, высокомерный штаб Сорхеда. Широкая равнина была испещрена бараками, плацами, автопарками. Тысячи нарков, как безумные, сновали по равнине, то выкапывая ямы, то зарывая их. Большими швабрами они надраивали землю до блеска. Вдали Черная Дыра Ям Зазу выплевывала в небо копоть, оставшуюся после столетия «Географического вестника». Прямо перед ними, у подножия скалы, булькала густая черная лужа смолы. На ее поверхности лопались вонючие пузыри.

— Много тяжких кило… до Черной Дыры, — сказал он, вертя в пальцах кольцо.

— Правда ваша, бвана, — сказал Спэм.

— Эта яма со смолой чем-то напоминает мне дыру, — сказал Фрито.

— Круглая, — согласился Спэм. — Открытая. Глубокая.

— Темная, — добавил Фрито.

— Черная, — сказал Спэм.

Фрито снял цепочку с Кольцом с шеи и начал рассеянно вращать ее.

— Осторожнее, мистер Фрито, — сказал Спэм, нанося серию коротких ударов по его руке.

— Конечно, — ответил Фрито, подбрасывая Кольцо в воздух и ловя его небрежно за спиной.

— Очень рискованно, — сказал Спэм и, подобрав большой камень, бросил его в середину смоляной ямы. Камень влажно хлюпнул и утонул.

— Какая жалость, что у нас нет подходящего груза, чтобы как якорь, до самого дна, — сказал Фрито, размахивая цепочкой над головой. — Всякое может случиться.

— Так, на всякий случай, — сказал Спэм, роясь в своем мешке в поисках чего-нибудь тяжелого. — Мертвый груз, утопленник… — бормотал он.

— Хэллоу! — сказала серая глыба неподалеку. — Давненько не виделись.

— Годдэм, дружище! — заворковал Спэм и уронил монетку к ногам Годдэма.

— До чего тесен мир, — сказал Фрито, зажал Кольцо в ладони и хлопнул удивленное существо по спине.

— Смотри! — воскликнул Фрито, указывая пальцем в пустое небо. — Крылатая Нике Самофракийская! — Когда Годдэм повернулся, Фрито набросил цепь ему на шею.

— Ура! — крикнул Спэм. — Пятицентовик 1927 года с головой индейца! — и стал на четвереньки позади Годдэма.

— Оп-па! — сказал Фрито.

— Ай-й-й! — добавил Годдэм.

— Хлюп, — продолжила смоляная яма.

Фрито выдохнул воздух, и оба болотника сказали последнее прости Кольцу и его балласту. Когда они со всех ног мчались от ямы, из черных глубин послышался громкий булькающий звук, и земля затряслась. Скалы раскалывались, а твердь разверзлась прямо под ногами, чем причиняла болотникам немалое беспокойство. Вдали стали рушиться черные башни, и Фрито увидел, как контора Сорхеда в Бардаке съежилась и рассыпалась грудой дымящейся стали и пластика.

— Конечно, теперь уж так не строят, как раньше, — заметил Спэм, уворачиваясь от падающего кондиционера.

Вокруг болотников появились глубокие трещины, и оказалось, что спасаться им некуда. Вся земля стонала и корчилась, ее внутренность просыпалась после тысячелетней летаргии. Земля наклонилась под сумасшедшим углом, и болотники покатились к расселине, наполненной старыми лезвиями и битыми пивными бутылками.

— Чао! — помахал Спэм Фрито.

— И в такой-то момент, — рыдал Фрито.

И тогда над своими головами они увидели какое-то яркое пятно. В небе над ними кружил гигантский, в полном оперении орел, выкрашенный в неприлично-розовый цвет. На боку у него блестели металлические буквы: Oeus ex Machiva Eplaunz.

Когда огромная птица на бреющем полете подхватила их своими когтистыми, но с резиновыми наконечниками, лапами, Фрито взвизгнул от радости.

— Меня звать Гуанно, — сказал орел, набирая высоту. — Ищите себе свободные места?

— Но как… — начал Фрито.

— Не теперь, братишка, — отрезала птица. — Мне надо рассчитать курс.

Могучие крылья вознесли их на головокружительную высоту. Фрито смотрел с ужасом на землю, бьющуюся в конвульсиях. Черные реки Фордора извивались, как кольчатые черви, огромные ледники скользили, как фигуристы, по голым долинам, а горы играли в чехарду.

Как раз перед тем, как Гуанно заложил вираж, Фрито показалось, что он увидел что-то большое и темное, по цвету и форме напоминающее пудинг, уходящее за горы с чемоданом, из которого торчал заштопанный носок.

Славная армия, подошедшая к Черным Вратам, насчитывала теперь несколько меньше храбрецов. Точнее говоря, их стало семь, а могло быть и меньше, если бы семь мериносов не вырвались и не убежали. Осторожно рассматривал Эрроурут Черные Врата Фордора. Они были во много раз выше человеческого роста и выкрашены ярко-алой краской. На обеих половинках было написано: «Выход».

— Они выйдут отсюда, — объяснил Эрроурут. — Давайте развернем наше боевое знамя.

С готовностью Гудгалф вытащил кий и начал привязывать к нему белую материю.

— Но это же не наше боевое знамя, — сказал Эрроурут.

— Пари? — сказал Штопор.

— Уж лучше Сорхед — Больная Голова, чем никакой головы, — сказал Гудгалф, перековывая свой меч на орало.

Вдруг Эрроурут выпучил глаза.

— Эй! — воскликнул он.

Над черными башнями поднялись черные флаги, а ворота, как злобная пасть, раскрылись, чтобы выплюнуть свою ядовитую слюну. Наружу выплеснулась армия, подобной которой еще не видывал свет. Прочь от ворот рванулось сто тысяч бешеных нарков, размахивающих велосипедными цепями и спицами, за ними истекая слюной, толпой шли пучеглазые оборотни, оборванные зомби и рассерженные волки-людоеды. Плечом к плечу с ними маршировало восемь дюжин грифонов в тяжелых доспехах, три тысячи идущих гуськом мумий, колонна отвратительных снежных человеков на мотонартах. На флангах топали шесть полков слюнявых вурдалаков, восемьдесят вампиров с запекшимися губами и при белых галстуках. Небо потемнело от очертаний злых пеликанов, навозных мух величиной с гараж и Родана — Летающего Монстра. Из ворот вытекал поток врагов разнообразных форм, включая шестиногого диплодока, Чудовище из озера Лох-Несс, Кинг-Конга, Годзиллу, Существо из Черной Лагуны, Зверя с 1 000 000 глаз, Мозг с планеты Аруз, три эскадрильи гигантских насекомых, Вещь, Оно, Она, Они и Блоб. Шум, поднятый их топотом, мог бы разбудить мертвых, если бы они не шли уже в арьергарде.

— Эй! — предупредил Стомпер. — Враг приближается!

Гудгалф железной рукой сжал свой кий.

— Ну, мы есть до свидания, — сказала Ухамочка и стиснула Эрроурута в нежном, прощальном объятии.

— Прощай, — пискнул Эрроурут. — Мы умрем героями.

— Возможно, — рыдал Мокси. — Мы встретимся в мире лучше, чем этот.

— Это не составит труда, — согласился Пепси, дописывая свое завещание.

— Пока, урод, — сказал Леголам Штопору.

— До встречи, калека, — ответил гном.

— Эй! — воскликнул Эрроурут, поднимаясь с колен.

— Если он скажет «Эй», я укокошу его, — сказал Штопор.

Но все смотрели на небо, наполняющееся густым черным дымом. Налетел порыв ветра и принес звук, похожий на тот, который издают некоторые Кольца, испуская духа. Черные ряды заколебались, остановились и дрогнули. Вдруг раздались отчаянные вопли, и на землю стали падать черные пеликаны, Черные Всадники безуспешно боролись с постромками. Орды нарков побросали цепи и спицы и со всех ног бросились назад к воротам. Но как только нарки и их мерзкие союзники развернулись и устремились в безопасное место, они тут же превратились в Чесночные столпы. Ужасная армия исчезла, а на ее месте бегало несколько белых мышей.

— Армия Сорхеда более не существует! — заорал уловивший, что к чему, Эрроурут.

По долине скользнула черная тень. Посмотрев вверх, они увидели большого розового орла, кружившего над полем боя. Орел скорректировал свой полет по направлению ветра и уверенно приземлился на три точки. На нем сидели измученные, но такие знакомые пассажиры.

— Фрито! Спэм! — закричали все семеро.

— Гудгалф! Эрроурут! Мокси! Пепси! Леголам! Штопор! Ухамочка! — закричали болотники.

Радостно вся компания вместе с Ухамочкой влезла на широкую спину орла, всей душой стремясь в Минас Трони.

— Пристегните ремни, — предупредил Гуанно, глядя через плечо на Эрроурута, — и пользуйтесь бумажными пакетами. Они ТАМ специально для этого, дружище.

Воссоединившиеся путешественники взмыли высоко в небо, поймали западное воздушное течение и в нескольких словах оказались над прекрасным городом Минас Трони.

— Попутный ветер сегодня, — довольно хрюкнул Гуанно.

У перегруженного орла подломились крылья, и он рухнул у самых ворот города семи кругов.

Усталые, но счастливые, друзья высадились с птицы и выслушали приветственные крики радостных толп, забросавших их воздушной кукурузой и рисовыми хлопьями. Эрроурут однако, не обратил на толпу никакого внимания. Тем не менее группка прелестных эльфинь поднесла ему дорогую корону из чистого алюминия, украшенную сверкающими заклепками.

— Корона! — воскликнул Фрито. — Корона Лафрессера!

Затем красотки-эльфессы натянули корону на голову Стомперу и укутали его в сверкающую мишуру истинных Королей Двудора. Эрроурут собрался что-то сказать, но корона сползла ему на шею и заткнула рот, лишив возможности произнести благодарственную речь. Веселые толпы приняли это за доброе предзнаменование и разошлись по домам. Эрроурут повернулся к Фрито и безмолвно сиял. Фрито низко поклонился в ответ, но брови его были нахмурены.

— Ты уничтожил Великое Кольцо и можешь рассчитывать на благодарность всей Нижней Средней Земли, — проговорил Гудгалф, одобрительно хлопая Фрито по его кошельку. — Я обещаю выполнить любое твое желание в награду за твой героизм. Проси чего хочешь.

Фрито прошептал что-то в доброе ухо старого Волшебника.

— Дальше по улице, на левой стороне, — кивнул Гудгалф. — Там не ошибешься.

И так вот погибло Великое Кольцо, а власть Сорхеда была уничтожена навеки. Эрроурут Эрроуширтский вскоре обвенчался с Ухамочкой, а старый Волшебник предсказал, что скоро восемь отпрысков в шлемах и с моноклями будут крушить дворцовую мебель. Довольный король назначил Гудгалфа Волшебником без портфеля в недавно завоеванных землях Фордора и предъявил ему жирный счет за компенсацию ущерба. Эта сумма будет немедленно взыскана, если Гудгалф хотя бы ногой ступит на землю Двудора. Штопору Эрроурут предоставил концессию на сбор металлолома в арсеналах Сорхеда, Леголаму он даровал право переименовать Суп-c-Лапшой в «Кольцоленд» и торговать сувенирами у Ям Зазу. И, наконец четверым болотникам он пожаловал Королевское Рукопожатие и билет до Стайя на борту Гуанно. О Сорхеде больше ничего не было слышно, хотя Эрроурут обещал ему полную амнистию и руководящую должность в оборонной лаборатории Двудора. Ничего неизвестно также о Шлобе и бармаглоте, но ходят слухи, что свадьба состоится через пару-другую веков.

ГЛАВА 10

ПУСТЬ ВСЕГДА БУДЕТ ТАК УЖАСНО

Вскоре после коронации Стомпера Фрито, все еще в потертом зльфовском плаще, устало шагал к Баг-Энду по знакомой тропе, протоптанной скотом. Полет прошел быстро и довольно спокойно, если не считать несколько воздушных ям и столкновения со стаей мигрирующих фламинго.

Боггитаун утопал в грязи. Неубранный мусор устилал слякотные улицы. Никто даже не убрал мусор после праздника, устроенного Дылдо. Фрито с удивлением почувствовал, что он даже рад, что за время его отсутствия ничто не изменилось.

— Отлучался? — проквакал знакомый голос.

— Да, — ответил Фрито, как того требовали традиции вежливости болотников. — Я вернулся с Великой Войны. Я уничтожил Кольцо Власти и победил Сорхеда, злого правителя далекого Фордора.

— Скажи, пожалуйста, — хихикнул Фэтлип, основательно поковыряв пальцем в носу. — А я и то думаю, откуда на тебе такая рвань.

Фрито двинулся дальше к своей норе и пробрался к двери через кучу газет и молочных бутылок (пустых). Войдя, он обшарил свой холодильник, безуспешно, и пошел в свою комнату, чтобы разжечь камин. Потом он зашвырнул эльфовский плащ в угол и плюхнулся в свое кресло. Он много повидал и теперь вернулся домой.

И тогда кто-то тихо постучал в дверь.

— Черт побери, — пробормотал Фрито, очнувшись от своих раздумий. — Кто там? Какого черта?

Никто не ответил, но постучали настойчивее.

— Ладно, ладно, иду, — Фрито подошел к двери и открыл.

На крыльце он увидел двадцать три нимфы, перебирающих струны арф, одетых в полупрозрачные брючные костюмы, сидящих в золотом каноэ. Невесомый прохладный туман испускался сотней огнетушителей. На веслах сидела команда подвыпивших прокаженных, наряженных в сверкающие блузы-миди и тореадорские штаны с бахромой. Лицом к Фрито возвышался двенадцатифутовый призрак, укутанный в красный сатин, обутый в сапоги, усыпанные алмазами. Он сидел верхом на толстом голубом единороге. Вокруг него порхали крылатые лягушки, миниатюрные валькирии и жезл герольда. Высокая фигура протянула Фрито шестипалую руку с опознавательным браслетом.

— Насколько мне известно, — сказал призрак торжественно, — это вы берете на себя МИССИИ?..

Фрито захлопнул дверь перед носом призрака, задвинул засов, накинул крючок, запер замок, а ключ для верности проглотил. Потом он подошел прямо к своему креслу у очага и уютно развалился в нем. Он стал размышлять о годах прекрасной скуки, ожидающих его впереди. Может быть, даже он возьмется за кроссворды…

Мэннинг Норвил

Колесница бога

ПРОЛОГ

Это рассказ о тех днях, когда могучая Река несла свои воды на юг, протекая между двумя морями, раскинувшимися там, где сегодня находится Средиземное море. На берегах широкой извилистой Реки в стране Эа и на залитых солнцем берегах двух морей сменяли друг друга королевства и империи, соперничая между собой в могуществе и величии. Много раз короли смотрели на свои богатые земли и, в своей алчности не удовлетворясь ими, посягали на земли своих соседей. Много раз бедный крестьянин разгибал спину, работая на поле, и видел на горизонте вражеские войска. Много раз колдуны плели паутину темных заклинаний, чтобы удовлетворить черные желания сердца, много раз прекрасные девушки оплакивали своих пропавших милых, много раз воины искали героической смерти в безжалостных битвах с темными силами зла.

В те времена боги жили на земле, среди своего народа. И каждый большой город на берегах Реки и двух морей поклонялся своему богу, который принимал жертвоприношения от жителей, а взамен давал им могущество, богатство, защиту…

И затем всю эту блестящую жизнь с ее увлекательными приключениями и теплым колдовством поглотили зеленые волны, которые хлынули сюда, когда соединились два моря. И этот мир был погребен на дне Атлантики.

Ни золото, ни серебро, ни щит, ни меч не могли спасти мир от нашествия темной холодной воды. Ни гордая красота великолепных коней, ни искусство самых могущественных колдунов не смогли предотвратить потоп. Мир исчез, огни цивилизации мелькнули и пропали на тысячи лет. Выжили совсем немногие, которые были отброшены назад на века и влачили жалкое существование на обломках цивилизации своих предков.

Потерян и забыт этот мир Реки и двух морей, и сегодня нет никаких сведений о его красоте, роскоши и ужасах — за исключением тех, что записаны на следующих страницах…

ГЛАВА 1

КАК МОМИ ПРИШЛА В ЭРЕШ

Добрые люди деревни хотели, чтобы Моми раскаялась в своем преступлении, прежде чем они забьют ее камнями до смерти.

Она прислонилась спиной к вымытой добела стене, ощущая пышущий от нее жар в то время, как густо-золотое солнце безжалостно жгло сверху землю. Слезы текли по ее нежным щекам. Во рту ее было сухо, как в пустыне за последними канавами. Она с апатией и ужасом смотрела на людей, не узнавая их. Они казались ей хищными зверями, желающими уничтожить ее.

— Ты погрязла в грехе, Моми, погрязла в грехе, — сказал Эрек, вождь деревни. — Ты совершила ужасный грех. Ваду уже оплатил свое участие в этой мерзости, — он перебрасывал кирпич с ладони на ладонь. — Теперь, прежде чем ты умрешь, ты должна чистосердечно покаяться.

Моми лизнула губы. Горло ее пересохло, сердце билось, как большой барабан. Она как зачарованная смотрела на кирпичи в руках людей.

Такие острые края у кирпичей там, где они разломаны пополам… Эти кирпичи, затвердевшие на солнце, что же они сделают своими острыми краями с ней, с ее телом, с ребенком, которого она носит в себе?

Мухи клубились блестящим черным облаком над трупом Ваду. Он был брошен тут со вчерашнего дня с вырванными глазами и будет лежать до полудня. Моми не могла смотреть на него. Он всегда был такой добрый и ласковый. И хотя он был всего лишь сыном рабочего на канавах, на работу он всегда шел с улыбкой и песней. И теперь они говорят… А он… Он умер потому, что его оболгали.

Жители деревни полукругом обступили Моми. Это были люди, которых она знала всю жизнь. Но теперь они были для нее чужими. Они держали в своих коричневых сухощавых руках камни и смотрели на нее и Эрека, ожидая. Здесь, на узкой орошаемой полоске земли, тянувшейся вдоль Реки, камни представляли большую ценность, так как их приносили с дальних гор, но тем не менее древний ритуал требовал, чтобы преступника забивали камнями до смерти.

Моми смотрела на искаженные лица чужих людей, которые когда-то были ее друзьями. Они были настолько возбуждены, что не могли управлять собой, с нетерпением облизывали пересохшие губы, перебрасывали камни с ладони на ладонь. Но она тщетно искала среди этих лиц хоть одно, на котором был бы написан стыд за ту ужасную несправедливость, которая должна свершиться здесь.

И все же…

— Отец! — Вперед вышел второй сын Эрека — Вальдо.

Он бросил свой камень на деревенскую улицу, покрытую толстым слоем пыли. Его блестящие черные волосы сверкали на солнце. Он жестом показал на Моми и на то, что раньше было Ваду. Он сказал:

— Моми принудили. Она была обручена с моим братом Ладу и никогда не пошла бы на это по своей воле.

— Обручена! — крикнул Эрек. Лицо его было искажено ненавистью, сжигавшей его. Он был вождем маленькой деревни Иду, и его старший сын Ладу был ему дороже жизни. — Да, Вальдо, сын мой. Ты правильно говоришь. Потаскушка была обручена с моим сыном Ладу, который будет вождем деревни, когда придет его время. Но она предала его, она погрязла в грехе, и она должна понести наказание.

— Нет, — прошептала Моми. Ей было трудно говорить. — Нет. Это был не Ваду.

— Мы тебе не верим, девчонка. Твоя мать была не нашего племени. Она была рабыней и происходила из племен варваров северных гор, никто не знал, откуда она. Мы взяли ее в деревню, одели ее, накормили ее, и мой брат взял ее как свою жену. А ты… ты потаскушка! Кого еще из наших юношей ты хочешь уничтожить своей ложью?

Моми отшатнулась. Они не понимают. Бедный Ваду, он лежит, покрытый запекшийся кровью и черными мухами. Он так пострадал. Когда они схватили его, Ваду ничего не мог понять, пока они не начали избивать его. Он кричал и протестовал. Он умер ужасной смертью. Такая же смерть ждет и Моми.

Лучи солнца плясали на острых гранях камней и слепили ее глаза.

— Умри, раз ты не желаешь каяться!

Эрек поднял руку. Жилы и мускулы обвивали эту сухую руку, как переплетные змеи.

— Нет! — попыталась крикнуть Моми. Неужели ей придется умереть? Нет, только не так. Он обещал много, очень много, и она приветствовала его всем своим сердцем и благодарным телом, раскрывшись перед ним, как цветок под солнцем. Неужели за это ее ждет такой страшный конец?

Она подняла голову. Ее длинные распущенные волосы светло-каштанового цвета удивительно контрастировали с черными волосами жителей деревни. Моми прижалась к стене, и снова стена обожгла ее своим жаром.

— Нет. Это был не Ваду…

— Ну расскажи нам свои басни, потаскуха. И потом умри!

— Не басни… это был не Ваду… — Она должна рассказать. Если они будут знать правду, они все поймут и не закидают камнями. Он говорил, что все должно оставаться в тайне. Но он поймет — да, он должен понять! Он не может желать смерти Моми. Моми, самой прекрасной девушки, как говорил он. Он не может желать ей смерти после того, что шептал ей он, после того, что произошло между ними. Как только люди узнают, кто отец ее ребенка, их пугающая ненависть к ней исчезнет… Да, она должна сказать им — ради спасения ребенка…

— Нет! — Моми оттолкнулась от стены. Ее светлые волосы светились на солнце. Лицо было покрыто слезами и пылью, губы дрожали. — Нет. Это был не Ваду. Это был Одан Эн-Ке! Одан! Одан! Он приходил ко мне…

Ей не позволили говорить дальше.

Вокруг нее раздавались яростные вопли, крики проклятия, насмешки, и Эрек, размахнувшись изо всех сил, первым бросил камень.

— Ни один бог не выберет тебя, грязная девчонка! — камень ударился о стену возле уха Моми. — Такая шлюха, как ты, которая спит с мальчишками, работающими на канавах, не может привлечь внимание бога. И Одан Эн-Ке не смотрит на таких, как ты. — Камень ударил Моми в плечо. Девушка вскрикнула, повернулась и упала. Еще один камень ударил ее в руку, и появилась яркая кровь. Следующий камень попал в голову. Она лежала неподвижная, распростертая на земле, волосы растрепались, кровь пламенела на ее обнаженном теле. Уже было видно, что она беременна.

Эрек шагнул вперед, подняв камень. Он смотрел на нее сверху вниз. Злоба и презрение так исказили его лицо, что оно стало похоже на маску танцующего дьявола.

— Одан Эн-Ке! — презрительно произнес он. — Что мы знаем о чужих богах? Одан из Старых Богов, и нет ни одного города, посвященного Одану. Так говорят все. Ни одного во всей стране Эа.

Он поднял камень, и острые края его засверкали на солнце. Он поднял его высоко, крепко держа пальцами с черными ногтями и готовясь бросить его и нанести последний удар по голове Моми.

И вдруг в этом ярком солнечном свете вспыхнуло еще более яркое золотое сияние… Пульсирующий свет родился в воздухе. Люди отшатнулись от тела Моми, рты их раскрылись в изумлении, глаза были полны ужаса. Они побросали камни на землю. Некоторые кричали, другие упали на колени. Но многие стояли молча, неподвижно, остолбеневшие от смертельного ужаса.

Деревня Иду была слишком мала и бедна, чтобы содержать собственного колдуна. Но даже если бы он и был, то он был бессилен против этой могущественной силы.

Сияние распространялось по всему небу. Над тростниковыми крышами домов деревни оно отражалось в водах широкой Реки. Сияние переходило в нестерпимо яркое пламя.

В небесах раздался голос, подобный грому в дальних горах. Что он произнес, люди не поняли. С небес раздавался грохот, как будто рушились и падали дворцы. Пораженные люди стояли неподвижно, с ужасом глядя вверх. В золотом сиянии вспыхнуло еще более яркое пятно, подобно тому, как тлеющие угли в горне кузницы вспыхивают ярким пламенем, когда начинают работать меха. И из этого золотого пятна сформировались золотые кони, запряженные в золотую колесницу. Горящая пламенем колесница поражала величием и вселяла ужас. Она пролетела по воздуху и приземлилась возле стены и обнаженного израненного тела Моми.

Страх превратил всех жителей деревни в камни. И только Эрек нашел в себе силы выдавить хриплый крик:

— Девушка сказала правду! Ей оказал честь бог. Сам Одан Эн-Ке! Это правда!

Этот крик как будто вернул дар речи всем остальным. Деревня огласилась долгим прерывистым стоном, криками ужаса и покорности.

— Одан, не наказывай нас! Одан! Одан Эн-Ке! Мы не знали!

Моми уже была в самом сердце золотого сияния.

Колесница взмыла в воздух, как настоящая сказочная колесница, рассыпая золотистые искры света на землю, на воду, на дома, превращая лица людей в позолоченные маски страха и покорности.

— Мы возьмем Моми! — кричал вождь Эрек. — Мы будем поклоняться ей! Она будет сидеть справа от моего сына Ладу, который станет вождем, когда я умру! Выслушай меня, Одан Эн-Ке. Выслушай молитвы моего народа!

Пылающая колесница поднималась все выше.

— Они улетели, отец, — сказал Вальдо.

— Одан Эн-Ке взял ее от нас, потому что мы обвинили ее в грехе. Давай молиться, чтобы зло не обрушилось на Иду.

Высоко поднялась сказочная колесница. Высоко в пылающее небо. Она быстро неслась над страной Эа, извергая языки пламени.

Моми шевельнулась и застонала. Бог коснулся ее, и боль исчезла. Девушка выглянула из колесницы и вскрикнула. Бог, который сказал ей, что его зовут Одан, успокоил ее, и теперь они летели вместе на запад, прочь от маленькой, затерявшейся в низовьях Реки деревеньки Иду. Далее к востоку Река разливалась на множество рукавов, образующих ее дельту и впадающих в Сладкое море. Они пролетели над огромной страной. Восхищенная Моми смотрела вниз. Она слышала, что некоторые маги городов равнины имеют летающие ковры, но она была уверена, что нет ни одного ковра такого красивого и большого, как эта сказочная колесница ее господина Одана — Одана Эн-Ке, ее бога.

— А ты не сердишься, что я рассказала им о тебе? — прошептала она.

Успокаивающая улыбка, кивок, и твердая рука обняла ее.

— Моя Моми, — сказал бог. — Я могу сжечь эту деревню дотла. Отвезу тебя в безопасное место и вернусь, чтобы сжечь ее. Этого будет достаточно.

— Нет, господин, нет! Они просто глупые люди. А Вальдо даже пытался спасти меня…

— Вальдо любит тебя и ненавидит своего брата. А что касается бедного Ваду, то смерть есть смерть, Моми. Никогда не забывай этого.

Она прижалась к нему так, что могла чувствовать биение его сердца. В ее стройном теле зрел плод от его семени. Нежная округлость живота выдавала ее. Мальчик будет сыном бога и смертной женщины. Это ее и пугало и приводило в восхищение.

Внизу под ними Река пересекала бесплодную пустыню. Она текла на юге гор, расположенных далеко на севере. Тех самых гор, на южных склонах которых жили свободные варвары, родной народ ее матери.

Зеленая полоса цивилизации преданно следовала каждому изгибу, каждому повороту Реки. От Соленого моря на западе до Сладкого моря на востоке почти на четыреста миль раскинулась страна Эа. А за ее пределами, за неизвестными землями, как утверждают древние легенды лежит огромное море, которое тянется до самого края вселенной.

Далеко на северо-востоке расположено море Мак, но никто не скажет, что хотя бы одно из трех морей известного мира может сравниться с бескрайними жуткими водами, которые, вероятно, тянутся далеко за Сады Золотого Солнечного Восхода. Моми в глубине души тайно верила, что отец ее ребенка должен знать все о далеком океане, он должен знать все о горах на севере, о пустынях на юге, он должен знать все о трех морях, о Реке, как знает он все о стране Эа. Изредка на извилистых берегах Реки в излучинах появлялись города. Сверкая под наклонными лучами солнца своими башнями, шпилями, они были нанизаны на нитку Реки, как драгоценные камни. Внизу мелькнул Шагал, двойной город Пера и Персар, Галаш и Дзорзу Пак и Ниш.

— Смотри, — закричала Моми, все страхи которой исчезли, так она была восхищена красотой воздушного путешествия. — Колдун на летающем ковре!

Далеко внизу под ними летел ковер. Бахрома ковра развевалась, в центре ковра, скрестив ноги сидел колдун, положив на колени свиток. Он был одет в бело-голубую одежду, на голове его была волшебная шапка.

— О, Одан, господин! Почему же он не видит нашего сияние, подобного солнцу?

Одан Эн-Ке засмеялся глубоким звучным голосом, который так легко пленил ее той ночью, когда он явился в ее хижину, когда он говорил с ней ласково и нежно и полностью покорил ее сердце.

— Мы, боги, можем быть невидимыми для смертных, если захотим. Этот маг не более подозревает о нашем присутствие в небесах, чем те коровы, которые пасутся на орошаемых лугах.

Моми вздрогнула при мысли о том огромном могуществе, которое таится за этими словами, но эта дрожь была для нее приятным напоминанием, что она носит в себе часть могущества Одана.

Одан летел на север, следуя изгибам Реки, так что Моми могла наблюдать развертывающуюся перед ней картину мира.

Они летели, постоянно меняя курс с северо-востока на северо-запад и обратно, и под ними проходила гордая процессия городов. Моми могла теперь получить представление о величине того мира, который занимал узкую орошаемую полоску вдоль Реки, зажатую громадными пустынями.

Она уже больше не боялась. Как она наслаждалась этим головокружительным путешествием по воздуху! Одан держал ее, и она таяла в его объятиях, чувствуя его твердую силу и мягкую нежность, зная, что он настоящий бог, но обладает всем, чем должен обладать настоящий мужчина. Она улыбнулась ему, и Одан наклонился и поцеловал ее. Руки ее обвили его шею. Он притянул ее к себе совсем близко, и она таяла в сладкой истоме, испытывая чувства, которых она не могла понять и объяснить.

— Я распорядился, чтобы о тебе позаботились, Моми. О тебе и о ребенке. Помни, что я бог и не могу вести жизнь смертного человека. Но тебя будут любить, служить тебе и повиноваться в стране Эа. Я обещаю тебе это, и мальчик тоже станет могущественным, если он захочет этого и будет стремиться к этому.

— Он будет, Одан, господин мой! Он будет!

Одан поднялся. Затем показал куда-то вперед и помог встать Моми. Впереди золотым и оранжевым цветом сверкала широкая лента реки в последних обжигающих объятиях солнца.

— Видишь Моми, озера огня на горизонте? Это Эреш. Там ты будешь в безопасности.

Моми посмотрела туда, куда показывал он. Она не ощущала ни страха, ни ожидания. Внизу под ними проплывал Эндал, расположенный на многих островах реки. Все протоки между островами были забиты лодками. Это был большой торговый город.

Сказочный Эндал, самый могущественный на Реке. Эндал, жители, которого поклонялись Нигралу Эн-Теусу, богу огня. Но Моми смотрела дальше по реке, где между величественным Эндалом и отдаленным, пылающим озером Эреша, находилось что-то, что привлекло ее внимание.

— Одан, мой господин, посмотри вниз. Это город?

— Это был город.

Улицы были завалены хламом и мусором. Все башни рухнули, стены развалились, крыши домов провалились, и весь город создавал жуткое впечатление. Как будто кто-то разбил целую коллекцию глиняных коробочек. Песок проник всюду. Он выбелил кости, разбросанные в беспорядке между разрушенными стенами. В мертвом сердце города на площади высилась груда обломков — это все, что осталось от некогда величественного здания, где поклонялись богам.

— Этот город погряз в грехе и божий гнев разрушил его?

— Нет. Это был Табул. Король Эндала Свету напал на него с колесницами, солдатами и лучниками. Он захватил город и уничтожил его и всех его жителей. Эндал чувствовал, что могущество Тубала росло. Их вера в Ниграла была непоколебимой. И от Сладкого моря на востоке до Эндала на двадцать миль дальше, чем от Шанадула до Эреша по Золотой дороге.

Моми не поняла, что ее господин имеет в виду. Но ей было ясно, что, как бы то ни было, все это чрезвычайно важно. И доказательством этому служил мертвый город внизу.

Она крепче прижалась к Одану Эн-Ке.

Он погладил се светло-каштановые волосы и улыбнулся.

— Ты будешь жить в Эреше. Там родится наш сын.

Моми прижалась еще крепче к своему господину Одану Эн-Ке, и сказочная колесница, сверкая божественными огнями, летела к древнему благородному городу Эреш.

ГЛАВА 2

ДАР БОГА

В последних оранжевых лучах закатного солнца пехота, одетая в яркие доспехи, казалось, пошла вперед, подняв свои копья. Солнечные брызги наполнили жизнью этих солдат. Киду, дворцовый колдун, спускался по мраморной лестнице, шлепая сандалями. Он направлялся на вечернюю встречу с какой-то ведьмой, которая обещала привезти ему кое-какие ингредиенты, необходимые для его ремесла. Спускаясь, он инстинктивно старался держаться поближе к балюстраде. Но он не приближался к оживленным солнечными лучами солдатам, хотя они были всего лишь мозаичными картинками из блестящих плиток, украшающие стену.

Из дворца короля Неб-Айн-Ке донеслись приглушенные расстоянием звуки приготовлений к вечернему приему. Было душно, но скоро вечерний ветерок принесет избавление от дневной жары. Длинное печальное лицо Киду было покрыто потом. Бледность его кожи контрастировала с чернотой волос и длинных бакенбард.

Его тяжелая расшитая золотом мантия обвивалась вокруг стройного тела. Он был еще совсем молодой человек. Киду позаботился, чтобы его лицо было закрыто капюшоном плаща. Киду оставил свою шапочку в затянутых паутиной комнатах. Совсем необязательно было, чтобы все знали, кто он такой, когда он пойдет по полным опасности улицам Эреша.

У подножья огромной мраморной лестницы неподвижно стоял настоящий часовой. Его бронзовые доспехи и шлем были точной копией тех, что изображены на мозаичных картинах. Только его глаза двигались, — следуя за Киду, пересекавшим пространство между лестницей и колоннами, обозначавшими ворота.

Послышались чьи-то уверенные шаги по мрамору.

Колдун судорожно дернулся и повернулся, услышав голос человека, которого он ненавидел всем сердцем. Сильнее, чем его, он ненавидел только еще одного человека во дворце.

Мненон Кет подходил, самодовольно ухмыляясь. Его тяжелое, покрытое сетью красно-голубых жилок лицо со всей очевидностью свидетельствовало об огромных количествах пищи, которую он поглощал, утаивая от жертвоприношений. Этот человек был опасен, этот человек имел реальную власть. Таков был Мненон Кет, высший жрец Великого Бога Задана, покровителя города Эреша.

— Мненон Кет.

— Я полагаю, что ты собираешься ускользнуть, мастер Киду? Может, ты чувствуешь неуверенность в своем искусстве? Не слишком ли быстро король, да будь благословенно имя его, разочаруется в твоей преданности?

Яростные ругательство чуть не сорвалось с губ Киду. Черт бы побрал этого типа! Он проник в самую суть, так как сегодня вечером Неб-Айн-Ке устраивает роскошное празднество в честь соседнего короля Дильпура и его прекрасной дочери Фретти. Все ждали, что молодой король и юная принцесса скрепят браком договор между двумя городами. И мастер Киду должен приготовить мощное средство, которое сделало бы короля привлекательным в глазах молодой принцессы. Именно поэтому он был назначен на должность дворцового колдуна после смерти его преемника, некоего Уншерби, который брошен на корм крокодилам, так как оказался недостаточно сведущ в своем искусстве.

Киду спокойно смотрел на высшего жреца, ничем не выдавая своих эмоций.

— Берегись, Мненон Кет, я могу наслать на тебя порчу…

Высший жрец задрожал от гнева, а затем рассмеялся. Его отвисшие щеки сделались пурпурными, рука стиснула голубую мантию, которая удерживалась на его брюхе с помощью множества золотых, украшенных драгоценными камнями пряжек.

— Ты еще молод, Киду! Но ты должен знать, что ваша магия не может возвыситься над могуществом богов.

— Ты не бог.

— Но я ближе всех к богу. Я высший жрец Задана. Великого бога, могущественного бога — мастера меча! Твое колдовство не сможет повредить мне, маленький колдун.

Самое неприятное, а Киду очень хорошо знал это, заключалось в том, что этот тип говорил правду. Боги хорошо охраняют своих слуг.

— Эреш счастливый город, потому что великий Задан принял его под свои крылья.

Киду говорил спокойно. Но Мненон Кет понял смысл его слов и стиснул рукой ремень. Он понял, что Киду оскорбил его, Мненона Кета, высшего жреца Задана.

Солнце спускалось за дальними пустынями на западе. Наступали сумерки, и в холл вбежали босоногие рабы с факелами в руках, чтобы зажечь светильники. В эту ночь недостатка в свете не будет, так как король желал поразить своих гостей богатством и могуществом, а также, насколько знал Киду, он хотел показать, что его двор намного превосходит все королевские дворы страны Эа в изяществе, красоте, вкусе.

Шлепанье босых ног заглушила тяжелая поступь подкованных бронзой сандалей. Значит, наступило время смены караула. Каждый солдат был одет в бронзовые кирасы поверх желто-коричневой униформы. Каждый нес прочное копье с бронзовым наконечником в форме листа. То, что копья были сделаны из дерева, было таким же чудом, как и то, что в этом городе беззаботно использовался камень и мрамор. И дерево и камень были большой редкостью в стране Эа, лежащей между двух морей. Их обилие здесь, в Эреше, говорило о том, что Неб один из могущественнейших королей страны.

Факелы сегодня вечером горели особенно ярко.

Киду смотрел. Странно. Свет на улице как будто усиливается. И в самом деле свет факелов стал меркнуть, слабеть. На улице послышались крики, затем топот бегущих ног.

Если здесь замешано колдовство, то мастер Киду должен быть на месте. Он может понадобиться.

Проходивший офицер охраны, выглядевший очень импозантно в алой тунике, прикрикнул на часовых. Киду, отбросив церемонии, схватил офицера за рукав.

— Где король?

Офицер тупо посмотрел на него.

— Король? Могу я благословлять его имя?

Киду тряхнул его.

— В чем дело? Где король?

Офицер облизал губы. Алые перья на его шлеме горели отблесками нереального света.

— Солнце! Только что зашло на западе и уже снова всходит на востоке!

— Чудо! — закричал Мненон Кет. — Я должен быть в замке! Задан…

Люди бежали на широкую террасу, поддерживаемую колоннами. Призрачный свет поднимался с юга, как и сказал офицер охраны. Народ волновался. Все смотрели на юг, и громкие крики разбудили голубей, которые, хлопая крыльями, взмыли вверх и метались, как призрачные существа, в сумеречном свете.

Над горизонтом на юге разгорался свет. Он становился все сильнее и ярче, превосходя своим блеском звезды. Этот свет все усиливался и приближался с невероятной скоростью, как будто несли его чудесные крылья.

Вскоре дворец, площадь, терраса и весь город Эреш были залиты ярким светом, как в солнечный полдень.

— Король! Король! Долгих лет жизни ему!

Эти слова сначала произносились тихо, а затем громче и громче. Вскоре все огласилось приветственными криками. Киду увидел короля, вышедшего на террасу.

Он был одет в простую желтую тунику и еще не прикрепил свою бороду, так что его лицо было лицом обычного молодого и симпатичного парня, радующегося жизни. Вместе с ним шел человек, один вид которого заставил сдвинуться брови и скривиться в гримасе губы Киду.

Этот человек был дядя короля — Габаль-Айн. Он проявлял такое яростное отвращение к колдуну, что тот поспешно накинул капюшон на голову. И из тьмы капюшона светились его глаза, выражающие самые злобные намерения по отношению к Габель-Айну.

Как никак Киду был колдуном, черт возьми! И, несмотря на свою молодость, довольно известным. Именно поэтому король выбрал его, зная, что он не тельно колдун, но и человек. Он был простым смертным. В отличии от высшего жреца, который в своем общении с богами забывал, что он простой смертный.

Киду с помощью своего искусства знал, каким непомерным честолюбием обладает дядя короля Габаль-Айн.

Король и дядя всегда относились друг к другу с большой любезностью. Они не давали повода для дворцовых сплетен.

Часто после того, как Киду после своего назначения переселился во дворец с улицы Желтого Лотоса, он ожидал бури. Но взрыва так и не происходило. И хотя он был простым смертным, его колдовское искусство безошибочно говорило, что такой взрыв, как гигантский удар грома, однажды уничтожит дворец и всех, кто живет в нем.

Но гром, молнии и дождь были редкими явлениями на Реке. Старики говорили о дожде, который прошел в дни юности их отцов, как о чуде.

А путешественники в своих нескончаемых рассказах говорили о горных богах, которые поражают землю стрелами молний и заливают мир водой с неба. И теперь, стоя со всеми на террасе, Киду чувствовал, что все они становятся свидетелями нового чуда.

Это было пришествие бога.

Такой яркий свет с небес мог говорить только о появлении бога.

Мненон Кет и другие жрецы Задана говорили, что боги часто являются к ним во сне.

В великом городе Эреше были святилища и других богов. Самый большой замок был посвящен Задану, следующий по величине — богу Ке. Древнему, великому богу. Тому, кто создал Вселенную и установил смену времен года… Были и другие боги и их святилища.

Свет все приближался, и люди упали на колени. Киду последовал их примеру. Все лица на площади смотрели вверх, все ждали явления бога.

Мненон Кет вернулся назад и, важно ступая, опустился на колени сзади короля. Всем было ясно, что огненное явление направляется во дворец, а не в замок бога. Киду подавил свою радость, которая вспыхнула в нем при виде неудобного положения, в котором оказался жрец.

— Колесница! — послышались восклицания, некоторые показывали пальцами в небо.

Огненная колесница!

— Огненная колесница, в какой являются боги или короли! — объявил преисполненный важностью Мненон Кет.

Сияние опускалось все ниже. Огненные очертания квадриги осветили небеса огнем. Свет был таким ярким, что люди были вынуждены закрыть глаза руками или отвернуться.

Зажмурив глаза до щелочек и вытирая слезы, катящиеся по щекам, Киду смотрел, как колесница бога парила над террасой.

Прозвучал голос бога.

— Добрые люди Эреша, города бога Задана! Люди города Задана! Слушайте!

Мненон Кет приготовился отвечать. Король оставался недвижим. Жрец поднялся, но глаза его были закрыты.

— Мы слушаем и повинуемся, о могущественный бог, — сказал Мненон Кет. Несмотря на неприязнь к высшему жрецу, Киду почувствовал невольное восхищение тем, как твердо и уверенно он говорил с богом. — Мы люди, которые отдались в руки Задана и ищем защиты под его распростертыми крыльями, — Мненон Кет заговорил громче. — Но ты, о могущественный бог, ты не Задан.

— Я не Задан.

Каждый жрец был обязан знать атрибуты богов. Наряду с чтением, письмом и счетом это было одно из основных условий посвящения жреца. В стране Эа поклонялись множеству богов — их приходилось по пять на каждый день календаря. И знать все растения, животных, сказочных зверей, загадочные символы, составляющие атрибуты богов, было задачей очень сложной. Киду предполагал, что каждый жрец заучивает атрибуты того бога, которые приходились на день его бога и на ближайшие дни. И кто мог знать правду?

И снова раздался звучный голос Мненан Кета:

— Мы, люди города Задана Эреша, приветствуем тебя, о могущественный Одан Эн-Ке! Мы узнали тебя по атрибутам.

И даже сейчас высший жрец был хладнокровен и не спросил, что бог хочет от них. А может, это не хладнокровие, а просто здравый смысл?

Свет заметно ослабевал. Теперь Киду уже мог смотреть на колесницу, и огненные круги не были у него перед глазами. Дядя короля Габаль шевельнулся и сел прямо. Король Дильпур и его дочь тоже выпрямились, глядя с нескрывающим изумлением на крылатую колесницу. Теперь уже было видно, что в ней сидят двое.

— Я пришел в город Задана по его благословению! — раздался громкий густой голос бога. — Я, Эн-Ке, принес вам добрые вести.

Киду сделал гримасу. Это означало для кого-то неприятности. Боги были теперь не так общительны, как встарь. Но всегда они приносили детям бога Ке много хорошего. Они научили людей обрабатывать бронзу, делать колеса, показали им кое-какие механические приспособления, обучили людей выращивать пшеницу, разводить коров, приручать диких животных, о да, боги многому научили людей. Что же сегодня принес Одан Эн-Ке?

Колесница снова вспыхнула пламенем, так что все вынуждены были поспешно отвернуться. И когда снова прогремел голос бога. Киду увидел, что колесница опустилась в конце террасы. Король и его окружение, стоящие у восточной колоннады, двинулись вперед, приближаясь к ним, шла молодая женщина. Киду видел ее отчетливо.

Он ахнул.

Никогда он не видел девушку столь прекрасную.

Она была одета в длинную белую мантию из материала, который могут сотворить только боги. И она была беременна. Она шла, осторожно ступая алыми туфельками, украшенными драгоценными камнями. Ее светло-каштановые волосы спокойно спадали на плечи. А лицо! Колдуны были людьми, и они вполне понимали сексуальные устремления простых смертных.

Киду с трудом погасил острое желание, вспыхнувшее в нем. Какое совершенство форм, такая чистота в лице принадлежит только богине.

Но нет…

— Эта Моми, возлюбленная Одана Эн-Ке. Ты будешь заботиться о ней, король, как будто она твоя жена. Все, что ей необходимо, ты сделаешь. Ребенка нужно будет назвать Одан. Повторять я не буду ничего. Но я буду знать. Помни, что я сказал, король Неб-Айн-Ке. Помни о моих словах. Бойся моего гнева. Моми — мать Одана, и все же она смертная женщина.

Огненная колесница поднялась в воздух, свет извергался вниз. Слова обрушивались сверху на головы людей с какой-то необыкновенной силой.

— Я очень люблю Моми и ребенка. Она должна жить как королева, король. Твой трон и твоя жизнь зависит от твоего отношения к ней… Помни о своем благополучии, король.

Квадрига взмыла вверх, свет становился ярче по мере того, как колесница поднималась, вскоре все небо стало оранжево-золотого цвета.

Затем свет стал удаляться, скрылся за дальними холмами. Тьма опустилась на город, закрыв его черным занавесом.

Во мраке робко вспыхнули огоньки. Это факелы, будто пробудились, начали свою ночную жизнь. Однако перед глазами людей все еще плыли цветные круги. Их глаза еще не могли приспособиться нормальному освещению.

Король повелительным тоном заговорил с Мненон Кетом.

— Пошли за высшим жрецом Одана Эн-Ке.

На возвышение к королю наполовину взошла, наполовину была втащена тощая дрожащая фигура, жидкие волосы старца блестели в неверном свете факелов. Он встал перед королем, опираясь на оливковый посох. На его изборожденном морщинами лице можно было прочесть и покорность, и вызов.

— Твой бог нанес нам визит, Набозинадас.

— Да, король, да славится имя твое. Я рад, что дожил до такого дня.

Мненон Кет нахмурился и хотел заговорить, но украшенная кольцами рука короля остановила его.

— Ты слышал, что он просил нас…

Набозинадас стукнул посохом в мраморный пол.

— Приказывай, о, король!

Король Наб-Айн-Ке кивнул. Он был молод, и он еще был полон идеалов, которые вложил в него отец.

— Набозинадас, он не просил, он приказал нам! Он пришел в Эреш, город Задана, потому что мы чтим Одана Эн-Ке и в нашем городе есть его храм.

Король повернулся к Моми, все еще окруженной сиянием. Она смотрела вверх, на звезды.

Дочь короля Дильпура Фретти вышла вперед. Она взяла руку Моми. Холодное прикосновение девушки удивило ее. Она ожидала ощутить божественное тепло. Фретти повернулась к королю.

— Мы должны принять ее, Наб-Ке. Она…

— Она должна скоро родить?

Фретти улыбнулась. Она была очаровательна.

— Нет, Наб-Ке. Живот ее только немного округлился. Неделю назад вообще нельзя было знать о ее беременности. Но она нуждается в отдыхе…

Король, который позволял близким обращаться к нему без церемоний, кивнул, и тут же рабыни увели Моми. Фретти, бросив лукавый взгляд на своего отца, пошла с ними.

Ее отец, король Норгаш Дильпур, тронул свою бороду. Эта была настоящая борода, украшенная золотом, серебром и жемчугом.

Тихо, так что никто вокруг не мог его слышать, Дильпур сказал:

— Ты должен принять девушку, король. У нас нет святилища Одана — он древний король и теперь уже почти забыт, и я очень сожалею об этом, — Норгаш Дильпур устремил взор на юного короля. — Но я хочу, чтобы ты тотчас женился на моей дочери. Всякое может случиться в дальнейшем.

Король Наб-Айн-Ке засмеялся. Смех прозвучал очень странно, но тем не менее он не был фальшивым смехом.

— Время есть, король. Сегодня праздник, потом поговорим.

— Союз между нами очень важен. Одному не сдержать нашествий с севера. А у тебя на юге все время угрожает Эндал. Не хочешь ли ты, чтобы судьба Тубала постигла Эреш?

— Время еще есть, король. Пойдем переоденемся для праздника. Черт возьми, неужели мы когда-нибудь забудем колесницу бога? Сказочную колесницу. На которой он явился к нам, — и он резко повернулся и возвысил голос, чтобы его слышал старый Нарпул Страфф. — Необходимо послать в Замок Одана и пусть сообщат на всех улицах, что Задан и Одан, вечно чтимые нами боги, благословили город Эреш.

Камергер двора низко поклонился, звеня ключами, а король и все его окружение отправились во дворец, чтобы приготовиться к празднику.

Среди гудящей толпы Киду натянул капюшон и поспешил на встречу с ведьмой.

Теперь более, чем когда-либо король пожелает появиться перед леди во всем великолепии.

Но для Киду, да и перед многими другими теперь встал вопрос — перед какой леди?

ГЛАВА 3

ДВОЙНАЯ СВАДЬБА В ГОРОДЕ ЭРЕШЕ

— Я ничего не понимаю, Неб-Ке. Ничего не понимаю. Я думала, ты любишь меня.

— Я тоже так думал, Фретти. Я был уверен. Но теперь… — Король Неб-Айн-Ке развел руками. Под глазами у него были черные круги, и он был очень возбужденный. Король нервно потер рукой подбородок и заходил по комнате, рассеянно разглядывая ковры, гобелены, безделушки из слоновой кости, веера. Он старался смотреть на Фретти, которая сидела на диване, подавшись вперед. Ее белая туника обтягивала стройные ноги, цветы в волосах увяли.

— Ты же любишь меня, Неб-Ке! Ты любишь!

— Да, да. Эта правда. Но Моми я люблю больше.

Гримаса боли, исказившая лицо девушки, тронула Неб-Ке. Не мог же он все время смотреть на нее. Он подошел к ней и встал рядом. Ласковым движением провел рукой по ее плечу. Она начала плакать.

— Что скажет отец? И эти ужасные люди из Сеннапура. Они будут насмехаться над нами и взимать огромную пошлину с наших королей. Да и у тебя самого есть злейший враг, король Эндала, который готов напасть на твой прекрасный город. Это ты делаешь в своем безумии? Да, да, безумии!

— Я не могу пересилить себя. Я ненавижу себя за то, что причиняю тебе боль.

— Неужели эта Моми так прекрасна? Она же с ребенком и не от тебя.

— Я… — Неб-Ке вздохнул, погладил плечо Фретти и уставился на гобелен, совершенно не видя его. — А вдруг Одан Эн-Ке выбрал Эреш потому, что его жители совсем не заботятся о его святилище?! Башня была очень старой и была готова обрушиться. Но уже сейчас там работали мастера-строители и подвозчики материалов. А для принесения жертвы было пригнано такое стадо, какого здесь никогда еще не видели. Да, Одан Эн-Ке должен быть доволен уважением и почтительностью жителей Эреша.

Затем внезапная мысль пришла в голову Неб-Ке, и он радостно рассмеялся.

— Слушай, Фретти, я нашел выход. Я должен жениться на Моми, потому что я люблю ее и она носит сына от бога. Этот брак будет очень выгоден для моего города. Но, Фретти! Я и на тебе женюсь тоже. Я ведь могу иметь четыре жены. Это будет…

— О, только мужчина может предложить такое. Я не буду твоей первой женой! Я знаю, что могу быть одной из четырех твоих жен, но Неб-Ке, моя единственная любовь, я хочу быть первой!

С мягкостью, которой он не подозревал в себе, Неб-Айн-Ке заговорил, пытаясь убедить девушку. Все женщины могут понять, что мужчина может иметь четырех жен.

Это вполне нормально, но король со всей страстью убеждал девушку, что Моми должна быть первой, так как она носит ребенка от бога.

В конце концов он ее с трудом уговорил, и она ушла. Уединившись, долго и громко плакала, но затем постепенно успокоилась и начала думать о том, что ждет ее впереди. Она была неглупа, эта Фретти, принцесса Дильпур. Она не поддавалась лести, комплиментам и не была капризна. Она обладала ровным и мягким характером, в ее отношении к рабам жестокости не было, она была не требовательна, кроме тех случаев, когда требовательность была необходима. Мысль о заговоре не посетила ее. Она полюбила Неб-Ке с первого взгляда. Она не могла затеять что-либо против него. Ему было всего двадцать лет, ей — семнадцать, а этой Моми не было шестнадцати. У них вся жизнь впереди. Пусть решат боги… и она снова разрыдалась, так как она поняла, что боги явно отдадут предпочтение той, что носит в своем чреве сына бога.

Она всегда была хорошей девочкой, говорил ее отец, король Дильпур. Старший ее брат упал в Реку, и его сожрали крокодилы. У нее еще была молодая сестра, но та любила вкусно поесть и была толстая и потная, так что трудно было ожидать, что она удачно выйдет замуж. Все надежды на нее — Фретти, так что ей нужно напрячь мозги и попытаться найти решение всех проблем. Она должна помнить, что она принцесса, а кроме того, ей нужно вспомнить все, чему учила ее жрица Луфеля.

И во дворце состоялась двойная свадьба.

Король решил, что глупо устраивать свадьбу с Моми в замке Задана, а замок Одана, несмотря на восстановительные работы, был слишком стар и беден для такого события, как свадьба короля. Поэтому первую свадьбу было решено праздновать во дворце, а вторую, сразу же за первой, тоже во дворце. Высший жрец Задана Мненон Кет воспринял это с неудовольствием.

— Вполне возможно, что Задан оказал услугу Одану, хотя нам он об этом почему-то не сообщил, — пробурчал он, когда они вместе с седоволосым викарием замка облачались в свои одежды в просторных апартаментах дворца, указанных им Нарпулом Стаффом.

— Но Одан сказал это сам.

— Он сказал это. И я не могу спорить с богами, если у меня нет твердой почвы под ногами. Но Задан не посещал меня давно, даже в снах.

Викарий уставился в пол. Он понял, на что намекает Мненон Кет. Высший жрец дает понять, что обычно он общается с Заданом лично, а встречи во сне весьма редки и происходят в случаях, когда богу нужно сообщить людям что-то спешное и важное. Впрочем, так ли это на самом деле, не имело значения. Во всяком случае Задан являлся собственной персоной, когда Мненон Кета посвящали в высшие жрецы. В этом ни у кого сомнений не было.

— Но если бы Задану это не понравилось, он уже бы высказал нам свое неудовольствие, — робко заметил Викарий.

— Да. Это верно. А теперь помоги мне расправить ризу. Она непослушная, как будто специально сопротивляется мне.

Киду совещался с четырьмя городскими колдунами в своих покоях в Реликтовой башне дворца.

Из стоящего в углу на золотом подносе сосуда тянулась тоненькая струйка зеленоватого дыма. В комнате было душно. Стены были украшены черепами, старыми пергаментами, иероглифами, засушенными крокодилами, эмбрионами, призмами и прочими таинственными и зловещими предметами его ремесла. Каждый колдун был одет в свое платье. По количеству и блеску драгоценных камней на одежде они могли соперничать с королями, но, кроме того, колдуны хорошо знали, какие из драгоценностей настоящие.

Служанка, которая подала им сосуды из слоновой кости, наполненные вином, была унаследована Киду от его предшественника, Уншерби, который был брошен на съедение крокодилам. И когда она появилась в комнате, то произвела тягостное впечатление даже на этот конклав магов.

Когда-то и она была юной и прекрасной девушкой с длинными стройными ногами и прекрасной фигурой. Но теперь вместо прелестного личика с пухлыми красными губами, яркими глазами, с прямым носиком и с букетом алых роз на щеках, они видели нечто совершенно уродливое. Ее длинные блестящие черные волосы, прекрасное лицо — все исчезло.

На роскошных плечах, венчающих соблазнительное тело, возвышалась устрашающего вида голова. Голова с морщинами, зеленой кожей, красными глазами, тусклыми серыми косами волос, зловещим блеском неровных черных зубов, которые не могли закрыть слюнявые губы. Уншерби, выведенный из себя неожиданным сопротивлением девушки его домогательствам, в порыве гнева с помощью заклинаний превратил ее исключительную красоту в непередаваемое уродство.

И теперь, когда она наливала колдунам вино, ее печальные глаза были устремлены на Киду в безмолвной мольбе, так как язык не повиновался ей. Киду обещал девушке найти контрзаклинание, но пока все его попытки ни к чему не приводили. Он тщательно копался в старых затрепанных томах из библиотеки его предшественника, надеясь найти контрзаклинание и начать процесс обратного превращения.

Но сегодня маги собрались не по поводу бедной Литли.

Киду поднял кубок из слоновой кости обвел глазами собравшихся.

— Так, значит, вы согласны, братья? Забудем все распри на время от восхода солнца до восхода солнца, то есть на весь день королевской свадьбы.

Все кивнули и подняли кубки. У каждого из них были свои мысли по этому поводу.

Конечно, злобные и все же заманчивые мысли изредка мелькали в голове Киду. Ведь он мог отравить вино и тем самым сразу избавиться от всякой конкуренции и оппозиции в городе. Но нет, он не хотел нанести вред мастеру Асхурнаку, доброму колдуну и чудотворцу, который ныне занял старый дом Киду на лице Желтого Лотоса.

Все колдуны, которые пришли на эту встречу, были надежно защищены заклинаниями, и их помощники были готовы явиться по первому зову. Но Киду предполагал, что старый мастер Асхурнакс менее всего готов, возможно, к коварству. Нет, черт возьми! Киду не предполагал, он был твердо уверен, что Асхурнакс явился сюда с минимальной защитой, так как он испытывал добрые чувства по отношения к Киду и ждал таких же добрых чувств и от нового дворцового колдуна.

Но мастер Чембал — совсем другое дело. Когда взгляд Киду невольно возвращался к мрачному худому горбуну, ему казалось, что он не сделал все возможное, чтобы защититься от его злых чар даже здесь, в собственных покоях Киду. Чембал был способен нарушить перемирие, установленное на свадьбы короля, и заклинанием превратить Киду в маленькую ящерицу с длинным вертлявым хвостом, которая может быть раздавлена первым же вошедшим в комнату человеком.

Двое других колдунов, людей огромных знаний, но среднего могущества, без колебаний выпили вино, согласившись на перемирие. Чембал колебался. Он долго смотрел на Киду туманным взором, а затем осторожно, медленно поднял кубок. Киду применил малое заклинание, чтобы невидимо переместиться в пространстве и заглянуть в кубок Чембала через его плечо, так как вся его энергия направлена на обеспечение защиты от злых чар. Кубок был пуст. Чембал выпил вино. Теперь он не мог нарушить слово, так как в противном случае он потеряет доверие своих домашних и его положение в доме будет небезопасным. Все будут знать, что его слову верить нельзя.

Соблазнительное тело Литли с безобразной головой проплыло перед его смещенным в пространстве зрением, и Киду со вздохом вернулся обратно, чтобы смотреть на мир глазами, расположенными там, где установили их боги. Бедная Литли! И все же, несмотря на ее жуткое лицо, некрамон Чембал протянул руку, когда она проходила мимо, и ущипнул ее за бок. Она, казалось, даже не заметила этого. Бедная девушка! Может, ей даже польстило это внимание. Может, она вновь почувствовала себя соблазнительной женщиной. Киду заставил себя не замечать этого и продолжал:

— Нам необходимо произнести хорошие пророчества в день двойной свадьбы короля. Как королевский колдун…

При этих словах Чембал громко и хрипло рассмеялся. Асхурнакс посмотрел вверх, покачал головой, а затем снова стал ласкать рыжего котенка, примостившегося у него в рукаве. Как только Асхурнакс появился в комнате, все колдуны мгновенно проверили животное… Рыжий котенок был всего лишь рыжим котенком.

— Королевский колдун! — сказал Чембал. Он хотел продолжать, но Дорхутинакс, колдун, который специализировался на духах Реки, откашлялся и заговорил:

— Мы выпили в знак перемирия, Чембал. Мы все знаем, что ты считал себя единственным достойным колдуном, который должен был занять эту должность. Но король, да будет благословенно его имя, решил по-другому, — он осмотрел всех гордым и величественным видом, свойственным всем колдунам. — Хотя я не могу понять, почему он выбрал Киду, хотя я был под рукой. Но дело сделано и записано, глиняные таблички высушены.

— Таблички могут разбиться, — усмехнулся Чембал.

— Разумеется, — сказал Киду. — Но мастер Дорхутинакс прав. Сегодня действует перемирие. Мы должны работать вместе, чтобы увидеть будущее короля как можно дальше.

Но пока он говорил, он думал про себя, что ему следует быть очень осторожным с этим мастером Чембалом.

Если дядя короля, этот ублюдок Габаль-Айн, чтобы кости его превратились в слизь, войдет в союз с Чембалом, то они будут представлять очень опасную пару, за которой нужен глаз, и не только физический, но и оккультный.

Те, кто набились в огромный Зал Приношений, расположенный во внешнем дворе дворца, мало что могли увидеть из свадебной церемонии. По правде говоря, бормотал себе под нос Киду, во всем этом было мало смысла. Все это мумбо-юмбо и больше ничего. Древние слова, древние ритуалы, жезлы и скипетры и короны, ветви деревьев, кубки вина, кольца и, наконец, маленькие ножи, чтобы смешалась кровь вступающих в брак.

Король был одет в праздничную одежду, такую тяжелую и негнущуюся, что он был просто предметом, не способным двигаться и делать что-либо сам. Одежда совсем придавила его, пот ручьями стекал по его лицу, телу. Киду было страшно подумать, что чувствует сейчас король.

Рабы, одетые по случаю свадьбы в украшенные золотом туники, размахивались опахалами, приводя душную атмосферу зала в ленивое движение, не приносящее свежести.

А дым курильницы ладана — нос Киду был очень чувствителен и никак не мог привыкнуть к раздражающему действию дыма. Он морщил нос и молча страдал. Во время своих заклинаний, когда применение магического дыма было необходимостью, Киду использовал душистые палочки, чтобы нейтрализовать запах ладана.

Священники уже пропели свои псалмы, гимны, торжественные песнопения и затем огромный священник, одетый в мантию из блестящих перьев, над головами всех остальных могучим басом что-то проревел.

По этому сигналу все собравшиеся должны были пропеть:

И тем самым считать, что они принимали участие в свадьбе короля.

А Моми…

Именно она была причиной дурного настроения Киду. Она выполняла свою миссию в этой бессмысленной церемонии с простой грацией, которая Киду показалась очень трогательной. Но он не мог прочесть ее мыслей. Появившаяся из огненной колесницы бога, носящая в себе его дитя, теперь она кланялась и становилась на колени, поднималась и пела, отвечала на вопросы, делала все, что нужно для свадьбы с королем. Эта свадьба короля с возлюбленной бога увеличивала могущество и славу короля.

Киду видел бледное лицо Моми, блестевшее от пота, видел морщинки между бровей под тяжелой золотой короной, видел, как она поморщила свой точеный носик, когда в горячем душном воздухе появился дым ладана.

Киду сделал ели заметное движение руками, слегка приоткрыл губы, чтобы произнести заклинание.

Он внимательно смотрел на Моми.

Теперь ей гораздо лучше, она почувствовала свежесть. Морщинки между бровей разгладились, глаза заблестели. Она легкой поступью взошла на алтарь, преклонила колени, и ее обрызгали кровью быка и барана — дурацкая церемония, означавшая, что Моми с этой минуты принимает на себя ответственность за свою страну. Затем она поднялась и сошла вниз, слегка сутулясь под тяжестью церемониальной одежды, украшенной золотом. Ну что же, Киду был рад, что смог хоть немного услужить своей королеве.

Наконец, когда Киду показалось, что пришел год, церемония окончилась.

— Нет! — твердо, с побелевшими ноздрями сказал Неб-Айн-Ке. — Нет. Я женюсь на Фретти во второй половине дня.

Послышался недовольный шепот, но король Норгаш Дильпур тронул пальцами украшенную золотом и драгоценностями рукоять меча и нахмурился. Кто мог знать, что произойдет за время, пока Замаз, солнце, перейдет по небу над Рекой с востока на запад.

Разнообразные инструменты производили невероятный шум, называемый многими музыкой.

Король удалился, чтобы сбросить с себя праздничное облачение. Он выпил целую пинту воды одним глотком. Моми отвели в роскошные покои, специально приготовленные для нее. Она не видела Фретти, а Фретти не видела ее.

К полудню, когда все отошли от предыдущего испытания и приготовились к новому, все началось снова. Король Норгаш внимательно следил за церемонией, чтобы ничего не было пропущено, все обряды были соблюдены. Этот брак чересчур важен для него. Он злился, он ругался, он впадал в гнев, но в конце концов он согласился на то, чтобы его Фретти была второй. Грабители на Реке, текущей на запад от его города, брали большой выкуп с его кораблей. Союз с Эрешом избавит Дильпура от этого. Казна Дильпура была пуста. И когда мощь Дильпура в результате союза с Эрешом увеличится, он может расширить пределы торговли. Так что королевские браки диктовались экономикой, географией, естественной человеческой жадностью, и даже боги не могли изменить этого.

Когда все кончилось, король благополучно женился на Фретти и на Моми, все разошлись, чтобы отпраздновать это событие и напиться допьяна.

Весь Эреш веселился и гудел, как улей пчел. Если бы кочевники пустыни выбрали это время для набега на город, то их руки устали бы от легких убийств, а спины трещали от награбленного добра. Но пророки предсказали, что набега не будет, а колдуны, которые следили за кочевниками, знали, что те собирались на свой праздник в Оазис Энеферонетес, расположенный далеко на западе от города.

Грандиозный праздник пришел и в город Эреш, и он должен был быть более цивилизованный, более культурный, чем праздник диких кочевников. Но так как в городе было огромное количество и разнообразие вина, то праздник превратился в величайший разгул, какого не могли припомнить самые старые жители города. Да и их родители, вероятно, не видели такого большого праздника в этом городе. Старый король, отец Неб-Айн-Ке, не позволял ничего подобного.

Киду с трудом пробирался по людным улицам, скользя на остатки фруктов, хрустя попавшими под ноги недоеденными цыплятами, полуобглоданными ногами баранов. На каждом углу стояла бочка с вином.

Король праздновал свадьбу весь день и всю ночь. Его подданные должны были праздновать вместе с ним, не думая о днях грядущих.

Киду шел по улицам. К нему время от времени привязывались полупьяные девицы, но он отделывался от них шуточками и шел дальше от дома к дому. Охрана, и офицеры, и солдаты, уже были пьяны и не способны защитить город от нападения.

Киду с помощью заклинания убедился, что кочевники далеко и не думают о набеге. Но… но Киду все бродил по улицам, вглядывался в монотонную даль пустыни, тускло освещенную луной.

А король и его две жены выполнили все требующиеся от них обряды и отправились спать.

И когда солнце поднялось над восточной долиной, золотя своими лучами песчаные холмы, Киду вернулся в свои покои в Башне Реликтов.

Он наложил защиту на все окна, двери, отослал Литли спать, вызвал охранников Кармера и Нелабона, поставил их у двери и растянулся в постели. Он уснул в одно мгновение. Своих снов он никогда не мог вспомнить.

ГЛАВА 4

ПОЛУБОГ-ОДАН ПОСЛЕ СВОЕГО РОЖДЕНИЯ СОЗДАЕТ НЕПРИЯТНОСТИ

В положенное время на свет появился Одан-полубог.

Он, крича и сопротивляясь, пришел в мир в сорочке и с копной коричневых волос.

Все жители города сочли добрым предзнаменованием, что Моми родила его в день Одана, который был так же днем Задана. Было совершенно очевидно, что бог доволен.

Когда повитухи сделали свое дело и Моми снова стала прекрасно выглядеть, вызвали короля.

После многочисленных обрядов и жертвоприношений, выставив охрану у двери — королевскую гвардию, выставив духовную охрану в соседней комнате — Мненон Кет, Набозинадас и высшие жрецы остальных богов, которым поклонялись в Эрешс, выставив магическую охрану — мастер Киду, его помощника и мастера Асхурнакс в Башне Реликтов — появился король.

Он бросил один любящий взгляд на Моми, так как его страсть к ней все возрастала в эти месяцы после свадьбы, а затем подошел, чтобы посмотреть на сына бога.

— Так это и есть Одан-полубог, — сказал он и улыбнулся.

— Ты так добр ко мне, Неб-Ке.

— Ты еще ничего не видела, любовь моя, я буду еще лучше. Тебе скоро будет хорошо. Все, что мальчику будет нужно, будет сделано.

— Я знаю. И… я люблю тебя за это.

— А Одана Эн-Ке?

— Он бог. Ты человек.

— Ради тебя я могу стать богом.

— Нет! — она протянула к нему руки. — Не говори так, мое сердце! Одан Эн-Ке явился ко мне, как буря, и я почувствовала, как моя глупая девическая гордость пришла в восхитительное смятение, я не могла противиться ему… Но ты, моя любовь, ты человек и завоюешь меня и покоришь другим. Нельзя сравнивать бурю в дальних горах с бурей на Реке.

Он сел на постель, взял ее руки в свои наклонился и поцеловал ее. Он был очень мягок и нежен — для короля.

— Ты говорила, что твоя мать с северных гор и поэтому у тебя такие красивые каштановые волосы. Но у мальчика волосы темно-коричневые — великолепные блестящие коричневые волосы. Правда, я мало вижу из-за пеленок.

— Моя мать была продана в рабство. Она никогда не говорила мне, откуда она родом. Брат вождя деревни взял ее с радостью в жены, а сын вождя Ваду очень хотел жениться на мне… О, как ужасно они поступили с бедным Ваду… Он был так добр…

Неб-Айн-Ке сочувственно кивнул, отпустил ее руки и пригладил волосы. Он снова поцеловал ее в лоб и прошептал:

— Теперь тебе нужно уснуть.

Когда он поднялся с постели, глаза девушки открылись. Она смотрела на короля, и в глазах ее был вопрос.

— Ты его примешь как своего сына?

Ответ короля прозвучал без колебаний.

— Он мой сын!

Она упала на подушки, улыбающаяся, довольная.

Таким образом Одан-полубог пришел в мир, ничего не зная о своем огромном богатстве и могуществе. Тысячи рабов трепетали от страха, выполняя волю своих надсмотрщиков, надсмотрщики, в свою очередь, дрожали перед своими господами, которые покорно и почтительно выполняли волю могущественных и знатных дворян, а жизнь и благосостояние каждого из дворян зависело от милости короля.

Каждый каприз Одана, независимо от того, крупный он или мелкий, моментально выполнялся. Когда он потребовал луну, ему дали огромный серебряный шар и торжественно заверили, что тот блестящий шар, который он видит в небе, просто плохая копия этого. Он сделан рабами и ремесленниками по приказу его отца, короля, да будет благословенно имя его, и что заброшен в небо гигантской катапультой со стен великого города Эреш.

Шло время. И вскоре Одан уже бегал издевался над слугами, бил стеклянную и фарфоровую посуду, дразнил животных, охотился на птиц. И тогда Моми подарила ему сестру, настоящую дочь Неб-Айн-Ке.

Одан, полный сил и энергии, своенравный и эгоистичный, смотрел на сморщенный красный комочек со смешанными чувствами. Теперь уже Моми не прибежит по первому его зову, чтобы поиграть с ним. И число его нянек заметно уменьшится.

Все это пришло ему в голову, когда он шел по коридору. И мальчик тут же бросился в комнату, где находилась его сестра. Он проскочил мимо пораженного часового и вбежал в дверь. Копье задрожало в руках у солдата, колени подогнулись, он знал, что теперь не сносить ему головы.

Мальчик бросился к матери, крича, чтобы та сейчас же шла играть с ним.

И затем его сестра Зенара заплакала и привлекла его внимание.

— Не люблю ее! — крикнул Одан. Он попытался сдернуть с нее одеяло в знак своего презрения. Но Моми крикнула и оттащила его от колыбели:

— Я люблю тебя, Моми. Пойдем играть.

Испуганный часовой вызвал начальника охраны. Тот, выслушав доклад, пришел в очень дурное расположение духа. Видения, одно страшнее другого, мелькали в его мозгу. Он тут же отправился искать командира гарнизона, нашел его, играющего в кости в своих покоях над главными воротами. Командир выслушал сбивчивый доклад и выскочили из комнаты.

Он отыскал камергера Нарпула Стаффа и рассказал о случившемся. Камергер явился к королю в то время, когда тот просматривал таблички, на которых было записано количество товаров, поступивших в город за последний месяц. Когда король оторвался от этих и понял, что произошло, глаза его потемнели. Он старался успокоиться, когда вслед за Нарпулом Стеффом шел в покои первой жены.

Сцена, которая открылась его глазам, рассердила и рассмешила его. Все женщины-служанки собрались в кучу у открытого окна.

Они ничего не могли поделать, так как ни одна женщина не могла ударить мужчину, такого маленького, как двухлетний принц Эреша. Сама Моми, хоть она была матерью Одана, тоже не могла ударить сына без разрешения короля. А король такого разрешения не дал бы.

Одан все-таки стащил мать с постели, и теперь они играли в кости на покрытом ковром мраморном полу.

— Одан! — воскликнул король.

Одан поднял глаза. Его круглое личико было возбуждено, глаза светились, волосы растрепаны.

— Отец, я и у тебя выиграю, если ты играешь так же, как Моми.

Неб-Айн-Ке подавил отцовское чувство. Он начал действовать как король.

После того, что произошло, Моми начала плакать, служанки в страхе сбежали из комнаты, король ругался, кричал, лицо его покраснело, а Одан стоял широко раскрыв рот, как будто хотел проглотить свою личную луну. В его мозг вошло что-то новое. Он еще не мог понять, что именно, но он понимал, что мир изменился.

И он всей страстью, силой воли, которую он ощущал в себе как глубокую и темную силу, решил, что он найдет, что послужило причиной этого.

А уж потом он подумает, что сделать с тем, что обнаружил.

В его голове мелькали не связанные между собой мысли. Он не мог еще определить твердой и окончательной линии своего поведения в будущем. Эти мысли как бы погрузили его в море, они наполняли его ощущениями, они возбуждали. И может, он никогда не выберется из этого алого и в то же время черного моря, может, все время будет вести безнадежную борьбу с мраком непонимания.

В этот период жизни для Одана существовали только он сам, да Моми, да его отец, который представлялся ему гигантом, который мчится по небу, усыпанный золотыми искрами.

Число слуг, служанок, нянюшек было так велико, что ни одна из них ничего не значила для него. Он считался только с Моми. Он даже примирился с Зенарой, когда она выросла настолько, что могла ползать, и ему было позволено играть с ней, только недолго. Он пытался остаться с ней подольше, но отец выволок сопротивляющегося мальчика из комнаты.

— Когда ты научишься обращаться с ней так как с сестрой, то тебе разрешат играть с ней, маленький принц, — сказал отец, и его слово было закон.

Не все в мире было разрешено Одану-полубогу.

В это время король Дильпур посещал свою дочь в Эреше. Союз оказался очень полезным для Дильпура, и теперь корабли его платили ту же пошлину, что и корабли Эреша. Оба города были независимы и управлялись королями, и каждый занимался своей торговлей. Но при нападении разбойников солдаты Эреша и Дильпура стояли плечом к плечу, а объединенные отряды боевых колесниц, как буря, обрушивались на врага. Так что дороги были свободны, по крайней мере, на время.

Но главная забота короля Норгаша Дильпура выразилась в нескольких горьких словах, которые он сказал своей дочери Фретти, когда они стояли на узком балконе Жемчужной башни двора высоко над западной стеной. Далеко за оросительными каналами солнце спускалось в золотую пустыню. Но слова, с которыми король Дильпур обратился к дочери, были холодны и суровы. Они как безжалостные ножи резали сквозь нежный свет заходящего солнца.

— Прошло уже больше трех лет. Уже есть Одан, полубог. И есть дочь Зенара. А ты, принцесса Дильпур, вторая королева Эреша. Ты все еще бесплодна. Где же внук, которого я должен иметь?

— Я борюсь, — сказала Фретти. Но она не сказала, что хотела сказать: — Я проигрываю борьбу, — так как это бы ничего не изменило. — Я молюсь, приношу жертвы. Целые месяцы я провела в святилищах богов, — она не заплакала, хотя чувствовала пощипывание в глазах.

— Я тоже приносил жертвы Редалу, да будет благословенно имя его, богу наших отцов и нашего города. Я пригнал много коров, чтобы умилостивить его. Но он не ответил на мои молитвы.

Он не смотрел на свою дочь. Он смотрел с балкона на дали западной пустыни, раскинувшиеся перед ним, и мысли его были заняты нуждами своего королевства и необходимостью иметь внука, чтобы быть уверенным, что Дильпур не погибает.

— Я молился, а Редал не ответил мне. Я боюсь, что виновата ты, Фретти, дочь своей матери. Ты виновата в своем бесплодии.

Фретти разрыдалась. Она не могла сдержаться. Отец сказал правду. Она могла бы победить красоту Моми, но не ведьма украла ее господина.

— Я даю тебе еще три месяца, Фретти, дочь моя. Только три месяца. Затем я возьму дело в свои руки.

Фретти не имела ни малейшего понятия, о чем говорит ее отец.

Но что бы то ни было, ничего хорошего ее не ждало, ни ее, ни ее господина короля Неб-Айн-Ке.

— О! Мастер Киду, у меня ужасно болит живот!

Король стонал, корчился, прижимал руки к животу. Лицо его было зеленым. Слюна стекала из уголков рта.

Комната, где был король, находилась в самых тайных глубинах дворца. Белые стены были расписаны цветными изображениями животных, птиц, растений, сценами охоты и жертвоприношений. Росписи были сделаны очень искусно, так что в комнате, казалось, пахло дымом, поднимавшимся из рисованных чаш. Стены также были украшены иероглифами, означавшими имена древних богов страны Эн. Король приходил в эту комнату, когда хотел помолиться в уединении, вдали от пытливых взглядов жрецов, вдали постоянного всеобщего внимания, которое сопровождало каждый его шаг.

— Киду, ты уверен, что надежно защитил меня от колдовства?

— Абсолютно уверен. Ни одно злое заклинание не коснется тебя, король, — после первых неспокойных дней в роли дворцового колдуна Киду наконец обрел уверенность. Неб-Айн-Ке хорошо выбрал колдуна. Киду говорил твердо и уверенно. Этот тон он счел самым удобным. — Я применил самую сильную тройную защиту, хотя в этом не было необходимости. Ни один колдун не сможет поразить ни тебя, ни твоих жен, ни твоих детей, — Киду старался сдержать улыбку.

То, что он должен был сказать королю сейчас, должно сильно подействовать на такого экзальтированного человека.

— Мой король, у тебя просто болит живот.

— Тогда Мненон Кет врет. Он сказал, что какой-то колдун из Эндала, имени которого я не запомнил, хочет погубить меня.

— Эти дьяволы из Эндала пытались, но безуспешно. Но, мой король, очень важно знать имя колдуна. В именах содержится могущество, тайна колдовства. Я должен расспросить высшего жреца, что он знает и откуда получил информацию.

— О, мой живот, — снова застонал Неб-Айн-Ке, и Киду подал ему сосуд с теплым вином. Потом он подал королю красивое полотенце. — А ты не можешь излечить меня своим искусством, мастер Киду?

— Если доктора ничем не смогут помочь, я сделаю все, что могу. Но в таких делах мое искусство чересчур сильнодействующее. Мой учитель Саге Киду, чье имя я взял, научил меня всему. Так что, если доктора не излечат тебя, то я сделаю свое дело.

Неб-Айн-Ке достаточно общался с магами, чтобы знать, что больше ничего он не может получить от дворцового колдуна. Но он так много ел вчера вечером, а Фретти была так требовательна, что просто чудо, что он не получил ничего другого, кроме болезни живота. Он со стоном поднялся, и Киду отступил назад. Между королем и колдуном установились искренние взаимоотношения, которые немедленно прервались, если бы Киду начал демонстрировать низкопоклонство и коленопреклонение, как это было принято перед королем.

— Ты хорошо охраняешь меня, Киду, и я благодарен тебе за это. Скажи, как дела с твоей служанкой Литли?

— Ничего не помогает, мой король, — покачал головой Киду.

— Жаль. Такое прекрасное тело и жуткая голова.

— Мастер Витори, резчик по слоновой кости, и его друзья из других гильдий — гончары и ювелиры, ткачи — обещали сделать мне маску, она будет готова, я оживлю ее с помощью заклинания. Думаю, что Литли будет немного легче ждать, пока я полностью не освобожу ее от злых чар.

— Ты целовал ее?

— Однажды.

— Да, нельзя верить старым сказкам.

В верхней комнате приземистой башни, которая стояла в диком неухоженном саду башни, которая носила название Жилище Летучих Мышей и о которой с трепетом вспоминали жители Эреша, сидел, дрожа и откинувшись в изнеможении на спинку кресла, мастер Чембал-Нет, пот стекал по его худому лицу.

— У тебя опять ничего не вышло?

Дядя короля Габаль-Айн говорил с мягкостью, которая только усиливала угрозу в его словах. Кровь хлынула ему в лицо. Глаза его с безумным выражением устремились на распростертое в кресле тело некромана, рука судорожно стиснула рукоять бронзового меча.

Чембал со всхлипыванием втянул в себя воздух.

— Мне не удалось вызвать дух Гор-Но Термилорд. Он очень сильно заколдован и сопротивляется вызову…

— Заколдован этим ублюдком Киду, дьявол его забери!

— Да. Я ничего не могу поделать. Мне не проникнуть через его защиту. Король и его семья надежно охраняются.

В этой комнате черной башни сильно пахло дымом. Ладаном и еще чем-то, острым, резким и тем не менее приятным. Габаль не испытывал страха, присутствуя при этих ужасных делах черной магии, некромании, так как Чембал хорошо понимал, что поднимая завесу, он подвергает опасности собственную жизнь. Ведь если Габаль заметит хоть тень коварства и предательства, удар меча тут же покончит с колдуном. Чембал знал, что его жизнь висит на такой же тонкой нити, как та, с помощью которой он вытягивал из черных бездн души умерших.

Наконец Чембал пришел в себя, устроился поудобнее в резном кресле и протянул руку к серебряному кубку с подогретым вином. Он сказал:

— Твоя собственная защита еще держится, я ощущаю ее здесь, в моей собственной башне.

— Защитное заклинание, которое продал Уншерби перед тем, как отправился кормить крокодилов. Оно еще держится.

— И все же бронзовый нож проткнет защитный барьер… — сказал Чембал и добавил: — милорд.

Габаль посмотрел на колдуна с такой яростью, которая заставила бы содрогнуться даже испытанного смелого воина.

— Эта правда. Но я еще не встречал человека, который бы мог поднять этот нож.

Габаль — младший сын старого короля, по традиции Эрешем правил перворожденный, после смерти отца трон занял старший брат Габаля. А когда умер он, то королем стал его сын Неб-Айн-Ке. Но Габаль не расставался со своими честолюбивыми устремлениями. Уничтожить брата ему не удалось. И пока все попытки уничтожить племянника тоже проваливались. Но он не оставил этих попыток. Идиот Киду отказался от сотрудничества, и Габаль выбежал из комнаты колдуна на улице Желтого Лотоса с отвратительной красной синью и чесоткой по всему телу.

Теперь у него уже был свой сын — юный Валад-Айн. Это был настоящий дьявол, всего на несколько лет моложе короля. Габаль отослал его на Соленое море набраться опыта чтобы не мозолил тут глаза. Мать мальчика — Ах-Вашти, она очень хорошо разбиралась в жизни. Она была старшей сестрой матери Неб-Айн-Ке. Хотя никто не знал в точности, но ходили упорные слухи, что она, когда увидела, что его младшая сестра выходит замуж за короля, немедленно отравила своего мужа и сделала все, чтобы выйти замуж за младшего брата короля, Габаля. Но как бы то ни было на самом деле, она уже умерла, отец короля и его мать тоже умерли, и теперь уже новое поколение вступило в борьбу, чтобы обеспечить будущее своих детей.

Таковы были повороты судьбы Габаль-Айна. Он не успокоится до тех пор, пока не займет Трон Крокодила и не будет королем Эреша. Для достижения этой цели он готов воспользоваться услугами даже этих дьяволов из Эндала. Потом он порвет с ними. Он считал, что не следует обращать внимание на то, что случилось с Тубалом. Союз с Дильпуром принес мало выгод Эрешу.

И даже хуже, он рассорил Эреш с сильными городами на западе. А именно туда нужно ездить для торговли. Нужно торговать от Сладкого моря на востоке до соленого на западе. А на море, расположенное далеко на севере, редко ходили торговые корабли страны Эа, лежащей между двумя морями.

— Значит, только бронзовый нож.

Услышав хриплый голос Габаля, Чембал вздрогнул, посмотрел на него, затем отвел взгляд и отпил вино, которое уже остыло. Чембал с содроганием вспомнил, как он корчился под его заклинаниями.

— Если я могу чем-нибудь помочь, милорд.

Чембал был слишком хитер и слишком напуган, чтобы предположить, что милорд мог отказаться от его услуг.

— Приготовь снадобье, вызывающее мгновенный сон. Я пришлю за ним завтра вечером.

— Все будет сделано, милорд.

Тени корчились на стенах башни в сетях поутины в углах. Урт, главный паук — не надсмотрщик, смотрел вниз и ворчал, скоро ли уберется этот лорд, чтобы Чембал принес ему блюдо жирных мух. Габаль-Айн бросил золото на заваленный стол, и одна монета закатилась под череп.

— Значит завтра вечером… — голос его был зловещим, челюсти крепко сжаты. — А на следующую ночь…

И он вышел резко повернувшись. Черный плащ его исчез за дверью, и даже Урт, паук-надсмотрщик, вздрогнул и паутина его затрепетала.

ГЛАВА 5

ОДАН ПОЛУЧАЕТ НАСЛЕДСТВО

— Нет, нет, Одан! Не так! Ты тупой идиот! — так кричал Блуф Сильяк. Лицо его было красным от возмущения, глаза выкатились из орбит и стали похожи на колеса телеги. И затем он опомнился. — Милорд! Ваше Величество. Ты самый могущественный принц!

Одан опрокинулся на спину, в пыль тренировочной арены и барахтался там, весь покрытый потом. Деревянный меч Сельяка уперся ему в грудь.

— Я прикажу, чтобы тебя повесили и вырвали твой язык, Сельяк, могущественный воин.

— Если ты будешь сражаться так же, ты никогда не доживешь до этого дня, мой принц, милорд!

Моми хлопнула в ладоши. Она не знала, что ей делать, смеяться или звать на помощь. Одан был так горяч, и хотя она хорошо знала, что ее обожаемый Неб-Айн-Ке никогда не отдаст приказа о наказании Блуфа Сильяка, мужчины со своими мечами всегда ведут себя странно и непонятно.

Сейчас, когда они сражались деревянными мечами, Блуф Сильяк богохульствовал, оскорблял короля самым ужасным образом. И Одан этому может научиться. За пределами тренировочной арены Сильяк был покорный и преданный слуга короля и его семьи. А на арене он становился настоящим дьяволом. Одан-полубог был лишь мальчиком четырех лет.

— Он слишком мал, любовь моя, для того чтобы сражаться этими огромными деревянными мечами.

— Чепуха, Моми! Он должен учиться защищать себя. Если он не постигнет этой науки, любой враг может напасть на него, когда он станет королем, и отобрать королевство и Эреш.

— Но ему только четыре.

— Когда мне было три года, я мог бы побить его два раза из трех.

— Милорд!

Неб-Айн-Ке с удовольствием смотрел на Одана. Мальчик был сыном бога, но во всем, что касалось Неб-Ке, Одан был его сыном. Король любил мать мальчика и был уверен, что любит и его. Одан Эн-Ке с того времени, как привез Моми, ни разу не появился в Эреше. Он даже не присутствовал при рождении мальчика, не был на церемонии присвоения имени. Так что Неб-Айн-Ке, отец Зенары, считал Одана своим полноправным наследником.

И для введения мальчика в наследство вскоре должна была состояться грандиозная церемония. Может, тогда Одан Эн-Ке явится в Эреш.

В тот день Одан к своему имени Одан-Айн добавил благодарную, ревностно охраняемую частицу Ке.

Ке — создавший на земле все живое, от которого пошла человеческая раса. Эреш пользовался покровительством Задана и великого древнего бога Ке. Добавление частицы Ке к имени того, кому суждено стать королем, совершалось торжественно, с соблюдением древних обрядов.

И после этого Одан, когда придет его время, будет королем.

А если это не будет сделано, — при мысли об этом улыбка скользнула по губам Неб-Айн-Ке, — тогда мальчик, когда подрастет, спросит его об этом.

— Получи, Блуф Сильяк! Я надеюсь, что это научит тебя уважению! — с этими словами Одан, держа деревянный меч перед собой, кинулся на Силька. Он в ярости был похож на маленького свирепого дьяволенка. Сильяк легким движением отбил удар, и Одан проскочил мимо него. Сильяк повернулся и шлепнул мечом по заднице мальчика.

— Хай! И ты уже мертв, Одан, маленький принц!

— Я… я сотру тебя в порошок, Сильяк!

Моми рассмеялась.

— Это звучит ужасно, моя любовь.

— Он становится настоящим принцем, — Неб-Айн-Ке потер рукой подбородок.

— Да, мое сердце, он будет настоящим королем. Но до этого пройдут годы и годы, и мы с тобой к тому времени уйдем к Задану и Ке…

Она замолчала.

Неб-Ке предпочел не услышать ее слов. Он подошел к Одану, поднял его с земли, отряхнул пыль с царственных рук.

— Тебе нужно учиться драться, сын мой. А то, как справедливо заметил Блуф Сильяк, тебя убьют в первом же бою.

— Я побью его в следующий раз.

— О, я уверен, что ты побьешь его. Теперь тебе пора идти с Моми. Тебя ждут уроки.

Одан не мог ничего ни сказать, ни сделать, чтобы заставить короля отказаться от намерения научить его чтению, письму и счету. Его учили жрецы. Что касается атрибутов богов, то он очень быстро научился изображать их на глиняных табличках тростниковой трубочкой. Попытки научить его писать трубочкой на папирусе ни к чему не привели и пришлось снова вернуться к глиняным табличкам.

Да, в жизнь Одана, принца и сына бога, вторгалось много такого, что ему не нравилось и не хотелось делать.

Этот день начался как самый обычный день. Не было ни процессий, ни церемоний. В святилище Задана было спокойно. Только над алтарем курился синий дым жертвоприношений. Этот священный дымок рассеивался легким ветерком.

Эреш был погружен в дремоту. Яркое солнце нещадно поливало его своими палящими лучами. На Реке не было больших караванов, прибывших с берегов Сладкого моря. Только четыре среднего размера баржи с трудом пробивались против течения к гавани, где им простояло разгрузиться и ожидать попутного каравана в Шанадул, порт на берегу Сладкого моря. На Реке виднелись еще два небольших корабля, которые плыли на север. Но они были гружены рабами, захваченными в южных пустынях.

После ужина, вечерних молитв Задану и Одану, имя которого он носил, мальчика отослали в постель. Он спал в просторной, полной воздуха комнате с решетчатыми окнами. Два раба спали на тюфяках прямо в комнате, а сильный отряд охраны дежурил снаружи у массивных дверей из черного дерева и слоновой кости.

Одан потянулся, зевнув и мгновенно заснул.

Уже много позже, завершив свою вечернюю трапезу, по мозаичному полу дворцовых коридоров шли король со своим дядей, направляясь в покои для сна. Король выглядел очень утомленным. Он страдал от болей в животе.

— Сегодня ночью я буду с Фретти, — сказал Неб-Айн-Ке, поглаживая живот.

— Король счастливый супруг, — заметил Габаль-Айн. Он получил подтверждение своим предположениям. Так что он может избавиться от этой ведьмы Моми и ее ублюдка после того, как он уничтожит своего племянника. Все должно получиться хорошо…

Они разошлись на галерее и в сопровождении рабов с факелами пошли каждый в сторону. Фретти ждала своего господина. Она оделась в самую красивую одежду, расшитую золотом и украшенную множеством маленьких колокольчиков. Румяна, краски, духи, ароматные травы — все было пущено в ход, чтобы доставить удовольствие мужчине, воспламенить его чувства. Она с еще большим нетерпением, чем ее отец, желала, чтобы в чреве ее зародился маленький принц.

Король разделся и встал перед ней в длинной одежде из переплетенных нитей, улыбнулся и протянул к ней руки.

— Иди ко мне, Фретти, и расскажи, чем ты сегодня занималась…

Внезапно лицо короля исказила гримаса. Он вскрикнул, и руки его судорожно прижались к животу.

— О, боги! Я здесь горю! На меня набросились все дьяволы ада!

— Мой господин! Любовь моя! — Фретти в испуге бросилась к нему, криками призывая слуг.

— Нет, нет, Фретти, любовь моя. Помоги мне. Помоги мне пройти к Моми. У нее есть бальзам. Он может помочь. Помоги мне, Фретти, любовь моя.

Ревность не тронула сердце Фретти. Ее господин болел, а та женщина известная колдунья и у нее есть бальзам. Так что было вполне естественно для нее помочь своему господину пойти к той женщине, хоть она и была ее соперницей. Моми и Фретти в последнее время достигли молчаливого взаимопонимания.

Они шли по угрюмым коридорам быстро, насколько мог идти король. Несколько рабов освещали путь факелами, а остальные поддерживали короля, помогая Фретти. Фретти не отпустила его одного, и вся эта печальная процессия ввалилась в спальню Моми. Она мгновенно все поняла, быстро вскочила еще до того, как король рухнул без сознания на ее постель, открыла шкаф, украшенный жемчугом и слоновой костью, и начала приготавливать лекарство.

— Идите за врачами, — приказала она рабам. — И пришлите сюда Нарпула Стаффа, быстро!

Суета привлекла внимание всех.

Охранники из покоя Фретти и покоя короля стояли в дверях, тихо переговариваясь с охранниками Моми.

Королевский колдун Киду прибыл раньше докторов. Он взял руку короля и посмотрел ему в лицо. Его длинное лицо все еще хранило привычное печальное выражение, но он за последние дни уже отъелся. Литли заставляла его есть помногу. Она очень беспокоилась о его здоровье, надеясь на то, что он найдет нужное заклинание и расколдует ее.

— Доктора… — с трудом проговорил король. — …Бесполезно. Они болтуны и шарлатаны. Вылечи меня, Киду! Я король и приказываю тебе!

— Повинуюсь, мой король. Но боль сначала будет очень сильной. Отошли отсюда всех лишних. Пусть останутся королева Моми и королева Фретти. Они могут помочь.

Такова была ситуация в тот момент, когда Габаль-Айн, дядя короля, всеми силами желающий стать королем, подошел к покоям королевы Фретти. Он обнаружил, что в покоях никого нет, а у входа испуганно перешептываются слуги. Из их разговоров он узнал, что король, возможно, умер.

Тогда Габаль остановил свой отряд. Эго были его люди, люди, которым он мог доверять, во всяком случае, до тех пор, пока он платит им. Габаль схватил полуобнаженную служанку и тряхнул ее.

— Что с королем?

— Лорд! Лорд! Говорят, что он умер. Демоны поселились в его животе… лорд…

Габаль отшвырнул ее в сторону. Если король действительно мертв, то дело наполовину сделано.

Отдав короткий приказ, он повел своих людей. Он шел кружным путем. Король, возможно, умер, но нельзя, чтоб его видели возле покоев будущего короля, когда его найдут мертвым. Необходимо изменить план. Принц не должен быть найден. Его исчезновение принесет больше пользы, да и Задан не выразит неудовольствия в этом случае. А неизвестно, как бы он повел себя, если принца нашли с перерезанным горлом.

Люди Габаля безбоязненно шли по коридорам, где факелы дымили, догорая, верное свидетельство того, что здесь уже давно не было слуги, следящего за освещением. Охранники у двери Одана насторожились.

— Стойте! Назовите себя, во имя короля! — Охранник не успел договорить, как брошенное копье пронзило его горло. Это был великолепный бросок. В воздухе просвистели еще два копья, но охранники успели прикрыться щитами. Их копья тоже устремились в воздух. Человек, шедший впереди Габаля, охнул и упал.

— Вперед! Вперед, идиоты!

Через мгновение в коридоре раздался звон бронзовых мечей. Копья летели как стремительные птицы, а затем охранники и бандиты Габаля вступили в бой на мечах.

Габаль остался сзади. Это было не его дело. Он стискивал рукой пузырек, который принес Чембал.

Как только он выплеснет содержимое, тот, кого он коснется, погрузится в глубокий сон. Но это снадобье одноразового действия. Так что Габаль приберегал его для более важного дела, а здесь его мальчики должны были справиться сами и побыстрее.

Охранники Одана сражались упорно. Но их было слишком мало. Их крики о помощи оставались без ответа, хотя весь дворец был полон суматохи и беготни. Но все бежали к покоям Моми, где лежал умирающий король. Наконец пал последний охранник. Меч вонзился в шею, не защищенную кирасой, и вышел из тела окрашенный кровью. Габаль, перешагнув через труп, открыл дверь в спальню принца.

Картина, открывшаяся его взору, была неожиданна…

Удерживая вырывающегося Одана, держащего в руках кинжал, перед Габалем стояла величественная и негодующая фигура высшего жреца Задана, Мненона-Кета.

— Я знаю зачем ты здесь, Габаль-Айн, — звучным голосом провозгласил Мненон Кет. — Откажись от своего намерения, а то Задан поразит тебя своим гневом!

— Прочь с дороги, жрец!

— Я высший слуга Задана, — Мненон Кет крепче ухватил борющегося мальчика. Одан изо всех сил старался освободиться из его рук, чтобы броситься с кинжалом на врагов.

Два раба уже были без особой борьбы и сопротивления схвачены людьми Габаля и связаны разорванными на полосы портьерами. Но Мненон Кет держал мальчика и противился обозленному неожиданным препятствием Габаля.

— Задан! — пропел высший жрец. — Задан, я умоляю, обрати свой гнев на святотатца…

Габаль открыл пробку и выплеснул невидимое содержимое.

Один из его людей, внезапно выскочивший из-за его спины с копьем, вдруг застыл на месте, медленно повернулся и рухнул на постель.

Мненон Кет выругался. Глаза его были устремлены на Габаля.

— Твое колдовство не может повредить высшему жрецу Задана! И мальчик тоже полубог. Габаль-Айн, ты предатель короля и государства. Сложи оружие и отдайся на милость короля, да будет благословенно имя его!

— Король мертв, — фыркнул Габаль, выхватил свой меч и шагнул вперед. Мненон Кет отскочил в сторону с проворством, неожиданным для такого большого человека. Габаль проскочил мимо, остановился и повернулся, тяжело дыша. Гнев душил его.

— Мертв? — спросил Мненон Кет. — Если это так, то я не позволю тебе убить принца. Назад! Назад! — и он снова стал призывать своего бога. — Задан! Задан! — Но на этот раз в голосе его вместо твердой уверенности были отчаяние и мольба.

В этот момент Одан вырвался.

Он без колебания бросился на своего дядю. Он всегда не любил этого человека, толстого и вонючего, часто поглаживающего мальчика по голове большой тяжелой рукой, ехидно улыбаясь. Даже в свои четыре года Одан чувствовал фальшь. Король был его отцом. Если он умер, значит, этот вонючий толстяк убил его с той же жестокостью, как он однажды на глазах у Одана убил заупрямившуюся лошадь, которая не хотела тащить колесницу.

Одан бежал к нему с поднятым кинжалом. Он кричал своим поразительным детским голосом:

— Я убью тебя!

Забыты были все уроки, которые так болезненно вколачивал в него могущественный воин Блуф Сильяк. Никаких уловок, приемов, обманных движений — только слепая дикая ярость направляла лезвие кинжала.

Габаль отскочил, слегка ударил рукой, и кинжал вылетел из руки мальчика.

Одан по инерции отскочил к окну. Он быстро повернулся, его детское лицо пылало гневом. Он был готов выкрикнуть те самые слова, которые часто слушал от мальчиков на конюшне и которые Моми со слезами на глазах просила принца не повторять.

В спальной комнате принца разгорались жестокие страсти.

— Убейте жреца, собаки! — крикнул Габаль. Его люди подались назад. Убить жреца Задана! Да ведь тогда гнев бога обрушится на них, и с ними все будет покончено. Нет, нет лучше не вмешиваться.

— Идиоты! — вопил Габаль. Меч в его руках направился на жреца. Тот тоже выхватил свой меч из под мантии. Лезвие сверкнуло ледяным пламенем в свете факелов. Габаль увидел этот меч и узнал его, узнал светлый металл, по которому бежали бело-голубые блики.

— Ты умрешь за свое богохульство, Габаль!

— Я не служу Задану, ослиному богу! Я поклоняюсь Ниргалю, богу огня! Я не боюсь тебя, Мненон Кет, не боюсь твоего меча!

— Умри, богохульник!

С гневным криком Мненон Кет бросился на Габаля. Массивное тело священника двигалось со скоростью, которую не ожидал Габаль. Лезвия скрестились, Габаль увидел, что на его лезвии появилась глубокая вмятина, в то время как на бело-голубом лезвии Мненон Кета не было ни следа. Мненон Кет с криком наступал, и Габаль был вынужден пятиться к окну.

Одан бросился к Габалю и схватил его за ногу. Он повис на ней, и Габалю пришлось волочить его по комнате, отбиваясь от жреца. Но жрец не был такой искусный воин, как дядя короля.

Удар меча обрушился на плечо Мненон Кета, при этом раздался звон, как при ударе о металл.

Габаль выругался. Видимо, жрец, кроме меча, носил под своей мантией и кирасу.

Резко отскочив назад, Габаль освободил пространство для своего меча, которым он владел искуснее, чем жрец. Одан все еще висел у него на ноге и кусал ее. Габаль резко взмахнул мечом и ударил. Мальчик заметил угрозу и пытался уклониться, но лезвие плашмя ударило его по голове. Рухнул на спину Одан-полубог. Принц Эреша беспомощно растянулся на полу. Он даже не крикнул. Он лежал без звука, без движения.

— Теперь ты проклят богами! — вскричал Мненон Кет. — Король доверил мальчика мне! Я Мненон Кет, высший жрец Задана! Умри, предатель! — с яростным криком жрец вскинул меч и бросился на Габаля. Габаль отчаянно отбивался, призвав на помощь все свое искусство. Он спасал свою жизнь. Но наступление было таким отчаянным, что ему приходилось отступать.

Наконец он уперся в подоконник. Мненон Кет все еще наседал на него. Габаль был уже совсем прижат к стене, и Мненон Кет бросил свое огромное тело вперед для решающего удара. Но Габаль, искусный боец, встретил его ударом. Меч вошел глубоко в тело, найдя место, не защищенное краем кирасы.

Мненон Кет сделал шаг назад. На его рыхлом лице появилась выражение безграничного удивления. Он прижал левую руку к животу. Пальцы его окрасились густой красной жидкостью, его кровью. Но Габаль тоже не избежал удара. С отчаянным криком, раскинув руки, он упал на пол. Он сильно ударился спиной и теперь лежал на полу, и перед глазами его плясали звезды всех созвездий.

Мненон Кет медленно опустился на колени. Большой бело-голубой меч Задана выпал из его ослабевших пальцев. Удар Габаля был смертельным. Мненон Кет понимал, что жить осталось совсем немного. Он поднял голову и сквозь туман в глазах посмотрел на отряд людей Габаля.

— Не убивайте мальчика, — сказал Мненон Кет. — Он принц. Ничего хорошего вам убийство не принесет. — Он знал, что умирает. Один из парней с огромной коричневой, заросший черными волосами, бородавкой на левой руке, шагнул вперед.

— Не убивайте мальчика, — Мненон Кет чувствовал, что на него опускается темнота, как будто из чернильницы разлились чернила. О, сколько он пережил, когда был мальчиком и учился тому, что должен знать жрец. Разбитые таблички, разлитые чернила, побои за недостаточное усердие. И он учился. Он работал. Он стал высшим жрецом Задана. — Я, Мненон Кет, я высший жрец Задана…

И его последними словами были:

— Я храню верность королю и моему господину Задану. — Бандиты смотрели на тело. Никто не коснулся серого меча Задана, хотя он был ценнее сотни бронзовых мечей. А в некоторых городах тысячи бронзовых мечей стоил бело-голубой меч Задана.

— Что будем делать? — спросил один из них, раненный в бою с охранниками в голову.

— Убить ублюдка! — сказал человек с бородавкой.

— Нет. Нам нужно осмотреть господина. Может, он жив.

— Схватить мальчишку! Заверните его в ковер и унесите отсюда. Только ради бога, идите спокойно.

Выйдя из спальни, все собрались вокруг Габаля. Он смотрел на них. Выражение его лица изменилась. Рот превратился в щелочку, глаза ввалились и в них горел лихорадочный огонь.

— Поднимите меня, псы, — сказал он. — Тащите меня в мои покои. У меня переломаны все кости.

Во дворе везде стоял шум. Все бегали туда-сюда, обеспокоенные недугом короля. Мерцали огни. Люди подняли Габаля, и тут он увидел завернутого в ковер мальчика.

— Мы думали… — начал человек с бородавкой.

— Я буду думать. Вы делайте, — говорить Габалю было трудно. Он застонал и еще сильнее сжал губы так, что они стали совсем голубыми. — Убейте его, и все кончено.

— Но…

Человек с раной на голове махнул четверым, держащим Габаля, увидев, что тот потерял сознание.

— Несите господина в его покои. Перевяжите его. Если он спросит, скажите, что мальчик мертв.

Человек с бородавкой кивнул.

— И за это мы получим золото.

Габаля понесли в покои. Он был в бреду и не понимал, где он, что с ним. Единственное, в чем он был уверен, — это в своем ранении. Это он понимал.

Одана, завернутого в ковер, вынесли на набережную реки.

Здесь люди быстро договорились с хозяином корабля, плывущего на север. Одана осмотрели. Он был еще жив.

— Ну что же, разумная сделка, — сказал работорговец. — Но если вы думаете, что он много стоит, то вы ошибаетесь.

Они долго торговались над телом Одана. Наконец он был продан за семьдесят серебряных монет. А ковер они продали за семьдесят пять монет. Задолго до наступления утра корабль отчалил от берегов Эреша и взял курс на север.

Вот так Одан-полубог вступил в свое наследство.

ГЛАВА 6

САБЛЕЗУБЫЙ ЛЕВ ОХОТИТСЯ В ГОРАХ ЗУМЕРА

Одан корчился в своем укрытии из ивовых прутьев и чувствовал себя как никогда в жизни. В его голову даже закралась мысль — хорошо бы выдержать ритуальное испытание. Он должен высидеть здесь всю ночь, как приказано шаманами племени, а затем своим копьем с наконечником из кремня добыть пищу на день. Он должен убить кабана и только. Птицы, антилопы, горные козлы — все было запрещено ему. Ритуальное испытание требовало, чтобы он убил кабана.

Горы к югу поднимались уступом, пока не переходили в покрытые снегом пики, на которых появились блики восходящего солнца. Да, в холодном воздухе чувствовался приближающийся рассвет.

Одан поднялся легко и свободно, несмотря на всю ночь сидения в неудобной позе. Он считался самым большим среди мальчиков племени народа Хекеу уже девять зим. И уже достаточно вырос, чтобы выдержать испытание, которое чудесным образом превратит его из мальчика в воина.

Хекеу были широко известны среди жителей гор и долин дикостью и бесчеловечностью обрядов посвящения. Никто не мог припомнить года, когда все испытуемые выдерживали испытание. Суровость испытания оправдывалась тем, что каждый мальчик племени учится суровым ремеслам с того момента, как начинал ходить. Слабые не смогли бы выжить в диких горах и северных равнинах.

Охота часто бывала обильной, а еще чаще — нет. И в периоды голода могли выжить только лучшие, и они помогали выживать женщинам и детям, поддерживали существование племени Хекеу — тотем саблезубого льва гордого, независимого, свирепого горного племени.

И теперь Одан бесшумно пробирался вниз по склону, и ноздри его расширились, стараясь уловить запахи, приносимые легким ветерком. Все мальчики смеялись над его плохим чутьем. Они были ближе к природе, чем он. Так ему сказали. Тогда ему было, судя по его росту, шесть лет, хотя на самом деле ему было всего четыре года. После того как его купил работорговец, его передавали из рук в руки, пока он не очутился у желтоволосых варваров, обитающих на южных склонах гор. И затем Хекеу забрали его у варваров, которых презирали и считали собаками, живущими в деревянных конурах. Он был принят в племя, как дар, как взрослый мальчик, способный пополнить их ряды.

Полптицы было принесено в жертву Ке от имени саблезубого льва, чтобы отблагодарить божество.

Много унижений, страданий пришлось перенести Одану, прежде чем он превратился из избалованного принца в воина и охотника, воина, более быстрого, чем лев, более свирепого, чем крокодил, более хитрого и коварного, чем змея.

Одан выследил кабана и вонзил свое копье между его ребер, но мрачные мысли не оставляли его.

В четырнадцать лет он был очень большим, значительно превосходил в ловкости шестнадцати- и семнадцатилетних.

Юноши знали, как только они выдержат испытание и пройдут посвящение племени, они должны будут найти жену среди девушек племени. Каждый подыскал себе девушку и получил молчаливое согласие. Одан получил отказ. Отказ у Ишти. Ишти была быстрая как ртуть девушка, вечно насмехающаяся, дразнящая. Ишти была жизнь, смех, любовь. Она была дочерью вождя племени Хекеу и предназначалась Одану, который хоть и был принят в племя, но был чужим.

И та злость, с которой он вонзил копье в тело кабана, выдавала страсть и отчаяние.

И в это ранее холодное утро брызнула кровь, горячая, живая. Одан свалил кабана. Затем, опустившись возле него на колени, кремневым ножом перерезал ему горло.

Теперь у него было много пищи. Хекеу могли жить в таких условиях, жители городов не смогли бы прожить и дня.

Взвалив на плечи пищу, Одан направился дальше. Его тело бугрилось огромными мышцами, и это создавало впечатление чудовищной силы, которая позволяла ему нести свое тело милю за милей, выдерживать дни и ночи без сна и одним могучим ударом ломать шею зверю. Гордые дикие животные населяли эти горы, и примитивные люди гор Зумены не пытались приручить больших зверей. Зачем? Ведь тогда исчезнут таинство и радость охоты.

Вскоре Одан пришел на стоянку и бросил на землю тушу кабана. Шаманы смотрели на него горящими глазами из-под жутких масок. Они молчали. Они отдавали приказы движением жезлов. Этот язык был незаменим при скрытом выслеживании и внезапной атаке.

Зумены не жили в постоянных домах. Они передвигались с места на место в поисках хорошей охоты. Когда встречались два племени, они вступали в бой.

Посреди деревни были вкопаны четыре столба, к которым за руки и за ноги привязаны четыре юноши. Так они должны были висеть всю ночь, и в следующую ночь они должны были найти убежище на расстоянии двадцати миль отсюда, там они должны были просидеть всю ночь, а утром выйти на охоту и убить кабана и вернуться.

Одан уже прошел через это.

Следующие части посвящения были более трудными. Но только некоторые испытания не имели отношения к той жизни, которую вели эти дикие люди среди гор. Однако были и такие испытания, которые имели значение на заре человечества и теперь были только данью традициям. Ритуальная разрисовка тела, закалка кожи, придание копью магических сил. Все это было не нужно в жизни и этого требовали только традиции.

Раскраска тела осуществлялась в присутствии чудовищ ночи и должна была вселять ужас в сердца врагов. Но Хекеу, саблезубый лев, делился своим могуществом со всеми членами тотема, и этого было достаточно, чтобы вызывать трепет у любого врага.

Закалка кожи тоже была только фикцией. Любой воин из племени Зуменов мог бегать, воевать и существовать совершенно голым в любой холод. Они инстинктивно могли вводить в действие тайные силы организма, чтобы помочь существовать телу. Зумены не сопротивлялись природе, они приспособлялись к ней.

Копье убивало врага или зверя благодаря силе руки, пославшей его, но Зумены были уверены, что здесь не обходится без неких магических сил. Ведь для диких обитателей гор копье было чем-то сверхъестественным, позволяющим убивать на расстоянии. Руки, ноги, зубы — вот что было истинным оружием человека.

Хекеу, саблезубый лев, дарил свою силу и оказывал помощь своему племени. Он дал им лук и стрелы. И Зумены были ему благодарны за это оружие, так как стрела позволяла убивать на расстоянии гораздо большем, чем с помощью копья, ножа или камня. И именно в это искусстве особенно преуспел Одан, хотя он и считался одним из лучших метателей копья племени даже среди взрослых воинов.

Одан метнул копье и попал в цель. Копье было острым и тяжелым и должно было убить того, в кого оно попало.

Шаманы молча движениями жезлов высказали свое одобрение. Затем они вручили ему маленькое легкое копье и на языке движений жезла объяснили, что надлежит сделать дальше.

Испытания должны были продолжаться целый месяц. А затем должна была состояться церемония посвящения. Затем, когда мальчик станет мужчиной, он должен узнать другую сторону превращения во взрослого человека — он должен узнать, зачем существуют девушки. Между юношами и девушками обычно устанавливается молчаливое соглашение, часто с согласия родителей. Они очень мало общались друге другом, обычно они были разъединены. Одан видел очевидные отличия девушек от юношей — они были тоньше, более хрупкие, внизу живота у них было совсем плоско, но на груди какие-то странные выпуклости. Одан знал, что ему многое предстоит узнать об этих странных существах.

Не все испытания, через которые он проходил, имели целью развить способность к выживанию. Некоторые относились к тайне женщин.

Когда он думал об Ишти, мрачные чувства переполняли его. Он понимал, что ему что-то недостает, что он почему-то неполноценен, если бы он знал, в чем дело, как получить то, что ему не достает, он бы сдвинул горы, чтобы добиться этого.

Одан, согнувшись, неутомимо бежал по следам волков. Он был такой высокий, что в согнутом положении пряди его волос были на уровне более темных голов его товарищей.

Каждый должен был выследить волка, убить его, содрать шкуру и вернуться целым обратно. Если кто-либо не вернется с испытания, значит с ним все кончено. Шаманы осмотрят шкуры, которые принесли более удачливые юноши, подумают и решат. Никто из юношей не сомневался, что шаманы наблюдают за ними все время. И если шаманы решат, что шкура недостаточно хороша, то они предоставляют юноше еще один шанс, но тогда он должен выйти один против волчьей стаи.

Одан ничего не понимал в политике. Жизнь для него была только борьбой за выживание. Высшая цель, которой добивались шаманы и старейшины в юношах племени, это уверенность в себе. Одан не понял, чем шкура, которую принес он, хуже других шкур. Но шаманы взмахнули своими разрисованными магическими жезлами, и Одан снова пошел в горы за волком, один.

Он разыскал волчью стаю и теперь смотрел на нее с подветренной стороны, прячась между заросшими мхом камнями. Волки вели себя как обычно. Стая отдыхала, выставив нескольких дозорных, которые внимательно осматривались вокруг, подняв морды.

Одан осторожно оглянулся, чтобы посмотреть, не идет ли кто-нибудь за ним, по его следу. Он хотел быть уверенным в безопасности своего тыла, прежде чем нападет сам. Однажды его чуть не схватил йети, и только копье спасло его. Все было спокойно. Одан ждал. Терпение было равносильно выживанию.

Волки задвигались. Они поднимались и потягивались, вытягивая поджарое серое тело. На фоне ослепительно-белых клыков видны были красные языки.

Одан бесшумно поднял копье, как будто наполненное магической силой. Он прицелился и бросил. Взрывная сила мышц послала копье вперед.

Ближайший дозорный, кувыркаясь, покатился по земле. Он судорожно пытался схватить копье зубами. Бросок был не совсем удачным. Копье просто задело сердце зверя, вместо того чтобы пронзить его насквозь. Но он умер, и другие волки начали рыча осматриваться вокруг, а затем побежали прочь, осторожно оглядываясь. Одан ждал, пока они скроются из виду, и не выходил из убежища. Если они увидят, что он один, то, возможно, попытаются напасть. Он не боялся одного волка, и даже двух, но нападение целой стаи означало неминуемую смерть.

Наконец Одан поднялся из своего укрытия.

Он не чувствовал возбуждения, не ощутил себя хозяином земли, когда шел к трупу волка. Он остановился возле волка и вынул кремниевый нож. Все чувства его были настороже.

И это ощущение вечной опасности, которое он приобрел здесь в горах, живя среди Зуменов, примитивных людей, близких к зверям, спасло его.

Не оглядываясь и не колебаясь, он бросился в сторону и двадцать футов катился по земле между камней и кустов.

Саблезубый лев обрушился на землю после прыжка как раз там, где только что стоял он.

Рыча и сверкая глазами, громадный зверь бросился на него, одним прыжком перекрыв расстояние в десять футов, и встал. Его мохнатый хвост вытянулся в линию и слегка подрагивал. Пещероподобная пасть открывалась, и на солнце засверкали клыки, похожие на костяные кинжалы. По небу плыли рваные облака, стайки птиц проносились над поляной, а саблезубый лев смотрел на юношу желтыми глазами.

Хоть он и был священным зверем их племени, но если Одан даст ему возможность, лев без колебания разорвет его.

Одан заговорил.

— Ну, Хекеу! Я же из твоего племени. Ты наш тотем. Тебе мы приносим жертвы, тебе поклоняемся в эти горах.

Лев медленно покачал головой.

— Мы не общаемся с людьми Зубра или Орла, мы презираем людей племени Дракона. Хекеу! Хай! Я же Хекеу!

Огромный зверь все еще смотрел на юношу. Из его пасти стекала слюна, которую он слизывал красным языком. Острые клыки сверкали на солнце. Нижняя челюсть угрожающе отвисла.

— Отпусти меня с миром, Хекеу. Я воздам тебе хвалу сегодня вечером.

Одан замолчал и отскочил в сторону, когда лев прыгнул.

И в облаке пыли среди голых булыжников и чахлой травы человек и зверь снова смотрели в глаза друг другу. Желтые глаза зверя и коричневые глаза человека, спокойные, выжидающие.

— Я не хочу убивать тебя, Хекеу, иди прочь, иди прочь.

Черный хвост мотался из стороны в сторону.

Снова прыжок, снова отскок и снова молчаливое противостояние.

Одан упорно старался приблизиться к волку, который лежал на расстоянии с полдюжины широких шагов. В туловище волка торчало окровавленное копье.

— Иди прочь, Хекеу! Я Одан — Одан, великий охотник гор.

Это было чересчур смелое заявление для юноши, даже не прошедшего обряда посвящения.

Лев снова прыгнул на Одана, и тот, не желая рисковать, бросился к волку. Лев задел его плечо одним когтем. Боль ничего не значила для Одана. На кровь он тоже не обращал внимания. Отброшенный могучей лапой, он летел, кувыркаясь через голову, но при этом успел вырвать копье.

И как зверь, каким он является, Одан мгновенно очутился на одном колене, выставив копье перед собой. На лице его выразилась ярость и злоба дикаря.

— Я предупреждал тебя, Хекеу. Я говорил тебе. Если ты не позволишь мне уйти, то шаманы увидят, что мне ничего не остается, кроме этого!

Копье метнулось вперед.

Оно было брошено с огромной силой.

Кремневый наконечник пробил бок зверя. Он проник в сердце, порвал клапаны и мышцы, перегоняющие кровь по жилам. Лев зарычал. Это был утробный, леденящий душу рев. Зверь свалился и покатился по земле. Он пытался схватить зубами древко копья. Но сердце его было пробито, и он умер, судорожно царапая землю острыми, как бритва, когтями. Судорога еще раз пробежала по его телу. Затем голова упала на землю, длинная грива смешалась с пылью, и вскоре огромное тело стало неподвижным.

Как полагалось по древнему обряду, Одан поставил ногу на шею льву. Только блистательная победа над саблезубым львом могла исторгнуть победный крик из груди невозмутимого воина Хекеу.

Одан поднял голову и выкрикнул ритуальное слово — долгий протяжный вопль, который долго перекатывался между грядами, отражаясь от них.

Затем не без некоторого трепета — все же это был его первый хекеу — Одан начал работать.

Саблезубые львы жили поодиночке, полагаясь только на себя, на свою силу и свирепость. Это было подходящее имя для племени, люди которого жили также.

Теперь Ишти увидит! Она увидит шкуру льва и узнает, что Одан, чужак, совершил этот подвиг. Неужели и теперь у него не будет надежды?

Никто, даже шаманы, не смогут обвинить его, что спасая свою жизнь, он убил тотемное животное. Кредо этих людей было выживание любой ценой, и если какой-либо зверь или человек попытаются убить одного из Зуменов, тот имеет право, защищаясь, убить врага. Нет, не право — долг. Это было долг каждого племени — хранить свою жизнь для блага целого племени.

Каждый человек этих северных гор считал, что это неотъемлемая часть их жизни.

С двумя трофеями на плече — рыжей шкурой льва и серой шкурой волка — Одан пустился в обратный путь на тайную площадку племени.

Он закончил часть испытания.

Теперь он встретит остальную часть с гораздо более легким сердцем, чем раньше.

Кровь стекала по его спине из его собственной раны и со свежеснятых шкур. Смешанная кровь зверей и человека капля за каплей падала на пыльную землю, на следы его ног.

ГЛАВА 7

ПОСВЯЩЕНИЕ В ВОИНЫ ХЕКЕУ

Испытания продолжались.

Мудрые старейшины посовещались, просеяли пыль, бросили кости, выслушали ветер.

Одан не нарушил табу, убив тотемное животное, Хекеу, и сам Хекеу не был оскорблен и не обрушит свой гнев на племя.

В то же время было признано необходимостью принести в жертву и причинить Одану ритуальную боль, чтобы смягчить и умилостивить божество.

Одан перенес боль со стойкостью. Это было трудно, но Зумены умели переносить боль. Их ритуалы все были связаны с причинением боли, но не оставляли ран и повреждений на теле, так как это противоречило бы образу жизни племени: ведь его благополучие зависело от физического состояния членов племени.

Секретная стоянка, к которой женщины не должны были даже приближаться, была расположена на севере у озер. Священные маски, символы, бронзовые копья и мечи хранились завернутыми в шкуры. Бронза попадала к ним только после набегов на южных варваров. Желтоволосые женщины представляли малую ценность здесь в горах, и их держали только для удовольствия великих воинов гор. Это было в порядке вещей.

А что касается желтоволосых воинов варваров с их одеждой и украшениями, их усами и рогатыми шлемами, их длинными мечами, то Зумены относились к ним также, как к стае волков, орде драконов или к завывающим йети. Они остерегались их, но не боялись. Любой Зумен мог убить двух или трех варваров их мечами еще до того, как варвары закончат испускать свои боевые кличи.

Первобытная дикость требовала: нужно убивать первым и поменьше болтать.

Варвары и люди городов называли Зуменов и всех людей гор Кудзуками. Они презирали их и в глубине души побаивались. И казалось, не было большого удовольствия для какого-нибудь жреца с берегов реки, чем положить Кудзука на жертвенный камень и тем самым спасти душу еще одного варвара или жителя города и умилостивить бога, которому поклоняется этот жрец.

И все же молодые люди племен часто рассказывали о знаменитых Кудзуках, которые совершили путешествие по Реке, видели разные чудеса и, вернувшись в родные горы, заслужили сомнительную честь. Они стали отверженными, несмотря на те удивительные подарки, которые привезли. Примитивный разум людей гор стремился только к одному — выжить, — остальное было чепухой, не стоящей внимания.

Одан выделялся среди не очень высоких, массивных Зуменов с густой гривой темных волос. Если он успешно выдержит все испытания, получит тайное знание, он будет членом племени, полноправным членом, и никто не посмеет пренебрежительно относиться к нему.

Это было все, чего хотел Одан — этого и какого-то непередаваемо прекрасного и таинственного будущего с Ишти.

Дни проходили, как годы, наполненные проверками мужества, хитрости и коварства, которые надо было демонстрировать в борьбе с реальными и воображаемыми врагами. Одан ощущал силы в себе. Он чувствовал, как его уверенность в себе растет с каждым испытанием. Он без колебания убивал, стойко переносил боль и холод, голод. Он был настоящим дикарем. Теперь он должен доказать, что способен быть настоящим воином Хекеу.

В испытательных ритуалах было много магии. Юношей необходимо было испытать в самых разнообразных и жутких ситуациях. Вызывались жуткие призраки, духи давно ушедших в другой мир людей. Устрашающе раскрашенные черепа неожиданно падали на мальчиков. Их плотно закутывали в шкуры и оставляли на долгие часы не говоря, что их ждет. Оставляли в ожидании, томительном и угнетающем, постепенно съедающем их мужество.

С Оданом осталась только группа из четырех юношей.

Он поддерживал остальных своим примером. Они должны были превзойти его. Ведь он был чужаком в племени и, следовательно, не мог быть лучше их.

Испытания уже вышли за пределы проверки искусства метания копья, стрельбы из лука, выслеживания. Все это было от рождения заложено в мальчиках. Этому они учились, едва вставали на ноги. Далее следовало проверить дух будущего воина, достать из глубин его души, что там хранится, осмотреть зло, исследовать, оценить.

Одан делал все, что требовалось от него.

Приближалась ночь, когда состоится последняя церемония.

Маленькие закругленные ножи из полированного камня были украшены черными и красными полосами, новые набедренные повязки из шкур, чтобы прикрыть естество новых воинов, — все было готово. Девушки, готовые играть свою роль, ждали во мраке укрытий из ивовых прутьев.

Все ощущали торжественность события. Над головой сверкали звезды большие и блестящие, воздух был чист и свеж, луна во всей своей красе висела в небе, огромная, круглая и яркая. В воздухе пахло концом лета. Когда все кончится, племя, пополнившееся новыми членами, вернется в горы. Жизнь должна продолжаться.

Когда девушки проходили мимо, Одан украдкой взглянул на них, чтобы увидеть Ишти. Девушки были закутаны в шкуры, так что тел их было не видно. Лица их тоже были закрыты, но не масками, так как маски предназначались только для мужчин, а гирляндами листьев и цветов. И среди множества блестящих глаз могли Одан увидеть глаза Ишти?

Ему показалось, что он узнал ее. Сердце его бешено застучало в груди. Оно не стучало так даже тогда, когда он выходил на след стаи волков.

Женщины обладали каким-то тайным могуществом, более сильным, чем даже огромные мамонты, живущие в горах далеко на севере.

Каждого юношу уведут от костров, от стоянки племени, заведут его в дикую глушь, и там он получит последние инструкции и тайные знания. Там он получит знания о магии и наконец станет мужчиной.

Слегка наклонившись по своей привычке, Одан внимательно слушал человека в маске, тускло освещенного звездами. Они сидели на небольшой поляне, окруженные глубоко дышащей ночью.

— И Ке, Великий и Древний. Тот, кто создал все на земле и в небе и в глубинах ада. Ре создал мужчин, и он создал женщин для наслаждения мужчин. Ке велик, это он приказал, чтобы Хекеу — величайший из тотемов, стал нашим тотемом. Кинжалы зубов Хекеу — наша самая сильная защита. На земле появились новые боги, и люди стали поклоняться им, но мы, люди гор, знаем, что главный бог — Великий Древний и тотемы…

Одан слушал, впивая мудрость, запоминая ее, и пока он слушал, как этот человек в маске произносил древние слова, которые передавались из поколения в поколение, он начал понимать, что такое магия и почему она иногда действует, а иногда нет.

Приближалось последнее, самое тайное откровение. Когда он вернется в лагерь, все его товарищи уже будут мужчинами. И он тоже будет мужчиной. Одан понятия не имел, каким будет последнее откровение. Человек в маске поднялся. Одан тоже встал. Он осмотрелся вокруг, все его чувства были напряжены. Это был инстинкт дикаря — все время находиться в постоянной готовности.

— Она покажет тебе… — начал человек в маске.

И потому что шаман сказал «она», Одан чуть не пропустил еле заметный звук из темноты ночи.

Но он был дикарь, человек чрезвычайно чувствительный к тем звукам, что раздаются вокруг него, и он услышал его и узнал его, понял, что он означает, и тут же бросился на землю.

Шаман уже состарился на службе племени.

Его слух притупился, реакция замедлилась за долгие годы, которые он прожил на этой земле. Одан перекатился в сторону и был удивлен, увидев, что шаман еще стоит и только сейчас начинает реагировать. Старик был очень медлителен.

И в грудь его с глухим звуком воткнулось копье.

Он пошатнулся, схватился руками за копье, снова пошатнулся и упал в звездном свете. Его огромная разрисованная маска из кожи, волос, костей и дерева упала. Одан с удивлением увидел, что этот внушающий ужас шаман, который хранил все тайны жизни и смерти, был старик племени, который частенько драл его за уши и ругал его за вечные шалости и проказы, которые не давали спокойно жить всему селению.

Все это Одан успел заметить, пока катился по земле в укрытие. Тут же он оказался в кустах, где и замер на мгновение, прислушиваясь.

На копье, чуть пониже наконечника, был привязан кусочек змеиной кожи. Значит, тотем Дракона. Самые ненавистные враги Хекеу. Люди тотема Дракона хвастались мощью динозавров и смеялись над длинными острыми зубами Хекеу.

Взглянув вверх, Одан увидел на фоне звездного неба чью-то фигуру. Он бросился вперед, схватил врага за ногу и дернул.

И прежде, чем Дракон смог ударить, руки Одана сомкнулись вокруг его горла, не давая возможности крикнуть. Враг был очень сильным — он не мог бы выжить в горах, если бы не был сильным — но нападение было неожиданным, и Одан воспользовался долями секунды, когда тот был в замешательстве и задушил его. Голова дракона безвольно упала.

Бесшумно двигаясь, Одан взял копье и нож этого человека. Затем он выскользнул из куста и змеиным движением скользнул в следующий.

Его руки коснулись чего-то влажного.

В тусклом свете звезд он увидел обнаженную девушку. Она лежала распростертая на земле с перерезанным горлом, и ее темные волосы раскинулись по ее телу и блестели в звездном свете.

— Она… — так сказал шаман.

Одан посмотрел на нее.

Это была не Ишти.

И тут страшная мысль ударила его.

Драконы напали на лагерь, когда там меньше всего были готовы к бою. И там была Ишти… и может, она погибла так же, как эта бедная девушка…

Он тщательно внюхался в воздух и почувствовал запах крови девушки, крови шамана и чужую кровь человека из племени Дракона. Ветер не принес ему никаких запахов, но он и не ожидал иного. Драконы пришли с подветренной стороны, как и должны были подойти настоящие охотники. Едва приподнимая тело над землей, Одан извиваясь заскользил к лагерю. Нож и копье не производили ни малейшего шума. Дикарь Одан вышел на тропу войны.

До лагеря оставалось всего шагов двести, когда там раздались крики и шум, так что укрываться и таиться больше не было смысла.

Одан в несколько секунд пролетел это расстояние и ворвался в битву, зарубив ножом одного дракона и проткнув копьем другого. Они видел в полутьме свирепую битву, которая разыгралась в лагере. Хекеу не были застигнуты врасплох, так как их дозорные успели заметить в последний момент приближение врага.

И теперь Одан, как привидение, восставшее из могилы, ворвался в лагерь, сея смерть.

Бой был для него интересным, так как он обнаружил, что может легко побеждать этих ублюдков Драконов с помощью уловок и обманных движений, которые он изобрел во время шутливых сражений со своими сверстниками — ребятами из племени. Когда бой кончился, Одан начал понимать, что девушек нигде в лагере не видно.

Драконов было совсем немного, человек двадцать. Они хотели напасть врасплох на Хекеу, украсть женщин и оружие.

Однако нападение врасплох не получилось, и им пришлось встретиться лицом к лицу с врагами, готовыми к бою. И они дрались, не щадя сил, что было обычным делом для свирепых людей гор, пока их предводитель не приказал отступать. И они рассеялись во тьме, захватив в качестве трофея единственное старое копье. Шестеро из них погибли в бою, а трое захвачены в плен.

Теперь их ждала смерть на месте или же медленная смерть под пытками, если их нельзя будет обменять на пленников Хекеу. В трудной жизни в горах невозможно было содержать рабов, и у жителей гор рабства не существовало.

Когда порядок в лагере был восстановлен, вождь вызвал Одана.

Одан не боялся ни волков, ни саблезубых львов, ни других людей в горах, но к вождю Хекеу он испытывал глубочайшее почтение. Он ожидал — и имел на это право — похвалы за то, что так храбро вел себя в бою. Это было обычное дело для мужчины, но все-таки обстоятельства были чрезвычайные.

Вождь сидел на шкуре льва и держал в руках единственную золотую вещь, принадлежащую племени — чашу с изображенными на ней сценами из жизни фавнов и сатиров. Из-за плеч у него виднелся символ Хекеу — два огромных клыка льва, похожие на два рога. Но ни один Зумен не спутал бы эти страшные клыки с рогами, так как каждый хорошо знал их.

По этой золотой чаше и клыкам Одан понял, что великий момент приближается.

По сторонам сидели старейшины племени, остальные столпились сзади. Так что Одан стоял в центре площадки, ограниченной с трех сторон. Одан постарался выпрямить спину, но постоянная привычка ходить пригнувшись помешала ему. Он смог только поднять голову, как черепаха. А могучее его тело с мощными руками осталось согнутым.

— Одан Чужак! Мы совещались и увидели, что мы ошибались. Ты убил Хекеу, и мы признали, что ты поступил правильно. Но теперь Хекеу послал нам возмездие. Четыре наших воина убиты и еще двое лежат мертвые в дебрях.

Одан ощутил, что все его радужное настроение улетучилось. Он стиснул рукой копье Дракона, стараясь не коснуться рукой змеиной кожи, и с замиранием сердца ждал, какой приговор будет вынесен.

ГЛАВА 8

НАДЬЮЛ КВИК

— Но, Одан, я никогда не смогла бы стать твоей женой, даже если бы любила тебя.

Смысл слова «любовь» остался непонятным для Одана.

Но остальное…

— Почему нет, Ишти?

Они стояли на берегу ручья, который весело бежал меж камней и затем обрушивался водопадом в озеро, где жили нимфы. Племя Хекеу уходило на другое место. Воины с оружием шли впереди, сзади, охраняли фланги. Женщины и дети шли в центре, неся общественное имущество. Дикие, разрисованные первобытные существа. Они искали новое место, где могли бы провести осень и набить свои мешки припасами на зиму.

— Ты не мужчина, Одан. Твоя ошибка в том, что ты убил Хекеу. Но… — она возвысила голос, чтобы не дать Одану прервать себя. — Ты чужак, Одан. Ты один из нас, да, но твой ритуал посвящения прерван и никогда не будет доведен до конца. Я женщина и не должна говорить об этом. Но я многое знаю. Разве я не дочь вождя?

— Тогда мне нужно уходить из племени.

— Только если ты сам захочешь. Ты можешь оставаться среди нас, так сказал мой отец. Ты можешь не считать себя воином, и ты никогда не будешь иметь женщнны. Даже если бы ты мог… — и затем Ишти взглянула взглядом, который выражал совсем не то, что выражали ее слова. — О, Одан! — простонала она, наклоняясь вперед. — Зачем ты убил Хекеу.

Он хотел коснуться ее, удержать, почувствовать тепло ее тела. Но он сдержал себя. Мысль о том, что тело ее прильнет к нему, наполнило его каким-то странным чувством, дрожью, которую он не мог сдержать. Он не сказал ничего.

— Любовь, — сказал он. — Разве любовь так важна?

— Я должна была тебе все объяснить, но, Одан, Одан Чужак, теперь не могу, так как ты не воин, ты не мужчина.

Она отвернулась. Ее обнаженное тело, такое крепкое, гибкое, скрылось за деревьями, когда она побежала к другим женщинам. Одан слышал ее всхлипывания, которые она старалась подавить. Не к лицу было женщине племени гор, а тем более дочери вождя, поддаваться слабости.

Были ли среди людей гор два столь несчастных существа?

Одану объяснили все. Хекеу подверглись жестокому нападению Драконов. Мальчик, который должен был стать воином и мужчиной, не стал им. Его ритуал был прерван. Он не узнал последних тайн. И теперь он никогда не узнает их. Он может сражаться за племя, быть носильщиком, охотиться, стоять на страже, но никогда ему не достичь положения воина и он никогда не будет иметь женщину.

Такая судьба ждала Одана, и он не мог согласиться…

Не хмурясь, так как его чувства были спрятаны слишком глубоко. Одан направился, чтобы занять место, указанное ему. Там он должен был находится на марше. Он не шел с вещами, где шли его вчерашние сверстники, Но он не шел и с женщинами и стариками. Он шел вместе с дюжиной юношей, которые не выдержали испытание, чуть сзади основной группы и чуть впереди арьергарда. Он был готов занять свое место в строю воинов при нападении врага.

Во многих племенах тех, кто не выдерживал испытания, убивали. Но Хекеу были мудрее, чем остальные. Они старались взять все возможное от каждого человека, способного принести пользу племени. Но как только становилось ясно, что человек становится племени в тягость, с ним тотчас же кончают.

В богатых альпийских долинах охота была очень удачной. Запасы на зиму были сделаны обильные, и в оставшееся до зимы время Хекеу решили устроить набег на варваров. У них можно будет добыть бронзу и, может быть, если повезет, немного жидкого огня, который превращает живот мужчины в костер, а его кости в желе. Самые юные из всех восьми племен Хекеу решили принять участие в набеге, а вместе с ними решил идти и Одан. Он шел как носильщик, чтобы нести добычу, которая будет захвачена. Он отбросил стыд и негодование и решил идти даже в таком качестве.

Он никогда уже не будет полноправным членом племени, воином и мужчиной.

Путешествие через горы было очень трудным. Оно заставило бы содрогнуться любого варвара и было совсем невозможно для цивилизованных жителей городов. Разве что саблезубый лев, или волк, или другой зверь гор могли решиться на него, да и то вряд ли.

Заснеженные вершины остались позади.

Дикари спустились с высоких перевалов и обрушились на первый варварский город, который встретился им на пути. Деревянные стены и башни не смогли защитить людей города. Началась резня. Желтоволосые женщины кричали и бежали, но не они были главной целью Зуменов. Варвары, уверенные в своей силе, кричали и махали длинными мечами и боевыми топорами. Но дикари, коварные и сильные, как хищные звери побеждали их. Когда город был сожжен дотла, дикари ушли. Многие из них были пьяны, отведав жидкого огня. Одана нагрузили добытой бронзой, вес который в три раза превышал вес его тела. Вождь северного племени Хекеу, руководивший набегом, был доволен.

Этой ночью Одан принял решение.

Одан был уверен, что он лучший воин из всех Хекеу, которые участвовали в набеге. Себе это он уже доказал и был готов доказать это любому, кто затеет с ним ссору или оскорбит его. Но он никогда не будет мужчиной. Рана была очень глубокой, и он смутно понимал, вернее не понимал, а чувствовал, что она разрушит всю его жизнь.

Но… может, Ишти права? Может, он не должен был убивать саблезубого льва? Но… если бы он сдержал свою руку, тот убил бы его. Может, приговор несправедлив?

Он не мог скрыться ночью. Строгие правила Хекеу не позволяли ему это. Они были дикари, и у них свои законы, мистические и магические, нарушать которые не мог никто.

Одан утром отыскал вождя, приветствовал его и сказал:

— Я, Одан Чужак, хочу уйти от Хекеу в большой мир.

Воин взглянул на него, продолжая обгладывать овечью кость, такую тощую по сравнению с антилопами, они водились в дальних горах.

— Хочешь уйти, мальчик?

«Мальчик» кивнул.

— Нас называют кудзуки. Я пройду через страну варваров к реке, о которой я слышал. Может, я когда-нибудь вернусь как великий Кудзук и дам вам много бронзы и много жидкого огня.

— А может, твою голову разобьют о городские ворота. — Дикари кое-что слышали о нравах людей на Реке.

— Я верю, что Хекеу будет со мной. Я знаю, что Ке защитит меня. Я полагаюсь на их покровительство.

Воин ухмыльнулся, затем взял новый кусок мяса и стал жевать. Он снова взглянул на Одана и сказал:

— Если ты уходишь, мальчик, оставь оружие, которое тебе дало племя.

Одан молча положил копье и нож. Затем снял лук и колчан со стрелами и тоже положил их на землю. Расставаясь с ними, он внезапно ощутил острую боль, но лицо его оставалось твердым, невозмутимым, голова была опущена.

И вдруг воин рассмеялся.

Смех был таким редким явлением в горах, что считался чуть ли не болезнью.

— Ты быстро достанешь себе новое оружие, мальчик. Может, Ке будет помогать тебе.

Одан повернулся. Он должен уйти, это все, что он знал. Он должен уйти от Ишти. Покинуть ее. Мысль о мире, который находился за горами, за страной варваров вызывала у него какое-то болезненное отвращение, причин которого он не мог понять.

Воин, предводитель набега, сказал:

— Я слышал, что горы тянутся к Соленому морю. Варвары туда попадают на кораблях. Ты можешь идти через горы и избежать встречи с ними.

— С этого момента я не буду избегать встречи с людьми, — сказал Одан — Кудзук.

И он ушел от того, что было его жизнью. Он ничего не унес с собой, он не взял ни оружия, ни одежды. Он упорно шел во тьму. Все, что он взял с собой от первобытных людей, — это совершенное тело, изощренный ум и память о тайнах магии и женщин, которые он не смог познать и которые навечно закрыты для него.

Надьюл Квик простонал, с трудом пробираясь по топкой грязной тропинке, проложенной между ирригационных канав. Он уже задыхался от долгого бега. Надьюл рискнул бросить взгляд назад. Проклятые варвары догоняли его, их желтые волосы выбивались из-под бронзовых шлемов, на лицах светились радость и возбуждение, мечи сверкали на солнце.

Мучения, которые испытал Надьюл, не были вызваны страхом. Конечно, он боялся, черт побери! А как могло быть иначе, после того, как караван был уничтожен, животные захвачены или разбежались, охрана перебита? И теперь Надьюл Квик бежал к городским воротам и надеялся достичь их раньше, чем они захлопнутся. Жители не выйдут из города, чтобы спасти его, это так же верно, как то, что солнце восходит утром, а заходит вечером.

Надьюл бросил овальный бронзовый щит, чтобы он не мешал бежать. Но большой меч в форме листа он еще держал в руке. Меч был запачкан кровью до самой рукоятки. Да, четверых проклятых варваров с их желтыми волосами и бронзовыми доспехами он успел прикончить до того, как увидел, что караван обречен и сопротивление бесполезно. Тогда он решил, что нужно подумать о спасении своей собственной жизни. Недаром же его звали Надьюл Квик — Надьюл Быстрый.

Бронзовые кирасы давили ему на грудь, мешали бежать. Он потерял одну сандалию и долго прыгал, тряся ногой, чтобы сбросить и вторую. Теперь он уже шлепал по грязи босыми ногами. Он бросил все, что мог.

О, эти проклятые варвары с их длинными мечами и топорами! Надьюл Квик был уже не молод. Двадцать лет назад — о, он тогда бы повернулся и несколькими ударами меча разогнал бы эту банду, что гналась за ним.

Преследователей было шестеро, а сзади бежали еще трое, которые хотели посмотреть финал охоты.

Надьюл бежал, тяжело дыша, пот заливал ему глаза, он ругался, проклиная всех этих проклятых варваров, от всей души желая, чтобы все они провалились в ад.

И вдруг из грязи перед ним выросла фигура человека.

Надьюл поскользнулся в грязи, резко остановился. Грудь его ходила ходуном, всасывая воздух в легкие.

Человек появился столь внезапно, что Надьюл действовал чисто автоматически. Его меч, запачканный кровью, угрожающе сверкнул на солнце.

— Прочь с дороги, дружище! — прорычал он.

Тот не двинулся и внимательно посмотрел на него, Надьюл увидел, что у мужчины — юноши? — волосы не желтые. Они были густые, спутанные, коричневые и падали на лоб, затеняя лицо так, что Надьюл не мог его рассмотреть. Этот человек озадачил Надьюла. Он очень сутулился и невозможно было определить его рост.

— Если ты не хочешь причинить мне вреда, дружище, — сказал, задыхаясь, Надьюл, — то пропустите меня. Эти проклятые варвары гонятся за мной. Они и тебя убьют, если ты будешь стоять здесь.

Человек, стоящий перед Надьюлом, был совершенно голым, если не считать кожаной набедренной повязки. Но у него был нож в ножнах, копье и лук со стрелами.

— Если варвары враги тебе, — сказал обнаженный, запачканный грязью человек, и по его голосу Надьюл понял, что он юноша, а не мужчина, — тогда можешь считать меня другом и я помогу тебе избавиться от них.

Надьюл слышал шум шагов за собой. Теперь ему уже не добежать до ворот. Привычным движением опытного воина он повернулся и встал в оборонительную позицию. Правда, придется драться без щита, но это было привычным делом для старого воина.

Он почувствовал, что юноша встал рядом. Надьюл заметил чудовищную ширину его грудной клетки, перевитой мощными мышцами. В его руках был лук, тетива натянута, — мгновение, и стрела вылетела навстречу врагу. Все это произошло так быстро, что Надьюл не успел моргнуть. Стрела еще не успела долететь до цели, как за ней последовала вторая.

Надьюл Квик смотрел на приближающихся варваров. Они вопили, как обычно, когда для развлечения охотились за одиноким человеком. Тут первые два пошатнулись. У одного в груди торчала, покачиваясь, стрела. Второму стрела попала в глаз. Они оба упали на землю. Еще две стрелы — и еще двое упали. Двое оставшихся заскользили по грязи, стараясь остановиться. Они замолчали, будучи не в силах понять, что произошло.

— Если ты позволишь им уйти… — начал Надьюл.

— Они варвары. Пусть их жрут собаки.

И последние две стрелы понесли смерть.

— Их друзья не остановятся, пока не отомстят…

Надьюл почувствовал, что сердце его начало успокаиваться, дышать стало легче. Юноша, который сутулясь стоял рядом и смотрел на варваров, в бою был мужчиной — это ясно.

— Я Надьюл. Я солдат. Люди зовут меня Надьюл Квик — Надьюл Быстрый.

— Я Одан.

— Ну, Одан, ты прикончил уже шестерых. Мне очень понравилось, как ты сделал это. Теперь моя очередь.

— У меня нет меча, но я буду драться рядом с тобой.

Надьюл хмыкнул и взмахнул мечом. Три варвара смотрели на них, прикрыв руками глаза от слепящего солнца. Они, казалось, были в полном смятении.

— Почему мы стоим? — спросил с удивлением Одан.

И без дальнейших слов Одан двинулся вперед. Когда он был на подходящем расстоянии, он метнул копье. Тяжелый снаряд с бронзовым наконечником полетел вперед. Он вонзился в грудь одного из варваров, пробил его грудную клетку и заставил его сердце остановиться навеки. Сила удара была такова, что тело варвара было отброшено на того, что стоял позади.

И прежде чем он смог освободится, Одан был уже рядом.

Сверкнул бронзовый нож.

Варвар вскрикнул и замолк. Лицо его было в крови.

Одан не терял времени на ругательства.

Варвар не смог ни вскрикнуть, ни взмахнуть рукой. Тело его дернулось и вытянулось. Горло его было перерезано.

И в этот момент бронзовый меч, выпачканный кровью, погрузился в тело последнего варвара, когда тот пытался ударить Одана. Тот упал, и Надьюл прикончил его ударом в голову.

— С хищниками надо быть начеку, — сказал он деловито. Затем наклонился и стал вытирать меч о сбившийся плащ варвара.

Надьюл все еще не мог поверить в то, чему сам был свидетелем.

Теперь он был убежден, что этот дикарь — юноша. Но какая свирепость! Какая сила! Какая чудовищная сила!

— Теперь нам надо попасть в город раньше, чем за нами погонятся остальные варвары, Одан, — Надьюл повернулся к городу. — Они напали на караван. Я выполнил свой долг, сделав то, что мог.

Он сплюнул сгусток крови и чуть не попал в коричневую ящерицу, греющуюся на солнце на краю канавы. Этот загадочный юноша переходил от трупа к трупу, и Надьюл решил, что он хочет выполнить какие-то варварские ритуалы. Но нет, юноша просто собирал оружие и доспехи. Шлем, украшенный волчьими клыками, он презрительно столкнул в канаву. Затем он оторвал сумку от пояса варвара, вопросительно посмотрел на Надьюла.

Солдат наблюдал за действиями молодого дикаря.

— Да, Одан. Деньги. Проклятие для всех нас. Ты, наверное, ничего о них не знаешь?

— Я слышал о них.

— А! — теперь Надьюл все понял. Он помог собрать оружие, так как оно стоило денег, но он не переставал оглядываться назад. Наконец они поднялись и, нагруженные оружием, направились к городским стенам. Надьюл после некоторого колебания сказал: — Одан. Очень странное имя. Но ты, Одан, вероятно, Кудзук.

Пока он говорил, рука его лежала на рукоятке меча. Если бы реакция юноши на его слова была враждебной, Надьюл бы успел всадить ему меч в живот.

Но Одан спокойно кивнул.

— Да, такое имя мы берем, когда путешествуем за пределами мира.

Надьюл улыбнулся.

— За пределами мира! Дружище, это же Река! Сердце цивилизации! — он помолчал. — Правда, не так далеко на севере. Клянусь, они здесь очень неотесанные, грубые. Это город Тимгат. Странно, что здесь, где такие хорошие условия для жизни, богатые пастбища и леса, они такие неотесанные. Вниз по Реке, где пустыни прижимают людей к самой воде, — вот там настоящая цивилизация!

Одан воспринял информацию и захотел узнать побольше.

— И ты пришел из тех краев?

— Я? Нет, я из Шанадула, самого прекрасного города на побережье Сладкого моря.

— А, — сказал Одан, как будто ему все стало понятно.

И теперь человек с севера и человек с юга подошли к закрытым воротам Тимгата. Со стены свешивались головы, разглядывающие пришельцев. Чей-то грубый голос, раздавшийся из-под бронзового шлема, спросил:

— Кто вы? Где варвары?

— Я Надьюл, а это Одан. Наш караван уничтожен. И варвары вскоре будут здесь, чтобы отрезать ваши уши! Впустите нас!

Головы исчезли и затем появились снова, и среди них одна новая в коническом шлеме, украшенном перьями. Эта голова крикнула:

— Впустите их! Впустите Надьюла-охранника и Одана-горбуна.

Когда они вошли под арку ворот, Одан вдруг вспомнил имя, которое ему дал охранник. Одан-Горбун. Впервые цивилизованный человек дал ему имя, которое теперь всю жизнь будет неотделимо от него.

И, пойдя в город, он внезапно остановился.

— Я не Горбун-Одан, — сказал он. Его мальчишеский голос опустился на одну октаву ниже. В нем звучал гнев. — Для всех здесь я — Одан Кудзук.

— Эй, Одан! — Надьюл потащил его вперед. — Тут на севере лучше не быть кудзуком. Ниже по Реке, пожалуйста, они будут хорошо относиться к тебе. Но здесь — лучше быть Оданом-Горбуном, чем Оданом-Безголовым.

Вот как Одан вернулся в цивилизованный мир. Одетый в кожу и материю варваров, имея бронзовое оружие варваров, с некоторыми золотыми и серебряными монетами, взятыми у варваров и с новым другом Надьюлом Квиком, спасенным им от варваров.

Варвары, однако, не напали на город Тимгат, и постепенно он вернулся к своим занятиям. Крестьяне пошли на поля, корабли вышли из гавани. Это был обычный рейд варваров, который закончился как всегда. Как только варвары захватили богатую добычу, они сразу же напивались и, распевая хвалебные песни, ехали домой, чтобы там хвастаться добычей перед своими соперниками. Караван, от всей охраны которого остался в живых только Надьюл, был, очевидно, хорошей добычей.

И теперь Надьюл мрачно сообщил Одану, что ему необходимо подыскать другую службу.

— Для того чтобы получить деньги?

— Совершенно верно. Без денег человеку остается только умереть либо продать себя в рабство.

— Но на полях же пасутся коровы, которых можно есть!

— Они не мои. Если ты убьешь хоть одну… тот, кому она принадлежит, повесит тебя за ноги к городской стене.

— Но разве Ке не создал животных, чтобы они принадлежали всем?

— Но не в цивилизованном мире.

Юный Одан должен был бы сказать: зачем же я тогда покинул свои горы?

Вот он прикусил губу и сказал:

— Тогда я должен иметь деньги, чтобы купить своих собственных животных.

Он принял решение покинуть горы, идти в страну Эа, и здесь он должен делать все, что необходимо для жизни. Хекеу научили его выживанию в любых условиях.

Одан должен помнить, что здесь он ничего не получит без денег. И если он возьмет что-либо, не давая ничего, то ему отрубят руки.

— У тебя есть искусство драться, дружище. Черт возьми, если бы я был хозяином каравана, я был бы сумасшедшим, если бы не взял тебя на службу.

Надьюл прищурил свои проницательные глаза. Он был немолод. Он пошел весь свет, продавая свой меч и себя. И чего он достиг? Сейчас он желал только одного. Он хотел вернуться в Шанадул на Сладкое море и там провести остаток жизни с бутылкой вина, с удобным жилищем и кучей стариков, готовых слушать его рассказы о путешествиях и приключениях. И этот страшный могучий Кудзук-Одан мог добавить интересную главу к его рассказам. Он, Надьюл, сейчас не наймется к каравану, идущему на запад или восток, в страны лесов и гор, оттуда сюда привозят камень и дерево.

— На все корабли, которые идут по Реке, нужны охранники, опасностей очень много и самых разнообразных. Я хочу поехать на юг и добраться до Шанадула. Ты не хочешь поехать со мной, Одан?

Но Одан был очарован городом. Тимгат захватил его и не отпускал. Одан жил раньше среди широких долин и крутых гор, журчащих ручьев и грохочущих водопадов. А теперь его окружали белые стены домов, их крыши, широкие лестницы, уступами сбегающие вниз, мощеные улицы, покрытые грязью, цветы свешивались с балконов, ковер из светящихся окон — все это будило в нем какие-то неясные, давно погребенные в глубине памяти воспоминания.

— Но Тимгат, это же богом забытая дыра! В стороне от всех! Только место для отдыха в пути. Одан, идем со мной, и ты увидишь величайшие города на Реке: Зрадез и Карканиз, Сеннапур и Дилпур, Эреш и Хидал. Мы сойдем в Эреше, а дальше поедем по Золотой дороге в Шанадул. И… — тут он сделал паузу и бросил наживку Одану, — в каждом городе есть девушки, и все они прекраснее, чем здесь, в этой грязной дыре. Едем со мной, Одан.

Но первое знакомство с городом совершенно захватило Одана. Деньги, животные, девушки, бронза, — все это было здесь, и Одан хотел получить свою долю.

— Нет, Надьюл Квик. Я не могу уехать отсюда. Но я приду завтра в гавань, чтобы проводить тебя.

— Ты очень самонадеян, мой юный друг. Каким ты будешь, когда вырастешь? Неужели ты думаешь, что можешь все взять от города?

— Ке и Хекеу со мной. Они помогут мне.

— Тогда пойдем в таверну, где я смогу утопить в вине свое невезение и мои сожаления, Одан Кудзук.

ГЛАВА 9,

В КОТОРОЙ ОДАН ПОЗНАЕТ ГОРОДСКУЮ ЖИЗНЬ

Здесь, далеко на севере, Река плавно несла свои чистые голубые воды среди деревянных берегов. Ирригационные канавы были прокопаны и поддерживались в идеальном порядке. Однако они мало походили на те сложные гидравлические сооружения, которые теснились вокруг Реки там, где она протекала среди пустынь юга.

Здесь по берегам простирались богатые пастбища, где кормились стада ослов и лошадей, овец и коров. Отсюда везли лошадей для боевых колесниц армии страны Эа, и все же сила, богатство, культура находились не здесь, а на юге, там, где несла свои воды Река страны Эа, лежащей меж двух морей. И основной причиной этому было то, что там пролегали главные торговые пути между двумя морями. Пути проходили по Реке от Карканиза на западе до Эреша на востоке. Жители побережья Соленого моря производили то, в чем нуждались жители побережья Сладкого моря, и наоборот. Поэтому торговля была постоянной и очень оживленной.

Надьюл Квик и Одан стояли в гавани, и свежий ветер трепал их плащи. День обещал быть хорошим, хотя редкие облака могли сгуститься и принести дождь. Одан был также нечувствителен к дождю, как и к солнцу и снегу в своей горной стране.

— Нет, — сказал Надьюл. — Они там, на юге, не знают, что такое дождь.

— Тогда как же…

— Ты сам увидишь. Здесь много травы, но нигде нет лучшего скота, чем в культурных городах. Запомни мои слова. Поедем лучше туда.

Одан покачал головой. А затем раскаялся в этом. В таверне было очень крепкое пиво, и теперь голова юноши гудела как пустой котел. Он решил, что шаманы Хекеу наказали его за пренебрежение древними законами.

— Это твой корабль?

— Да. Большой корабль с мачтами. Мы поплывем вниз по течению, так что работа на борту будет легкой. Мы повезем необработанные камни для строительства дворцов, а кроме того, мы потащим за собой плоты из бревен. Старый Джампур, хозяин, кажется добрый человек, а охранники — опытные солдаты.

Одан посмотрел на корабль, который показался ему похожим на огромный плавучий дом варваров.

— А потом вы потащите эту махину обратно против течения?

Надьюл засмеялся и хлопнул ладонями по бедрам в избытке чувств.

— Нет, дружище! Корабль разберут на доски. Джампур и остальные поплывут обратно на легком корабле. А здесь они снова сделают большой корабль. Только дурак будет сам себе подыскивать работу.

Одан потер нос.

— И вы будете охранять эти камни и бревна всю дорогу до Перара.

— Да. Перара, или Персара, — Надьюл осмотрелся, быстро, едва повернув голову. Они стояли одни и поблизости никого не было видно. — Но я сойду с корабля в Эреше. И потом по Золотой дороге до моего Шанадула!

— А если какой-то город, о которых ты говорил, Дильпур или Эндал, захочет захватить ваш груз еще до того, как вы доберетесь до Персара?

— А я за это получаю деньги, — Надьюл со звоном обнажил меч, взмахнул им и вложил в ножны. — Меня будут благодарить, если я приведу с собой такого сильного молодого воина.

— Я еще не кончил осматривать Тимгат.

— Черт побери! — вырвалось у Надьюла. У него лопнуло терпение. Он не видел матросов, которые шли из гавани, направляясь к кораблю. Это были крепкие приземистые люди с коричневыми обветренными лицами, привыкшие обращаться с веслами, канатами и прочими снастями. — Тимгат! Чертова дыра! Едем со мной, Одан, и я покажу тебе великолепные города, которые сверкают, как драгоценные камни, и которым этот вонючий Тимгат и в подметки не годится!

Один из моряков усмехнулся. Одан смотрел, как матрос внезапно схватил Надьюла и поднял его вверх, а двое его приятелей начали бить старого солдата в живот. Надьюл не мог выхватить меч. Руки его были зажаты. Он пинался ногами, кричал, грозил отомстить им, когда освободится. Один из матросов ударил Надьюла в лицо.

— Мы, люди Тимгата, покажем тебе, пес, как оскорблять наш прекрасный город!

Надьюл Квик на сей раз не оказался столь быстрым. Он закашлялся и выплюнул с кровью зуб. Он вопил, бил ногами. Снова матрос ударил его в лицо. А друзья его били все время в живот.

Одан получил хорошую школу жизни в горах. Он был удивлен, что Надьюл не был достаточно бдителен и позволил захватить себя врасплох.

Затем Одан вспомнил саблезубого льва, который напал на него и которого он был вынужден убить, чтобы спасти свою жизнь. Не повторяется ли эта ситуация и сейчас? Какие несчастья обрушатся на него, если он даст волю своим инстинктам?

Одан спокойно двинулся вперед. Он схватил человека, бьющего Надьюла по лицу. Одан поднял его с явным намерением переломать ему кости.

Надьюл понял это.

— Нет, Одан! Не убивай его!

— Почему? — спросил Одан и пнул ногой матроса, держащего Надьюла, так что тот покатился по земле с позеленевшим лицом.

— Не убивай их! Это просто ссора… я не мог достать меч.

Одан был очень удивлен таким поведением цивилизованных людей. Он не стал убивать матросов… Он просто схватил их и швырнул в воду, так как это был самый быстрый способ избавиться от них. Как крысы, они быстро поплыли к берегу и выбрались на него подальше от Надьюла и молодого великана.

— Идем за мной, Одан.

Надьюл быстро вспрыгнул на борт корабля, Одан за ним. Хозяин, старый Джампур, рассмеялся, показывая сломанные почерневшие зубы. В ухе у него сверкало золотое кольцо.

— Ты разворошил осиное гнездо, Надьюл Квик. Они изобьют вас палками, если поймают.

— Да. И если у нас все готово, то, ради бога, давайте уберемся отсюда поскорее.

Джайпур отдал приказания. Матросы начали тянуть канаты, поднимая якорь. Тяжелый корабль медленно выплыл на середину реки.

Несколько лодок заняли места впереди и сзади. Еще два больших тяжелых грузовых корабля пристроились в корму первому. Это был караван с конвоем, который должен был защитить груз от грабителей, которых на Реке было много.

Когда гладкие спокойные воды Реки приняли на свою грудь корабли, Одан подошел к борту и, сутулясь, смотрел на удаляющийся Тимгат.

Может, действительно, следующий город будет более прекрасным, как и обещал Надьюл.

Воды реки были коричневыми. Они несли в себе много ила, который давал жизнь народам, живущим в Дельте Реки.

Корабль плыл, послушно следуя течению.

Невдалеке, вспенивая водную гладь, скользил по воде узкий длинный корабль со скошенными парусами. Надьюл, ухватившись за рукоять меча, посмотрел на него и сплюнул.

Одан тоже положил руку на рукоять бронзового меча, висевшего на поясе.

— Нет, Одан. Это не враги. Это шакалы-работорговцы. Они захватывают людей и продают их на шахты. Молись богам, чтобы тебя не сделали рабом, Одан Кудз.

Глядя на стройный корабль, проносящийся рядом, Одан увидел под верхней палубой несчастных людей. В его памяти мелькнуло какое-то смутное воспоминание. Нет, он не мог вспомнить, как ни старался, чем вызваны эти призрачные образы, всплывшие неведомо откуда у него в мозгу.

Он вынул из ножен свой новый меч и стал тщательно протирать его блестящее лезвие тряпкой. Надьюл заговорил. Из-за выбитого зуба он говорил с каким-то шипением и это все время напоминало ему о ссоре в Тимгате.

— Тебе нравится полировать лезвие тряпкой, Одан. Но тебе нужно еще многому научиться, чтобы ты мог когда-нибудь смыть с него кровь врага, а не пыль. Ха!

Одан не сделал гримасы обиды, как поступил бы любой цивилизованный человек. Он сказал:

— Я научусь искусству владения мечом, раз это необходимо здесь, в городах равнины. Но если мне понадобиться убить человека, я спокойно убью его стрелой или…

— Да, или проткнешь его насквозь своим ужасным копьем. Я еще никогда не видел человека, который бы метал копье лучше, чем ты! Клянусь!

— Но ты хорошо метаешь дротики.

— Дротик — это чепуха.

— А ты покажешь мне тот прием, с помощью которого ты оцарапал мне вчера грудь?

— Покажу. И контрприем тоже покажу. Так что ты сможешь поразить меня, — Надьюл хитро прикрыл глаза. — Хотя, если ты выучишь этот контрприем и захочешь воспользоваться им против меня, то я использую контрконтрприем, так что будь внимателен.

— Я вовсе не хочу нанести тебе рану.

— Я тоже. Но это самый верный способ быстро научиться держать оружие в руках.

Про себя Надьюл подумал, что еще никогда в жизни он не встречал человека, который бы постигал науку фехтования с такой легкостью.

За те несколько недель, что они плыли по Реке, Одан достиг таких высот в этом деле, что даже Надьюлу приходилось применять все свое искусство, чтобы выстоять против неистового юноши, действовавшего мечом с огромной скоростью и наносящего удары с чудовищной силой.

Надьюл решил, что способности были даны Одану богами.

Положив бронзовый меч в ножнах на палубу, Надьюл и Одан взяли деревянные мечи и встали в позицию. Надьюл сказал:

— Ты должен научиться обходиться в бою без щита.

И так они начали урок. Дерево трещало, когда они нападали и уклонялись, наносили удары и парировали их, прыгая по широкой палубе судна, под которой были сложены массивные каменные блоки.

Старый Джампур стоял рядом с рулевым, скалил свои сломанные зубы. Пусть охранники попрактикуются. Они должны драться, и драться хорошо, когда нападут грабители. Это их работа, и за это они получают деньги.

Карканиз ошеломил Одана. Они проплыли мимо многих красивых городов. Но Карканиз, расположенный на грандиозной излучине Реки, которая изгибалась с запада на восток, находился всего лишь в пятидесяти-шестидесяти милях от Соленого моря. Город поразил Одана своим великолепием.

Он без раздумий окунулся в городскую жизнь. Он как ошарашенный бродил по его улицам и вскоре потерял Надьюла. Юноша только однажды вспомнил о том, что старый Джампур ждет его в гавани, чтобы двинуться в дальнейшее плавание. Их ждал путь в Эреш. Но Одан Кудзук выкинул эти мысли из головы и начал знакомиться с местами наслаждений города — сказочного города Карканиза.

Город был очень богат. Он утопал в цветах, он спускался живописными террасами к спокойной воде Реки. Его тучные нивы, прорезанные оросительными каналами, тянулись на много миль. Торговые суда с Соленого моря проходили через город, и здесь оседало много золота и экзотических товаров в виде налогов и пошлин. Одан нашел здесь много такого, что изумило, восхитило, потрясло его, бесхитростного дикаря, жителя лесов и гор. И на следующее утро Одан проснулся голый, без одежды, без оружия, без денег, а голова его трещала так, как будто он весь вечер пил змеиный яд, а не сладкое вино. Одан выругался и с опозданием вспомнил, что он Зумен и ничего не знает о городской жизни, об обычаях цивилизованных людей.

О, как жестоко насмеялись над ним его вчерашние добрые друзья и приятели! По правде говоря, он еще легко отделался, он еще жив!

Шатаясь, он поднялся, нашел какие-то грязные лохмотья в углу амбара, куда они бросили его, вероятно, хохоча над его глупостью и гордясь свой хитростью, натянул их на себя и побрел в гавань. Корабли ушли. Старый Джампур, Надьюл, все остальные — все исчезли, уплыли по Реке на юг.

Одан, которого одни называли Горбуном, другие Кудзуком, присел и задумался. Уверенность в себе. Способность к выживанию. Ке и Хекеу. Одан поднялся. Вскоре он нашел человека, идущего с ломтем хлеба. Мгновение — и тот уже лежал без чувств в канаве, а хлеб очутился в глотке Одана. Затем он увидел еще одного человека и теперь стал обладателем хорошего плаща и пары сандалий.

Да еще сумки с тремя монетами. На каждой монете красовалось изображение головы короля Карканиза. Одан ничего не знал о королях. По его мнению единственное, для чего они были нужны — это служить моделями для изображения на монетах.

Понимая, что здесь не нужно следовать обычаям гор и экономить пищу, чтобы ее надолго хватало, Одан быстро съел остатки хлеба и заспешил в город, где его ждали тысячи прекрасных вещей. Но тут он внезапно подвергся нападению четверых человек. Они были одеты в кожаные камзолы, украшенные бронзовыми застежками и бляхами, и вооружены короткими деревянными дубинами. Первый удар пришелся по левой руке Одана.

Это было доказательством того, что Одан столкнулся с преступным миром города.

Ударом ноги он расправился с одним, отшвырнул второго, сломал шею третьему. Последний из нападавших увидел, что его товарищи в мгновение ока повергнуты на землю и лежат без движения, заколебался. Одан приготовился нанести сокрушающий удар, но увидел, как из-за угла выскочил мальчишка и обхватил ноги парня своими тонкими ручонками. Тот рухнул в грязь. Тут же появились еще два мальчика. Они вскочили на грудь упавшего.

Затем они спрыгнули на землю, взглянули на Одана, а потом на три трупа.

— О, — сказал первый мальчик. — Ты убил их!

— Отлично сделано, — сказал второй, самый маленький, который бросился в ноги парню с дубиной. — Они работорговцы. Они хватают людей и сажают их в клетки, как диких зверей. Но ты… ты убил их!

К первым трем мальчикам подошли еще трое. Все они были тощие, юркие, быстроглазые. В их грязных космах и лохмотьях скакали блохи. Они напоминали Одану волков, тощих, облезлых волков.

— Мы смываемся, — сказал тот, что был повыше остальных. — Ты идешь с нами?

Одан побежал с ними. Было ясно, что они знали, что делали и куда бежали. Они относились к Одану, как к своему сверстнику. И действительно, самый старший из них был старше Одана. Банда уличных мальчишек скрылась в лабиринте закоулков сказочного Карканиза, в трущобах, где царила нищета, грязь, вши. Это было убежище детей, которые не желали попасть в рабство.

Одан Кудзук присоединился к этой банде, понимая, что эти мальчишки предоставят ему свежие впечатления, новые возможности.

Самое главное, доминирующее впечатление, которое он получил, был запах, жуткий запах. Все было покрыто грязью, в воздухе стояли удушливые испарения. Одан Кудзук, иногда называемый Горбуном, быстро приспособился к новой жизни, познал городскую жизнь.

И так Одан вступил в новую фазу своей жизни в стране Эа, стране, лежащей меж двух морей.

ГЛАВА 10,

В КОТОРОЙ ОДАН ВЕДЕТ ГОРОДСКУЮ ЖИЗНЬ

Главарем банды уличных мальчишек был Пип. Одан не делал попыток перехватить лидерство. Ему было ясно, что он легко может расправиться с Пипом, да и с любым членом банды. Его обычная сутулость позволяла ему не выделяться ростом среди мальчишек. Он хорошо знал повадки волчьей стаи. Если Пип почувствует с его стороны угрозу своему авторитету, он будет драться. Одан не испытывал желания стать главарем. Что он может знать о сложностях жизни, полузвериной-полуцивилизованной, в джунглях города.

Он приносил неоценимую пользу во время набегов мальчишек на базар, когда они переворачивали лотки с товарами и тут же убегали со своей добычей — мясом, птицей, фруктами. Они были настоящими базарными пиратами. Грозой базара. Солдаты, которых посылали на поимку этих маленьких грабителей, хорошо знали, что у них нет надежды на успех в этом лабиринте улиц и домов, крыш и лестниц, скрытых убежищ и тайных ходов.

Эти дети были изгоями общества. Никто из них не знал родителей. Никто из них не желал идти в рабство. Они все были вне закона, дети, выброшенные из семей, которые не имели возможности кормить лишний рот. Они были отверженные, отбросы общества. Здесь были и девочки. Они тоже участвовали в набегах. Большеглазые, с длинными спутанными волосами и коричневыми обнаженными ногами. Одан смотрел на них и вспоминал девушку в кустах с перерезанным горлом. А иногда он вспоминал Ишти, которая отвергла ее.

Дни проходили. Солнце грело землю. Карканиз становился все богаче и все могущественнее. Купцы в своих прекрасных домах заключали выгодные сделки и их сундуки распухали от золота. Королевские войска проводили парады, мальчишки шныряли в толпе, и нередко какой-нибудь ротозей обнаруживал, что у него пропала какая-нибудь драгоценность.

Все добытое мальчишки сбывали скупщикам краденого. Одан видел, что и в этой среде царит дух уверенности в себе и чувство выживания, которые ему были знакомы по жизни в племени Хекеу. Здесь только другие условия и требовались другие навыки, а в остальном — все то же самое. Пип однажды сказал:

— Я слышал о человеке, который зарабатывал на жизнь, борясь со львами. Голыми руками. Он или очень смел, или очень глуп.

Одан молча согласился с ним.

Некоторые из базарных торговцев платили местным колдунам, прося обеспечить им защиту от грабителей. Чем больше была плата, тем надежнее защита. Но жизнь в городе была сложна и изобиловала парадоксами. Скупщики краденого, которые были заинтересованны в успешной деятельности грабителей, нанимали колдунов, которые своими контрзаклинаниями нейтрализовали защиту. Так что торговцы были в затруднительном положении. Однако бывало и так, что мальчишки страдали от колдовства. Одан видел мальчика, у которого был такой длинный нос, что он волочился по земле и путался в ногах.

— Это Носатый, — объяснил Пип. — Он однажды спер корзину с апельсинами, и колдовство покарало его. Этот идиот даже выбросил апельсины.

Город был разделен на районы, где работали разные банды, и границы соблюдались довольно тщательно. Банда Пипа была самой беззаботной, насколько мог судить Одан. У них не было определенного места обитания. Они переходили с одного места на другое, руководствуясь необходимостью или капризом. Во всяком случае здесь нельзя было долго жить на одном месте, старые дома быстро разрушались. Они были сделаны из кирпича, высушенного на солнце, который не отличался крепкостью. Такой дом не выдерживал больше нескольких лет. А мальчики селились в домах, которые начинали рушиться и поэтому были покинуты людьми. Так что им часто приходилось менять место жительства.

Однажды Одан радостно бежал по улице, направляясь к тому месту, куда только вчера переселилась банда. Он размахивал поросенком, держа его за задние ноги. Поросенок пронзительно визжал, стараясь вырваться, Одан весело хохотал, жизнь казалась ему прекрасной.

В доме, где поселились мальчишки, стояла лестница, прислоненная к крыше соседнего дома. Все было готово на случай бегства. Пип, увидев Одана, спросил:

— Откуда свинья, Одан?

— Из свинарника Уортона, ты же видишь клеймо.

— Вижу. Но не верю. Ты украл ее где-то в другом месте.

— Нет. У Уортона.

— Разве ты не знаешь, идиот? На его ферму наложено новое заклинание. Мы же слышали вчера вечером. У тебя уши воском залиты были?

— Заклинание? Значит, оно не сработало.

Одна из девочек захихикала.

— Подожди немного.

— Да, — сказал Пип. — Это не обязательно должно случиться.

— Ничего, — упрямо сказал Одан. У него было какое-то странное ощущение, когда он воровал свинью. Но затем он был слишком занят тем, чтобы сбежать, скрыться, и у него не было времени проанализировать свое ощущение. Но — предположим, что он теперь околдован? Что мог придумать Уортон для того, кто захочет украсть у него свинью?

— У тебя будут свиные ноги, — фыркнул один из мальчиков.

— Нет, у него будет свиная морда, — предложил другой.

Девочки расхохотались и стали издеваться над Оданом.

Одан старался держаться от них подальше Уж очень от них пахло. Их волосы напоминали ему… но он не мог вспомнить, что именно. В дальних закоулках его мозга хранились какие-то смутные воспоминания о женских волосах.

Одан швырнул свинью Пипу.

— Возьми! Если ты боишься, можешь отдать ее тому, кто не боится колдовства.

Время шло, и с Оданом ничего не произошло.

Но позже случилось то, что заставило всех в банде буквально кататься по земле от смеха. Член другой банды мальчишек забрался во владения Уортона. Очевидно, он тоже не слышал о предупреждении и не знал о новом колдовстве, с помощью которого торговец решил защитить свою собственность.

И теперь этот мальчик стал гордым обладателем свиного рыла, ушей и ног. Он выглядел очень жутко, пугающе, но Одану было его жаль. Одан Кудзук был поражен. В случае невезения человек мог сломать лук, копье, меч… но сделаться таким, как тот мальчик..? Его даже изгнали из банды. Одан сказал Пипу:

— Возьми этого ублюдка к нам. Он всегда будет напоминать о том, что может случиться.

И его взяли.

Но Пип долго думал об этом таинственном широкоплечем парне по имени Одан.

Так как Одан сильно сутулился, волосы всегда падали на его лицо. Он даже стал носить ленту на голове, которая поддерживала волосы в более или менее приличном состоянии. Лента была сделана из простого полотна. Одан не хотел одевать кожаную ленту, а одна мысль о змеиной коже заставляла его содрогаться. Некоторые из мальчиков втыкали за ленту перья. Одан считал это глупым, так как они вели такую жизнь, при которой следовало оставаться как можно менее заметным. Жизнь Хекеу научила его этому. Всякие украшения вроде перьев только усложняют охоту.

В этот период своей жизни, который был сравнительно коротким, Одан научился многому. Он наблюдал жизнь людей на базаре и понял, что все вокруг пронизано жульничеством, мошенничеством, коррупцией.

Он знал, что в Карканизе много замков посвящено богам. Огромный замок, стоящий близ дворца в северной части города, один из наиболее известных в стране Эа, был посвящен Тиа — богине любви. Его могучие стены и башни, казалось, заслоняли небо. Из трубы, взметнувшейся высоко вверх, постоянно струился синий дымок с алтаря жертвоприношений. А какие богатства скрывались за его циклопическими стенами! Люди говорили, что там хранится плата всех мужчин за одну ночь любви с богиней с самого начала возникновения человечества. Одана не интересовало, так ли это на самом деле. Ему хотелось ворваться туда через бронзовые массивные ворота, перебить жрецов и завладеть этими несметными сокровищами.

Конечно, он никому не доверил этих сокровенных мыслей.

Следующий решительный поворот в его жизни был вызван инцидентом с охранником, который решил воспрепятствовать грабежу зерна. Пип и шайка решили забрать у одного торговца десять корзин зерна. Каждая весила сорок — пятьдесят футов. Мальчики знали, что они легко продадут его за бесценок в бедных районах, где было столько голодавших людей.

Охранник, вооруженный копьем и щитом, с выбритым до синевы лицом, огромный и злой, пытался остановить ребят.

Пуш откатился в сторону со сломанной рукой.

Пип после сильного удара рухнул на пол, и копье охранника пронзило бы ему живот, если бы не камень, брошенный Оданом.

Камень был небольшой, размером с кулак.

Мальчишки производили на базаре вокруг лавки страшный бедлам, чтобы отвлечь внимание людей от грабежа. Может быть, этот шум возбудил Одана. Может, ему не понравился охранник, а может быть, ему не понравился вид копья, готового вонзиться в живот Пипу. Одан швырнул камень с огромной силой. И попал прямо в подбородок охранника.

Тот рухнул на пол, обливаясь кровью.

— Норми и ты, Сетей, хватайте корзины! Давайте поживее, девочки!

Пип с трудом поднялся с пола и увидел, как девочки уже уносили последнюю корзину.

Одан поднял Пипа.

— Идем, Пип, скорее!

— Охранник мертв, Одан.

— Если бы не это, ты был бы мертв. Идем!

— Это большая неприятность. Такое случилось впервые.

Они вышли на улицу. На базаре творилось нечто невообразимое. Ларьки и прилавки были разгромлены, обезумевшие ослы носились, оглашая площадь ревом, под ногами валялись разбитые яйца, посуда, раздавленные фрукты, шныряли разбежавшиеся цыплята, с писком выпархивая из-под ног.

Мальчишки побежали.

Труп охранника был вскоре обнаружен, и сзади раздался ужасный шум. Однако грабители уже бежали по узким улицам, где никто не смог бы их поймать. Они знали, что на их пути могла быть расставлена колдовская западня, поэтому у Пипа был пузырек с неким снадобьем, которое разрушит любое заклинание.

Когда вся шайка собралась в убежище, Пип широко раскрытыми глазами взглянул на Одана.

— Мы убиваем в случае необходимости, Одан. Но в основном стараемся не делать этого. Теперь солдаты короля устроят облаву на нас… Они выжгут весь квартал.

Каждый из них понимал, что это значит. Дельцы скупят за бесценок опустошенную землю и застроят ее роскошными домами, жить в которых беднякам будет не по карману. Поэтому несчастным предстоят скитания, пока они не подберут себе подходящие развалины для жилья. Одан сослужил им сегодня плохую службу.

— Охранник хотел убить тебя, Пип.

— Он сделал ошибку — и заплатил за нее жизнью, черт побери! — с губ Пипа сорвалось ругательство. — Ты пришел к нам, и теперь на нас обрушится гнев Сетто, Одан.

— Может, все не так плохо, — сказала Сетей. Это была юркая живая девочка — волосы, ноги и большие глаза, — вот все, что можно было увидеть у нее. Она с симпатией относилась к Одану, но тот пренебрегал девочкой, так как не знал, что с ней делать.

— Мы можем уйти отсюда. Люди найдут себе жилища.

Начались жаркие споры, доходящие до драк. Но Одан почувствовал ситуацию. Он отчетливо распознал, ощутил признаки того, что его вышвырнут из общества.

Тогда он заговорил, и лицо его было таким, что некоторые не выдержали его взгляда и отвернулись.

— Хорошо. Я уйду. Тогда вы можете с чистым сердцем сказать, что убийцы среди вас нет.

— О, Одан! — воскликнула Ситси и замолчала, будучи не в силах продолжать.

— Прощайте, — сказал Одан Кудзук.

Он взял свой мешок, оружие, окинул всех прощальным взглядом и вышел.

— Прощай, Одан Горбун! — кричали ему вслед.

Одан испытал много приключений во время путешествия вниз по Реке до маленького города Керу. Одни забавные, другие опасные. Он не смог найти место охранника. Он молился Ке и Хекеу, чтобы они помогли найти ему Надьюла…

Почти каждый человек на Реке гордился своим городом, даже базарные грабители. Но были и такие, которые не вели оседлого образа жизни. Они плавали взад-вперед по Реке, нанимались на любую работу. И Одан вошел в их число. Он работал грузчиком в гавани, и однажды ночью после работы он тайно забрался на корабль. Утром его, конечно, обнаружили, но позволили остаться на борту.

Хозяин хотел вышвырнуть его за борт крокодилам, но его остановил свирепый взгляд юноши. Хозяин нервно рассмеялся и похлопал своего помощника по животу.

— Пусть парень остается. И зачем нам подкармливать крокодилов? Но в Керу ты его высади и смотри, чтобы он не пробрался опять на корабль.

И в Керу его высадили. Теперь он стоял в гавани, с неудовольствием глядя на маленький город Керу, который был полной противоположностью блистательному Карканизу.

Его план состоял в том, чтобы найти базар и присоединиться к какой-нибудь шайке воров. Он покажет им крепость своих кулаков, если мальчишки откажутся его принять. Одан был в плохом настроении.

— Взгляните на этого парня, — услышал он голос за своей спиной. Он обернулся и увидел грузчиков, которые сидели в ожидании работы по погрузке или разгрузке. — Настоящая обезьяна. Сутулый, руки болтаются. Урод, да и только.

Одан поднял голову так, что она поднялась над плечами. Он посмотрел на них. Если они хотят, чтобы Одан проучил их, то он сделает это с удовольствием. Они не знают, что он Кудзук. Если бы они знали, то не рискнули бы насмехаться над ним, а бежали бы от него подальше, хоть он и юноша.

Он пошел к ним. Они были готовы воспользоваться любым оружием, которое подвернется. И вдруг он услышал голос, который заставил его застыть на месте.

— Одан! Черт побери! Одан-Кудзук! Наконец я нашел тебя.

Изумленный Одан обернулся и увидел, что к нему бежит Надьюл Квик. Лицо его выражало неописуемую радость, бронзовый меч шлепал его по бедру.

ГЛАВА 11

ОДАН КУДЗУК! БЕГИ!

— Эреш, — сказал Одан Кудзук. — Так это и есть Эреш?

— Да, парень, прекрасный город. Пройди много миль — и не найдешь лучше. Но, конечно, мой Шанадул — самый прекрасный город в мире.

— Ну, разумеется.

Надьюл подозрительно взглянул на Одана, но ничего такого он не смог прочитать на его лице.

— Говорят, что Карканиз богаче. Может, и так. Карканиз и Шанадул расположены на противоположных концах Великого торгового пути между двумя морями. Но Карканиз…

— Я все знаю о Карканизе.

— Верю.

Одан рассказал все свои приключения в Карканизе. Сам Надьюл четырежды проехал по этому участку Реки туда-обратно в поисках дикаря Кудзука. Одан ощутил благодарность к нему.

— Никогда не женись, парень. В нашей профессии оружие — наша жена и любовница. Правда, у меня есть сын.

Одан поднял голову и с любопытством посмотрел на него. На лице юноши выделялся твердый прямой нос. Длинные волосы спадали на щеки.

— Хотя, — продолжал Надьюл благонравным тоном, — если бы он вел себя, так как ты, я бы хорошенько всыпал ему.

— Несомненно, Надьюл Квик.

— Да уж, поверь мне, черт побери.

Одан не насмехался над тем, что старый солдат то и дело упоминал черта. Однажды он отпустил шутку, вовсе не имея намерения обидеть его, и тут же острие меча Надьюла уперлось ему в горло. Все было сделано так быстро, что даже молниеносная реакция дикаря северных гор не помогла ему. Он стоял неподвижно, едва дыша, а меч Надьюла зловеще трепетал между ними.

И затем:

— Черт побери, Одан! Заруби себе на носу — никогда не шути над тем, кому поклоняются люди, если не хочешь умереть.

Одан хорошо усвоил урок.

Теперь они были в Эреше, и Одан сказал:

— Бог Эреша — Задан.

— Да. Но ты будешь здесь, как дома, у них есть святилище бога Одана. Здесь очень модно давать детям имя Одан. Говорят, что сам Одан Эн-Ке являлся сюда. Я не знаю, так ли это на самом деле, я думаю, что никто не знает, но имя Одан в этом городе весьма популярно.

Они вошли в городские ворота. Одана поразила мощь городских стен. Город стоял в широкой излучине Реки, которую архитекторы города использовали очень умно и эффективно. Они продолжили широкий канал, спрямляющий русло Реки, и этот канал служил осью оросительной системы. На изрезанной каналами равнине располагались фермы, небольшие деревеньки. Город возвышался на этой равнине. Река, на берегу которой он стоял, была искусственно сужена в этом месте и через нее был перекинут мост, такой большой и широкий, что по нему было возможно двусторонее движение. В центре моста было установлено хитроумное сооружение, которое было предназначено для подъема моста и пропускания корабля, следующего по Реке.

Поэтому правители Эреша были уверены, что мимо них не пройдет ни один корабль, не уплатив пошлины или налога.

Город рос вверх. Этаж за этажом. В самом центре возвышалось грандиозное здание, достающее своим шпилем до самых небес. Это было святилище бога Задана. Рядом стоял королевский дворец. В городе были святилища и других богов. Надьюл указал на башни замка, посвященного богу, чье имя носил Одан.

Тот не испытывал никакого почтения к своему тезке:

— Я заберусь туда и украду жертвенную свинью.

— О, это слова настоящего Кудзука.

— Я поклоняюсь только Ке и Хекеу.

— О, да. Но здесь, в Эреше, будь осторожен, упоминая о Задане и других богах. Послушай моего совета.

— Задан, Тиа, да и все остальные — это все новые боги. Но Ке и другие древние боги выше их. Они настоящие. Я знаю это.

И вдруг он задумался. А что сказал бы ему шаман относительно богов страны Эа, если бы его убили люди из племени Дракона? Одан заметил, что Надьюл поморщился.

— Мой бог — новый бог, Одан. Но я предупреждаю тебя…

— Надьюл, ты знаешь, что я не отступлю ни перед чем и ни перед кем. Но в вопросе о богах…

Река произвела исключительное впечатление на Одана. Он мог смотреть на ее скользящую поверхность целыми часами, наблюдая еле заметные переходы цвета, разглядывая снующие по воде, как жуки-плавунцы, лодки, корабли, баржи, и любуясь бесконечно кружащими над водой и пронзительно кричащими чайками. Огромные крокодилы, бесшумно скользящие в воде, возбуждали в Одане беспокойные чувства, но он не позволял этим чувствам овладеть собой. Взгляд его привлекали берега. Там непрерывно в поте лица трудились мужчины и женщины, одетые в белое. Они работали на полях. Огромные стада животных бродили на пастбищах. Они возбуждали в Одане чувства охотника, но он понимал, что это домашние животные и они кому-то принадлежат. Мышление его расслабилось. По лицу скользнула легкая гримаса недовольства. К сожалению, это не добыча для воина племени Хекеу.

Запах реки! Как глубоко он проникал в самое существо человека, как притягивал его к Реке, когда человек удалялся от ее вечно скользящей переменчивой глади! Длинные колеблющиеся на ветру тростинки, таинственные заросли подводных растений, всплески рыб… Какой фантастический чудесный мир!

А когда солнце клонилось к закату и обливало все своим светом — цвета расплавленной бронзы и золота? Пурпурные тени, огненные вспышки гребней волн — они непрерывно перемещались, скользили меж берегов по плавным изгибам Реки вниз по течению.

У Надьюла была золотая монета. Настоящая золотая монета, на которой было выбито изображение короля Нарзирнеса. И Надьюл хотел найти в городе хорошую таверну. Они прошли мимо захудалых забегаловок на набережной.

Такие заведения были типичны для любого города на Реке. Друзья двинулись дальше по улицам, лестницам, переходам и наконец очутились на Зерновой улице. Здесь уже горели уличные фонари, бросающие золотые и оранжевые круги на мостовую, Одан с удивлением отметил, что чем дальше они перемещаются к югу, тем быстрее заходит солнце.

Наконец они остановились перед освещенным приветливым домом, у дверей которого была подвешена амфора, и вошли туда. Их встретил нестройный гул голосов. Здесь люди отдыхали после дневных трудов.

— Овца и меч, — сказал Надьюл. — Здесь не так уж и плохо, хотя не совсем то, что нам нужно.

Им прислуживала девушка-рабыня, одетая в чистую, но заплатанную юбку. Черные волосы ее были собраны в узел и их украшало несколько желтых цветков. Одан с интересом осмотрел ее, затем осторожно пригубил пиво. Только две кружки, поклялся он про себя.

Надьюл сделал большой глоток, с наслаждением вздохнул и огляделся вокруг, откинувшись на спинку кресла.

— Завтра, — сказал он, — первое, что мы сделаем, это найдем торговца, который отправляется через пустыню в Шанадул.

— Шанадул? — спросил остролицый субъект за соседним столом. — Одноглазый Лорто выезжает в Шанадул с караваном. Если у вас есть чем заплатить, он с удовольствием захватит вас.

— Заплатить? — спросил Надьюл, опустив поднятую ко рту кружку. — Заплатить? Когда было такое, чтобы Надьюл Квик платил за то, что он едет с караваном?

— О, — сказал человек. — Вы охранники?

— Да, и самые лучшие и надежные, — сказал Одан, допив кружку и икнув.

— Да это настоящий воин, — сказал незнакомец. — Но сможет ли он встать? А если сможет, то без помощи рук ему не удержаться.

Он расхохотался, и все присутствующие присоединились к нему, а некоторые буквально покатились по полу. Надьюл проворно, с той скоростью, которая заслужила ему прозвище Быстрый, положил руку на плечо юноши и удержал его.

— Пусть смеются, — сказал он, покачав головой.

— Если это Эреш, — сказал Одан, — то давай лучше поедем в Шанадул.

Надьюл путешествовал по реке между двумя морями почти всю жизнь. Он снова откинулся на спинку кресла, уверенный, что Одан послушает его и сдержит свой буйный темперамент.

— Люди всегда поддразнивают чужестранцев. И здесь они не хуже, чем в любом другом городе. И даже более цивилизованные. Тебя будут дразнить и в Шанадуле.

— Мне надоело, что меня все время дразнят.

— Будут. Не сомневайся. Но подумай, мальчик. Подумай, что произойдет, когда ты сделаешь попытку обнажить меч.

Это был мудрый совет. Одан снова выпил и увидел, что кружка уже пуста. Он посмотрел на остальных и, следуя их примеру, развалился в кресле. Мимо, покачивая бедрами, прошла служанка-рабыня. Выглядела она, несмотря на усталость, очень обворожительно.

Служанка съязвила по его поводу, и остролицый субъект прыснул со смеху. Одан привстал, но рука Надьюла усадила его назад.

— Сиди. Сиди и докажи, что ты цивилизованный человек и тебе не нужно обнажать оружие, чтобы победить словом преступника. Докажи, что ты не варвар и не Кудзук…

— Я не варвар!

— Я и сам знаю. Они молокососы по сравнению с тобой, Одан Кудзук.

Остролицый встал и сам пошел к стойке, чтобы наполнить свою кружку. Он не оглянулся, и когда кружка была полна, он нашел себе место в противоположном конце зала.

Надьюл рассмеялся.

В городе Эреше одна золотая монета равнялась по стоимости ста одной серебряной монете. Когда Надьюл платил по счету, в таверне все посетители почтительно и с уважением смотрели на него и тихо переговаривались между собой. Монета с изображением короля Назирфернеса была тщательно проверена, взвешена и установлено, что она стоит восемьдесят три серебряных монеты. У Надьюла м Одана это вызвало плохо скрытое недовольство.

— Постель, ванна, чистые простыни и ужин. Все это я могу предоставить вам, — сказал владелец таверны.

Он немного косил, но не выглядел так зловеще, как обычно выглядят все содержатели гостиниц. Вскоре они сошлись в цене, и Надьюл с Оданом, зевая, поднялись по лестнице на крышу, где собирались спать. Надьюл вскоре уже был готов. Он улегся, положив под руку меч, Одан подошел к парапету, оперся о его край и стал смотреть на спящий город.

Какой он был большой! И странно, что он дикарь с далеких северных гор, мог чувствовать его очарование, притягательность и даже какое-то родство с этим городом. Он был как бы внутри Одана. Запахи города, здесь, наверху, были ослаблены, и воздух становился все холоднее. Звездное небо было как огромное покрывало, и Одан лег спать. Он ощущал глубокое удовлетворение, как будто наконец пришел туда, куда бессознательно стремился всю жизнь.

Надьюл что-то пробормотал во сне и перевернулся на другой бок. Одан смог разобрать.

— Старый король Нарзи стоит больше чем восемьдесят три серебряные монеты. Этот шакал придержал весы, черт его побери! — Он выругался и затих, погрузившись в сон.

Одан уже понял ценность денег и знал, как их считать. Пип посвятил его в тайны цифр. Человек, который собрался жить в городе, должен был знать все это.

Что ждет его в Шанадуле? С таким товарищем, как Надьюл, ему можно не беспокоиться о будущем. Во всяком случае он редко думал о том, что случится завтра или послезавтра. Он молился Ке и Хекеу, и те отвечали на его молитвы. Ведь нашел же он снова Надьюла, и теперь он был доволен.

Утром во время завтрака им снова прислуживала та же рабыня. Но на этот раз волосы были распущены, волнистыми потоками спускались на плечи. Она выглядела еще более усталой, чем вчера. Одан посмотрел на нее, и что-то в его лице заставило ее вытереть свои заплаканные глаза и сказать:

— Будьте сегодня внимательнее на улицах города. Господин и его люди сегодня будут хватать людей и превращать их в рабов.

— Благодарю, — сказал Надьюл и оставил две серебряные монеты для девушки. Она наверняка прибережет их для своего выкупа из рабства. А может, истратит на какую-нибудь красивую ленточку или колечко. Надьюла это не волновало, но информация, которую они получили, была ценной и стоила двух монет. Ведь некоторые рабы испытали бы только ехидную радость, если бы кто-либо из свободных людей разделил их печальную судьбу.

— И мы всегда должны опасаться работорговцев?

— Нет, не всегда. Все определяется конъюнктурой рынка. Мы не жители этого города и поэтому находимся под подозрением.

Надьюл говорил все это Одану, чтобы ввести его в курс городской жизни. И как в фехтовании, он поражал Надьюла своими способностями быстро схватывать и усваивать самую суть вопроса. Одан, по мнению Надьюла, обладал исключительными, почти божественными способностями.

— Если работорговец захочет схватить меня…

— Ты побежишь, Одан Кудзук. Ты побежишь, как самый обыкновенный человек. Ты не будешь сражаться. Ты побежишь. Ты понял?

— Я? Почему я должен бежать, если у меня есть копье и меч?

— Потому что работорговцы умеют ловить людей. Они применяют сети и другие приспособления для этого. Они схватят тебя, Одан, если ты не побежишь, и тебе будет очень трудно сопротивляться.

— Хорошо. Если ты, Надьюл Квик, побежишь, побегу и я.

— О, я побегу! Клянусь всеми богами, побегу!

Необходимость бежать от опасности от врага вызвала неприятное ощущение у Одана. Но он доверял Надьюлу. Доверял, как никому больше.

Шум и оживление городских улиц наполнили Одана радостным предчувствием, которое он уже испытывал в Карканизе.

Эреш мало отличался от него. Здесь были те же толпы на улице, те же ослы, груженные тюками, те же быки, запряженные в телеги, те же кричащие торговцы, те же юркие мальчишки, шныряющие в толпе в поисках наживы. И весь этот нескончаемый людской водоворот бурлил вокруг друзей, пока они пробирались к восточным воротам. Воротам, от которых начиналась дорога через пустыню к Шанадулу.

Путешественники называли эту дорогу Золотой дорогой в Шанадул. Пока друзья искали хозяина — Одноглазого Лорто, Надьюл посвящал Одана в подробности их будущего путешествия. Он рассказывал о тех красотах, которые их ждут впереди: Сладкое море, голубой грот бога Анки и сам благословенный Шанадул, возвышающийся над морем, как город сказочной мечты.

Караваны уже формировались. Торговцы искали места для своих товаров. Эти товары перемещались от самого Соленого моря, от пастбищ севера, от страны варваров, и теперь они скопились здесь, у Золотых восточных ворот Эреша. Шум голосов, пыль, крики животных заполняли площадь перед воротами. Скованные цепями рабы с тоской ожидали начала мучительного пути. Одан взглянул на них и потом отвернулся. Он не мог выносить такого зрелища.

И вдруг Одан понял, что происходит что-то неладное. Надьюл Квик выхватил свой меч и одним движением перебросил свой большой овальный щит к левому плечу.

Люди кричали.

Толпа заметалась. Все побежали. В утреннем воздухе раздавались крики и восклицания.

— Проклятые работорговцы! — выругался Надьюл.

Он резко ударил щитом вперед, и какой-то парень рухнул на землю. Он был одет в кованный, украшенный бронзой камзол. Это был воин в бронзовом коническом шлеме, украшенном шкурой крокодила. Еще двое, одетые, как и первый, бежали вперед, крича.

— Ты же сказал бежать, Надьюл.

— Да! Беги!

— Я побегу, когда побежишь ты.

— Я сейчас побегу. Когда буду готов, — Надьюл ударил мечом, отбил щитом удар дубинки и выпустил кишки одного из работорговцев. Глаза жертвы выкатились из орбит, он вскрикнул и упал. — Теперь беги, упрямый осел!

И затем Одан увидел все.

Откуда-то сбоку выбежал человек с копьем. Кто-то кричал, страшно ругаясь:

— Не возитесь с ним! С ним больше неприятностей, чем выгоды! Убейте его и идите дальше! Быстрее!

Надьюл отбил атаку противника слева, щит его был надежной защитой, и он без опасений действовал с мечом. И тут один из врагов метнул копье. Оно вонзилось в правый бок Надьюла. Бронзовый наконечник копья проник глубоко в тело солдата. Одан увидел того, кто швырнул копье. Тот стоял, широко улыбаясь, его покрытая черными волосами рука все еще была поднята после броска. С криком гнева, ярости Одан швырнул свое копье. Оно проткнуло тело работорговца насквозь.

Надьюл опустился на землю.

Кровь капала из раны на боку.

Он вытянул руку.

— Одан Кудзук! Мальчик! Беги! Я, Надьюл Быстрый, скоро буду Надьюлом Мертвым. Беги!

Одан стоял, выхватив меч.

Но врагов было слишком много. Одан вспомнил слова Надьюла. Сам Надьюл уже был мертв. Он лежал в пыли неподвижный, окровавленный.

И Одан Кудзук подчинился приказу Надьюла Квика.

Резко повернувшись, как огромный саблезубый лев, Одан побежал от работорговцев, побежал, всхлипывая, по гордому городу Эрешу.

ГЛАВА 12

НОВАЯ ЖИЗНЬ

Одан Горбун уперся ногой в мягкие ягодицы Митси и столкнул ее с широкой постели. Сонная девушка, не успев ничего понять, упала на четвереньки, груди ее отвисли, волосы упали, закрыв лицо.

— Принеси пива, Митси. И приготовь завтрак. У нас сегодня будет много дел.

— Хорошо, Одан, — сказала Митси и покорно опустила ресницы. Одан Горбун был не тот человек, с которым можно было спорить.

Обширные развалины, в которых расположилась банда, наполнилась шумом, люди начали подниматься. Одан поддерживал в организации железную дисциплину. Почти два года он был главарем банды базарных грабителей. Он подбирал новых членов в банду очень тщательно и после сложных испытаний. И теперь он был уверен во всех. Всех, кроме Сарьяна, громадного парня девятнадцати лет, низколобого увальня, неуклюжего и в то же время очень быстрого и весьма полезного члена банды. Когда Одан наконец узнал, для чего Ке создал девушек, он забрал Митси у Сарьяна после короткой и жестокой борьбы. Нельзя сказать, что он очень уж ценил эту девушку. Он брал и других девушек, если хотел. Но Сарьян — да, за этим парнем нужен глаз да глаз.

Сегодня они собирались напасть на большой магазин в дальнем конце гавани подальше от королевских причалов. Как узнал Одан, туда прибыла большая партия жемчуга. Груз прибыл с самого Соленого моря. Он прошел через много рук, и теперь партию товара купил Фотофарнес. Одан получил информацию от скупщика краденого, толстого жизнерадостного человека по имени Манастастес.

У него уже были выгодные покупатели — изготовители мебели, которым требовался жемчуг для украшения. Богатые люди Реки нуждались в роскошной мебели. Спрос порождал предложение, и грабители вроде Одана и его банды пользовались тем, что в город прибывали партии товаров, которые можно было украсть и выгодно подать.

Сарьян хотел назвать банду Хекеу, говоря, что саблезубый лев — самое смелое и сильное животное. Одан просто сказал:

— Нет! — и затем, не превышая голоса, он сказал: — Мы будем называться Тигры.

Он ничего не объяснил. Он не сказал, что предложил это название в память Надьюла, который часто с восхищением говорил о тиграх, живущих на берегах Сладкого моря.

И к тому же Одан не мог позволить, чтобы эти бандиты носили гордое имя Хекеу. Чувства Одана к Хекеу, как к своему народу, и к Надьюлу, как к своему другу, смешались, и теперь он вспоминал о них с одинаково теплым чувством.

Под жестким руководством Одана Тигры превратились из простой банды базарных грабителей, ворующих корзины с фруктами, связки рыб, яйца, в организованную банду, нападающую на склады, магазины и ставшую буквальным бедствием для торговцев гордого Эреша. Одан Горбун стал диктатором в банде. По правде говоря, он не видел, чем его нынешняя жизнь отличается от суровой жизни в диких горах — та же жестокая борьба за выживание.

Кое-что о гибели Надьюла. Они тогда действительно попали в облаву. Работорговцы раскинули свои сети и ловили пилигримов, путешественников, грузчиков. Надьюл принял бой, чтобы дать возможность скрыться Одану. В возникшей свалке он мог продержаться достаточно долго и затем присоединиться к Одану. И тут внезапно все изменилось. Капитан крикнул, чтобы Надьюла убили, появился человек с бородавкой, все вокруг пришло в сумасшедшее движение. Пыль, смятение — и все это привело к тому, что проклятое копье вонзилось в бок Надьюла.

Злоба, негодование, презрение — вот чувства, которые владели Оданом в эти дни. О, если бы он встретил человека с бородавкой на левой руке… И он еще повстречается с ним!

Весь день был посвящен осмотру улиц, прилегающих к магазину, выбору путей отступления, убежищ. Город Эреш являлся скопищем расположенных в тесном беспорядке домов, лабиринтом улиц, переулков, лестниц, переходов. Но в аристократических кварталах города были широкие улицы, роскошные замки, святилища, окруженные большими садами. И наиболее известной была Черная Башня некромана Чембала. Как королевский дворец и святилища богов, эта башня стояла в роскошном саду с миниатюрными озерами, каналами, водопадами, хозяйственными постройками. Все было сделано так, как будто в городе Эреше разместился второй миниатюрный город. А в южной части Эреша стояло святилище Задана, куда был открыт доступ простому люду Эреша.

Здесь все время совершались жертвоприношения, пелись молитвы. Тигры, ожидавшие назначенного часа, прибыли сюда. Члены шайки любили разыгрывать друг друга. И теперь жертвой шутки стал сам Одан. Он, как сумасшедший, бегал по замку в поисках зеркала, бассейна с водой — чего угодно, лишь бы увидеть свою лицо. Сарьян сказал Одану, что тот заколдован и, хотя он и не чувствует этого, у него нос ехидны и раздвоенный язык змеи. И Одан поверил этому, несмотря на то, что пальцы его не ощутили ничего подобного. Он даже не ударил Сарьяна, когда увидел в зеркале свое обычное лицо — ведь все вокруг катались по земле, корчась от смеха — такая превосходная шутка!

Но Одан Кудзуук запомнил все это. Когда зажглись уличные фонари, они начали свой набег, бросили вызов закону. Все прошло хорошо. Одан, прошедший хорошую школу охоты в горах, продумал все детали, они не тронули ничего, кроме мешков с жемчугом. Нельзя убивать корову, которая дает молоко. Затем они спокойно перенесли товар в тайные хранилища Манастеса и остаток ночи спали. На следующее утро Одан с Сарьяном пошли за деньгами.

Но у дома Манастеса они увидели толпу.

Народ переговаривался между собой.

— Манастеса убили. Скорее всего колдовство. Он лежит мертвый, и на нем никаких ран.

Сарьян выругался.

— Пропали наши денежки, черт побери! Нас надули!

— Такова воля Ке, — сказал Одан.

Они убрались оттуда побыстрее, чтобы не возбудить подозрения. Пробираясь сквозь толпу они услышали, что Манастес будет лежать здесь, ожидая погребения по тому ритуалу, который он заказал в своем завещании. Сарьян был вне себя от ярости и непрерывно ругался.

Добравшись до убежища, они уселись играть в кости, попивая вино. Настроение у них было неважное. Самый воздух казался насыщенным грозовыми раскатами.

Между Манастесем и Сарьяном существовали особые отношения. Сарьян в течение дня несколько раз вскрикивал:

— О, если бы я мог увидеть его еще раз!

Смерть Манастеса сильно подействовала на Сарьяна.

И этой ночью Одан вспомнил шутку о ехидне. Он тихо скользил по темным улицам Эреша. Он действовал быстро и искусно. Спустя мгновение он был уже в комнате, где лежал мертвый Манастес. Одан взял тело, взвалил его на спину и помчался по улицам города, никем не замеченный. Он осторожно пролез через крышу в дом и усадил тело в гнутое кресло, тщательно расправив покрывало. После этого он с помощью косметики Митси разрисовал лицо покойника, придав ему живой вид.

Подготовив все, Одан собрал всю банду и сказал, что явился человек, который хочет переговорить с Сарьяном.

— Сарьян, ты зайди, поговори с ним и узнай, что ему надо.

Все выжидающе смотрели на дверь, за которой с глиняным светильником скрылся Сарьян.

Приложив палец к губам, Одам, в глазах которого горел бесовской огонек, тихо предупредил всех. Те сначала изумленно смотрели, а затем начали зажимать себе рты, чтобы сдержать приступы смеха. Одан смотрел так, как голодный Хекеу смотрит на жертву.

Сарьян вошел в комнату, держа лампу в руке.

И увидел своего друга Манастеса. Лампа в руке его задрожала. Отблески призрачного света заплясали по затянутым паутиной стенам.

— Кто ты? — и затем: — Манастес?

Тело чуть качнулось в кресле. Одан смотрел на все это холодными безжалостными глазами, в которых виднелось беспокойство. Если труп упадет, то Сарьян поймет, что его разыгрывают. И Одан устремил свой взгляд на труп, всеми силами желая, чтобы он не рухнул на пол.

— Манастес! — закричал Сарьян. — Но ты же мертв!

Снова тело качнулось. Глаза трупа были закрыты. Одан напряг всю свою волю. Черт бы побрал этот труп! Он может все испортить. Сарьян уже готов сунуть голову в западню и поверить во все это. Еще несколько секунд — и он поверит. Если только труп не свалится с кресла. Но труп снова чуть скользнул.

— Нет! — в голове Одана сформировались эти слова. — Нет, Манастес! Сядь прямо, старый осел! Сядь прямо!

Вся банда смотрела, готовая взорваться криками, хохотом, гоготаньем.

Глаза мертвеца открылись.

С долгим протяжным стоном тело выпрямилось, поднялось, как башня, над Сарьяном.

Тот с ужасом смотрел, будучи не в силах двинуться с места. Лампа выпала у него из рук.

Все остальные члены банды с криками ужаса бросились бежать прочь.

Одан остался один в темноте с ожившим трупом.

Когда он зажег другую лампу, труп уже лежал на полу. Но ведь раньше он двигался! Глаза его открывались! Он даже пытался говорить из царства мертвых! И теперь он снова был по-настоящему МЕРТВ.

Сарьяну объяснили шутку. Его темное лицо насупилось, глаза сузились — вполне нормальная реакция обманутого человека. Затем Одан вернул труп Манастеса в его квартиру, но Тигры решили найти новое хранилище для товаров.

Одан долго думал об этих событиях. Труп двигался — в этом не было сомнений. Но, может быть, это было просто сокращение мышц, может, остаточное заклинание сохранилось в нем? Но торговец был мертв, и оспаривать этого не приходилось, даже Одан был вынужден признать это.

— Ты великий человек, Одан Горбун! — издевался Сарьян, желая восстановить прежнее положение в банде. — Ты таскаешь мертвецов и…

— А у тебя волосы шевелились, Сарьян. Мы все видели это. И челюсть твоя отвисла до колен!

— Я не боюсь мертвецов, — но сейчас Сарьян лгал, и все это знали. — Ты храбрый парень, Одан, но младенец по сравнению с колдунами.

— Конечно, — сказала Митси. — Ни один обычный человек не может справиться с колдунами.

— Но наш храбрец Одан утверждает, что может украсть у кого угодно, даже у колдуна. И тот ничего не заметит.

Одан, все еще возбужденный шуткой с мертвецом, неосторожно воскликнул:

— Что-нибудь украсть? У колдуна? Нет ничего проще!

Все начали дразнить Сарьяна, поддерживая Одана и подогревая его решимость. Сарьян не отводил глаз от Одана.

— Ты не украдешь даже булавку у колдуна Одан. Асхурнакс причинил нам много неприятностей…

— Да! — воскликнул Наду, известный как подстрекатель.

— Он наложил на базарные прилавки заклинания и не продает нам контрзаклинания.

Этот Асхурнакс, который жил на улице Желтого Лотоса, пользовался репутацией честного человека. Если он продавал свое искусство человеку, то никогда не предавал его. В банде этого колдуна очень не любили.

— Укради кота Асхурнакса, Одан. Тогда мы тебе поверим.

Сарьян подзуживал Одана и поймал его на хвастливости и самоуверенности.

Внезапно опомнившись Одан довольно глупо спросил:

— Кота? У колдуна Асхурнакса?

— Да! — ответил ему хор голосов. — Да, Одан Кудхук! Кота колдуна Асхурнакса!

— Нет! — вскричала Митси. Лицо се горело, волосы растрепались. — Нет! Колдуны — это наше проклятие. Ни один человек не может обмануть их!

— А Одан может! — подзуживал Сарьян.

Одан глубоко дышал. Он мог злиться только на самого себя. Если он откажется, то несмотря на то что ни один из них не отважится связаться с колдуном, Одан потеряет весь свой авторитет и Сарьян будет главарем. Он осмотрелся вокруг, ссутулился, наклонив голову. Лицо его потемнело.

— Хорошо, — сказал Одан Кудзук. — Я сделаю это.

— Ты, Асхурнакс, дурак.

Комната наверху башни была освещена двумя свечами, и тени, пляшущие по углам комнаты, способны были внушить ужас любому посетителю жилища колдуна. Дорхутинакс пришел на улицу Желтого Лотоса, чтобы попросить кое-какие снадобья, которыми он обычно редко пользовался в своей работе. Теперь он сидел, откинувшись на спинку кресла и отхлебывая вино, которым угощал его хозяин, колдун Асхурнакс, и читал нотации ему.

Но Асхурнакс не признавал его правоты.

— У тебя работа совсем другая. Я продаю защиту торговцам. Неужели я могу обмануть клиента и продать контрзаклинание вору?

— Все так делают. Этот новый парень, что недавно появился в городе, — мастер Убодинас. Он, конечно, мошенник, я знаю. Но он процветает и перехватывает у тебя клиентов.

— Он тоже паразит. Я недавно говорил о нем с Киду. Но во дворце все очень встревожены волной коррупции, которая охватила весь город.

Дорхутинакс сморщил нос.

— Король должен был назначить меня дворцовым колдуном. Тогда все было бы иначе.

— Но это началось очень давно, еще до того, как явился Одан Эн-Ке. Тогда началась трагедия.

— Время все очистит и прояснит.

У Дорхутинакса было полно афоризмов на всякий случай жизни. Но вся его показная напыщенность и высокомерие не могли вытеснить хорошее отношение к старому Асхурнаксу. Когда маг встал, чтобы идти домой, Асхурнакс вздохнул, пожелал ему здоровья и благополучия и поплелся провожать его. Когда он возвращался в комнату, поднимаясь по крутой лестнице, он высматривал своего рыжего кота. На пороге своей мрачной комнаты он остановился. Он почувствовал чье-то присутствие.

Если это был мастер Убодинас, то очень глупо с его стороны бросать вызов здесь, в жилище противника. Но нет, у зашторенного окна стоял странный горбун. Слабый свет выхватывал из темноты этого мужчину-юношу, на котором были только штаны. Длинные коричневые волосы были перехвачены лентой. Широкая грудная клетка и необычная длина рук удивили Асхурнакса. Он сразу почувствовал силу и жестокость пришельца и понял, что только немедленное заклинание спасет его.

Паралича нижней части тела будет достаточно. Асхурнакс хотел поговорить с ним. Да, нужно нейтрализовать и руки тоже, так как они держали копье, вид которого не нравился колдуну.

И колдун пропел заклинание, сделав соответствующие пассы.

Одан был готов схватить кота, когда услышал шаги колдуна на лестнице. Он замер. Его дикарская выучка позволяла ему оставаться совершенно неподвижным. Даже его обнаженная грудь оставалась неподвижной при дыхании. Он влез сюда через окно, хотел схватить кота и выбраться обратно тем же путем. Если он теперь будет стоять тихо и не дышать, то слабые глаза и уши колдуна не позволят ему обнаружить постороннего…

Колдун заговорил.

— От имени Абималаикала и печени Хергинеаса, от имени львиного ящера и крови Покрытого Священной Чешуей, я призываю на тебя паралич, и теперь твое тело не будет повиноваться тебе, и твое сердце и ноги тоже не будут твоими, — он выпрямился и без паузы, хотя ему очень хотелось облизать пересохшие губы, продолжал: — и руки твои тоже…

Одан ощутил легкую дрожь, пробежавшую по его телу. Он хотел наклонить голову и обнаружил, что она не двигается. Хекеу! Он должен вернуться! Он не должен допустить, чтобы Тигры насмехались над ним. Одан ничего не понимал, но почувствовал, что дрожь, странная, непонятная дрожь прошла, и теперь он стоял неподвижно, снова настороженный и готовый к любым и мгновенным действиям, как будто был на охоте в горах.

— Ну, а теперь, мой мальчик, — сказал Асхурнакс, — давай прольем немного света, чтобы получше разглядеть тебя. О, боже! Что за чудовище! Такого я еще никогда не видел в Эреше. Откуда явился ты, вор, крадущийся в ночи?

— Я Одан-Кудзук.

— А! Это многое объясняет. Хотя и не все. — Асхурнакс устало двинулся вперед и опустился в гнутое кресло, украшенное перламутром с берегов Реки. Хитросплетенные узоры формировали кабалистические символы. Колдун потянулся, чувствуя свою неимоверную усталость. Он был уже далеко не молод. — Я должен передать тебя охранникам короля, чтобы они поговорили с тобой, как надо. Но я сначала хочу понять, почему ты решил обокрасть колдуна? Что привело тебя сюда? Разве в твоей дикой стране ничего не слышали о могуществе колдунов?

— Мы чтим только Хе, Хекеу и наших шаманов.

Физическая слабость нахлынула на Асхурнакса. Но в этом не было ничьей магии. Каждый раз, когда он использовал магию, чтобы взбодрить себя, потом он чувствовал себя много хуже. Сейчас он должен подняться, вызвать солдат и передать в их руки вора. О, боги! Он так устал!

Он смотрел своими старческими глазами на юношу. Какая громадная грудная клетка! Какая чудовищная пугающая мощь. Из-за сутулости невозможно определить его рост. Да он же настоящее чудовище!

Он двинулся?! Нет, конечно нет. Ведь он не может! Он в параличе! О, он двигается.

Одан шагнул вперед.

— Я не хочу причинять тебе вреда, мастер колдун. Я не взял твоего кота, как намеревался, чтобы развлечь шайку идиотов. Я решил, что он представляет для тебя ценность, Но если ты мне дашь что-нибудь, чтобы я мог доказать, что был здесь…

Асхурнакс сидел, разинув рот. На этого парня колдовство не действовало. Он не парализован… неслыханно.

— Ты, — прохрипел колдун, — ты жрец?

— Я не жрец. Мои боги — Ке и Одан. Мой тотем — Хекеу, — а затем вспомнив предостережения Надьюла, который своей смертью доказал, что он истинный друг, добавил: — И Заран тоже.

— Не жрец? И не колдун? Но тогда как же?…

И вдруг Асхурнакс подумал, что он потерял все свои силы, свое могущество. Он стал слишком стар для такой работы. О, Боже, Боже, заплакал он с горечью отчаяния. И затем он простонал:

— Кем становится колдун, утративший свое могущество? Где найдет он свой кров и пищу? Кто защитит его от обидчиков?

И в этот момент горя, отчаяния, черной меланхолии все защитные барьеры Асхурнакса рухнули.

Мастер Убодинас тут же обнаружил это. Он все понял и выкрикнул приказ. Его помощники немедленно откликнулись. Эти безжалостные, хладнокровные убийцы собрались вокруг хозяина, и Убодинас их заверил, что Асхурнакс потерял свои силы и не сможет причинить им вреда. И они быстро пошли по улице Желтого Лотоса, пришли к башне колдуна, ворвались в нее и начали подниматься по ступенькам лестницы.

Одан услышал шаги.

— Идут люди, мастер Асхурнакс. Я слышу звяканье оружия. Они думают, что ты бессилен.

Асхурнакс поднял глаза и развел руками.

— Если я не могу заколдовать мальчишку, то что могу поделать против вооруженных людей, страшных в своей злобе, угрожающих острой бронзой?

И тут дверь затрещала под тяжелыми ударами. Посыпались кирпичи и доски, рухнуло последнее защитное заклинание некогда могущественного колдуна. Одан взял в левую руку меч, а правой сжал грозное копье.

— Ты, мастер, атакуй их заклинаниями, когда я швырну копье. А затем мой меч будет искать путь к их животам.

Но Асхурнакс только дрожал мелкой дрожью, приложив руку ко рту. Он думал, что пришел его последний час. А в это время в дверь ломились жестокие убийцы.

С криком они ворвались в комнату.

Молча, как разъяренный саблезубый лев, Одан прыгнул вперед.

ГЛАВА 13

БАШНЯ НА УЛИЦЕ ЖЕЛТОГО ЛОТОСА

Мастер Убодинас много слышал о демоническом искусстве мастера Асхурнакса. Решившись убрать с пути старого колдуна, он убедился, что его заклинания не приносят успеха. Тогда он стал ждать удобного момента для нападения, и банда наемных убийц была наготове. И момент настал. Убодинас решил: пора покончить с соперником. Он послал десять человек.

Когда они ворвались в комнату, Одан выступил против них, ни о чем не думая. Его дикарские инстинкты, горячая кровь, холодный, расчетливый ум помогали ему драться против множества врагов, не упуская из виду ни одного. Один за другим — они должны были умереть. Одан не должен думать о них как о людях. Он должен думать о них как о тех, кому суждено умереть.

Его грозное острое копье вонзилось в грудь первого из них, разорвав в клочья его сердце, и швырнуло тело на землю.

Прежде чем изумленные бандиты смогли опомниться и понять, что за ужас обрушился на них, Одан поразил мечом еще двоих и перерезал горло третьему. У задних людей в руках были факелы, которые распространяли дым и копоть под самые потолки. В неверном колеблющемся свете факелов люди не могли рассмотреть, кто же на них напал. Они слышали крики своих товарищей. Они видели искаженные удлиненные тени, пляшущие по дальней стене между черепов, костей, странной формы сосудов. Тени голов, туловищ, конечностей извивались, как змеи, как будто исполняли зловещий танец смерти. Они увидели мелькнувшую гриву коричневых волос, перехваченных лентой, они увидели сверкающую окровавленную молнию, которая рубила, колола, разила…

Они были храбрыми людьми, хотя профессия их не считалась респектабельной. Они кричали, чтобы подбодрить себя и своих товарищей, и рвались вперед. Ведь прикончить дряхлого старика-колдуна, силы которого иссякли, — это плевое дело.

И вдруг совершенно неожиданно четверо из задних рядов оказались впереди. Их товарищи лежали распростертые на полу, а один из них судорожно извивался, стараясь сунуть в распоротый живот вывалившиеся внутренности.

— Ну, нападайте, — сказал Одан. Голос его был спокоен.

Он многому научился у Надьюла, но он знал, что ему нужно учиться еще очень долго, если он хочет стать первоклассным бойцом. То, что его враги сейчас были мертвы, объяснялось лишь неожиданностью нападения, скоростью ударов и звериной беспощадностью.

Враги заколебались. Одан вобрал голову в плечи и как гигантский паук бросился вперед.

Он принял первый удар на свой клинок и, вспомнив уроки Надьюла, резко вывернул лезвие и ударил противника. Тот упал. Второй, потный, мускулистый, огромный, ударил, намереваясь снести голову Одану. Но юноша, порхая, как бабочка, ушел от удара, и его меч нашел брешь в защищенном бронзовыми бляхами камзоле. И пока противник медленно валился на землю, Одан увидел, что двое оставшихся пытаются скрыться, убежать.

— Псы! — закричал Одан. — От судьбы не уйдете!

Он погнался за ними и ударил по обнаженной шее одного из них. Одан не стал отрубать голову напрочь, Надьюл часто предостерегал его от излишней жестокости, экстравагантности в бою. Последний подбежал к двери, перескочил через груду обломков, покатился вниз по лестнице. Одан выскочил на площадку, перегнулся через перила и швырнул меч, как копье.

Меч пронзил спину человека, пробив кожу камзола.

Бледный Асхурнакс подошел к Одану.

— О, Боги! Одан Кудзук! Ты настоящий убийца-варвар.

— Если бы варвары дрались как эти, — и он с презрением кивнул на распростертые тела врагов, — они давно бы умерли от голода.

— Идем, я перевяжу твои раны.

— Раны? — спросил Одан. Он посмотрел на руки, на тело, на ноги. Известно, что в пылу боя люди не замечают своих ран, как бы серьезны они ни были. — Я ранен?

Но когда колдун тщательно осмотрел Одана, он не нашел на нем ни единой царапины.

— Это чудо! — воскликнул Асхурнакс.

— Это искусство, — ответил Одан.

— Ясно, — сказал Асхурнакс, восстанавливая защиту вокруг свой башни. — Ясно, Одан Кудзук, что нам с тобой есть о чем поговорить…

— Уйти? — спросила Танси, которая сопровождала Митси к постели Одана. — Но ты не можешь покинуть Тигров.

— Я уйду, и Сарьян будет вашим главарем, — сказал Одан. — Желаю, чтобы вам было хорошо с ним.

Сарьян был готов взорваться, но Митси оттолкнула его. Танси бросила зловещий взгляд на свою соперницу и бросилась к Одану, упрашивая его остаться, гладя руками его тело, целуя его, мурлыча.

— Я буду присматривать за тобой, — сказал Одан. — И если кто-нибудь захочет обидеть тебя, я знаю, как отомстить обидчику.

Одан знал, что они верят ему. Ведь они были поражены, когда несколько недель назад он вернулся от колдуна Асхурнакса. Они не ожидали этого. Одан выложил рыжего кота на стол перед ними. Все столпились вокруг. Сарьян окаменел.

Одан улыбнулся своей еле заметной коварной улыбкой — он очень редко смеялся. Он был доволен сделкой с колдуном.

— Ударь кота ножом, Сарьян, — приказал Одан.

Тот медленно, подозрительно, но повиновался. Кот пискнул и упал мертвый. Одан сделал пасс, которому его научил Асхурнакс, и оживил кота. Тот вскочил на ноги и замяукал. Все в изумлении откинулись назад. Кот вспрыгнул на притолоку двери, осмотрел всех своими зелеными глазами, мяукнул и затем медленно растаял в воздухе, превратившись в голубое облачко.

Так что теперь Тигры не могли не верить обещанию Одана. Он будет следить за ними. Он не лжет. Асхурнакс обещал ему, что с помощью заклинаний он будет знать, не третируют ли в банде Танси за ее любовь к Одану Горбуну.

Одан приласкал Танси в последний раз, упаковал свои нехитрые пожитки и направился на улицу Желтого Лотоса в башню колдуна Асхурнакса.

Асхурнакс подверг его тщательной проверке и был поражен.

— Ну, Одан, — сказал он, натягивая на свое иссохшее тело одежду колдуна, — ты можешь стать первоклассным колдуном.

Эта идея понравилась Одану.

Правда, между ними не возникло такой взаимной дружбы, как было с Надьюлом. Если Одан с Надьюлом путешествовали по излучинам Реки, то Одан с Асхурнаксом путешествовали по тайнам оккультных наук. И Одан учился. Он доказал, что он способный ученик, умный, сообразительный, в меру циничный. О, да, магия действительно большая сила, но в то же время она не действовала на самого Одана.

А что касается чтения и письма, то они тоже входили в курс обучения магии. Для большинства людей иероглифы были всего лишь загадочными картинками, недоступными разуму. Все эти клинообразные знаки казались непосвященным тайной, которой владеют только избранные. А заполнить черточками глиняные таблички, чтобы в этом содержался смысл — о, это уже великая тайна магии.

— У тебя большое оружие, Одан. Но не спрашивай, какое и почему. Я могу отнести это только к твоему имени. Одан Эн-Ке, ныне полузабытый, лет шестнадцать назад имел здесь большое влияние, пользовался огромным авторитетом.

— Да, я слышал. Много раз я приносил ему в жертву ворованных свиней и цыплят.

— Ты поступал благоразумно, мой мальчик. Если сделка с этим шакалом хозяином каравана у нас получится, я куплю тебе быка для жертвоприношения Одана.

— Спасибо, мастер.

В боковой комнате башни хранились свитки папируса и корзины с глиняными дощечками. Там Асхурнакс часто копался, чтобы отыскать нужное ему заклинание.

Однажды он послал Одана найти заклинание, которое бы превратило голову вора в рыбью голову. Асхурнакс согласился работать по контрактам мастера Дорхутинакса, пока тот болен. Одан, войдя в комнату, увидел крысу, которая грызла папирус. Он бросился вперед, но его опередила рыжая молния — кот по имени Бест погнался за крысой.

В Одане вспыхнули все его охотничьи инстинкты. Он не охотился, не горячил свою кровь так долго. Глаза его разгорелись, он пригнулся совершенно бессознательно, дыхание его участилось.

— Вперед, Бест, вперед, — возбужденно крикнул он. — Возьми ее!

И затем у него возникло странное, жутковатое ощущение, как будто он падает с огромной высоты и разбивает вдребезги блестящую водную гладь реальности. Теперь он видел глазами кота, чувствовал ток крови в его жилах, ощущал запах крысы, несся за ней огромными прыжками. Как будто Одан перевоплотился в Беста, а самого Беста больше не стало.

Крыса убегала, а Одан выпустил когти. Обнажил клыки, рванул крысу. Он чувствовал в своих жилах горячую кровь, кровь хищника, кровь Беста. Он сам был Бестом.

И затем он понял, что он — Одан, что он стоит возле полки с папирусами. В комнату вошел Асхурнакс. Какой-то алхимический порошок был в его руках. Он спросил:

— Ну как дела?

Одан рассказал ему, что удалось узнать, затем добавил:

— Клянусь, я был котом. Я был Бестом.

Асхурнакс понимающе кивнул.

— Это давно известное искусство, мальчик. Очень полезное искусство. Практикуйся в нем. Сначала ты научишься перевоплощаться в мелких животных, а затем и в больших, — Асхурнакс говорил просто, без помпезности и напыщенности, которой грешат многие колдуны, говоря с новичками и непосвященными. — Я сам мог раньше перевоплощаться в орла, быка, а также в мух, ползающих по потолку.

Все это Одан жадно впитывал.

Сделка с хозяином каравана завершилась. И хозяин, старик из Шанадула, весьма искусный в торговле, ушел от них очень довольный, унося с собой флакон со снадобьями. Если теперь кочевники пустыни рискнут напасть на караван, то им не поздоровится.

Бык был куплен, причем за большую цену, так как для жертвоприношений принимаются только лучшие быки. Асхурнакс и Одан, переодетые, чтобы не привлекать внимания, вошли в святилище Одана. Оба были одеты во все белое и несли зеленые ветки. Бык тоже был украшен гирляндами живых цветов.

Одан молился Одану Эн-Ке. Он ощущал какое-то родство с ним, которое не имело ничего общего с тем чувством обожания, которое он ощущал по отношению к Великому Древнему Ке и Хекеу, своему тотему. Быка вручили жрецам, те увели его, и над святилищем закурился синий дымок. Они пошли медленно домой по улице, которая называлась улицей Серебряных Слонов. Одан шел, и в голове его теснились думы о будущем. Он думал о том, что ждет его, и он надеялся, что будет великим колдуном. Он рассказал Асхурнаксу о шутке с мертвым Манастастесом. Колдун поджал губы и сказал, что некромания очень серьезное искусство, и сам он старался не связываться с ним. Хотя однажды он оживил мужа одной бедной женщины. Но, как правило, он не брался за такие дела.

Внезапно шум толпы оторвал Одана от его размышлений. Он не должен забывать советов Надьюла, который всегда заставлял его не терять бдительности.

Но на этот раз это была всего лишь процессия. Она двигалась посреди улицы. Впереди шли слуги и расчищали путь. Люди прижимались к стенам. Одан тоже прижался. Он слышал крики людей, видел вездесущих воришек, шныряющих в толпе.

Прошел отряд копейщиков, затем отряд лучников. Прогремели боевые колесницы, могучие, сверкающие на солнце. Головы лошадей были украшены перьями, гривы горели на солнце. Возницы в коричневой одежде были украшены красными и желтыми перьями. А за боевыми колесницами ехал четырехколесный экипаж, который везли шесть молочно-белых лошадей. Одан ахнул. Зрелище было великолепное.

Пурпурные занавеси были откинуты, чтобы свежий воздух попадал внутрь экипажа. У окошек непрерывно колебались опахала из перьев страуса. Экипаж был высоким, чтобы тот, кто ехал, был невидим для глаз толпы.

Но Одан, глаза которого широко раскрылись, а кровь начала бурно пульсировать по всему телу, увидел.

В экипаже сидела девушка, такая прекрасная, что она затмила собой все великолепие экипажа.

Одан увидел ее лицо, так как вуаль была откинута назад. Он увидел ее бледное прелестное лицо, глаза восхитительного глубокого коричневого цвета под красивыми бровями. Он увидел ее маленький правильный носик, ее полные изогнутые губы, влажные, мягкие, полукрасные, улыбающиеся. И полураспущенные волосы под легкой золотой диадемой, которые спадали на плечи в живописном, тщательно продуманном беспорядке. Светло-коричневые волосы, гораздо светлее, чем темные волосы жителей Эреша, красивые, волнистые, они поселили приятную боль в сердце Одана.

Он увидел девушку и увидел ее душу. Он ощутил, как у него в душе что-то зашевелилось, сместилось и он стал совсем другим человеком. Он смертельно побледнел, покрылся холодным потом, руки его судорожно сжались.

Он должен стать великим колдуном, могущественным, богатым, знатным. Он должен жениться на этой девушке. Это было его твердое решение, и принял он его не обдумывая, не сомневаясь в твердости своих намерений.

— Что с тобой, мальчик?

— Эта девушка, Асхурнакс. Это божественное создание! Я должен жениться на ней. Клянусь Хекеу, я женюсь на ней!

Асхурнакс не рассмеялся. Такое бывало. Это, конечно, чрезвычайно трудно, но Одан Кудзук не обычный человек. Он может совершить это.

— Кто она, мастер?

— Это принцесса Зенара, дочь короля Наб-Ай-Ке и королевы Моми.

ГЛАВА 14

ПРИНЦЕССА ЗЕНАРА

И с самого дня жертвоприношения Одану Эн-Ке Одан-Кудзук мечтал только об одном. Он считал, что Одан Эн-Ке совершенно недвусмысленно дал ответ на его молитвы. Ведь не показал бы он Одану эту прекрасную девушку, принцессу Зенару, без достаточных на то оснований. А какие другие основания могут быть кроме того, что она предназначена в жены Одану?

— Я женюсь на ней, Асхурнакс. Я женюсь. К этой женитьбе есть пути, и я найду их. Если мне удастся найти город на Реке, королем которого я стану, тогда я вернусь сюда в славе и богатстве, и предложу себя принцессе Зенаре. Неужели есть в стране Эа девушка более прекрасная, чем принцесса?

— Я думаю, мой дикарь кудзук, что эта задача тебе по силам. А если так, то я полагаю, что принцесса примет тебя.

Безумные мечты Одана получили мощную поддержку колдуна. Его желания разгорались мощным пламенем в душе. Теперь он знал, какова цель его жизни.

Трудности, которые стояли перед ним, были очевидны. И время, которое ему требовалось для достижения цели, и соперники — другие принцы, и сотни других опасностей. Но Хе, Хекеу и воля Одана — помогут ему преодолеть все.

А пока он учился у мастера Асхурнакса.

А время от времени, когда получал сообщение от банды, он возвращался к Тиграм и вел их на грабежи. Причем он никогда не грабил тех торговцев, которые купили защиту у мастера Асхурнакса. Из этих набегов он возвращался со слитками драгоценного металла, которые складывал в небольшой ларец. Туда же он собирал и драгоценные камни. Асхурнакс вздыхал, но делал вид, что ничего не заметил, однако он тайно сделал заклинания, которые должны были защитить Одана от самых разнообразных опасностей, которые угрожали жизни человека в стране Эа.

За день до праздника Одана и Задана Одан-Кудзук копался в библиотеке Асхурнакса и наткнулся на глиняную табличку совершенно другой формы, чем те, которыми он обычно пользовался. К своему удивлению, он обнаружил, что не может прочесть текст на ее высушенной поверхности. Одан, озадаченный, отнес ее мастеру.

— Я не удивлен, — Асхурнакс отложил в сторону внутренности крысы, которые, смешанные с другими ингредиентами, должны были облегчить страдания больной Маканэи, которая жила за кварталом сапожников. — Нет, нет, мой мальчик. Я мог прочесть одно слово здесь, одну черту здесь и надеюсь, что до меня дошел смысл записи.

— Но кто написал это? Гердасы с западного берега Соленого моря? А может, народы с юго-востока, где мужчины носят вуаль, а у женщин по три груди?

— Нет, нет, это табличка с древних времен, ты знаешь, что страна Эа между двух морей вдоль Реки — это первая большая цивилизация людей — людей, подобных мне и тебе, хотя я не совсем уверен, что ты подобен нам людям страны Эа, Одан Кудзук.

— Да, да, — Одану обычно нравилось такое добродушное подшучивание. Но теперь им овладело нетерпение. Ведь перед ним открылись новые горизонты. — Продолжай, продолжай.

— Люди-черви. Они создали могущественную цивилизацию и гордились своей силой. Они объединились в государство, которое назвали империей. Люди-черви были очень сильны. Но мы, бедные люди, постепенно росли и вытеснили их. Теперь они прячутся где-то далеко, в тех местах, куда не достигает свет нашей цивилизации, и там исповедуют свою черную религию и свои оккультные науки.

Одан как зачарованный слушал эту историю о том, как люди-черви получили разум, стали властвовать на земле, и о том, как поднялись люди, взяли кремневые топоры и сокрушили империю червей, и о том, как пришли новые боги на своих сказочных колесницах, изрыгающих языки волшебного пламени, и дали в руки человеку лук и бронзу, плуг и зерна, лошадей и колесницы. И как нищий народ поднялся из грязи, раз и навсегда вышвырнул людей-червей и сделал страну Эа, лежащую вдоль Реки, своим домом.

— Это очень старая история, Одан. И ни один человек не скажет тебе с уверенностью, когда это случилось. Тысячи, сотни лет. Это произошло очень и очень давно. В Эереше есть памятники королям, которые правили тысячи лет назад, и были памятники, которые уже разрушились от старости, памятники королям, которые правили еще раньше.

— И людей-червей вовсе не осталось?

— О, еще остались. Но они попрятались, скрылись. Ходят легенды, что когда-то были на земле люди-драконы, но возможно, это просто сказки. Но… — и здесь мастер Асхурнакс поморщился. — Говорят, что все еще есть связь с этими людьми-червями. У меня нет доказательств, но мастер Кид, королевский колдун, согласен со мной. А мы считаем, что некроман Чембал общается с людьми-червями.

— Из всего того, что ты сказал, — заметил Одан, — следует, что он дурак.

— Но в его глупости есть мудрость.

— А люди-драконы? — спросил Одан. — Я люблю драконов.

— Может, это просто сказки, плохие сны, грешные видения.

— О, хоть бы это было так.

Асхрунакс взял в руки табличку и наклонил ее так, чтобы лучи солнца, проникающие в окно, падали на нее под углом и черточки текста образовали резкие тени. Он нахмурился. Табличка была гораздо тоньше, чем обычные таблички. Обычно люди Реки брали горсть глины, смачивали ее речной водой, разглаживали руками и тростниковой палочкой делали запись. Но эта пластинка было очень тонкой. Она была хрупкая, Асхрунакс держал ее на вытянутой руке и рассматривал ее, поворачивая под разными углами. Наконец он положил ее и сказал:

— Мне кажется, что здесь что-то относительно того, чтобы вывернуть человека наизнанку. Мы очень мало знаем о письменности людей-червей. Она совсем не похожа на нашу.

— Ты мне покажешь то, что знаешь, поможешь научиться читать?

— Мне кажется, что этого не следует делать. Это плохо. Они очень опасны, и их магия черная и ядовитая.

— Но у них есть знания!

— Да, Одан, мой пытливый ученик. У них есть знания, но эти знания служат их уничтожению. Боги знают, как держать в руках людей-червей. Мы занимаемся магией, которую дали нам боги, и наше колдовство не оскорбляет их. Правда, не все колдовство. Я не хочу сомневаться в мудрости богов, позволяющих таким, как мастер Чембал, практиковать свое дьявольское искусство. Конечно, у богов есть для этого свои причины, непонятные нам. Но магия этих людей-червей темная, злая и должна быть забыта.

— И все же, мастер, это же знания.

— И все же это знания, — вздохнул Асхрунакс. — Знания, которые появились под солнцем.

На следующий день кочевники пришли в город. Это были ежегодные двухнедельные празднества, когда кочевники входят в святилища и поклоняются богам. Их шатры были установлены на специально подготовленном месте вне городских стен. Горожане были не так глупы, чтобы впустить их в город, даже в эти священные дни. По обычаю в это время проходил карнавал, гонки колесниц — возможно, небольшая торговля.

И однажды после обычной прогулки вокруг стен дворца в тщетной надежде увидеть принцессу Зенару Одан и Асхрунакс пошли посмотреть, какие товары предлагают кочевники.

Вокруг была праздничная атмосфера — веселый шум, смех. Кое-где драки, но без применения оружия — только руками, ногами и дубинками. Воздух звенел от тысячи голосов. Ячменное пиво лилось рекой, различные деликатесы поглощались в огромных количествах. Бедняк со своей семьей мог довольствоваться весь год горсткой зерна в день, но в эти праздники он, чтобы умилостивить богов, не имел права жалеть деньги.

Выйдя на площадку, где стояли колесницы, на которых богатые люди приехали сюда из города, Одан остановился. Как и все, он был вооружен. Кочевники есть кочевники, несмотря на то, что сейчас был праздник. Он увидел экипаж на четырех колесах с чистыми белыми занавесками на окнах. В экипаж были запряжены четыре осла. Но это же был тот самый экипаж, в котором ехала божественная принцесса! Да, он был уверен в этом! Она здесь!

Одан должен был найти ее. В этой бурлящей толпе он должен найти ее. Она, конечно, здесь инкогнито и пришла посмотреть на веселящийся люд. Одан полностью доверился богу Одану Эн-Ке, чье имя он носит. Ведь бог доказал свое благословение к Одану, недвусмысленно показав ему его будущее.

С помощью бога Одана Эн-Ке он конечно найдет сегодня принцессу. Это предопределено свыше.

Отделившись от своих слуг и опеки личного телохранителя, Зенара стояла в смятении среди этого галдежа. Солнце уже садилось, и зажигались факелы. Кочевники были чудесны — дикие и свободные, они показывали чудеса в гонках на колесницах. Принцесса бродила в толпе и смотрела на силачей, на танцующих змей, драконов в клетках, которые вызывали ужас у зрителей. Она смотрела на все это впервые, так как впервые ей удалось остаться одной и свободно бродить в волнах людского моря.

Она должна заставить себя не бояться. Ведь она принцесса Эреша. Но она знала также, что никто не должен узнать ее. И она опустила свою белую вуаль, правда, теперь уже серую от пыли, на лицо. Она думала, что идет по направлению к колеснице, в которой она приехала из города. Но толпа, которая перемещалась в самых разнообразных направлениях — от мага к фокуснику, от фокусника к заклинателю змей, торговцу редкостями, — тащила ее, кружила ее, сбивала с направления. Принцесса пробиралась сквозь толпу, и отчаяние охватило ее.

— Посмотрите, вот настоящая красотка, парни! — крикнул какой-то мрачный тип. Он зловеще смеялся, и клочья его черной бороды блестели в свете факелов.

Зенара отвернулась и попыталась продолжить путь, но толпа мешала идти, и группа хулиганов стала преследовать ее, смеясь и издеваясь, щипая сзади. Одинокая беззащитная девушка попала в предательское течение в этой толпе. Она попыталась вырваться из него и не могла. Она была всего лишь беззащитная девушка, потому что она была одна.

— Ну, парни, есть возможность поразвлечься!

Они смеялись и все время загоняли ее в тупик между шатрами, где было пусто и темно. Они хихикали, стараясь коснуться ее тела, откинуть вуаль.

— О боги! Какая красавица!

Они вдруг застыли, полные трепета, когда свет факелов осветил бледное прекрасное лицо принцессы.

— Сколько бы она не стоила, парни, я первый!

И смуглый гигант, на котором еще лежала пыль пустыни, стал стаскивать с себя плотный дорожный плащ. Его сорочка была несвежая, и Зенара с омерзением почувствовала его громадные руки на себе. Она не могла крикнуть. Что скажет отец? И мать, нежная Моми?

— Задан, — молилась она, отчаянно отыскивая глазами путь к бегству. — Задан! Помоги мне!

— Я дам тебе помощь и покой, которые тебе нужны, моя курочка. Не брыкайся, и мы скоро будем в раю…

Он увлек ее на землю, и через его плечо она увидела его дружков, которые хохотали и толпились вокруг в ожидании занятного зрелища. Она могла бы сказать им, кто она на самом деле, но тогда они бы похитили ее для выкупа. Но тогда они не причинят ей вреда… Нет, Задан должен помочь ей…

— Задан!

Она чувствовала похотливые руки, которые срывали ее одежду, щупали ее. Ее руки и ноги вдруг стали ватными. Она ахнула, рот ее пересох. Она смотрела через плечо этого хулигана и вдруг увидела, что его товарищи полетели в разные стороны, увидела, как чудовищная сгорбленная тень движется среди этой шпаны, расшвыривая их в стороны.

Она увидела, как чья-то рука опустилась на плечо того, кто пытался изнасиловать ее. Она почувствовала чудовищную силу в этой руке с треугольными ногтями, черными от грязи. Она увидела, как рука рванула это плечо и когда хулиган повернул голову, его лицо превратилось в кровавую рану.

Рука обхватила ее. Подняла ее. Понесла ее. Она не сопротивлялась, но когда они были на свету, она отшатнулась, увидев улыбающееся лицо совсем близко от ее лица.

— Принцесса Зенара, — сказал Одан. — Ты в безопасности. Тебе нечего бояться.

— Бояться? О, нет, я не боюсь, — она не могла объяснить своих слов. И затем: — Кто ты?

— Меня называют Одан Кудзук. Сейчас я ученик великого колдуна. Но я собираюсь стать королем. Королем большого города на Реке. Тогда я скажу твоему отцу королю Неб-Айн-Ке, я скажу, что я Одан, король города, я еще не знаю какого, требую руки твоей дочери Зенары, так как она самая прекрасная из женщин на всем свете и я люблю ее до безумия.

Оглушенная этим водопадом слов, сдерживая дрожь, которую вызывала в ней горячность этого странного юноши, Зенара пыталась рассмеяться и не смогла. Она содрогнулась. Она поверила ему. Она посмотрела на него пристально и почувствовала в нем жар огня, которым пылала его душа. Она ощутила, что сердце ее тает. Неужели это может случиться так быстро, так внезапно?

— Нет, — сказала она и попыталась освободиться из его рук.

— Не говори «нет», Зенара, моя принцесса. Я знаю свое место. Но оно не всегда будет таким. Я увидел тебя и полюбил тебя. И ты полюбишь меня. Когда-нибудь — и очень скоро — я приду за тобой. Твой отец не скажет мне «нет». Так сказал мне Одан Эн-Ке, и я ему верю.

— Одан — мне больно слышать это имя. Больно.

— Ты вспоминаешь о своем сводном брате? Он мертв, и его уже давно нет. Я слышал рассказ об этом. Мой мастер знает мастера Киду, и я слышал его рассказ. Неужели ты не можешь, хотя бы ради моего имени, взглянуть на меня благосклонно и помнить мои слова?

— Я принцесса. И я этого не забываю. Если кто-нибудь услышит, как ты говоришь со мной, тебя повесят за ноги на стене. Они очень жестоки.

— Я готов на все, ради одного твоего взгляда… — но тут Одан остановился и сказал спокойно: — Нет, оставим такие выражения тем, кто сочиняет сказки. Они не для меня и не для тебя. Я скажу просто: я не хочу, чтобы меня подвесили за ноги, но даже это не отвратит меня от тебя. Никогда.

Она поверила ему. В его лице было что-то, чего она не могла понять, но что возбуждало в ней какие-то неведомые доселе чувства.

— Одан Кудзук, — прошептала она. — Ты делаешь мое сердце…

Она не могла продолжать. Это было смешно. Он пригнулся ближе к ней, и она ощутила, что его руки крепче обняли ее.

— Ты моя единственная любовь, Зенара, моя принцесса.

Она выскользнула из его рук. Поправила белую тунику, которая была изорвана и помята. Это нужно было скрыть от рабов. Она поднялась на ноги, и Одан помог ей, возвышаясь над ней, как чудовищный призрак.

Она ахнула.

— Что случилось, моя принцесса?

— Ты… ты так… — но не закончив, она отвернулась, ясно давая понять, что желает вернуться к колеснице.

Одан не понял причины ее внезапного удивления. Он Одан Кудзук, один из Хекеу, вернее, почти Хекеу. Он познал городскую жизнь и нашел себе место в городе. Неужели он так отличается от обычных людей?

Наклонившись вперед, так что он казался того же роста, что и все остальные люди, Одан шел рядом с ней по широкому пространству, освещенному факелами, заполненному людьми, поглощенными занятными зрелищами. Везде слышались смех, крики. Ветер вздымал облака пыли. Впереди светился город, который казался сверкающим сокровищем на фоне темного неба. Звезды отражались в темной спокойной воде Реки. Ночь дышала вселенским покоем, покоем, которого не могла нарушить возня жалких, ничтожных людишек.

Идя рядом с этим огромным человеком, чья голова росла как бы прямо из сгорбленных плеч и наклонялась к ней, Зенара ощущала глубокое тепло и безопасность. Сладостное чувство опасности и безопасности. Она смотрела на его лицо, рассматривала хмурые брови, прямой твердый нос, губы, которые как она была уверена, были твердыми и холодными, как лезвие меча, а сейчас ласково изгибались, улыбаясь ей.

— Одан, — прошептала она. — Я думаю, ты… ты можешь…

— Конечно, моя принцесса. А вот твоя карета и твои олухи, которые позволили, чтобы ты попала в глупую историю. Я хочу выпороть их и дать хороший урок, чтобы они получше знали свои обязанности.

— Нет, Одан, — она положила свою маленькую ручку с розовыми ногтями на его руку и ощутила бронзовые мускулы. — Я должна сохранить все в тайне. Король не должен узнать… И моя мать тоже.

— Твоя мать близка к богу. Я знаю. Но я чту ее за то, что она родила тебя, Зенара, моя принцесса. Я буду ждать здесь и посмотрю, чтобы ты уехала безопасно, — он схватил ее за руку. Она задрожала при его прикосновении. — Помни, Зенара, помни, что здесь было сказано и что произошло между нами. Такова воля Одана Эн-Ке. Я знаю.

— Мой бедный брат. Воля Одана Эн-Ке не…

— Тихо, тихо! Все было давно и уже забыто. Я Одан Кудзук. Ты обещана мне богами. Помни и жди, моя Зенара…

— Одан Кудзук… — она всхлипывала и смеялась, а сердце бешено билось в ее груди. — Я буду ждать, мой Одан!

ГЛАВА 15

О ТРЕХ ТЮРЕМНЫХ ЛАМПАХ

Одану Кудзуку нельзя было терять время.

Нужно было найти подходящий город, собрать людей, купить оружие. Ведь где-то на берегу стоит трон, на который он должен сесть. О боги Ке и Одан! Работы очень много!

И нужно пышно отпраздновать день Одана Эн-Ке. Он должен принести богатую жертву и молиться, чтобы бог указал ему путь. Вера в бога Одана должна привести его к успеху.

Большая часть населения Эреша праздновала день Задана. Но Одан был абсолютно уверен, что бог, чье имя он носит, благосклонен к нему. В день Задана праздновали день еще четырех богов, но только двое из них имели святилища в Эреше, и Сис — богиня, которая была связана сложными семейными отношениями с древними богами, владела всего лишь нищенским строением из земляных кирпичей. Ее жрецами была горстка старух, которые давно вышли из того возраста, когда можно было радовать взор почитателей Сис.

И вот Одан оделся в свою лучшую одежду — белую тунику и бронзовые браслеты. Кожаные сандалии с бронзовыми пряжками удобно сидели на ноге. Эти сандалии сделал муж Маканэи в благодарность за то, что Асхурнакс излечил его жену. Одану более привычно было передвигаться босиком, как это он делал во времена, когда охотился в горах Зумера, но ведь все цивилизованные люди ходят в сандалиях. Одан был с мечом, но овальный щит, лук и копье он оставил в башне на улице Желтого Лотоса. С ожерельем из стекляшек и полудрагоценных камней, с цветком, украшающим ленту для волос, Одан Горбун шел в святилище Одана, чтобы принести ему кровавую жертву — быка.

Весь город бурлил от религиозного зуда. Огромные процессии двигались по улицам. Мальчишки бегали по крышам, разбрасывая лепестки дивных цветов.

Статуи богов должны быть вынесены из своих святилищ и доставлены к Реке, где будет совершен обряд омовения ног. Затем статуи должны быть доставлены к королевскому дворцу и получат приношения от короля и его семьи. После этого под звуки труб и цимбал статуи торжественно вернутся в свои святилища в разукрашенных колесницах, перед которыми будут плясать их ревностные поклонники.

Высший жрец Задана и первый министр города организовал все так, чтобы различные процессии не встречались во время своего следования. Престарелые жрицы Сис шли по улицам, отыскивая более молодых служанок своей госпоже. Одан Эн-Ке в роскошной колеснице, украшенной золотом, серебром, драгоценными камнями — приношениями преданных слуг, ехал по городу. Возбужденный Одан сопровождал процессию, гордый тем, чье имя он носит.

Жрец Одана Эн-Ке, казалось, чудесным образом помолодел с тех пор, как сам бог оказал честь городу своим посещением. Его большой посох стал теперь божественным символом, а не простой палкой, поддерживающей его дряхлеющее тело. Процессия остановилась, и жрец воздел руки к небу. Богомольцы шаркали ногами, пыль поднималась к небу, трубы извлекли последний звук, призывающий к вниманию.

Набозинадас открыл рот, чтобы говорить.

И вдруг какое-то ощущение пронизало тело Одана. Он сразу все понял. Асхурнакс послал ему призыв — не предупреждение об опасности, а просьба о помощи.

И вместо торжественных ритуальных речей Набодинаса Одан услышал голос Асхурнакса, пробивающийся к нему через расстояния.

— Одан Кудзук! Одан Горбун! Помоги мне, помоги мне! Убодинас напал. Его заклинания могущественны, они рушат мои барьеры один за другим, его вооруженные люди у моих дверей! Ради твоей любви ко мне, своему мастеру, помоги мне, Одан!

Мгновение — и Одан локтями и коленями стал пробивать себе путь через толпу. Люди кричали на него. Он бежал. Как воин Хекеу, когда племя выходит на охоту за антилопами на склонах гор, бежал Одан Кудзук. Как саблезубый лев, преследующий свою жертву в стране Зуменов, Одан Кудзук бежал по улице Желтого Лотоса.

Кроме одетых в бронзу и кожу людей у дверей башни Асхурнакса, на улице никого не было. Все солдаты короля ныне несли службу по охране собственности граждан, так как в эти святые дни воры и грабители особенно активизировали свою деятельность. Одан выхватил меч и бросился к бандитам. Они не знали, что произошло с их предшественниками.

Они повернулись, заслышав крик Одана. Их темные лица погрубели от постоянной опасности, от трудного заработка. Они уже знали, что у Асхурнакса новый ученик и им нужно сначала расправиться с ним, а уж потом заняться его господином. Одан знал, еще до того, как он бросился вперед с мечом, жаждущим битвы и крови, что Асхурнакс сейчас ведет отчаянную борьбу с Убодинасом.

— Прикончите этого теленка, — крикнул главарь, мрачный жестокий тип с петушиными перьями на шляпе.

— Он такой огромный, — сказал какой-то малыш.

— Тогда убей его стрелой, ты, трусливая тварь! Убей стрелой!

Малыш поднял свой лук — честное оружие из дерева, кожи и жил — смертоносное оружие в умелых руках. Одан попадал из лука в подброшенную серебряную монету. Он увидел летящую стрелу и уклонился от нее с реакцией, которая делала честь лучшему из охотников Хекеу.

Меч его сверкал на солнце, угрожая врагам.

— Стреляй еще, — крикнул главарь. — Он сейчас будет здесь. Ломайте дверь, идиоты! Наваливайтесь на нее!

И снова Одан уклонился от смертельной стрелы.

Он был уже почти рядом. Он увидел, что дверь затрещала и два человека отскочили от нее с обгоревшими руками.

— Ха! — крикнул Одан. — Это за то, что вы осмелились надоедать мастеру колдуну!

— Не обращайте внимания! — крикнул главарь. — Мастер Убодинас вылечит вас!

Смятение в стане врага возрастало. Люди сталкивались друг с другом. Главарь поднял изогнутый меч, несомненно украденный из какого-нибудь святилища и теперь используемый в преступных целях, и бросился на Одана. Одан парировал удар, отступил в сторону, чтобы освободить место для удара, и тут он увидел желто-коричневую униформу солдат, которые появились в конце улицы, и он закричал:

— Вы пришли вовремя! Помогите мне прогнать этих крыс!

Стрелы запели в воздухе, Одан поднял меч, готовый зарубить каждого, кто осмелиться напасть на Асхурнакса. И он почувствовал удар лишь потом, после того, как на него опустился мрак.

Мрак, который окутал его крыльями Ниргаля.

— Слушай, дружище! Ты обрушишь на нас гнев богов, если он предаст.

— Я, конечно, рискую, Киду. Но я не прошу от тебя ничего, кроме как не заметить, как я с помощью заклинания освобожу из тюрьмы этого хулигана Одана.

— Но он же известный преступник! Базарный грабитель! Ведь его столько времени разыскивают! А что скажет король?

— Киду, Одан — уникальное явление! Он учится у меня и, клянусь, он настоящее чудо. — И Асхурнакс начал захлебываясь рассказывать о поразительных успехах Одана, и Киду, который не мог прекратить эти словоизлияния, замолк и стал внимательно слушать. Время от времени он глубокомысленно кивал. — Я заверяю тебя, что этот парень — чудо, — закончил Асхурнакс.

— Я слышал о таких случаях, когда в мальчиках очень рано проявляется талант. Тебе выпало счастье, и я поздравляю тебя с таким учеником. Хорошо, Асхурнакс, ради нашей дружбы я отверну свой взор, как физический, так и магический. Но, бога ради, будь побыстрее, торопись!

— Благодарю тебя, мастер Киду. Король, да будет благословенно имя его, счастлив, имея при дворе такого колдуна.

— Ну хватит, старый льстец! А этот новый колдун Убодинас. Я слышал, что он хочет объединиться с Чембалом…

— О, Задан! Только не это!

— Да. Но если это случится, то мы должны объединить свои умы и мастерство ради блага города и короля.

— Мы все с радостью сделаем это.

В тюрьме было зловонно.

Она была погружена глубоко в жидкую грязь острова и облицована кирпичом. Только несколько каменных колонн поддерживали надземные строения тюрьмы. В камерах была сырость. Там был настоящий рай для змей, лягушек и прочей нечисти, которые жили по соседству с заключенными, прикованными цепями к стенам. Некоторые висели так долго, что превратились в скелеты и кости их гнили и разлагались и падали в грязь.

Одан осмотрелся и никого не увидел, так как здесь царил кромешный мрак.

Эти идиоты солдаты стреляли из луков, и одна стрела попала ему в голову. И это дурачье забрало его за нарушение общественного спокойствия. А когда узнали, кто он, то сразу же приковали, как дикого зверя, к стене.

Сколько времени он пробыл в этом удушливом мраке, он не имел понятия. И вот слабый свет возник за коваными решетками, закрывающими выход. Свет усиливался. Теперь он уже был за самой решеткой.

Одан жмурил глаза и смотрел. Искры мелькали в его глазах, пот струился по лицу.

Обычный глиняный светильник со скрученным фитилем, плавающий в масле, висел в воздухе.

Ни одна человеческая рука не держала этот светильник.

Призрачный голос тихо произнес:

— Встань, Одан Кудзук! Во имя Абоифераза и королевского ящера скинь свои цепи. Встань, Одан Горбун!

И бронзовые цепи со звоном упали на землю, а Одан начал медленно приближаться к решетке. Прутья решетки раздвинулись, как тростник на берегу Реки. Он прошел между ними. Он выпрямился. Он все еще шатался, но безжалостная тренировка в юности позволила ему быстро собраться с силами и снова ожить. Он был настоящий дикарь, способный выдержать и пережить многие суровые испытания.

Он пошел за светильником. Вверх по ступеням, по которым струилась вода, по узким коридорам мимо груд костей, под низкие арки дверей. Снова вверх по кирпичной лестнице, снова по коридорам. Он прошел мимо камеры, где кто-то кричал как сумасшедший. Но он не остановился. Звуки плещущейся воды остались внизу. Он крадучись прошел по комнате, где четыре охранника, огромные, одетые в бронзу, спокойно спали. Одан захватил здесь копье.

Он прошел через кирпичную арку, поддерживаемую каменными колоннами, следуя за этим магическим источником света. Впереди открылся длинный коридор. По нему шла женщина-рабыня с лампой в руке и с накинутым на лицо платком, а за ней человек, закутанный в черный плащ, с корзиной в руке и с узлом. Копье в руне Одана моментально уперлось в горло девушки с лампой.

— Молчи, девушка, если не хочешь умереть.

Вторая девушка ахнула:

— Одан!

Он взглянул.

Да. Да, эта фигура, замотанная в черный плащ, эта фигура, которая тайно пробиралась сюда в сопровождении одной рабыни… да, это была Зенара.

— Моя принцесса!

— О… Одан! Я слышала! Они схватили тебя. Отец говорил мне ужасные вещи. Я принцесса, и все для меня лишь пустой звук. Но ты, мой Одан, ты делал эти ужасные преступные дела!

— Да, принцесса. Но эти дни позади.

— Я тебе верю. Но они нет. Они убьют тебя.

Он не засмеялся, но свет ламп отразился в его глазах.

— Убьют меня? Когда ты помогаешь мне? Никогда!

— Это правда. Но ты должен поторопиться. Здесь одежда, еда и веревка. Возьми, возьми. Я вижу, что у тебя есть копье.

Одан мягко сказал:

— Спасибо, Зенара, свет моей жизни. Я должен бежать. Но я вернусь за тобой. Это я обещаю и клянусь Оданом Эн-Ке, Ке и Хекеу.

Внезапно, совершенно неожиданно она обхватила его руками. Она прижалась к нему. В этом зловонии тюрьмы он ощутил ее чистый аромат. Ее тело прижималось к нему — твердое и одновременно мягкое нежное тело.

— Я не могу понять себя, Одан. Так внезапно, так неожиданно — но я знаю тебя. Мы с тобой одно целое. Это я знаю. Я дура, глупая дурочка, как говорит моя мать, — она засмеялась, и этот смех был похож на рыдания. — Оттолкни меня, Одан, сердце мое. Ты должен идти, ты должен идти…

Он мягко отстранил ее. Он посмотрел ей в лицо.

— Не думай, что я когда-нибудь забуду тебя, моя любимая. Из самой могилы я вернусь к тебе.

Она вздрогнула. Он быстро наклонился и поцеловал ее. Светильник вывалился из руки девушки-рабыни и упал на пол, разбившись вдребезги. Она была поражена тем, что в воздухе появился другой светильник, который висел сам по себе. И бестелесный голос сказал:

— Торопись, Одан, мой мальчик. Охранники идут, времени становится все меньше. Поцелуй принцессу и беги, Одан Горбун, беги!

Королевский колдун мастер Киду к этому времени обрел силу, власть и авторитет. Но он хорошо помнил те времена, когда его тренировал высший жрец Задана Мненон-Кет. И когда дядя короля Габаль-Айн все время плел заговоры против короля и колдуна, стремясь сокрушить их.

А сейчас бедный Мненон-Кет был мертв, убит, когда защищал юного принца, чье исчезновение до сих пор оставалось тайной для всех. Много людей было замучено до смерти… Но разгадку тайны так и не нашли. А Габаль-Айн все еще существовал. Все еще плел заговоры, но он был калекой и не мог рассчитывать на престол. Теперь он стремился посадить на трон несчастного хилого Галад-Айна, своего сына. Киду внимательно следил за ним и пресек не один заговор, предотвратил не один дворцовый переворот.

И теперь, хотя он и дал слово своему старому другу Асхурнаксу, не утратившему мудрости, несмотря на почтенный возраст, Киду внимательно следил за происходящим. Он незримо следовал за Оданом, которого вел светильник по мрачным тюремным переходам. Он видел встречу Одана с Зенарой. Киду сел в кресло и потянул свой длинный ус. Это было что-то новое.

Это могло привести к тому, что содрогнутся королевства, покатятся головы, погибнут тысячи солдат в опустошенных городах, в отчаянии призывая своих богов к отмщению. Это была высокая политика. Киду уже стал искушенным в вопросах политики, хотя все еще ненавидел мошенничество.

Киду размышлял. Асхурнакс сказал, что этот парень настоящее чудо.

В нем было что-то необыкновенное — не говоря, конечно, о его росте, сутулости, внешнем виде, — что побудило принцессу поступить так, будто она глупая кухарка, с которой заигрывает бравый охранник. Она ему обещала все. Она даже… нет, это невероятно! Но он же видел сам. Принцесса Зенара поцеловала этого дикого монстра.

Киду служил королю и его семье. Он не мог допустить этого. Принцесса — прекраснейшая жемчужина короны — бросается в объятия какого-то подонка. Это чудовищно! Это невозможно объяснить. Если не… и мастер Киду нахмурился. Если только тут не колдовство. Черт побери! Наверное, так и есть. Теперь ему ясно, что делать.

Нужно проверить этого юного варвара. Нужно тщательно прозондировать его, вытащить его темную душу на солнечный свет. Никакое слово, даже данное старому другу Асхурнаксу, не может устоять перед его долгом королю и государству. Неужели Асхурнакс не поймет?

Мягко, но настойчиво мастер Киду устремил свой мысленный зонд. Он вложил в него много энергии. И вдруг он вскочил с кресла в изумлении.

Его зонд с силой был отброшен назад.

Кровь бросилась колдуну в голову. Снова он устремил зонд, использовав все силы. Он ощутил какие-то странные формы, он ощутил прикосновение божественного. Странные, совершенно незнакомые доселе чувства овладели им. Колдун в изнеможении рухнул в кресло, он задыхался. И в эти последние мгновения, когда Одан расстался с принцессой и бежал по темному коридору, Киду коснулся чего-то бесконечного и все понял.

Он был в шоке. Лицо его посерело.

Но он все понял.

Он не знал, как и почему. Но он был уверен.

Король!

Королева Моми!

Благословят ли они его за эту весть? Или будут неистово проклинать? Нет. Это нужно сделать осторожно. Не взорвать, не разрушить весь покой, выкрикнув то, что он узнал. Мягко, мягко…

Чудо открытия пришло к Киду и оставило его. Как колдун, он все время имел дело с чудесами, и то, чему он стал свидетелем, он должен использовать правильно, а в противном случае голова его может оказаться на пике.

Но в то же время то, что случилось много лет назад, разъяснилось самым чудесным и необыкновенным образом!

Маленький глиняный светильник исчез.

В кромешной тьме Одан слышал голос Асхурнакса, приходивший откуда-то издалека, перекатывающийся эхом, подобно грому в горах Зумера.

— Одан, мой мальчик. Держись, ищи свой путь, если сумеешь! — и затем голос стал ослабевать и скоро затих. Одан успел только расслышать: — Так-то ты держишь обещания и ценишь дружбу, Киду. Что тебе сделал Одан, что ты…

Тишина продолжалась всего несколько секунд. Затем снова вспыхнул свет, и на этот раз его излучала золотая лампа, украшенная драгоценными камнями. Ярко-оранжевый свет ослепил Одана, он резко повернулся и забарахтался в предательских ячейках сети, накинутой на него. Люди в коричневых камзолах стягивали сеть. Одан боролся — но силы особенно не тратил на бесполезное сопротивление. Он был беспомощен. Нападающие скрутили сеть, привязали Одана к бревну. Они потащили Одана к Киду, королевскому колдуну, человеку, которому они служили со страхом и почтением.

— Ты безмозглый олух, мастер Асхурнакс. Разве ты не знаешь, кто он?

— Он — Одан Кудзук, Одан Горбун, он мой ученик и предан тому, кого я считал своим братом и другом.

Киду глубоко вздохнул. Его покои наверху Башни Реликтов были надежно защищены новыми заклинаниями, чтобы никто не мог услышать этой беседы. И теперь Киду сидел в резном кресле и слушал мастера Асхурнакса, который пыхтел, ворчал и ругался, поминая недобрыми словами тех, кто не держит своего слова.

— Значит, ты не знаешь. Ты зондировал его?

— Я пытался заколдовать его — парализовать. Ты знаешь это заклинание из книги Абималаикала. Но оно не подействовало. Он был всегда добр ко мне, и мне не было нужды…

Киду вытянул кулак в воздух, разжал его с силой и снова глубоко вздохнул.

— А если я тебе скажу, что зондировал его — как только смог. Заметь, брат мой! Как только смог! Я, королевский колдун. Он был с принцессой Зенарой.

— Ты делаешь тайну там, где ее нет. Почему ты нарушил свое слово? Может, освободим Одана снова, сейчас, пожалуйста.

— Нет, мы не можем. Он должен предстать перед королем и королевой Моми. А до того я должен поговорить с ним. Пока что я не могу сказать, радоваться мне или горевать.

— Почему?

— Черт побери, Асхурнакс, ты должен поклясться всеми богами, что ты не проговоришься о том, что я тебе скажу, пока я не освобожу тебя от твоей клятвы.

Светильники мигали. Два трупа в боковой комнате поднялись под своими покрывалами и сели в напряженном ожидании. За окном сверкали молнии, озаряя малиновым зловещим светом эту страну, не знающую дождей.

— Погрузитесь обратно в сон, — раздраженно сказал Киду. — Я сейчас не нуждаюсь в ваших услугах.

— Ну хорошо, — сказал Асхурнакс, тоже раздраженно и зло. — Я клянусь. Ну а теперь ради всех богов, скажи мне!

— Этот Одан Кудзук, Одан Горбун, дикарь — этот Одан — полубог, сын Одана Эн-Ке и королевы Моми.

После минутного замешательства Асхурнакс прошептал:

— Бедный мальчик!

— Что? Что ты сказал?

— Разве ты не видишь, брат Киду?

— Я вижу многое. Я вижу впереди мрак и ужас, если мы все правильно не спланируем.

— Мы?

— Да, брат Асхурнакс. Мы. Теперь давай подумаем вместе.

И они начали думать. Мысли Асхурнакса разбежались.

Одан — полубог! Невероятно! Что же произошло тогда, когда он исчез? И что было все эти годы? И теперь он знал, что сказал верно: бедный мальчик. Теперь поведение Киду стало понятно. Он оказался хорошим человеком. Но на его плечах оказалась судьба короля, королевской семьи и всего города. Асхурнакс почувствовал глубокую любовь и привязанность к Одану. Он должен сделать все, чтобы помочь мальчику. И тут еще этот подонок Габаль и этот идиот-сын Гадаль. И еще королева Фретти. И высший жрец Кефру-Кет. Да, перед Оданом лежит путь, усеянный шипами, ловушками и дьявольскими штучками. Асхурнакс должен ему помочь — и вдруг старик с горечью понял: ничто теперь не поможет Одану Обреченному.

ГЛАВА 16

В КРОКОДИЛЬЕМ ПРУДУ

В пруду под ним водились голодные крокодилы. Их безобразные спины скользили по воде. Их громадные челюсти закрывались и захлопывались, их выпученные глаза с плотоядной злобой смотрели на Одана. Юноша стоял на верхней части ступени, связанный, обнаженный. Сзади стояли палачи, одетые в коричневую униформу, и ждали сигнала от камердинера двора Нарпула-Стаффа.

Сам Нарпул с отвращением относился к своей обязанности. Обычно в это время он сидел где-нибудь в тихом углу дворца и играл со своими внуками. А сейчас Кефру-Кет, высший жрец Задана, читал молитвы, размахивая кадильницей, молил Задана о справедливом суде. Нарпул должен был ждать, когда он кончит, король кивнет и Нарпул должен подать палачу сигнал.

И тогда этого монстра с чудовищным, почти горбатым туловищем, длинными руками, гривой спутанных коричневых волос и мускулами, которые более подходили саблезубому льву, чем человеку, столкнут в священный пруд жертвоприношений.

Сам Нарпул-Стафф не хотел перегибаться через край и с жадным любопытством смотреть на жуткое зрелище, в бассейне.

Кефру-Кет пел. Запах ладана разносился в спокойном горячем воздухе. Народ толпился на дальнем берегу пруда. Там в основном были богатые торговцы, пострадавшие от рук Одана Кудзука и его банды. Сильный отряд солдат стоял наготове на случай, если банда решиться сделать попытку отбить своего главаря. Такое уже бывало.

Их не могло остановить даже присутствие короля. Преступный мир давно уже волновался. И эта экзекуция должна была охладить их пыл. Королевские законы — главный источник справедливости в городе — тяжелой рукой должны покарать их.

Кефру-Кет закончил. Последняя щепотка ладана полетела в жертвенное пламя. Голубой дымок взвился высоко вверх, растекся по потолку и, уносимый сквозняком, заскользил к жертвенным воротам, в которые втекали воды Реки. Шум усилился. Нарпул внимательно следил за королем.

Неб-Айн-Ке величественно возвышался среди свиты. Он располнел за эти годы. Его черная борода была украшена золотом и драгоценными камнями. Одежда его горела и сверкала, как солнце.

Он кивнул.

Нарпул повернулся и дал знак палачам. Те приблизились к связанному Одану. Один из них перерезал веревки, а второй сунул в руку Одана нож.

И затем, размахивая руками и ногами, Одан Кудзук, базарный грабитель, полетел, кувыркаясь, в пруд к голодным крокодилам.

— Это колдовство Себек-галя! Борись, Асхурнакс, сопротивляйся! Судьба Эреша в наших руках.

Стены комнаты Киду содрогались, В комнате клубился черный дым. Тонкий, неслышный, но сотрясающий нервную систему звук вибрировал, пронизывал двух колдунов, которые изо всех сил сопротивлялись колдовству, посылаемому мастером Себек-галем из Эндала. Они боролись.

В клубах черного дыма формировались странные чудовищные создания — гигантские уродливые крокодилы, шипящие змеи, огнедышащие драконы, орды демонов — вся эта жуткая нечисть появлялась из черного дыма.

Киду на коленях держал развернутый свиток Дазмонидаса.

Сжимая Посох Света, Асхурнакс тесно прижимался к другу. Они вместе пели заклинания, которыми уничтожали все эти чудовища. Каждому заклинанию врага они противопоставляли контрзаклинание. Их тела ломились от боли. Пот заливал глаза, которые уже ничего не видели. Слух тоже отказывал им. Дрожь сотрясала их. И все время комната волновалась и дрожала, как нечто нереальное, как мираж в пустыне.

— Когда же это кончится? — выругался Киду. И тут же создал фантом орла, который схватил когтями клубок змей, выкатившийся из черного дыма. — Эти дьяволы из Эндала долго ждали и готовились, чтобы напасть…

— Да, — Асхурнакс держался, но силы его начали таять. Он был стар и немощен. Он больше не мог выдерживать напряжения. — Они напали, когда король приказал швырнуть Одана к крокодилам.

— Держись, Асхурнакс! Мы сражаемся сейчас за город, за народ, а не за одного человека.

— Но этот человек… Может, нападение и произошло из-за того, что открылось происхождение Одана? Может такое случиться?

— Как? Ведь моя комната надежно защищена. Ты же знаешь.

Появился гриф и тут же исчез. Страшная вонь заполнила воздух. Контрзаклинания очищали воздух, но черный зловещий дым все еще оставался, рождая все новых и новых, смертельно опасных созданий.

— Но ведь и другие могли наблюдать за Оданом, как и ты, увидеть мою попытку освободить его. И… — и тут Асхурнакс прервался и присоединился к пению заклинаний, чтобы уничтожить молочно-белое привидение, которое тянуло к ним свои когтистые костлявые руки, обезображенное лицо с торчащими из пасти клыками и красными глазами, горящими жгучей ненавистью. — … И те, кто видел, понял все.

— Это невозможно. Но если это так…

И оба колдуна одновременно увидели ответ и решение.

И они объединили свои усилия в мощнейшем заклинании. Маги вложили в него всю свою энергию. Они послали через весь Эреш этот страшный сгусток сверхъестественного гнева. Он долетел до черной башни Чембала, окружил ее и начал с неслышным грохотом крушить защитные заклинания некромана одно за другим.

Окруженный демонами, которых он сотворил, Чембал сопротивлялся неожиданному удару. Но при этом ослабли связи, соединяющие его с Себеком-галем из Эндала, ослабли и растаяли.

И тут же черное облако в комнате Киду начало рассеиваться. Оно закружилось в последнем бешеном вращении, выпустило партию однорогих жаб, которые сразу же сгорели в волшебном огне, и исчезло без следа. Все стало спокойно, стены комнаты перестали вибрировать и колебаться.

В своей комнате наверху черной башни Чембал, истекая потом, тяжело дыша. Он сопротивлялся изо всех сил, ругая колдунов во дворце и одновременно думая о извинениях, которые ему придется принести Себек-галю.

— Сейчас нет времени говорить с королем, — крикнул Асхурнакс. — Мы должны действовать!

— Если ты веришь в этого мальчишку, то поверю и я. Мы будем действовать вместе — и прямо сейчас, не откладывая.

Одан, кувыркаясь, летел в бассейн навстречу разинутым пастям крокодилов. Пока он летел, он успел глянуть вниз, затем на толпу зрителей, затем на короля и снова опустил взгляд.

А когда он снова посмотрел вверх, то увидел в небесах огонь. Сверкая как второе солнце, этот сверхъестественный источник света все приближался и приближался, а затем, как будто закрытый черным занавесом, свет исчез.

Одан упал в воду и мгновенно нырнул на дно.

Все время, пока он ждал казни, ему доставляла безумную радость мысль о том, что Зенары нет в городе и она ничего не знает о втором аресте и об осуждении.

Ему суждено умереть, но он будет драться за свою жизнь со всей свирепостью Хекеу.

Он дорого продаст свою жизнь этим тварям.

Огромные тени крокодилов медленно двинулись к нему. Их было не меньше пяти. Они давно опускались вниз. Одан мог долго сдерживать дыхание, но даже суровая жизнь в горах Зумена не научила его дышать под водой. Это могли делать только боги и сумасшедшие, желающие умереть.

Грязно-серый живот проплыл над ним. Одан увидел тупую морду, длинную узкую распахнутую пасть. Он рванулся к этому животу, всадил в него нож и рванул вдоль живота. В фонтане крови, брызнувшей из раны, он снова резко нырнул вниз, едва увернувшись от пасти второго крокодила. Он ударил ногами в морду чудовища и, оттолкнувшись от нее, устремился вперед. При этом он сделал резкий поворот, чтобы ускользнуть еще от одного зверя, Шершавая кожа оцарапала ему бок. Одан ударил ножом, но когтистая лапа отбросила руку с ножом. Он не выронил нож.

Умирающее чудовище привлекло внимание двух других. В легких Одана уже не осталось воздуха. Его голова готова была взорваться в воде, но он должен попытаться, должен попытаться…

Одан поплыл за одним из крокодилов, поднырнул под него и вовремя заметил, что ужасный хвост приготовился для удара. Однако этот удар задел его, и Одан ощутил жуткую боль в боку. Но он не уронил нож.

Такой же дикий и свирепый, как эти чудовища, Одан собрал все силы. Он приблизился к крокодилу и вонзил нож под переднюю лапу. Крокодил завертелся как сумасшедший. И на этот раз кровь, фонтаном брызнувшая из раны, выбила нож из рук Одана. В глазах его плясали ослепительные круги. Легкие горели, могучие кольца стиснули грудь. Он, отчаянно загребая руками и молотя ногами, выскочил на поверхность. Жгучая боль заставила его согнуться вдвое.

Крокодил, как стрела, направлялся к нему. Сейчас он отхватит ему ноги своими острыми, как бритва, зубами.

Почему этот кретин не расправляется со своими ранеными товарищами, как это делают другие его собратья?

Одан заставил себя плыть под поверхностью. Он высунул голову из-под воды. Однако он не замечал солнца, не слышал шума толпы. Он вдыхал воздух и плыл, описывая широкие круги, почти не глядя вокруг.

И вот он ощутил всей кожей, что вода забурлила. У него возникло ощущение, что нечто огромное, свирепое плывет сзади. Он посмотрел. Он увидел, что крокодил разворачивается, что его ужасный хвост поднялся для удара. Сейчас он ударит и…

Одан резко ушел вниз и, описав полукруг, очутился сбоку крокодила. Он забросил одно ногу на его туловище чуть позади головы и обхватил обеими руками его ужасные челюсти.

Одан сжал изо всех сил.

Челюсти крокодила способны рвать мясо, дробить кости, пережевывать человека в бронзовых доспехах. Когда он закрывает челюсти, ничто не может сопротивляться ему. Но открыв их, даже маленький ребенок может удержать. Одан сжал челюсти крокодила и сел на него верхом.

Сколько времени это будет продолжаться, он не знал. Единственное, что он знал, это что Зумен из тотема Хекеу не отступит перед глупым безмозглым чудовищем.

Вода бурлила вокруг них. Эта необычная пара то вспарывала поверхность с чудовищным всплеском, то снова уходила глубоко под воду, оставляя след пузырьков в зеленоватой воде. Зрители были вне себя от возбуждения. Сам король величественно приблизился к пруду, чтобы лучше видеть. Старый Нарпул-Стафф вежливо взглянул на пруд и затем отвернулся. Как ни силен был этот дикарь с севера, конец будет один.

Они кружили и кружили по бассейну. Одан изо всех сил старался направить крокодила ближе к берегу. И вот он увидел двух остальных чудовищ, которые оставили труп своего собрата и направлялись к ним. Да, теперь уже конец был близок.

И внезапно, так что он захлебнулся от удивления, Одан обнаружил, что под ним не крокодил, а лягушка. Когда она устремилась в сторону, первой мыслью Одана было войти в тело лягушки. Но затем он понял, что войдет только его душа, а тело медленно будет тонуть, его разорвут на кусочки мерзкие чудовища. Он снова взглянул вниз и с удивлением увидел двух лягушек, которые изо всех сил удирали от него.

Крокодилы! И теперь лягушки!

Мастер Асхурнакс!

Одан всплыл на поверхность, с любопытством посмотрел на короля, на его министров. На толпу зрителей. Затем он осторожно вступил на первую ступень. Одан выпрямился во весь свой рост, стараясь не показать свою привычную сутулость. Он расправил плечи. Вода ручьями стекала с него. Он выглядел, как великолепная статуя из черных обширных равнин севера, дикий, первобытный, неуничтожимый.

Толпа молчала.

Одан посмотрел на людей, высоко подняв голову. Плечи его снова наклонились вперед. Он посмотрел на толпу. Он уже наметил себе путь бегства, видел оружие, которое схватит на бегу, засек место, где перескочит через стену.

И тут показались два бегущих человека. Один из них помогал другому, тот шатался и спотыкался, задыхаясь и изнемогая от усталости.

Король повернулся, на его лице было написано неудовольствие.

— Это твоя работа, мастер Киду?

Киду отвесил почтительный поклон.

— Да, мой король, да будет благословенно имя твое, — они были на людях. И это требовало от обоих — и короля, и колдуна — выполнения определенного церемониала, выработанного за много сотен лет и предназначенного для того, чтобы внушить робость и почтение простым людям. — Это моя работа, о великий король, да будет имя твое прославлено навеки!

Затем, подойдя совсем близко, так, что охранники и жрецы вздрогнули, Киду сказал тихо, чтобы мог слышать только король:

— Король, мне нужно поговорить с тобой немедленно, — и повысив голос, он сказал для всех: — На нас напали дьяволы из Эндала. Они хотели разрушить колдовством наш город. — Народ в ужасе зашевелился, послышались крики. Киду поднял руки. — Не бойтесь! Опасность позади! Но эти дьяволы из Эндала, пусть их внутренности вечно горят в адском огне, хотели уничтожить Одана Кудзука. Видите, как мы расправились с ним…

Король не был тугодумом. Мысли его работали мгновенно. Он крикнул повелительно:

— Кефру-Кет, высший жрец Задана, сопровождай меня! Нарпул-Стафф! Закрой церемонию. Пришли этого Одана ко мне! И отошли людей по домам — с моим благословением. И побыстрее, если вам дороги свои головы!

Одана схватили. Асхурнакс поспешил к нему.

— Не сопротивляйся, Одан-Кудзук! Есть новости — но пока я не могу тебе рассказать о них. Идем с нами, и ты получишь объяснения. Хотя, — Асхурнакс печально покачал старой головой, — хотя объяснения мало помогут тебе.

Следующие две недели Одан-полубог лежал в сильнейшей лихорадке. Кормить его можно было лишь силой. Он потел и худел. Он стонал и рвал в клочья белье. Он нападал на охранников. Он корчился от боли, и кровь текла их его носа и рта. Он умирал.

— Что мучит моего сына? — спрашивала Моми. Она приходила к нему и сидела часами у его постели. Она с трудом верила, но сердцем чувствовала, что этот огромный и прекрасный юноша был ее настоящим сыном, маленьким Оданом, ее мальчиком, теперь выросшим. И она спрашивала: — Что мучает его? Ведь он же со своей матерью и с королем, своим отцом, как приказал Одан Эн-Ке.

Король был безумно рад, что его сын вернулся из мертвых.

Правда, теперь возникала проблема королевы Фратти и ее сына, и эта была остра, как куст, усыпанный шипами. Но это потом, а пока радость! Радость! Так как Одан-полубог жив и вернулся в свою семью…

А Одан лежал, болел, ничего не ел. Он непрерывно слабел и никто не мог — или не хотел, — сказать почему.

Асхурнакс отыскал мастера Киду.

— Нет, Асхурнакс. Я считаю, что нужно все хранить в тайне. Я рад, что король, да будет благословенно его имя, вернул себе сына. Сын королевы Фретти может причинить много неприятностей, но я знаю кое-что о нем, что королю лучше бы не знать. Пока, — добавил Киду, искушенный в дворцовых интригах. — Пока я не сочту, что ему пора узнать все.

— Я не хочу знать ничего об этом. Но если королеве Моми, самой прекрасной и доброй женщины страны Эа, рассказать, то она поймет и, может быть, поможет…

— Никто не может помочь сейчас. Хотя, — Киду почесал свой подбородок. — Говорят, что на небе видели громадную звезду, когда Одана бросили в жертвенный пруд с крокодилами. Может быть, Одан Эн-Ке поможет.

— Я сейчас же иду в его святилище. Бык. Два быка. Золото и серебро. Я буду молиться. Произнеси заклинание для меня, Киду, друг мой. Пошли заклинание, чтобы помочь мне в мольбе.

— О, — сказал мастер Киду. — Неразумно смешивать колдовство и религию. Они оба слишком сильные лекарства. Но я буду молиться Задану.

— Молись Одану. Молись всем богам.

— Хорошо. Я буду молиться за Одана-полубога.

ГЛАВА 17

ДОБРОГО ПУТИ, МОЙ ГОСПОДИН

Через два дня после того, как мастер Асхурнакс принес жертву Одану Эн-Ке и мастер Киду принес жертву — правда, не быков, а свои заклинания, — и король, и его министры и жрецы, и весь народ принес жертвы Задану, богу Эреша, Одан-полубог, который был Оданом Кудзуком и остался Оданом Горбуном, поднялся с постели, умылся, оделся, поел и сказал:

— Я поеду в Дилпур, чтобы повидаться со своей сестрой.

Переполненная радостью от неожиданного выздоровления сына, Моми всплеснула руками.

— Да, мой сын. Твоя сестра будет рада, что брат ее восстал из мертвых. И я поеду с тобой. Я тебя очень люблю и не могу отпустить тебя одного.

И Одан, который тоже любил эту величественную женщину, сказал:

— Я хочу, чтобы ты была со мной, мать. Как непривычно. А король?

— Ты можешь называть его «отец», как ты называл его раньше.

— Но он же не мой отец.

— Твой отец распорядился так. Король Наб-Айн-Ке был твоим отцом, пока… Пока…

— Да. Я должен узнать, что произошло.

— Ну, мой дорогой. Ты теперь дома, и все будет хорошо.

Одан отпрянул назад, разбив бесценную вазу, сделанную ремесленниками южных городов. Он даже не заметил этого.

— Да, теперь все к лучшему. Я должен увидеть свою сестру.

— Ты увидишь, мой дорогой. Мы отплывем сразу же, как только будет готов корабль.

Одан не мог объяснить, почему им владели такие чувства. Он хотел умереть. Он не желал жить в мире, где Зенара была недоступна ему. Он чувствовал себя разорванным на две части. Как будто одной его частью владел черный ужас. Он больше не хотел умирать. Теперь он хотел увидеть Зенару и рассказать ей, почему он не может быть с ней, попытаться помочь ей в горе.

Корабль был готов к плаванию. Роскошь, великолепие царили на нем. Ведь он был предназначен для королевской семьи. Но Одан ничего этого не замечал. Гребцы налегли на весла. Река была, как всегда, великолепна. Одан сидел молча, сутулясь, как обычно.

— Разве ты не можешь сесть прямо, мой дорогой? — спросила Моми. — Ведь все внутренности у тебя сжаты в таком положении. Это вредно для твоих легких.

Король не сопровождал их. Он был занят подготовкой к возможному отражению нападения из Эндала. Чембал сбежал из своей черной башни и, несомненно, присоединился к этим дьяволам из Эндала, и теперь они вместе готовят новое преступление.

С ними поехал Асхурнакс, который ответил королеве:

— Прошу прощения, моя королева, чья красота затмевает зарю. Но здоровье принца Одана великолепно. А грудь у него такая большая, что там хватит места для легких на троих обыкновенных людей.

Моми одарила Асхурнакса милостивым взглядом, сложила руки на коленях и приняла чашу с медом, принесенную одной из служанок.

— Да, — сказала она, отпив глоток, — но ему все равно нужно сидеть прямо. Мне бы хотелось самой воспитывать его. Я думаю, что его плохо воспитывали там, где он был.

— О, — сказал Одан. — У Хекеу свои методы воспитания.

Все это время Одан оставался угрюмым и молчаливым, каким был во время охоты в горах Зумера, или в тавернах с Надьюлом Квиком, или в бандах базарных грабителей Каркарниза и Эреша. Он много молился своему отцу, Одану Эн-Ке и был уверен, что в этом своем спокойствии получает ответ от него. По крайней мере, бог Одан Эн-Ке протянул руку и убрал опасности от него, оставив его полностью опустошенным, простым человеком, которому нечего было ждать от жизни.

Король Дильпура Норгаш вежливо и корректно проводил лорда Алдана и его сына после аудиенции. То, что лорд союзного города при посещении короля привел с собой сына, чтобы высказать почтение государю, не противоречит старым обычаям. Однако Норгаш весь затрясся от гнева, когда вся свита, поклонившись оставила его покои.

— Фретти! — крикнул он. И тон него заставил Фретти покорно прибежать к нему. Фретти уже выросла с тех пор, как вышла замуж за короля Эреша Неб-Айн-Ке. Она все еще любила короля и чувствовала, что и он любит ее. Но сейчас эти неожиданные вести, о ужасно! Невероятно!

— Если ты сейчас не проявишь достаточно ума, Фретти, дочь моя, королева Эреша, то ты будешь выслана прочь. Теперь, когда вернулся этот королевский ублюдок. — Норгаш с негодованием сплюнул. — Все было так хорошо — и теперь это! Я слишком много предпринял для того, чтобы у тебя родился сын, Фретти. Нумутеф — трус, недотепа, — и все же он твой сын и мой внук…

— Можешь свои претензии передать его отцу, — вспыхнула Фретти, — если ты знаешь его.

— Дочь! Тише! Этот предмет нельзя обсуждать. Никогда!

— Я слышу, отец, — сказала Фретти, мгновенно сникнув. В ней проснулся страх.

Если Неб-Айн-Ке когда-нибудь узнает об этом! Ночью несколько людей тайно проводили одного за другим в ее покои, и угрюмые охранники ее отца убивали каждого, кто выходил от нее, выполнив свою задачу. И который из них был отцом, может сказать только сам Ке. Но в результате этою постыдного действа у Фретти родился сын — и король Неб-Айн-Ке радовался чрезвычайно, так как его старший сын, сын бога, исчез.

И теперь этот ублюдок вернулся!

Норгаш стоял, сдвинув брови, положив палец на губы, призывая к молчанию. Затем он заговорил, и голос его был не громче, чем шуршание песка в нагруженной барже, плывущей по Реке.

— Я прожил много лет, отпущенных мне Редулом и Луфали. И все эти годы я был королем Дилпура и дедом короля Эреша. И ничто не должно стоять на пути моего внука. Ничто.

Но он вслух не сказал, что как только Неб-Айн-Ке отправится в лучший мир, Нумутеф, сын неизвестного отца, тут же отправится за ним, и Норгаш будет королем Эреша и Дильпура. Так и предсказали звезды. Шадофернес, любимый астролог короля, обещал ему это. Ошибки быть не могло. Он смаковал в уме свой будущий титул — Норгаш, король Эреша и Дильпура…

— И ты мой брат, — сказала Зенара.

— И ты моя сестра, — сказал Одан.

Зенара покачнулась и без сил опустилась на подушки дивана в личных покоях короля Норгаша в его дворце в Дильпуре.

— Боги посмеялись над нами!

— Да! Боги сделали забаву из нас. Я стащу их из их небесных дворцов вниз и закопаю в землю под семью холмами. И все же — все же мне кажется, что палец Одана Эн-Ке коснулся меня. Ведь я должен был бы сойти с ума и умереть от любви к тебе, моя Зенара. Но я цел и невредим, я живу и дышу, могу ходить и могу говорить, как любой смертный человек. И все же мое сердце мертво в моей груди.

— У меня нет сердца — оно все растаяло, — Зенара не прикасалась к Одану, и он старался держаться от нее подальше.

— Может, Ке или Задан коснулись меня, так как я нема, мертва, парализована. Я чувствую то же, что и ты. И больше мне нечего сказать.

— Нечего, кроме того, что я всегда буду любить тебя, Зенара, моя сестра. Мой гнев направлен против богов, против судьбы, против тех темных и злых сил, которые насмеялись над моей жизнью… этот гнев сжигает меня, убивает меня, хоть я и остаюсь живым.

— Не нужно бороться против судьбы, мой милый.

— Но ты моя сестра, и я не могу назвать тебя — моя любовь.

— Нет, Одан. Ты прав. У меня мутится все в голове.

Душевная мука ножом прошла по сердцу Одана. Он смотрел на нее, на ее опущенную голову, на нежную округлость ее щек, на ее ресницы, с которых стекали слезы, согревающие ее бледные щеки.

— Ты моя любовь, и я с гордостью произнесу эти слова перед лицом нашей судьбы. И все же мы должны расстаться. Для нас нет мира. Нигде, хотя мир так велик.

— Никогда.

— Мое сердце мертво, хотя оно горит любовью к тебе, Зенара. Меня удручают твое горе, твои страдания. Они увеличивают мои страдания многократно. — Одан был возбужден до последней степени. Он стиснул руки, ломая пальцы в отчаянии. — Я не могу предложить тебе ничего — ни надежды, ни лживых заверений в том, что все будет хорошо. Все, что я могу сказать тебе, Зенара, моя принцесса, моя любовь, мое сердце, моя единственная, это — слово прощания.

— Прощай, мой брат, прощай, мой господин!

В тайных коридорах в толще стен Норгаш, король Дильпура, слушал и задумчиво почесывал бороду. Так вот в чем дело! Значит, брат и сестра любят друг друга! О, это чудесная тайна. Здесь есть над чем поработать!

Да, решил Норгаш, да. Знание тайны дает могущество. Это большой скачок по дороге к славе. Да! Это ключ к трону, которого жаждет его амбиция…

Одан не знал, что делать. Он чувствовал себя утопленником, безвольно плывущим по течению Реки. Даже запах гниющих водорослей стоял у него в ноздрях. Он плыл.

И в это жуткое время некоторое развлечение доставляло ему фехтование на деревянных мечах с юным Анкиду, сыном лорда Андана из Эреша. Они проводили целые часы на небольшой тренировочной площадке дворца. Конечно, у Анкиду не было надежды победить Одана, но он старался изо всех сил, истекая потом, ругаясь, получая синяки и изнемогая от усталости.

Это был гибкий стройный мальчик с круглым приветливым лицом и блестящими ласковыми глазами. Его волосы были перехвачены лентой, как у Одана. Отец его был богатый человек и занимал очень высокое положение в обществе Эреша. Но мальчика, казалось, не коснулись спесь и заносчивость, присущие людям такого положения.

Так как Зенара была недоступна для него, а остальные женщины внушали отвращение, Одан обратился к мужскому обществу. Он упорно занимался утомительными физическими упражнениями, изнуряя вое тело фехтованием до тех пор, пока усталость не валила его ног и он спасался от мрачной действительности в сладких грезах сна.

Анкиду оказался хорошим товарищем, и однажды на охоте они повстречались в пустыне со львом. Лошади, запряженные в колесницу, перепугались и понесли. Одан от неожиданности вывалился из колесницы и упал в песок. Лев зарычал и стал огромными прыжками приближаться к нему. И тут Одан узнал кое-что о дружбе.

Анкиду в облаке пыли развернул колесницу и помчался обратно, как сумасшедший, размахивая кнутом. Стегая лошадей, он заставил их мчать прямо на льва. Лошади хрипели, но неслись вперед. Они столкнулись со львом. Треск досок, рычание льва, ржание лошадей смешались в невообразимом шуме. Полетели колеса, поднялся столб пыли. Одан вскочил как пружина и выхватил из этого столпотворения Анкиду. Затем, выхватив копье из обломков колесницы, ударил льва сильно и точно. Тот заревел, покатился по земле, выпуская кровавую пену и царапая страшными когтями пыль, вытянулся и умер.

Анкиду, едва сдерживая дрожь, тяжело дышал.

— Ты настоящий мужчина, мой друг, — сказал Одан.

Он, разумеется, не сказал, что простой лев не представлял для него опасности. Ведь у него был нож. Ни один Хекеу не испугается большой кошки, если у него за поясом бронзовый нож. Но Одан, несмотря на свое дикарское воспитание, оценил по достоинству благородство поступка Анкиду. Ведь юный лорд хотел спасти жизнь принца даже ценой собственной жизни.

— У тебя хорошее имя, Анкиду. Я знавал одного храброго человека, который поклонялся богу Анки. Тебе бы он понравился, да и ты ему тоже.

— Я рад, что мой принц жив.

— Хмм… И я тоже… — и хотя Одан думал, что он лжет, произнося это, на самом деле он говорил правду. Выживание. Это было испытание его. Несмотря на потерю Зенары, он должен выжить. Да, жизнь его будет кошмаром, он обречен на это, но он уверен, что ему предстоит многое сделать, прежде чем он отправиться в доугой мир.

Среди других знатных лордов Эреша Одан почувствовал скрытую насмешку, презрение, непримиримый отказ признать в нем настоящего принца Эреша. И все же он был сыном Одана Эн-Ке. Он был им. Колдуны и высший жрец подтвердили это. Так что Одана принимали очень неохотно и фыркали при его появлении. Но когда он избил пару самых язвительных насмешников, то там, где он появлялся, воцарялась гнетущая тишина.

Да, золотая молодежь Эреша не приняла Одана в свое общество.

Так как его детство прошло в племени дикарей, то ему нередко приходилось краснеть за свою невоспитанность. Но с другой стороны, в городе вне дворца он чувствовал себя как дома. Он хорошо изучил городскую жизнь, находясь среди грабителей. И только с Анкиду он чувствовал себя свободно.

И вот пришел день, когда Кефру-Кет, высший жрец Задана, пошел в святилище, чтобы вознести благодарения богу. Огромная опасность была отброшена от Эреша обратно в Эндал. Никто не сомневался, что Задан обрушит кару на Эндал, за то, что он осмелился напасть на колдунов Эреша и помешать им спасти юного принца.

Задан, это было всем известно и подтверждалось неоднократно, был великим и могущественным богом. Он был новый бог, его божественную колесницу часто видели в небесах, его присутствие постоянно ощущалось в городе Эреше, он был вездесущ. И он наказал город Эндал, послав на него жуткое бедствие — чуму.

Все города вдоль реки закрыли свои речные ворота и открыли обходные каналы, чтобы трупы плыли мимо и не заносили страшную заразу в города. Течение несло трупы прямо в дельту Сладкого моря. Там они сгниют, разложатся и будут удобрением для полей народов, населяющих берега Сладкого моря.

Вскоре пришли вести, что хоть чума и значительно ослабила Эндал, город все же выжил. Одан решил отправиться в Шанадул — место рождения его первого друга Надьюла Квика — и совершить там жертвоприношение в его память.

За день до того, как он сказал о своем желании королю, Асхурнакс, который снова жил в башне на улице Желтого Лотоса, пригласил его к себе. Одан отдал приказ охранникам, чтобы они день и ночь бдительно охраняли старого колдуна. Одан увидел своего старого мастера в кресле. Служанка принесла ему вина, а другая служанка пришла с водой, чтобы вымыть старику больные ноги. Одан с любовью смотрел на Асхурнакса.

— Ну, мой мальчик, вернее, мой принц, я не хотел разлучаться с тобой, но теперь я должен, так как ты очень мудр для своих лет и сам видишь свой путь.

— Продолжай, Асхурнакс.

— Ты сын бога. Тут спорить не приходится. И мастер Киду и я тщательно проверили это. Твое божественное происхождение многое объясняет: и почему ты не поддаешься заклинаниям, и почему ты обладаешь таким могуществом — могуществом, которое ты можешь развить еще сильнее, — Асхурнакс замолчал, наблюдая, как служанка моет ему ноги. — Ты еще учишься?

— Да. Мастер Киду проводит со мной занятия по часу в день. Я сейчас работаю над невидимостью. И это у меня хорошо получается. Я много работаю. Это отвлекает меня от печальных дум.

— Да, хорошо. Очевидно, Одан, что ты всего лишь полубог, — Асхурнакс долго шевелил губами, стараясь сказать, что хотел. И затем после долгой подготовки, он наконец произнес:

— Мне кажется, что если ты будешь много учиться у хороших мастеров, ты сможешь стать настоящим богом.

— Настоящим богом? Настоящим?

— Да!

— О боги! Это невозможно? — воскликнул Одан. Лицо его вспыхнуло, глаза расширились. — Ты не шутишь?

— Шутить с полубогом рискованное дело, как я слышал, некоторые поплатились за эти шуточки.

— Значит, это возможно?

— Это возможно, как говорят старые папирусы. Но в этом есть опасность. Боги могут разгневаться и сокрушить тебя. Но это не обязательно. Ты знаешь миф об Абаке?

— Я знаю миф об Абаке.

— Значит, ты знаешь правду. Я могу показать тебе правильное направление. После этого твоя судьба будет в твоих руках.

Но мысли Одана были уже далеко. Он видел, — как будто молния озарила перед ним его путь. Он видел.

И святотатственное желание стать богом овладело им. Может, это и богохульство, оскорбление богов, но Одан-полубог увидел перед собой блистательную перспективу, и эта идея овладела полностью его мозгом. Асхурнакс все говорил.

— Одан-Кудзук. Ты можешь стать богом. Но я предупреждаю тебя — ты можешь навлечь на себя гнев богов. И тогда опасности обрушатся на тебя и твою душу. Ты можешь оказаться навечно в глубинах семи адов. Я не знаю, получится ли у тебя, но ты можешь ЭТО сделать.

— Да, я могу ЭТО сделать! Одан-Кудзук может стать богом!

ГЛАВА 18

ЧЕРВИ

— Шанадул, — сказал король и жестом отослал придворного, который принес петицию, написанную на глиняной табличке, высушенной до алмазной твердости. — Потом, потом. Шанадул, — снова повторил он. Одан стоял с поджатыми губами возле стола, за которым сидел король. Лучи утреннего солнца проникали в комнату через окна. Из сада слышалось пение птиц. Уже все было готово, чтобы пуститься в путь через пустыню в колесницах, и Анкиду настоял, чтобы Одан взял его с собой. Это могло быть последнее путешествие Одана на колесницах, так как с этим придется покончить, когда он станет королем.

— Да, король… отец. Мне нужно побывать там. И мне надоела эта бессмысленная жизнь во дворце.

Неб-Айн-Ке откинулся в кресле. Он нахмурился.

— Неужели ты думаешь, что такая жизнь нравится мне? Но, сын мой, если ты хочешь стать королем, тебе нужно многому научиться. И самое главное — научиться скрывать истинные чувства.

— Ты хочешь, чтобы я тебе лгал?

— Нет, нет, — король потер подбородок. — Нет, ты сын бога, и тебе нет необходимости играть передо мной словами. Что тебе нужно в Шанадуле?

И Одан солгал.

— Я должен заплатить долг старому другу… вознести молитвы, принести жертву. А кроме того, если я собираюсь стать королем, то я должен знать, что лежит вдоль Золотой дороги до Шанадула.

— Да, вознесение молитвы и жертва — достаточно веская причина. Но второй довод мне больше по душе.

Итак, все было улажено.

В этот день Одан носился в колеснице по пустыне, наслаждаясь быстротой езды. А позже, смывая с себя пыль и пот в ванне, Одан сказал Анкиду:

— Все улажено. Я в ближайшие три дня еду в Шанадул.

— И я с тобой!

— Я рад, Анкиду. Мы поедем с небольшим отрядом, чтобы никто не знал о нас.

— Говорят, что в Шанадуле есть великолепные исполнительницы танца живота, способные околдовать любого мужчину.

— Женщины для меня ничего не значат… — начал Одан. А затем, чтобы сменить тему, он сказал: — Я ищу идеальную девушку, Анкиду.

— А я уже нашел себе, мой принц. Но она не замечает меня. Однако я ношу ее образ в сердце своем, чистый и непорочный. И если кто-нибудь станет ее мужем, я зарублю его без всякого сожаления.

Одан был слишком занят своими мыслями, чтобы думать о любовных делах Анкиду. Следующие два дня они готовились в путешествие. И на третий день они выехали через восточные ворота Эреша на Золотую дорогу, ведущую в Шанадул.

Одан все время внимательно рассматривал всех придворных, ища руку с бородавкой. Это уже стало у него привычкой. Он автоматически бросал взгляд на левую руку каждого нового человека. Но когда он наконец увидел эту бородавку и узнал ее — события приняли новый, пугающий оборот…

Их путь лежал через Золотую песчаную пустыню. Их колесницы неслись легко и быстро. Бурдюки были полны воды. Звезды над головой были яркими и огромными. Воздух обжигал жаром днем и холодом ночью. Но здесь, в суровой пустыне, Одан нашел какое-то облегчение для души. Это была жизнь для него. И все же богохульные мысли теснились в его мозгу, и спать он ложился с проклятием на губах. Нет, он не был счастливым человеком. Но он и не был человеком. Он был получеловеком.

Шанадул оказался городом, который сильно отличался от тех городов, где он бывал. Города Реки были ограничены ее берегами, а Шанадул на берегу Сладкого моря расположился на холмах, окаймляющих гавань. При виде этого города дух захватывало. Одана радовало все, так как он ближе и ближе подходил к своей цели. Он сделал все, что обещал. Нашел место рождения Надьюла-Квика и очень сожалел, что никого из его ближних не осталось в живых. Он поставил в городе каменную стелу с надписью: «Лучший из фехтовальщиков, когда-либо путешествовавших по Реке, любимый всеми богами и его друзьями». И далее: «Воздвигнута в память друга Оданом, принцем Эреша. Слава Анки! Слава Задану! Слава Ке!»

Анкиду, глядя на стелу, сказал с улыбкой:

— Ты еще не упомянул здесь Одана Эн-Ке, мой принц.

— Я думал об этом, но не осмелился. Этот Надьюл был очень горячим учителем и неоднократно причинял мне боль, наносил синяки.

— Но, может, Надьюл хотел этого.

— Ну хорошо! Я — Хекеу и не боюсь рискнуть. Эй, каменщик, бери инструменты и выбей здесь «Слава Одану Эн-Ке!» — он нахмурился. — Да не забудь выбить Эн-Ке. Это очень важно.

Перепуганный каменщик кивнул и тут же взялся за работу. Сначала линии иероглифов были начерчены мелом, а затем мастер взял в руки резец. Он не умел читать, но каждая линия, выбитая его резцом, была чудом искусства. Воистину, талант существует сам по себе, ему не нужно образование, не нужен опыт предшествующих мастеров.

Одан принес в жертву четыре быка — по одному на каждого бога. Место, которое было выбрано для ритуала — склон зеленого холма с прекрасным видом на гавань — понравилось бы Надьюлу. Одан сделал все, что было нужно. Он молился богам, чтобы Надьюл в той жизни наслаждался вином, прекрасными женщинами и чтобы у него не было недостатка в хороших партнерах по фехтованию, ведь мускулы его должны оставаться крепкими и молодыми. Затем Одан поднялся. Отступил назад.

Улыбающийся Анкиду последовал за ним к их колесницам.

— Ну а теперь повеселимся, мой принц. Танец живота! Вино!

Без сомнения, это было большим искушением для Одана: ведь он оставался мужчиной и в его теле бурлила горячая кровь. Но его жажда стать богом подавляла все страсти.

— Ты иди, друг Анкиду. А у меня есть кое-какие дела. Но учти. Об этом не должны знать ни король, ни его министры, ни жрецы. Понял?

— Да, мой принц. Понял.

— Тогда утром встретимся во дворце.

Король Шанадула любезно принял их и предоставил место во дворце. Одан вернется обратно после того, как сразится за свою новую судьбу.

Он помчался прочь из города со страшной скоростью, не заботясь о своей безопасности и о здоровье тех, кто встречался ему по дороге.

Анкиду посмотрел вслед ему и вздохнул:

— Может, он и принц, и полубог, но он человек, страстями которого владеют демоны!

Некроман Сялу из Шанадула имел всего один глаз. И левое ухо у него было отрезано. Жидкие волосы не прикрывали серый череп. Но он уверенно сидел в бешено несущейся колеснице, держа под рукой свиток папируса. Одан нашел его именно там, где и ожидал найти. Асхурнакс с помощью магии отлично организовал эту встречу.

— Вот тут сверни в лес, принц, — сказал Сялу.

— Там дьявольски темно.

— Теперь твой путь лежит во мраке, Одан-полубог.

— Я помчусь за всеми демонами, чтобы удовлетворить жажду моего сердца!

У него хватило достаточно благоразумия довериться лошадям, чтобы они сами находили путь между деревьями. Ни один луч света не проникал сюда, как бы боясь забраться в угрюмый мрак под деревьями. Одан в этом лесу не заметил ни одного знакомого дерева. Мрак все более сгущался.

— Дальний крик из твоей пустыни, принц.

Это был крик и из лесов Зумера тоже, но Одан промолчал. Он уже научился хранить молчание за время своего пребывания в Эреше. Он молчал во время нескончаемых обедов, во время торжественных процессий по городу, во время богослужений. Одан решил, что если он будет королем, то он в корне изменит королевскую жизнь.

— Теперь уже недалеко, мой принц. Если произнести соответствующее заклинание, то можно вызвать Орпкула. Я сделаю это для тебя ради моей дружбы с Асхурнаксом. Но как только я это сделаю, моя работа будет выполнена, и ты должен будешь идти дальше один.

Одан, готовый идти хоть в ад, чтобы стать богом, повернул хмурое лицо.

— Ты не будешь сопровождать меня?

Мастер Сялу прикрыл свой единственный глаз.

— Нет, принц.

Ну то же, это к лучшему. То, что Одан хотел спросить, должно быть тайной, и все его планы должны оставаться в строгом секрете, пока он после завершения намеченного не вернется в страну Эа.

Лес впереди становился немного реже, но светлее не становилось. Из земли тут и там торчали камни, серые, шершавые. Какие-то неведомые силы поработали над ними так, что эти камни стали похожи на жуткие неподвижные фигуры, один вид которых внушал ужас и трепет. Кони зафыркали и остановились. Сялу соскочил с колесницы. Он присел на корточки, приготовился и развернул свиток. Его единственный глаз вглядывался в строчки. Он был похож на уродливого гнома, темного и злого, не принадлежащего к миру веселого солнца. Но Одан знал, что некроман трудится для него и должен получить за свою работу золото.

Он вызывал известного — или неизвестного — Оракула Шаемишту. Простые смертные обращались к его могуществу только в самых крайних случаях. Она общалась в основном с колдунами, волшебниками, магами, которые вызывали ее, чтобы воспользоваться ее могуществом, получить совет в тех делах, при одном упоминании о которых у простых смертных стыла кровь в жилах. Ее знали под именем Равен.

Одан медленно шел вперед, а Сялу оставался позади и занимался своим делом. С камней в воздух поднялись три большие тяжелые птицы. Сильные удары крыльев подняли этих ворон вверх, и их черные перья скрыл мрак, они стали невидимыми во тьме. Одан шел вперед. Вскоре он нашел расселину в камнях, о которой ему говорил Сялу. Там стоял треножник, на котором возвышался золотой сосуд. Одан снял кошелек с пояса и бросил в сосуд. Золото со звоном встретилось с золотом.

И как ему говорил Сялу, Одан крикнул:

Говорили, что один человек много лет назад тоже пытался вызвать Равен, но из расщелины вырвался язык пламени и дыма, который полностью поглотил того смельчака.

Одан, сгорбившись, наклонив голову, стоял, глядя в расщелину и положив руки на рукоять меча.

Во мраке появилось какое-то движение. Возникли проблески света, которые клубились, извивались, снова исчезали, снова появлялись и приближались к выходу. И вот из расщелины показались языки бледного дыма. Дым сгущался. Одан затаил дыхание. На камне перед ним стояла прекрасная женщина. Одан с изумлением смотрел на нее. Да… Да! Это была Зенара! То же лицо, те же прекрасные формы, те же блестящие волосы… да, это была точная копия его возлюбленной Зенары… И тут раздался тихий голос.

— Я услышала тебя, Одан-Кудзук. Я явилась по твоей просьбе.

Одан проглотил комок в горле. Его окружала кромешная тьма, и только эта женщина, которая была похожа на Зенару и не была ей, светилась призрачным светом. Снова раздался ее голос, сладкий, чарующий, напоминающий, требующий.

— Ты пришел ко мне, чтобы узнать то, что тебе знать нельзя.

— Нет, Равен, нет, — говорить ему было трудно. Он знал, что любой промах, любая ошибка с его стороны приведет к мучительной смерти. Но он шел на риск. Сялу бы не смог уже помочь. — Я сын бога. Это доказано. Я хочу узнать тайну, как стать настоящим богом. Я…

— Ты просто ничтожный дурак, который суется не в свое дело.

— Да, я дурак. Но не ничтожный. Ты можешь посвятить меня в эту тайну? — и здесь сказалось его воспитание у Хекеу. Голос его стал громче, голова заносчиво вздернулась. — Да или нет?

А в ответ послышалось шипение.

— Полегче, полегче. Ты говоришь, как человек, который хочет, чтобы душа его отделилась от тела. Ты, вероятно, не знаешь моего могущества.

— Если бы я не знал, то не пришел бы сюда. Ты можешь дать мне те знания, которые нужны мне?

— Ты принес золото. Но ты не принес покорности и смирения.

— Я преклоняюсь перед богами. Ты не богиня. А я…

— Ты не полубог, Одан Кудзук.

Одан был ошарашен таким заявлением. Он облизал губы.

— Что ты сказала?

Шепот был очень разборчивым, и в смысле слов сомневаться не приходилось.

— Я стара. Я старше, чем ты можешь себе представить. И все же еще до меня было много поколений тех, в чьей мудрости я не сомневаюсь. Страна Эа была населена большими людьми, близкими к богам по могуществу и мудрости. Затем пришли другие люди, маленькие, страшные, похожие на обезьян. Эти люди верили в могущество деревьев и камней, птиц и зверей. Они боялись темноты и населили небо своими ничтожными богами, которых придумали сами.

Одан слушал, старательно вникая в смысл.

— И большие люди, о которых я сказала, победили ничтожных пришельцев, вооруженных кремневым оружием. А затем… а затем пришел день горести и несчастья, день катастрофы для страны Эа. Пришли боги, настоящие боги, в своих сказочных колесницах. Это были настоящие боги. Они дали несчастным маленьким людям новое оружие и новое знание, и большие люди были изгнаны из их прекрасных городов и были вынуждены скрываться и прятаться.

Призрачная белая фигура женщины заколебалась. Одан мог видеть сквозь нее очертания камней. Дым стал рассеиваться, и затем он снова сгустился и зазвучал голос.

— И среди этих новых богов пришли настоящие боги, пришли Ниргаль и Задан, пришли Анки и Луфали, пришли Тиа и Сахмет.

Дьявольское шипение перешло в смех, как будто сам воздух смеялся над Оданом, как будто из черной расщелины за фигурой женщины появилось тонкое вибрирующее лезвие меча.

— И старые боги, которых изобрели трусливые перепуганные люди — Ке и Сетто и прочие, о которых ты знаешь, — стали всего лишь глупым суеверием и сказками для устрашения детей.

И Одан-Кудзук понял. Он все еще стоял, хотя ноги у него сделались ватными. Он попытался что-то сказать, но не смог, затем снова попытался и хрипло выдавил из себя:

— А Одан Эн-Ке, Одан, древний бог…

— Ты идиот! Никакого Одана нет!

— Нет! Я не верю!

— Веришь, или нет, это не имеет значения. Это правда.

Взбешенный Одан инстинктивно реагировал как оскорбленный дикарь с исключительной скоростью и свирепостью. Он бросился вперед, и его меч, выхваченный из ножен, сверкнул в желтом пламени. Этот порыв был инстинктивным, но не бездумным. Когда он бросился на клубы дыма, окутавшие самую прекрасную женщину страны Эа, женщину, недоступную для него, он почувствовал, как вибрация прошла по всему его телу.

Он не думал, что происходит в его мыслях. Он только хотел зарубить, уничтожить то существо, которое приняло облик его Зенары и которое отказывало ему в праве быть полубогом.

Это было оскорбление всей его жизни. И с этим нельзя было примириться.

Шипящий голос стал громче. Что случилось? Всего лишь какой-то ничтожный полубог бросился с мечом на нее?

— Я не вижу тебя, Одан-полубог. Но ты же не сын бога, этого не могло быть… и все же ты невидим для меня.

Бронза сверкала зловещим пламенем, когда Одан поражал со всей силой страсти облик Зенары… Зенара… Дым колебался и не сопротивлялся его ударам. Он широко расставил ноги и бил, бил, стремясь поразить то, что было за этим призрачным сладостным видением.

— Теперь ты снова стал видим, Кудзук. Ты сошел с ума — ты же не устоишь против моего могущества. Я уничтожу тебя…

— До сих пор ты не поразила меня пламенем и дымом. Думаю, что ты не можешь. Я полубог. И я буду богом!

— А я настолько стара и мудра, что ты даже не можешь вообразить себе. Стой спокойно, чтобы я могла видеть тебя.

Одан, стараясь удержать себя от вспышки необузданного гнева, который мог лишить его разума, а это было бы опасно в таком жутком месте, непрерывно перемещался из стороны в сторону, оставаясь невидимым.

— Ты невидим, Одан, и все же… — шипение перешло в пронзительный свист. Теперь Одан с уверенностью почувствовал в ее голосе растерянность и страх.

— Стой спокойно. Ты, видимо, преуспел в тайных искусствах и можешь быть невидимым. Ты невидим, пока двигаешься, но в конце концов ты устанешь, и тогда я покончу с тобой.

У Одана не было времени радоваться тому, что он научился быть невидимым. Однако он знал, что это искусство будет полезно ему в будущем — конечно, если ему удасться выбраться отсюда живым. Значит, он невидим, пока двигается, и становится видимым, когда стоит на месте. Он бросился за спину псевдо-Зенары и стал осматриваться вокруг, как голодный саблезубый лев.

— Может, — сказала Равен на фоне стены непроницаемого мрака. — Может, ты действительно полубог. Ниргаль говорил, что у него есть сын от смертной женщины. Ты не его сын?

— Неужели ты, Равен, не знаешь? — в голосе Одана отчетливо звучало насмешливое презрение.

— Я многое знаю, — призрачный образ Зенары заколебался и исчез. Теперь не было смысла общаться друг с другом с помощью этого фантома. — Я знаю, что новые боги все время воюют друг с другом. Они борются между собой за увеличение своего могущества. Идиоты! И они используют в своей борьбе вас, простых смертных. Говорят, что если у бога будет сын от смертной женщины, то с его помощью он может стать высшим богом. И этому верят сами боги. Но при это сын должен умереть, так как отец получит могущество только в том случае, если принесет в жертву сына.

Теперь в булькающем голосе Равен звучала насмешка.

— Ты хочешь стать богом, Одан-полубог. И я предсказываю тебе судьбу, которая ждет тебя. Ты все еще хочешь найти своего отца и пасть жертвой его величия?

— Ниргаль не мой отец! — воскликнул с негодованием Одан. Весь сарказм его испарился. — Ты лжешь, ведьма!

— Я не лгу. Мне нет нужды лгать вам, ничтожным людям.

Голубое сияние на фоне тьмы пульсировало, колебалось, меняло форму. И Одан знал, что это сияние пронизано злыми силами. Он почувствовал, как зубы его до боли прикусили губу.

— Ты ничтожное презренное создание, — снова раздался голос Равен. — Ты не допускаешь мысль, что боги могут использовать тебя как пешку в своей игре. Ты можешь захватить город, свергнуть короля и занять его трон, обмануть народ. И когда ты достигнешь своей мелкой славы, а он станет первым в пантеоне богов, он немедленно скинет тебя вниз и принесет в жертву, чтобы достичь собственного величия и славы. Идиот!

— Да. Так поступил бы Ниргаль, бог дьяволов Эндала. Он сам дьявол. Но мой отец — Одан Эн-Ке. Он всегда был честным, и люди Эреша уважают его. Мой отец не принесет меня в жертву.

Шипение усилилось. Голубое сияние стало более ярким, посылая свой мертвенный пульсирующий свет на камни.

Одан наклонился вперед, всматриваясь в жуткие потусторонние формы, возникающие и исчезающие в сиянии.

— Ты можешь верить во что хочешь, человек. Может, Ниргаль и не твой отец — это не важно. Но ты уже достаточно позабавлялся. Ты хвастался, ты сыпал оскорблениями… — и шипящий голос забулькал, как озеро расплавленной серы под горой Вузув. Этот голос, полный ненависти, вернул Одана к реальности, к ощущению смертельной опасности. — …И теперь тебе придется платить за это.

И в это страшное мгновение, когда на его голову должны были обрушиться демонические жуткие силы, Одан почувствовал, что в нем ожила и поднялась его человеческая половина. В это мгновение, когда катастрофа была так близка, ему неожиданно пришла в голову смешная мысль о том, что, наверное, многие боги имеют сыновей от смертных женщин, и, вероятно, целая армия этих сыновей рыщет по стране Эа в поисках своих исчезнувших отцов, и каждый готов к смерти и славе.

Но даже тень улыбки не скользнула по его шершавым губам. Его сильные плечи выпрямились, бугры мышц спины напряглись, глаза из-под густых коричневых бровей с вызовом смотрели на зловещее голубое сияние.

— Ты не человек, — сказал он. Голос его прозвучал совсем неожиданно в этой гнетущей напряженной атмосфере. — Ты демон, слуга дьявола. Я не боюсь твоего колдовства!

Он говорил так, зная, что колдуны Асхурникс и Киду тщательно проверили его и обнаружили, что колдовство так же не действует на него, как на эти дикие камни, заросшие вечным мхом.

— Я обладаю не такими хищным могуществом, как ваши земные колдуны, человек, — Равен говорила шипящим, раздражающим нервы голосом. — Приготовься к смерти. Ты обречен.

По ноткам растерянности в ее голосе Одан понял, что она уже пыталась применить свое могущество к нему и потерпела неудачу. Значит, он мог просто повернуться и спокойно, как на прогулке по улице славного города Эреша, уйти отсюда.

Здесь ему больше нечего было искать. Он и так много узнал. Он пока еще не поверил тому, что услышал об Одане Эн-Ке, ведь все испытания и проверки неоспоримо подтвердили, что он сын Одана Эн-Ке, а многие люди видели сияющую сказочную колесницу в небесах. И если он не сын Одана, значит, он сын какого-то другого бога. Он это ощутил всем своим существом. Он был полубогом!

И он повернулся, чтобы уйти, но не мог двинуться с места.

Но в этом не было колдовства. Ничто не сообщило ему, что он находится в крепких сетях заклинания. Но он не мог двинуться с места.

Раздался полный ненависти смех, похожий на бульканье расплавленной серы в ядовитом озере. Но никакого запаха серы не ощущалось в воздухе. Равен вовсе не нуждалась в таких дешевых трюках. Одан напряг все свои могучие мышцы и не мог сдвинуться с места. Одан знал, что магия бывает разная. Мелкие маги плетут слабую сеть заклинаний, которые долго не держатся и пропадают, так что магам приходится непрерывно искать все новые и новые заклинания. Более могущественные маги пользуются более мощными средствами. Может, Равен обладает могуществом большим, чем известные ему колдуны? Одан тщетно старался вырваться и подумал, что так оно и есть.

— Встретить свою судьбу, как человек — как полубог — как бог! Для меня все одно.

Голубое сияние пульсировало в такт словам. На каменистой земле вокруг Одана образовалось кольцо. Он посмотрел вниз. Он ощутил приступ тошноты. Его не вырвало, но желчь подступила к горлу и душила его.

Вокруг него в широком кругу между камнями копошились черви.

Сотни — тысячи — извивающихся, покрытых омерзительной слизью червей окружали его. И теперь Одан понял — хотя он все время предполагал, но отказался признать, — что Равен обладает во много раз большим знанием, могуществом, чем он мог получить за всю свою жизнь. Многие знания легко пришли к нему, а за это ему придется дорого заплатить!

Черви пульсировали, скользя друг по другу, переплетаясь между собой, образовывая скользкую массу, состоящую из живых блестящих колец и трубочек блестящего розового мяса. Как будто черви из всех трупов, похороненных на земле Эа, собрались сюда, в сжимающееся вокруг него кольцо. Одан смотрел на несметное количество их, с трудом сдерживая тошноту.

Размеры их были самые разные — и тоненькие белые червячки, похожие на небольших змей, с головками-бусинками и черными глазками, вместо рта у них были присоски, которые сжимались и разжимались, тянулись к телу Одана. Были и толстые черви, которые медленно, но неуклонно сжимали свое кольцо вокруг наглого человека, осмелившегося бросить вызов их повелительнице.

У них не было рук и не было ног. Но руки и ноги нужны только людям. Люди-черви делали свою высшую магию, древнюю магию, существовавшую еще задолго до того, как человек спустился с деревьев.

Черви ели камни. Ели безостановочно, оставляя после себя пустоту. Они непрерывно росли, а камень исчезал. Круглая каменная плита с Оданом в центре ее и кольцо червей, разъедающих камень и приближающихся к нему. Твердый камень под ногами уже шатался. Они подгрызли плиту со всех сторон. Еще немного, и он полетит вниз — вниз, но куда?

Он боролся, но не в силах был скинуть с себя тиски заклятия, которые сжимали его невидимыми объятиями, твердыми, как металл Задана.

Он безумно боролся в своих мыслях. Ведь эти черви нереальны. Они иллюзии, фантомы, создание Равен. И она, эта сука, старая, старая до невероятности, создала эту жизнь. Истоки ее лежат в далеком прошлом. Ее народ — люди-черви — владели всем миром еще до того, как пришли люди. Она называла его ничтожеством. Да, эта Равен, эта великая пророчица, была женщиной-червем.

Одан изо всех сил сопротивлялся ужасу, который хотел сковать его, лишить разума. Черви были всего лишь иллюзией, и все же они ели камень, который уже колебался под его ногами, крошился и исчезал безвозвратно. И он провалился в колодец с гладкими стенами, и пока он летел, за ним сыпалась шевелящаяся масса извивающихся червей.

Скованные силы Одана безумно сопротивлялись. Он падал, как бревно, и сердце его бешено колотилось в груди. И вдруг он почувствовал, что связи ослабли. Одан мгновенно переселился в тело червя и глядел своими новыми глазками на большую сгорбленную фигуру, падающую в открытую пасть преисподней. Червь! Одан-полубог переселился в покрытое слизью тело червя! И он упал вместе с сотнями, тысячами своих извивающихся омерзительных собратьев на каменный пол круглой подземной камеры.

Ощущение скользких тел, переползающих через него и через которые он переползал, заставило его содрогнуться. О, как они все переплетены! Он был червь в массе других червей, и двигал им голод, голод толкал его к телу, распростертому на каменном полу. Телу, полному жизненных соков. Он должен сосать! Он должен есть! Он должен наполнить себя плотью и кровью!

И вдруг он почувствовал, он понял. Равен догадалась, что он сделал, и теперь переносит его обратно в его собственное тело, где он и будет съеден омерзительными созданиями. Ну что же, он человек, полубог, и он будет бороться тем оружием, что у него есть.

Одан открыл глаза. Он был уже снова в своем теле.

Есть ли у него оружие?

Голубое сияние освещало угол комнаты. Оскорбительные карикатурные изображения людей, животных, сцены жертвоприношений, сцены триумфа людей-червей над людьми украшали стены комнаты.

Вдруг черви отпрянули назад. Одан лежал на камне и ощутил, что тело его поднялось в воздух и перенеслось на базальтовую глыбу. Он посмотрел наверх и увидел, что голубое сияние колышется над ним.

— Ты будешь съеден, Одан-полубог. Но ты слишком хорош для них, простых слуг.

Одан увидел, что голубое сияние начало пульсировать, как будто Равен залилась смехом. Однако Одан был уверен, что зовут ее не Равен.

— Ты можешь убить меня, высосать все соки, Равен. Но историю тебе назад не повернуть. Твой народ обречен и будет стерт с лица земли…

Он замолчал.

Выживание! Ке сейчас смотрит на него, печально нахмурив брови, Хекеу фыркают и ждут от него решительных действий, высшего усилия. Неужели он, дикарь с гор Зумена, будет покорно лежать на базальтовой плите и ждать, когда из него высосут жизнь эти омерзительные твари?

Из голубого сияния выделился червь.

Равен была огромна. Гигантский червь, огромный, толстый, пульсирующий, розовый, блестящий. Огромное тело приближалось к Одану, черные глазки зловеще сверкали в голубом сиянии.

— Я не буду есть тебя, человек, — на теле червя выросла выпуклость, которая повернулась к Одану. Кончик отливал черным. Одан увидел, как кончик раскрылся и внутри заблестели блестящие яйца. — О, нет, Одан-Кудзук. Ты будешь кормить их, пока они растут в тебе.

— Так вот почему боги уничтожили твой народ. Вы внушили им отвращение!

— Тот мир по праву наш! Ничтожество! В тебе вылупятся, будут расти и кормиться наши дети. Только оболочка, Одан-полубог, только оболочка останется от тебя.

Отверстие закрылось. Твердый и острый кончик приблизился к телу Одана. Капля молочной жидкости блестела на острие иглы, готовой вонзиться в живую плоть.

— Мы использовали вас с древних пор, еще когда вы были бессловесными животными. Но вы, несмотря на свою умственную слабость, возгордились, когда подняли камень, когда откололи кусок кремня, когда научились добывать и сохранять огонь. Но вы наша собственность и всегда будете ею.

Одан понял, что люди нужны червям, потому что они откладывают яйца в живое человеческое тело. Другие животные для этого не годятся, и поэтому так много животных вымерло, исчезло с лица земли. Одан не рассмеялся. Он только с омерзением плюнул на эту тварь.

— Твои дни кончились. Человек никогда не склонится перед тобой. Твоя комната для кормления покроется пылью и наполнится сухими листьями. Пауки будут плести свою паутину там, где плодятся твои слуги. Я презираю тебя, Равен, червь.

Он сжимал рукоятку меча, ощущая ее твердую полированную поверхность. Он ощущал ток крови в своем теле. Он ощущал — но не мог шевельнуться.

Это заклинание крепко держало его. Оно было сильнее, чем заклинание, которым Асхурнакс хотел вызвать у него паралич. Это заклинание возникло в древние темные времена. Одан попытался вспомнить, что говорили ему Асхурнакс и Киду, что он вычитал на глиняных табличках и папирусах.

Он был полностью убежден в одном: Равен попытается ввести в него иглу, а он должен попытаться воспрепятствовать ей.

Во всяком случае, он не может безвольно ждать, пока она начинит его своими вонючими яйцами. Нет, нет!

Ситуация была кошмарная. Омерзительная вызывающая рвоту масса извивающихся червей, жуткое голубое сияние, породившее гигантского червя, возвышающегося над ним, блестящее твердое черное острие с каплей жидкости на конце, приближающееся к нему…

И в дюйме от его тела игла остановилась.

Блестящие разноцветные ручейки света побежали по телу Равен, разделились и образовали многоцветную радугу. Изменение цвета, вероятно, и есть заклинание. И как только это дошло до Одана, он постиг остальное и приготовился к действию.

Чтобы замаскировать свои действия, Равен опять зашипела, начала издеваться над ним. Острие было готово вонзиться в тело.

— Ты такой большой. В тебе много мяса и крови. Моим яйцам будет хорошо в тебе, Одан-идиот. Приготовься встретить свою судьбу, судьбу, которая ждет всех вас, людей. Вы предназначены, чтобы обеспечить вечное блаженство нам, червям.

Эти слова, которые она говорила, Одан не смог вынести. Его язык и голосовые связки были бессильны перед этими звуками.

Одан почувствовал, что тугие объятия, сковывающие его, ослабевают. Ведь в тело, охваченное параличом, все мышцы которого окостенели, игла не смогла бы войти, и поэтому Равен была вынуждена освободить его от заклинания, прежде чем ввести в него яйца. И Одан был готов.

Простой смертный не смог бы устоять перед этим кошмаром. Он был бы охвачен ужасом омерзением при виде белой массы копошащихся червей. И он лежал бы беспомощный и позволил бы делать все что угодно без применения заклинания.

Но Одан был Хекеу. Он мог бы и не быть полубогом. Но он воспитывался среди Хекеу, он был настоящий зумен, Кудзук, и носил имя саблезубого льва.

Черная игла ударила.

Одан двинулся.

Бронзовое лезвие сверкнуло, как свирепая молния в полутемной комнате.

Червь вскрикнул.

Отросток, наполненный яйцами, с иглой на конце, упал, и с обрубленного конца закапала молочная жидкость с тошнотворным запахом. Червь отпрянул назад. По коже его заметались разноцветные полосы. Но Одан не дал Равен шанса. Меч поднимался и рубил, поднимался снова и снова рубил.

Лохмотья, обрубки червя падали на камни. Масса извивающихся червей моментально исчезла. Зловещее сияние превратилось в болезненно-алое.

Камни исчезли. Одан вдохнул свежий воздух. Эта подземная комната для кормления оказалась иллюзией, как и все остальное. Только огромный червь был реальным.

Равен, женщина-червь, была реальной. И теперь ее окровавленные останки валялись между камнями. Некоторые еще шевелились, сохранив в себе остатки жизни. Одан методично разрубил каждый кусок на ленты. Он был уверен, что яйца не выживут здесь.

Затем он вытер меч о траву, выбрался из расщелины и пошел обратно к Сялу.

Он нашел некромана сидящим в том же положении, с развернутым папирусом на коленях.

Сялу был мертв.

На его одноглазом лице застыло выражение ужаса, навеки запечатленное смертью.

Одан взял свиток и аккуратно свернул его.

Он пошел обратно к колеснице.

Он остановился.

Он посмотрел вверх, сквозь густые переплетения ветвей.

На лице его не было страха или ужаса. На лице Одана-полубога было выражение гнева ярости, дикой первобытной ненависти.

Он закричал в небо со всей силой страсти, гнева:

— Эй вы, боги! Вы, кто играет людьми, как дети игрушками! Я Одан! Я Одан сын бога! Кто же из вас мой отец? Отец, неужели у тебя нет мужества, неужели ты трус, являющийся только по ночам?

Зловещие раскаты грома раскололи небеса.

Одан вскочил в колесницу и помчался прочь от деревьев, прочь от солнца, прочь от неба, населенного богами.

— Я презираю вас, боги! Я должен быть богом! Я должен узнать своего отца, и я должен выразить ему почтение, которого он заслуживает. Но если он прячется под другим именем — Одан Эн-Ке! Существует ли он?

Он остановил колесницу и встал, подняв голову вверх. Его всегда сутулое тело выпрямилось. Он с вызовом смотрел в голубой купол.

— Я сын бога! Кто ответит мне, Одану? Приди, могущественный бог, кто бы ты ни был! Приди и ответь сыну!

И рядом с солнцем высоко в небе поднялось второе солнце.

ГЛАВА 19

ЗАГОВОР БОГОВ

— Я Ниргаль Эн-Теус! Я Огненный Ниргаль! Кто ты, называющий меня своим отцом — назови себя, смертный! Встань, чтобы отец мог видеть.

Голос бога громом прокатился по небу. Он звучал из сказочной колесницы. Ослепительное солнце освещало все небо. Земля, казалось, была охвачена пожаром при появлении бога огня.

— Я Одан! Я Одан Кудзук! Ты признаешь меня своим сыном, Ниргаль Эн-Теус?

— Ты говоришь языком богохульника! На колени, пес!

— Если я твой сын, разве я пес?

В небесах вспыхнуло пламя. Это пламя обрушилось на землю, опаляя деревья, траву, сжигая их. И в этом огненном урагане стоял Одан, выпрямив свою вечно сутулую спину, подняв большую голову, с вызовом глядя в небо.

— Я Ниргаль. И я создал сына, чтобы он служил мне. Ты, кто называет себя Одан. Никакого Одана Эн-Ке не существует.

— Если я твой сын — я полубог. И я должен стать богом.

— Ты презренное ничтожество. Бог — это дерзкая шутка.

— Я знаю миф об Абаке.

— Может, и знаешь, но не понимаешь. Брось это, сын, брось. Ты сотворен с определенной целью — служить мне. Вместе мы сокрушим великих и возвысим слабых. Вместе мы зароем гордые стены Эреша в речной ил и все возьмем себе.

Одан чуть не выкрикнул то, что узнал от Равен. О том, как кончится их сотрудничество, но во время прикусил язык. Он должен сохранять информацию при себе. Одан вовсе не хотел, чтобы его использовали для достижения определенной цели, а затем принесли в жертву. Это было несовместимо с его гордой натурой Хекеу.

Одан знал, что он полубог. Простой смертный все еще был бы в шоке после того, что пережил в подземной комнате. Его дух был бы надломлен, жуткие воспоминания заставляли бы сжиматься и трепетать его сердце.

— А что я должен делать, чтобы стать богом, отец?

— Делай, что я приказываю.

— Тогда приказывай! — Одан ощутил приступ гнева, но подавил его. У него заломило шею. — Ты не можешь опуститься пониже? Я задираю голову, и у меня уже болит шея.

Грохот прокатился по небу. Одан услышал в этом грохоте нежный перезвон цимбал — смех бога. Конечно, если боги могут смеяться.

Сияние слепило ему глаза, колесница опустилась ниже. Одан защитил глаза рукой от ослепительного света.

— Сын мой, которого я скрывал от всех и который теперь послан служить мне. Ты должен сделать то, что я прикажу тебе. Эреш… армия Эреша должна быть разбита, уничтожена.

— Я могу сделать это. Путем предательства, вероломства. Ты пошлешь пехоту и колесницы в назначенный час.

— Пошлю. Я соберу все силы Эндала. Задан должен быть схвачен и посажен на цепь. Только цепь должна быть не из бронзы.

— Нет, — сказал Одан, как бы обдумывая лучшее решение проблемы. — Нет. Мы закуем Задана в цепи из его собственного металла.

— Задана нужно заковать и держать в восьмом аду, который расположен под седьмым адом. А потом, сын мой, ты откроешь ворота Эреша моим людям.

— Я это сделаю. А ты сделаешь меня богом.

— Тебя будут чтить, как чтут сына бога!

— Это можно истолковать по-разному. Но я буду держать свое слово, пока ты держишь свое…

Над ним угрожающе загрохотал гром, заставив его пригнуться к земле. И затем раздался гневный голос бога.

— Ты осмеливаешься торговаться с богом?

— Я не торгуюсь, я ставлю условия.

Одан был ослеплен ярким светом, глаза слезились, уши болели. Но если все эти муки можно выдержать, он выдержит их. Ведь он Хекеу. Ниргаль, который всегда был дьяволом для людей Эреша, должен сдержать слово, которое он даст. Одан был в этом уверен, хотя и не имел доказательств этому. Боги есть боги и их слова — это слова богов. Одан заставлял себя гордо стоять перед этим демоническим созданием, которое было его отцом и которое хотело уничтожить Эреш — город, где жила Зенара.

Но ради Зенары он шел на все это.

Что находилось в сказочной колеснице, испускающей ослепительное сияние, Одан не знал. Вскоре свет стал слабеть. Одан приобрел способность видеть. Голос бога молотом ударил по его барабанным перепонкам.

— Я буду относиться к тебе, как к богу, если ты сдержишь свое слово. Открой ворота Эреша для моих солдат и колесниц. Сделай это. Убей короля Наб-Айн-Ке. Убей всех, кто против меня. Открой Эреш людям Эндала, и я буду говорить с тобой так, как бог говорит с другим богом, я буду относиться к тебе, как к равному.

И это все, чего хотел достичь Одан?

— И ты клянешься в этом?

— Я не клянусь перед смертными, но ты можешь верить, что я, Ниргаль-Эн-Теус, сделаю все, что обещал.

Огненная колесница поднялась в воздух. Свет запульсировал, стал ослепительно ярким, раскаты грома сотрясли воздух. Затем свет замигал, бог с его колесницей исчез.

Ниргаль сдержал свое слово и относился к Одану, как к богу. Боги бессмертны. Если Одан будет бессмертным, его нельзя будет принести в жертву. И тогда пророчество Равен, женщины-червя, окажется лживым.

Одан, нещадно настегивая лошадей, понесся через пустыню во дворец короля в Шанадуле.

А затем — Золотая дорога — и Эреш.

Цивилизация мало коснулась Одана Кудзука. Слишком глубокий след оставила в нем жизнь среди Хекеу и бандитов.

Он только однажды подумал, что собирается предать Эреш, Неб-Айн-Ке, Киду и Асхурнакса, своих друзей, Анкиду, его мать Моми — и затем он выбросил мысль о предательстве из головы. Он знал свой путь и знал, что ему нужно делать.

Богам позволено все.

В эти дни Оданом владела навязчивая идея. Пьяный от сказочных видений развертывающихся перед ним, Одан не мог думать ни о чем, кроме своего будущего превращения в бога.

Когда он вернулся, его бурно приветствовал народ, собравшийся на улицах, по которым он проезжал.

По его приказу мошенники-колдуны были посажены в тюрьму. Но его друзья, базарные грабители, все еще существовали и зарабатывали на жизнь прежними способами. Одан не желал зла Тиграм. Он, как и обещал, присматривал за Танси и был очень рад, когда она нашла утешение от разлуки в объятиях другого бандита. Город процветал. А если ворам не хватало добычи, то они могли попытать счастья в другом городе на Реке, в каждом из которых был свой бог.

Одан Горбун нашел много отговорок, чтобы не присутствовать на церемониях празднования дня бога Эреша — Задана. Могущество Задана было огромно. Он мог проникнуть в душу Одана и найти там предательство.

И в эти дни Одан развил бурную деятельность. Используя свою невидимость, внимательно осматривал город, тщательно планируя место, где он будет действовать, когда получит сигнал от Ниргаля.

Но он вдруг обнаружил какой-то барьер, возникший между ним и старым мастером Асхурнаксом. Киду он еще не встречал и был рад этому. Но Асхурнакс… Его старый учитель был явно чем-то встревожен. Одан понял, что старый колдун даже избегает встретиться с ним взглядом. Может, он что-то подозревает? Может, он следил за своим протеже и все видел и понял? Но если так, то он наверняка предупредил короля, предупредил мастера Киду.

Вполне возможно.

Возможно, что они только играют с ним. Возможно, что как только он откроет ворота армии Эндала, колдуны нанесут удар и нарушат все его планы. И та часть его натуры, которая мечтала о том, чтобы стать богом, билась над решением этой загадки.

А другая часть думала о Зенаре.

Много ли знает Задан? Одан ощутил чувство преданности только к своему отцу, но не к богу города, куда он был заброшен под фальшивым именем Одан, чтобы потом его использовать для предательства. План Ниргаля был прост и очевиден и именно поэтому безотказен и эффективен. Он поселил своего сына в городе бога, которого он ненавидел, в городе, разрушение которого даст возможность Ниргалю получить могущество и стать первым богом. Тогда он даст королю Эндала такое могущество, что он сможет покорить все города на Реке один за другим. Союз богов — вещь очень хрупкая. Но он завоеватель, бог, сокрушающий в борьбе своего соперника, чтобы захватить его могущество — вот основа успеха для бога, желающего стать первым, высшим богом.

И разве Ниргаль, бог огня, не заслуживает успеха? Разве он не подготовил его со всей тщательностью? Разве он не обещал сыну, что будет относиться к нему, как к богу, будет держать данное ему слово и пророчество не сбудется? Значит, надо держаться за Ниргаля.

И в эти дни, когда Одан Горбун ждал сигнал от Ниргаля, в нем не было сомнений.

Одан многое знал о жизни на Реке, хотя далеко не все. Торговые корабли, плавающие вверх-вниз по Реке, платили пошлину в каждом городе. Наиболее оживленные торговые пути проходили по центральному руслу между двумя морями. И торговлю здесь контролировали Эреш и Карканиз. Но Золотая дорога к Шанадулу начиналась от Эндала, к югу от Эреша. Расстояние было небольшим — всего миль двадцать, но путь проходил через Эреш.

Неудивительно, что это вызывало недовольство у короля и богатых торговцев Эндала. Они беспощадно уничтожили своего соперника — город Тубал. Теперь такая же судьба должна постигнуть Эреш.

Помощи от Анки из Шанадула и Тиа из Карканиза ждать не приходилось. Эти могущественные боги охраняли своих королей. Торговцам из обоих городов было все равно, с кем иметь дело — с Эндалом или Эрешем. Географически Эреш расположен выгоднее. Но если он будет уничтожен, все товары потекут в Эндал Победоносный, увеличивая его богатство и могущество.

Народ Эндала раздражало и другое. Когда баржи с товарами спускались вниз по реке и доставляли товары в Эреш, они нагружались, чтобы дальше продолжить путешествие по Золотой дороге в Шанадул, а все дерево оставалось в Эреше. А чем ниже по течению реки, тем дороже дерево. Каждая миля путешествия увеличивала ценность дерева и камня. Таковы были особенности экономики страны Эа, расположенной вдоль Реки между двумя морями.

Работая над своей невидимостью, Одан столкнулся с очень неприятным обстоятельством: иногда он не мог управлять своим искусством. Большей частью оно работало хорошо. Но иногда и без видимых причин могущество оставляло его, и он становился видимым для кого угодно.

К тому дню, когда пришел сигнал, Одан окончательно разработал план.

Он был в своей комнате в Оружейной башне. И вдруг свиток папируса, разостланный на столе, вспыхнул сам по себе. Одан подбежал. Пламя было настоящее. Оно колебалось на ветру и обжигало пальцы. Папирус превратился в кучу пепла. Одан внимательно посмотрел на нее.

И пепел вдруг образовал вполне разборчивую пиктограмму — слова: «Одна неделя».

Неделя.

Дверь в комнату бесцеремонно распахнулась и в нее ворвались Кефру-Кет, высший жрец Задана, и мастер Асхурнакс. Они были очень встревожены.

— Ты видел что-нибудь необычное сейчас, мой принц? — Кефру-Кет тщательно скрывал свои истинные чувства к Одану после того, как выяснилось, что он полубог. Он служил Задану, а Задан был бог более могущественный, чем Одан Эн-Ке. Но тем не менее Одан Горбун был близко к королю. — Что-нибудь тревожное, мой принц? В святилище Задана пронесся вихрь. Это плохое предзнаменование. Злые силы вышли на свободу.

Одан наклонился на столом и сдул пепел, уничтожив надпись.

— Ничего, Кефру-Кет. Меня ничего не потревожило.

И жрец, и колдун были страшно возбуждены, Асхурнакс в упор взглянул на Одана. Тот ответил ничего не выражающим взглядом.

— Ты уверен, мой принц? — колдун больше не обращался к нему по-дружески: «мой мальчик».

— Я же сказал, мастер Асхурнакс. Ничего.

Они с поклоном удалились, а Одан направился к Анкиду.

Они уже давно покончили с фехтованием на деревянных мечах. Хотя Одан все еще брал юношу с собой, когда куда-либо направлялся на колеснице.

Анкиду приветствовал его и похвастался новым луком, только что подаренным ему. Он ждал комментариев и советов опытного специалиста.

— Прекрасный лук, Анкиду. Хорошо сбалансирован, тетива натягивается мягко, а стрела летит с огромной скоростью. Да, я хочу попросить тебя об одолжении.

— Все, что я смогу, мой принц…

— Надпись, которую мы сделали на памятнике Надьюлу… У меня был сон. Мне приснилось, что камень перевернут. Кто-то столкнул его. Я хочу, чтобы ты выехал в Шанадул.

Анкиду, не раздумывая, кивнул.

— Мы выедем завтра?

Одан молчал. Почему воспоминание о Надьюле повергло его в смятение, всколыхнуло его душу? Если Надьюл нанимался к кому-то на службу, он был до конца верен своему слову.

— Нет, Анкиду. Ты поедешь один. Но я хочу, чтобы принцесса Зенара сопровождала тебя. Что с тобой?

Анкиду вдруг побледнел, как полотно.

— Ничего… ничего, мой принц, — он сказал это с тем же выражением, с каким Одан отвечал жрецу и колдуну. — Для меня большая честь сопровождать принцессу.

— Значит, договорились. Она хочет увидеть памятник Надьюлу. Он был моим верным другом, и только благодаря ему принцесса увидела своего брата.

Какой горечью были полны его слова!

Вот так он отослал из города друга и принцессу. Но он не хотел, чтобы Моми, его мать, уезжала. Он решил, что будет рядом с ней, когда солдаты Эндала ворвутся в город. Они не причинят ей вреда. Он, Одан — полубог, который будет богом, проследит за этим.

Теперь он был принцем Эреша. Деньги, драгоценности, прекрасные женщины, лучшие кони — все принадлежало ему.

Он выбрал себе самое лучшее оружие. Небольшой лук из дерева и рога все время был у него под рукой. Стрелы были готовы пуститься в стремительный полет, неся смерть врагу. Одан взял из королевской кладовой колчан для стрел, красиво расшитый рисунками, изображающими сцены войны, охоты. Он начертил на нем магические символы и пошел проводить Анкиду.

Встретившись с ним, он протянул ему расшитый колчан.

— Это для твоего лука, мой Анкиду. Конечно, это дешевый подарок, но со временем я найду что-нибудь получше…

— Колчан великолепен, мой принц. Он достоин короля.

— Ну хорошо, — Одан не улыбнулся. — Все королевское оружие в его кладовых. А этот колчан твой… Храни его, и он будет хранить. — Да, это было больше, чем подарок. Это был не просто подарок лучшему другу. Кабалистические знаки, начертанные на нем, обеспечивали защиту Анкиду и, соответственно, Зенары.

— Ну а теперь в добрый путь. Будь осторожен, ради бога.

Так они расстались, Одан и Анкиду.

Закутанный в длинный серый плащ, с рукой на рукояти меча, готовый кинуться на любого врага, Одан стоял у восточных ворот Эреша и смотрел на медленно удаляющийся караван. Он увидел Зенару в облаке пыли, и сердце его защемило. Лицо его ничего не выразило, но в его глазах была вся горечь, которая скопилась в нем: предчувствие своего предательства, которое совершится для удовлетворения его тщеславия.

Скоро, через четыре дня он встретит боевые колесницы и корабли с пехотой из Эндала, поможет в уничтожении прекрасного города Эреша, давшего ему приют, и в результате всего этого станет богом.

Когда он будет богом, никто не скажет ему «нет».

ГЛАВА 20

КОЛЕСНИЦЫ КАТЯТСЯ

Белые перья горделиво колыхались на головах лошадей, когда Одан, принц Эреша, ехал на колеснице по насыпи вдоль оросительных каналов, направляясь на юг. Он стоял в колеснице в красивой позе, хорошо усвоив уроки Анкиду, и держал поводья твердой рукой. Он был один.

Группа крестьян, работающих по пояс в поде, продолжали трудиться, когда он проезжал мимо. Тот, что был впереди, оперся о мотыгу и не шевелился, устремив взгляд куда-то вдаль мимо Одана.

Черноволосая женщина вывалила корзину ила прямо на дорогу в опасной близости от колес колесницы. Одан взмахнул кнутом и промчался мимо.

Поверхность воды сверкала на солнце. Зеленые побеги нового урожая уже разделили воду на участки. Над полями разносились крики чаек, которые парили в воздухе, изредка устремляясь вниз за добычей. Группа изможденных рабов срезала побеги папируса и складывала их на берегу. Они работали, не обращая внимания ни на что. И ни они, ни их надсмотрщики не заметили проезжающего принца.

Значит, заклинание действует. Но если покров невидимости откажет ему в критический момент, он может этого не заметить, пока не будет слишком поздно.

Одан стремительно несся на юг, безжалостно нахлестывая лошадей. Он миновал культурные поля и выехал в пустыню. Одан почувствовал, что солнце своими лучами обжигает ему лицо, и накинул на себя легкую ткань. Песок летел из-под копыт лошадей, хрустел на зубах, забивал глаза.

Он пролетел мимо заброшенных развалин, где раньше селились отшельники, а теперь в разрушенных стенах в тени пальм жили только скорпионы. Так кончаются мечты людей, подумал Одан. Приступ меланхолии охватил его при виде этого унылого места.

Он жадно выпил из кожаной бутылки. Затем он проанализировал свои ощущения и обнаружил, что на него нахлынула лень, апатия, слабость. Ни один Хекеу не пьет столько воды, сколько потребляет цивилизованный человек. Одан погнал дальше на юг по раскаленной пустыне своих лошадей, вглядываясь в горящий горизонт, чтобы во время увидеть армию Эндала.

Они должны быть надежно защищены заклинаниями Ниргаль Эн-Теуса. Ведь бог огня, его отец, несомненно позаботился об этом. Все в Эреше были убеждены, что Задан сильнее, чем Ниргаль, а в Эндале считали, что бог Огня по меньшей мере равен по могуществу богу Меча.

Старые колдуны утверждали, что в мире существует определенное постоянное количество магии. И как только вся магия будет израсходована, не будет больше ни магов, ни колдунов, ни целителей. Но другие не верили в это и, чтобы посрамить противников, задавали им вопрос: если количество магии в мире строго ограничено, то как она могла остаться после того, как Ке создал землю, небо и все остальное? А дальнейшие исследования показали, что у одних колдунов, слабых и неумелых, могущество уменьшается и даже совсем исчезает, расходуется при работе. Другие колдуны, опытные, образованные, только увеличивают свое могущество, накапливают в себе магический потенциал.

Одан надеялся, что у него хватит запаса магии на то, что он задумал совершить. Он еще не полностью научился управлять своим искусством быть невидимым, но невидимость ему нужна в городе, а не здесь, в голой обожженной пустыне.

Высоко в небе пролетела птица. Прищурившись, Одан разглядел, что это огромный пустынный орел. Он мгновенно переместил в него свою душу. Это было идеальное место для наблюдений. Одан ахнул, ощутив себя в полете, услышав свист ветра под громадными крыльями, увидев голубое небо над головой, желтые просторы пустыни внизу — и вдруг он неожиданно снова оказался в колеснице… Лошади перешли на неровную рысь, и Одан зло обругал их.

Какая-то сила швырнула его душу из тела птицы и вернула на землю.

Таинственная сила, обладающая огромным могуществом, легко преодолело его умственное усилие.

Одан с неудовольствием смотрел на птицу, которая еле шевеля крыльями, величественно удалялась к югу. Она исчезла в лучах ослепительного солнца, и Одану осталось только ругаться в бессильной злобе.

Он снова помчался вперед, нахлестывая лошадей, однако не давая им выбиться из сил. И когда он остановился, чтобы напоить их, он увидел далеко впереди столб пыли, означавший приближение армии Эндала.

Вскоре передовые разъезды уже заметили его и приготовились стрелять из луков. Одан поднял пустую руку, и вскоре колесница из Эреша и колесницы из Эндала помчались к основному отряду.

Одан старался казаться невозмутимым. Но он был подавлен могуществом армии. Пыль поднималась до самого неба. Люди в доспехах заполнили все пространство, как полноводная река. Они шли вперед. Колесниц было так много, что их было видно до самого горизонта. Шум, голоса, звяканье оружия заполняли весь воздух.

Король Эндала послал разодетого придворного к Одану, чтобы пригласить к себе в колесницу.

Это была дорожная колесница на четырех колесах с пологом. Несли ее восемь черных как смоль лошадей с блестящей шерстью. Над их гордыми головами колыхались разноцветные плюмажи.

Одан приветствовал короля. Он не чувствовал отвращения. Король был всего лишь простым смертным, очень толстым человеком с тройным подбородком. Роскошная одежда его была расшита золотыми узорами. Оружие его было украшено драгоценными камнями. Темные глаза над толстым мясистым носом были посажены очень близко. Король был весь в поту, и от него неприятно пахло испарениями тела и ароматными травами. И все же было ясно, что это человек твердой воли, непомерного тщеславия и гордости, готовый сокрушить любого, кто встанет на его пути.

Да, Эрешу жалости ждать не приходилось — он будет стерт с лица земли, чтобы король Светту, король Эндала, стал первым королем на всей Реке, во всей стране Эа.

Одан поискал взглядом мастера магии Себек-галя, но не нашел его здесь. У Одана мелькнула мысль, что душа колдуна находится в том самом степном орле, а тело спокойно лежит дома в Эндале.

— Ты хорошо выполняешь указания твоего отца, великого бога Ниргаля Эн-Теуса, — голос короля Светту был скрипучим. — У тебя все готово?

— Все готово. Если твоя армия храбро сражается, то ты будешь королем Эреша.

— А этот дьявол Неб-Айн-Ке?

— Его часы сочтены.

— Хорошо.

Беспокойный взгляд короля озадачил Одана. Не боится ли он Одана-полубога? Но что-то явно тревожило короля.

Какая-то колесница, выделяющаяся из остальных щегольской роскошью отделки, богатыми украшениями, вырвалась вперед. Четыре лошади, которые везли ее, были черны как ночь, как и лошади короля. Головы их были украшены плюмажами и золотыми колокольчиками. В колеснице сидел молодой человек. Он взглянул на Одана, и зубы его сверкнули в зловещей улыбке. У него была черная борода, а выражение лица было жестоким.

Король не обратил внимания на эту колесницу, и Одан снова повернулся к нему.

Возница короля, увидев впереди узкий участок дороги, где не было места двум колесницам, повернул немного вправо, и юноша, без видимой досады, направил своих коней в сторону, уступая дорогу.

— И эти дьяволы Эреша будут повергнуты. Изображение самого гнусного дьявола будет изъято из святилища, доставлено в Эндал, где его будут возить по улицам, чтобы каждый мог плюнуть в него и бросить камень. А затем его торжественно сожгут. Жрецы Эндала будут прославлять этот день. И дьявол Эреша будет уничтожен, а великий бог Ниргаль, да будет благословенно имя его, будет править всем!

Ну что же, Одан ничем не был обязан Задану. Разве что он позволил Одану Эн-Ке — а в этом была его ошибка — привезти своего сына в город Эреш, находящийся под его защитой и покровительством.

Значит, Ниргаль более достоин быть первым, чем Задан. Задану нужно ругать только самого себя, когда его вытащат из святилища и будут оскорблять в Эндале, а затем сожгут к вящей славе бога Огня.

Быстро расправившись, Одан стегнул своих коней и помчался на север.

Во время езды он оглядывался и видел ближайшую к нему черную лошадь королевской колесницы. Она косила глазом, всхрапывала, кроваво-красные ноздри всасывали песок пустыни.

Почти догнав передовой отряд, Одан закрепил поводья, накрепко привязав себя к поручням кресла. Затем он вырвался далеко вперед и переместил свою душу в большую королевскую лошадь.

Песок под копытами, пыль во рту и ноздрях, горячий воздух, обжигающий легкие — все говорило о том, что переселение души прошло успешно. Его тело, надежно закрепленное в колеснице, неслось в Эреш. Несмотря на звон оружия, топот копыт, шум колесниц, голоса людей, он мог все хорошо слышать. Одан навострил уши. Король хохотал, огромный живот его колыхался. Король был доволен.

Юноша, который был в щегольской колеснице, теперь сидел рядом с королем. Он сидел там, где недавно был Одан, и тоже хохотал.

— Идиот! Мой отец обманул его — но он откроет нам ворота Эреша! Слава Ниргалю Эн-Теусу, отцу Нирги, пол…

— Он в наших руках, — сказал король, с наслаждением вслушиваясь в свои слова. — И наша месть падет на них! Горе и слезы, стоны и страдания, смерть и рабство! И гордый великий Ниргаль, бог Огня, будет править в покоренном Эреше!

— И я… Я Нирги, сын Ниргаля, буду править рядом со своим отцом и рядом с тобой, король Светту!

Черные уши лошади слышали эти ужасные слова, и слышал их Одан-полубог.

Теперь он все понял. Если Ниргаль не его отец, если его обманули и если этот малыш Нирги — настоящий сын Ниргаля, значит, для Одана-полубога все кончено.

Не будет для него божественного бессмертия.

Не будет ничего!

И в это время орел пустыни круто опустился вниз на колесницу короля. Он заклекотал. Он захлопал крыльями. Король с удивлением смотрел на него.

Мастер Себек-галь обладал огромным могуществом. Орел вдруг заговорил человеческим голосом.

— Король Светту! Берегись! Тот, кого зовут Одан, подслушивает тебя!

Дикая боль пронзила Одана, и яркая белая вспышка на мгновение ослепила его. Какая-то сила вырвала его из тела лошади и полуослепшего швырнула обратно в колесницу, мчащуюся впереди. Одан мгновенно освободился из узлов, схватил поводья, взмахнул кнутом. Лошади откликнулись на его крик. Они изо всех сил рванулись вперед. Себек-галь сейчас все расскажет королю, и тот вышлет в погоню самые быстрые колесницы. Армия Эндала зашла слишком далеко, чтобы поворачивать обратно. Корабли с пехотой, вероятно, уже у Эреша. Нападение на город уже отложить невозможно.

Эреш!

Он совершил ужаснейшее предательство!

Моми — и король Неб-Айн-Ке, и Асхурнакс и Киду, и Тигры и… и Зенара… нет! Анкиду и Зенара сейчас ехали по Золотой дороге в Шанадул. Но ведь это их родному городу угрожало разрушение!

Одан-Горбун яростно нахлестывал лошадей.

Он замахнулся, чтобы снова ударить хлыстом, и тут чудовищный огромный саблезубый лев прыгнул на него. Одан моментально приготовился к бою, но тут же понял, что лев всего лишь фантом. Себек-галь сотворил это чудовище, чтобы остановить его, чтобы преследующие могли догнать и убить его. Одан помчался дальше, не думая о Хекеу. Другие воображаемые чудовища набрасывались на него — волки, драконы, тигры, мамонты, — но он ехал сквозь них, не обращая внимания ни на что, их здесь не было.

Из песка поднимались шипящие змеи. Огромные скорпионы задирали хвосты со смертоносными жалами. Одан не терял присутствия духа и гнал лошадей. Его хмурое лицо было искажено непомерными усилиями. Он едва сдерживал удары Себек-галя. А если вмешается Ниргаль, то он обречен.

И когда за ним в небе выросло ослепительное сияние, отбрасывающее искаженные тени колесниц и уставших лошадей на песок, Одан задрал голову и крикнул в небо:

— Ты клятвопреступник, Ниргаль. Дьявол Эндала! Я, Одан-полубог, презираю тебя! Ты не отец мне!

А свет становился все ярче, на небе появилось второе солнце. А затем… затем возникло третье солнце!

Одан не мог выдержать ослепительного света, дикого жара, обжигающего ветра. Но он продолжал гнать уставших лошадей. Далеко впереди на горизонте появилась зеленая полоса. Он едва различал ее слезящимися глазами. Свет был нестерпимо ярким. С неба раздавался ужасающий грохот.

Не было нужды говорить о том, что происходит там на небесах.

И вдруг рядом с ним в передний борт вонзилась стрела. Она пролетела всего в полдюйме от него. Одан повернулся. Колесницы! Скрипящий песок, хрипящие кони, сверканье бронзы приближалось к нему.

Одан схватил лук. Держась за поводья, он повернулся, приготовил стрелу, прицелился, выстрелил.

Он увидел, как передняя колесница вильнула и закувыркалась по дороге. Быстрый взгляд вперед, и он увидел, что зеленая полоса ближе не стала. Неужели никто не заметит битву в пустыне, выстрелы с колесниц, бешено вращающиеся колеса, облака пыли?

Если бы он мог воспользоваться колдовством! Он читал старые папирусы и глиняные таблички. Он знал нужные слова. Но он никогда не пробовал перемещать свою душу за пределы прямой видимости на большие расстояния.

Он снова выстрелил, но не видел, куда попала стрела. Преследующие колесницы приближались. Их кони были более светлыми. Вокруг летели стрелы.

— О, люди Эреша! Вы, наверное слепы! Эреш! Эреш! Твоя судьба приближается! Восстань! Берись за оружие!

Он стрелял и стрелял. Колесницы приближались. Они напряг все свое существо. Все, что делало его Оданом-полубогом. Он должен предупредить Эреш.

И вдруг он ощутил себя во дворце. Он бежит по длинной мраморной лестнице, где по бокам стоят в одиночестве цветные мозаичные фигуры солдат. Под ногами он ощутил мрамор пола. Ноги были слабыми, дрожащими от усталости. В руках у него был посох из слоновой кости и черного дерева, украшенный золотыми и серебряными медальонами. Он понял, кто он, вернее, в чье тело переселилась его душа.

Нарпул-Стафф ворвался в покои короля.

— Король! Король! Эндал идет на нас! Зови людей! К оружию! Гони колесницы к южным воротам, пошли лучников на стены! Быстрее!

И затем Одан ощутил жгучую боль в плече и понял, что стрела одного из дьяволов Эндала нашла цель. Он снова оказался в колеснице. Оглянулся. Они были близко… близко…

Пока его не было, тело его представляло только труп, они приблизились настолько, что уже готовы были нанести последний удар. Он открыл стрельбу из лука со всей скоростью и меткостью, на которую был способен. Люди вскрикивали и падали, бронзовые шлемы катились по песку, две колесницы столкнулись с ужасающим грохотом. Из облака пыли летели доски, колеса, окровавленные лохмотья. Раздалось дикое лошадиное ржание.

Вторая стрела пронзила ему руку. Он вырвал ее из раны, разломил, бросил в сторону, жгучую боль он загнал далеко в самые закоулки своего существа, чтобы она не мешала бороться за свою жизнь.

Рука не мешала ему стрелять. Его стрелы попадали в цель. Эти солдаты из Эндала были превосходными наездниками на колесницах. Они до этого не встречались с таким врагом. Они не могли понять, как человек, в тело которого попало две стрелы, может жить и сражаться.

Сияние в небесах исчезло. Осталось только одно солнце, то самое, что Ке создал для того, чтобы оно освещало мир.

Зеленая полоса пролетела мимо. Теперь Одан мчался вдоль насыпи среди полей. Преследователи замедлили бег, заколебались. Ругательство слетело с окровавленных губ Одана. Он поднял лук и послал последнюю стрелу. Он увидел, как стрела пронзила горло одного из возниц. Остальные быстро развернули колесницы, сверкнув колесами, помчались обратно в пустыню.

Но из пустыни неумолимо надвигалось чудовищное облако пыли — армия Эндала!

Из этого облака неслись грозные звуки звяканье бронзы. Колесницы мчались вперед, чтобы сокрушить Эреш, прежде чем его армия будет готова к защите. Пехота Эндала довершит полный разгром и затем начнется резня.

Все было кончено, когда Одан дал отдых своим измученным лошадям. Все было сделано, и теперь Одан не видел спасения для Эреша.

— Эреш! Эреш, гордый город! На что я обрек тебя в своей гордыне! Эреш… я скорблю по тебе…

Он проезжал мимо пальм и краем глаза заметил стоящую колесницу. Лук моментально оказался в его руке, стрела была готова пуститься в полет, и он уже был готов спустить тетиву, как вдруг услышал голос:

— Стой! Стой! Одан-полубог!

Это был Анкиду. И были еще другие колесницы, спрятанные под пальмами. Целые эскадроны ждали врага. Белые перья и бронзовые украшения спрятаны, чтобы предательский блеск не выдал их приближающейся армии.

Одан довольно глупо спросил:

— Анкиду? Но ты же в Шанадуле.

— С памятником Надьюлу все будет в порядке. Я послал туда человека, которому можно доверять. Но я здесь, и ты привел сюда армию Эндлала, чтобы она здесь погибла.

— Король…

— Он с нами. Лучники на стенах. А ты поезжай, пусть осмотрят твои раны. Дьяволы Эндала едут на свою погибель, и я рад, что мне удастся убивать их.

— Нет, — сказал Одан Кудзук. — Нет, Анкиду. Ты мой друг, и я останусь здесь, рядом с тобой.

— Мой принц, Одан. Ты оказываешь мне большую честь, называя меня своим другом. Но тебе нужно показаться докторам…

— Раны? Разве раны когда-нибудь беспокоили Кудзука?

Колесницы двинулись одновременно, колесо в колесо, когда Одан развернул своих лошадей. Он заметил, что его лошади не выдержат нового напряжения.

— Другую колесницу… — начал он.

— Колесницу принца! — повелительно крикнул офицер, который был разительно похож на Блуффа Сельяка — видимо, был его сыном.

Грозный взгляд Анкиду заставил его замолчать, и он снова повторил свой приказ, но уже шепотом, который был еле слышим не только врагу, но и его подчиненным.

И в результате этого четкого приказа к Одану подъехала новая колесница, возничьим которой был настоящий воин. На голове лошади колыхались белые перья, что означало, что колесница принадлежит высшему офицеру. Лошади ждали. Колесницы со всеми своими сверкавшими украшениями прятались под пальмами. Зеленая стена пальм, кустов и побегов папируса служили превосходным укрытием армии. Одан поднялся в колесницу и, взявшись за бронзовый поручень, стал вглядываться сквозь зеленую стену.

Вся пустыня была покрыта катящимися колесницами. Пыль клубилась, перья, украшающие головы лошадей, колыхались на ветру, солнце отражалось огненными бликами от бронзовых и золотых украшений. Огонь! Да, Ниргаль, бог Огня, должен радоваться этому долгожданному дню. И все же, все же на небе было третье солнце, которое не могло быть ни кем иным, как Заданом, вступившим в своей сказочной колеснице в бой с Ниргалем. Бой кончился, и боги исчезли. Теперь в битву должны вступить смертные — люди Эндала и Эреша — и два полубога — Нирги и Одан.

Анкиду, который был строг, серьезен и сдержан, как никогда, подал команду.

— Мы ударим, как только они въедут на орошенные поля. Мы сокрушим их, отбросим обратно в пустыню. Там наши колесницы будут неудержимы.

— Я поеду с собой, Анкиду.

— Тогда молись, чтобы Задан был с нами весь день.

Одан не смог ничего ответить на это.

Но перед тем как град стрел был готов обрушиться на ничего не ожидающую армию Эндала, появился мастер Асхурнакс и встал, положив руку на край колесницы, спокойно глядя на Одана-полубога. Асхурнакс был одет в праздничную одежду, на голове его была волшебная шапочка. На поясе висел короткий бронзовый меч, украшенный драгоценными камнями, сверкающими так, что слезились старые глаза.

— Значит, Одан, принц Эреша, ты вернулся к нам.

— Вернулся, мастер Асхурнакс?

И в этот момент Одан все понял.

Асхурнакс медленно улыбнулся.

— Многие твои искусства скрыты от меня. Я не могу оставаться с тобой. Кефру-Кет и я, мы подозревали, но не знали точно, что ты задумал. Но когда я увидел орла пустыни, увидел тебя, несмотря на твою невидимость, Одан. Ты далеко зашел, чтобы стать богом.

— Да, ты же хорошо знаешь и знаешь, что я готов рискнуть всем, чтобы добиться своего.

— Армия Эреша готовилась к сражению весь день. И все же я видел попытку предупредить короля. Нарпул-Стафф все еще не оправился от твоего вторжения в его хлипкое тело. Но твое предупреждение было излишним. И все же, подвергнув свое тело смертельному риску, чтобы предупредить нас, ты доказал…

— Это не доказывает ничего. Значит, вы подозревали, вы шпионили за мной, вы готовились… И Анкиду — мой друг — ничего не сказал.

— Король и Кефру-Кет приказали ему, и он не мог ослушаться. Но он понимал твои истинные намерения. Как сказал Анкиду, ты заманил армию короля Светту в западню, где она погибнет.

— Они будут жестоко драться. Битва еще не выиграна.

— Мы выиграем. Задан будет с нами.

— А с ними будет Ниргаль.

И вот раздался стук конских копыт, шум колес. Звук, который заставил каждого солдата насторожиться. Глаза разгорелись, руки стиснули поводья, луки, мечи… Одан посмотрел на армию Эреша и ощутил щемящее чувство. Это были люди города, куда отец принес его еще в утробе матери. И хотя потом случилось многое, все равно он ощутил любовь к этому городу, который был его родиной.

— Ты сделал все, чтобы предупредить нас, мой принц, — сказал Асхурнакс, убрав руку с колесницы, так как пора было ехать в бой. — За это мы все прощаем тебе.

Глядя в землю и доставая первую стрелу, Одан сказал:

— Мне нужен Эреш. Без него у меня нет ничего. Но если бы я был сын Ниргаля… — он не смог закончить.

— Но ты не сын этого дьявола Ниргаля, ты сын Одана Эн-Ке. В этом нет сомнения.

— Но Равен сомневалась. Правда, она теперь мертва — омерзительная тварь.

И с выражением отвращения и презрения на лице Одан присоединился к людям Эреша, которые готовились нести смерть армиям Эндала.

Дождь стрел засверкал в лучах солнца. Тени стрел побежали по земле навстречу врагу. Колесницы Эндала, захваченные врасплох между канавами, смешались в кучу. Лошади ржали и неслись как сумасшедшие, волоча за собой обмотанные поводьями окровавленные тела возничьих. Паника охватила армию Эндала. Колесницы сталкивались, опрокидывались, лошади ржали, люди кричали. И после замешательства под дождем стрел, не приносивших большого урона, колесницы развернулись и в беспорядке помчались обратно в пустыню.

По Реке плыли трупы солдат Эндала с кораблей, и вода в Реке стала красной. Но пехота упрямо наступала, и бой затянулся.

Раздались чистые звуки серебряных труб. Высокие, пронзительные, зажигающие огонь в крови каждого, эти звуки отпустили поводья лошадей и белые перья заполоскались на ветру. Они пролетели мимо развалин, мимо орошаемых полей и вынеслись на открытые просторы пустыни. Там колесницы привычно развернулись в боевые порядки и бросились в бой.

Солнце обжигало лучами землю, и Одан несся со всеми вперед. В первом же столкновении он потерял из виду Анкиду. Вокруг него сталкивались и переворачивались колесницы, вскрикивали лошади, когда в их блестящие тела впивались стрелы. Возбуждение битвой достигло наивысшего предела.

Дьяволы Эндала развернулись, выстроились в линию и, успокоив лошадей, стояли, посылая во врага тучу стрел. Разноцветные перья колыхались на ветру. Бронза сверкала на солнце. Пыль поднималась столбом. Люди кричали, песчаная пыль забивала рты и глаза.

Как закрывающиеся челюсти крокодила, две линии бешено несущихся колесниц сшиблись в яростном столкновении.

Шум и крики, брызги крови, фонтаны песка из-под копыт и колес, ржание лошадей — все смешалось здесь, на раскаленном песке пустыни. Одан наклонился и схватил дротики, приготовленные в колеснице. Он швырял их со страшной силой, с той силой, которая изумляла даже дикарей племени Хекеу. Вокруг царил дикий хаос битвы, смертельной битвы.

Одан схватил последний дротик и швырнул его, пробив бронзу воина Эндала. Его возничий вскрикнул и упал на землю. Стрела торчала из его горла. Одан выругался и схватил поводья. Битва клокотала, как лава в кратере вулкана. Колесницы Эреша усиливали натиск, и армия Эндала начала отступать. Люди Эреша преследовали врагов, как тигры.

— Вперед! Вперед! — кричал Одан.

Вдруг небо закрутилось у него перед глазами, колесница очутилась над ним, он увидел, как отскочило одно колесо и покатилось прочь. Он увидел лабиринт ног, копыт, колес, белые перья в пыли и затем почувствовал, что лежит на спине в песке и не в силах даже вздохнуть.

С трудом он заставил себя сделать два вдоха и вскочил на ноги. Боль нужно преодолеть, забыть. Саблезубый лев не знает, что такое боль или поражение. Даже смерть не может остановить Хекеу, когда он в бою.

Колесницы, пыля, удалялись в пустыню.

Поражение и победа, кровь и смерть. Слава и триумф. Они сокрушили дьяволов Эндала! Битва здесь, в пустыне была закончена. За исключением последнего воина Эндала, который выкарабкался из обломков своей колесницы. Одан смотрел на него, а его собственная колесница без одного колеса уносилась в пустыню с преследующей отступающего врага армией.

Они стояли, окруженные тем, что осталось на поле битвы колесниц. Поле выглядело так, как будто это была дикая помесь лесопилки и скотобойни. Дьявол из Эндала понял, что ему нужно убить этого воина Эреша, если он хочет бежать. С воинственным криком он двинулся вперед.

Одан выхватил свой бронзовый меч в форме листа. Такая форма символизировала жизнь в стране Эа.

— Умри, свинья из Эреша! — парень был уверен в себе. Он был со щитом и мечом.

Надьюл Квик хорошо обучил Одана. Много раз он заставлял его сражаться с одним мечом против меча с щитом. Одан молчал. Он просто побежал вперед. Резко уйдя от удара мечом, он ударил своим мечом, отбил щит врага в сторону и пронзил горло воина Эндала. Кровь, хлынувшая фонтаном, окатила Одана.

Он отступил назад. Человек из Эндала упал на землю.

— Что хотел, то и получил, дьявол из Эндала!

Итак, Одан-полубог стоял один в пустыне среди груды обломков колесниц, доспехов и трупов. Он стоял, широко расставив ноги, вдыхая горячий воздух пустыни. Он наклонил голову вперед, рассматривая ужасную сцену смерти и торжества.

Он многого достиг. Но нужно достичь еще большего. Во имя Одана! Во имя бога, который, возможно, существует и, возможно, является его отцом. А может быть, его и нет вовсе! Но он чувствует в себе кровь! Кровь бога, не имеет значения, какого! Он совершит невозможное, он завоюет принцессу Зенару, свою сводную сестру. Люди-черви давно состарились и одряхлели, и все, что они мямлят в своих заклинаниях, давно устаревших, не имеет отношения к будущему.

И он стоял, высокий, крепкий, грозный. Кровь врагов покрывала его как блестящий плащ. Ноги его дрожали, но он стоял, твердый, широкоплечий, слегка ссутулившись. Голова была наклонена вперед, взгляд был повелительным.

Одан-Горбун! Одан-Кудзук, но прежде — Одан-полубог!

Он погрозил бронзовым мечом небу. По гладкой поверхности меча стекала свежая кровь.

— Вы, боги! Те, кто играет человеческими судьбами, как игрушками! Я Одан — и я буду богом. Это моя судьба. Я буду богом.

Он снова погрозил бронзовым мечом небу. Сутулая, но величественная фигура, одинокая в своей мощи.

— Я буду богом!

Кристофер Сташефф

Волшебник в Бедламе

ГЛАВА 1

Взревели двигатели, и неуклюжая грузовая шлюпка вынырнула из пускового колодца. Поколебалась мгновение, словно прицеливаясь, и рванулась в небо, ревя, как рассерженный бизон.

Она покинула атмосферу и свернула на эллиптическую орбиту, преследуя огромный шар корабля-матки. В пузыре рубки пилот, щелкнув по кнопке, перевел управление на автоматику и поднял взгляд на Доминьи.

— Стыковка обеспечена, капитан, — сматываем пуповину. Не пройдет и полчаса, как мы окажемся обратно в утробе.

Доминьи содрогнулся.

— Слышал я о натянутых метафорах, лейтенант, но эту вы растянули так сильно, что она того и гляди лопнет.

— В самом деле, мессир? — поднял взгляд в притворном удивлении штурман. — А уж было собирался похвалить его за склонность к колоритным выражениям.

Он был черноволос, худощав, жилист и казался почти дублем пилота. Хотя они не состояли в родстве. Во всяком случае, технически.

— Я пытался лишь вежливо намекнуть, что не стоит понимать термин «корабль-матка» так уж буквально.

Он высвободился из амортизационной паутины, встал и потянулся.

— Ну, к делу. Вызовите-ка Семя Восстания!

Пилот содрогнулся от смеха, нащупывая ключ.

— А я-то думал, что мы покончили с метафорами… — и выполнил приказ: — Лейтенант Дюлэн, пожалуйте в рубку.

Капитан нехорошо усмехнулся и согнул одну руку, разминая другой бицепсы размером с ананас. Он был широк в плечах и мясист, толстоморд и седовлас, с глазами, быть может, казавшимися немного маловатыми, но явно много повидавшими.

Штурман задумчиво нахмурился.

— Я не уверен, что ваше определение удачно, капитан: восстание на Меланже едва ли нуждается в посеве. Судя по тому, что говорили пэры Пор и Кор, я бы предположил, что оно уже готово расцвести.

Капитан раздраженно взглянул на него.

— А я-то наивно полагал, что совещание было закрытым, Шарт.

— Увы, мессир, — усмехнулся пилот. — Оно перестало быть таковым, когда вы приказали Дирку установить «жучок» в конференц-зале. Вы, разумеется, не ожидали, но я смогу устоять перед подобным искушением.

— Я ожидаю, что вы устоите перед многим, лейтенант, искушение в этот список не входит, — проворчал капитан, снова устраиваясь в кресле.

Открылся люк, и в рубку вошел молодой человек в жилете, кюлотах, белых штанах и башмаках с пряжками. Он тоже был весьма похож на пилота и штурмана, что могло заставить постороннего человека усомниться в их матерях. Но такой человек оказался бы несправедливым к этим честным женщинам — вина лежала на их предках.

Капитан Доминьи повел бровью в сторону новоприбывшего.

— Ты слышал, Дирк?

Дирк отвесил изысканный поклон.

— Ваше желание для меня закон, о капитан.

Доминьи повернулся к пилоту.

— Включите-ка вентилятор, лейтенант, здесь становится душновато.

— Но не так душно, как было там, — Дирк выпрямился, массируя костяшки пальцев. — Немного необычно, не так ли, для пэра Кора оказаться там вместе с пэром Пором?

— A-а, ты заметил! — просветлел лицом Доминьи.

— Я слышу нотку сарказма?.. Но ведь это, действительно, выгладит немного странно, не так ли? Я имею в виду, что с тех пор, как я ишачил в его поместье, пэр Кор стал большой шишкой — пэром Личным Советником Его Величества и все такое, но лично беседовать с капитаном грузовоза? Это уж слишком!..

— Резонно, резонно, — кивнул Доминьи над сплетенными пальцами рук. — Но при этом предполагалось, что ты являешься наземным оперативником. И какой ты делаешь из этого вывод?

Дирк сел и нагнулся вперед, сложив руки на коленях.

— Так сразу бы и сказал, что положение становится напряженным. Я знаю, наши парни внизу говорят, что мятеж носится в воздухе, но они не говорили, что воздух этот — вокруг трона.

— Ну, может быть, и нет, — поерзал в кресле Доминьи. — Может, что-то и имеет отношение к трону, кто знает? Никто не видел Его Величество после коронации.

— Да, и, как я помню, он бедняга, выглядел тогда весьма напуганным, — Дирк почесал за ухом. — Впрочем, кто бы не выглядел так с Кором в качестве регента?.. Так или иначе, но слухи достаточно громогласны, чтобы их прослышал и Кор. Поэтому он здесь и желает добиться полной-преполной гарантии, что мы не станем помогать, если что-нибудь вспыхнет.

— Неплохо, — кивнул Доминьи. — Наверное, немного поверхностно, но все же неплохо. А теперь — что это означает в контексте твоего задания?

— Они будут следить за нами, словно ястребы, — сразу же ответил Дирк. — Каждый пэр будет держать свой радарный экран для разнообразия под постоянным наблюдением дежурных. И когда вы сбросите меня на шлюпке, подымется тревога на сотню миль в округе.

— Ну, не на сотню миль, — рассудительно поправил Доминьи. — Более вероятно, на десять. Но, к нашему удобству, пэры разрешили построить только один космопорт. Именно за ним-то они и будут следить глазами василиска — так что, если мы сбросим тебя в сотне миль оттуда, еще останется шанс, что ты попадешь туда незамеченным.

Дирк покачал головой.

— Но именно там-то и будет происходить действие — в столице, неподалеку от короля. Мне потребуется слишком много времени, чтобы отмахать сотню миль. Не беспокойтесь — я смогу оторваться от любых их ищеек.

Капитан вздохнул и покачал головой.

— Боюсь, что выбирать тебе. Лично я предпочел бы сотню миль.

— Сомневаюсь, — сухо заметил Дирк.

Капитан грозно посмотрел на него, но не смог долго выдержать, и лицо его расколола усмешка.

— Ну, может быть, ты и прав. Видит Бог, желал бы я, чтобы это было мое задание. Но возраст имеет свои определенные неудобства… что ты думаешь об этой их политике «никаких туристов»?

— Они весьма настойчивы, не так ли? — мрачно улыбнулся Дирк. — Никаких больше «случайных» разведывательных полетов — так ведь он сказал? И это замечание насчет его знания о том, что ваш экипаж должен стать поставщиком информации для планеты, с которой они так много торгуют, но куда ни разу не ступала их нога… Думаете, он что-то подозревает?

Доминьи пожал плечами.

— Ты знаешь его лучше, чем я. О чем бы он мог подозревать?

— Да о чем угодно, — быстро ответил Дирк. — Вплоть до наших высадок, тайных агентов для подстрекательства к мятежу и так далее.

— Но «случайные» полеты наших шлюпок происходили все то время, что мы торгуем с ними — почти пятьсот лет, — Доминьи внимательно наблюдал за Дирком. — Разве это не должно ослабить его подозрения?

Дирк покачал головой.

— Подозрения его предшественников — может быть. Его — нет. На этот раз, если он заметит залетевшую шлюпку, он вызовет нас и отменит торговую привилегию.

Доминьи кисло улыбнулся.

— Мера без немедленного эффекта. Им потребуется немало времени для организации новой фрахтовой компании. Они хотят, чтобы их милый, маленький «наилучший из всех возможных миров» остался в безопасности от нашего влияния, поэтому они имеют дело только в одной компанией, с нами — но теперь их безопасность бьет по ним же, и рогатки, поставленные ими, чтобы преградить вход всем прочим, преградят им выход. Кроме того, — он развел руками, — какая нам печаль? Пусть себе отменяют. Разве это заставит нас убраться?

Он ткнул пальцем в сторону обзорного экрана, заполненного огромной золотой сферой.

— Мы будем сидеть там, за ближайшей луной, в радарной тени, ожидая твоего вызова — и когда ты отправишь его, мы спустим все шлюпки и обрушимся на них, словно рой бешеных ос.

— А что если еще одна осечка? — тихо произнес Дирк. — Де Кад не добился успеха пятьсот лет назад. Что, если мятеж потерпит неудачу?

— Не потерпит, — мрачно улыбнулся Доминьи. — Мы пятьсот лет ждали этого. Волшебник сбежал с планеты под прикрытием созданного Де Кадом хаоса, голодал и во всем себе отказывал, пока не смог организовать фрахтовую линию, нес огромные убытки, сбивая цену предыдущей компании, чтобы суметь получить привилегию на торговлю, и умер счастливым только потому, что он знал, что поставил нас на путь, ведущий к этому дню.

Дирк внимательно слушал, зная эти слова наизусть, позволяя им доходить до глубины души и раздувать огонь его целеустремленности в пламя.

— Десять поколений нас бежало от своих хозяев на этих кораблях, — продолжал Доминьи. — Бежали с планеты, вбивали себе в головы знания, пока головы не начинали трещать, и трудились, ломая хребет, поддерживая работу этой линии, торгуя с планетой, где мы родились, чтобы суметь подбрасывать информацию и оружие — ожидая этого Дня.

Он замолк на миг, глядя на Дирка горящими глазами.

— Она не потерпит неудачи, лейтенант.

Дирк глубоко вздохнул и медленно встал.

— Да, не потерпит.

— Ты хочешь сказать, что этого не случится, если ты выполнишь свою задачу, — Доминьи медленно встал, не сводя глаз с Дирка. — Если мы высадимся раньше, чем восстанут крестьяне, и мятеж из-за этого потерпит неудачу, то ты окажешься в пусковом колодце, когда корабль будет взлетать.

Дирк посмотрел в мрачные глаза Доминьи и понял, что тот говорит всерьез.

— Найди вождя мятежников, — продолжал Доминьи. — Вступи с ним в контакт. Выясни, каких действий он хочет от нас. Если он не хочет от нас никаких действий, сам вычисли, что нам следует делать. Но когда ты вызовешь нас, тебе лучше не ошибаться.

— Не беспокойтесь, — ровным тоном ответил Дирк. — Когда я вызову вас, когда буду уверен.

Доминьи еще миг не сводил с него глаз, а потом улыбнулся и крепко стиснул Дирку руку и предплечье.

— Желаю удачи, — сказал он. — И когда выбросишься из той шлюпки, беги.

Шлюпка вынырнула из ночи и резко остановилась в воздухе, когда с грохотом открылся люк и из него пулей выскочил Дирк. Он приземлился, покатившись, вскочил на ноги и стремглав понесся к лесу на краю луга. Раз оглянулся через плечо и увидел шлюпку в сотне футов над землей еще поднимающейся, а затем вернулся к более серьезному делу, вроде бега.

Он мчался по луговой траве, чувствуя себя так, словно сотня снайперов держала его на прицеле на каждом футе пути и просто дожидалась, когда он чуть замедлит свой бег, чтобы разглядеть, есть ли у него на спине клеймо, дабы удостовериться, что он кул, прежде чем застрелить.

Затем Дирк оказался среди деревьев и вынужден был снизить скорость до быстрой ходьбы. Он хорошо знал леса: они были его первым прибежищем, когда он двадцать лет тому назад сбежал от крепостного ярма. И с тех пор он семь раз отправлялся на задания, во всех случаях время от времени связанные с лесом, и обычно по той же причине, что и сейчас. Он выбирал дорогу сквозь подлесок, выискивая тропу, а найдя ее, внимательно вслушивался в нормальные звуки ночного леса — ветер в ветках, шмыгание мелких животных, крики летучих мышей. Пока еще не было ничего неординарного. Он почти желал, чтобы оно было: ожидание натягивало ему нервы туже, чем струны пианино.

Он свернул на тропу и двинулся быстрым размашистым шагом, вскинув на плечо посох и двигаясь через клочья звездного света. Он был высок, худощав, жилист и одет, словно дворянин восемнадцатого века. Широкие поля шляпы затеняли глубоко посаженные глаза, оставляя на лунном свете клинок носа. Это было худое и голодное лицо, и носящий его человек старался не обременять себя лишними размышлениями.

Он вдруг остановился, прислушиваясь, затем скользнул с тропы, безмолвный, словно плывущее облако ядовитого газа, нашел в самой глубокой тени ствол дерева и превратился в имитацию коры.

Он ждал, и ночь ждала вместе с ним.

Затем послышалась слабая, но быстро нарастающая дробь конских копыт.

Раскатистая дробь наросла до звука обвала, и они проскакали мимо него колонной по одному — твердолицые люди в железных котелках и кольчужных жилетах. Где-то в середине цепочки Дирк заметил местного пэра — во фраке сливового цвета и белом атласе, с прикрытым от ночного бриза напудренным париком. Затем он исчез из виду, и снова потянулась железная цепь.

Дирк, сложив руки на груди, прислонился спиной к стволу дерева, приставив посох к плечу и восхищаясь зрелищем. Он всегда любил парады.

Очень жаль, что у него нет лазерпистолета. И даже арбалета. Они были бы определенно нехарактерными для роли шевалье, не состоявшего на военной службе — но не столь нехарактерными, как для кула. Для мертвого кула — возможно…

Затем последний всадник промелькнул мимо, и звездный свет снова сочился, не прерываясь. Дирк поднял голову и обернулся на тающий вдали звук копыт. Он оставался неподвижным, как хрусталь, пока не растаяли последние дробные отголоски. Даже тогда он еще ждал, пока не удостоверился, что ночь тиха, а затем двинулся дальше — но не по тропе. Можно было предположить, что местный пэр обеспечил дежурство у радарного экрана и заметил приземление шлюпки, хотя вполне возможно, предположил Дирк, что он ехал на поздний бал или на свидание с дочерью кула. И все же для светских визитов пэры обычно не захватывали более дюжины телохранителей. Нет, тут шла охота. Они, конечно, обнаружат, что луг пуст, и, развернувшись кругом, будут прочесывать местность до рассвета.

Но он не слишком углублялся в лес, там водились опасные животные, по большей части двуногие и больно кусающиеся.

Они могли оставить в шее солдата стальную колючку. Впрочем, они обычно охотятся вблизи троп, и, следовательно, это побуждало Дирка поступить наоборот.

Поэтому он тронулся через подлесок, тихо напевая про себя и весело оглядываясь кругом. Отличное занятие — быть живым…

Он вышел из леса пару часов спустя и остановился сориентироваться в тени дуба. Земля вольготно раскинулась перед ним — дикий луг поднимался на гребень в миле от него, тускло поблескивающий в лунном свете.

Оставался, может быть, час до восхода — недостаточно времени, чтобы успеть добраться до ближайшей деревни. Дирк поискал взглядом укрытие.

Оно нашлось — вылезшая слева от него на полпути до гребня скала. Где есть большие скалы, есть если и не пещеры, то, по крайней мере, ниши, где можно спрятаться. Дирк направился туда.

И, когда он подошел к скале, на него напал великан.

Он выскочил из расщелины у подножия кучи камней и понесся прыжками к Дирку, рыча и размахивая руками в семь футов — триста фунтов обезумевшего мускулистого нищего мяса.

Дирк отскочил, молниеносно приведя посох в оборонительную позицию, в то время как желудок его ухнул на дно. Он съежился в жалком ужасе за посохом. А только потом вспомнил, что является тренированным убийцей, предположительно искусно владеющим посохом.

Он расставил ноги, упер посох в землю и нацелил его конец в солнечное сплетение великана.

Великан затормозил, останавливаясь, и озадаченно нахмурился, глядя на Дирка.

Тот снова вскинул посох в оборонительную позицию.

— Ррр-р-р! — великан вскинул руки, изогнув пальцы, словно когти.

Рот Дирка искривился в улыбке. В рычании отчетливо звенело прощупывание.

— Рыррр? — на этот раз он казался осторожным. — Боисься? Боисься?

— К сожалению, нет, — Дирк, улыбаясь, покачал головой. Задумчиво поджал губы, потом вдруг топнул, крикнув: — Брысь!

Великан дернулся и отпрыгнул на пять футов. Там он поколебался, нервозно следя за Дирком и полуподняв руки. Он был семи футов ростом и по меньшей мере двух с половиной футов от плеча до плеча, мускулистый, как вол. Это было легко увидеть, так как за исключением грязной набедренной повязки он не имел никакой одежды. Все его тело покрывала корка грязи, а на плечи свисали свалявшиеся жирные черные волосы. Лоб его выдавался вперед, нависая над большими, широко расставленными глазами. Нос ему сломали давным-давно. Лицо было широким в скулах, но резко сужалось к квадратному подбородку. Его широкий толстогубый рот в данный момент дрожал, когда он настороженно, фактически в страхе, глядел на Дирка.

Дирк решил развить преимущество, пока еще обладал им. Он замахнулся посохом, взревев:

— За Бога, Гарри и Святого Георга!

Великан заблеял, подпрыгнул, исполнив в воздухе поворот кругом, и приземлился бегущим.

Дирк побежал за ним, счастливо ревя и размахивая посохом. Великан в ужасе заржал и побежал, спасая жизнь, откинув назад голову и работая локтями.

Дирк гнался за ним по тропе добрых сто метров, где великан свернул в сторону и прыгнул на камни. Через пять секунд он скрылся из виду, но камешки со стуком вылетали у него из-под ног, и Дирк без труда следовал за ним по звуку. «Спешите, Ватсон! Игра в разгаре!»

Он затормозил, остановившись у конца тропы — внезапного тупика, где встречались, образуя угол, две миниатюрные скалы. Великан карабкался по скальной поверхности, пытаясь найти опору для рук и ног. Он бросил через плечо полный муки взгляд, увидел в пяти футах от себя Дирка и заметался, прижимаясь спиной к камню, издавая из глубин горла мяуканье.

Дирк склонил голову к посоху, рассматривая великана.

А затем прыгнул вперед, крича:

— Ату!

Великан тоже подпрыгнул, а затем съежился, присев на корточки, словно младенец.

Дирк воткнул посох в землю и оперся на него, положив руку на бедро и склонив голову набок. Во имя всех святых, как ему это понимать?

Он нахмурился, в размышлении глядя на великана. Звездный свет оттенил его впалые щеки и тем преувеличивал худобу, придавая ему помятый, изможденный вид, выявляя всегда присутствующую на его лице печаль. Великан казался тугодумом — может быть, даже идиотом. Это не было редкостью. По стране бегало множество полоумных. Великанов среди них не много, но этот и близко не подходил к тем громилам, каких видывал Дирк. Водились также карлики и гении, по большей части невротичные — и недолгоживущие, за чем присматривали пэры. Не упоминая уже о психах и и уродах — фактически всего, чего можно было ожидать от шестисот лет инбридинга — скрещивания узкого круга животных одной породы. Этот великан был одним из его последствий, к тому же далеко не крайним. Рецессивные гены, давшие ему такие размеры, отобрали у него в порядке компенсации большую часть ума.

Что же теперь делать с ним Дирку? Он вздохнул и сдвинул шляпу на затылок. Уйти и оставить бедного парня, полагал он. Он не мог обременять себя заботами — во всяком случае, на этом задании.

Но что-то мешало ему поступить так.

Великан осмелился приглядеться к нему. Печаль Дирка, должно быть, успокоила его, потому что он поднял голову и медленно, осторожно поднялся на колени.

Дирк, криво улыбаясь, кивнул:

— Все правильно, парень, ты рассчитал верно. Я тебя не трону.

Рот великана растянулся в свободногубой, с опущенными углами рта, улыбке. Он подполз и дернул Дирка за одежду.

— Бедный Гар прохолодасься!

— О, — поджал губы Дирк. — Ты умеешь говорить?

Гар энергично кивнул и подставил ладони, глядя на Дирка с жалким энтузиазмом.

Дирк вздохнул и пошарил в кошельке, достав серебряную монету.

— Деньги — это все, что я могу тебе дать. По крайней мере, ты можешь какое-то время не гулять, пытаясь ограбить путников… Мысль-то заключалась именно в этом, так ведь?

Полная энтузиазма улыбка Гара слетела и растаяла.

— Прыгнуть с рычанием, — не отставал Дирк. — И напугать так сильно, чтобы я считал себя счастливчиком, если у меня всего лишь сорвут кошель? Именно этим ты и живешь, не так ли?

Гар неохотно кивнул, опустив очи долу, словно высеченный щенок.

Дирк тоже кивнул.

— Так я и думал.

Он щелчком подбросил монету, завертевшуюся в воздухе. Великан хлопнул по ней ладонью, промахнулся и стал шарить, ища ее в пыли. Потом поднялся, плотно зажав ее в кулаке размером с бычий окорок, и с ухмылкой от уха до уха.

Дирк мрачно улыбнулся и отвернулся. Ему придется найти другое место укрытия, тревожная совесть воздаст и тревожный сон. Он знал, что не виноват в несчастий Гара, но все равно чувствовал себя виноватым в том, что ничем не мог ему помочь.

Где бы он ни бывал на этой планете, везде ощущал себя виноватым.

Он снова направился к гребню, и чувство вины смешивалось с удовлетворенным, согревающим ощущением своей филантропии и чувством отвращения к себе за поведение, достойное молокососа.

Дирк выбрался из трясины самобичевания, осознав, что слышит за спиной шаги. Он оглянулся. Великан, все еще улыбаясь, шел за ним следом метрах в пятнадцати.

Дирк повернулся и, нахмурившись, оперся о посох. Гар не остановился и продолжал лыбиться.

— Почему ты следуешь за мной? — осторожно спросил Дирк.

— Добрый человек, — с надеждой произнес Гар. — Добрый к Гару.

В мозгу Дирка вспыхнул красный свет: МОЛОКОСОС. С ним уже было такое раньше. Как то к нему привязался щенок, выросший в пса размером с небольшого коня, который прожирал большую часть его жалованья. И, в довершение всего, эта чертова тварь не поддавалась дрессировке.

Нечто подобное происходило и при встречах с девушками, главное, с теми же результатами.

Улыбка Гара искривилась в скорбное выражение:

— Друг?..

— Слушай, — в отчаянии ответил Дирк, — мне не нужен кореш. Я не могу сейчас быть связанным ответственностью. Ты не можешь следовать за мной. Может быть, позже, но не сейчас.

Лицо великана, казалось, скомкалось, нижняя губа вывернулась. Из глаз выжались слезы.

И в мозгу Дирка вспыхнуло подозрение.

Вплоть до этой минуты он все проглатывал — нападение, раскаяние, страх и так далее. Но — слезы?.. Они были неестественны. Все это смахивало на преднамеренную игру для завоевания сочувствия Дирка.

А всякий, у кого хватает мозгов и искусства для устройства преднамеренных слез, не может быть таким уж крупным идиотом. И, если вспомнить, придорожные нищие редко пытались присоединиться к своим благодетелям. Они получали слишком много пинков от прежних своих хозяев.

Дирк выпрямился, положив обе руки на посох, готовый в мгновение ока вскинуть его в оборонительную позицию.

— Ты только что переиграл, приятель, — спокойно сказал он. — Ты не больший идиот, чем я.

Гар уставился на него.

Затем он нахмурился, твердо сжал челюсти, расправил плечи и каким-то образом стал выглядеть умнее — намного. А так же опаснее.

Дирк сглотнул и провел рукой вдоль посоха, готовый немедленно привести его в действие.

Губы Гара стали тонкими от отвращения.

— Ладно, — пожал он плечами. — Игра окончена. Я не буду пытаться загнать в нору неудачную шутку.

— Шутку? — мягко переспросил Дирк. — Игра?

Гар снова нетерпеливо пожал плечами.

— Фигуральное выражение.

— О, да, разумеется, — кивнул Дирк. — Какая игра?

Гар начал было отвечать, но оборвал себя на полуслове и разочарованно поморщился.

— Дважды подряд — сегодня неудачная ночь. Ладно, признаю, я пытался прилепиться к тебе, ища проводника.

Дирк замер и осторожно произнес:

— Местные жители не нуждаются в проводниках. И у местного также есть определенное место. Он либо пэр, либо шевалье, либо кул. В любом случае он не бродил бы где попало, если не изгой. Но тогда он прятался бы в лесу вместе с приятелями из его шайки.

— Весьма проницательно, — пробурчал Гар. — Да, я с другой планеты. Если бы я не хотел, чтобы ты знал это, я бы не сказал «проводника».

Точно, подумал Дирк, но, по тому же принципу, если Гар готов признаться, что Дирк ему нужен в качестве проводника, то у него имелась другая цель, о которой он не хотел давать знать. Второе следствие Финалевского Закона Реверса: если человек утверждает, что нечто правда, значит, это неправда.

— Если ты хотел, чтобы я это знал, — медленно произнес Дирк, — то какого черта ты прикидывался Бедным Томом?

— Бедным Томом? — нахмурился Гар. — А, ты имеешь в виду, идиотом… Разумеется, я предпочел бы, чтобы ты принял меня за местного. Но ты меня разоблачил, и потому я играю в открытую.

Дирк гадал, понимает ли незнакомец, как плохо он лжет, но медленно кивнул, позволяя Гару думать, будто ему поверили. Почему бы и нет?

Эта безвредная иллюзия могла дать Дирку преимущество.

— Как ты попал сюда? Если бы ты прибыл на одном из грузовозов, я бы об этом знал.

Гар в раздражении пожал плечами.

— У меня есть собственное суденышко.

Дирк сумел сохранить бесстрастность, поглощая полезную информацию. Частная яхта свидетельствовала о деньгах — настоящих деньгах. Но зачем миллионеру прилетать на Меланж?

— Так значит, ты заскочил с визитом, — размышлял он вслух. — Разве ты не знаешь, что Меланж закрыт для туристов?

— Для всех закрыт, судя по тому, что я слышал, — презрительно улыбнулся Гар. — Обстоятельства такого рода обязательно вызывают у человека беспокойный зуд в шишке любопытства.

С минуту Дирку пришлось бороться с закипавшей злостью. Разве не достаточно мерзко, что с ним и ему подобными обращались как со скотиной — теперь им предлагалось к тому же быть цирковым аттракционом.

Он вынудил себя расслабиться.

— Так значит, ты просто заскочил, сумел стряхнуть со следа поисковую партию и пошел искать проводника. Звучит немного натянуто, дружок.

— Несомненно, — нахмурился Гар. — Но дело обстоит совсем не так просто — я пробыл здесь уже месяц.

— Вот как? Ну, и понравилось тебе то, что ты увидел?

Гар скривил рот, отвернулся и сплюнул.

— Мне тошно видеть шайку правителей, мнимо образованных и культурных людей, настолько разложившихся, что они обращаются с народом, как с игрушкой, чья единственная цель — ублажать все капризы и прихоти повелителей, — он снова повернулся к Дирку, прожигая его взглядом. — Почему вы терпите это? Неужели у вас не осталось никакого мужества? Почему вы не восстанете и не сбросите их?

Дирк задумчиво поджал губы, с удивлением обнаружив, что он начал думать о Гаре как о ребенке. Но именно таковым он и был — избалованным отродьем с совестью, сынком богача, которому нечего делать и нужна цель, чтобы жить. Он не смог найти ее в собственной жизни и поэтому искал в чьей-нибудь другой. Вероятно, скакал с планеты на планету, надеясь найти дело, в которое бы он поверил.

И, по наитию, он только что нашел его.

Что, в свою очередь, означало…

— Если бы ты хотел обманом заполучить себе проводника, ты мог бы устроить засаду на путника много недель назад, — заметил Дирк. — Но ты этого не сделал, ты пытался вступить в контакт именно со мной — сегодня, когда на дорогах не так уж много путников. Фактически ни одного или, по крайней мере, ни одного законного. Почему со мной?

Гар в отвращении отвернулся.

— Ладно! Ладно! Мне нужен кто-то не с планеты, и когда я увидел, что поисковая партия выехала ночью, я понял, что они гоняются не просто за беглым крепостным! Фактически все это выглядело очень знакомым — почти точь-в-точь как отряд, выехавший охотиться на меня, когда я приземлился. Следовательно, там, куда они направились, должен быть кто-то не с планеты. Так что я вычислил, каким путем ты пойдешь, и устроил засаду. Убедительно?

Дирк медленно кивнул. Все прекрасно, за исключением того, что Гар опустил упоминания о мятежниках. На планете под интердиктом незаконный визитер был либо шпионом, либо мятежником, либо то и другое вместе. Так что Гар пытался наладить контакт с силами мятежников.

А это означало, что он мог быть совсем не с другой планеты — просто шпион пэров.

Дирк покачал головой. Гар не был шпионом, это было видно по его лицу. Меланж — единственная планета, где можно сказать, на чьей ты стороне, просто посмотрев на человека. Инбридинг обеспечил это.

Значит, Гар пытался вступить в контакт с мятежниками с намерением присоединиться к ним, но он, конечно, не хотел, чтобы они знали того, что знает он.

Да… Ребенок.

— Ну, и как? — потребовал Гар. — Можешь ты принять следующего по пятам? Или мне и дальше бродить самому по себе?

У Дирка возникло сильное искушение отказать. Если он в чем и нуждался в данный момент, так это не в полном энтузиазма дилетанте. Поэтому он с удовольствием велел бы Гару идти своей дорогой или к черту, на его выбор, если бы не одна тревожная возможность.

Революция могла потерпеть неудачу.

А если это случится, кулам понадобится мощная помощь с другой планеты, влияние, чтобы организовать расследование действий местного правительства. А где деньги, там и влияние.

У этого ребеночка хватает денег на личную космическую яхту…

Дирк пожал плечами и отвернулся.

— Я не против, покуда ты постараешься не путаться под ногами. Но предупреждаю — экскурсия будет не из приятных.

Он повернулся спиной к нему и двинулся к кряжу. Через минуту он услышал позади себя шаги.

ГЛАВА 2

Они подошли к деревне как раз перед восходом. Дирк остановился, кровь отхлынула с его лица, и он осмотрелся кругом мрачными, холодными глазами.

— Что случилось? — нахмурился Гар.

— Она всегда поражает меня таким образом, — пробормотал Дирк. — когда я после годового отсутствия на планете прихожу в одну из этих деревень, она почти неотличимо похожа на место, где я вырос. Как будто я бывал здесь и она — мой дом. Но она не дом и никогда не будет им. Я больше не принадлежу к здешним…

Он спохватился, поняв, что изливает душу совершенно незнакомому человеку, да притом такому, которому не особенно доверял.

— Ерунда, двигаем дальше! — рявкнул он. — Мы должны побыстрее укрыться.

Гар нахмурился ему вслед, пожал плечами и зашагал быстрее, догоняя его. Натянув платье, он оказался одетым по той же моде, что и Дирк. Это была одежда шевалье — их единственно возможная «крыша», так как только шевалье могли свободно путешествовать из деревни в деревню. Только шевалье или пэры — но те все знали друг друга и быстро обнаружили бы самозванца.

Они быстро шли по деревенской улице, и Гар пытался не глазеть на жителей — приземистых мужчин с широкими круглыми лицами, карими глазами, курносыми носами и шаровидными подбородками, и женщин, почти столь же широких, с пышными грудями и бедрами, с лицами, похожими на лица мужчин, но немного более мелкокостными. И одеты они все были одинаково: мужчины в красные или зеленые камзолы и охряные штаны, а женщины — в голубые или желтые домотканные платья с красными передниками. Иногда попадался мужчина повыше ростом, с огромными мускулистыми плечами и руками, длиннопалыми кистями, с квадратным лицом, широким лбом и высокими скулами. Но таких было немного.

Дома выглядели похожими на своих владельцев — низкие, широкие и круглые, с соломенными крышами и обмазанными глиной плетеными стенами, окрашенные в розовые, голубые и мятно-зеленые цвета.

— Они по-прежнему выглядят такими одинаковыми, — пробормотал Гар.

— А? — выскочил, нахмурясь, из мрачных раздумий Дирк.

— Что ты имеешь в виду под «по-прежнему»?

— Ну, я пробыл здесь месяц. Теперь-то уже мне полагалось бы замечать индивидуальные различия.

Дирк мрачно ухмыльнулся.

— Это вряд ли.

Гар непонимающе повернулся к нему.

— Почему? Сколько на это потребуется времени?

— Вся твоя жизнь, — кисло ответил Дирк. — И даже тогда ты будешь ошибаться. Дело не в том, что они все выглядят для тебя одинаковыми только потому, что ты с другой планеты.

— Что же тут еще может быть? — нахмурился Гар.

— Что они и на самом деле все выглядят одинаковыми, — складно ответил Дирк. — Я ведь говорил тебе об инбридинге, не так ли?

Гар остановился и выпрямился, сердито посмотрев на него.

— Фактически нет. Не говорил. Разве у вас нет никаких табу против кровосмешения?

— Есть, и очень сложная система. Но они мало помогают, если у всех с самого начала одни и те же гены.

— Это невозможно, — отрезал Гар.

Дирк покачал головой.

— Возможно, если у вас достаточно малый генофонд.

— Такой малый генофонд не смог бы выжить. Не просто генетически — у первоначальной колонии на этой планете не хватило бы людей для организации самообеспечивающегося общества.

— Тем не менее это произошло. — Дирк повернулся и оглядел деревню. — Посмотри в официальных анналах — именно это пришлось сделать нам, тем, кто сбежал с планеты. Видишь ли, мы не знаем собственной истории — пэры очень осторожны насчет этого.

Гар склонил голову набок.

— Ладно, спрошу тебя напрямик. Что гласят официальные анналы?

— Первоначальный корабль…

— Корабль? — Гар проявил сдержанность, выразил лишь большой скептицизм. — Один корабль для целой колонии?

— Только один, — подтвердил Дирк. — Видишь ли, наши повелители и хозяева в своей бесконечной мудрости решили не брать с собой личного багажа, такого, как люди, могущие не согласиться с ними, поэтому тот корабль был предназначен исключительно для людей, которым до тошноты надоело быть не в состоянии устроить все по-своему. Их насчитывалось около двух тысяч — по крайней мере, анналы говорят о шестистах семьях. Плюс, конечно, достаточно спермы и яйцеклеток в холодильнике для предохранения от слишком сильного инбридинга.

— Конечно, — проворчал Гар. — А кулы? Две тысячи — это полная загрузка корабля, или так было несколько поколений назад? При расчете по сто фермеров на содержание каждого пэра…

— Двести, — перебил сахарным тоном Дирк. — Ты забываешь о таких незаменимых вещах, как дворецкие, кухарки, горничные, конюхи и цирюльники.

Гар кивнул.

— Примерно полмиллиона.

Дирк покачал головой.

— Двенадцать.

Гар застыл на месте, уставясь на него.

Дирк отвернулся, глядя на жителей деревни.

— Ты видел, что носят эти люди на спинах под одеждой? Ты когда-нибудь видел, как их секли?

— Видел, — буркнул Гар. — Заглавную букву «К».

Дирк кивнул.

— Клеймо рабства. Их клеймят, когда они достигают половой зрелости — ты можешь назвать это нашим обрядом перехода. Не то, чтобы мы выбирали его… — он оборвал речь, задумавшись. — У меня его, конечно, нет, я сбежал прежде, чем…

Он стряхнул с себя мрачное настроение, вызванное воспоминаниями, и посмотрел на Гара.

— Ты знаешь, что означает эта «К»?

— Ну, — нахмурился Гар, — я полагаю, «кул». Это местный термин для обозначения крестьян, верно?

Дирк кивнул.

— Она может обозначать «кул». Но она означает также и кое-что еще — «клон».

Гар в шоке уставился на него.

— Да, — тихо подтвердил Дирк, — они сделали именно это. Они привезли с собой двенадцать слуг, только двенадцать — как они обманули их, одному небу известно. Как только они приземлились, они взяли у каждого из них кусочки кожи и сделали клоны, потом склонировали клоны — сотни их, сотни тысяч, до тех пор, пока каждый пэр не получил столько слуг и подданных, сколько ему хотелось, — он остановился и глубоко вздохнул. — Так-то и возник народ.

Гар медленно повернулся, оглядывая жителей деревни.

— Не удивительно, что все вы выглядите одинаковыми.

— Да, неудивительно. Очень действенно, не так ли? Можно определить место человека в жизни, всего лишь посмотрев на него. Широкие, приземистые — это фермеры, как большинство здешних. Попадающиеся иногда высокие мускулистые — ремесленники, кузнецы или плотники. Они просто завербовали одного с наклонностями к механике и штамповали копии, пока не получили достаточное число. Потом есть семейство дворецких, купцов, конюхов, солдат, лесорубов, рыбаков — ах, да, давайте не забывать дам: кухарок, горничных и домохозяек — и все налажено, — он продемонстрировал Гару сахарную улыбку. — Красиво, не правда ли?

— Бесчеловечно, — пробурчал Гар.

Дирк кивнул.

— И это тоже, — он повернулся, пройдясь взглядом по улице. И застыл, напрягшись. — Ну, вот, сейчас ты встретишься еще с одним семейством — солдат. Вместе с истинным шевалье, представленным местным сенешалем.

Гар поднял голову.

К ним ехали рысью пять человек, четверо в стальных шлемах и кольчугах, а позади невысокого роста стройный человек с волнистыми золотистыми волосами, одетый в голубые штаны и пурпурный камзол.

— Ты можешь назвать его гибридом, — тихо пояснил Дирк. — Можешь… если хочешь быть вежливым. Видишь ли, мы привезли с собой все наилучшие аспекты земной аристократической культуры — то есть наилучшие для них. Включая «право первой ночи» и право схватить любую кулку, соблазнить ее или изнасиловать, если она не поддается соблазнению. В любое время, когда захочет. А незаконное потомство они называют шевалье и делают их рыцарями и сенешалями для управления деревнями.

Гар кивнул.

— А как они называют бастардов от кулов и женщин-пэров?

— Мертвецами, — ответил чересчур весело Дирк. — Родительницу обычно тоже.

Сенешаль подъехал и натянул поводья. Его солдаты — тоже, но сумели дать своим лошадям немного разбрестись, мило окружая путников.

Дирк безразлично наблюдал за ними. А затем повернулся к сенешалю.

— Добрый день, сенешаль.

— Добрый день, — любезно ответил тот. — Вы, кажется, устали. Долгим ли был ваш путь?

— Весьма, — Дирк гадал, что бы сказал сенешаль, если бы знал то, что вполне мог знать. — И утомительным — мы не нашли никакого убежища прошлой ночью, и нам волей-неволей пришлось идти до рассвета.

— Тяжелый случай, — посочувствовал сенешаль. — Могу ли я спросить о вашем занятии, добрые мессиры? Какое дело привело вас на дорогу пешими в такие неспокойные времена?

Дирк отметил про себя эти «неспокойные времена», хотя и не увидел никаких признаков таковых в тихой, отлично упорядоченной деревне.

— Мы оба — младшие сыновья, — он включил в свой жест и Гара. — У нашего пэра нет для нас места, поэтому нам пришлось искать другие посты. Мы направляемся в королевский град.

Он заметил, как напряглись солдаты. Что происходило в Альбемарле?

— Значит, вы никому не служите? — сенешаль скрыл свою реакцию намного лучше, чем солдаты, — он казался всего лишь осторожным.

— Нет, — медленно проговорил Дирк. — Мы думали найти место в Королевской армии.

Он увидел, что сенешаль немного расслабился, но только совсем немного.

— Тогда вам, конечно, надо в королевский град, — кивнул молодой рыцарь.

— Прошу прощения, мессир, — вмешался вдруг сержант. — На разве не было известий, что бродячие шевалье подстрекали кулов присоединиться к бунтовщикам?

— Я слышал такой разговор… — сенешаль смерил Дирка проницательным взглядом.

Дирк почувствовал, что Гар рядом с ним весь напрягся.

— Два неместных шевалье, идущих в Альбемарль, — задумчиво произнес сержант. — Разве не может быть, что они разносят сообщения от одного гнезда разбойников к другому?

Сенешаль кивнул, не сводя глаз с Дирка.

Дирк решил разыграть праведное негодование.

— Мессир! Мы — шевалье и верны королю!

— Так же, как и я, — мягко ответил сенешаль. — И все же, если отбросить шелуху, каждый человек более всего верен собственным интересам. А мы, по правде говоря, ищем шпиона, находящегося, как нам известно, неподалеку от этого прихода и, вероятно, маскирующегося под шевалье.

— Одного, — указал Дирк, возблагодарив вдруг присутствие Гара. — А не двоих?

Сенешаль нетерпеливо пожал плечами.

— Два шпиона вместо одного на наш счет.

— Есть так же еще одно обстоятельство, — указал сержант.

— Мессиру Кошону нужны новые пехотинцы.

Дирк поборол прилив паники и натянул свою наилучшую улыбку.

— Сенешаль, вы ведь, наверняка, шутите. Чей шпион здесь может находиться? Ведь тут есть только король.

— И разбойники, — напомнил ему сенешаль. — Разве вы не слышали разговоров о мятеже?

Дирк, нахмурясь, медленно кивнул.

— Да, я слышал, но едва ли могу поверить: я не видел никаких признаков.

— Но я-то вижу, — мрачно сказал сенешаль. — Вы отправитесь с нами, шевалье. Если вы не мятежники, то я принесу вам извинения и места у пэра Кошона. Но если вы бунтовщики…

Он дал фразе зависнуть в воздухе, мрачно улыбаясь, и повернулся к сержанту, дернув головой в сторону Гара и Дирка.

Сержант кивнул и тронул коня вперед, подымая взведенный арбалет.

Руки Дирка скользнули по дереву, и посох, взлетев, перекувыркнулся и треснул солдата по руке.

Посох Гара свистнул над головой Дирка, парируя рубящий удар меча сенешаля. Уголком глаза Дирк увидел, что еще один солдат заставляет своего коня перегородить улицу в пространстве между двумя хижинами, взводя арбалет, но у него не нашлось времени для беспокойства, потому что слева третий солдат замахивался мечом. Дирк резко развернул посох, попал в основание клинка поблизости от рукоятки. Солдат взвыл, и меч, вертясь в воздухе, улетел в переулок.

Дирк услышал за спиной крик, резко обернулся и увидел, как четвертый падает из седла, а Гар поворачивается к нему спиной, снова вскидывая посох в оборонительную позицию.

Дирк, усмехнувшись, кивнул и вновь обернулся к противнику, переложившему меч в невредимую левую руку и пытающемуся нанести рубящий удар. Дирк вскинул посох как раз вовремя, но сила удара откинула посох, и тот шлепнул его по лбу. Мир потемнел, посыпались искры, когда он упал на колени. Он едва различал сенешаля, занесшего меч для нового удара, затем ему загородил обзор огромный человек, он услышал «Бац!» и пронзительный крик сенешаля. Он благословил Гара и повернулся посмотреть на спешенного сержанта, бешено взводящего арбалет, упирая его предплечьем в колено, но непосредственно слева от него третий солдат, подобравший меч, собирался зарубить Дирка.

Дирк мотнул головой, разгоняя туман, и резко выпрямился, ткнув концом посоха солдату под подбородок. Тот рухнул плашмя на землю и отрубился.

Дирк вскочил на ноги, вернув посох в оборонительное положение… и оказался лицом к лицу с двумя наведенными на него арбалетами. Сержант целился в него, солдат между хижинами прикрывал его слева.

Он не стал разглядывать их дальше, а упал на землю и покатился, мимоходом заметив, что Гар, казалось, исчез. Стрела просвистела там, где была его голова, другая задела ногу. Когда он начал, перекатываясь, подниматься, то увидел, как из-за спины солдата между хижинами вынырнула длинная рука и обвилась вокруг шеи. Затем он завершил кувырок, поднявшись между сержантом и сенешалем, ожидая клинка в спину, но готовый при сем прихватить на тот свет надменного сенешаля. Его тело распрямилось, словно пружина, составив вместе с посохом одну прямую линию, и врезало сенешалю в живот, когда меч обрушился вниз. Сенешаль перелетел спиной через круп коня, меч рассек воздух в футе от лица Дирка и упал, воткнувшись в землю, а Дирк стремительно развернулся лицом к сержанту.

Которого там не было.

Сержант бежал к Гару, ревя и размахивая своим арбалетом, словно дубинкой.

Посох Гара метнулся вперед, словно продолжая вытянутую напряженную руку. Арбалет бесполезно стукнул по посоху, конец которого попал сержанту в ключицу. Тот полетел назад и растянулся в траве без сознания.

На деревенской улице воцарилась тишина.

Дирк быстро огляделся и заметил, что деревенские жители мудро бросались в глаза своим отсутствием. Мудро.

Он осмотрелся по сторонам, посмотрел на пять бессознательных тел, затем на Гара, стоявшего, широко расставив ноги, с посохом в руках и легкой иронической улыбкой на физиономии.

Дирк, тяжело дыша, прихромал к нему.

— Ты лучший боец, чем я думал, — выдохнул он. — Где богатый мальчик научился орудовать посохом?

Улыбка Гара дернулась.

— Моя собственная планета все еще немного склонна, скажем так, оставаться первобытной. — Он кивнул на валяющихся без сознания вояк. — Приходится констатировать, что наша легенда лопнула.

Дирк медленно повернулся, оглядываясь кругом.

— Да, можно сказать и так.

— Ну, ты местный эксперт, — хмыкнул Гар. — Что будем теперь делать?

Дверь рядом с ними распахнулась на улицу, и оттуда выскочила женщина.

— Сюда, быстро! Прежде чем они очнутся!

Дирк уставился на нее.

Она была высока и темноволоса, с маленькими полными грудями, натягивающими туго зашнурованный лиф. Ниспадающая юбка обрисовывала мягкий, округлый изгиб ее бедер. Все это мало отличалось от атрибутов любой другой горничной — но овальное лицо, маленький прямой носик, полные губы и большие зеленые глаза с длинными трепещущими ресницами и богатство сверкающих чернотой волос создавали лицо куда более прекрасное, чем все, когда-либо виденные им раньше. Как такую упустили пэры?

— Быстро! — прошипела она, сердито показывая внутрь хижины. — Вы должны исчезнуть, до того, как они очнутся!

Дирк медленно вошел, словно онемев, Гар последовал за ним по пятам, осторожно следя за их «гидом». Девушка заскочила за Гаром и закрыла дверь на засов.

Захлопнувшаяся резко дверь вывела Дирка из оцепенения. Он, сузив глаза, огляделся по сторонам. Земляной пол, яма очага в центре хижины, необструганная мебель, слабый свет, просачивающийся сквозь маленькие пергаментные окна — ничего необычного. Крестьянская изба, похожая на любую другую. То же самое относилось и к крестьянке, двум ее девочкам и двум мальчуганам, едва вышедшим из ползункового возраста. Все женщины имели телосложение домохозяек в щедром масштабе, а мальчики были маленькими глыбами мяса, несомненно, как и их отец. Типичная семья фермеров, даже вплоть до страха на их лицах. Кулы никогда не бывали свободными от него, хотя признаться, прямо сейчас оно выражалось намного сильнее. Куда как сильнее — двое беглых у них в доме.

Дирк снова быстро взглянул на позвавшую их брюнетку — поправка: трое. Может быть… Она, безусловно, не домохозяйка и, равно безусловно, не родственница. Так что же она здесь делала?

Она схватила его за руку и нетерпеливо рванула к лестнице у стены.

— Быстро, лезьте на чердак! Люди, обыскивая, смотрят верх в последнюю очередь, это ваш единственный шанс, — она резко повернулась к женщине и детям: — Займитесь своими повседневными делами, забудьте, что мы здесь, насколько сможете. Они достаточно скоро уберутся, вам придется поддерживать маскарад не больше часа.

Опасение с лица женщины исчезло, сменившись мрачной, целеустремленной решимостью. Она кивнула разок и повернулась протрещать команды своему потомству. К тому времени, когда Дирк и Гар вытянулись на квадратном настиле размером три на четыре метра, служившим спальным чердаком-сеновалом, вся семья уже взялась за свои повседневные заботы, казалось, спокойно и не спеша, всего лишь со слабым следом тревоги.

Гар завороженно уставился на них через край настила. Дирк раздраженно взглянул на него — что могло быть столь завораживающем в вытирании посуды?

Но он мгновенно забыл про Гара, когда возле него зашуршала ткань и рядом вытянулось теплое твердое тело. Он повернулся и увидел, что она разрывает на полосы квадрат домотканой материи.

— Вынуждена сообщить, что ты ранен, если ты сам не заметил этого, — сказала она с оттенком сарказма. — Не то, чтобы это меня волновало, но кровь может накапать сквозь щели в досках и выдать нас.

Дирк почувствовал, как в нем шевельнулось раздражение.

— Если тебя это не волнует, то зачем ты идешь на риск, пряча нас?

— Воспользуйся своим воображением, — огрызнулась она. — Разве я выгляжу деревенской?

Дирк медленно кивнул.

— Так. Значит, ты изгойка.

— Связная изгоев. А ты от наших «друзей» в небе?

Дирк почувствовал холодок осторожности, растекшийся по телу от того, как она произнесла слово «друзья» почти так, как если бы оно было оскорблением.

— Как ты это вычислила? — медленно произнес он.

Она пожала плечами.

— Когда пэр Кошон и его войско выезжает посреди ночи, словно на Дикую Охоту, то тут что-то большее, чем сбежавший кул. Если бы это был набег изгоев, я бы о нем знала, а чем это еще может быть, кроме высадки одного из вас? Поэтому я шла за вами от дома к дому, как только вы появились в деревне, и, услышав разговор на улице, поняла, кто вы такие.

Дирк лежал, уставясь на нее, чувствуя, как горячий прилив желания распространяется по всему его телу. Не просто красавица, но и соображает к тому же.

Он не знал, как управиться с волной эмоций, они напугали его. Простое вожделение он испытывал сотню раз и знал, как иметь с ним дело — но тут было нечто иное: завороженность, корень помешательства. В голове у него звенели предупреждающие колокола. Он лежал, не двигаясь, надеясь, что волна эта прокатится по нему, достигнет пика и схлынет.

Девушка резко поднялась на колени и рванула с него чулок, оголив лодыжку.

— Долго эта повязка не протянет, но она будет впитывать кровь, пока вы не уберетесь отсюда. Вам повезло — кость не задета, — она подняла его ногу и начала наматывать матерчатую ленту.

Дирк лежал совершенно неподвижно, пытаясь игнорировать словно бы генерируемый ею ток.

— Я так понимаю, что нам придется лежать, притаившись, пока они не очнутся и не уедут.

— Да, и еще час после этого. Меньше — и они могут все еще не кончить наказывать деревню, больше — и они напустят на вас пэрского Вынюхивателя.

Гар вскинул голову.

— Вынюхивателя? Что это такое?

— Телепат низкой степени, — объяснил Дирк. — Обычно также идиот — эти два качества, кажется, чаще всего идут бок о бок. Они будут гонять его всюду, где, по их мнению, можем быть мы. Если он услышит какие-нибудь мысли, он укажет на нас.

Гар уставился на него.

— Ты говоришь так, словно телепат — повседневное явление.

Девушка перестала бинтовать и, нахмурясь, посмотрела на него.

— А почему бы и нет?

— Вот блестящий вопрос, — осторожно улыбнулся Дирк. — Одно из воздействий массированного инбридинга, Гар.

Гар отвернулся, широко раскрыв глаза, и, казалось, почти онемев, стал наблюдать за семьей внизу.

Девушка заметила это и улыбнулась почти презрительно.

— Я думала, все небесные люди утверждают, что они кулы.

Дирк почувствовал, как его желудок куда-то провалился.

Он повернулся и посмотрел через плечо.

— Так оно и есть. Этот сбежал рано — прежде чем ему исполнилось два года, на руках у матери.

Пораженный Гар поднял голову. Девушка выглядела полной скептицизма, но через минуту вернулась к бинтованию.

Дирк решил, что настало время отвлечь ее.

— Как тебя зовут, красавица?

Девушка вскинула голову, в глазах ее вспыхнула ярость.

— Я — Мадлон, но тебе с этого ничего не обломится, кул. Почисти свои мысли, если хочешь моей помощи!

Дирк уставился на нее, он почти ощущал, как вспучиваются его глаза. Это была не единственная его физиологическая реакция, но единственная, о которой он хотел в данный момент думать.

Он сам нуждался в отвлечении. Он повернулся обратно к Гару и нахмурился, увидев тотальную поглощенность великана домашней сценой внизу.

— Ничего, и именно в этом-то все и дело, — прошептал Гар.

Дирк нетерпеливо поморщился.

— Что случилось? Никогда не видел раньше семью кулов?

— О, нет, — тихо ответил Гар. — Именно в этом-то вся проблема.

Он указал на людей внизу.

— Каждый раз, когда я видел одну из ваших семей, я видел в точности то же самое — в точности. Они точно так же выполняют те же самые дела.

Дирк кисло улыбнулся.

— Что же в этом странного? Если люди голодны, они готовят обед.

— Да, — прожег его взглядом Гар. — Но разве они совершают точно такие же движения? Вплоть до мельчайших, самых крохотных особенностей? Сыпят соль именно так, протягивают руку к горшку точь-в-точь таким же наклоном тела и сгибом локтя?

Дирк долгую минуту глядел на него стеклянными глазами.

Затем они почти нежно улыбнулся.

— А почему бы и нет, Гар? Что определяет поведение?

— Да, ясно, среда и наследственность, конечно, но… — Гар оборвал фразу на полуслове, и глаза его остекленели, когда он понял.

— Да, — кивнул Дирк. — Когда инбридинг становится таким тяжелым, когда у всех одни и те же гены. И когда пэры заставляют вас жить в однотипных домах — фактически почти идентичных, и выдают вам идентичную ткань на одежду, и идентичные столовые принадлежности…

Он пожал плечами.

— Разумеется, домашняя среда сначала отличается одна от другой, но по мере того как проходят века, люди становятся все более и более одинаковыми, однородными. Поэтому дома начинают становиться одинаковыми. Вызванные средой различия имеют тенденцию сглаживаться. К настоящему времени они исчезли. Всякий человек любого данного типа вырос в доме точно такого же типа. В точности, — он опять пожал плечами. — Ладно, у нас слабовато по части индивидуализма. Мы, заверяю тебя, не хотели такого положения.

— Но, — произнес, с трудом подбирая слова, Гар. — Если всякий человек данного типа вырос в доме точно такого же типа и имеет такие же гены…

— То получается идентичное поведение. Вплоть до мельчайших особенностей.

Гар казался почти рассерженным.

— Насколько глубоко заходит эта идентичность?

— Ты хочешь сказать, думаем ли мы одинаково? — нахмурился Дирк. — Ответ будет — да… За исключением, конечно, людей вроде меня.

Он повернулся посмотреть на семью.

— Я рос в иной среде после десяти лет. Это создает некоторые различия. О, не исчерпывающие, недостаточные. Если ты спросишь меня, что прямо сейчас думают эти мальчишки, я могу высказать тебе близкую к истине догадку — но я не знаю…

Голос Дирка оборвался, когда его охватило чувство изоляции и отчуждения.

Он медленно поднял голову, увидел глаза Гара, увидел в них жалость и с ворчанием встряхнулся. Он снова поглядел на Мадлон, глазевшую на Гара, и увидел в ее глазах наблюдательно-расчетливое выражение.

И что-то еще — меньшее, чем завороженность, но большее, чем интерес. И почувствовал, как дрогнуло его сердце.

На улице вдруг возникла суматоха, голос сенешаля издавал приказы, похожие на стоны человека, страдающего морской болезнью, затем прозвучали новые стоны и лязг оружия, несколько ругательств. Потом тающий стук копыт.

— Они ушли, — Мадлон последний раз затянула бинт Дирка и упала рядом с ним. — А теперь начинается ожидание. Думай о чем-нибудь, о чем угодно — о крестьянской девушке, голой. Представь ее сладострастной и сосредоточь на ней все свое внимание. Что угодно, лишь бы держать мысли подальше от того, откуда ты пришел, или того, о чем думают тамошние люди.

Она сложила руки, положила на них голову и стала совершенно неподвижной.

Гар с молчаливым вопросом посмотрел на Дирка. Тот кивнул и оттолкнулся от края настила. Гар последовал его примеру, и они оба улеглись, свернувшись на боку, и сделали блестящую попытку стать неодушевленными.

К мозгу Дирка, казалось, прикоснулось перо, тень дурного предчувствия, а затем пропало, исчезнув так же быстро, как пришло. Но опасение осталось.

Он поднялся на колени.

— Я думаю, нам лучше отчалить.

— Не двигайся! — прошипела Мадлон. — Нам еще ждать полчаса, прежде чем поиски в деревне закончатся.

Дирк упрямо замотал головой.

— Я, может, и сам чуточку псих, не мне судить. Так или иначе, когда что-то говорит мне отчаливать, я сваливаю. И покамест это всегда окупалось.

Он начал спускаться по лестнице.

— Ты всех нас погубишь! Тебе хочется попасть под пытку?

— Нет, — Дирк коснулся земли. — Вот потому-то я и ухожу.

Он поднял голову:

— Идешь, Гар?

Великан, нахмурившись, в сомнении переводил глаза с Мадлон на Дирка. Затем и он принялся спускаться по лестнице.

— Тогда ступайте себе на погибель! Я сделала все, что могла, и рада избавиться от вас! — но в голосе ее слышалась нотка отчаяния.

Дирк остановился в дверях кивнуть домохозяйке.

— Благодарю вас за гостеприимство, мадам. Да будет у вас все хорошо.

Она нервозно кивнула, а затем вернулась к своей стряпне.

Гар закрыл за ними дверь.

— Ну, куда теперь?

Дирк указал вперед по деревенской улице:

— Туда — в лес.

Он последовал за собственной рукой широким и быстрым шагом. Гар побрел за ним.

Когда они вошли в тень листвы, Гар задумчиво произнес:

— Мы перед ними в долгу, ты это знаешь?

Дирк коротко кивнул и продолжал идти.

Но Гар остановился.

— Если твое предчувствие что-то значит, то Вынюхиватель уже напал на наш след. Он узнает, что мы останавливались в доме.

Дирк круто обернулся.

— Мы тут ничего не можем поделать. Нам надо убираться отсюда!

Гар кисло улыбнулся.

— Почему? Без нас не начнут революцию?

Дирк зарычал и отвернулся.

Гар ждал.

— Слушай, — проворчал Дирк, — я должен суметь наладить связь между мятежниками и космонавтами. Без этого мятеж может провалиться.

— Что пэры сделают с этой семьей?

— Множество крестьян погибнет в этом мятеже! — отрезал Дирк. — Они все думают, что дело стоит их жизни и так же думает и эта семья.

Гар выжидающе оперся на посох.

С отчаянным рычанием Дирк вернулся и присоединился к нему. Они нашли густой кустарник, прокрались и легли на животы, вглядываясь сквозь завесу из листьев, следя за деревенской улицей.

Мимо прожужжала в поисках нектара пчела. Она нюхнула разок и поспешила дальше.

— Если у местного пэра есть Вынюхиватель, он, должно быть, взял его с поисковой партией прошлой ночью, — прошептал Гар. — Почему он не заметил нас?

— Лично я думал о самой черной порнографии, какую только знаю, — повернулся к нему Дирк. — Что касается тебя — это хороший вопрос, не правда ли?

Гар ничего не сказал. Он глядел сквозь листья с призрачной улыбкой на губах.

Дирк сузил глаза. Гар напрягся.

— Вот они!

Дирк резко обернулся к деревенской улице. Отряд ехал шагом на лошадях, во главе с сенешалем. Перед ними брел спотыкающейся походкой кул с отвисшей челюстью и шапкой свалявшихся волос.

Он остановился перед домом, где они прятались, неопределенно показывая в его сторону. Со своего наблюдательного пункта в пятидесяти метрах от дома Дирк расслышал крик сенешаля и увидел, как тот махнул рукой воинам, еле-еле расслыша ропот, пробежавший по рядам, когда четверо солдат спешились и осторожно подошли к дверям хижины. Один из них стукнул по двери кулаком, другой, не ожидая ответа, навалился на дверь плечом и с грохотом распахнул ее. Вся поисковая партия ввалилась внутрь.

Минуту спустя они вышли, волоча воющую домохозяйку и гоня молчаливых детей.

Сенешаль спрыгнул с коня и подошел к ним, упершись кулаками в бока.

— Ублюдки! — Дирк напрягся, вставая на колени.

Гар положил ему руку на плечо.

— Еще рано.

Дирк резко обернулся и недоверчиво уставился на Гара. Затем он услышал звук оплеухи и повернулся обратно к деревне.

Женщина отшатнулась к дому, прижав руку к щеке, а сенешаль стоял перед ней, потирая руки.

Последний солдат выволок из дома Мадлон. Сенешаль повернулся к ней и остановился, воззрившись на нее. Мадлон стряхнула руки солдата и выпрямилась, прожигая сенешаля гневным взглядом.

Сенешаль, потирая руки и покачиваясь, подошел к ней. Он кивнул одному из солдат, тот размотал с талии кнут, когда сенешаль, протянув руку, взял Мадлон за подбородок.

На мгновение возникла застывшая немая сцена.

Затем рука сенешаля метнулась к ее воротнику и рванула. Солдат, державший ее сзади, развернул ее и трахнул лицом о стену, сдирая блузку и обнажая спину, поднимая рукоять хлыста и встряхивая кнутовищем.

Тут Дирк сорвался:

— Ходу!

Он проломился сквозь кусты, мчась быстро и легко. Он услышал за спиной барабанную дробь, а затем Гар пробежал мимо него, пожирая гигантскими шагами огромные куски земли.

Щелкнул кнут солдата, пронзительно закричали дети, начала выть домохозяйка. Солдаты не заметили приближения Гара, пока он не врезался в них, вращая посохом, словно ветряная мельница опустошения.

Конец посоха треснул кнутобойца у основания горла, и тот рухнул, как забитый бык. Посох тут же отскочил в другую сторону треснуть солдата по голове. Тот свалился и отпустил Мадлон. Гар обернулся, вскидывая посох блокировать удар меча, а затем обрушился на голову еще одному солдату, чтобы тут же отпрянуть назад, попав другому солдату нижним концом в живот. В это время домохозяйка разве что не вбросила Мадлон в хижину, загнала туда же своих детей и убралась сама, захлопнув дверь.

Затем налетела, атакуя, последняя троица солдат. Гар услышал их приближение и резко обернулся, но недостаточно быстро, конь отбросил его спиной к стене хижины, и меч пробороздил его плечо.

Он отскочил от стены, поднимая здоровой рукой посох… и увидел уродливый окурок пистолета в руке сенешаля, нацеленный ему в живот.

Гар застыл на месте.

Сенешаль поднял пистолет, целясь вдоль ствола в глаза Гара.

Дирк врезался в спину сенешаля. Пистолет с шипением выпустил луч голубого света, который при падении лизнул крышу хижины, и та мгновенно занялась огнем. Одновременно сенешаль рухнул в грязь с Дирком на спине. Он попытался откатиться, но Дирк поднялся на колено и рубанул его ребром ладони по шее. Сенешаль обмяк и отключился.

Всадники заходили на вторую атаку в галопе, и двое пехотинцев, шатаясь, поднялись на ноги. Гар отпрыгнул в сторону, когда мимо пронеслись всадники, но последний извернулся и задел его мечом. Гар взмахнул посохом, и меч, звеня и вращаясь, улетел прочь. Но сзади к Гару шагнул, замахнувшись кинжалом, пехотинец.

Дверь хижины распахнулась, врезав солдату по морде. На улицу выскочила Мадлон с завязанными на шее лохмотьями блузки и с секачем в руке.

Всадник с побитой рукой развернул коня к ней. Другие двое ринулись на Гара, смыкаясь с противоположных сторон.

Дирк сделал беговой прыжок с шестом на своем посохе, направив ноги на всадника, загонявшего в угол Мадлон.

Последний пехотинец взмахнул мечом, подрубив под Дирком его посох. Земля прыгнула вперед и ударила Дирка по спине. Страшная боль зазвенела в нем, он не мог дышать. Между ним и солнцем появилось тело, к нему понеслась, разбухая и заполняя собой мир, дубина. Затем голова взорвалась болью, потом чернота…

ГЛАВА 3

Он дрейфовал сквозь бесконечную черноту. Где-то далеко были звезды, он знал это. То, что он не видел их, не означало, что их нет.

Крошечная точка света… Вот! Он же знал, что у него есть глаза! А точечка росла, набухала, это была голова или лицо, обрамленное белыми плавающими волосами, и у него имелись глаза — огромные, светящиеся голубые глаза, или, во всяком случае, бирюзовые, какое это имеет значение, если остальное лицо слишком расплывчато, чтобы разглядеть его. Это было хорошее лицо, он знал это, он должен был верить…

— Потерял малость почву под ногами, не так ли? — спросило оно голосом медного гонга, только на самом-то деле оно не издавало ни звука…

— Не знаю, — хитро отозвался Дирк. — Насколько здесь глубоко?

— Тебе по ключицы, — ответило лицо. — И уровень поднимается. Ты не думаешь, что тебе следует отступить и просто плыть по течению?

Эти слова почему-то резали слух, хотя здесь было уютно, присутствовало ощущение соблазна и присутствие кого-то, пытающегося заставить его сделать что-то приятное, но что, как он знал, было бы неправильным, чего он не хотел делать…

Дирк покачал своей метафорической головой.

— Нет, я хочу сказать, ты отличный парень и все такое, но… Ну, откуда я знаю, что течение появится само? Я имею в виду, что кто-то же должен заставить течение двинуться.

— Пусть это сделает кто-нибудь другой, — предложило лицо.

Дирк обдумал это предложение. Оно было искушающим… Искушающим! Это резало слух. Нет, если оно искушение, оно должно быть неправильным. Он упрямо покачал головой.

— Нет, спасибо. Я не изменю своего решения.

Лицо каким-то образом пожало плечами.

— Выбор твой. Тебе, однако, следовало бы принять этот вариант, — глаза нахмурились, приглядываясь к нему. — Но я вижу, ты почти вернулся. Ну, помни…

И оно отвернулось.

— Эй, подожди минутку! — Дирк вдруг почувствовал, что в голове у него прояснилось.

Лицо терпеливо обернулось.

— Да?

— Кто ты?

— Волшебник Далекой Башни, — ответило лицо. — Разве тебе никто не сообщал?

Оно отвернулось, съежилось, быстро удаляясь, и пропало.

А Дирк почувствовал себя тонущим, почувствовал, как темнота смыкается над ним. Он боролся с этим, пытаясь подняться, двинуться вверх, преодолеть ее тяжесть, тяжесть своих век, которые приобрели огромный вес. Но от всей его силы — никакого толку, он не мог направить ее, не мог канализировать ее к векам, не мог высвободить ее, он нуждался в клапане — слове, любом слове, — но его язык и губы распухли, отяжелев от тонн инерции, в них он тоже не мог высвободить силу. Он боролся, напрягался, пытаясь раздвинуть губы ровно настолько, чтобы выпустить дыхание, шевельнуть языком-слитком, хоть чуть-чуть.

И он почувствовал, что овладел им, и тот двигается теперь легче, сила хлынула через него.

— Пожалуйста…

И снова почувствовал свое тело, почувствовал под спиной траву, руки и ноги, услышал свист ветра, далекое птичье пение, увидел сквозь закрытые веки красный свет.

Он пошевелил рукой, перекатился к ней, оттолкнулся изо всех сил в своем теле и приподнялся на локте. Он открыл глаза, огляделся, увидел траву, стволы деревьев, листья и парня с волосами, как пакля, широкого и приземистого, разинувшего в шоке рот.

Дирк нахмурился и с трудом заговорил, подымая себя в сидячее положение:

— Эй, малый… что…

Рот ужаснувшегося парня с треском захлопнулся. Он повернулся и сиганул в кусты, ломая подлесок. Пропал.

Дирк уставился ему вслед, ощущая вялость и головокружение. Глаза его прошли по кругу, он увидел лежащее рядом с ним тело, яркую юбку и голую спину с одной волнистой линией засохшей крови поперек нее, плечи, закутанные в черные волосы.

Мадлон! Он тряхнул головой, пытаясь прийти в себя ее, и вдруг вспомнил весь бой.

Голова ее зашевелилась, Мадлон с трудом приподнялась на локтях. Она повернулась, лицо ее было бледно, глаза расширились и смотрели озадаченно и немного испуганно.

Ничего удивительного. Он и сам не чувствовал себя исполненным храбрости.

Она помотала головой, зажмурив глаза, а затем заставила себя сесть и со слабым стоном прижала руку ко лбу.

Ее блузка — или то, что уцелело от нее — осталась лежать на земле. С миг все, что видел Дирк, эти ее полные круглые груди с похожими на полусозревшие вишни сосками и все прочее казалось смутным. Он напрягся, гальванизированный, несмотря на боль в голове, а затем заставил свои глаза посмотреть на ее лицо.

Она нагнула голову вперед, прижав ко лбу кончики пальцев, черные волосы опали, пряча ее тело. Дирк испустил вздох облегчения.

Она, моргая, посмотрела на него, морщась от боли.

— Как… что?..

Дирк заставил летаргию отступить и набросил, словно плащ, рациональность.

— Я и сам хотел бы знать. Последнее, что я помню, это ударивший меня между глаз тупой конец пики. Но почему сенешаль не взял нас в плен?

Она кивнула, затем содрогнулась.

— Да… А где твой друг?

Дирк пожал плечами.

— Они, вероятно, забрали его с собой. Это значит, мне придется найти способ вызволить его.

— Да, — она нахмурилась. — Много ли он знает?

Дирк пожал плечами.

— Наверняка не много. Все, что он знает о мятеже — это про встречу с нами двумя.

Она сузила глаза.

— А кто он такой?

С минуту Дирк сидел очень неподвижно. Вот конец его сказке о том, что Гар — кул.

— Турист, — медленно произнес он. — Человек, который разъезжает, навещая разные места, просто для того, чтобы посмотреть, на что они похожи. Вероятно, сын богача, ищущий какое-нибудь место, где он может творить добро.

— Значит, он не кул, — тон ее стал ледяным кинжалом.

Дирк покачал головой.

Ее голос задрожал от ярости.

— Зачем ты привез его?

— Я не привозил, — Дирк посмотрел ей в глаза. — Он сам привез себя сюда и просто прилепился ко мне. Я, со своей стороны, подумал, что лучше будет иметь его там, где я смогу следить за ним, чем рисковать, что он присоединится к пэрам.

Она пронзила его взглядом, затем губы ее скривились, и она неохотно кивнула головой.

— Да, я полагаю, что ты прав… Но теперь-то пэры заполучили его.

Дирк кивнул.

— Нам придется что-то насчет этого предпринять.

— Можно ли верить, что он не расскажет того, что знает?

— Что касается этого, — медленно произнес Дирк, — то мы должны будем очень скоро это выяснить… Я думаю, он может.

— С чего бы? Это не его бой!

— Он сделал его своим. И есть в нем что-то…

Ее мрачность перешла в задумчивость.

— Да. Он странный.

— Он не новичок в драке с посохом, — медленно произнес Дирк. — Трудно ожидать, что сын богача будет искусно владеть оружием кула. И он утверждает, что пробыл здесь целый месяц. Вынюхиватель наверняка нашел бы его за столь большой срок.

— Как же он скрылся от них?

— Да. — Дирк медленно и осторожно откинулся на локоть.

— И как он просто случайно оказался неподалеку отсюда, когда я, э-э, спустился с небес? Разумеется, допуская, что он разгуливал по здешней округе, я могу понять, как он вычислил, где меня найти, но почему он находился здесь, а не в пятидесяти милях отсюда?

Ее задумчивость обострилась в подозрение.

— Странного визитера ты взял с собой, небесный человек.

— Дирк, — поправил он, повернувшись посмотреть на нее. А затем мрачно улыбнулся. — Тебе, возможно, захочется придать себе достойный вид.

Она опустила взгляд. Глаза ее расширились. Она подхватила остатки блузки и прижала к груди.

Но Дирк не смотрел на нее, он нахмурился, глядя на листья.

— Пока я был в отключке, мне привиделся странный сон…

— Надеюсь, я в нем не появлялась, — она завязала концы лохмотьев вокруг шеи.

Дирк покачал головой.

— Просто огромное белое лицо с голубовато-серыми волосами. Он сказал, что он Волшебник Далекой Башни.

Мадлон замерла, расширив глаза.

— Да, — Дирк повернулся к ней, серьезно кивая. — Волшебник Де Кад.

— Который вернется, — прошептала она, — когда придет время свергнуть пэров!

Они замолчали, в головах у них пронеслись слова баллады:

Ибо, когда падут с небес мои далекие башни,

Де Кад позовет, и подымутся мои кулы,

разом покинув пашни…

Дирк стряхнул с себя это настроение.

— Всего лишь сон. Мы не можем надеяться на магическую помощь, нам придется сделать это самим.

— Нав… — голос ее оборвался, она облизнула пересохшие губы. — Наверное, нет… Ходили слухи…

— О чем? Не собираешься ли ты рассказывать мне, что Волшебника кто-то видел? Он уже пятьсот лет как умер! Мне ли не знать. Его звали Натаниэль Карлсон, он основал нашу компанию и…

Он оборвал себя на полуслове, расширив глаза.

— Конечно! «Ибо, когда падут с небес мои далекие башни…» Башни издалека, падающие вниз, — это наши корабли и шлюпки! Падающие с небес, изрыгающие огонь корабли!

— Вот видишь, — прошептала она. — Слухи верны! Он таки снова действует!

— Только дух его, — раздраженно возразил Дирк. — Это Мечта и его План. Сам же человек — мертв!

— Но слух гласит, что он снова ходит среди нас. И Де Кад тоже мертв, но он снова восстанет и поведет нас.

Дирк в гневе стиснул челюсти, это дало ему силы заставить себя подняться на ноги, несмотря на боль.

— Ваши живые человеческие лидеры способны сами возглавлять успешное восстание, без сверхъестественной помощи, и моя задача — найти их и выяснить, каких действий они от нас хотят!

Мадлон начала было отвечать, но тут зашуршал подлесок, и они резко обернулись.

Из-за деревьев появился фермер, широкий и массивный, но с таящейся опаской в глазах и чем-то похожим на суеверный страх.

— Вы были мертвыми, — прошептал он.

Дирк уставился на него. Затем оперся о посох и склонил голову набок:

— Вот как? Кажется, нам никто не потрудился сообщить об этом!

— Солдаты пощупали ваш пульс, они прикладывали к ваши губам перо, — упрямо стоял на своем фермер. — Вы были мертвы.

До Дирка вдруг дошло о чем речь.

— Но Гар — рослый человек, бывший с нами — он жив?

Фермер кивнул.

— Жив и в сознании — хотя и сильно кровоточил. Его забрали в замок, а ваши тела солдаты велели нам бросить в навозную кучу. Но мы не бросили. Мы унесли вас в лес, сюда, чтобы вернуться и похоронить, как подобает, ночью…

Мадлон кивнула.

— Нам повезло. Вы поступили хорошо.

— Очень, — согласился Дирк. — И спасибо за предложение, но мы действительно не нуждаемся в похоронах.

— Но твоего друга нужно выручить, — Мадлон встала, повернувшись к фермеру. — Как мы можем попасть в замок?

Фермер невозмутимо стоял на месте, только глаза его расширились от дерзости и опасности ее слов.

Затем он медленно кивнул.

— Сын кузена моей сестры — дворецкий, у него там есть знакомый пехотинец. Я попрошу человека, который попросит…

Мадлон коротко кивнула. Затем вспомнила про хорошие манеры и подарила ему ослепительную улыбку.

— Сделай это.

Фермер кивнул и повернулся, собравшись уходить.

— И, добрый фермер, — она повысила температуру своей улыбки на несколько градусов Кельвина, — спасибо тебе.

Фермер оглянулся и кивнул.

— Слух разнесется, — сказал он. — Это началось. Мертвые становятся живыми…

А затем исчез. Изумленный Дирк уставился ему вслед.

Затем, посерьезнев, обернулся к Мадлон.

— Вот! Видишь, как рождаются слухи! Через два дня это разнесется по всему королевству как своего рода чудо. А это всего-навсего было…

Мадлон вежливо подняла брови, ожидая продолжения.

— Всего лишь простым случаем анабиоза, — слабо закончил Дирк. — Э… Всего лишь этим…

— А как, умоляю вас объясните, мессир, это было сделано?

Дирк с рычанием отвернулся.

— Тебе приснился Волшебник, — напомнила она.

— Случайное совпадение, — отрезал он.

Она с минуту наблюдала за ним, а затем отвернулась, тихо улыбаясь. Но Дирк не заметил этого, старательно избегая встретиться с ней взглядом. Черт побери! У него нет никаких причин чувствовать себя дураком!

Анабиоз был заурядным явлением, оно случалось с миллиардами животных каждую зиму. Это иногда случалось даже с людьми и называлось «каталепсией» или как-то в этом роде.

Но этого не случалось с двумя людьми в одно и то же время в одном и том же месте — так ведь?

Он отмахнулся от этого довода. Пытаясь убедить себя, что это было просто совпадением — но почему в этом слове появился вдруг такой подозрительный звон? Вдруг, без всякой причины для того, у него возникло предчувствие, что Гар мог бы ответить на этот вопрос.

Фермер вернулся, когда сумерки сделали лес расплывчатым.

— Он в темнице, — объяснил он. — И час назад его еще не пытали. Допросчик ждет навестившего их пэра.

Дирк нахмурился, события принимали весьма угрожающий оттенок.

— Ты хочешь сказать, что они не начнут до тех пор, пока гость не явится туда?

Фермер кивнул.

— Пэр Кор, — произнес сквозь зубы Дирк. — Ставьте на кон что хотите, это пэр Кор.

— Почему это? — нахмурилась Мадлон.

Дирк пожал плечами.

— Он — Личный Советник, и он был на поле, где приземляются небесные корабли, предупреждал нас не пытаться никого забросить — имея в виду меня. Это само собой разумеется, не так ли?

— В своем роде, — с сомнением согласилась она и повернулась к фермеру: — Ты можешь провести нас?

Фермер кивнул.

— Я отведу вас к человеку, который отведет вас. Идемте.

Они отправились туда путем, которым перемещается информация среди кулов — из рук в руки, и это оказалось удивительно быстрым способом. Фермер снова отвел их в деревню, где неподалеку от общинного выгона ждал их второй фермер. Он зашагал рядом с ними, а их первый проводник исчез в темноте.

— Я — Оливье, — представился новый проводник. — Я несу известия от Фелисы.

Мадлон кивнула.

— Она в безопасности?

Оливье кивнул.

— Она оглянулась разок, увидев свой дом в пламени, и больше ни разу не оглядывалась. Она и ее дети в безопасности у изгоев. Известие принесли ее мужу, пока вы еще дрались, он отложил мотыгу и отправился прямо в лес. Теперь он с ними.

Дирк старательно сохранял бесстрастное выражение лица, но его, как всегда, сразила действенность его собственного народа. Они все знали, что делать, в любой ситуации, и делали это без вопросов и колебаний. Инбридинг не мог быть причиной этого, и он не знал, что могло бы.

Оливье повел их к замку в обход его. Дирк поднял взгляд на хмурую глыбу гранита, опустил его на золотистую землю рва и почувствовал, как воскрес его патриотизм. Франция восемнадцатого века — культура, которую имитировали пэры — благоволила к шато элегантно-дворцового стиля, а не к средневековым крепостям. Конечно, там радио и радаров тоже не было, равно как и лазерпистолетов. Пэры сделали несколько уступок здесь и там, они, казалось, очень хорошо сознавали, чему на самом деле благоволила душа их подданных.

Оливье пошарил рядом с берегом, поднял веревку и дернул за нее. Из темноты под берегом выплыло бревно. Оливье жестом пригласил их, и они осторожно забрались на это убогое средство передвижения. Оливье взял весло и переправил их через пятьдесят футов рва пятью ровными гребками. Он развернул каноэ боком и держался за берег, пока вылезали Дирк и Мадлон, а в тени открылись задние ворота. Мадлон направилась к ним, а Дирк обернулся поблагодарить Оливье, но тот уже наполовину пересек ров.

Мурашки гонялись друг за другом на спине Дирка, когда он повернулся к воротам. Все они действовали, словно детали машины, с совершенной синхронностью и совершенной координацией — а в подобной ситуации можно спокойно держать пари, что они не особенно репетировали.

Он прошел через задние ворота, и, когда те закрылись за ним, на его предплечье сомкнулась чья-то рука. Давление пропало так же быстро, как и появилось, и впереди них двинулся стройный силуэт в ливрее. Дирк последовал за ним и, взглянув на Мадлон, увидел, что та закуталась в черный с капюшоном плащ. Снова над ним замерцало чувство жути — здесь все было предусмотрено. Они бесшумно переместились через внутренний двор в тень стены. Когда они добрались до главной башни, их проводник открыл еще одну затененную дверь. Они шагнули во тьму, и дверь за ними закрылась. Затем Дирк услышал чирканье кремня о кресало, и в трутнице вспыхнул огонек, освещая молодое, с мелкими чертами лицо под напудренным париком. Лакей достал из кармана огарок свечи, зажег его и вручил Мадлон, пока сам гасил трутницу. Пламя свечи заколебалось и усилилось, когда Мадлон прикрыла его ладонью.

Лакей сунул трутницу обратно в жилет. Поверх него он носил приталенную красную, как вино, бархатную куртку — достаточно темную, чтобы слиться с тенью.

— Мы можем разговаривать здесь шепотом, пока спускаемся по лестнице — но потом вы должны молчать как мертвые.

Он забрал свечу и начал спускаться.

Мадлон последовала за ним, Дирк пристроился в арьергарде.

— Где наш друг? В темнице?

— Конечно, — кивнул лакей.

— Другой пэр прибыл?

— Почти час назад. Он пообедал быстро и легко и отправился в темницу. Вашего друга подвергли допросу, наверное, пятнадцать минут назад.

Дирк сглотнул. Он знал этих солдат-палачей. За такой большой срок они могли причинить изуродовать человека.

— Как нам выручить его? — прошептала Мадлон.

— Это растолкую я, — послышался голос снизу.

Дирк замер. Характерный акцент выдавал в говорившем солдата. Затем он строго напомнил себе, что всякий помогавший ему сам клал голову под топор. Ладно, пусть это солдат — но они могли ему доверять.

А это, решил Дирк, было нечто решительно новое. Он снова принялся спускаться.

Скачущий кружок света от огарка улавливал отблеск стали шлема и кольчуги. Еще несколько ступеней — и он показал им лицо — грубо вытесанное и в шрамах, со ртом, как у каймановой черепахи. Даже если он союзник, Дирк не хотел бы встретиться с ним в темном переулке.

Лакей шагнул в сторону, пропуская вперед Дирка, забрал с собой свечу и повернул вверх по лестнице. Дирк поборол страх находиться наедине с солдатом в темной дыре и прошипел:

— Что мы делаем?

— Около пыточной камеры есть ниша с глазком и дверью, — прошептал солдат. — Пэры могут оставаться там, если желают наблюдать за пыткой невидимыми.

— Они теперь не пользуются ей? — спросила Мадлон.

— Не пользуются, — подтвердил солдат. — Ни один пэр, уже много лет. Дверной засов заржавел. Но я принес масло. Для действия ему понадобится некоторое время, а потом придется использовать для открытия двери обыкновенную силу. Затем я должен буду покинуть вас. Мне нужно оставаться в доверии, пока не призовет Де Кад.

Дирк проглотил прилив раздражения из-за очередного проявления суеверия.

— Я и не знал, что солдаты будут сражаться за мятежников.

На мгновение в лестничном колодце стало пугающе тихо, и Дирк мысленно выругал себя, сжимая посох поудобнее.

— Мы — тоже кулы, — пробурчал солдат, и кто-то испустил вздох облегчения. Дирк гадал, не он ли сам это был.

Но он не желал успокаиваться.

— Сколько вас восстанет, когда… когда призовет Де Кад? — слова имели неприятный привкус, но ему приходилось употреблять идиомы.

Солдат поколебался.

— Никто не может быть уверенным. Все другие кулы ненавидят нас. Что с нами будет, если они победят, никто знать не может, победят ли они, поэтому мысли каждого солдата спрятаны даже от своих братьев. Каждый должен будет решать сам за себя — когда призовет Де Кад.

— Мы теряем время, — прошипела Мадлон.

Немедленно послышался скрежет и мелькнул луч света, когда дверь приоткрылась. Солдат просочился в нее и пропал. Миг спустя вернулась его манящая рука.

Дирк закусил удила смелости, когда его охватил страх, едва не прикусив и язык, и последовал за Мадлон.

Солдат удалялся в колеблющемся свете факелов. Они последовали за ним как можно бесшумнее, направляясь к решетчатой двери в пятнадцати метрах от них.

Тишину прорезал крик боли и ярости.

Дирк замер, глаза его автоматически метнулись к решетчатой двери, по коридору прозвучал слабый звон кольчуги. Солдат отчаянными жестами подзывал их. Дирк прыгнул вперед к нему, миновав зарешеченную дверь.

Солдат скользнул за ним, закрыл дверь, и спустя несколько минут снаружи пролязгала сталь, когда мимо прошел караульный.

Из камеры донесся пронзительный вой мучительной боли. Хотя человек явно пытался не выдавать боль. Мадлон отвернулась от глазка, в бледном свете Дирк увидел ее белое, без малейшей кровинки лицо.

Он молча принялся нагнетать масло в запор.

На противоположной стене горели факелы, а перед ними метался в жаровне огонь. Он освещал огромную фигуру Гара, раздетую догола, если не считать набедренной повязки, прикованную к наклонному щиту. Рядом с ним стояли две мускулистые фигуры, достаточно одинаковые, чтобы быть близнецами, наголо обритые и по пояс голые. Один из них следил за Гаром, сложив руки на груди, а другой, сняв с жаровни раскаленное железо, осмотрел его, и, удовлетворенный, повернулся обратно к Гару.

Между Дирком и жаровней обрисовывались на фоне огня силуэты двух мужчин в бархатный камзолах и напудренных париках. Один был коротким и коренастым, а другой — высоким и стройным.

Дирк с шипением втянул в себя воздух, он узнал орлиный профиль высокого. Пэр Кор!

— Так значит, — задумчиво произнес Кор, — вы отведали вкус нашего пира. Хотите продвинуться дальше от легкой закуски? Или предпочитаете рассказать нам то, что мы желаем узнать?

— Если я знаю ответы, я их дам, — проскрежетал Гар.

Позади Дирка ахнула Мадлон, Дирк напрягся.

Кор склонил голову в вежливом удивлении.

— Должен признать, что я не ждал такого охотного сотрудничества. Могу я спросить о причине его?

— Разумеется, — выдал ему сардоническую улыбку Гар. — Я совершенно уверен, что ничего не знаю — или, по крайней мере, ничего, помимо уже известного вам.

С миг Кор был неподвижен, затем повернулся к пэру Кошону.

— Возможно, я ошибся в его тоне, но, по-моему, его слова отдают наглостью.

— Напомните ему, с кем он разговаривает, — ответил Кошон голосом, подобным лязгу камнедробилки.

Пылающее железо поднесли к бицепсу Гара. Тело его изогнулось, челюсти сжались в усилии подавить крик. Кор сделал жест, и железо убрали.

Дирк стиснул зубы.

— Только слабый вкус, — повторил Кор. — Есть и куда более чувствительные части тела.

Гар конвульсивно расслабился, разинув рот и диким взглядом прожигая Кора. Но не заговорил.

— Понравилось, значит, — легко произнес Кор. Тогда, я полагаю, мы можем начать…

— Где ваш король? — потребовал сквозь зубы Гар. — Неужели его нисколько не волнуют страдания его народа?

Палач повернулся за новым железом, но Кор поднял руку, останавливая его.

— Твои слова выдают тебя. Любому уроженцу этой планеты не понадобилось бы спрашивать.

Гар нетерпеливо пожал плечами.

— Ладно, я с другой планеты. Я думал, что это очевидно.

— Но мне интересно подтвердить это, — глаза Кора стали буравчиками. — Какого вы происхождения и положения?

— Благородного, — отрезал Гар.

Кор застыл.

В нише Дирк резко повернулся к Мадлон. Они в шоке уставились друг на друга.

— Какого дома и рода? — резко спросил Кор.

— Д'Арман с Максимы, — на лицо Гара вернулось сардоническое выражение.

Кор заметно расслабился.

— Я знаю о Максиме. Это ничтожный астероид, и все живущие на нем притязают на благородство.

— Не только притязают, они и впрямь благороднее, чем вы! — рявкнул Гар. — Они не порабощают людей, делая их своими слугами, — они создают роботов!

Они?.. Дирк с сомнением поджал губы. На физиономии Кора тоже появилась ухмылка.

— Суть благородства — это власть над другими, наивное дитя, — как я сейчас имею власть над тобой, — он глянул на второго палача и сделал знак. Тот нагнулся и стал крутить огромное колесо. Цепи на запястьях и лодыжках Гара натянулись, он издал воющий мучительный скрежет.

Кор подошел к нему, полностью выйдя на свет.

— Я полагаю, что ты найдешь эту позу более подходящей для нашей беседы.

Дирк нахмурился. Кор не уловил этого «они». Гар явно не считал себя членом общества Максимы. Дирк готовился к инструктивному примеру искусства спекулятивной фабрикации.

— Кто тебя прислал? — потребовал ответа Кор.

— Никто, — прорычал Гар. — Я прибыл сам по себе. И не трудитесь задавать следующий вопрос. Вот ответ: я пару лет шатался по этому звездному сектору, пытаясь найти дело, которому я мог бы посвятить себя, — нечто, стоящее любых жертв. Если необходимо, даже моей жизни.

Он вызывающе посмотрел горящими глазами на Кора.

Кор презрительно скривил губы и кивнул палачу. Тот держал перед глазами Гара тиски для пальцев.

— Правду, пожалуйста, — промурлыкал Кор.

— Это и есть правда. Разве вы не узнаете ее симптомы?

Это заставило Кора умолкнуть. Он стоял, гневно глядя на Гара. А затем проговорил сквозь сжатые губы:

— Узнаю. Это прискорбное состояние молодежи — даже нашей молодежи. Мы вынуждены идти на немалые хлопоты для искоренения его.

Игры!.. У Дирка перевернулось все в животе. Кор был прав — они шли на немалые хлопоты. Но страдали от этого не пэры.

— Но ты давно миновал двадцатилетний возраст, — нахмурился сбитый с толку Кор. — Наверняка ты ведь достаточно жил жизнью взрослого человека, чтобы покончить с детскими играми в идеалы и реформы. Почему ты унижаешься до них?

— Со скуки, — пожал плечами Гар.

Кор уставился на него. Затем он отвернулся от него, весь кипя, но не позвал палачей.

Дирк начал гадать, а не был ли Гар, в конце концов, воистину благороден. Он, безусловно, знал, что сказать пэру, чтобы ему поверили.

Дирк обернулся взглянуть на солдата. Тот очень мягко нажал на засов, затем расслабился, покачав головой.

Дирк плотно сжал губы и повернулся обратно к пыточной камере. Кор снова поворачивался к Гару.

— В том, что ты говоришь, возможно, есть правда. Но мы убеждены, что фрахтовая компания, обслуживающая нашу планету, высадила человека неподалеку отсюда, и у нас есть причины думать, что этот человек — бунтовщик.

— Я уже сказал вам, что искал Дело.

Глаза Кора вспыхнули, но он сдержался с заметным усилием.

— Если вы тот, кого они высадили, тогда вы можете мне сказать: насколько глубоко связаны космонавты с бунтовщиками?

— Вовсе не связаны, — быстро ответил Гар. — Мне пришлось заплатить уйму денег за свою высадку.

Дирк повернулся к Мадлон, широко раскрыв от удивления глаза. Так же, как и она. Затем Мадлон медленно с одобрением кивнула.

Кор презрительно скривил губы.

— Поэтому вы, конечно, не имеете ни малейшего представления об их деятельности.

— Конечно, — Гар следил за ним, словно за коброй.

— А парень, путешествовавший с вами, — он, я полагаю, тоже всего лишь турист?

— Нет, он был местный. Когда я услышал, что за мной идет охотиться поисковая партия, я кинулся в ближайшее укрытие, развалившуюся хижину. Он был там, тоже прятался.

Кор улыбнулся с вежливым скептицизмом.

— Разве вас не заинтересовало, почему он прятался?

— Нет, — улыбнулся Гар. — С таким шорохом позади нас это казалось как-то не совсем уместным.

Кор, нахмурившись, поджал губы.

— И вы решили путешествовать вместе.

— Нет, я нанял его в проводники.

Кор с минуту помолчал, сузив глаза.

— Что он рассказал вам о бунтовщиках?

— Ничего, — улыбка Гара стала сардонической. — Но он дал мне массу очень интересных сведений о вашем обществе.

Кор замер, и Дирк глубоко вздохнул. Разумеется, это был хороший способ отвлечь мысли Кора от следствия — но не был ли он рискованным?

Кор медленно выпрямился, пряча глаза в тени.

— Он не может позволить чужеземцу покинуть планету с такими знаниями, — произнесла дрожащим голосом Мадлон.

Кор поднял голову, и палач повернулся к висящей на стене огромной сабле.

Солдат попробовал засов, поймал взгляд Дирка и кивнул.

— Я думаю, не нужно, — произнес Кор.

Солдат начал нажимать на засов, уставясь в сторону голоса пэра, с выпученными от напряжения вокруг зрачка белками.

Но Дирк быстро напряженно замотал головой, подняв предостерегающе ладонь, вдруг поняв, что если Кор узнает, что Дирк жив, это будет означать новые пытки по всей округе. С другой стороны, если палач возьмет этот ножичек-переросток…

Но палач обернулся с пустыми руками и разочарованно насупившись.

— Нет, я думаю, мы немного развлечемся с его помощью, — проступила на физиономии Кора лживая улыбка. — Поскольку он желает узнать наши обычаи, мы поступили бы крайне невежливо, не предоставив ему всех возможностей.

Гар озадаченно нахмурился, а Дирк подобрался, и по спине его пополз холодок дурного предчувствия.

— Мы позволим ему принять участие в Играх, — Кор тепло улыбнулся Гару. — Я уверен, что вы найдете этот опыт крайне информативным.

Пальцы вонзились в руку Дирка, он взглянул и увидел испуганное лицо Мадлон. Он вновь поглядел сквозь глазок. Палач с отвращением расковывал Гара, в то время как Кор тихо переговаривался с пэром Кошоном.

Дирк опять повернулся к Мадлон, качая головой, и шагнул назад, в самую затененную часть ниши.

Мадлон недоверчиво уставилась на него. Затем в ее глазах вспыхнул гнев, и она шагнула к нему.

Дирк закрыл ей рот рукой и выдохнул прямо в ухо:

— Если мы нападем прямо сейчас, мы можем победить, но вероятнее, проиграем. В любом случае пэры будут осведомлены, что скрытый мятеж превращается в активный. А если победят они, Кор поймет, что мы живы и захочет получить еще несколько ответов, и не только от нас.

Гнев в глазах Мадлон растаял. Дирк убрал руку от ее рта. Она отвернулась, закусив губу.

— Гар управился с ним прекрасно, — продолжал Дирк. — Не буди лиха, пока оно тихо.

Мадлон стояла, не двигаясь, а затем неохотно кивнула. Дирк поднял взгляд на солдата, бесстрастно стоявшего, ожидая указаний. Дирк покачал головой. Солдат разок кивнул и убрал руку с запора.

Дирк снова перебрался к глазку, палачи выталкивали Гара через дверь в противоположной стене, в то время как Кор и Кошон повернулись, все еще разговаривая, к двери в коридор.

Дирк удовлетворенно кивнул и шагнул обратно в дверь, прислонившись спиной к стене, ожидая, пока путь будет свободен.

Он услышал, как грохнула, закрываясь, дверь, затем другая. Мадлон метнулась к глазку и повернулась обратно.

— Они ушли. Мы можем говорить.

Дирк кивнул.

— Сколько еще до Игр?

— Неделя, наверное, — прогромыхал солдат.

Дирк нахмурился.

— Он не может за неделю целиком научиться новому стилю боя. Они зарежут его, как на бойне.

— Возможно, именно в этом и заключается их намерение.

Солдат нахмурился.

— Там всегда бойня. Какая разница, как хорошо он будет драться?

Дирк закусил губу.

— Да, конечно. Вам придется извинить меня — я привык к успокоительной фикции, называемой «спортивный шанс»… Ладно, как мы это устроим?

Солдат еще пуще нахмурился.

— Устроим что?

— Спасение, конечно. Он постоял за нас, мы постоим за него — особенно потому, что он может еще оказаться полезен.

— Это довод, — согласилась Мадлон. — Если Кор хочет умертвить его, он непременно должен быть выгоден для нас.

Солдат задумчиво кивнул.

— Ну, как мы это проделаем? — потребовал от них ответа Дирк.

— Поговорим с изгоями, устроим засаду, — отозвалась Мадлон.

Дирк покачал головой.

— Это все равно, что вывесить плакат, гласящий: «Следите за этим пространством, ожидая дальнейший новостей о великом, новом бывающим раз в жизни крестьянском восстании! Они могут появиться на стене вашего замка в любой день!» Может быть, я просто циник и пессимист, но, по-моему, ситуация требует чего-то более тонкого.

Мадлон закусила губу.

— Я думаю, ты прав… Что ж, отлично: пролезь к нему в клетку и покажи выход.

— Какой выход? Клетки охраняют строже, чем параноидальная жена мужа!

Она нетерпеливо мотнула головой.

— До дня Игр у нас не будет, конечно, никаких шансов. А тогда один, в клетке, должен будет сообщить ему о плане, а другой, на трибуне, показать ему путь.

Дирк пожевал предложение и нашел его приемлемым.

— Конечно, это будет в целом чуточку рискованно. И скорей всего, будет пойман и тот, кто ждет на трибунах, и тот, кто попытается вырваться.

— Никто не будет пойман, если они будут знать, что делать! Провести женщину в клетки совершенно невозможно, поэтому мое место — трибуны.

Все инстинкты самосохранения в Дирке с ревом встали на дыбы, но разум победил, хотя победа могла оказаться и кислой.

— Если бы был хоть какой-нибудь выбор…

— Но его нет.

Дирк вздохнул. Он был способен узнать проигрышный расклад, когда держал его в руках.

— Ладно, как мы организуем мое проникновение в клетки?

ГЛАВА 4

Существовал, конечно, примитивный способ, — Дирк мог пойти в таверну, прикинуться пьяным и начать орать мерзости о пэрах. Этот вариант гарантировал немедленное появление пятерки дюжих солдат, которые весьма охотно свяжут и сволокут Дирка к ближайшему Магистрату-Шевалье, а тот отправит его в клетки со всей необходимой живостью и быстротой. Дирк был целиком за живость и быстроту, они случались и прежде его спутниками в беде, но он был не слишком счастлив привлечь внимание пэра Кора. Крайне трудно будет объяснить имевшее место присутствие мертвого тела, особенно если оно твое. Кор, несомненно станет весьма сильно настаивать на разрешении загадки, а формы его настойчивости вряд ли окажутся способствующими будущему благополучию Дирка. Это означало, что Дирка придется забросить в клетки контрабандным способом — а это, в свою очередь, означало Гильдию.

Через две ночи и через трупы четырех солдат они с Мадлон сумели добраться до Альбемарля, столицы. Дирк надеялся, что пэр отнесет исчезновение их трупов за счет разбойников, что было почти правдой.

Они въехали в город сразу после открытия ворот, хитро замаскировавшись под кучей капусты. Ехавший на телеге кул пришел в понятное замешательство, когда за первым же скрытым углом его овощи вздыбились и извергли шевалье и его даму. (Мадлон где-то по дороге раздобыла новую одежду; Дирк предусмотрительно не спрашивал как). Но он быстро пришел в себя и отвернулся, когда они спрыгнули на землю и поспешили удалиться. Кулы довольно рано приобретают в жизни селективное восприятие.

Дирк и Мадлон свернули за угол и замедлили бег, дыша немного легче. Интерес Дирка проклюнулся, когда он огляделся в узкой улочке с полудеревянными зданиями. Он был сельским пареньком, поэтому города не возбуждали в нем того неотвязного чувства отчужденного знакомства, беспокоившего его в деревнях. Кроме того, даже в этот ранний час тут было больше разнообразия. Когда они свернули на главную улицу, им встретились — шедший с поручением из замка дворецкий, выводящий лошадей из городского дома пэра конюх, ремесленник перед своей лавкой, выбрасывающий горшок, караван купцов на пути к постоялому двору. Каждый был четко различимым членом своей Гильдии — в конце концов, занятие им избрали по внешности — но ощущалась в них странная одинаковость, неразличимость, подобно тому, как слияние нескольких цветов производит грязно-серое. У всех были волосы одного цвета — серовато-каштанового, воробьиного; они все были круглолицыми, все среднего роста и телосложения. В городах все генотипы перемешались и произвели гибрид — но только один гибрид, ибо генофонд был резко ограниченным.

Головокружительный восторг прошел, оставив мрачный, дымящийся гнев. Дирк пробормотал:

— И даже если бы пэры знали, что это случится, они бы, вероятно, все равно это сделали.

Мадлон озадаченно подняла взгляд.

— Что сделали?

Дирк начал было отвечать, но тут же закрыл рот на замок, вспомнив, что кулы не знали, что такое клон.

А если бы узнали, как бы это подействовало на них?

— Установили бы Игры, — отговорился он и быстро продолжил: — Ладно, теперь мы здесь. Куда направимся?

— Туда, — показала она на таверну.

— Там солдаты.

— Мы мертвы — разве ты не помнишь? — она втолкнула его в дверь.

Пивной зал был обшит панелями из темного дерева и заполнен маслянистым дымом. Они нашли места за длинным центральным столом, и Дирк постарался не дышать слишком глубоко. Час был ранний, столовалось лишь несколько человек, евших то, что с трудом сходило за завтрак.

— Что будем теперь делать?

— Есть, — сладко ответила она. — Или ты не голоден?

Живот Дирка ответил ей внезапным мятежным громыханием. Он вспомнил их последнюю закуску — чересчур оптимистического цыпленка, вышедшего по дурости прогуляться, он действительно был слишком молод, чтобы гулять одному — и пошарил в кошельке, с облегчением обнаружив, что деньги все еще там.

Подошел трактирщик, вытирая руки о фартук, по типу купец, с наклеенной для дворянства улыбкой.

— Что изволят шевалье и дама?

— Самого лучшего, что у тебя там есть на завтрак, — Мадлон сделала легкий жест двумя пальцами.

Улыбка исчезла. Владелец ее пригляделся к лицу Дирка повнимательнее, говоря в то же время чересчур небрежно:

— Есть жареная птица и вино, мадам. Все прочее слишком грубо для дворянского вкуса.

Мадлон рассудительно кивнула.

— Это подойдет. Будьте любезны, принесите поскорей вина.

Трактирщик поклонился и повернулся уйти, двигаясь спокойно и неторопливо, словно не увидел ничего неординарного.

Дирк понизил голос:

— Чей это знак?

Она с минуту разглядывала его, а затем сладко улыбнулась.

— Если уж ты этого не знаешь, то и не имеешь права на это.

Дирк сузил глаза, но прежде, чем смог заговорить, вернулся трактирщик, а затем поклонился и повернулся прочь.

Мадлон наполнила бокалы и вручила один Дирку.

— Для человека, утверждающего, что он один из нас, ты, кажется, маловато знаешь?

Дирк беспокойно взглянул по сторонам стола. Пытаясь распознать, кто из других клиентов мог оказаться пэрским шпионом? Таковому потребовался бы усилитель, чтобы услышать что-то большее, чем тихое бормотание. Но Дирк не видел никаких подслушивающих аппаратов.

Он снова повернулся к Мадлон.

— Когда тебе десять, ты знаешь не очень много о мятежниках. И, разумеется, не встретишь никого, кроме тех, что тайком вывозят тебя, а они не делятся никакими секретами.

— Конечно, — пробормотала она. — Значит, ты встречался-таки с Гильдией?

— Можно сказать и так, — медленно проговорил Дирк. — Но даже после того как меня вывезли, прошло несколько лет, прежде, чем я понял, что они подразумевали, когда говорили «Гильдия». Я имею в виду, когда люди помогали мне бежать, я видел гильдейские нашивки на их рукавах — и они все были из разных Гильдий. А когда я был мальчишкой в деревне, я знал, что местные ремесленники являлись членами разных Гильдий, и у меня сложилось смутное впечатление, что существует гильдия, управляющая делами каждого ремесла, поддерживающая на высоте качество продукции и выполняющая бумажную работу, но никогда не пытающаяся улучшить участь своих членов или оказать коллективный нажим на пэров.

Глаза Мадлон расширились. Затем она положила подбородок на кулак, задумавшись.

— Это интересная мысль…

— Да, — криво улыбнулся Дирк. — Экстравагантная новая концепция, не правда ли? Так что после того как меня удалили, мне потребовалось некоторое время, чтобы понять, что каждый, кто хотел бы противостоять пэрам, не мог это сделать через гильдию.

— Представление и впрямь путаное, — сладко улыбнулась она, — мы надеемся, что и пэры найдут его таковым. Но разве ваши люди не имеют дел с Гильдией?

— О, да, и очень часто — но по большей части просто для того, чтобы вывезти ребенка для нас или заверить их, что мы все еще работаем на них. Они всегда держат нас на расстоянии вытянутой руки — имеют с нами дело, но не доверяют нам.

— Не удивительно, поскольку вы берете только детей. Почему вы не берете также взрослых мужчин и женщин?

Дирк покачал головой.

— Если бы мы начали это делать, все кулы на Меланже попытались бы присоединиться к нам, а с таким потоком пэры вышли бы на нас без задержки и прикрыли бы нашу лавочку. Беглые дети редки, и ребенок может усвоить больше, чем взрослый. И побыстрей к тому же — а наши операции требуют много книжных знаний. Ужасно много.

— Поэтому вы берете только детей потолковее, — жестко сказала Мадлон. — Другие должны оставаться с изгоями в лесу — и вы дивитесь, почему мы вам не доверяем! Складывается впечатление, что вы ничего не знаете о нас, понятия не имеете о наших страданиях!

Дирк весь напрягся.

— Я знаю. Я хорошо знаю. Моя мать умерла в середине зимы, потому что пэр Кор не дал моему отцу лекарств — хотя тот весь день простоял в воротах на снегу. Потом пэр Кор проезжал по деревне, заметил мою сестру и отдал приказ привести ее к нему в замок. Отец вытолкал ее в лес, прежде чем успели прийти солдаты, и я никогда больше не видел ее. Но Кор велел за это запороть отца до смерти — и заставил меня смотреть на казнь вместе с остальной деревней.

Она уставилась в его глаза, удивленная ненавистью в его голосе. Затем взгляд ее смягчился.

— Вот тогда-то ты и сбежал.

— Да — прежде чем схоронили отца, пока они думали, что я еще слишком оцепеневший, чтобы что-то сделать. Но я поклялся вернуться и отомстить им.

— И теперь ты вернулся.

Дирк кивнул.

— И мы работаем над другой частью.

Глаза ее широко раскрылись, уставясь в его зрачки — и Дирк понял, они не черные, а очень темно-фиолетовые. Очень темные — он, казалось, почувствовал себя теряющим под собой опору из твердого дерева, затягиваемым в эти глаза, глубоко-глубоко…

Ресницы ее затрепетали и разбили чары. Она опустила взгляд.

— Повесть о твоей сестре… знакомая.

Похожая на ее собственную, понял Дирк, и это ударило по нему, словно молот.

На него нахлынули жалость и нежность, затопив гнев. Если они посмеют коснуться ее, то он…

Уау! Он рванул себя обратно, потрясенный, когда понял, какие эмоции он только что ощутил. А что все-таким было такого в этой девушке?

Она посмотрела на него.

— Теперь я не могу сомневаться в тебе, Дирк Дюлэн. Ты рассказал свою повесть со слишком большой страстью. Только тот, кто страдал так, как мы, может испытывать такую сильную ненависть, — она взяла его за руку. — Пока я помогала тебе почти неохотно, но теперь мы будем вместе со всей моем желанием — и, я думаю, со всем сердцем.

Дирк сидел, замерев от проскочившей искры, вызванной ее прикосновением, пытаясь сдержать внезапный прилив ликования, прояснить тонкую пелену искажения, казалось, прошедшего по помещению.

Затем он вспомнил, что Гара в данный момент рядом нет, и разум вернулся.

Подошел трактирщик с двумя жареными птицами, и Дирк выпустил руку Мадлон — с, надо признаться, большим облегчением.

Птицы были маленькие, а они оба голодные, так что разговор прервался, и они отдали дань кухне. Когда мясо в основном исчезло, Дирк с сожалением отодвинул тарелку — обсасывать кости казалось неприличным для дворян. Мадлон подняла голову, уловила мысль и на сей раз последовала его примеру.

Дирк протянул руку и в третий раз наполнил бокалы.

— Дальше?

— Подождем, — Мадлон откинулась на стуле и пригубила вино. — Долго ждать, вероятно, не придется.

Не пришлось. У них перед глазами материализовался жилистый лисьемордый человек с рулоном ткани.

— Вот товар, который вы желали посмотреть, мадам.

Мадлон подняла взгляд лишь с самым легким признаком удивления. Она быстро оправилась и раскатала примерно ярд, разложив его на коленях, щупая его, проводя по нему руками.

— Да, это великолепный материал, но цвет не совсем тот. Я желаю немного покраснее.

— О! — энергично закивал портной, словно она подтвердила его собственное мнение. — Я знаю именно такой рулон, мадам, но он у меня в мастерской. Не будете ли вы любезны пройти?..

Мадлон поднялась и направилась к двери, а портной шел следом у ее локтя. Дирк задержался ровно на столько, чтобы бросить на стол несколько золотых монет, намного больше, чем стоил завтрак, но революции нуждаются в финансировании — и ринулся догонять их.

Они направились вперед по улице, Мадлон и портной док о бок, счастливо болтая о тканях, раскройке и пошиве на жаргоне, который для Дирка значил примерно столько же, сколько звуки, издаваемые кремнийорганическими формами жизни — язык сверхзвуковых эманаций. Он следовал за ними, совершенно ошеломленный.

Из переулка метнулась рука и коснулась локтя Мадлон. Без малейшей остановки она свернула в переулок, словно все время планировала это сделать. Так же, как и Дирк. Портной поспешил дальше.

Когда Дирк свернул за угол, их проводник уже отворачивался — дюжий юноша с волосами песочного цвета и значком подмастерья кузнеца на рукаве. Дирк вновь обрел какую-то долю уверенности в себе, картина была знакомой. «Я отведу вас к человеку, который отведет вас…» Портной никогда не сможет сказать, куда пошли двое подопечных, так как он этого не знает. Он сможет только сказать, где их забрал следующий проводник. Он не может даже сказать, кто этот новый проводник.

Когда они дошли до конца переулка, из дверей метнулась другая рука, коснувшись локтя Мадлон, и снова она, не сбивая шага, повернула и последовала к дверям. Дирк последовал за ней, в то время как второй проводник пошел дальше. Дверь открывалась на лестницу, и они спустились в подвал. Их новый проводник отодвинул в сторону большую бочку, открыв дыру в стене. Мадлон нагнулась и прошла через отверстие, Дирк — за ней по пятам. Их следующий проводник ждал со свечкой.

Они последовали за ним, и Дирк слегка изумился координации Гильдии. Верно, у них были века, чтобы проложить этот маршрут и отрепетировать систему, но все равно было жутко, словно проводники читали мысли друг друга. Однако Дирк знал из статистики, генетики и собственного опыта, что на планете не могло быть так много умных телепатов — или, по крайней мере, не в одном городишке.

Четыре проводника, один переулок и туннель спустя, они вошли в большое гранитное помещение с гобеленами на стенах, богатым ковром на полу и покрытым тонкой резьбой полированным столом и стульями в центре. Над столом висела люстра с четырьмя масляными лампами, ярко, по местным стандартам, освещавшая помещение.

Дирк, нахмурясь, огляделся. Нового проводника не было, так что, надо полагать, тут конец пути, но с кем им предстояло разговаривать?

— Где наш хозяин?

— Он скоро придет, — Мадлон села за стол и протянула руку к бутылке коньяка в центре его. — Не нервничай так, Дирк Дюлэн, у нас есть еще пять дней.

Дирк поколебался, глядя на нее, затем рухнул на стул и тоже потянулся за коньяком.

Он уже начинал чувствовать себя удивительно умиротворенно к тому времени, когда щелкнул скрытый засов и в помещение вошел хозяин.

Дирк развернулся на стуле, приветливо улыбаясь. Он видел высокого тучного купца в длинном красном плаще поверх охровой туники и голубых штанов. Он был круглолицым, щекастым, с маленькими твердыми глазами, мрачным морщинистым ртом. Поверх плаща он носил перевязь с вышитыми тайными символами.

Улыбка Дирка исчезла — он узнал этот знал различия. Он смотрел на Великого Мастера Гильдии.

Мадлон поднялась на ноги.

— Я — Мадлон, моя родная деревня — Марсир, во владениях пэра Бюссе. Я…

— Я знаю тебя, Мадлон. Я получил известия от тех, кто встречался с тобой. Ты служишь связной между изгоями и женщинами домов. Но кто он?

Дирк медленно встал на ноги, когда Мадлон сказала:

— Он от наших друзей в небе…

— «Друзей»? — передразнил Мастер, поворачиваясь к Дирку. — Что ты здесь делаешь, человек с неба?

— Мы не просто друзья, мы свои, — Дирк старательно держался. — Я — Дирк, сын Тоюэна, рожденный в деревне Дюлэн во владениях пэра Кора.

Рот мастера нетерпеливо дернулся.

— Я это знаю хорошо, я достаточно помогал вам сбежать, когда вы были детьми. Но, по моему мнению, именно вы забыли нас. Вы улетаете и лишь изредка прилетаете с признаками того, что вам хорошо живется, и нам никогда не было от вас никакого толка.

— Будет, — сказал Дирк, ломая лед. — Когда придет день.

— Так вы говорите.

— Так мы докажем и, мне думается, скоро.

Настороженность Мастера вдруг углубилась до тревожной задумчивости.

— Да, казалось бы, так. Это носится в воздухе…

— Какие признаки вы видели? — налетел на него Дирк.

Мастер Гильдии раздраженно пожал плечами.

— Признаки? Кто же увидит признаки? Если бы пэры увидели какой-нибудь признак, даже надежду в глазах кула — День был бы обречен, еще не начавшись. Но все знают это, все чувствуют это.

Только то, что он уже знал, и не больше. Дирк почувствовал разочарование. На мгновение он позволил своему уму раскрутить фантазию, воображая псионические передатчики, вещающие постоянное ощущение: «Грядет Что-то Большое», подстрекающее кулов к яростному бунту. Затем он рванул себя обратно в реальность.

Которую Мастер быстро вышиб из-под него.

— Есть слухи, что Волшебник снова ходит среди нас.

Суеверие! Дирк плотно сжал губы, чтобы сдержать гнев.

— Что-нибудь еще?

— Все кулы выкапывают припрятанное предками оружие и испытывают клинки, а затем вновь зарывают его, — пожал плечами Мастер. — И прошел слух, что двое связных изгоев были убиты солдатами, а затем вновь восстали живыми.

С миг Дирк стоял, гальванизированный, а затем понял, что, если он должен мириться с суевериями, он мог с таким же успехом воспользоваться ими. Он открыл рот, но его опередила Мадлон:

— Мы и есть эти двое.

Мастер резко вскинул голову, уставясь на них.

— Вы?!

Дирк кивнул.

Мастер сунул руку за пазуху — вцепился в святой медальон, надо полагать. Повсюду вокруг его глаз появилась белизна.

— Вы действительно были мертвы?

Мадлон заколебалась. Дирк пожал плечами.

— Кто может сказать? Кулы говорили, что у нас не было никаких признаков жизни. Лично за себя я могу сказать, что я видел сон.

Глаза Мастера метнулись к нему, словно стрелка компаса к магниту.

— Сон? О чем?

Дирк сглотнул, а затем заставил себя сказать:

— Волшебника Далекой Башни.

Глаза Мастера расширились до последнего возможного для них миллиметра.

— Чем я могу послужить вам? — прошептал он.

Дирк онемел от внезапного приступа угрызений совести, так что в брешь ринулась Мадлон.

— Одного нашего человека взяли и отправили на Игры. Мы должны вызволить его, если хотим иметь какую-то надежду на День.

Мастер в удивлении повернулся к ней, затем нахмурился, пробормотав:

— Дело и впрямь странное — забрать человека с Игр. Коль он там, его не будут допрашивать, и он, по крайней мере, получит легкую смерть. Но если вы говорите, что это надо сделать, значит, надо…

— Дирк должен попасть в клетки, известить его о плане, — быстро добавила Мадлон. — А я должна быть на трибунах, что вывести их. Ваше дело выбрать маршрут, расчистить его перед нами и загородить позади нас.

Мастер кивнул.

— Достаточно просто. Провести тайком в клетки вашего друга тоже моя задача?

Мадлон облегченно вздохнула и кивнула.

Так же, как и Мастер.

— Это более трудно, но возможно, вполне возможно. Давайте прикинем. Альфонс там тренер, а Мастер клеток кузен… — голос его перешел в бормотание, когда он отвернулся и, зажав в кулаке подбородок, начал расхаживать по помещению.

Мадлон поймала взгляд Дирка и подарила ему пламенную улыбку, раздвинув от радости губы.

Дирк с трудом сглотнул и попытался вонзить в ковер пальцы ног. Он сумел ответить лишь слабым подобием улыбки. Магистр подошел к ним, стиснул руки за спиной и энергично закивал.

— Все будет сделано, мадам и шевалье — да, все будет сделано! Я должен пойти и присмотреть, чтобы сделали — не побудете ли вы здесь, отдохнете и подкрепитесь? В положенное время придет человек отвести вас к тому, кто отведет вас.

Это был приказ, при всем том, что выразили его так вежливо. Но Мадлон подарила Магистру свою самую ослепительную улыбку.

— С огромным удовольствием, Мастер, так как мы, говоря по правде, очень устали. Спасибо вам за вашу огромную доброту.

Мастер действительно покраснел.

— Пустяки, мадам. Я делаю это с удовольствием. А теперь присаживайтесь и предоставьте остальное мне.

Он круто развернулся, нырнул за гобелен и пропал.

Сияющая Мадлон обернулась к Дирку:

— Вы были великолепны, мессир! Вы точно знали, что сказать!

Но вот что говорить в данном случае, Дирк не знал.

ГЛАВА 5

В горячке и суете полуденной толпы никто не обратил особого внимания на монаха в коричневой рясе с подмастерьем у его локтя.

— Теперь недалеко, — прошептал подмастерье. — Через минуту мы будем в начале уклона. Арена находится под нами.

Дирк пригляделся из-под коричневого шерстяного капюшона.

— Буду рад оказаться там, как ни странно это может показаться. От этой власяницы зуд, как от армии блох.

Они подошли к краю холма, и Дирк остановился, оценивая взглядом стадион, подыскивая маршрут быстрого бегства.

Сходу он не увидел ни одного. Посмотрел сквозь железные прутья дверной решетки в трехметровой стене целлютона и уставился вниз — далеко-предалеко вниз. Пэры были бережливы, они построили свой местный колизей в естественной чаше между вершинами холма, на котором располагался город, и холма повыше, где был королевский замок. Ярус за ярусом спускались ряды сидений бежевой лестницей великана к кругу белого песка в сотню метров в поперечнике и шестью метрами ниже самого первого яруса в сидении. Эта стена — и весь стадион, если уж на то пошло — была из целлютона, нечестивого молекулярного союза целлюлозы с кремнием, крепкого, как броня, твердого, как инструментальная сталь, и гладкого, как стекло. Абордажный крюк мог зацепиться за гранит, но не за этот материал.

Коль скоро человек оказывался в круге песка, он оставался там. О, в стенах имелись двери: ряд ведших в клетки и другой ряд ведших к свободе, но через эти последние проходили только пэры.

— Ни один кул никогда не убегал оттуда, — уведомил его проводник.

— Приятная мысль, не правда ли? — Дирк отвернулся. — Ну, я всегда хотел установить прецедент. Идем?

Они спустились, петляя, к подножью холма, где улица выходила на вымощенную булыжником площадь перед огромной железной дверью в целлютоновой стене. Она была предназначена для оптовых сделок. Ее могли поднять, вращая механизм, чтобы выпустить целую ораву осужденных, и часто подымали. Для штучной торговли в ней устроили дверь поменьше, на петлях.

Подмастерье мясника просеменил к ней и по ходу дела оставил Дирка стоять возле нее в раздумье, словно оставленная ледником морена.

Лед в данный момент находился в пятках Дирка. Он сложил руки на груди, чтобы те не дрожали, и опустил подбородок на грудь, размышляя, что одно дело обдумывать чертовски глупый риск, а другое дело — идти на него. Но жребий был брошен, и Дирку следовало пенять только на себя.

Он взглянул на солнце — почти самый полдень. Примерно сейчас что-то случится. Что именно, Магистр гильдии его не проинформировал — но что-то в любую минуту.

Внезапно он услышал сквозь маленькую железную решетку в двери гам, рев, вопли и лязг стали. Затем заурчал замок, хлопнув, распахнулась дверь, и выскочившая мускулистая рука рванула Дирка внутрь. Дверь за ним с треском закрылась — не то, чтобы Дирк мог это расслышать, бой здесь бушевал намного громче.

Он оказался лицом к лицу с солдатом, со вкусом одетым в скрещенные кожаные ремни и набедренную повязку. Без единого слова тот сорвал с Дирка рясу, чуть не прихватив с ней руки. Дирку пришлось скрипнуть зубами от боли — и не дать им лязгнуть. Здесь было холодно! В конце концов, на нем самом была только набедренная повязка!

Караульный схватил его за плечо и оттолкнул с дороги, молниеносно вставил ключ в замок, с треском открыл дверь и пихнул в нее Дирка. Дверь с грохотом закрылась за ним, и Дирк оказался внутри.

Он сразу же пожелал оказаться где-нибудь в другом месте. Он увидел в колеблющемся свете факелов полуголую толпу воющих чертей, бьющихся о стену из железных прутьев. Им отвечали пронзительные свистки, и сквозь прутья высовывались копья. Странное дело, каждый шагнул назад и в сторону ровно настолько, насколько, было надо, чтобы в последнюю долю секунды избежать острого наконечника копья.

Затем внезапно вой спал, перешел в стон и со скрежетом прекратился, словно отключившаяся на полдороге пластинка. Арестанты отвернулись и переместились, ропща, к Дирку. На противоположной стороне решетки охранники расслабились и отошли, невнятно переговариваясь друг с другом.

— Что это такое на них нашло?

— Такое все время случается.

Дирк навострил уши. «Все время случается»? Какие незаконные действия прикрывали арестанты?

Затем он увидел глиняные чаши, которые они все несли обратно в его сторону, увидел болтающуюся в них жидкую кашицу и все понял. Ничего не прикрывали. Просто бунтовали из-за еды.

Заключенные рассаживались на грязном полу и брали свои чаши. Взгляд Дирка нацелился на огромную чашу все еще стоявшего человека — Гар! Дирк двинулся к нему.

Стальная дверь с лязгом открылась, вошел монолитный охранник, рассеянно пощелкивая кнутом.

— Ладно, свиньи! Раз уж вы так сильно ненавидите свое пойло, мы не будем вас заставлять есть его! Стройся и выходи по одному — мы начнем полуденную тренировку немножечко раньше.

Заключенные в один голос проревели ругательства и поднялись, замахиваясь чашами.

Кнут щелкнул, словно пистолетный выстрел, наращиваясь эхом до канонады.

Когда эхо растаяло, заключенные стояли, опустив руки, лицом к охраннику.

— Все вы будете покойниками меньше чем через неделю. Какая вам разница, если вы загнетесь немного раньше?

Задергался кнут.

Заключенные молчали, не сводя глаз с трепещущего кончика. Охранник удовлетворенно кивнул.

— Значит, порядок. Стройся.

Все положили чаши и выстроились в молчаливую, удрученную цепочку. Гар подождал, пока другие займут свои места, а потом пристроился в хвост в конце цепочки.

Вполне в его духе, подумал Дирк. Он не мог сказать почему, но это, казалось, соответствовало характеру Гара.

Дирк вышел из тени и пристроился позади Гара. Он протянул руку и похлопал великана по плечу. Гар повернулся с легкой улыбкой вежливого веселья — и замер, недоверчиво уставясь на него.

Дирку пришлось плотно сжать губы, чтобы подавить смех. Приятно было почувствовать себя для разнообразия одержавшим верх над большим парнем.

Гар оправился, и гладкая изысканная улыбка вернулась.

— Великолепно. Надеюсь, ты объяснишь, как сумел сделать это?

— Сделать что? — нахмурился Дирк.

— Быть таким шустрым. Ты должен помнить, что, когда я видел тебя в последний раз, ты едва ли был в состоянии разгуливать. Фактически, если я правильно помню, ты был не в состоянии даже дышать.

— О, — поджал губы Дирк. — Откуда я знаю. Честно говоря, я надеялся, что ты сможешь объяснить мне это.

Он увидел огонек в глазах Гара и понял, что попал в точку. Но тогда откуда выражение шока, когда Гар увидел его?

Игра, конечно, и неплохая к тому же. Но почему? Что пытался спрятать большой парень?

— Как ты сумел организовать мою «смерть»? — прошептал Дирк.

— Я? — брови Гара взлетели в псевдоужасе. — Дорогой мой приятель, как я мог иметь к этому какое-либо отношение?

— Я надеялся, что ты это объяснишь.

Гар нахмурился, но как раз тут они дошли до двери, и он вынужден был прервать разговор, повернуть и последовать за другими. Дирк шагнул через дверь прямо за ним, и его шлепнули по диафрагме парой боксерских перчаток. Живот его втянулся от шлепка, и он, подняв взгляд, посмотрел на пропустившего его охранника. В глазах этого субъекта он увидел мрачное предупреждение. Дирк выпрямился и тронулся вперед.

— Надень их, — пробурчал через плечо Гар. — Эти просто для тренировки, нам говорят, что на большой день мы получим действительно хорошие — проложенные свинцом и облицованные железом.

— Знаменитые кастеты, — проворчал Дирк, натягивая боксерские перчатки.

Они последовали цепочкой через другую дверь в огромное помещение с наклонным потолком. Другие кулы уже разбились на пары и обменивались вялыми ударами.

— На самом деле не кастеты. — Гар повернулся лицом к Дирку, подымая перчатки. — Цесты — железные боксерские перчатки, применявшиеся римскими гладиаторами.

— Вероятно, прямо из исторического романа, — кивнул Дирк. — У них есть склонность к такого рода вещам.

Он поглядел на огромные, покрытые кожей кулаки Гара и осторожно поднял свои собственные. Один укромный уголок его ума гадал, почему Гар был так вежлив? Защитный механизм, конечно, но что скрывал Гар?

Затем покрытое кожей пушечное ядро помчалось к его лицу, и он перестал думать, чтобы отшибить его в сторону.

Но отшибалось не слишком хорошо. Еще точнее — оно промчалось напрямик и врезалось ему в голову. Дирк, зашатавшись, отступил, мотая головой, чтобы прояснить мутное стекло, которое возникло вдруг между ним и миром.

— Извини, — пробормотал Гар. — Но мы должны выглядеть хотя бы наполовину убедительно, иначе они набросятся на нас с кнутами.

Дирк взглянул на расхаживающих вдоль стен охранников с лениво извивающимися позади них кнутами.

— Совершенно верно. Я просто еще не совсем проникся духом этого дела. — Если Гар так представлял себе наполовину убедительное состязание, Дирку определенно предстояла необходимость выложиться до предела.

Он сделал выпад в лицо Гару. Великан блокировал его, двигаясь так быстро, что Дирк едва заметил движение. Затем кожано-пушечное ядро снова рванулось к его лицу. Он бросил все свои силы на блок и частично преуспел: перчатка просвистела мимо его уха. Но левая рука Гара уже завершила хук, Дирк откатился чисто рефлекторно и почти вовремя.

— С координацией у тебя все в порядке, — одобрил он Гара, вернувшись в оборонительную стойку.

— Да, — улыбнулся Гар. — Именно на этом обычно и ловятся мои соперники — из-за моих габаритов они ждут, что я буду неуклюжим. Но ты и сам неплох — единственный здесь, кого я не смог ударить, когда хотел.

Пораженный Дирк уставился на него, а затем быстро взглянул на других заключенных. Некоторые из них были повыше его, мускулистые и гибкие.

— Они, похоже, мало что понимают в боксе, — констатировал Гар. — Умеют только то, чему научились с тех пор, как они здесь.

— Конечно, — кивнул Дирк. — Пэры не позволят кулам учиться или учить чему-нибудь, имеющему отношение к бою, даже безоружной разновидности. Любого пойманного на попытках разработать собственную систему…

— Отправляют сюда, — мрачно закончил Гар. — Да, я знаю. За последние несколько дней у меня произошло несколько весьма информативных бесед. Удивительно хороших в самом деле — они все демонстрируют изумительную степень интеллекта.

Дирк злобно улыбнулся ему.

— Чувствуешь свою неполноценность?

Улыбка Гара стала сверкающей.

Один из охранников заметил их и двинулся к ним, собирая кнут.

— Слишком много разговоров и слишком мало действия, — проворчал Гар и провел скуловорот.

Его было легко блокировать, и забавы ради Дирк попытался. Он кое-как поймал свинг Гара, но, увы, как раз перед тем, как тот настиг его. Но он был удовлетворен и этим, заметив, что успокоенный охранник отвернулся. Он разглядел это под очень большим углом, с песком под щекой и со звоном в ушах.

Он поднял себя на ноги, мотая головой, и обнаружил, что Гар оцепенело смотрит на него. Губы Дирка сжались.

— Теперь ты будешь пытаться уверить меня, что этот удар был не в полную силу.

— Не был. Я сожалею и полагаю, что мне лучше еще немного придержать свои удары.

Дирк воззрился на него. Затем кивнул.

— Да уж, будь любезен. Если надеешься, что тебе от меня будет вообще какая-то польза.

— Польза? — нахмурил брови Гар, делая легкий выпад.

Дирк кивнул, хватит этой чепухи с блокированием.

— Да, польза. Я явился сюда помочь тебе вырваться. Что же я, по-твоему, делаю — прохлаждаюсь в то время, когда у меня дел по горло?

Он попытался провести апперкот.

Гар рассеянно блокировал его.

— Я считал само собой разумеющимся, что тебя поймали. Ну — спасибо.

Дирк сардонически усмехнулся.

— Ты думал, что мы собираемся оставить тебя здесь на убой?

— Честно говоря, да. Я, знаешь ли, не совсем ключевая фигура в ваших планах. Я не ожидал, что в вас так много сентиментальности.

Улыбка Дирка стала кислой.

— Я бы не назвал верность сентиментальностью.

— Но я называю. — Гар взглянул на их местного эксперта по эффективности и нанес удар. Дирк откинулся назад, но не достаточно далеко. Когда он поднял себя с песка, он услышал, как Гар бурчит:

— Если революционеры теряют время на такую роскошь, как верность, они обречены.

— Не всегда. Иногда они сберегают ценного человека. — Дирк изо всех сил нанес молниеносный удар.

Гар нетерпеливо отбил его в сторону.

— Только рискуя другим или несколькими. Вдобавок ко всему вы еще и уведомляете противника. Не знаю, насколько сложен этот ваш замысел. — Гар нанес еще один скуловорот.

Дирк резко присел на корточки и почувствовал ветерок, когда сверху пронесся кулак Гара.

— Очень мило с твоей стороны быть столь озабоченным нашим благом, но не беспокойся, мы постараемся придать этому делу вид заурядного, ординарного повседневного бунта, вышедшего из-под контроля. — Он произвел неуловимое движение кулаком и всадил его, как шомпол.

Гар поймал его запястье и поднял, лицо Дирка воспарило перед его лицом.

— Насколько часто случаются на этих Играх бунты?

— Никогда, — признал Дирк. — Но мы, полагаю, сегодня обязаны не считаться с затратами ради гостя.

— Ах, как предусмотрительно с вашей стороны, — пробурчал Гар и отпустил его.

Дирк приземлился, пригнувшись, и заплясал вокруг Гара, то приближаясь, то отскакивая.

— Поосторожней, — предостерег Гар, ведя бой. — Ты заставляешь меня чувствовать себя так, словно я ОВАЛ (очень важное лицо).

— Ну, что-то в этом роде. Мы испытываем определенную ответственность за тебя.

— Конечно, — проворчал Гар. — Вам было бы нежелательно, чтобы мой отец подумал, что вы были беззаботны в отношении меня.

— И это тоже, — Дирк прыгнул вперед, делая финт правой. Гар блокировал его, а Дирк, сделав хук левой, попал ему в подбородок. Голова Гара откинулась назад, и Дирк ощутил, как по его телу распространяется теплота от гордости свои спортивные успехи.

Затем он отскочил — вообще. Он замотал головой и увидел, что этот верзила что-то говорит. У него слишком громко звенело в ушах.

— … Просто естественная реакция, — донеслось до него, когда звон растаял.

Дирк кивнул, хотя и в состоянии «грогги».

— Это — ладно, у нас есть свои резоны. А судя по твоим, мы должны бы найти тебя очень полезным.

Гар покачал головой.

— Не настолько, чтобы оправдать первый побег с Игр в вашей истории. Я всего-навсего еще один боец, хотя и хороший. — Его улыбка окрасилась иронией. — А что касается моего отца — вы знаете хотя бы, кто он такой?

— Только то, что он достаточно богат, чтобы дать тебе собственную космическую яхту и позволить бродяжничать по Галактике, если есть какая-то доля правды в басне, которой ты кормил Кора.

Гар вскинул брови.

— Ваша разведслужба не так уж плоха… И, да, в ней есть какая-то доля правды. Я — Д'Арман, но вы хотя бы слышали что-нибудь о Максиме?

Дирк нахмурился.

— Да, кое-что. Это Дом Роботов, не так ли?

— Ну, — рассудительно заметил Гар, — автоматизированные фабрики изготавливают очень хороших роботов. Но я бы не сказал, что это является огромным отличием.

— Достаточным, — спрятал улыбку Дирк. — Мне это представляется весьма прибыльной торговлей.

— В какой-то мере, — признал Гар. — Достаточной для того, чтобы все там жили в некоторой роскоши, но не достаточной для частных яхт.

Он сделал большой выпад.

Дирк уклонился от него.

— Где же ты добыл деньги?

— Сам по себе, — на лице Гара играла лукавая улыбка. — Есть определенные виды спасения имущества, приносящие неплохие доходы. Особенно если ты хороший кибернетик.

— Спасение имущества? — Дирк надеялся, что его разочарование совсем не заметно. Но оно было обнаружено — улыбка Гара стала натянутой.

— Спасение имущества. Да. Я старьевщик. Так что, как видишь, вся ваша шарада впустую.

— Нет, — медленно произнес Дирк, глядя ему прямо в глаза. — Я думаю, что она окажется очень даже стоящей. Ты, знаешь ли, все равно — ты.

Гар стойко выдержал его взгляд, но лицо его побелело.

По земле зашлепали сандалии, и к ним подошел охранник. Гар раздраженно взглянул на него, а затем его кулак метнулся вперед, загораживая собой мир, и Дирк остаток дня отдыхал…

Так время и шло — тренировки в боксе весь день, с короткими перерывами на еду, затем факелы гасились, и глубокий, почти пьяный сон. Арестанты приобретали некоторое умение, но расплачивались за него все возрастающим истощением сил.

— Если они будут продолжать в том же духе, то станут легкой добычей для кошки, — проворчал Гар за вечерней порцией овсянки.

Дирк кивнул, глотая еду.

— Я думаю, пэры это отлично знают.

— Но минут десять мы будем выглядеть великолепно, — весело сказал дворецкий, сидевший рядом с Дирком.

— Да, в самом деле, — ремесленник кончил вылизывать чашу и улегся перед ними на спину. — Первые десять минут наши добрые братья кулы увидят настоящий бой. Затем мы устанем, и молодые пэры получат преимущество, затем еще больше и больше — и наши собратья увидят, что пэры медленно, но верно побеждают, как неизбежно должны делать люди их рождения.

— Да, — потер, тихо улыбаясь, костяшки пальцев купец напротив Гара. — Но в эти первые десять минут… Кто знает? Я, может быть, даже сделаю вмятину в шлеме.

— Такого никогда не случалось, — подошел, качая головой, фермер. — Ни один человек не будет иметь достаточный запас сил к тому времени, когда нас выпустят на Игры.

— Ни один нормальный человек, — обыкновенный, — ремесленник вскинул брови, указывая на Гара. — Но мы рассчитывали на тебя, друг.

Гар с миг смотрел на него, а затем по-волчьи оскалился.

— Думаете, я смогу доставить вам некоторое небольшое удовлетворение?

Слова эти отозвались в Дирке предупреждающим уколом. Что там на уме у этого верзилы?..

— Можешь? — рыбак с фонарной челюстью присел на корточки между купцом и ремесленником. — Только «можешь»? Это самое лучшее, что ты способен предложить нам?

Гар прислонился затылком к стене, лениво улыбаясь.

— А что у тебя на уме?

Рыбак пожал плечами.

— Наверное, небольшая резня. Пятнадцать-двадцать пэров долой.

— Двадцать! Мои бедные кулаки против пластинчатых доспехов и мечей? Двадцать?

— Твои бедные два кулака будут усилены свинчатками и окованы сталью, — сказал, присоединяясь, лесоруб. — И думаю также, что мы можем обеспечить некоторое отвлечение внимания на себя, что даст тебе в изобилии время развить глубокие и многозначительные отношения с любым противником.

Гар вздохнул, поднимая глаза к потолку.

— Искушение велико, господа. Я почти мог бы позволить убедить себя пойти на это. Но есть маленькое препятствие: моя совесть. Это было бы ненужным кровопролитием.

— Совесть! — фыркнул лесоруб, а конюх нахмурился:

— Ненужным?!.. Как ты можешь так думать?

Дирк поднял голову и увидел с удивлением, что вокруг них собралось большинство заключенных, и подходили последние несколько оставшихся.

Гар сплел пальцы на затылке.

— Если то, что вы говорите, правда, — то все равно мы умрем, но все пэрики останутся в живых, поэтому если мы убьем одного из них, это будет ненужной смертью.

— В ней есть нужда, — мрачно заверил его дворецкий.

— Мы нуждаемся в ней, иноземец, крайне нуждаемся. Мы не можем покорно принять смерть, мы не можем согласиться с тем, что наши жизни ничего не стоят, — тихим, как пламя, голосом добавил конюх.

Гар поднял бровь.

— Так вот как вам удается сохранить бодрость, а я-то удивлялся.

Фермер усмехнулся, словно ленточная пила.

— А чего мы добьемся, хандря и дрожа?

Но ремесленник рассмеялся, приподнявшись на локте.

— Не думай, что мы такие смелые, иноземец. Когда я попал сюда почти год назад, меня так мутило от страха, что я едва мог не наложить в штаны. Но через некоторое время я начал понимать, что все равно умер бы молодым, даже если бы меня не поймали.

— Только теперь я знаю день своей смерти, вот и все, что изменилось, — продолжал ремесленник. — Иначе я мог бы получить еще день-другой, возможно, год…

На мгновение лицо его побелело до блеклости, затем он пожал плечами и усмехнулся.

— Но никоим образом не намного дольше — и я умер бы без всякого смысла, ничего не достигнув, никак не изменив свою жизнь, чтобы мир мог посмотреть и сказать, «Во! Вот знак, что человек жил!» Но теперь, здесь… Теперь у меня есть цель, шанс убить пэра. Возможно, только шанс и слабый к тому же — стальные перчатки против меча и пластинчатых доспехов, и с солнцем мне в глаза — но тем не менее мой шанс! Любой шанс все же больше того, что я имел раньше — и, наверное… — голос его стал тихим, ласкающим, он поднял руку, медленно сжимая кулак. — Всего лишь возможно, что я сумею из-за какого-нибудь вывиха случайно сам убить его в спазме, — и он кивнул, блестя глазами. — Да, это стоит смерти — даже верной.

Гар улыбка сошла с лица Гара. Он не сводил совершенно неподвижного взгляда с ремесленника.

Тот резко рассмеялся и снова плюхнулся на спину.

— Ай, дядя! Я изумляю тебя? — он шутливо выкатил глаза на Гара. — По-моему, ты ничего не понимаешь в ненависти.

— Я думал, что понимаю, — медленно произнес Гар.

— Добро пожаловать в школу, — бросил позабавленный конюх.

Гар недоверчиво медленно поворачивал голову из сторону в сторону.

— Вы невероятны. Кучка людей, нетерпеливо ждущих верной смерти ради даваемого ею мизерного шанса вырубить нескольких мелких врагов.

Фермер подчеркнуто пожал плечами.

— Мы не представляем собой ничего особенного. То же самое чувствовал бы любой на нашем месте.

Гар, теперь улыбаясь, все еще качал головой.

— Если бы у меня была армия людей, подобных вам, я мог бы покорить целый мир.

— Да вот она, твоя армия, — легковесно ответил ремесленник, но не сводил глаз с Гара. — А где этот мир, который ты покоришь?

Тут наступило молчание, натянутое, словно шкура на боевом барабане.

Затем Гар рассмеялся.

— Он за стенами этой тюрьмы, любезный. Отправимся маршем вниз по реке? Или, наверное, ты знаешь таверну, где мы можем посидеть и обсудить судьбы королевства?

Рот ремесленника вопреки его воле растянулся в кислой усмешке. Один за другим остальные арестанты тоже улыбнулись, но сырой воздух тюрьмы отяжелел от внезапного разочарования.

Ремесленник поднялся на ноги.

— Мы зря теряем время на болтовню. Нам следует выспаться, чтобы быть через четыре дня, по возможности, наиболее гожими к бою.

Другие прогромыхали согласие и медленно двинулись подыскать грязные соломенные тюфяки у стен.

Гар следил за их уходом в колеблющемся свете единственного факела за решеткой.

— По-моему, ты тут чуть не устроил революцию, — сказал Дирк.

— Да, — кивнул с сияющим взором Гар. — И, думается, мог бы сделать это вновь, в любое время, когда захочу. — Затем очень тихо: — Они изумительны. В тюрьме ожидаешь найти скотов, а не умных людей.

— В некотором смысле они скоты, — медленно произнес Дирк. — Каждый думает только об убийстве.

— Думает? — Гар повернулся к нему и кивнул. — Да, они думают, не правда ли? Я всегда считал себя интеллигентным человеком — но я получил хорошее образование, а они — никакого. Неужели я здесь обладаю самым низким интеллектом?

— Не думаю, — произнес, поразмыслив, Дирк. — Ты мне не кажешься испытывающим дефицит мозгов. Но ты, безусловно, оказался в подходящей компании.

Гар кивнул.

— Что за аномалией является эта планета? Мозги обращаются только к убийству?

— Они не убийцы, — мягко заметил Дирк. — Ни один из них.

— Что же тогда?

Дирк посмотрел ему в глаза.

— Ты действительно еще не понял этого? Весь смысл этой гладиаторской шарады?

Гар с минуту смотрел на него, нахмурив брови, затем снова откинулся затылком к стене, задумчиво поджав губы.

— Я понял, что смысл ее — отобрать мозговитых, но не слишком углублялся в механизм. Это не такое место, где ты будешь расспрашивать человека о его прошлом. Почему же они здесь?

— Они бунтовщики. Любой здесь был подслушан, когда высказывался против пэров — может, просто анекдот или пьяное ругательство. Или то и другое. А большинство из них обладает изрядным чувством юмора — они собрали бы немало слушателей.

— Включая солдат?

Дирк кивнул.

— И не особенно остерегаются. Потому что, надо полагать, в них скопилось достаточно гнева, чтобы заставить их потерять головы таким вот образом.

— Я удивлен, что все, что они совершили — это высказались.

— Если бы они действительно сделали что-нибудь, их бы здесь не было. Если бы они попытались убить пэра или проткнуть серпами местного сенешаля, их бы повесили за ноги и обезглавили на месте. Нет, это заведение для тех, кто обладает острым умом и горячей кровью — слишком умных, чтобы сделать что-нибудь сулящее мгновенную смерть, слишком горячих, чтобы суметь скрыть свой гнев и ненависть.

— Это сводится к тому же, — медленно пробормотал Гар. — мгновенная смерть или смерть через год — какая разница? Покойник есть покойник. Должны существовать другие с мозгами и похладнокровней.

Дирк пожал плечами.

— Если человек выглядит умным, но не поднимает бучу, его облачают в рясу и называют попом. В конце концов, им же нужно несколько кулов, умеющих читать и писать — и могущих проповедовать массам смирение и покорность.

— У вас есть религия? — поднял брови Гар.

— О, да. Христианство восемнадцатого века со всеми причиндалами. Пэры обо всем подумали. И они проповедуют терпение, спору нет, но пэры не знают, что проповедуемое большинством из них терпение — это просто дело ожидания, когда вернется к жизни Де Кад. Они — фокусные точки своих общин — священники всегда ими были. Но пэры не знают, на чем они фокусируют кулов.

— Наказание за блуд — смерть, для обеих сторон. Любым рожденным от него детям тоже.

Гар, кивая, нахмурился.

— Таким образом, горячего умника убивают на Играх, а хладнокровный умник не передает своих генов. В любом случае умные гены отфильтровываются — но, конечно, только у достаточно умных, чтобы не быть смутьянами. Нельзя же иметь население только из идиотов… Да, очень ловко.

— Не совсем. Эти берсерки, может быть, достаточно умны, чтобы оставаться неженатыми, но они все-таки передают ген-другой, прежде чем попадутся.

— Таким образом, — медленно произнес Гар, — фильтровка никогда не кончается. Она должна быть постоянным, регулярным явлением.

— Да, и из него делают еще то явление. И посмотреть на него собирают всех имеющихся в наличии кулов.

— Это должно бы производить очень благотворное воздействие.

— О, оно производит, — тихо произнес Дирк, — но совсем не то, которого ждут. Каждый год приходит целая толпа, каждый раз со все более твердой решимостью устроить пэрам кровавую баню.

Рот его дернулся.

— Как только восстанет вновь Де Кад.

— Да, тут есть небольшая проблема, — задумчиво проговорил Гар. — Как вы планируете начать революцию, если Де Кад не восстанет?

— Этого мы еще совсем не вычислили, — признался Дирк.

— А кто это будет вычислять? — криво улыбнулся Гар. — Судя по твоему отчету, всех мозговитых убивают или выпалывают.

— Нет, — медленно проговорил Дирк. — Не всех. Нет, не действительно умных.

Гар озадаченно нахмурился, затем на лице его изобразилось нечто похожее на шок.

— Конечно, действительно умные будут достаточно сообразительны, чтобы скрыть это — и успешно. Их никогда не поймают и не обнаружат.

— Все, что у нас осталось, — это гении, — кивнул Дирк. — И с таким инбридингом, который тут у нас имеется, их великое множество — почти столько же, сколько и идиотов. А волшебник не был случайностью.

— Да. Волшебник, — Гар задумчиво пожевал щеку. — Большинство из ваших ребят-космонавтов сумело свалить с планеты потому, что им пришлось покинуть родной дом довольно неожиданно, не так ли?

— Большинству из нас — да. Это означает, что нас выявили, пока мы были совсем еще молоды. Так что вот ответ на вопрос, который ты, удивительное дело, достаточно вежлив, чтобы не задать: нет, мы не считаем себя гениями. Умными, да, большинство из нас неглупо, но не настолько, чтобы быть гениями.

Гар кивнул.

— Так где же вы их находите?

— Некоторых в лесах с изгоями — их стало тошнить от притворства. Но большинство из них в городах, в тайной организации.

— Тайное общество, — глаза Гара расширились, и он медленно кивнул. — Да, конечно, оно имеет давнюю и почтенную историю.

— Ну, не совсем почтенную, я могу вспомнить немало такого, что этим словом не назовешь. Но, скажем, действительно можно, а?

— Будем надеяться, что в данном случае это так, — скептически поднял бровь Гар. — И как же именно эти наши гении планируют начать революцию без Де Када?

— Не знаю, — медленно ответил Дирк. — И не уверен, что они знают.

ГЛАВА 6

При всей их внешней бодрости, нервы у заключенных по мере того, как мелькали дни, поиздергались. Конечно, напряжение вызывалось отчасти страхом, но частично также и нетерпением. Занятия боксом становились все менее лихорадочными, менее техничными. Они начали лаять друг на друга в щелках свободного времени, после ужина, иногда случались и ссоры.

Их последний обед в вечер перед Играми был лучше обычного — каждый действительно получил несколько унций мяса. Потом они сидели вдоль стен большой камеры, замкнувшись в себе, иногда перешептываясь друг с другом, чаще ворча.

Один из купцов сидел, праздно бросая камешки в стенку, ловя их, когда они отскакивали, и снова бросая. Чирк, чирк! Это начало действовать Дирку на нервы, хотя он был довольно уверен, что переживет завтрашнюю бойню. Оливье, фермер, расхаживал по камере взад-вперед, словно горилла в клетке — огромная, гибкая и смертельная, готовая взорваться рычащей яростью.

— Прекрати это адское разгуливание, фермер, — не выдержал наконец один из лесорубов. — Здесь и так дерьмово сегодня и без того, чтобы ты закручивал еще круче.

Оливье круто повернулся, подымая кулаки, но прежде чем он смог заговорить, Гар оборвал его:

— Стой!

Голос звучал негромко, но он остановил Оливье. Или, по крайней мере, изменил его направление. Он медленно повернулся к Гару, сузив глаза.

— А кто ты такой, чтобы мне приказывать, иноземец?

Гар поднял голову, вскидывая брови.

— Да ясное дело, я — это я. Хочешь поспорить?

Оливье двинулся к нему поднимая кулаки.

— Да прекратите вы это! — проворчал Юг, рослый ремесленник. — Разве вам мало того, что завтра пэрики будут рубить нас на кусочки? Не хватало еще, чтобы мы рвали друг друга сейчас?

Оливье замедлил шаги и повернулся к нему, озадаченный. Он снова посмотрел на Гара, рот его сжался в мелькнувшей гримасе, и он отвернулся, снова принявшись расхаживать.

Лесоруб прожег его взглядом и хотел было заговорить, но Юг встретился с ним взглядом, и он притих.

Оливье начал бить себя кулаком по ладони в такт своим шагам.

— Что-то должно сломаться. Должно…

— Сломается, — проворчал конюх. — Завтра.

— Не говори о завтра, — оборвал его Юг. Рот его угрюмо сжался. — Проклятье! Теперь и я тоже делаю это.

Он сердито оглянулся кругом.

— Нам нужна песня.

В камере вдруг наступило молчание. Все знали, какую песню он имел в виду, и знали также о наказании за распевание ее. Смерть. Немедленная.

Дирк поднял голову и медленно обвел взглядом помещение, на каждом лице обрисовалась обнаженная жажда… и перекрывающий ее страх.

Поэтому медленно и тихо Дирк принялся напевать балладу.

По всей камере начали постепенно подниматься головы. Они уставились на него, пораженные и немного потрясенные. Затем на их лицах отразился голод, и их глаза жадно приникли к нему.

Дирк пел дальше.

Он пропел всю балладу — о том, как Де Кад проснулся в полночь, услышал крики любимой, схватил свой посох и стремглав выскочил из хижины, обрушившись на отряд укравших ее солдат — огромный человек-медведь, почти семи футов роста, триста фунтов безмолвных смертоносных мускулов, с посохом из железного дерева, столь же тяжелым, как железный брус, в ярости валя всех вокруг себя, не считая убитых. Предводитель отряда приставил нож к горлу девушки, и Де Кад проломил ему череп, вышибив мозги. Но тот был скор — падая, он перерезал ей горло — и Де Кад стоял онемев, взирая на любимую, лежащую мертвой в луже собственной крови, и всякие следы жалости и милосердия вытекали из него, как из нее кровь.

Затем, когда она лежала перед ним без кровинки в лице, а в нем осталась только гулкая замерзшая пустота, он посмотрел на предводителя и понял, что тот был сыном пэра.

Так пел Дирк, а Гар смотрел, уставясь на него так, словно тот обезумел. Дирк перевел дух и продолжил балладу.

Де Кад бежал той же ночью в лес и некоторое время прятался там, живя браконьерством и убивая всякого пэра или солдата, достаточно глупого, чтобы сунуться под деревья в одиночку или с компанией.

И наконец разбойники-изгои нашли его и сделали своим предводителем.

Затем кулы начали бежать в лес — сперва немногие, потом все больше и больше, сотни, тысячи, которые раньше никогда бы не подумали о побеге, рискуя жизнью, присоединялись к пэроубийце в лесу.

И Волшебник тоже нашел его — какой-то безымянный гений с магическими способностями, который, как утверждала легенда, появился ниоткуда и дал Де Каду заговоренный посох. С ним Де Кад обрушился на небольшую армию, пришедшую очистить лес от разбойников — отряд в сто человек — и перебил их всех, сам, в одиночку.

Слух дошел и до короля в его замке Альбемарль. Тот понял наконец, что в огромном лесу, находившемся почти у его порога, спряталась громадная армия кулов. Поэтому он созвал всех своих пэров, чтобы снести, если понадобится, весь лес, но стереть с лица земли и разбойников.

Но Де Кад не стал дожидаться Его Величества. По совету Волшебника он выступил из леса с ордой кулов за спиной штурмовать ближайший замок и взял его благодаря внезапности и чистому численному превосходству. Он вооружил своих людей и двинулся дальше, его армия по ходу наступления обрастала новыми десятками тысяч. Он штурмовал и брал замок за замком — пока король не выступил из Альбемарля.

Король двинулся в поход с сотней тысяч хорошо вооруженных солдат и пятью тысячами пэров, надзирающих за солдатами с лазерными винтовками. Он встретил Де Када на поле Бланкер, и поднялся грохот боя, раздиравший небо и привлекший стервятников. В конце битвы Де Кад отступил, оставив треть своих людей мертвыми или умирающими. Король двинулся следом за ним и встретился с ним вновь у подножья Красной Горы. До наступления ночи Де Кад потерял половину своих людей, но темнота и сильная облачность спасли его, прикрыв отступление на гору до Шампмортра, белого, как кость, выжженного солнцем плато высоко в горах неподалеку от Альбемарля. Там он расположил своих оставшихся бойцов человеческим валом, вооруженным винтовками. Король в ярости двинулся против него, и кулы косили его армию, пока у лучников не кончились стрелы, а в винтовках не иссякли заряды. Тогда король выскреб плато и погнал Де Када назад к центру голой равнины вместе со сгруппировавшимися вокруг него воинами, державшимися в последнем отчаянном бою, где не давали и не просили пощады, ножами и мечами против мечей и лазерных винтовок, и каждый кул думал только о том, сколько солдат и пэров он сможет прихватить с собой, умирая и убивая в в кровавой оргии мести, до тех пор, пока заходящее солнце не отбросило длинную тень от кольца мертвых кулов на равнине; внутри кольца стояли живыми только Де Кад и волшебник, спиной к спине, окруженные королевской ратью за валом из мертвецов. Тогда король выкрикнул приказ, но солдаты угрюмо стояли, не желая нападать на Де Када. Треснули лазерные винтовки, задние солдаты с воплями рухнули, а остальные шагнули вперед, перехлестнув через кучу трупов. И тогда закружился посох Де Када, молотя урожай смерти, и сотни солдат погибли прежде, чем погребли его под своей тяжестью. А потом пэры сломали ему шею, хребет, ободрали тело и нарезали кожу лентами, вырвали у него внутренности, чтобы напророчить, что кулы никогда больше не восстанут, переломали все кости его тела — и взяли золотой посох, и сломали его пополам.

Затем, когда крики и безумство стихли, они оглядели равнину и обнаружили, что она заполнена только мертвецами. Волшебник исчез. Они искали, но не нашли его. И никогда не найдут.

Пресытившись кровью, король и его рать ушли прочь, оставив труп Де Када стервятникам. Но на следующий день королю подумалось, что даже кости Де Када могут угрожать его спокойствию. Вокруг них могло сплотиться множество кулов. Он послал людей забрать кости и сжечь их, но те прибыли слишком поздно. Гигантское тело исчезло, а с ним и золотой посох, никогда больше не виденные ни пэриками, ни солдатами. Только кулы знали, где он лежит — под огромной полой горой, с которой Волшебник бежал в небо. Но он вернется — о, да. Он вернется, когда придет время кулов, он вернется пробудить Де Када. И тогда Де Кад прозвонит в колокол и выступит бросить вызов пэрам с новым магическим оружием и армией кулов позади. И тогда они сокрушат пэров, они освободят всех кулов…

Дирк сделал долгий глубокий вздох, а затем, еще громче, начал распевать последний куплет. После нескольких слов к нему присоединился Оливье, затем купцы, затем другие, пока все заключенные не проревели вместе последние слова, сотрясая вокруг себя камеру:

Каждый изношенный меч ты должен зарыть и сберечь!

Ибо проснется Де Кад и саван стряхнет с крепких плеч,

Ты откопай старый меч, что хранился неведомо кем,

И заточи до остра, не спрашивая, зачем.

Ибо тогда придут с небес мои далекие башни,

Де Кад призовет, кулы восстанут, забросив пашни,

За Свободу!

Эхо растаяло, в камере наступила тишина. Каждый кул смотрел на товарищей, воспламененным взглядом, горящим огнем Дела.

Дирк прислонился к стене, опустошенный и удовлетворенный. Это стоило риска.

Затем в коридоре лязгнули доспехи, заорал резкий голос, и он вдруг стал совсем не так уверен в этом.

По другую сторону решетки показался охранник, державший уродливое короткое оружие — лазерпистолет. Он просунул его между прутьев и обвел злобным взглядом арестантов, буравя их лица.

— Ладно. Кто начал петь?

Пятьдесят с лишним пар глаз покосились на него — леденящие дыры в масках ненависти. В камере было тихо, как в покойницкой.

Гар выпрямился, казалось, собирая себя воедино, взгляд его стал отдаленным, рассеянным. Дирк заметил это и нахмурился.

— Кто-нибудь способен говорить! — прорычал охранник. — Говори, а не то будем бить тебя, пока не расплющим. О, ты сумеешь завтра доползти до арены — да, только чуть-чуть!..

Голос его со звоном отскочил от гранитных стен и был поглощен каверной пятидесяти объединенных голов.

Охранник, рыча, оскалил зубы, поднимая пистолет…

— А что вы сделаете с человеком, который запел?

Пораженный Дирк поднял голову. Голос исходил от Гара, но он был глуше, чем всегда, более резонирующий, и казался исходящим откуда-то не отсюда.

Пистолет, не дрогнув, направился на него.

— Кто спрашивает?

Гар немедленно встал — неторопливый, непринужденный. И готовый.

— Что вы сделаете? Убьете его? Разве это помешает песне исполниться?

Охранник сузил глаза.

— Ты говоришь, что начал петь ты?

— Да нет, — Гар легко, почти небрежно двинулся к нему, медленные движения скрывали скорость его длинных шагов.

— Врешь!

— Зачем бы я совершил такой ужасный поступок? — он преодолел половину пути до охранника.

Пистолет вскинулся к голове Гара.

— Стой на месте!

— Почему? Ты боишься говорить мне в лицо? — Гар продолжал двигаться. И вдруг каким-то образом в голове Дирка что-то щелкнуло, и все сразу приобрело своего рода безумный смысл. Он ничего не смог бы объяснить, но… Он поднялся и пошел следом за Гаром.

— Стой!

— Почему? Я могу дойти только до решетки, — рассудительно сказал Гар. — Ты боишься меня даже за решеткой?

Заключенные следили — напряженные, готовые.

Гар находился в шаге от решетки. Охранник сделал шаг назад.

— Если ты это сделал, так и скажи!

— Но я этого не делал, — промурлыкал чужой голос. Гар сделал последний шаг и, подняв кулаки, ухватился за прутья решетки на уровне плеч. — Разве похож я на идиота, который разговаривал бы так, будь это правдой?

— Тогда говори, кто это сделал! — пистолет поднялся на уровень глаз Гара. — Или, обещаю тебе, ты умрешь вместо него!

Дирк нырнул между Гаром и решеткой.

— Я запел!

Глаза пораженного охранника метнулись к нему, дуло заколебалось.

Все тело Гара резко напряглось, и прутья решетки согнулись.

Охранник поднял взгляд, увидел это, и по лицу его расползся дикий ужас. Дуло пистолета дернулось вверх — Дирк прыгнул сквозь решетку и отбил его в сторону. Палящий луч света плюнул поперек, перерезав еще четыре прута решетки, когда огромный кулак Гара обрушился на руку охранника, сжимая и ее, и пистолет. Лицо охранника побелело, рот растянулся в безмолвном вопле, и он упал, потеряв сознание.

Гар стоял над ним, тело его медленно освобождалось от напряжения. Дирк почти видел, как он превращается обратно в нормального себя. Впечатление складывалось такое, словно с его плеч сняли какой-то груз или из него что-то ушло.

Заключенные поднялись, словно подброшенные пружиной, со слившимся воедино тихим шорохом соломенных сандалий по камню.

Дирк поднял взгляд, нырнул обратно через дыру в решетке, уверенный в в своих действиях, сам не зная, почему, когда заключенные начали двигаться к нему, словно единая огромная машина.

— Оливье, Юг, Гаспар! — тихо позвал он. Заключенные остановились, в то время как ремесленник, лесоруб и купец шагнули к Дирку.

Дирк повернулся к Гару:

— Это твоя партия. Что будем делать?

Гар встряхнулся и, нахмурившись, поднял голову. Он обвел кулов взглядом, казалось, увидев их в первый раз и кивнул.

— Охранники должны быть собраны в караулке у главных ворот. Но мы производили некоторый шум, так что они могут послать патруль, для проверки коридоров, и еще могут выставить часового у оружейной. Разбейтесь на три отряда — один на оружейную, один к воротам на арену и один на караулку. Это покроет все коридоры, а также опасные пункты.

Дирк обернулся к троим кулам:

— Оливье, ступай к воротам на арену. Гаспар — к оружейной.

Они даже не дождались кивка — просто проскользнули в дыру в решетке и разделились, Оливье — налево, Гаспар — направо. Две трети кулов последовали за ними, словно волна, и вышли цепочкой через дыру в самом совершенном порядке. Половина повернула налево, другая — направо, следуя за Оливье и Гаспаром, двигаясь с точностью вымуштрованных солдат, без команд и вопросов — словно зомби или роботы, подумал Дирк, пока не посмотрел им в глаза и не содрогнулся.

Он повернулся к Югу. Рослый ремесленник просто стоял себе, следя за Дирком и ожидая, с семнадцатью ждущими позади него кулами.

Дирк повернулся к Гару и кивнул.

Верзила испустил долгий шипящий вздох, выпятил челюсть, кивнул и повернулся к выходу. Дирк направился следом, а за ним через решетку прошел Юг с семнадцать кулами за ним.

— Ты не против объяснить мне, как ты это проделал, — проворчал Дирк Гару, когда они повели свой отряд по пустому коридору.

— Разумеется, — во весь рот улыбнулся Гар. — Как только сам вычислю.

В караулку вели две двери. Дирк отделился от Гара и Юга и бесшумно пробежал через коридор, ведущий к противоположной двери. Оглянувшись через плечо, он увидел, что восемь кулов последовали за ним. Восемь — как раз около половины. Он с содроганием повернулся, не столь из-за их немыслимой точности, к этому он уже почти привык, сколько из-за того, что он знал, что ему предстоит увидеть прежде, чем он посмотрел. Это обеспокоило его.

Он повернул за угол и остановился, чуть не дойдя до открытой двери, дожидаясь. Он не знал, чего ждет и как Гар даст ему знать, когда надо нападать, но знал, что еще не время. Восемь, кулов остановились позади него и ждали с каменным терпением. Он знал это — и не потрудился обернуться. С другой стороны, ему, вероятно, было боязно посмотреть.

Вдруг время пришло. Дирк прыгнул в дверь и увидел, что Гар и Юг ворвались через дверь напротив. Пораженный охранник резко обернулся, уставясь на них. Дирк нырнул, протягивая руки к его горлу, и увидел, как огромный кулак устремляется к его лицу. Он извернулся в воздухе, почувствовал, как его руки сомкнулись вокруг гибкого ствола дерева, а валун размером в дом врезался ему в плечо. Тело врезалось в тело, охранник зашатался, теряя равновесие, и упал. Дирк трахнул его головой о каменный пол, раскалывая череп, выпустил обмякшее тело и вскочил на ноги, хватаясь за оружие, но тут завопили кулы Юга и Гара, и пораженные охранники оглянулись, когда первая волна кулов ударила их с востока. Миг спустя западная волна влилась, и море сомкнулось. Тут было девятнадцать заключенных и двенадцать охранников. Разбушевавшиеся воды, изрыгнувшие тонущие обломки.

Некоторые из охранников умерли, пытаясь поднять оружие. Те, кто просто орудовал кулаками, протянули немного дольше.

Дирк нанес удар и отскочил за пределы досягаемости, охранник, рыча, бросился на него, и безмолвная ярость обрушилась ему на спину, сшибив его на пол. Дирк услышал, как что-то хрустнуло, когда уже отвернулся, но не имел времени размышлять об этом — к нему спиной надвигался охранник, отступая от двух купцов. Дирк встал на четвереньки, и охранник, споткнувшись о него, упал, заревев, когда на него навалились двое купцов.

Все кончилось в три минуты. Дирк поднялся на ноги и увидел Гара, стоящего, глядя на неподвижные тела, но было в нем что-то безрадостное. Дирк узнал это выражение лица и быстро подошел к Гару.

— У тебя нет сейчас времени для угрызений совести, медведь. У нас еще есть маленькая проблема полной арены завтра.

Гар, нахмурясь, поднял голову. Он кивнул, закрыв глаза, а потом повернулся к Югу.

— Подберите живых и заприте их где-нибудь. Поставьте кого-нибудь врачевать тех, кто еще может выкарабкаться, но дайте ему сильную охрану. Потом ступайте в оружейную и добудьте оружие.

— Хо!

Дирк поднял взгляд и увидел входящего через восточную дверь Гаспара с пятнадцатью кулами позади. Рослый кул посмотрел на резню, печально качнул головой.

— Явились к шапочному разбору, а? — он посмотрел на Гара. — Фортуна против меня — они все оказались здесь.

Гар кивнул, затем повернулся, когда в западной двери появился Оливье.

— Двое из них караулили оружейную, — доложил фермер.

— Бертран, конюх, убит.

Гар кивнул. Он не потрудился спросить об охране.

Пятнадцать минут спустя кулы собрались в караулке, вооруженные и частично в доспехах. Из карцера дальше по коридору доносился порой стон оставшихся в живых охранников, но его заглушал звон кольчуг и тихий ликующий смех арестантов.

Юг и его ребята, только что из оружейной, важничая, вошли в караулку. Юг поднял меч и, усмехаясь, хлопнул по пистолету у себя на боку.

— Поразительно, как эти штуки подымают боевой дух.

Дирк не смог удержаться от усмешки.

— Только не теряй головы, ремесленник. Есть еще завтрашний день и арена, полная охранников, через которых надо будет пробиться.

Юг пожал плечами и бухнул по груди Гара.

— Какое это имеет значение? С таким зверем у нас во главе кто нас сможет остановить?

Гар посмотрел на него с безрадостной улыбкой.

— Так значит, я назначен постоянным предводителем, а?

Юг удивленно поглядел на него.

— Да ведь ты уже им был, приятель, прежде, чем начался весь этот шорох. Разве ты не сказал, иноземец, что мог бы покорить с нами весь мир?

Праздничный рассвет был ярким и ясным. С солнцем прибыли кулы, принесшие корзины с едой, они ожидали долгого дня.

Дирк и Гар смотрели через оконную решетку в воротах арены, наблюдая, как огромная бежевая чаша заполняется сверху вниз. Гар озадаченно нахмурился.

— Они малость тиховаты для праздничной толпы, неправда ли?

— Заверяю тебя, — кисло ответил Дирк, — что это единственный праздник, во время которого все рабочие желали бы вернуться к своей тяжелой работе.

Примерно в это же время прибыл также Магистр Игр, побарабанив в малую дверь, и вошел, разодетый в пышный наряд — желтый цвет и бриджи под алой курткой, в льняном белье и огромной шляпе набекрень. Он важно прошелся туда-сюда между клетками, полный самодовольства, наблюдая, как арестанты завтракали в загоне, как всегда. Он не заметил ничего неординарного.

— Кажется так, словно вчера их было больше.

— Да это ж только оттого, что сегодня День Игр, — пошутил охранник поблизости от него. — Они съеживаются, разве вы не видите?

Он был единственным настоящим охранником, оставшимся свободным, остальная дневная смена находилась за решеткой без сознания, куда их свалили, как только они прошли через маленькую дверь. Но Дирк знал Беллока, человека, проведшего его сюда, и понял, как ценно иметь среди своих одного истинного солдата.

Магистр Игр кивнул, явно удовлетворенный. Он важно расхаживал с час назад-вперед по коридорам, пощелкивая стеком охранников, вырявкивая последние инструкции. Он, казалось, не замечал, как сильно изменились за одну ночь лица охранников.

Когда Беллок закрыл за Магистром дверь, он повернулся и прислонился к ней без сил со вздохом облегчения.

— Когда мы снова увидим его? — появился из будки караульного Гар.

— Только после Игр, — подтянулся мятежный солдат. — Что, надеюсь, означает — никогда. Какое-то время я боялся, что мне придется убить его.

Теперь уже Гар шагал по зарешеченным коридорам, проверяя для гарантии, чтобы у каждого кула имелось по крайней мере одно припрятанное оружие. У всех охранников имелись пистолеты. Гар засунул последний в набедренную повязку, потом схватил Беллока за плечо, направился к воротам на арену.

— Где ваши ребята стоят обычно во время Игр, Беллок?

— Там, — Беллок показал вверх через опускную решетку, когда они подошли к воротам. — На стене, повсюду вокруг арены — на случай каких-либо происшествий.

Дирк кисло улыбнулся.

— Это значит, на случай, если трое-четверо кулов сумеют навалиться скопом на одного пэрика.

Гар кивнул, глядя на трибуны.

— Там тоже много меди.

Солнечный свет пылал на доспехах и обнаженных клинках солдат, образовавших в пятидесяти футах друг от друга взаимосвязанные квадраты по всем трибунам.

— Солдаты из замка, — объяснил Беллок. — Поставлены на случай беспорядков. Мы никогда не имели никаких отношений друг с другом.

Гар кивнул, опуская горящий взгляд на полные пластинчатые доспехи по другую сторону арены.

— Это, как я понимаю, достойные противники?

Дирк кивнул.

— С десятью годами обучения владению мечом и в полных пластинчатых доспехах чуть ли не с рождения. Юные сыновья знатных домов — ни одного моложе восемнадцати или старше двадцати одного.

Гар нахмурился, щурясь от солнца.

— Что же это — их обряд возмужания?

— Можно назвать это и так, — медленно ответил Дирк. — Хотя ни один пэрик не может прожить так долго, не отведав вкус крови. Не поря кулов или не убивая пытавшегося сбежать. Для большинства из них это первый случай, когда кулы отбиваются. Но это только часть всего замысла.

Гар перевел хмурый взгляд на Дирка.

— Ты не против того, чтобы объяснить это?

— Наши пэры и хозяева очень эффективны: все, что они делают, имеет по меньшей мере две цели. — Дирк отвернулся, глядя на арену. — Видишь ли, несмотря на все, что они могут сделать с воспитанием и образованием, молодежь имеет склонность к идеализму. Каким-то образом, несмотря на все, что они делают, некоторые из их сыновей иногда кончают искания ужасно гуманистическими идеями: кулы — люди, справедливость для всех, сочувствие к обездоленным, все люди должны быть счастливы — чистейшими подрывными взглядами.

Гар в удивлении посмотрел на арену.

— Либералы? Ты хочешь сказать, что эти динозавры действительно способны произвести на свет восприимчивого человека?

Дирк кивнул.

— Чересчур для их удобства. Случается в каждой семье по меньшей мере раз в поколение. Поэтому их привозят сюда, выставляют их на арену против кулов, достаточно вооруженных, чтобы быть опасными и, вполне возможно, смертельными даже для человека в полном пластинчатом доспехе. И эти кулы — горячие головы народа, вымуштрованные и накачанные, чтобы выйти, жаждая крови и воя от ненависти.

— Словно бешеные волки, — нежно добавил Гар.

— Это оказывается исключительно действенным! Какой шанс у молодого человека выйти из этого боя хоть с какими-то остатками мыслей о мягкости, когда семьдесят кулов со стальными кулаками набрасываются на него, жаждая крови?

— Это должно охлаждать идеалистический энтузиазм, — согласился Гар.

Рот Дирка скривился в улыбке.

— Мораль: доброта к кулам смертельна. Вот так и делают реакционера из юного радикала.

— Сколькие прошли через это, сохранив хоть какие-то обрывки идеалов?

— Один, — ответил, подумав, Дирк. — Я, признаться, не историк, но я знаю только об одном.

— О? — поднял бровь Гар. — И что же с ним случилось?

— Он начал достойно обращаться со своими кулами, и соседнему пэру это не понравилось — могло вызвать скверные мысли у его собственных кулов. Поэтому он объявил войну, а король одолжил ему в помощь свои собственные войска.

Гар медленно кивнул.

— Как я понимаю, от него осталось не слишком много к тому времени, когда они закончили?

— Дочь его сумела сбежать вместе со своим дедом. Мы их вывезли, он теперь защищает наше дело в Трибунале.

Гар кивнул.

— А либерал?

— Он остался на планете — или, лучше сказать, в ней. Под шестью футами земли.

На арене заиграла труба, и Беллок коснулся плеча Гара:

— Собирай их, иноземец, пришло время.

Кулы расхаживали, нетерпеливо размахивая свинцовыми кулаками и ворча друг на друга. Дирк с грохотом распахнул железную дверь, и все головы резко повернулись на звук. Ропот оборвался, и все глаза приклеились к входящему Гару. Он обвел их взглядом, произведя быстрый осмотр, и удовлетворенно кивнул.

— Отлично, вот и настал ваш шанс. Выходите с воем — они ждут этого — но не слишком-то заноситесь. Держите меня в поле зрения, что бы вы там ни делали. Следуйте за мной, куда бы я ни пошел, и я, может быть, вытащу кого-нибудь из этого дела живым. Не останавливайтесь по дороге проткнуть какого-нибудь искушающего пэрика — просто ступайте следом.

Поднялся торжественный крик, а дух Дирка упал. Они не запомнят.

Но Гар удовлетворенно кивнул и повернулся к выходу. Кулы устремились за ним по коридорам и сгрудились у решетки, словно быстрина у запруды.

Магистр Игр важно расхаживал в центре арены, выкрикивая громким голосом хвалу открытию Игр. Окончив, он повернулся и очень быстро пошел к безопасным стенам арены. Он ступил на лестницу, и та сокращалась по мере того, как он поднимался, складываясь до тех пор, пока не ушла в нишу стены.

Пэрики выступили вперед, помахивая мечами и нервно поглядывая друг на друга, вытягиваясь в линию поперек противоположного конца арены.

Прогремела труба, лязгнул механизм, заскрежетало железо, и решетка поднялась. Гар заревел и бросился на арену, Дирк прыгнул на место рядом с ним, обернувшись, чтобы удостовериться — последовали Юг, Гаспар, Оливье, а за ними три остальные группы кулов. Он снова посмотрел вперед как раз вовремя, чтобы избежать столкновения с Гаром, так как великан затормозил и остановился лицом к лицу с одетой в сталь линией в пятнадцати метрах от него. Дирк остановился, и Юг замер в неподвижности сразу позади него. Гаспар и Оливье прыгнули в стороны, и кулы рассеялись позади них в сплошной атакующий строй, словно готовый разрядиться конденсатор.

По арене пробежала рябь ропота, поднявшаяся до вопля. Кулы-гладиаторы никогда раньше не действовали организованно.

Гальванизированные пэрики стояли, замерев.

И тогда Гар медленно пошел вперед, поднимая железные кулаки — пантера при кастетах. Дирк тронулся следом, за ним пошли Гаспар, Юг и Оливье, и строй кулов двинулся вперед, как паровой каток.

Пэрики подняли мечи и пригнулись за щитами. Взревела труба, загремели жестяные барабаны, и громкий голос выкрикнул:

— Стой!

Гар только усмехнулся и зашагал быстрее. Пэрики переглянулись, неуверенно лязгая оружием, кивнули и, рыча шагнули вперед.

Кулы ускорили шаг.

Голова Гара откинулась, он нахмурился и наморщил нос. Дирк согласился — озон, воняет. Кулы заколебались и наморщились, пока Гар размышлял над этим, затем его рот с отвращением сжался и он расслабился, уперевшись железными кулаками в бока. Ряды кулов шуршали, вздохнув, и остановились.

Пэрики расслабились, опуская мечи, а трибуны притихли, ропща.

— Они что-то унюхали, — проворчал Дирк. — Они останавливают Игру, прежде чем та станет неуправляемой.

— Да, — по-волчьи оскалился Юг прямо позади него. — Пошел, иноземец! Давай станем неуправляемыми!

Но Гар поднял руку, медленно покачав головой, губы его тронула легкая улыбка.

— Они сейчас мало что могут сделать, кроме как перестрелять нас. Если бы они собирались это сделать, они бы уже сделали. Нет, давайте посмотрим, по какой причине они остановили спектакль.

Лестница вывалилась из своей ниши и раздвинулась, коснувшись песка.

Улыбка Гара растянулась до усмешки.

— Так-так… Я на это и рассчитывал.

— Извини, что не согласен, — пробурчал Дирк, — но именно сейчас я я предпочел бы что-нибудь более неординарное.

— И после этого ты утверждаешь, что ты либерал?

Высокая худощавая фигура в сливового цвета камзоле и белом жилете, рейтузах, рубашке и чулках спустилась по лестнице, а вслед за ней двадцать солдат с лазерными винтовками в руках.

— Кор! — прошипел Дирк.

— По-моему, мы встречались, — пробормотал Гар.

ГЛАВА 7

Когда Кор подошел к ним, Дирк обратил внимание на то, что белая одежда его покрыта пятнами пота и пылью. Кор выдержал долгую и тяжелую скачку.

— Что случилось такого, чего мы не знаем?

— Не беспокойся, у него душа вежливая, — улыбнулся Гар, не отводя глаз от Кора. — Я уверен, что он прямо сейчас уведомит нас.

Кор подошел, пылая взглядом, и остановился в трех метрах от них, вытащив меч.

Гар постучал себя по подбородку стальными кулаками и поздоровался:

— Добрый день, сударь.

— Мне следовало бы быть с тобой покруче, — сплюнул Кор.

— Меня, кажется, опять подвела моя жалость и доброта.

Дирк чуть не поперхнулся, но Гар лишь насмешливо улыбнулся.

— Как так? Все, что я вам сообщил, было правдой.

— Как же ты тогда объяснишь появление корабля, вышедшего сегодня рано утром на орбиту вокруг планеты?! Геостационарную орбиту над этим самым местом?!

Улыбка Гара расширилась.

— Очень просто, это мой корабль. Я хотел иметь его сегодня здесь, под рукой. У меня сложилось мнение, что он может мне понадобиться.

Дирк перевел недоверчивый взгляд на Гара. Кор, кипя, прожег того взглядом.

— А как насчет подкупа фрахтовой компании для твоей высадки?

Гар пожал плечами.

— Что ж, вы поймали меня — в этом я был не вполне искренен.

Кор оскалил зубы.

— Сколько человек на борту этого корабля?

— Ни одного, — снова улыбнулся Гар.

— Не шути, парень, — Кор шагнул вперед, поднимая в позицию меч. — Твоя смерть на этой арене будет быстрой, но я могу сделать так, что она продлится неделю.

— Зачем? — улыбка Гара перешла в усмешку. — Я сказал вам правду, на борту этого корабля никого нет.

Кор презрительно скривил губы.

— Ты принимаешь меня за дурака? Кто же им управляет, если там никого нет… — он оборвал фразу, уставясь на Гара.

Тот кивнул.

— Я же рассказывал вам, что мы изготовляем хороших роботов, — он положил одетую в сталь ладонь на бицепс, массируя его. Дирк заметил, что под перчаткой в руке у него массивный бронзовый браслет.

Кор нахмурился. Лицо его стало напоминать грозовую тучу.

— Компьютер? Это твой пилот?

— Его зовут Херкимер, — любезно сообщил ему Гар.

Дирк мог бы поклясться, что увидел, как из ушей Кора повалил дым. Но пэр сдержал свой гнев и повернулся оглядеть арену, похлопывая по ноге мечом и обдумывая решение.

Его глаза вспыхнули при виде Дирка.

Дирк вдруг искренне пожелал спрятаться за спиной Юга. Но слишком поздно, глаза Кора расширились, он поднял дрожащий меч, указывая на Дирка.

— Этот… этот…

Гар, нахмурясь, взглянул на Дирка, потом снова с вежливой улыбкой повернулся к Кору.

— О да, я извиняюсь за его состояние, но вы должны помнить — нас не слишком хорошо кормили.

— Все еще продолжаешь свою дурацкую болтовню, — прорычал Кор. — Этот человек сопровождал тебя перед арестом. Это тот, кого ты, по твоему утверждению, нанял проводником!

Гар с миг стоял, не двигаясь, затем степенно кивнул.

— У Вашего пэрства хорошая память.

— Тогда он также и тот, чей труп я лично видел!

Гар опять рассудительно кивнул.

— Теперь, когда вы упомянули об этом, я вспоминаю что-то в этом роде.

Кор подарил ему презрительную улыбку сквозь сжатые губы.

— Ну, и как ты объяснишь его чудесное воскресение?

Гар пожал плечами.

— Честно говоря, не могу. Но я готов рассмотреть любую разумную гипотезу.

Кор, замерев, уставился на него.

Дирк быстро взглянул на Юга, Оливье и Гаспара. Каждый уловил его взгляд и почти незаметно кивнул.

Кор внезапно улыбнулся.

— Вежливо сказано, — в ответ на это я окажу вам такую же любезность, — он махнул мечом, подзывая охрану. — Заберите его в замок, там мы выслушаем его разумную гипотезу.

Лазерные винтовки поднялись, сосредотачиваясь на Гаре.

Гар повернул штырек на своем браслете. Дирк бросился вперед и врезался Гару под колени. Великан опрокинулся, когда лазерные лучи плюнули в то место, где он только что был. Юг перепрыгнул через них, и Дирк вжался в землю, когда пятнадцать кулов кинулись за ремесленником. Уголком глаза он увидел, что Оливье и его люди смыкались на отряде Кора справа, а Гаспар — слева. Пораженные охранники вскинули свое оружие, пытаясь охватить орду, но слишком поздно — свинцовые кулаки хрястнули по винтовочным магазинам, когда вылетели огненные стрелы, а затем принялись крушить кости. Солдаты попадали, как и несколько кулов, но остальные сомкнулись вокруг Кора. Тот отступал, подняв меч, глядя на на наступающих диким взглядом, и тут пэрики с воем и лязгом вышли из своего затянувшегося транса, словно отряд банок с сардинами, напавших на рыбу сортом повыше. Кулы остановились подобрать лазерные винтовки, и Кор выскочил на свободу. Но Юг не отставал от него, и пэру пришлось защищаться, рубя и коля. Юг блокировал удары меча металлическими кулаками и молотил, как трепальная машина. Кор отпрыгивал за пределы досягаемости.

Все детские воспоминания Дирка сконденсировались в ненависть и жажду мести, и он взметнулся, поднятый ими, атакуя, словно бык. Кор отшатнулся от кулаков Юга, и Дирк врезался в него, сбивая с ног. Они приземлились плашмя, и Дирк, вцепившийся в горло Кору, был сверху. Пэр завизжал и рубанул мечом. Дирк блокировал удар свинцовым кулаком, меч отскочил, порезав его. Предплечье Дирка пронзила боль, и он взревел, рубя Кора ребром ладони по горлу, вспомнив хлещущую из отцовской спины кровь. Кор отдернул голову в сторону, и кулак Дирка врезался в песок. Кор извернулся и выскочил из-под Дирка Но Дирк тоже перекатился на ноги и бросился к пэру. Голоса орали у него в ушах, сталь звенела о сталь у него в голове, но все это казалось далеким-предалеким, каким-то нереальным; реальным же было только усмехающееся лицо перед ним и запах отцовской крови в ноздрях. Важно было только разнести вдребезги это ухмыляющееся лицо…

Из ниоткуда выскочила огромная рука, схватила Дирка за шиворот и рынком развернула его. Окоем Дирка заполнило огромное, искаженное лицо Гара.

— Опомнись! Смотри — вон там!

Дирк повернулся посмотреть, куда указывал Гар, и Кор, отпрыгнув, понесся к стене арены. Дирк с ревом кинулся было за ним, но Гар схватил его за плечо и рывком развернул, стиснув стальные пальцы у него на затылке и нацеливая глаза на хлопавшую наверху арены большую белую ткань.

— Ты хочешь жить — или дать своему делу умереть здесь вместе с тобой?

Внутри у него что-то щелкнуло, и Дирк выкинул Кора из головы. Он снова стал собой. В голове у него прояснилось — один пэр ничего не значил, в счет шли только они все. Он повернулся к Гару, но верзила уже несся большими скачками к трепетавшему белому квадрату. Дирк вспомнил про девушку и сигнал. И побежал за Гаром.

На полпути к стене он оглянулся, на мгновение остановившись. Кор стоял у подножия раздвижной лестницы, а над ним возвышались с лазерами неуклюжие гвардейцы.

Новые солдаты прыгали на арену и резво бежали к месту свалки. Над ними, на гребне стены арены, появились охранники, вскинули лазеры и выстрелили. Солдаты с воплями попадали. Беллок и его ребята, подумал с жестоким удовлетворением Дирк. Кор карабкался по лестнице, а кулы-гладиаторы сцепились в бою с солдатами и пэриками. На песке лежали, истекая кровью, и юные пэры, и кулы. Неплохое развлечение — но Гар прав, настало время прервать вечеринку.

— Ко мне! — заорал Дирк. — Уходим!

Но человеческая толчея продолжала перемешиваться, безразличная к нему. Дирк стиснул челюсти от неожиданного прилива страха, кинулся назад, схватил ближайшего за плечо и рванул его. Юг врезался спиной в него и с рычанием вырвался. Затем он узнал Дирка, и в глазах у него прояснилось. Охранник, с которым он дрался, поднял меч рубануть его, но Дирк прыгнул вперед, вогнав ему в лицо цесту. Хрустнула кость, брызнула кровь, солдат рухнул, но Дирк отвернулся прежде, чем тот ударился о землю.

— За мной! — проревел он и прыгнул прочь. Это было все, что он мог сделать.

Пятьдесят шагов, и он оглянулся через плечо. Юг следовал за ним, а позади еще пять-шесть кулов — все ремесленники. Остальные бились в слепом пароксизме уничтожения, из которого Гар вырвал Дирка, их миры изрыгнулись внутрь до такой степени, что для них не существовало ничего, кроме них самих и их врагов. Для них больше ничто не имело значения. У Дирка на мгновение возникло видение марширующих вокруг абажура гусениц, он содрогнулся, отбросил его от себя и повернулся обратно к белому флагу.

Перед ним Гар почти достиг стены. Вниз упала веревочная лестница. Великан подпрыгнул, ухватился за перекладины и одолел полпути, прежде чем она коснулась земли.

Дирк схватился за веревку прямо за ним — и услышал с арены рев, треск вспышки жара мимо своей щеки. Он оглянулся — на арену хлынули новые солдаты, и передний ряд опустился на колени, наводя винтовки на беглецов.

И еще к арене устремилась огромная золотая сфера, опускавшаяся, пока не остановилась в трех метрах над песком. По бокам ее лопнули волдыри, и наружу ударили лучи рубинового света, сверля дыры в стенах арены, опускаясь огненными полосами на ряды солдат. Те побросали оружие и побежали — а толпа над ними издала один общий вопль, поднялась и обрушилась на солдат, расставленных на трибунах.

Это было все, что увидел Дирк, прежде чем вскарабкаться по лестнице и перелезть через стену. Перед ним, уволакивая белый флаг и прямо за ним, уходил Гар. Зрители хлынули вверх по трибунам, словно прилив, путь был чист. Дирк побежал следом за Гаром, приняв на веру, что Юг и его ребята проследуют за ним. Флаг несся вверх по трибунам к выходному туннелю, забитому убегающими зрителями. Гар заревел, колотя пудовыми кулаками, и путь расчистился. Дирк последовал за ним, нанося удары направо и налево, чтобы сохранить путь чистым.

Затем вдруг вопли остались них, и они с топотом мчались в черной прохладной тени гулкого изогнутого спуска к выходу на противоположном конце арены. Гар исчез за поворотом туннеля, Дирк притормозил, сворачивая за ним, и побежал во всю прыть вниз по склону к прямоугольнику яркого солнечного света. Они протопали по длинному крутому лестничному маршу и вырвались на дневной свет.

Дирк устремился вперед через площадь, слыша за спиной тяжелое топотанье чьих-то ног. Впереди Гар исчез в переулке между двумя высокими зданиями. Дирк стремглав ринулся за ним и ударил по тормозам, увидев, что там тупик. А в конце переулка стоял, вытирая пот со лба, со вздымающейся и опадающей грудью, Гар, глядя на высокую стройную фигуру в юбке. Дирк перешел на рысь как раз вовремя, чтобы не дать себя затоптать устремившимся к парочке ремесленникам.

Мадлон мельком взглянула на него и принялась колотить в дверь в боковой стеке. Дирк, дрожа от возбуждения, остановился, хватая воздух открытым ртом, и обратил вдруг внимание на опаляющую боль в легких. Он заставил себя проделать долгие ровные вдохи-выдохи и, наконец, оглянулся, когда Юг и его полудюжина притопали сзади, тяжело и шумно дыша.

Рослый ремесленник усмехнулся, вытирая лоб предплечьем. Затем дверь со скрипом открылась, и Мадлон повела отряд внутрь, во внезапный мрак, ослепляющий после пылающего солнца. Дирк поднял кулаки, ощупью находя дорогу, и едва мог удержать их — цесты вдруг стали невероятно тяжелыми. Вдруг он ударился о стену и остановился, со вздохом позволив рукам упасть и, привалившись к холодному граниту, передохнул.

Тут его охватила дрожь, все его тело расслабилось, казалось, холодный камень высосал из него весь адреналин. Дверь со стуком закрылась, и тьма стала абсолютной. Эхо растаяло, и в неожиданном безмолвии Юг тихо, восторженно рассмеялся.

— Да, — прогромыхал Гар. — Мы свободны.

— Да, внутри этих стен, — тон Юга казался почти насмешливым. — Ну-с! Где же этот мирок, который ты покоришь, иноземец?

ГЛАВА 8

Проводник приводил их проводнику, который отводил их к проводнику, тоже случайно ведшему их по маршруту, проложенному пьяной змеей в минуту горячего экстаза, через лабиринт подвалов и, наконец, подлинному скрытому туннелю, который, логически рассуждая, должен был проходить под городскими стенами. Поскольку это было бы логично, Дирк слегка удивился, когда они, действительно, вылезли на дневной свет к влажной по колено траве, и, обернувшись, увидел вдалеке городские стены. Это казалось странным, потому что на этой планете ничему не полагалось быть логичным.

— К вам скоро придет один человек, — уведомил их самый последний проводник. Повернулся и пропал. Дирк уставился ему вслед, на куст и траву, маскировавшие отверстие в склоне пригорка, чувствуя странную отстраненность от всего. Мир казался ему смутно-нереальным.

— Так значит, Кор жив, — Гар рухнул на траву, привалившись к пригорку. — И он бросится за нами с отрядом солдат.

— Нет, не так быстро, — Юг, усмехаясь, сел на пятки перед Гаром. — В городке, надо думать, немалое время будет царить веселый хаос. У пэра Кора и его парней будет хлопот полон рот.

Гар поджал губы.

— Да, будет небольшое замешательство, не так ли?

— Кулы устроят столпотворение, — Мадлон задрожала. — И не удивительно. Я сама чуть не убежала, когда с неба упал тот огромный золотой шар.

— Ах, да, тот, — Дирк эксцентрично улыбнулся. — Твой, я полагаю?

Гар чересчур быстро поднял голову.

— Да, мой корабль. Это имеет значение?

— Вероятно, нет, — пожал плечами Дирк. — Просто интересно, почему ты не поднялся на борт, вот и все.

Гар нахмурился.

— Подвернулось небольшое дельце с попыткой спасти пятьдесят кулов. Я не имею привычки бросать своих ребят.

— Да, и нам повезло, что ты такой, — трезво оценил Юг. Он задумчиво хрустнул пальцами. — Я не возражал бы прикончить еще нескольких, но в общем и целом предпочитаю остаться в живых.

Его кучка ремесленников отозвалась ропотом согласия.

— Та штука была твоя? — с трепетом спросил один из них.

Гар вдруг, показалось, сделался более осторожным.

— Какое это имеет значение?

— Я подумал, что это падает башня Волшебника, — ответил другой, уставясь на Гара так, словно тот был чем-то сверхъестественным.

Гар слабо улыбнулся.

— Именно то, что требуется для подстрекательства бунта.

— А бунт именно то, что приведет к выступлению из города крупных сил солдат, — заметил Дирк. — Для охраны всех большаков и проселков.

Мадлон бросила на него мрачный взгляд.

— Да, конечно, нам придется быть осторожными.

— Зачем? — спросил Юг, уставясь на Гара. — У нас теперь есть свой собственный Волшебник.

— Хватит об этом! — Гар вскочил на ноги и зашагал к стене леса. — Он сказал, что скоро придет новый проводник. Где он?

Дирк изумленно следил за ним. Зачем так расстраиваться? Так или иначе, это все равно не всерьез. Он показал на выходящий к опушке конец тропы.

— Если тебе действительно так уж невтерпеж, то выход вон там.

Голова Гара повернулась, глаза уставились на тропу.

Мадлон взглянула на него, затем на тропу и снова на Гара с обеспокоенным видом.

— Почему бы и нет? — усмехнувшись, пожал плечами Гар.

— Наш новый проводник должен знать лес. Ему не составит труда найти нас.

Мадлон все еще выглядела обеспокоенной, и кулы тоже.

— Бывают ситуации, когда личная инициатива исключительно неуместна, — заметил Юг.

Но Гар только рассмеялся и зашагал к тропе.

Дирк пожал плечами и, оттолкнувшись от пригорка, последовал за ним. Почему бы и нет?

Кулы автоматически направились следом, но тоже медленно. Шокированная Мадлон уставилась им вслед. Затем в раздражении плотно сжала губы и побежала за ними.

Войдя под листву, Дирк оглянулся на город. Солнце коснулось верхушек башен, окрашивая весь ландшафт в розовый и анилиновый цвета. Дирк поджал губы. Этот карнавал занял больше времени, чем ему представлялось.

— Надвигается ночь, Гар. Есть какие-нибудь идеи насчет того, где мы будем спать?

— Да, ясное дело, с нами, — отозвался голос из зарослей кустарника.

Весь отряд остановился.

— Кто это сказал? — осторожно спросил Гар.

Все посмотрели на Дирка. Дирк посмотрел на кусты.

— Голос не похож на мужской — и он, безусловно, не принадлежит Мадлон.

— Я это, как ни странно, осознаю, — кисло ответствовал Гар. — Но, уверяю вас, я не из тех, кто отвергает любезные приглашения… Однако я не возражал бы поглядеть на него источник.

— Тогда смотри, — ответило контральто, и из кустарника выбралась огромная женщина-тумба с двумя лучниками по бокам.

На ее плечи ниспадали незаплетенные блестящие каштановые волосы. Маленькие глаза почти пропадали в складках жира, так же как и рот, а курносый нос был едва заметен. С нее поверх бежевой накидки свисал плащ с капюшоном цвета орехового сока. Но ступала она твердо и говорила с властностью генерала. Ее лучники носили коричневые кожаные жилеты и рыжеватые штаны плюс хорошо набитые колчаны и длинные луки — в данный момент натянутые.

Женщина остановилась в нескольких шагах от Гара и, нахмурясь, обшарила взглядом его лицо. После чего удовлетворенно кивнула.

— Я — Лапэн. Добро пожаловать к нашему бедному очагу, хотя я предпочла бы, чтобы вы не дождались нашего прихода.

— Так же, как и пэр Кор, — кисло заметил Гар.

— Гар, помолчи! — прошипела Мадлон. Но глаза Лапэн стали твердыми и непрозрачными. Она повернула голову к Дирку.

— По-моему, мне следовало бы в ответ на это рассердиться.

Дирк уставился на нее, не находя слов, но голос позади него отозвался:

— Не стоит, мамаша Лапэн, — и Юг, усмехаясь, выступил вперед к огромной женщине. — Прости его, он иноземец и мало что понимает в хороших манерах. Но при всем при том он хороший человек и вернул меня тебе в целости и сохранности вместе с несколькими новыми достойными рекрутами.

Гар нахмурился.

— Спасибо тебе, Юг, но у меня у самого есть язык.

— Он такой грубый, что тебе лучше им совсем не пользоваться, — ехидно отозвалась Лапэн. — Я думаю, тебе понадобится заступник, и ты едва ли можешь требовать лучшего, чем мой же собрат-капитан.

Дирк и Гар ошеломленно уставились на нее.

Позабавленный этим Юг, улыбнулся им.

— Бросьте, ребята. Вы же знали, что я очутился в клетке не за кражу цыпленка.

Когда они добрались до лагеря изгоев, Юг позаботился об их обмундировании. Оно не могло избавить их от богатой коллекции царапин и колючек, набранной ими по дороге, но в нем было определенно теплее, чем в холодном ночном воздухе леса. Они надели воробьино-коричневые туники, довольно тонкие на локтях, с несколькими крупными разрывами, и рейтузы из той же материи. Юг же вернулся к тому времени, когда они кончили переодеваться, весьма преображенным. Теперь на нем были, как и на остальных лесных разбойниках, кожаная жилетка, рыжеватые штаны и ухмылка шириной в милю.

— Хорошо все-таки вернуться к своему собственному месту жительства, — признался он, кладя им руки на плечи. — А теперь займемся честной трапезой.

Он вывел их из кустов к большому костру в центре лесной поляны, над которым жарилась на вертеле туша. Дирк принюхался и узнал оленину, усомнившись при этом в слове «честной». Желудок, однако, уведомил его о том, что вопрос этот чисто академический. Юг сунул ему деревянную тарелку, а другой изгой шлепнул на нее дымящийся недожаренный кусок мяса. Дирк отошел назад, подыскал удобное бревно, сел и набросился на еду.

После четвертого откуса, когда в голове у образовалось место для других дел, он поднял взгляд и осмотрел лагерь, продолжая задумчиво жевать мясо. Единственным источником освещения, помимо искрящегося сияния звезд, служил большой костер. Изгои собрались вокруг огромного пламени группами по пять-шесть человек, оснащая стрелы вороньими перьями, мастеря луки, затачивая наконечники стрел, а женщины скребли шкуры, штопали одежду — или, равно и мужчины, и женщины, просто сидели сплетничали, в то время как кучка детей носилась кругом со смехом и радостными воплями.

Рядом с ними Юг объяснял Гару:

— Лапэн сбежала из Домов несколько лет назад и явилась сюда одна. Немногочисленные изгои в этом лесу собрались вокруг нее — потом еще и еще: всегда есть те, кто сбежал из поместий. Но примерно год назад они начали приходить в больших количествах и чаще, до тех пор, пока у нас здесь, в нашем приятном лесу не стало теперь двунадесять на двенадцать человек.

— Отчего же возник этот внезапный наплыв? — нахмурился Дирк. — Они сказали?

Юг, усмехаясь, повернулся к нему.

— О, да, именно они-то и принесли нам новость, что Волшебник снова находится в стране, приказывая всем кулам приготовиться.

Дирк поперхнулся непрожеванным хрящом.

— Жизнь тут нелегкая, — продолжал объяснять Юг Гару, колотя Дирка по спине. — Постоянный тяжелый труд, и всегда есть опасность рейда солдат. Но нет нужды ни перед кем гнуть спину, и, хотя пищи достаточно, мы все, что имеем, делим поровну: никто не гребет все под себя, как делают пэры. Никто не умирает с голоду.

Гар медленно кивнул.

— Значит, никто не владеет ничем, но все владеют всем.

Дирк бросил на него раздраженный взгляд, а Юг выглядел озадаченным.

— А это еще что за чушь? Каждый мужчина владеет своей одеждой и своим оружием, каждая женщина — своей одеждой и добром своего домохозяйства. Это они изготавливают сами. Кто будет отрицать их право на это? Мы что, по-твоему, пэрики?

По крайней мере, у Гара хватило ума выглядеть смущенным. Но он продолжал гнуть свое:

— Женщины владеют добром своего хозяйства? Не мужчины?

Юг слегка склонил голову набок.

— Да как они могут? Разве они знают, как заботиться о своих вещах? Не понимаю твоих вопросов, иноземец.

Но Дирк вдруг понял. Изгои были обществом свободных кулов, единственным на планете. Их экономика и социальная организация будут шаблоном того, что вырастет после свержения пэров. Конечно же, Гару было любопытно.

И, если поразмыслить об этом, Дирку тоже. Давайте-ка посмотрим: экономика — форма социализма. Половые роли четко определены, не с равными правами, по обычаю — который, надо полагать, перерастет в закон.

А как насчет правительства?

Дирку вдруг стало весьма любопытно выяснить структуру власти в этой шайке разбойников.

— Я заметил, что все, кажется, подчиняются приказам Лапэн, — медленно произнес он.

Юг повернулся к нему, озадаченный еще больше, чем когда-либо.

— Да, она здесь Хранительница.

— Я думал, ты сказал, что здесь никто не перед кем не гнет спину.

На мгновение ему показалось, что Юнг ударит его, но рослый ремесленник сжал челюсти и с видимым усилием разжал кулаки. Он глубоко вздохнул, повернувшись лицом к костру.

— Лапэн управляет, но только с одобрения всего отряда. Когда людям не нравится то, чего она от них требует, они жалуются и возражают, ясно и громко — и если к возражениям присоединится достаточно народу, то Лапэн уступает и забывает о своем требовании.

Дирк кивнул, а Гар прогромыхал:

— А что, если достаточно народу пожелает иметь во главе кого-нибудь другого?

— Были те, кто хотел возглавить, — медленно ответил Юг. — Отряд обсудил положение, пошумел, поспорил, но в конце концов все, кроме немногих, назвали Лапэн.

— А если бы вышло наоборот? — не отставал Дирк.

— Этого не произошло. — Юг бросил на него очень холодный взгляд. — Но я верю в Лапэн. Она бы посторонилась.

— А был бы у нее выбор?

Юг с минуту смотрел на него. А затем начал улыбаться, медленно качая головой.

— Наверное, нет. Как я сказал, здесь никто не гнет спину.

— И я держу пари, что они будут бдеть для уверенности, что их никто об этом не попросит. — Гар, все еще жуя, отложил тарелку и поднялся, вытирая руки о пучок травы. — У меня возникло желание поговорить с этим твоим образцом совершенства. Отведи меня к ней, если ты не против.

Пораженный рослый ремесленник поднял взгляд, а затем усмехнулся и поднялся.

— Да с радостью! На это стоит поглядеть, если ты хочешь посостязаться с Лапэн в остроумии! — он оглянулся и спросил у Дирка: — А ты идешь?

— Нет, — медленно ответил Дирк. — Я не думаю, что узнаю что-нибудь новое.

— Чего-чего? — нахмурился Юг.

— Ничего. Но скажи-ка мне, Юг… Чьим приказам подчиняется Лапэн?

— Да ясно, ничьим, — усмехнулся Юг. — Пока не восстанет Де Кад.

Дирк саркастически кивнул.

— Я почему-то так и подумал. Нет, думаю, вы обойдетесь и без меня.

— Как хочешь, — пожал плечами Юг. Он повернулся и повел Гара вокруг костра.

Дирк сидел, следя за их уходом, пережевывая последний кусок. Говорить с Лапэн не было никакого смысла: он искал высшего лидера мятежников, а она явно им не являлась. И никто им не являлся…

Кроме Де Када…

— Добрый вечер, иноземец.

Дирк, мгновенно насторожившись, поднял взгляд.

Худощавый старик с тонзурой и в монашеской рясе сел рядом с ним, дружески улыбнувшись. Дирк помимо воли улыбнулся в ответ.

— Добрый вечер, отец. Но я не иноземец.

Улыбка была все еще дружеской, но монах уверенно покачал головой.

— Есть оттенок чуждости в том, как ты говоришь, как ты держишься, в тысяче мелочей. Это видно любому — ты не совсем один из нас.

Дирк подавил желчь и неохотно кивнул.

— Ты прав. Я кул — но я «кул с небес».

— А, — удовлетворенно кивнул старик. — С Башен Волшебника. Да, есть странность в том, как ты говоришь, да и сами слова твои, я думаю, странные.

— Странные слова? — удивился Дирк. — А ты имеешь в виду слова вроде «молекулярная схема», «моноволокно», «ядерный синтез»…

— Именно, — старик улыбнулся, довольный, но в глазах у него было следящее выражение. — Слова волшебства, как мне думается. Вы, последовавшие за Волшебником в небеса, наверняка обладаете куда большей поверхностной мудростью, чем любые из нашего рода.

— «Поверхностной»? — нахмурился Дирк. — Что ты под этим разумеешь?

— Эти слова, несомненно, придают тебе великую силу, — мягко улыбнулся старик. — Но поможет ли это тебе прожить твою жизнь более полно и счастливо, мой друг? Понять Таинство Жизни?

— Я полагаю, нет, — медленно ответил Дирк. — Я так понимаю, что и любая другая мудрость «поверхностная»?

— Во всяком случае, по моей вере, — пожал плечами монах.

— И, возможно, вы правы, — признал Дирк. — По крайней мере, такова же и та мудрость, что позволяет этим людям вообще остаться в живых, не говоря уже о том, чтобы жить счастливо. Я-то гадал, как может партизанская армия иметь при себе детей, когда она должна быть готова в любую минуту разделиться и спасаться бегством.

Монах кивнул.

— Но дети принимают это как факт своей жизни и отмахиваются от него столь же легко, как и взрослые — наверняка даже легче.

— Когда им приходится бежать, они бегут. До тех пор они вообще об этом не думают.

— Именно так, — согласился монах. — Так что им нет нужды беспокоиться за своих детей. Матери носят младенцев, дети постарше едут на отцовских плечах. А все прочие могут скрываться и затаиваться не хуже любого кролика.

— О, — расширил глаза Дирк. — Так вот почему самая большая шишка именует себя Лапэн. А я-то гадал, почему вождя зовут «кролик».

— Конечно, — улыбнулся позабавленный этим открытием старик. — Заверяю вас, эти люди питают большое уважение к кроликам. Фактически они превосходят их, когда дело доходит до прятания и отлеживания, пока не пройдут мимо королевские охотники. Но у этих кроликов есть зубы — и очень острые.

— Этому я верю, — взгляд Дирка набрел на изгоя, сидевшего неподалеку от костра и изготавливающего стрелы. — Я правильно понимаю, что вы ранее играли с ними в эту игру, отец?

Старик взглянул на делавших стрелы и кивнул.

— Да, — должен признаться, что я обладаю некоторым умением по этой части. По этой-то причине они зовут меня отец Флешье.

Дирк нахмурился, услышав в голосе старика глубокое огорчение.

— Вас это беспокоит? Человек рясы, изготавливающий оружие войны?

— Несколько, — признался старик. — Но Господь наш велел возлюбить врагов своих и прощать их, он не говорил, что не следует бороться с ними.

Дирк завращал шариками, пытаясь проглотить это, но обнаружил, что не может.

— Н…э…не совсем уверен, что это… э… точное отражение… э… сущности его проповеди.

Старый священник попытался пожать плечами, но они у него вместо этого согнулись.

— Мы должны делать то, что должны, Дирк Дюлэн, и если моя совесть с воплем пробудит меня ночью, то это моя забота и ничья более.

Но Дирк вдруг потерял интерес к этой теме.

— Вы знаете, как меня зовут?

— Да, — губ старого священника вновь коснулась улыбка. — Так же, как и весь лагерь к этому времени. Никто и никогда не убегал раньше с арены. Вы в данный момент герои дня.

— Я сверхпольщен этой честью, — сухо заметил Дирк. — Вы капеллан этой веселой армии, отец?

— Только забредший гость, вроде вас, — старик оглядел лагерь, и Дирку подумалось, что он увидел определенную тоску на этом усталом лице. — Я — бродячий проповедник, друг мой, священнослужитель без прихода и паствы, бродящий по земле, как перекати-поле, принося всем людям слова надежды.

— «Всем»… — Дирк покатал это слово на языке, гадая, нравится ли оно ему на вкус. — Сколько же существует подобных отрядов, отец?

— Еще дюжина в этом лесу и по меньшей мере по дюжине в каждом другом лесу королевства. И теперь — кто знает? — на Меланже едва ли найдется лесной островок без своего десятка-другого изгоев.

— Семь главных лесов, — кивнул Дирк. — Это восемьдесят четыре отряда прямо тут. И у каждого пэра есть свой охотничий заповедник. Считая в среднем по пятьдесят человек на отряд… около пяти тысяч лучников, обученных, вооруженных и готовых…

— Вы крайне пессимистичны, — заверил его священник. — По моей оценке, их по меньшей мере двенадцать тысяч.

— И который отряд самый большой? — кивнул Дирк.

— Да этот самый, — улыбнулся позабавленный священник.

— Разве вы не ожидали этого от ближайшего к королевскому граду?

— Обыкновенных изгоев — нет, — рассудительно ответил Дирк. — Но людей с фольклорной культурой, жаждущих революции путем партизанской войны… Да, конечно. Следует ли мне спрашивать, чьим приказам подчиняются эти отряды?

— Нет, вы это уже угадали, — уголки рта отца Флешье растянулись в улыбке. — Все признают верховенство этого отряда.

— А это значит, Лапэн, — Дирк тяжело вздохнул. — Полная армия для атаки на пэров, если призовет Де Кад.

— Когда призовет Де Кад, — спокойно поправил священник.

Дирк ощутил внезапную пугающую уверенность, что он никогда не найдет способа привести в движение это терпеливую крестьянскую армию.

Спокойствие ночи внезапно разорвал пронзительный свист. Изгои повскакали на ноги, глядя на восток, оттуда прозвучал сигнал. Ропот подымался и падал, как прибой, с тонкими вкраплениями звуков постукивания дерева, когда мужчины и женщины пристегивали колчаны и разбирали луки.

В круг света вбежал гонец и дико огляделся кругом.

— Лапэн!

Предводительница двинулась вокруг света, словно гребень волны.

— Говори! Что движется?

— По меньшей мере, сотня солдат! — выкрикнул гонец, стремительно поворачиваясь к ней. — А во главе их — сам пэр Кор!

— Кор! — сплюнул Юг, и изгои подхватили это словно, передавая его из уст в уста, словно ощетинившегося дикобраза, являющегося предметом спора, кто его хозяин.

— Почему он едет сюда сам? — прогромыхала Лапэн.

— Почему же еще? — Гар раздвинул плечом толпу и стал рядом с ней. — Судя по всему, что я слышал, побег с Игр — ход, не совсем рассчитанный на то, что власти потеряют интерес к нему.

Он посмотрел на Дирка.

— По-моему, нам стоит подумать о перемене климата.

— Мы все должны об этом подумать, — кисло заметила Лапэн, и вся армия принялась собирать свое хозяйство.

— Нет, подожди! — выступила вперед Мадлон. — Их только сотня, а нас вдвое больше, почему бы не взять их?

— Да! — воскликнул Юг. — Рассеяться, но только до границ этой поляны. Потом дать им время прибыть, а когда последний окажется на поляне — пустить стрелы. Скосить их!

— Винтовки, — тихо указал отец Флешье, но Юг отмахнулся от этого возражения:

— У них не будет времени.

— Почему бы и нет! — воскликнула Мадлон. — Если мы возьмем их — пэра Кора! Мы одним ударом сразим самого жестокого своего преследователя!

— Благочестивое пожелание, — признал отец Флешье. — И все-таки в нем отсутствует привкус мудрости.

— Почему? — взревел Юг. — Мы возьмем их всех, никто не сможет уцелеть и сбежать! Никто не проведает об этом. Никто не сможет узнать — кроме нас!

— Хорошо задумано, — одобрил священник. — Но всякий замысел может пойти наперекосяк, а если один ускользнет и принесет в столицу известие…

— Как? — перебил Юг. — Какой солдат может убежать и спрятаться в нашем собственном…

— Хватит, — сказала Лапэн, негромко, но с вескостью торта для новобрачных, и спор мгновенно утих. Все молча повернулись к ней. — Мы скроемся, — решила она.

Над поляной повисло натянутое молчание.

— Почему? — взорвался Юг. — Черт побери, женщина! Сколько шансов на это!

— Ни одного, — с глубоким спокойствием ответила Лапэн. — Разразится война, а Колокол еще не прозвенел.

Юг стоял, уставившись на нее в подавленном молчании. Затем он отвернулся с мрачным видом и снял с огня котелок. Мадлон задержалась на мгновение дольше, прожигая яростным взглядом старую женщину, но Лапэн обратила на нее гранитный взгляд, и Мадлон, покраснев, отвернулась.

Парализованный Дирк уставился на них. Всего одно слово этой левиафанихи, и целая крестьянская армия швырнула по ветру верную победу. Он увидел мысленным взором огромную и готовую армию, вытянувшуюся вдоль и поперек королевства, вооруженную и изготовившуюся к нанесению удара — и замершую, неподвижную, как лед, потому что Слово не было произнесено. И не потому, что это невозможно — а потому, что уста, которые должны были произнести его, превратились в пыль и прах пятьсот лет назад.

Рука сжала его плечо, резко выведя из транса.

— Может лучше всего будет, если вы отправитесь со мной, — предложил отец Флешье. — Я знаю эти леса и могу отвести вас в безопасное место.

Дирк поднял глаза и увидел стоявших позади священника Гара и Мадлон. Он обвел взглядом поляну и увидел, что та почти пуста, если не считать нескольких отставших, вскинувших у него на глазах тюки за плечи, и сотни шалашей.

Он снова повернулся к отце Флешье и благоразумно кивнул:

— Да, вероятно, это хорошая мысль.

Отец Флешье широким шагом тронулся к лесу. Дирк взглянул на Гара и Мадлон, а затем повернулся и последовал за священником.

ГЛАВА 9

Восходящее солнце застало группу бредущей по королевскому большаку — старого бродячего проповедника, молодую женщину в темном плаще с капюшоном и двух грязных сумасшедших, покрытых коркой грязи и лишь с клочком набедренной повязки в качестве одежды. Один из них мог бы показаться очень высоким, если бы когда-нибудь стоял прямо, но он горбился и волочил ноги, спотыкаясь по пути.

Чего у другого недоставало по части роста, он наверстывал энергичностью. Он скакал по дороге, прыгая, кукарекая и воя веселый гимн восходящему солнцу.

— Сыграно, я уверен, великолепно, — сухо заметил отец Флешье. — Но, по-моему, ты проделываешь это по слишком малому основанию и со слишком большой охотой. Я бы попросил тебя помнить, что, в конце концов, я христианский священник.

— Конечно, отец, — бросил через плечо Дирк. — Но любой добрый христианин согласится, что только сумасшедший запоет гимн солнцу.

— Тем не менее наш добрый отец говорит дело, — возразила Мадлон. — Верно, мы должны маскироваться от королевских патрулей, а двое сумасшедших и следующая в монастырь дева едва ли будут замечены в этом краю, если они путешествуют под защитой священника, но я хотела бы напомнить тебе, что в данный момент никакие солдаты не наблюдают за нами.

Дирк отмел эти возражения.

— Ты не понимаешь искусства игры. Истинный артист никогда не должен выходить из роли — никогда нельзя знать, когда у тебя окажутся зрители.

— При других обстоятельствах я бы не счел этот спор чересчур обязательным, — вмешался Гар. — Но, поскольку перед нами только что появились зрители, трое всадников, то я должен с неохотой допустить, что он исчерпан.

Пораженный Дирк поднял голову. Далеко впереди по дороге, полускрытые утренним туманом и слепящим солнцем, выделялись силуэты троих конников.

— Спокойствие, дети мои, — отец Флешье, казалось, расслабился вокруг ядра напряжения. — Мы всего лишь двое бедных сумасшедших и их горюющая сестра, путешествующие в Бедлам под защитой священника.

Дирк занес этот факт для дальнейших срочных справок и, круто развернувшись, начал следующий акт «Приветствия солнцу».

Не успел он допеть половину второй строфы, как голос крикнул: «Стой!» Это было как раз вовремя, так как у Дирка почти иссякли стихи.

Он обернулся, расположив одну руку над головой, словно статуя в фонтане, и уставился на солдат, широко раскрыв глаза.

Отец Флешье остановился и поднял слегка вопросительный взгляд. Гар продолжал пастись дальше, Мадлон потянула его за руку, он остановился и медленно обернулся, уставясь на солдат тупым бычьим взглядом.

Сержант, нахмурясь, посмотрел на них.

— Что у нас тут, брат? Трое гусей, дочиста ощипанных приходом?

— Всего лишь двое бедных сумасшедших, сержант, — торжественно произнес отец Флешье. — Недавно осиротевших и их более здоровая сестра.

Более здоровая. Дирк заинтересовался этим.

Один из всадников, нагнувшись, откинул капюшон Мадлон, открыв густые, спутанные рыжие волосы. Солдат присвистнул.

— Под моей защитой, конечно, — негромко добавил отец Флешье.

Сержант грозно взглянул на солдата, и тот отступил. Дирк изумился, он и не подозревал, что клирики обладают таким большим влиянием.

— И куда же вы путь держите, отец? — спросил сержант, смерив взглядом рост Гара.

— Да конечно же к ближайшему Бедламу, куда же еще? — непринужденно ответил отец Флешье. — В приют Святого Ортикона, в Шамбрэ.

— Их трое, — проворчал второй солдат, — и если выпрямить большого…

— Умоляю вас, не пытайтесь этого сделать, — смиренно попросил отец Флешье. — Если вы его тронете, он станет буйным.

Солдат поглядел на здоровенную фигуру Гара и малость подал коня назад.

— Ну, что будем делать? — проворчал первый солдат. — Арестуем их?

— За что? — взглянул на них с легкой озадаченностью отец Флешье. — Наверняка же эти бедные несчастные не могли причинить никому зла.

— Я уверен, что они не могли, — сарказм сержанта так и пер наружу. — Но, как ни нелепо это может показаться, мы, солдаты, обязаны принимать во внимание, что даже вы, человек в рясе, может быть, пытаетесь протащить мимо нас опасных преступников.

— Нет! — отец Флешье выглядел в достаточной степени возмущенным. — Неужели среди ваших начальников действительно осталось так мало веры?

— Именно так, — посетовал сержант, — но не нам спрашивать, почему, брат.

— Сержант, — мягко укорил его священник, — я же мирный человек.

Дирк вспомнил о стрелах, но держал язык за зубами.

— А мои начальники, боюсь, нет, — заметил сержант.

Тон отца Флешье сделался более резким.

— Сержант, если вы заденете находящихся под защитой священника, то заслужите неудовольствие Всемогущего.

— В этом есть доля истины, — задумчиво произнес сержант. — Но если не тронем их, заслужим неудовольствие пэра Кора, которое, вероятно, проявится раньше, чем божье.

— Но продлится совсем не так долго.

— В этом тоже есть правда, — сержант сердито посмотрел на Дирка, впавшего в увлеченное изучение частиц земли на дороге.

Мадлон посмотрела на него, широко раскрыв глаза, чуть ли не обожающим взглядом.

Сержант выпрямился в седле с видом человека, принявшего трудное решение.

— Что ж, ладно, отец, мы не станем вмешиваться в действия клириков. Мы позволим вам отвести ваших подопечных в Бедлам.

— Благодарю вас.

— Фактически, — продолжал сержант, — наше уважение к вашей вере и сутане столь велико, что мы даже проводим вас.

— О, — отец Флешье поджал губы, с миг обдумывая это предложение. — Я вам признателен, но… наверняка ведь это слишком хлопотно для вас.

— Вовсе нет, вовсе нет, — дружелюбно возразил сержант. — В конце концов, не можем же мы теперь оставить вас на милость разбойников, не так ли?

Солнце уже садилось, когда священник привел сумасшедших к приюту Святого Ортикона. За ними, правда, следовала тройка облаченных в сталь солдат. Их сестра нежно поцеловала их со слезами на прощанье и прошептала между поцелуями:

— Не падайте духом, сколько можете. Мы как-нибудь вызволим вас. Я просто не могу сказать, как скоро…

Затем она отошла, прощально подняв руку, в то время как священник благословил их, а служители препроводили с солнечного света в сырой холодный мрак, наполненный вонью немытых тел и экскрементов.

Они остановились в дверях, невольно отпрянув от ударившего по ним кромешного ада стонов и завываний. Глаза Дирка пытались приспособиться к мраку. Света из расположенных высоко на стенах немногих маленьких окошек — зарешеченных отверстий, проделанных в граните в десяти метрах над ними проникало совсем мало. К тому времени, когда лучик света просачивался до пола, он рассеивался в неровном мраке, из которого выступали острова бледных тел, наряженных в лохмотья и грязь. Некоторые из этих островов постоянно двигались, медленно взбалтывая мрак.

Служители потащили их вперед, и когда они проходили меж рядов сумасшедших, лежащих на соломенных тюфяках, Дирк видел иногда таких, чьи движения были торопливыми, лихорадочными и совершенно бесцельными, своего рода судорожная пантомима насилия. Дирк попытался отгородиться, внутри своей шкуры, конечно, от всех тех, кто заполнял это длинное узкое помещение, стоя, сидя, лежа или прислонившись к стенам. И каждого держала цепь, некоторых за лодыжки, некоторых за запястья, а другой конец ее крепился к стене. Дирк в ужасе озирался кругом, следуя за служителями, чувствуя себя словно погружающимся в море стонов, отчаянья, воплей ярости и визгливого невнятного смеха.

Он вдруг усомнился в том, что сможет выдержать здесь хотя бы одну ночь. Он был способен только в ужасе наблюдать, как надзиратель приковал цепь к его лодыжке и ушел, оставив их обоих прикованными между согнувшимися у стены ремесленником, зло глядевшим на невидимого гонителя и беспрестанно ругающимся низким ровным голосом, и фермером, приземистым и вялым, сидевшим сгорбясь у стены и медленно жующим болячку на тыльной стороне руки.

— Это сумасшедший дом, — прошептал ошеломленный Дирк.

— Да, — с трудом сглотнул выпучивший глаза Гар. — Не психиатрическая лечебница, не клиника для душевнобольных. Сумасшедший дом. Настоящее истинное средневековое изделие. Бедлам…

Он снова через силу сглотнул.

— Не знаю, смогу ли я выдержать здесь хоть одну ночь…

— Заткнись! — оборвал его, вспыхнув глазами Гар.

На лбу у него выступил холодный пот.

Дирк, озадаченно нахмурившись, смотрел на него — и почувствовал внезапный глухой страх, увидев, как гнев в глазах великана растаял, оставив только муку. Великан выглядел, словно раненый, борющийся с раздирающей ему внутренности жгучей болью, способный держаться только потому, что знает — врач уже идет.

— Что с тобой случилось?

— Стоны… муки… отчаянье… — он в ярости повернулся к Дирку. — Заткнись, неужели ты не можешь заткнуться? Ты терзаешь мне уши!

Дирк съежился, отпрянув от него, уставившись на великана, покуда страх переворачивал его внутренности и превращал ноги в желе. Он же ничего не говорил.

Когда свет растаял, Гар привалился к стене, опускаясь все ниже и ниже, распластавшись спиной на шершавом камне, глядя, выпучив глаза, на маленькое высокое окошко напротив него, со струящимся по лицу и подбородку потом.

Когда солнце зашло и огромное каменное помещение окутал сумрак, вошел надзиратель с пищей — кусками заплесневелого хлеба и чашей кашицы для каждого. Никаких ложек не полагалось, обитатели ели пальцами, пили кашицу, выгребали ее горстями или опрокидывали себе на головы.

Гар не прикасался к пище. Он сидел на корточках, плотно сжав челюсти, выпучив глаза и обливаясь потом. Дирк следил за ним и мудро проявлял спокойствие. По крайней мере, он надеялся, что это мудро.

Звон ключей — надзиратель остановился перед Гаром. Дирк поднял взгляд на миниатюрную гориллу, явно избранную на эту должность за изящество и тонкость чувств. Тот хмуро посмотрел на Гара.

— Эй ты, кончай — жри! Мы не собираемся лишаться тебя и украсть у себя тот грош в день, что дает за тебя король!

Но Гар просто сидел на корточках, уставившись в никуда.

Служитель выглядел обеспокоенным. Потрясенный Дирк понял, что этот неандерталец действительно обладал некоторой добросовестностью. Он присел на корточки, уставясь в глаза Гара.

— Брось, брось, не так уж это и плохо. Главное, ешь и держись за жизнь, и все образуется.

Мускулы на горле Гара завибрировали, но он продолжал молчать.

Надзиратель нахмурился, и Дирк вспомнил, что даже наитончайшая чувствительность может притупиться от неподходящей среды. Набравшись смелости, он протянул руку и встряхнул Гара.

— Кончай, старик! Неужели ты не выполнишь приказ короля? Его Величество приказывает тебе есть — так радуйся же, парень, ты всегда был хорошим едоком. Посмотри — это жирная курица и вино с королевского стола!

Лоб надзирателя разгладился, он одобрительно кивнул.

— Да, вот так, уговори его, если сможешь.

— Будьте уверены, Ваше Величество, будьте уверены! — весело отозвался Дирк и, повернувшись, зло прошептал на ухо Гару: — Выходи из этого состояния, идиот! Ты что, пытаешься добиться, чтобы тебя кормили с ложечки?

Голова Гара медленно, почти механически повернулась, словно ее отделили от остального тела. Голос его был хриплым скрежещущим шепотом:

— Стены…

— Да, стены. Ну и черт с ними, тебе вольют это в глотку!

Глаза Гара совершенно остекленели.

Дирк нахмурился, скрывая внезапно появившийся страх.

— Брось! Да что с тобой случилось? — он дал Гару пощечину и крикнул: — Проснись, старик! Ради луны, пустившейся в полет вдогон за солнцем, из озера ночи, что покрывает небосвод за горизонтом…

Он надеялся, что дух Хайяма не будет возражать, но это, кажется сработало. Что-то будто щелкнуло за стеклом глаз Гара, они, казалось, внезапно сфокусировались. Он повернулся и, нахмурясь, уставился на чашу с едой. А затем содрогнулся и начал есть.

Надзиратель одобрительно кивнул и поднялся на ноги.

— Ты человек что надо, хотя и рехнутый, — сказал он Дирку. — Позаботься тогда о своем брате. На это у тебя, по крайней мере, ума, кажется, хватает.

В противоположном конце палаты пронзительно закричал человек, вскочивший на ноги и молотивший воздух, натягивая обмотавшую ему плечи цепь. Надзиратель в тревоге бросился к нему. Еще один служитель врезался в кричавшего с другого бока. Они схватили древнего старца за руки и выкрутили ему их за спину.

— Брось ты это, Старый Жан, брось, — проворчал надзиратель тоном, по идее, предназначавшимся для успокоения. — Это пройдет, Жан. Это всегда проходит. Они уйдут…

Дирк отвернулся с бунтующим желудком, когда старик, рыдая, рухнул, скользя спиной по стене, пуская слюни и дрожа. Дирк взглянул на Гара и почувствовал, как его охватывает тревога.

Великан снова замер, обратившись в камень, плотно зажмурив глаза, раздвинув губы, с шипением втягивая и выпуская воздух. С его макушки градом катил пот.

— Эй ты, там! — нахмурился Дирк. — Что с тобой?

— Я не могу… — с трудом сглотнул Гар. Глаза его открылись, он быстро тряхнул головой. — Я не могу… Больше надолго…

Он качнулся вперед на колени, а потом обратно на корточки, так что только подошвы его ног вступили в контакт с полом.

— Камни, черт побери! Я не могу их принимать!.. Гам здесь и так ужасен, но камни!.. В десять раз хуже — это чересчур. Они… эмоции… вопят… ярость, отчаяние… — он сглотнул и снова окаменел, шевеля губами, словно пытаясь выдавить из себя звук.

Дирка продрал озноб страха, а за ним пришла жуткая уверенность, что если Гар не был безумцем, когда вошел сюда, то будет им, когда выйдет. Это было самое подходящее место для такой метаморфозы.

Он попытался успокоиться — может быть, все это игра. Слишком хорошая игра, укололо что-то внутри него. Он слышал о таких случаях — об актерах, действительно начинающих считать себя персонажами. А если персонаж сумасшедший…

Мрак в палате сгустился в ночь. В противоположном конце зала горела единственная лампа, там, где играли в карты двое надзирателей. Обитатели бедлама впали в сонное забытье — по крайней мере, большинство из них. Некоторые начали стенать, раскачиваясь из стороны в сторону, а несколько лежали, скорчившись у стен, рыдая от терзающей их муки беспредельного отчаяния. Время от времени один из них с воплем вскакивал на ноги, размахивая руками, словно сражаясь с невидимыми демонами. Двое надзирателей оказывались рядом с ними чуть ли не раньше, чем кончался первый долгий вопль, ограждая его и не отставая от него, когда он поворачивался, так, чтобы уже не мог причинить вреда своим соседям, до тех пор, пока приступ не проходил и пациент не погружался снова в лужу рыданий.

Это была кошмарная ночь, освещаемая только мерцающими лучами одной лампы, наполненная воем и стенаниями демонов — и вдруг Гар, протянув руку, шлепнул Дирка по предплечью:

— Говори, что угодно! И дай мне чего-нибудь пожевать!

Дирк уставился на него.

А затем встряхнулся, вспомнил, что, бывало, и он нуждался в отвлечении.

— Ладно. Здесь нет явно никакой психологии, даже попытки понять что-нибудь из того, что у них в голове; власти навешивают на несчастного ярлык «сумасшедший» и больше не интересуются им. В конце концов, всякий знает, что понять ум сумасшедшего абсолютно невозможно, верно?

— Верно, — кивнул Гар. — Но — здравый смысл, по крайней мере! Ее!

Он ткнул пальцем во мрак. Дирк посмотрел в ту сторону и увидел девушку лет двадцати, которая была бы прекрасной в любом другом месте — с золотыми волосами, покрытыми коркой грязи, овальным лицом, высокой полной грудью и узкой талией — что было легко разглядеть, так как ее серую тунику разодрали в дюжине мест в клочья. Глаза ее были казались стеклянными, пустыми. И, возможно, Дирк ошибся, но ему почудилось, что Гар содрогнулся, посмотрев на нее.

— Разве они не пытаются понять, почему прекрасная девушка впадает в отчаянье? — проскрипел он. — Разве они не видят, почему…

Девушка внезапно впала в беззвучную ярость, лицо ее исказилось, плотно сжались глаза, тело свернулось в тугой клубок, покачивающийся на пятках, до тех пор, пока девушка не расслабилась в безмолвных рыданиях, сотрясающий все ее стройное тело. Тогда Гар медленно поднял голову, хрипло дыша.

— Что случилось? — осторожно спросил Дирк. — Тебе невыносимо даже видеть ее?

Гар покачал головой, подняв широко раскрытые глаза, и выдохнул:

— Нет. Дело в том… в том, что происходило у нее в голове…

Дирк нахмурился. А это еще что за фигуральное выражение?

— Дело становится все хуже, — Гар неопределенно махнул рукой направо, не глядя, мимо Дирка. — Там дальше сидит старик, следящий за ней, словно горгона, и у него во рту густо от слюней.

Дирк повернулся, посмотрел в ту сторону и нахмурился. Он едва едва различил сгорбленное тело купца, сидевшего по-скорняцки, опершись локтями о колени, уставившись со всепоглощающей завороженностью на девушку, раскрыв рот со свисающей с нижней губы тонкой нитью слюны. Гар даже не смотрел туда. Как же он тогда смог об этом узнать? Вероятно, заметил этого парня раньше.

— Разве они не видят, что она делает с ним? — проскрежетал Гар. — Какие он строит о ней фантазии, в каком постоянном напряжении она его держит.

Дирк, нахмурив брови, повернулся к нему:

— Откуда ты это знаешь?

Гар нетерпеливо мотнул головой и продолжал, словно не расслышав вопроса:

— А за ним есть еще один, с поврежденными генами — от инбридинга? — лишь с обрубком ноги, он родился таким, а еще у него недостает части мозга. Он родился без левой лобной доли.

Дирк вгляделся сквозь мрак, но этого он вовсе не смог увидеть. Может ли зрение Гара быть настолько острее?

Нет. Невозможно.

Он снова повернулся к Гару:

— Ты можешь слышать их мысли, не так ли? И ты не можешь закрыться от них — не от такого множества и не настолько сильных.

Гар покачал головой, уставясь в небытие стеклянными глазами.

— Это вызвано не тем. Не только одно это. Все дело в камнях, — он поднялся, согнув спину, переступая с ноги на ногу в своего рода шаркающем танце. — Это копилось с камнях этого здания века, год за годом, муки и отчаянье, возросшие за эти века в громадную кучу, и я не могу скрыться от них!

Дирк нервно взглянул на надзирателей.

— Не повышай голос.

— Если бы только мне не приходилось прикасаться к ним, если бы я мог проложить что-то между ними и собой, хотя бы хорошую толстую доску, но нет, и это не помогло бы, они тянутся ко мне со всех сторон, вдалбливаются и втискиваются ко мне в голову, и я не могу… не могу… я не могу принять всего этого! — он круто обернулся, вцепившись в голову, крутясь на цепи. — Останови их, черт подери, останови их, заткни им рты! Я не могу принять этого! Я должен выбраться отсюда!

Он схватился обеими руками за голову, а потом за цепь и уперся ногой в стену.

— Я не могу этого принять!

Дирк вскочил на ноги, вспомнив решетки на арене, когда подбежали надзиратели. Тело Гара конвульсивно дергалось, натягивая цепь, металл застонал, заскрежетал и на него навалились надзиратели. Один обхватил его рукой за горло, другой по-медвежьи прижал его руки к бокам. Великан завертелся, рыча, стряхивая их, как терьер крыс. Затем навалились еще трое надзирателей из караулки, свалив его на пол собственной тяжестью. Дирк, распластавшись у стены, в ужасе уставился на них. Затем он встряхнулся и нырнул в колышущуюся массу тел, обхватив руками одного надзирателя и оторвав его — и Гар с ревом вздыбился, расшвыривая надзирателей, словно вулкан, испустив один громкий, створаживающий кровь крик, пронзивший Дирка сквозь уши до хребта. Он вызвал эхо и растаял, но сумеречный свет показал огромный, застывший на мгновение силуэт, выгнувшийся назад, с разинутым ртом и пустыми вытаращенными глазами. Затем фигура постепенно сложилась, а затем рухнула внезапно, разметав дрожащие конечности и склонив голову к полу.

Надзиратели стояли, не приближаясь, следя с застывшими в трагических масках лицами.

Дирк шагнул вперед, опустился на колени и протянул руку к огромному телу.

— Он жив? — спросил один из надзирателей.

Дирк коснулся для пробы массивного плеча, затем сжал и тряхнул его.

Огромное тело мучительно поднялось, выпрямив одну ногу назад, до тех пор, пока плечи и затылок не упали обратно на стену. Огромные руки бессильно опустились, упираясь в пол ладонями. Пустые глаза уставились в потолок.

Надзиратели молча стояли полукругом. Затем один из них нахмурился, нагнулся вперед и дал Гару пощечину.

— Ну, ты, отвечай — ты слышишь меня?

Лицо качнулось вбок от удара. Глаза оставались такими же пустыми.

— Ушел, — пробормотал, еле ворочая языком, другой надзиратель. Их лица казались желатиновыми, они медленно повернулись обратно к свету. Надзиратель, стоявший над Гаром, повернулся к Дирку.

— Он, значит, ушел, малыш. Ты знаешь, что это значит?

Дирк неожиданно вспомнил о своем якобы сумасшествии.

Он удивленно вскинул брови и сумел улыбнуться.

— Да, дяденька, он же мой брат.

Лицо надзирателя на мгновение, казалось, смягчилось.

— Да, бедный идиот. Но он ведь еще здесь?

Дирк повернулся и в удивлении посмотрел на Гара.

— Да где же еще?! Он такой же, как был всегда, со дня своего рождения. Кроме… — он опустился на колени, повернув лицо так, что оно оказалось в дюйме от лица Гара, и стал рассматривать его со всех сторон, борясь в то же время с внезапным приливом дурноты. А затем поднял взгляд на сторожа с восторженной детской улыбкой, — …кроме того, что теперь он больше.

Надзиратель с минуту постоял, шевеля губами. Затем на его лице возникла печальная улыбка, и он покачал головой из стороны в сторону.

— Да, малыш. Да, он теперь больше. И это все, — он протянул было руку к Дирку, словно собираясь погладить его по голове, но передумал и убрал ее. — Да, позаботься о нем. Тогда. Он ведь твой брат.

И, повернувшись, ушел обратно к свету.

Дирк глядел ему вслед, уставясь на слабое свечение лампы — что угодно, лишь бы не смотреть на Гара. Да, Гар теперь был ему брат. Между ними образовались узы — теперь, когда стало слишком поздно.

И надзиратель опять же был прав — Гар ушел, или, по крайней мере, ушел его разум. Вероятно, в кататоническое состояние — он, увы, не специалист и не может быть уверен в этом точно.

И теперь, когда стало слишком поздно, он понял: Гар был телепатом, он был способен «слышать» мысли других людей, да и не только это. Он мог «слышать» также мысли и умерших — если находился в помещении, где те прежде жили. Существовало научное объяснение этого явления — психометрия, и даже подкреплявшая его теория. Сильные эмоции производили миниатюрные перемены в электрическом потенциале объектов в пределах какого-то диапазона, и особого рода мозг, сканируя эти объекты даже века спустя, мог еще срезонировать крошечное эхо этих давно пропавших эмоций. Действительно хороший психометрист предположительно был обязан взять камень, или, к примеру, чашку, или вообще что угодно и описать характер лица, которому они принадлежали, и главные события жизни этого лица и его пристрастия.

А здесь, в помещении, никогда не содержавшем никого, кроме психических больных, и пропустившем через себя поколения их веками… Помещение, в котором никогда не бывало ничего, кроме сильных эмоций, в основном, крайне отрицательных… На миг Дирк почувствовал прикосновение того, что, должно быть, пережил Гар, и содрогнулся, автоматически перекрывая эти ощущения, закрыв от них свой мозг. Гар, наверное, подумал, что спустился в ад. Надо полагать, что телепат — или любого рода другой псих — выстраивал автоматическую защиту от псионического ввода, своего рода блокировку или перегородку, автоматически преграждающую путь любым сигналам, каких он не хотел слышать, подобно тому, как большинство людей может находиться в комнате, где звучит музыка, и иногда по-настоящему не осознавать этого, пока музыку не выключат. Но даже самая прочная плотина может быть прорвана. Или же поток может хлынуть поверх нее…

И что же случится тогда, когда с грохотом несется поток воды, а вокруг свирепствует гроза? Да ясное дело, ты найдешь себе нору, какое-нибудь водонепроницаемое место в недрах земли и запрешься там, утащив с собой ключ, чтобы никто и никогда не смог добраться до тебя. Никогда-никогда больше…

Где-то, в каком-то глухом углу мозга Гара укрылся разум великана, закрыв за собой входное отверстие, оставив остальной мозг чистым, предоставив играть на нем демонам…

Дирк вдруг отчаянно затосковал по рассвету.

ГЛАВА 10

Наконец-то после долгого ожидания огромная камера начала светлеть с зарей, серый свет просачивался, касаясь содрогающихся фигур прохладной прозрачностью. Надзиратели потягивались и кряхтели, готовые рвануть домой, как только придет дневная смена.

Со стороны наружной двери послышался громкий, гулкий стук. Дирк поднял голову, ощутив вдруг прилив надежды. Неужели это оно? Так скоро? Но как они могли так быстро стянуть армию?

Старший надзиратель нахмурился и сделал знак одному из своих подчиненных. Служитель повернулся и направился в туннель, ведущий к наружным дверям. Дирк услышал скрежет огромных засовов, скрип ржавых петель, гул голосов. Затем служитель вернулся, выглядя исключительно сбитым с толку. Он прошептал что-то старшему надзирателю, и тот озадаченно нахмурился. Служитель протянул лист пергамента, старший надзиратель разложил его на столе, нахмурил брови, разглядывая, молча шевеля губами, явно с натугой слагая из букв слова. Затем он поднял голову, смиренно пожал плечами и кивнул. Служитель сделал знак двум другим, взял киянку и долото и направился по проходу к Гару и Дирку.

Сердце Дирка заколотилось. Никогда еще он так не хотел убраться из любого места, как хотел убраться отсюда.

Надзиратели остановились перед Гаром и Дирком, и тот обмяк от облегчения. Двое подошли и встали по обе стороны от него, готовые схватить и сдерживать его, в то время, как третий опустился на колени, приставил долото к цепи и перерубил ее двумя ударами. Он встал и недоумевающе покачал головой.

— Зачем они понадобились Его Пэрству, не могу понять.

— Спрашивать — не наше дело, — буркнул его коллега. — Брось, давай кончать с этим. — Он повернулся к Дирку, двинул большим пальцем вверх. — Подымайся, парень.

Дирк встал, не понимая, что происходит, но не собираясь беспокоиться об этом. В последний миг он вспомнил про свою роль.

— Хвала солнцу, луне и звездам! Выкуп уплачен, король гуляет на свободе! Хвалу доставившим воздам, ведь радость велика в народе…

— Да, да, я знаю, — сказал успокаивающе надзиратель. — Стой тут, как положено молодцу, пока мы освободим твоего брата.

Первый надзиратель приставил долото к цепи Гара, в то время как двое других настороженно следили. Взлетела киянка, цепь упала, но Гар по-прежнему сидел, как статуя, уставясь в бесконечность.

— Вставай! — надзиратель с долотом нахмурился, глядя на великана, приготовившись к чему угодно, но ничего не произошло.

Дирк опустился рядом с товарищем.

— Да пошли же, брат! Мы должны встать и идти! Ночь прошла, солнце катится ко дню! — он закинул руку великана себе на плечо, подобрался для тяжелого подъема и резко поднялся на ноги — и чуть не упал обратно. Он ожидал, что великана придется поднимать, не щадя силы, но все, что потребовалось огромному телу, это импульс. Оно поднялось само, добровольно. Но, встав, оно просто стояло.

Дирк поднял взгляд на надзирателей.

— Идемте же, я поведу брата. Отведите нас к пэру, заведующему выкупами, уведите нас из этого замка, куда нас заточили, пока не вернулся людоед.

Надзиратели обменялись сочувственными взглядами и повернулись проводить их до выхода.

Они прошли меж двух рядов обитателей Бедлама. Те, только что проснулись и подняли головы, увидев, что двое из их братства направляются к свободе, и хором подняли вой, скуля по воле. Надзиратели напряглись, но их шаг ни разу не сбился. Прикованные поднялись в едином порыве на ноги, рассекая скрюченными пальцами воздух и ревя, но надзиратели брели тем же ровным шагом мимо старшего надзирателя и в коридор к наружной двери. Дирк испустил безмолвный вздох облегчения, сообразив, что он трясется. Он гадал, как могут воспринять это надзиратели, и понял, что это просто чудо, что те сумели сохранить столь много человеческих чувств.

Надзиратель отодвинул запоры и распахнул дверь. Дирк сощурился от ослепительного света солнца, позволив им вывести его. Когда его глаза попривыкли, он поднял взгляд… и увидел пажа с пятью солдатами в ливреях пэра Кора.

Бедлам вдруг показался очень приятным местом пребывания, теплым, надежным…

Когда его глаза окончательно привыкли к свету дня, он посмотрел попристальнее на лицо пажа и узнал Мадлон. Он глубоко вздохнул и ощутил, что никогда в своей жизни не был так рад увидеть женщину.

Дирк посмотрел еще более внимательно взгляд на пятерых всадников и узнал Юга с парой-другой своих старых знакомых по арене. И был уверен, что видел двух других у лагерного костра предыдущим вечером.

— Посади их на лошадей, малыш, — проворчал Юг. — Пэр теряет терпение.

— Да, сию минуту, — Мадлон повернулась к надзирателю. — Спасибо вам, добрый человек. Я извещу Его Пэрство о вашем превосходном ночном пристанище для его гостей.

Надзиратель выглядел малость обеспокоенным, но упрямо пожал плечами.

— Мы делаем, что можем, юный шевалье. Нам, в конце концов, отпускают не слишком много средств на подобное дело.

Госучреждения везде одинаковы, решил Дирк.

— Я поговорю об этом с его Пэрством, — пообещала Мадлон. — Спасибо и прощайте.

Она провела Дирка к поджидавшему его коню, тогда как надзиратели пожали плечами и вернулись в Бедлам. Дверь захлопнулась с громким эхо, когда Дирк перемахнул в седло и испустил огромный вздох облегчения.

Затем он оглянулся и увидел, что великан тупо стоит перед першероном. Конь поглядел на него и беспокойно фыркнул.

— Брось, садись на коня! Кончай притворяться, никто не следит, кроме нас.

— К сожалению, — сухо произнес Дирк, — он не притворяется.

Он спешился и подошел к Гару, взял огромную ногу и вставил ее в стремя. Затем поднял две массивные руки — он и не знал, что человеческая рука может так много весить и сбалансировал их на луке седла. Затем он отступил назад, чтобы обозреть свой труд. Огромное тело все еще стояло, не моргая, балансируя на одной ноге. Дирк вздохнул, зашел сзади и толкнул его вверх. Рефлекс взял управление на себя, тело великана взлетело в седло. Дирк поднял правую ногу и перекинул ее через круп коня. Гар растянулся на спине лошади. Дирк шмыгнул на противоположную сторону, закрепил правую стопу в стремени и вернулся, вытирая лоб, к Мадлон и Югу.

— Думаю, теперь он сойдет для скачки. Коль скоро он примет позу… — он оборвал фразу, увидев выражение их лиц.

Затем Мадлон отвернулась и села на лошадь. Он последовал ее примеру, думая о выражении на ее лице. Пораженное он мог бы понять — но опустошенное?..

— Ходу! — буркнул Юг и развернул коня кругом. Отряд повернул за ним, к лесу. Дирк оглянулся через плечо на мрачное гранитное здание, размышляя, что, если революция победит, он найдет отличное применение замку пэра Кора.

Когда они добрались до тени деревьев, из кустарника выехал рысью, чтобы присоединиться к ним, мул. Дирк с благодарной улыбкой кивнул его всаднику.

— Своевременное спасение, отец Флешье. Как вам удалось все это осуществить?

— Мне? Вовсе нет, — улыбнулся позабавленный его словами священник. — Это был замысел Мадлон.

Дирк взглянул на предмет обсуждения и решил, что она не в настроении объясняться.

— Где она добыла обмундирование?

Юг поджал губы и посмотрел на листву.

— Что касается этого, то несколько ратников пэра Кора, кажется, заблудились однажды в лесу, и мы, пожалев бедняжек, подумали, не предоставить ли им приют…

— Под корнями, — предположил Дирк.

Юг пожал плечами.

— Могло быть и что-то в этом роде, конечно, но я ничего не знаю о таких подробностях. Тем не менее имелись их ливреи и доспехи, не приносящие никому никакой пользы, будучи чересчур громоздкими для путешествия по лесу. Так что наши девушки быстренько поработали иглами, и мы получили костюм пажа, подогнанный вот к этому нашему симпатичному мальчику… — он кивнул на Мадлон, та, нахмурившись, подняла взгляд, казалось, впервые заметив их. — Что же до остального…

Он пожал плечами.

— Нарисовать письмо и начертить на нем личную печать пэра Кора было и вовсе ерундой. Дальше ты знаешь историю сам.

— Но я не знаю, — печально молвил отец Флешье. — Ты должен рассказать ее мне, друг Дюлэн, когда у нас появится больше досуга, или, наверное, вы сами, мой громадный друг?

Он выехал вперед, схватил Гара за руку и тряхнул се. Громадное тело покачнулось, вернувшись к равновесию, и, не реагируя, поехало дальше.

И Дирк увидел, как в глазах священника появилась боль понимания. Он кивнул.

— Это было своевременное спасение, отец. Вы прибыли столь быстро, насколько мы даже не могли надеяться. Но даже прибудь вы в полночь, уже было бы слишком поздно.

— Но что с ним произошло? — прошептал священник.

Дирк покачал головой.

— Вокруг него, отец, повсюду витало безумие. Оно просачивалось в него, затопило его. Я не знаю, куда делся его ум — но он ушел.

— Расскажи нам, каким образом это случилось, — хрипло прошептала Мадлон.

Дирк взглянул на ее искаженное мукой лицо и отвел взгляд, презирая себя за горький укол ревности.

— Он впал в ярость, одеревенел и рухнул. С тех пор он не произнес ни слова и выглядел вот так же.

Мадлон снова взглянула на Гара и отвела взгляд, зажмурив глаза.

— Если бы мы только смогли прибыть пораньше…

— Он ушел через два часа после заката, — спокойно ответил Дирк. — Любой обыкновенный человек смог бы протянуть там хотя бы ночь. Как вы могли узнать? Я-то конечно, мог.

Она метнула на него благодарный взгляд, и было в нем что-то вызывающее, удивившее его. Фактически это связало ему язык, но он все же смог улыбнуться ей в ответ. С миг их взгляды скрещивались, затем она с судорожным вздохом отвернулась и посмотрела в глубину леса.

— Мы должны ехать. Солдаты Кора наверняка должны были рассказать ему о двух сумасшедших, оставленных ими в доме скорби Святого Ортикона. Только удача помогла нам прибыть раньше его.

— Да, — проворчал Юг. — Он тронется за нами, не волнуйся, когда надзиратели расскажут ему свою повесть.

— Да, — кивнул отец Флешье. — И вызовет собак, когда направится по нашему следу в лес.

— Как насчет этого, Юг? — медленно спросил Дирк. — Это твоя страна. Мы можем сбежать, если захотим, но раньше или позже нам придется спрятаться.

Юг нахмурился.

— Я думал об этом — и поблизости отсюда есть только одно подходящее место.

Другие изгои подняли на него пораженные взгляды — почти, показалось, шокированные. Затем на их лицах появилось выражение дурного предчувствия, а один пробормотал:

— Юг, осквернение приносит проклятие.

— Разве это осквернение — петь в гробнице менестреля? — потребовал ответа Юг.

— Но мы принесем звуки боя, — возразил другой.

Юг полоснул его кинжальной усмешкой и поехал дальше.

По яркости света, просачивающегося сквозь листву, Дирк определил, что уже полдень. Изгой, отправленный Югом скакать обратно на разведку, с треском выломился из кустов.

— Они идут по нашему следу, Юг. В миле позади я слышал гончих.

Юг кивнул и натянул поводья.

— Мы заехали верхом сколь возможно далеко. Освобождайте своих животных, а ты, Дюлэн, веди нашего безмолвного.

Они спешились, разнуздали лошадей, привязали уздечки к задним лукам седел.

— Пошла! — крикнул Юг, хлопая лошадь по крупу. — Получай свободу — оставь для гончих хороший четкий след.

Лошадь прыгнула в подлесок, и ее подруги последовали за ней, вдохновленные хором криков изгоев. Потом они постояли молча, слушая, как вызванный животными треск тает в тихом, всегда присущем полуденному лесу шорохе.

Дирк огляделся, гадая, где они должны спрятаться. Они стояли на склоне, сильно поросшем лесом, но с подлеском, редеющим из-за скальных выходов, становившихся, казалось, все более частыми.

— Наверх, туда! — Юг повернулся лицом вверх по склону, усмехаясь. — Тем, кто впервые в этом лесу, рекомендую, по возможности, ступать по камню — нет смысла оказывать охотящимся на нас больше помощи, чем нам это нужно.

Один из изгоев отрубил сосновую ветку и принялся хлестать ею по стволу дерева. Дирк непонимающе нахмурился, но последовал за Югом, ведя Гара, стараясь направить большое тело так, чтобы оно шагало по камням — и понял цель избиения ветви. Следовавший за ними замыкающий изгой подметал за собой землю веткой, испускающей сок и запах. Это могло и не одурачить собак, но могло и одурачить.

Они поднимались примерно минут пятнадцать, когда Юг вдруг остановился, подняв руку.

— Тихо!

Весь отряд остановился, как вкопанный, вытягивая шеи и напрягая слух. Издалека, настолько слабое, что могло показаться воображаемым, доносилось невнятное тявканье.

— Псы Кора, — констатировала Мадлон.

Юг мрачно кивнул.

— Они показали приличную прыть.

Рот Мадлон сжался. Она расправила плечи и шагнула вперед.

— Тогда нам лучше двигаться и побыстрее.

— Туда, — показал наверх Юг. — В ту полосу тени.

Дирк посмотрел наверх. Примерно в ста метрах вверху по склону виднелся козырек нависшей скалы. Он кивнул.

— Они могут даже пройти мимо нас.

Они опять двинулись вперед, с возросшей энергией. Гар спотыкался и поскальзывался, но его тело не отставало от них. Они выбрались из леса и поднажали дальше по тощей траве со все чаще и чаще попадающимися камнями. Когда они приблизились, Дирк смог различить под козырьком смутный контур входа в пещеру.

Затем они один за другим зашли туда. Пещера была низкой, едва ли с рост человека, и Дирку пришлось потянуть Гара за руку, чтобы заставить огромное тело нагнуться.

— Становится прохладно, — проворчал Юг. Он снял плащ и накинул его на плечи Дирка. — Не спорь, друг мой. Мы теперь никак не можем позволить себе чихнуть.

Дирк проглотил протест и поплотнее натянул плащ на плечи.

— Спасибо, Юг.

Один из изгоев снял свой плащ и накинул его на спину Гара.

Отец Флешье проскользнул вперед и повел их с видом человека, возвращающегося по своему следу на знакомую почву. Дирк взглянул на своих спутников и нахмурился. В них проглядывало скрытое, обуздываемое нетерпение вперемешку с трепетом. Куда же именно они все-таки идут?

Священник провел их к концу пещеры, его темно-серая ряса становилась все незаметнее по мере углубления в пещеру. Дирк едва видел его. Потом он перестал видеть священника и почувствовал миг паники, прежде чем понял, что старик только что неожиданно свернул.

— Нагнись! — шепнул, посторонившись, Юг, и Дирк увидел щель в скале, наверное, метра полтора высотой и в метр шириной. Потребовалось некоторое маневрирование, чтобы протиснуть Гара, но они сумели это сделать, дожидаясь, пока проползут другие. Дирк с удивлением сообразил, что все еще может видеть. Сверху просачивался очень слабый свет.

— Наверх! — приказал Юг, и голос отца Флешье тихо позвал:

— Путь чист.

И поэтому они опять двинулись — на этот раз карабкаясь, ибо дно резко наклонилось. Более того, оно стал очень неровным, Дирк несколько раз споткнулся, исхитряясь не дать упасть Гару. Проход свернул, когда они влезли в длинную мелкую спираль. Потом свет стал ярче и проход расширился.

Его противоположную серую стену омывал темный сумеречный свет. Дирк вдруг понял, какая это великолепная оборонительная позиция — один человек мог удерживать ее против армии, пока сам был жив. И он подозревал, что это не совсем случайное совпадение. Он шагнул за Югом и свернул за угол.

Они вышли в своего рода естественную галерею — широкую мелкую пещеру, увешанную сталактитами. Справа широкая известняковая арка пропускала мощный луч солнечного света, заряжавшего стены славным радужным сверканием. Дирк остановился как вкопанный, невольно затаив дыхание.

— Иди, иди! — подтолкнула его сзади Мадлон. Дирк нахмурился — в ее голосе было слишком много нетерпения, а отец Флешье стоял рядом с известняковой аркой, приглашая жестом подойти, и глаза его горели триумфом.

Юг подошел к нему быстрым шагом. Дирк с неохотой последовал за ним. Он повернулся посмотреть сквозь арку…

Там был естественный собор, огромная полукруглая пещера с теряющимся в тенях потолком, со стенами, пронзаемыми солнечным лучами из трещин, разбросанных там и сям, встречавшимися в бассейне света в центре помещения.

А в том бассейне лежали кости человеческие.

Он лежал на огромных каменных носилках — большой, грубо отесанной плите в метр высотой и в два с половиной длиной. Скелет казался почти таким же крупным, как и его ложе. Он принадлежал великану — ростом где-то в два метра или около того, и сантиметров девяносто в плечах. Но уложили его распростертым. Левая сторона черепа была проломлена, грудная клетка раздавлена, таз расколот, а все длинные кости рук и ног сломаны, по меньшей мере, дважды. Он стал коричневым и покрылся коркой от древности.

Рядом с ним лежал посох в два с половиной метра длиной и десять сантиметров толщиной, покрытый медью на концах, а также там, куда естественно поместил бы руки человек таких размеров. Он был сломан пополам, отломанные концы лежали в нескольких дюймах друг от друга.

Дирк стоял, уставясь, приведенный в трепет торжественной, безмятежной естественной красотой пещеры.

Затем он медленно двинулся вперед, таща за руку Гара. Великан побрел за ним. Мадлон прошла мимо него и опустилась на колени возле каменной плиты. Один за другим изгои последовали ее примеру, даже отец Флешье опустился на колени.

Дирк подошел сзади к Мадлон и встал, глубоко задумавшись, начиная понимать, против чего он выступает. Суеверие — одно дело, но когда оно приобретает масштабы религии, оно, можно считать, на практике несокрушимо.

Мадлон медленно подняла голову с торжественным выражением на лице.

— Ты желал найти нашего вождя. Вот он лежит перед тобой.

Дирк постоял, глядя на нее, а затем закрыл глаза и отвернулся.

— Я угадываю твои мысли, — тихо произнес позади наго отец Флешье. — Будь уверен, это — Де Кад. Эта уверенность дошло до нас от тех, кто положил его сюда. А потом — кто еще может быть такого роста, со всеми переломанными костями тела? И кто еще может лежать рядом с этим посохом?

Дирк с минуту давал этим сведениям дойти до сознания, а потом обратил задумчивый взгляд на посох. Это был поистине посох великана. Медные обручи, служившие, должно быть, рукоятками, достигали пятнадцати сантиметров толщины. Дирк свел брови. А вот это странно — металлические рукоятки не обеспечивали хорошего сцепления с руками. И сломанные концы… Дирк опустился на колени, чтобы посмотреть поближе. Там сверкнули маленькие кусочки чего-то. Он протянул палец…

— Смерть! — выругался Юг, схватив его за руку, а отец Флешье поддержал его:

— На этот посох наложено проклятие, друг Дюлэн.

Дирк поднял голову и посмотрел в глаза священника.

— Я не… верю… в проклятия.

— А в это — поверь, — посоветовал священник. — Тот, кто попытается взять посох Де Када — и кто попробует соединить эти разломанные половинки — умрет.

Он поднял руку, предупреждая возражения Дирка.

— Это не праздная угроза, друг мой. За минувшие века это случилось трижды. Три раза люди, делавшие это, считавшие, что они достойны взять посох Де Када и возглавить нас, пробовали это сделать, и три раза их поражало на месте ударом молнии.

Дирк хотел было язвительно ответить, но ответ почему-то застрял.

— Он — смерть, — согласился нахмурившийся Юг.

И Дирк вспомнил, что, если даже он и не верил в проклятия, то люди верили. Если он хотел оставаться и дальше с ними в хороших отношениях, то ему придется соблюдать их табу. Рот его растянулся в тонкую прямую черточку, он закрыл глаза и кивнул.

— Не беспокойтесь, я не прикоснусь к ним.

Затем он нагнулся повнимательнее рассмотреть рваные концы посоха. Крошечный отблеск золота, и еще один, и еще… Он пригляделся к другому разлому, увидел схожие металлические отблески, размещенные равномерно по окружности, и один побольше, в центре. Он задумчиво кивнул. Электрические контакты, вероятно, для молекулярных цепей… Нет… Пятьсот лет назад таких еще не было, но были интегральные схемы, и, как он помнил, их даже умели делать в микроскопических масштабах. Все семь сантиметров толщиной, два с половиной метра длиной… Да, в этот объем можно упаковать целую уйму цепей, хватит для компьютера. Не очень умного, но все же… Да, посох Де Када был некогда мощным снадобьем. Очень мощным.

И внезапно он поверил в проклятие. Конденсаторы тоже могли быть весьма маленькими, так же, как и атомные батареи. Соедини вместе не те контакты, и… Он с содроганием встал.

— Не беспокойтесь, отец, я оставлю эту штуку в покое.

Священник испустил огромный вздох облегчения.

— Я очень рад это слышать, друг мой, ибо ты должен остаться здесь, ты, Мадлон и твой рослый друг, пока пэр Кор и его войско не ускачут подальше.

— Разве мы не все тут останемся? — удивился Дирк.

Юг встал, покачал головой.

— Мы пришли только преклонить колена перед Де Кадом, освежиться и возобновить свою решимость. Теперь мы вернемся вниз наблюдать. Если охотники чересчур приблизятся, мы сможем выскочить на открытое место и увести их отсюда.

— Но если вы это сделаете, они вас поймают.

Юг твердо посмотрел ему в глаза.

— Они не должны найти этого места, друг Дюлэн. Если мы погибнем, значит, погибнем.

Дирк молча уставился на него. Затем встряхнулся.

— Тогда почему нам с Гаром не погибнуть вместе с вами? Именно нас ведь они и ищут.

Юг выдержал его взгляд.

— Я не полный дурак, друг Дюлэн. Я знаю, которого из нас двоих можно заменить другим человеком, а которого нельзя.

Он еще с миг поглядел Дирку в глаза, а затем повернулся и вышел, чеканя шаг, вслед за изгоями.

Отец Флешье задержался.

— Я пойду с ними и вернусь сообщить вам, когда путь будет чист. А ты позаботься об этом великане, твоем друге, — тут он свернул за каменную арку и пропал из виду.

Дирк с миг глядел ему вслед, затем нашел пригодный валун и со вздохом уселся, давая своему беспокойству скатиться с него. Он посмотрел на Гара, туда, где великан сел неподалеку от плиты, уставясь невидящими глазами на скелет. Стены, наполненные вековым эхом мучений, загнали его разум в подполье. Дирк гадал, какое эхо хранили эти стены…

Шорох ткани, и, подняв взгляд, Дирк увидел грациозно садящуюся рядом с ним Мадлон.

— Да, — прошептала она, наблюдая за Гаром, — это терзает тебе сердце, не так ли? Человек, столь полный жизни, столь гордый и столь сильный, за одну ночь превратился меньше чем в младенца.

Дирка пронзил укол вины, он размышлял вовсе не об этом.

— Кажется иногда, что ему лучше было бы умереть. Это могло бы быть милосерднее…

Она зажмурила глаза, кивнула и сжала ему руку. Дирк ощутил горячее шипение ревности и гадал, насколько сильное чувство она испытывала к великану.

Она посмотрела на него.

— Как это произошло?

Рот Дирка скривился, словно он хлебнул сока алоэ.

— Это неприятная история… — а затем посмотрел на Гара и оборвал фразу, схватив ее за руку.

Она обернулась и посмотрела, нахмурив брови, а затем тоже выпучила глаза.

Гар поднял камешек и держал его в футе от лица, уставясь на него. Покуда они следили за ним, он медленно и методично положил его и выбрал другой.

— Может, к нему возвращается разум? — выдохнула она.

Дирк медленно кивнул.

— Похоже, что да, — улыбаясь, повернулся он к ней. — Дело в чистоте этого места, оно никогда не знало ничего, кроме благоговейных мыслей.

— Мыслей? — озадаченно переспросила она. — Какое это отношение имеет к его безумию?

— Я думаю, он психометрист, — медленно произнес Дирк. — Он слышал мысли, накопленные в стенах помещения, чувства людей, что были там, всех людей, когда-либо бывших там. И если посадить подобного человека в Бедлам, где никогда не бывало ничего, кроме ярости, отчаяния, ужаса и замешательства…

— Да ведь тогда он наверняка сойдет с ума! — выдохнула она, уставясь ему в глаза, и он увидел закрадывающийся в ее глаза ужас.

— Не безумие ужаса, — быстро объяснил он. — Я думаю, дело скорее в том, что его разум спрятался, отступил в дальний угол мозга и обнес его стеной, чтобы защитить себя от внешнего воздействия до тех пор, пока он не окажется в более благоприятной обстановке.

— Ну, конечно же! — глаза ее в удивлении расширились. — И он находится теперь в таком месте, не так ли? В мирном месте, куда целые поколения кулов приходили засвидетельствовать свое уважение…

Дирк кивнул.

— Мир и благоговение этого места вытягивают его.

Он взглянул через плечо на Гара — великан нагнулся вперед и положил руку на гигантский кристалл кварца.

Дирк ударил кулаком по ладони.

— Черт побери! Мне-то следовало понять, что это надвигается! У меня имелась дюжина нитей — как он в первую очередь вообще сумел найти меня, как задаваемые им вопросы совпадали с тем, что я в это время думал, как быстро он подцепил обычаи заключенных на Арене, как легко он смог всего за несколько дней вписаться в их отношения до такой степени, что они избрали его предводителем! Это должно было бы мне сказать, что он по меньшей мере телепат, и мне следовало бы сообразить, что случится с ним в Бедламе!

— Никакой человек не мог столько предвидеть.

Дирк поднял голову, пораженный теплотой и нежностью в ее голосе. Глаза ее наполнились слезами, но лицо ее выражало нежность, чуть не потрясшую его и отнявшую дыхание из-за приданой ей этой нежностью необыкновенной красоты.

— Не вини себя, — прошептала она. — Никакой бы человек не мог этого предвидеть, и даже если бы ты предвидел, то все равно ничего не смог бы сделать. Это не твое бремя, не заимствуй его.

Долгий-предолгий миг он пристально глядел ей в глаза, а потом медленно нагнулся вперед и взял ее губы в свои в долгом полном поцелуе. Он закрыл глаза, отгораживаясь отсвета, — не существовало ничего, кроме прикосновения ее губ под его губами, их оттаивания, ответа, начала требований, мольбы, полных и влажных, раскрытых…

Вдург губы ее исчезли, он услышал ее вопль:

— Нет!

Дирк вскинул голову, широко распахнув глаза.

Он увидел Гара на коленях рядом со скелетом, с двумя половинками сломанного посоха в руках и внимательно смотрящего на них, нахмурив лоб. Он явно пытался свести их вместе, словно ребенок с головоломкой.

— Стой! — снова закричала Мадлон, и Дирк стремглав бросился через пещеру, помня только о том, как много энергии могут выдать несколько граммов урана.

С тяжеловесной точностью Гар свел вместе два неровных конца. Грянул гром, и пещеру опалил добела раскаленный свет молнии, подхвативший великана, словно прутик, и швырнувший его о стену.

Затем пещера вновь сделалась сумрачной и безмолвной, с таящей памятью о громе, и со скомканной кучей у подножья стены, лежащей очень неподвижно.

Мадлон издала рыдающее ойканье и, подбежав, опустилась на колени рядом с Гаром, растирая ему запястья и стеная. Дирк подошел к ней сзади, глядя на них с неподвижным, как маска, лицом, с кислым ощущением вины, поднимающимся и встающим поперек горла. И снова ему бы предвидеть, что надвигается. Несколько минут он не следил за развитием событий — всего несколько минут, но этого было достаточно…

— Он жив, — горячо сообщила Мадлон. — Но долго ли он проживет, не могу сказать.

— Конечно, жив, — Дирка удивило отсутствие эмоций в собственном голосе. — Ток — молния — не тронула его. Она просто сшибла его с ног.

Он, нахмурившись, посмотрел на руки Гара, все еще стискивающие огромные медные полосы. Затем он увидел центр посоха и заметил, что тот стал целым — он даже не мог разобрать, где проходил разлом. И вдруг усомнился в здравии Гара. Если эти медные полосы соединялись со схемой… Он снова взглянул в лицо Гара — и замер, весь напрягшись.

Гар молча смотрел на него.

Рука Дирка, как клещи, сомкнулась на плече Мадлон. Она подняла глаза на Гара и ахнула.

Лицо великана, исказившись, хмурилось, щурилось от боли, но, несмотря на это, продолжало изучать Дирка.

В голове Дирка лязгнула сигнализация, заставив его подобраться для защиты. Затем он осадил себя, вспомнив, что великан приходится ему все-таки другом. Если к нему вернется ум, тем лучше… Не так ли?

— Ты жив, — выдохнула Мадлон, не веря своим глазам. — Ты единственный человек, взявший посох Де Када — и оставшийся в живых.

Гар веревел взгляд на нее. Рот его растянулся в презрительной улыбке.

— Не очень удивительно.

Дирк напрягся. Это был не голос Гара. Он был глуше и несколько резче.

— Воистину совсем не удивительно, — продолжил незнакомый голос. — Ибо я и есть Де Кад.

ГЛАВА 11

Дирк стоял, как статуя, по его жилам стремительно растекался адреналин. В голове у него вертелись хаотические образы, догадки, сброд осколков воспоминаний, и с подкрадывающимся ощущением рока он начинал подозревать, что именно случилось.

Великан плотно зажмурив глаза, прижал руку к голове.

— У меня так болит голова, словно тысяча горняков машут в ней кирками.

Он направил горящий взгляд на Дирка, а потом вдруг тяжело поднялся на ноги. Он накренился вперед, покачиваясь, и оперся на посох, прожигая Дирка взглядом. Затем взгляд превратился в озадаченный и нахмуренный.

— Я помню… что ты мой друг. Или, по крайней мере, оказывал мне дружеские услуги, — он повернулся к Мадлон, стоявшей, застыв, на коленях, уставившейся на него, приоткрыв рот: — И ты тоже.

Прогромыхал странный голос, и Де Кад опять закрыл глаза, прижав руку к голове.

— Столько воспоминаний, о которых я ничего не знал. О жизни за небесным куполом, на странной планете… Столько миров, кишащих в ночном небе…

Глаза его резко распахнулись, снова прожигая взглядом Дирка.

— Это тело было пэром!

Дирк вдруг насторожился. Все это тарабарщина, но она имела ужасающее глубинный смысл где-то там, под всей этой ахинеей. Ему лучше двигаться медленно и всей должной осторожностью — или не должной, если уж на то пошло.

— Он не был пэром этого мира. И разве ты не помнишь также и то, что он прибыл сюда помочь нам свергнуть пэров?

Должно быть, это самый явный случай мании величия из всех, когда-либо виденных им. Либо это, либо…

Гар-Де Кад нахмурился, прижав к макушке кончики пальцев.

— Я… помню… что-то в этом роде…

— Тогда ты должен также вспомнить, что он уже нанес один удар по пэрам, — быстро сказал Дирк. — И потерял из-за этого свой разум.

Великан болезненно кивнул, содрогаясь от огня в своей голове. Дирк внимательно изучил его. Голос, осанка, манеры — вся личность изменилась. Если это было раздвоением личности с какой-то сумасшедшей разновидностью мании величия, то оно было весьма основательным. Но это должно было быть им — он не мог и самом деле облачиться в личность Де Када.

Так ли?

— Он — Де Кад, — прошептала Мадлон дрожащим голосом, едва смея верить. Затем ее лицо засветилось триумфом и радостью. — Он — Де Кад. И он снова вернулся, как и предсказывал Волшебник!!!

— Волшебник… — в голове у Дирка что-то объединилось, недостающая часть встала на место, и он вдруг тоже поверил. Полностью, безоговорочно. Со сдержанностью, но в общем и целом основательнее, чем Мадлон.

Де Кад поднял голову и увидел огромный скелет на плите. Он постоял с минуту, пристально рассматривая его, потом осторожно подошел к нему немного нетвердым шагом и остановился над ним, опершись на посох, уставясь на раздробленные кости. Затем он медленно вытянул палец, показывая на проломленный череп:

— Это я помню, но ничего остального… — на лице его играла сардоническая улыбка. — Конечно, они это сделали после того, как я умер.

Он поднял взгляд на Дирка, усмехнувшись вдруг, как голодный волк.

— Ах, как же они, должно быть, ненавидели меня!

Это было внутреннее ликование, боевой клич, пылающий жаром мести, и Дирк начал понимать, почему тело Гара пережило все это.

В пещеру ворвался отец Флешье.

— Что это был за удар грома? Он прозвучал, словно треск судного дня… — он оборвал фразу, уставясь на них. Голова Де Када повернулась, наблюдая за ним. Священник упал на колени: — Привет тебе, Главный Мастер Де Кад!

Великан медленно улыбнулся — мрачно и скривив губы.

— «Главный Мастер?» Я не слыхивал этого титула, но, кажется, ты знаешь меня.

Священник улыбнулся, пылая взглядом фанатичной веры.

— Кто же еще может держать посох Де Када? Теперь я вижу великую доброту, скрытую в жестокости, в лишении этого бедного парня ума! Его голова должна была опустеть, чтобы иметь возможность быть готовой принять Де Када! Честь и хвала ему!

Пораженный Дирк поднял взгляд. Было ли это просто удачной догадкой, основанной на метаморфозе и символике? Или же священник знал немного больше о пси-силах и технологии, чем показывал?

Де Кад повернулся к нему с выражением скептицизма на лице.

— «Доброта в жестокости…» Красивые слова с пустым звоном. Я не доверяю такого роды мыслям, их называют верткими, как угри. — Он повернулся спиной к священнику, в тоне его звучала тяжелая ирония: — Что же касается «чести» для него принять меня, то у меня есть некоторые сомнения. Я могу только надеяться, что это не окажется бедой для того бедного парня.

— Они свалил, отец! — в пещеру ввалился усмехающийся Юг со своими молодцами. — Они в полумиле отсюда, и нет никаких признаков…

Он оборвал речь, уставясь на великана.

Де Кад с кривой улыбкой поднял голову.

Юг упал на одно колено.

— Привет тебе, Главный Мастер Де Кад!

Молодцы последовали его примеру, но только пялились обалдело.

Де Кад миг постоял, глядя на него, затем улыбнулся, позабавленный, Дирку:

— Это кажется заразительным. — И Югу: — Встань, человек, и встаньте все вы! Вы должны покончить с преклонением колен перед другими!

Он, позабавленный, обратил взгляд к Югу:

— Ты знаешь меня, а?

Юг поднялся на ноги.

— Ты — Де Кад, вернувшийся к нам, как и предсказал Волшебник!

Де Кад тяжело кивнул, все еще полуулыбаясь.

— А ты кто?

Юг гордо расправил плечи.

— Я — Юг, капитан лесных разбойников, Главный Мастер.

— Кончай и ты с этим титулом, он мне не нравится, — резко сказал Де Кад. — Я — Де Кад, и ничего более.

Он впал в молчание, вперив взгляд в Юга. Когда он заговорил, Дирк расслышал под его словами подавленное нетерпение.

— Значит, ты вождь лесных людей?

— Один из них, но наш истинный вождь — Лапэн, — усмехнулся Юг. — Мы ждем и горим желанием выполнять твои приказы, Де Кад, — вооруженные, натасканные и накачанные, ждущие только твоего слова.

Де Кад медленно кивнул, задумчиво сверкая глазами. Он повернулся к отцу Флешье:

— А вы, отец?

— Я всего лишь бедный бродячий проповедник, называемый отцом Флешье, — и, конечно, связной между изгоями и членами Гильдии. Они тоже наготове, Де Кад. Готовые и терпеливо ждущие. Если ты прикажешь, они сотрут в порошок пэров, а город — с лица земли.

— Нет, думается, я не стану об этом просить, — улыбнулся Де Кад. — Нам желательно, чтобы что-то осталось, когда все это будет в прошлом. А вы, сударыня?

— Мадлон, Де Кад. Я служу связной между сельскими жителями, Гильдией и девушками в борделях.

— Да, сельскими жителями, — голова Де Када не шевельнулась, но Дирк почувствовал внезапную пронзительную интенсивность его слов. — В конечном итоге все будет зависеть от них, фермеров на земле, ибо они — непреодолимый груз. Как обстоят дела с этими кулами?

— Они готовы, Де Кад, готовы и ждут твоего приказа.

Отец Флешье кивнул.

— Каждый связной знает свой маршрут, каждый кул зарыл оружие, завернутое в промасленную ткань.

Де Кад медленно кивнул, пылая взором.

— Именно на них все и основывается… Корабли! — он вдруг нахмурился. — Волшебник обещал мне их — могучие корабли, высокие башни, падающие с неба!

— Они готовы, — Дирк шагнул вперед с покалывающим жутким, нереальным ощущением. — Они примчатся по твоему приказу, Де Кад.

Пораженные отец Флешье и Юг уставились на него. С вывихом иронии Дирк опять вернулся на землю. «Иноземец» или нет, но они не совсем понимали, что он мог привести Далекие Башни.

— Я — Дирк Дюлэн, Де Кад. Я говорю от имени небесных людей.

Де Кад зажмурился от боли, прижав ко лбу кончики пальцев.

— Да… теперь я вспомнил, ты рассказывал… этому телу. Они послали тебя отыскать лидера кулов?

Дирк кивнул.

— Я нашел его. Двадцать высоких башен-кораблей парят, дожидаясь, за луной. По твоей команде они падут с лазерпушками наготове.

Де Кад снова вздрогнул от боли.

— Да… их истинное название «лазерные пушки». Это смешение воспоминаний вызывает боль… — Голова его резко вскинулась, и глаза прожгли Дирка взглядом. — А огнепалки, лазерпистолеты? Их Волшебник тоже обещал!

Дирк кивнул.

— Они готовы, припрятаны по всей стране. Но твоей команде мы откопаем их, сообщим кулам, где они находятся. А когда падут Башни, они привезут еще.

Де Кад напряженно кивнул с веселой улыбкой;

— Тогда и впрямь все готово. Вы действовали хорошо, очень хорошо. Сколько времени это заняло? Сколько я проспал?

В пещере стало очень тихо. Затем:

— Пятьсот лет, — прошептала Мадлон.

На миг Де Кад побледнел. Затем он снова начал улыбаться, с нарастающей теплотой.

— Да, так и говорил мне Волшебник, он предупреждал, что на это могут понадобиться века. Но, в конце концов, дело того стоило, и положение не смогло так сильно измениться, чтобы я не мог придерживаться его плана. Нет, оно не могло сильно измениться. Только не на Меланже.

— Едва ли вообще изменилось, — хмыкнул Дирк. Он видел летописи. — Если и существовала когда-нибудь ископаемая культура, то это тут. Пэры — динозавры, и их триасовый период кончается.

Де Кад кивнул, внутренне ликуя, а затем расправил плечи, оскалясь, как волк.

— Пошлите известие по всей стране: через пять дней мы прозвоним в Колокол! Все готово!

— Ну, не совсем, — быстро вставил Дирк, прежде чем могло грянуть «ура».

Де Кад, нахмурясь, повернулся к нему:

— Чего же не хватает?

Дирк колебался, но его упрямый скептицизм победил.

— Волшебник. Пророчество гласит, что он тоже вернется.

— Но он вернулся! — воскликнула Мадлон.

— Кулы видели его! — взревел Юг. — Об этом всюду говорят.

— Всего лишь слухи, — но по спине Дирка пробежал тонкой струйкой странный страх, потому что Де Кад просто опирался на посох, наблюдая за ним, позабавленный его словами. Он подождал, пока стихнут крики, а затем спокойно сказал:

— Всего лишь? Брось, друг Дюлэн! Он здесь, это тело помнит сие. Оно видело его.

Дирк уставился на него.

И прежде чем он смог задать следующий вопрос, Де Кад широким шагом двинулся к арке.

— Идемте! Хватит красться тайком! Подымайте клич!

Вся компания с радостными криками направилась за ним.

Что мог сделать Дирк, кроме как последовать тоже?

Когда они вышли на свет, Де Кад усмехнулся Дирку через плечо.

— Ты обеспокоен, это лишнее. Та же самая слабость, что сводит с ума столь многих из нашего народа, даст ему победу. И ты увидишь это: наше безумие — наша сила.

— Безусловно, — произнес холодный иронический голос.

Де Кад резко обернулся, а глаза Дирка стрельнули вперед. Выход из пещеры окружало кольцо одетых в сталь людей. В центре, в нескольких шагах перед прочими стоял пэр Кор.

Юг и его отряд, шутя и смеясь, вытекли из-за Де Када и Дирка. Они посмотрели вперед и тоже застыли.

— Какое элегантное общество вы составляете, — произнес Кор. — И столько вас облачено к тому же в мою форму. Мой бог! Превосходный комплимент! — он обратил взгляд к Де Каду. — У меня сложилось впечатление, что правдивость этой повести о твоем безумии несколько преувеличена.

Губы Де Када скривились в сардонической улыбке.

— Вот как? И кто же я, по-твоему, такой?

Кор нахмурился, слегка обеспокоенный переменой в манерах великана.

— Ты — иноземец, называющий себя Магнус Д’Арман, а этот недомерок рядом с тобой — твой подручный.

Дирк напрягся. Недомерок? Признаться, он, конечно, не совсем борец, но все же…

Веки Де Када сонно опустились.

— А не идешь ли ты на чересчур крупные хлопоты ради двух незначительных иноземцев?

Лицо Кора расслабилось в презрительной улыбке.

— Бросьте, сударь! Вы знаете, что я не могу игнорировать никакого пребывающего в этом обществе иноземца.

— Значит, я — такая большая угроза? Ваш мир находится в таком шатком равновесии?

Лицо Кора сжалось, словно он получил оплеуху. Он шагнул вперед.

— Бросьте, хватит болтать! Вы видите, что у меня над вами десятикратное преимущество — сто моих железных солдат против десяти ваших. Сдавайтесь мне сейчас же или встретитесь со смертью — и вы, и вся ваша компания, Магнус Д’Арман.

— Ну, да, именно так бы я и мог поступить, — рассудительно заметил Де Кад, — будь я по-прежнему Магнус Д’Арман.

Кор поднял брови.

— О? Вы стали кем-то еще? Могу я спросить, кем?

— Я — Де Кад! — прогремел великан и нанес резкий удар слева большим посохом.

Но Кор оказался проворнее — он отскочил в сторону, все еще с выражением шока на лице, посох угодил ему только касательным ударом по плечу. Он потянулся за мечом, и Дирк врезался в него, сорвал у пэра ножны с кинжалом, тогда как с деревьев посыпались разбойники и засверкали ножи. Двунадесять солдат пало под этим грузом сразу же, ножи искали щели в доспехах. Солдаты вопили, и с земли поднимались только разбойники.

Затем до остальных солдат дошло наконец, что происходит. Взревев, они бросились на разбойников, и поляна превратилась в свалку, состоящую из одиночных схваток.

Дирк отступил от Кора ровно настолько, чтобы высвободить взмахом руки нож и сделать выпад, но меч Кора со свистом вырвался из ножен, отразил клинок Дирка и рубанул по нему.

Дирк отпрыгнул назад, втягивая живот, и меч Кора взлетел для нового рубящего удара. Он обрушился, и отступивший от удара Дирк споткнулся о тело какого-то солдата. Кор издал радостный крик и замахнулся для нового выпада, но Дирк скатал свое тело в шар и распрямился, как пружина, ногами вперед, целя в подбородок Кору. Тот нагнулся и отступил. Дирк приземлился на ноги и нанес резкий пинок в область паха, Кор снова отступил, оставшись в пяти сантиметрах от ноги, а затем рубанул, пока Дирк оправлялся.

Дирк пронзительно вскрикнул, когда лезвие секануло его по лодыжке, и упал. Он перекинулся на спину как раз вовремя, чтобы увидеть, как Кор с широко раскрытым в торжествующем карканье ртом идет прямо на него, нацелив острие меча прямо в глаза Дирку. Тот дернул головой в сторону, и лезвие чиркнуло его по уху. Дирк взревел от боли и вскинулся, чтобы схватить Кора за руку, прежде чем пэр сможет занести руку для нового удара. Кор оскалил в рычании зубы и бросился назад, пытаясь вырваться.

Дирк отпустил.

Кор полетел назад, споткнулся и брякнулся на спину. Дирк упал на колени, не уверенный в порезанной ноге, и сгруппировался для прыжка. Кор поднялся на колени, а Дирк прыгнул, с силой оттолкнувшись здоровой ногой. Кор бросился вбок, и Дирк растянулся на земле лицом вниз. Он услышал смех Кора и, перевернувшись на спину, увидел летящий ему в глаза меч. Он отчаянно вскинул руки и схватил Кора за запястье левой рукой. Чисто рефлекторно он нанес резкий удар правой рукой, угодив Кору по скуле. Пэр отшатнулся, и Дирк откатился, снова поднявшись на колени. За это время Кор успел оправиться и, поднявшись на ноги, рубанул.

Между ними пронесся, вертясь, посох, переломив пополам лезвие меча, и вогнав рукоятку в грудь Кору. Пэр отскочил назад, разинув рот, и Дирк осторожно поднялся на ноги, испытывая раненую ногу, тогда как Де Кад шествовал к пэру со смертью в глазах.

Кор заспотыкался, отступая, повернулся, перехватил полвздоха и, ковыляя, бросился бежать.

Де Кад устремился за ним.

К ним, тонко ржа, мчался перепуганный конь. Кор прыгнул, спасая себе жизнь, когда тот проскакал мимо, схватился за луку седла и перемахнул на коня, сильно накренившись. Де Кад взревел и прыгнул, преграждая путь коню, замахнувшись посохом, как алебардой, но Кор рванул на себя поводья, и конь встал на дыбы, заржав от страшной боли. Посох Де Када свистнул мимо его брюха. Кор рванул поводья. Конь развернулся и опустился на передние ноги в сторону леса. Кор заревел и с силой пнул его по ребрам. Тот, словно пушечное ядро, рванул, проломившись сквозь ряды разбойников, и исчез в лесу.

Дирк стоял, уставясь ему вслед, слыша, как замирает вдали производимый взбесившимся конем треск. Глаза его горели, он отвернулся с нарастающим внутренним ощущением поражения.

— Дураки! — проревел Де Кад.

Дирк вскинул голову.

На поляне воцарилась неподвижность, заполненная скошенной полосой убитых солдат и разбойников. В центре, по бедра в трупах, Де Кад ревел от ярости, рассекая все вокруг себя посохом.

— Идиоты! Болваны! Вероломные псы! Вы позволили ему сбежать!

Разбойники с боевой осторожностью ускользнули за пределы его досягаемости, с лицами, побледневшими от глубочайшего религиозного страха, трясясь от гнева своего святого, не понимая, в чем дело.

— Отродье шакалов! — заорал Де Кад и прыгнул на Юга, вертя посохом.

Юг отскочил в сторону. Тут надвинулась со слоновьим величием и сумрачным лицом Лапэн.

Де Кад замер, уставясь на огромную женщину, преградившую ему путь к добыче. Лицо его сжалось от стремительного укола боли. Он медленно произнес:

— Я знаю тебя. Ты — вождь этих изгоев.

— Да, — Лапэн медленно и с большим трудом неуклюже упала на одно колено и склонила голову. — Я чту тебя, Главный Мастер.

А затем она снова подняла голову.

— Но почему ты клянешь нас? Если мы и согрешили, то наверняка наш проступок не был настолько против тебя, чтобы ты так сильно разъярился. Какой вред мы причинили? Мы явились без всяких приказов, своевременно, чтобы спасти тебя и твой отряд. Всех твоих врагов мы уничтожили, кроме одного этого, и так ли уж сильно мы виноваты, если позволили сбежать всего лишь одному?

— Но вы позволили-таки сбежать одному человеку! — проскрежетал Де Кад. — И человек тот был пэром!

Голос его поднялся, он двинулся обратно в центр поляны, скребя их всех своим взглядом.

— Дураки! Разве вы не понимаете? Он ускачет быстрее, чем мы сможем последовать в Альбемарль! К рассвету он принесет известие королю, что я снова живой, что крестьяне восстанут — а король передаст известие всем своим пэрам. У него есть магические средства для этого, позвольте мне вас заверить! Когда наши кулы восстанут, они обнаружат против себя армии с огнепушками! — посох его поднялся над головой, а вместе с ним и его голос поднялся до пронзительного дрожащего крика.

— Я не дам себя обмануть! Я слишком долго ждал в тенях этого времени! Я не увижу этот мир вновь проигравшим! И нет никакого способа предотвратить это!

Его крик пронзил им уши, изгои содрогнулись и спрятали лица в ладони. Дирк пристально посмотрел в глаза Де Када. В них закрадывалось безумие: Де Кад сходил с ума!

— Вы можете позвонить в Колокол до утра и заставить — слышать его по всей стране? — визжал Де Кад. — Нет, и я не могу! Вы позволили сбежать одному пэру, и из-за этого наше дело проиграно! Но если я не могу убить их…

— Де Кад! — голос Дирка треснул, словно ружейный выстрел.

Великан застыл. Затем его голова медленно повернулась к Дирку, как у ястреба, выбирающего себе воробья из стаи.

Дирк вышел вперед, прихрамывая, но проворно, чтобы скрыть слабость в коленях. Он не знал, что именно собирается сказать, но знал, что должен выдернуть великана из этого состояния. Он увидел, как в глазах этого человека появилась жажда крови, увидел, как взметнулся огромный посох, стремительно завертевшись… и Дирк вспомнил, зачем он здесь, собственно, находился.

— Звони в свой Колокол! Я могу заставить услышать его всех кулов до рассвета!

Де Кад замер.

Все глаза на поляне устремились на Дирка.

Де Кад стоял, как камень, в стойке для удара, все еще с безумием во взгляде. Дирка твердо стоял, отвечая ему пристальным взглядом.

Постепенно застилающий глаза Де Када туман, казалось, немного рассеялся. Голос его был низким и зловещим.

— Расскажи мне, как ты можешь это сделать.

— В мой пояс вплетены провода, — сказал Дирк, щупая веревку вокруг своей талии. — Каждый — серия цепей, обтрепанные концы действуют как мембрана — это не имеет значения. Это магия, и она пошлет твои слова к Далеким Башням Волшебника, туда, где они парят за луной. Они пошлют твои слова обратно сюда же — небесным людям вроде меня, прячущимся по всей стране. Они отнесут твое словно кулам и откопают лазеры. Дай мне слово, которое ты желаешь распространить, и сельская местность восстанет прежде, чем Кор доберется до Альбемарля.

Де Кад стоял, уставясь на него.

Затем огромный посох взвился, завертевшись, в воздух, и Де Кад разорвал тишину на поляне громким криком. Посох, вертясь, устремился ему на голову, он поднял руку и, поймав его, завертел с новой силой.

— Наше положение спасено! Мы еще свалим пэров! Большое спасибо вам, добрые люди! Благородные разбойники! — он прыгнул вперед, поймал в объятия Лапэн и Юга и рванул их обратно в центр поляны. — Великие вожди! Да благословят вас в сей час все святые, улыбающиеся крепостным, вас, пробудивших меня, дававших заботу и питание человеку, который должен был стать моим телом, и спасли всех нас из зубов пэров! Ваши имена будут записаны огнем, веками горя во славе! Изгои, запомните этот час! Чтобы ваши дети и дети ваших детей вплоть до двенадцатого колена могли сказать:

«Мой предок был там, когда пробудился Де Кад и призвал гибель на головы пэров!»

Он отпустил Юга и Лапэн и отпрыгнул, снова завертев посох над головой.

— А теперь звони в Колокол!

Изгоя заорали «ура», охрипнув от крика. Посреди этого гвалта Дирк уселся на землю, скрестив ноги. Он развязал пояс, вручив один конец ближайшему разбойнику:

— Вот! Держи его покрепче!

Он потер ладонью истрепавшийся конец веревки, распластав его в мембрану. Затем он вытащил из своего кольца большой гранат и вытянул смотанную под ним в спираль длинную тонкую проволоку. Камень имел форму затычки-наушника. Он воткнул его в ухо. Пояс действовал как микрофон, передатчик и антенна, кольцо выполняло роль приемника, гранат — наушника, а соединяющая все это проволока играла роль приемной антенны.

Дирк заговорил в конец веревки, чувствуя себя полудурком:

— Дюлэн вызывает «Кларион». Отвечайте, «Кларион»! — он повторял свой вызов, покуда стихал гам на поляне, до тех пор, пока не услышал в ухе густой резонирующий голос:

— «Кларион» отвечает Дюлэну. Вас слышим. Прием.

— Подождите указаний, — Дирк поднял взгляд на разбойника: — Позови Де Када.

Разбойник нахмурился на это «позови», но повернулся и махнул свободной рукой. С другой стороны поляны великан уловил это движение, нахмурился, подошел к Дирку.

— Что это значит? Если ты не можешь…

— Я должен услышать слова, которые ты желаешь произнести по всему королевству, — резко перебил его Дирк. — Точные слова, для гарантии, что я не допущу никаких ошибок.

Де Кад нетерпеливо пожал плечами.

— Де Кад позвонил в Колокол. Свалите всех пэров на рассвете, а потом вышлите людей к Альбемарлю.

Дирк вытаращил глаза.

— И это все, а?

— Да. Что тут такого?

— Ты хорошо продумал эти слова, не так ли?

Де Кад подарил ему сардоническую улыбку.

— Несколько столетий, как говорят мне эти люди.

Дирк подумал секунду, а затем кивнул опять обратился к концу веревки:

— Угу. Верно… Дюлэн — «Клариону». Запишите и передайте по всем агентам — общий вызов, чрезвычайное положение, боевая тревога. «Де Кад позвонил в Колокол. Свалите всех своих пэров на рассвете, потом отправьте людей к Альбемарлю».

Ответа не было. Дирк нахмурился, внимательно прислушиваясь. Нет, фоновый звук был, связь не прервалась.

— «Кларион», отвечайте!

— Принято, — в голосе на другом конце звучало напряжение, почти неверие. Затем связист прочистил горло и произнес: — Подождите, пожалуйста, Дюлэн.

Дирк нахмурился, прижимая к уху гранат. Что случилось?

— Что стряслось? — проворчал Де Кад.

— Я думаю, они не могут поверить, что это наконец произошло.

— Записано, Дюлэн. Будет исполнено. — Дирк напрягся. Это был голос капитана. — Что еще, Дюлэн?

— Э… подождите указаний, — Дирк поднял взгляд на Де Када. — Когда и где тебе требуется падение Далеких Башен?

Лицо Де Када напряглось, и он глубоко задумался.

— Ты сказал, они привезут оружие?

Дирк кивнул.

— Какое количество на каждый корабль?

— Тысяча винтовок и десять лазерных пушек. — Это — портативные, для кулов, сами корабли имеют каждый по четыре пушки и сто бомб.

Лицо Де Када сжалось, когда он консультировался в памяти Гара, и Дирк гадал, не начинает ли Де Кад привыкать к боли.

Через некоторое время, все еще думая, медленно кивнул:

— Сколько кораблей?

— Двадцать один — по одному на каждую провинцию и два на Альбемарль. Поверь мне, этого хватит.

Довольно долго Де Кад молча смотрел на него. А затем спросил:

— У вас есть собственный боевой план?

Дирк кивнул.

— Хочешь узнать его в деталях?

Де Кад в отвращении поморщился.

— Не считай меня полным идиотом, Дюлэн. Действуйте, как запланировали, я не сомневаюсь, что ваша стратегия проистекает от Волшебника, так же, как и моя. Они состыкуются. Что же касается времени, приведите их на заре — пусть все двинутся сразу.

— Мы сможем поднять страну к полуночи, — сказал Дирк.

Де Кад вылупил глаза.

— Что же ты сразу не сказал? Если ты можешь… ты уверен?

Дирк подчеркнуто кивнул.

— Тогда сделайте это, клянусь всеми святыми! Пусть все начнется в полночь, насколько же больше пэров будет захвачено врасплох! Спустите к тому времени все корабли, за исключением двух для Альбемарля. Пусть те летают невидимыми, пока я не позову их!

Дирк кивнул, снова обратившись к микрофону с полной скрытого ликования улыбкой.

— Поправка к предыдущему сообщению: кулам свалить пэров в полночь. Приземлите к тому времени также корабли, за исключением двух над Альбемарлем.

— Принято, что-нибудь еще, Дюлэн?

Де Кад покачал головой, сверкая глазами.

— Больше ничего, капитан.

— Принято и записано, — голос капитана вдруг потеплел и стал возбужденным. — Отлично сработано, Дюлэн! Будь у нас орден, ты бы его получил! Как же ты нашел все-таки лидера?

Дирк начал было отвечать, но потом круто оборвал себя.

— Э… я не смог этого сделать, — медленно произнес он. — И поэтому создал его!

И прежде чем капитан смог еще что-нибудь сказать:

— Конец связи.

ГЛАВА 12

Когда солнце садилось за деревней, кул — «старейшина», которому явно перевалило за пятьдесят, вел с полей домой свою рабочую бригаду. Шагая, они пели неспешную балладу с тяжелым ритмом — рабочую песню, которую любой пэр счел бы чистой чушью. Даже цифры не имели смысла.

Когда позвонит Колокол и придет зов,

(Тяни ровнее, Жан, без лишних слов)

Тогда один добежит до девяносто три;

А они отправят трижды три,

И каждый отправится до девяносто три

(Жан, жми, срок пришел для твоей игры!)

Когда они пели, из придорожных зарослей вышел еще один кул в точно такой же пропыленной тунике, как и у них, и пристроился к строю. Никто, казалось, не заметил этого, но воздух вокруг словно зарядился от напряжения.

Новоприбывший, не ускоряя шага, добрался до шедшего впереди. Старейшина взглянул на гранатовое кольцо на руке незнакомца и отвел взгляд.

— Какие известия, Небесный человек?

— Позвонили в Колокол. Свалите своих пэров в полночь, а потом отправьте людей к Альбемарлю.

Старейшина задумчиво кивнул и снова затянул песню. Артель потопала дальше домой, словно ничего не произошло, и там, где неподалеку от деревни тропы касается участок леса, незнакомец тихо ускользнул.

Кулы вошли в круг крытых соломой хижин, так, словно это был обычный вечер. Каждый направился в собственный дом, но с каменным выражением лица. Затем деревня приступила к ужину и пересудам в дверях, к ремонту инструментов и одежды, как всегда, покуда солнце не кончило закатываться и не появились первые звезды. Когда свет исчез, все семьи вернулись в дома, и деревня уснула — немногим больше девяноста душ.

Чуть позже из хижин начали выскальзывать молодые люди, один за другим, и исчезать в полях. Когда они добрались до открытого пространства, то пустились бежать легким размеренным шагом, рассчитанным на длинные дистанции. Было их, наверное, всего девять, и все двинулись в разных направлениях.

Старейшина близлежащей деревни проснулся в бархатной темноте. Звук раздался вновь — тихий ровный стук. Лицо старейшины сделалось непроницаемым, он поднялся со своего тюфяка.

Открыв дверь, он увидел высокого молодого кула, освещенного со спины, тяжело дышащего. Старейшина нахмурился.

— Жак, сын фермера из Тьерры, — проворчал он — между его собственной деревней и ее ближайшей соседкой в поместье рядом особой дружбы не было. — Ты глупее, чем я думал, коль бегаешь по ночам.

— Де Кад позвонил в колокол, — выдохнул юноша. — Свалите своего пэра в полночь, а потом отправьте людей к Альбермарлю.

Лицо старейшины окаменело. Затем он просто посторонился и проворчал куда добрее:

— Заходи. Ты, бедняга, должен поесть и напиться.

Парень зашел, благодарно улыбаясь, дверь за ним закрылась. Чуть позже сын старейшины выскользнул из хижины и пошел от двери к двери.

В скором времени девять молодых людей пустились бежать в поля, все в разных направлениях.

К тому времени, когда связной отправился домой, была уведомлена восемьдесят одна деревня, и каждая отправила еще девять гонцов.

Отряд Де Када скользил по темному лесу, производя не больше шума, чем вызывает свежий ветерок — за исключением Дирка. Тот чувствовал себя крайне смущенным. Казалось, он не мог шагнуть, не наступив на прут. Он предавался чувству самоуничижения, когда прозвучало тихое гудение, не громче, чем от сверчка.

Де Кад, шедший непосредственно впереди него, остановился и нахмурился через плечо.

Дирк выковырял камень из кольца, приставил его к уху и отстучал «Слушаю» на растрепанном конце своего веревочного пояса.

— Все агенты доложили о выполнении задания, — уведомил его голос капитана. — Каждый поднял по тревоге по меньшей мере одну деревню — пятьдесят деревень в каждой провинции, тысячу в целом.

Дирк нахмурился, когда отстукивал «понял»: это не казалось особенно большим на 250 000 квадратных миль.

— Наши агенты подняли по тревоге пятьдесят деревень в каждой провинции, — уведомил он Де Када.

Шедшая рядом с ними Лапэн удовлетворенно кивнула.

— А каждая из них сообщила девяти другим деревням, и каждая из них еще девяти. Я сомневалась, Дирк Дюлэн, но ты говорил правду — к полуночи и впрямь все восстанут.

— Предпочтительно смотреть на это именно так, — Дирк онемел, как-то раньше его не поражал масштаб всего этого дела.

— Я не могу поверить, что это и впрямь началось, — выдохнула Мадлон.

— Поверишь, когда увидишь кровь, — хмыкнул Де Кад.

Кулы из всех деревень поместий Луврэ собрались, перешептываясь и нервно расхаживая, на большом лугу, окруженном лесными делянками, как раз перед замком пэра. Время от времени они беспокойно посматривали на небо, но луна спрятала свое лицо, а звезды взирали друг на друга, не волнуясь о людях.

Внезапно воздух наполнился низким глухим гудом. Все головы вскинулись, изогнув шеи и наблюдая, как звезды заслоняет все увеличивающийся эллипс. По рядам собравшихся пробежал ропот страха и благоговейного ужаса, они выпучили глаза. Затем пятно на небе исчезло и шлюпка с черного корабля опустилась на луговую траву поблизости от них. Гуд прекратился, кулы стояли, полные трепета, и молча пялились на корабль.

Затем из их глоток со свистом вырвалось выкрикнутое шепотом «ура», и они прыгнули вперед, побежав к кораблю. Когда они подбежали, прямоугольная секция в борту корабля откинулась вперед, яркий свет проложил дорожку через луг. Кулы остановились, неуверенные, ощущая уколы суеверного страха, и перешептывались.

На фоне света появилась высокая худощавая фигура в облегающей черной одежде, обозрела их, а затем шагнула на луг. Позади нее появился другой человек с кубом примерно в полметра в руках. Он поставил его и обернулся взять другой такой же у появившегося в люке третьего человека.

Первый вышедший взломал ящик и вынул лазерпистолет. Он протянул его рукоятью вперед ближайшему кулу. Поколебавшись, кул взял его, а небесный человек вытащил следующий.

Со стоном восторга кулы прихлынули к чему.

В двухстах милях от этого места пэр Пропэн покончил развлечения со своей наложницей на этот вечер и, перевернувшись на бок, уснул. Девушка лежала, старательно сохраняя на лице нейтральное выражение, прислушиваясь. Даже после того, как услышала глубокое ровное дыхание сна, она все еще ждала, но ее прекрасное лицо постепенно искажалось ненавистью и отвращением. Наконец, уверившись, что пэр крепко спит, она поднялась, скользнула к его гардеробу и вытащила из ножен на окованном металлом кожаном поясе кинжал с инкрустированной драгоценными камнями рукояткой.

Она проскользнула обратно к его стороне постели через единственный луч лунного света и постояла, глядя на него. Медленно улыбнулась и, подняв кинжал, вонзила его точно в цель.

На юге, в высоком, обнесенном рвом замке пэра Кювье, двое часовых стояли, опираясь на копья, перед дверью спальни пэра.

По коридору осторожно подошел дворецкий и остановился шепнуть что-то на ухо часовому постарше. Лицо часового помрачнело, и он коротко кивнул. Дворецкий учтиво поклонился и удалился.

Младший часовой нахмурился.

— О чем речь?

— Могут быть неприятности, — медленно проговорил часовой постарше. — Но не такие, чтобы беспокоить его Пэрство. Ступай в караульную и вели сержанту Гарстангу явиться сюда с пятью отборными солдатами.

Младший нахмурился, чуть склонив голову набок.

— Ступай! — рявкнул старший. — Делай, что тебе приказывают!

Младший повернулся уходить, все еще следя уголком глаза за своим товарищем.

Старший часовой подождал, пока часовой помоложе не скрылся из виду, подождал, пока не стихли его шаги. Затем повернулся, открыл охраняемую дверь и вошел убить своего пэра.

В Шато-Гренобль кухонная судомойка подошла к главному дворецкому и тихо нашептала ему что-то на ухо. Тот задумчиво выслушал, кивнул, она повернулась и ушла. Затем дворецкий велел одному из ливрейных лакеев передать сообщение определенному лейтенанту стражи. Когда лакей ушел, дворецкий прошелся среди других слуг, коротко пошептавшись с каждым. Один за другим они покончили со своими занятиями и прошли на кухню, где взяли ножи и секачи.

Они промаршировали по большой лестнице наверх к покоям, где почивали их пэр и пэресса, и каждый из них вспомнил множество унижений, побоев и утраченных возлюбленных. На лестничной площадке они встретили отряд стражников. Сержант и дворецкий обменялись быстрыми взглядами и затем замаршировали дальше вверх по лестнице бок о бок. За ними последовали пятьдесят солдат и слуг.

В замке Мильтре проживал пэр подлого и подозрительного склада ума. Он всегда удостоверялся, что имеет в стенах замка под рукой хорошую постоянную армию и отряд юных пэриков (по большей части его собственных), стоящих за спинами солдат с лазерами. Пэрики стояли в ночном карауле в казармах. Вот почему, хотя мятежные кулы открыли ворота, мятежная армия не достигла большого успеха.

Во дворе замка царила сумятица, создаваемая светом факелов, хриплыми криками, рыками ярости, мигающими лазерными лучами и лязгом стали. В центре его стоял пэр в надетых поверх ночной рубашки доспехах, рубя все вокруг себя, и ревя:

— Вперед, мои молодцы, вперед! Вытесните их за ворота, освободите этот замок от паразитов!

И постепенно, мало-помалу, кулов начали прижимать к стене.

Над ними проплыло невидимое и безмолвное огромное черное яйцо, паря над стенами. Одна из его башен повернулась вниз, нацелившись на пэра.

Тот случайно бросил взгляд вверх, увидел темное пятно на фоне звезд и сообразил, что происходит. Он прыгнул назад, проревев предупреждение, но башня повернулась следом за ним, поразив длинный ряд пэриков.

Через мгновение умер и пэр. Некоторые из его людей прожили достаточно долго, чтобы до них добрались ножи кулов.

Пэресса Помгрен со всех ног убегала из замка. Позади нее в большом зале воздух плясал от лазерных выстрелов. Сталь лязгала о сталь. Ее муж с кучкой оставшихся у него шевалье сражался, как маньяк, охраняя путь ее бегства, но кулы упорно наседали на них; как только отправляли на тот свет одного, на его место тут же выскакивал другой.

Пэресса распахнула дверь на винтовую лестницу, вышла и закрыла за собой на засов. Тяжело дыша, она заспешила вверх по лестнице, пока не добралась до двери на крышу башни. Она прислонилась к ней, хватая воздух открытым ртом, пока немного не восстановила силы, а затем нащупала неуклюже и со страхом ключи и отперла ее. Дверь распахнулась, и она едва не упала в открывшееся помещение.

Комната была большой и чистой, насколько может быть чистым серый камень, за исключением большого металлического пульта с видеоэкраном в центре противоположной стены небольшого помещения.

Пэресса нажала кнопку, и запылали, ожив, огоньки лампочек. Она надавила клавишу и прокричала в решетку на поверхности пульта:

— Тревога, тревога, срочно! Кулы восстали в поместьях, Помгрэн! Они взяли замок, они убивают знать! Пришлите подмогу, пусть все стерегут своих!

Сообщение покатилось от ее замка огромным, нарастающим шаром. Оно задевало замок за замком, и, где бы оно ни прошло, пробуждались, оживая, приемники.

Де Кад и Дирк облачились в одежду изгоев, спасаясь от холода темных предрассветных часов, но Дирк по-прежнему носил веревочный пояс и гранат в ухе.

Гранат загудел, Дирк отстучал «слушаю» по концу веревки-передатчика. Несколько минут он, нахмурившись, слушал, затем, отстучав «понял», повернулся к Де Каду:

— Передано сообщение, помгрэнские кулы слишком поздно взяли свою пэрессу. Она отправила сигнал тревоги из своей комнаты связи. Как я понимаю, любой входящий сигнал на частоте тревожного вызова автоматически включает приемники. Все пэры теперь узнают об этом.

— Я думаю, они уже знают из источников поближе к дому, — задумчиво проговорил Де Кад.

Тревога звенела из всех передатчиков по всей стране, но в большинстве замков они говорили с пустым воздухом: рядом с ними никого не было. Некоторые услышали ее, но услышали вместе с тяжелыми частыми ударами в дверь.

В королевском замке в Альбемарле юный пэр дернулся, выскакивая из дремоты, послушал с минуту в шоке, а затем стремительно бросился вон из помещения принести известие пэру Кору.

Кор как раз въехал, покрытый пылью, раздраженный и задыхающийся. Он недоверчиво выслушал, затем хлестнул юного пэра тыльной стороной ладони, зарычав. Пэрик ловко отпрыгнул и собрался оскорбиться, когда сообразил, что Кор уже исчез, гневно шагая прочь и ревя приказы.

Десять минут спустя с крыши дворца поднялся флот маленьких сторожевых судов с большими лазерными пушками, устремляясь по всем азимутам.

Король не слышал. Король ничего не делал.

Маленькие серебристые суда неслись над сельской местностью настолько высоко, что первые редкие лучи рассвета превратили их корпуса в розовые.

Когда они плыли, над ними появились черные пятнышки, разбухающие в ощетинившиеся орудийными башнями приземистые черные корабельные шлюпки.

Они падали, словно вышвырнутые вулканами камни. Слишком поздно серебристые суда засекли одиночные лазеры. Выплевывались огненные лучи, и серебристые суда падали с неба, славно горя.

Иногда падало и черное судно, и серебристые мчались дальше, но высоко над ними появлялось еще одно черное пятнышко.

В поместьях монпэра Мегрэна кулы со всех деревень сошлись у замка с косами и цепами в руках. На стене часовые увидели их и подняли вопль тревоги. К каждому из них подбежал капрал — и аккуратно тюкнул за ухом.

Когда кулы промаршировали к большим воротам, те распахнулись, и они вошли, встреченные слугами и немалым числом стражников. Дворецкий молча повел их в большой зал, где они образовали полукруг лицом к большому арочному входу. И ждали там.

Внезапно через арочный вход вошли, спотыкаясь, пэр Мегрэн с женой и тремя детьми в ночных рубашках. За ними вошли двунадесять солдат с мрачными лицами и копьями наготове. Пэр и его семья остановились, запнувшись, ошеломленно пялясь кругом при свете факелов. Затем пэр негодующе воскликнул:

— Что это значит? Почему вы собрались здесь без моего дозволения? — но в его голосе слышалось эхо страха.

Вперед шагнул дворецкий с вежливо степенным лицом.

— Де Кад восстал, пэр. Позвонил его Колокол. По всей стране кулы поднимаются сразить своих пэров.

Пэр побледнел, а его жена охнула, закрыв лицо руками. Затем она упала на колени и прижала к себе детей.

— Неужели я был таким злом для вас? — спокойно произнес пэр. — Что вы теперь должны послужить мне на такой лад?

— Нет, монпэр, и вы хорошо это знаете. Вы правили нами хорошо и мудро; нам и впрямь повезло. Ваши наказания всегда были справедливыми и никогда — суровыми. Вы никогда не бывали жестоким, не злоупотребляли своей властью над нашими телами. Вы всегда заботились о том, чтобы ни один человек не голодал и не мерз, даже если для этого вашей семье и вам самим приходилось есть на Рождество скудные пайки. Ваша жена излечивала нас от болезней, вы заботились о нас и защищали нас. И как вы послужили нам, так и мы послужим вам теперь.

Пэр испустил вздох облегчения и расслабился, а его жена, не веря своим ушам, подняла голову. Затем ее глаза наполнились слезами радости.

— Но вы должны понять, — сказал более властно дворецкий, — что то, что случилось сейчас, должно было случиться: слишком много наших братьев жило в муках и унижениях. Колесо повернулось, править отныне должны кулы. Вы не можете больше быть пэром этого замка.

Пэр стоял, застыв, с непроницаемым лицом. А затем медленно склонил голову.

— И все же не считайте нас лишенными здравого смысла, — сказал более мягко дворецкий. — Мы сомневаемся, что любой среди нас может управлять этим замком наполовину так же хорошо, как вы сами. Теперь им владеем мы, сообща, но мы желаем, чтобы вы по-прежнему надзирали за управлением, наставляли нас и руководили нами.

Пэр, не веря своим ушам, уставился на него во все глаза, а потом, нахмурившись, чуть склонил голову набок.

— Позвольте мне удостовериться, что я вас понял. Вы говорите мне, что теперь я ваш слуга, но служба, которой вы от меня требуете, — руководить вами.

Дворецкий кивнул, на его лице стало очевидным явное облегчение, прежде чем он снова овладел им.

— За исключением только одного: вы не больший слуга, чем любой другой здесь присутствующий. Здесь все теперь члены общины и слуги ее.

Пэр задумчиво поджал губы.

— Это более справедливо, чем можно было мечтать. Если кулы, как вы говорите, восстали, то вы проявили ко мне и моим домочадцам большую милость.

— Всего лишь вернули вам вашу, монпэр. Как вы заботились о нас, так и мы позаботимся о вас.

— Но позволят ли вам? — спросил пэр. — Разве Де Кад, или кто там ни станет править кулами, не потребует нашей крови?

Его жена, встревожившись, подняла взгляд.

— Могут, — мрачно ответил дворецкий. — Но получат вас, если только убьют всех и каждого из нас. Вы наш пэр, и ни один человек не тронет волоса у вас на голове!

По толпе прошел рокот одобрения.

С минуту пэр стоял дрожа, потом его глаза наполнились слезами.

Де Кад вывел свою армию из леса на луг. Дирк вдруг вскинул голову, с миг прислушивался, затем поднял руку, останавливая Де Када.

— Вели им подождать.

Де Кад нахмурился, но поднял руку, делая знак остановиться. Разбойники и присоединившиеся к ним другие кулы встали, наблюдая за ними и хмурясь.

Затем они услышали тяжелый вой, наполнявший воздух. Все глаза вскинулись к небу, когда из темноты выплыла большая черная корабельная шлюпка. Она коснулась земли, открылись люки, и бригада одетых в черное фигур принялась вытаскивать ящики.

— Твое оружие, Де Кад, — произнес с невозмутимым как у игрока в покер, лицом Дирк. — Обращаться осторожно.

Глаза Де Када вспыхнули. Он вскинул руку над головой, и кулы с нестройным «ура» кинулись к кораблю. Когда небесные люди, усмехаясь, принялись раздавать оружие, приземлились еще пять корабельных шлюпок.

Армия остановилась для инструктажа и тренировки в стрельбе по мишеням, по системе «научился сам — научи товарища». Затем она двинулась дальше к Альбемарлю, тихо распевая, словно ветер разрушения.

Лунный свет рисовал дорожки на полу казарм в замке пэра де Бретона. Солдаты храпели на тюфяках, покрытых серыми одеялами.

В дверях появилась коренастая фигура в ливрее лакея. Она бесшумно проследовала по проходу между тюфяками и остановилась возле сержанта. Она положила руку на плечо солдата и сжала ее. Сержант рывком сел, мгновенно проснувшись.

Фигура в ливрее склонилась к его уху и выпрямилась. Сержант быстро и бесшумно поднялся на ноги. Он снял портупею с колышка на стене и пристегнул оружие. Затем он двинулся по проходу, останавливаясь то здесь, то там рядом со спящими солдатами. Где бы он ни останавливался, он поднимал небольшую дубинку и, вспоминая, как пэр изнасиловал его невесту в брачную ночь, бил спящего за ухом. Солдат крякал и обмякал.

Сержант связывал каждого его же портупеей, затыкал рот кляпом и переходил к следующему, который мог быть верен пэру.

Когда он покончил с последним подозреваемым товарищем, он выпрямился, обвел на миг взглядом помещение, затем снова прокрался по проходу, тряся и будя оставшихся солдат, шепча им что-то на ухо.

Один за другим они поднялись на ноги и облачились для боя — в кольчуги и стальные шлемы — и разобрали мечи и арбалеты. Сержант стоял, глядя на них, пока они становились в строй, затем кивнул и, повернувшись, повел отряд к двери.

Когда они промаршировали из казарм, он жестом позвал одного солдата и отдал ему шепотом приказ. Тот повернулся и ускользнул через двор замка к надвратной башне.

Страж ворот сидел на посту, задремав. Клинок солдата рубанул, и страж уснул и впрямь-таки очень глубоко. Солдат взялся за ворот и осторожно повернул его. Постепенно большой подъемный мост опустился, с глухим стуком достигнув цели. Из темноты материализовалась орда кулов и прокатилась через ворота почти в военном порядке, с лезвиями кос, насаженными на рукоятки от ножей, а то тут, то там поблескивал старый, но Очень Хорошо Хранимый меч.

Они двигались бесшумно, разделившись на ремесленников, фермеров и т. д., и каждая деревня следовала за своим старейшиной.

В дверях башни ждали слуги. Когда подошли кулы, слуги развернулись и направились в замок. Армия разбилась на подразделения, каждое из которых следовало за определенным слугой.

Замок проснулся, но от света факелов, криков и воплей. Половина шевалье пэра выбежала из спален, пристегивая мечи. Другая половина так больше и не проснулась: об этом позаботились сержант и его солдаты.

Оставшиеся в живых шевалье быстро собрались вместе и повернулись сразиться с насевшей на них ордой, но лезвия кос были остры, а руки крепки. Только шевалье в первом ряду могли применять свои лазеры, а коридор был узок. Кулы вскрикивали и умирали на копьях света, но шедшие за ними кузены отрубали руки, державшие пистолеты. Шевалье отходили, отступая все дальше наверх, к спальным покоям своего пэра.

Пэр стоял в дверях, жестом приказывая им войти. Шевалье быстро вошли гуськом в помещение, и огромная дверь с грохотом закрылась за ними. Миг спустя коридор заполнился кулами, ревущими от жажды крови. Двое солдат протолкнулись вперед и атаковали дверь боевыми топорами.

Внутри пэр распахнул секцию стены и посторонился, пока его семья и все шевалье не прошли гуськом вниз по потайной винтовой лестнице. Пэр подождал, пока мимо него прошел последний, а затем замуровал за собой дверь. Когда солдаты вломились в комнату, та была пуста.

Полчаса спустя в миле от замка пэр и его свита вышли по одному из потайного хода. Кулы из деревни ушли, и беглецы без труда украли лошадей. Сев на коней, они ускакали легким галопом в ночь.

Дирк маршировал с гранатом в ухе, рапорты начали приходить один за другим. Он оглядывался кругом и видел только темную лесистую местность. Иногда он улавливал промелькнувшего через луч лунного света изгоя, и всегда немного впереди маячила темная глыба Де Када, а Мадлон, отец Флешье и Лапэн шли позади. Но этот маленький отряд вполне мог показаться шедшим через лес в одиночестве.

Они не показывали никаких признаков усталости. Дирк тоже не показывал, но это было всего лишь хорошей игрой — ноги же у него, казалось, превратились в лапшу. Прошло уже три часа с тех пор, как Де Кад последний раз объявлял привал.

Загудел наушник, Дирк, нахмурясь, опустил голову.

— Дюлэн слушает. — Он внимательно выслушал, а затем кивнул: — Сообщение принял с благодарностью. Держите меня в курсе.

Затем поднял взгляд на великана.

— Де Кад! Большинство замков пало, только кучка еще сражается — те, где у нас не было своих солдат.

Де Кад кивнул.

— Как и ожидалось. Эти немногие будут драться долго, и завтра некоторым может понадобиться помощь и полная осада. Не имеет значения. Завтра к этому часу у нас будут люди в изобилии, чтобы послать их туда.

Дирк нахмурился. Этот великан, кажется, больше даже не представлял себе неудачи. Может, это и хорошо, но…

— Во многих замках пэры сбежали.

Де Кад снова кивнул.

— Конечно. Пусть себе скачут в ночи, пока не доберутся до Альбемарля. Пусть себе скачут…

Это не показалось Дирку похожим на хорошую тактику — усиление гарнизона в королевском замке, который и так достаточен. Но он пожал плечами и со вздохом передал приказ, а затем поднял взгляд на задумчиво нахмурившегося Де Када.

— Э… некоторые из агентов видели бои. Они поразились их гладкости.

— Неужели?

Дирк проглотил прилив раздражения, а потом дал ему схлынуть.

— Да, ты должен признать, что это выглядит немного странно — орда крестьян, никогда не знавших никакой военной тренировки, ведет себя, как наидисциплинированнейшая армия, каждый делает в точности то, что ему положено, без всяких вопросов, с идеальной координацией, с идеальной своевременностью.

— Почему ты этому удивился? — ответил контрвопросом Де Кад. — Ты видел это на Арене.

— Ну, да. Но тогда я тоже этого не понял.

— Даже хотя ты ощутил это достаточно хорошо, чтобы сыграть на этом, — натянуто улыбнулся Де Кад. — И все же ты желаешь дать этому название.

Дирк кивнул.

— Да, это наша особенность, нас — небесных людей, — он вдруг с горечью ощутил свою изолированность от этих людей.

Де Кад вздохнул и остановился. Он прижал ладонь ко лбу, пробормотав про себя:

— Я должен обдумать твои слова.

Какое-то время он молча стоял, застыв. Лапэн, Мадлон и священник в тревоге уставились на него. Дирк подарил им то, что как он надеялся, было успокаивающим кивком, и снова повернулся к великану.

Тот поднял голову, сделал долгий вздох, а затем кивнул и опять зашагал вперед.

— Ясно. Ты знаешь, что наш народ произошел всего от дюжины людей, каждого из которых размножили посредством магии — ты называешь ее «клонированием» — во многие тысячи.

Дирк кивнул.

— За прошедшие семьсот лет, — продолжал Де Кад, — кровь тех двенадцати смешивалась вновь и вновь, но смешения между типами происходило не больше того уровня, существованию которого не могли воспрепятствовать пэры. Сейчас существует двенадцать кланов — но все члены каждого клана похожи друг на друга, как горошины из одного стручка.

— Генетически идентичные, — пробормотал себе под нос Дирк.

— Таков твой термин, — кивнул Де Кад. — Требуется острое зрение, чтобы отличить одного ремесленника от другого. А навязанный пэрами образ жизни для каждого клана делает все дома одинаковыми.

Сперва, вероятно, каждая пара родителей была несколько иной, — продолжал Де Кад, — но с течением времени различия сглаживаются, в пределах каждого клана люди каждого поколения вели себя все более и более похоже друг на друга. Каждый обладал той же наследственностью, а поскольку родители и образ жизни почти идентичны, то каждый рос практически в той же окружающей среде. Дом ремесленника отличается от фермерского, но городские ремесленники живут в городе и жили там несколько столетий. Где родился твой отец, там родился и ты.

— Да, — произнес про себя Дирк, вспоминая семейные традиции, — преподанные ему отцом. — И так семьсот лет.

— Ну, вот тебе и ответ, — пожал плечами Де Кад. — В пределах каждого клана наследственность и среда у всех идентичны.

Дирк остановился, словно налетел на кирпичную стену.

Де Кад тоже остановился, задумчиво кивая ему.

— Ты рассказывал это сам данному телу, а понял ты, что это значит? Если наследственность и среда идентичны, то и поведение тоже должно быть идентичным. Дай стимул любому ремесленнику, и он прореагирует так же, как и любой другой ремесленник. Мы это знаем, мы чувствуем это. И поэтому мы знаем, что сделает каждый из членов нашего клана. Все знают действия друг друга, прежде чем совершат их. Каждый знает, что надо сделать. Однако в любой группе еще хватает человеческой осторожности, чтобы ни один не тронулся с места, пока не тронется другой. Но дай им одного человека, идущего впереди, и все пойдут за ним, сделают то, что сделает он — так как при любом наборе обстоятельств они знают все, что надо сделать.

— А вождем может быть любой из них, — перед глазами Дирка промелькнула мысленная картина гусениц, ползающих и ползающих вокруг цветочного горшка, и он содрогнулся. И потряс головой, чтобы избавиться от нее. — Но у некоторых кланов должны быть естественные реакции, непригодные для конкретной ситуации.

Де Кад кивнул и, повернувшись, снова двинулся вперед.

— Их придется заставить понять, что до начала боя необходимо молчание, или будет потеряно всякое преимущество внезапности. Поэтому Волшебник отправил указания в грядущие века: он переложил свой боевой план в стихи и мотив и дал распевать его по частям кулам. Отцы учили этим песням сыновей, матери — дочерей, и они стали частью умов, с каждой строфой, вспоминаемой, когда события подсказывают строки, никакой кул не может отступиться.

— Прирожденная армия, — выдохнул Дирк. — Разводимая таким способом семьсот лет.

У него возникло ужасающее видение того, что могут натворить его сородичи, если их когда-нибудь выпустят в Галактику.

Де Кад кивнул.

— И таким способом пэры гарантировали собственное крушение. Они хорошо и тщательно спланировали этот мир и заставили его веками придерживаться этого плана. Но ни один план не может включать в себя всех факторов, потому что эти факторы меняются, а ни один человек не может прочесть будущее, пока оно не свершится. Извращенное создание — человек, не правда ли? Мы всегда находим путь, который не увидел интеллект или не пожелал видеть.

Дирк подумал о финале и промолчал.

Пэр де Бретон гнал коней галопом в ночи при лунном свете со своей семьей и свитой, их копыта громыхали, словно колеса пушек.

Когда они добрались до перекрестка дорог, туда же выскочил другой отряд, чуть не столкнувшись с ними. Пэр выругался, натягивая поводья, мужчины заматерились, а женщины завизжали. Лошади повернулись и остановились, напрягши ноги и подняв тучу пыли. Пэр схватился за меч, а затем замер, уставясь на ярко разодетую фигуру во главе чужаков, узнавая пэра Монпасье.

Долгий завороженный миг оба отряда пялились друг на друга, а затем смешались с громким смехом облегчения и дружескими подковырками.

Несколько минут спустя единый, более сильный отряд зарысил в ночи с двумя пэрами во главе.

Пять миль спустя они нагнали еще один двойной отряд, потом еще один и еще один. Вскоре по королевскому большаку громыхала копытами тысяча лошадей, направляясь к Альбемарлю.

В наушниках у Дирка щелкнуло. Он нахмурился и отстучал «понял». Несколько минут он слушал, а затем заставил себя подняться на ноги и запетлял между плотно набившими огромную поляну телами, проталкиваясь к Де Каду.

Наступил рассвет, и Де Кад, наконец, объявил привел. Он был необходим. Численность их в течение ночи продолжала возрастать. На каждой миле к ним присоединялись мелкие отряды разбойников и кулов-крестьян. Это была огромная пестрая армия, и ее требовалось рассортировать — по кланам, конечно.

Это была также толпа очень усталых людей. Дирка это сильно беспокоило, пока не начал циркулировать слух, что они будут в Альбемарле к полудню — не удивительно, судя по заданному Де Кадом темпу.

Дирк почувствовал облегчение. Ладно, они доберутся до Альбемарля, измотанные донельзя — но все смогут получить, по крайней мере, шесть часов сна, прежде, чем им придется распределиться для ночной атаки.

Де Кад поднял голову, когда Дирк проскользнул к нему и хлопнулся рядом на траву.

— Какие известия?

— Пэры скачут, — ответил Дирк. — Те, кто сбежал, скачут по главным дорогам к Альбемарлю. И они соединяются друг с другом, в некоторых отрядах уже по нескольку тысяч мечей.

Де Кад кивнул.

— Как и следовало ожидать. Передай приказ дать им ускакать, но не давать отдыхать. Щелкайте отставших и отбившихся, это будет поддерживать в них страх и не даст остановиться.

— Ты уверен, что хочешь этого добиться? — нахмурился Дирк. — Они по меньшей мере удвоят численность гарнизона.

— Больше и намного, — улыбнулся Де Кад, внутренне торжествуя. — Должно набраться по меньшей мере тысячи три прискакавших к своему королю в поисках убежища — а то и все пять. А его замок построен с расчетом только на тысячу. Королю не понадобится выходить за пределы собственного замка, чтобы обнаружить полнейший хаос.

— Как будто он когда-нибудь делает это, — поджал губы Дирк. — Разве тебя не беспокоит, что они утроят свои боевые силы?

Де Кад покачал головой.

— Лучше загнать всех крыс в одну нору и уничтожить их одним ударом.

Дирк подумал о милой, изящной тактической бомбочке, сбрасываемой на битком набитый замок, и содрогнулся.

— Ты уверен, что…

— Передай приказ, — отрезал Де Кад. — Это тоже входит в план Волшебника, Дирк Дюлэн.

Дкрк, нахмурясь посмотрел на него, гадая, осталось ли вообще что-нибудь от Гара в этом огромном теле. Затем встретил кремневый взгляд Де Када и решил, что нет. Он встал и пробился на чистое пространство и передал сообщение. Можно, конечно, было сделать это и там, рядом с Де Кадом, но он просто не хотел быть сейчас неподалеку от великана.

— Он удивительный, не правда ли?

Дирк ощутил взгляд и повернулся на голос, увидев Мадлон. Его лицо мгновенно потеряло всякое выражение.

— Полагаю, что так, — медленно проговорил он. — Но это не совсем чудо, если ты имеешь в виду именно это. Не совсем.

Она прожгла его взглядом.

— Как ты можешь так говорить? Наверняка ведь для человека чудо — вновь ожить в другом теле!

— Отнюдь, когда этому чуду немного помогают машины.

— Машины? Да какие там машины были в большой пещере Де Када?

— Его посох, — Дирк проигнорировал ее шокированный взгляд и уселся рядом с ней. — Я немного порассматривал его, пока он еще был сломанным. В нем есть крошечная магия. Я не знаю, что это была за машина, но теперь, думается, догадываюсь.

— О? И чем же, могу я спросить, она была?

— Псионический магнитофон и усилитель… Когда Де Кад держал этот посох пятьсот лет назад, тот записывал его мысли через медные ленты на его поверхности. Поэтому они хранились там пятьсот лет, дожидаясь, когда кто-нибудь сожмет проводники и сведет вместе два сломанных конца, соединив схему. Очевидно, трое ординарных людей попробовали это сделать — и он влил в них через их руки память Де Када. Их нервная система не смогла выдержать сразу двух личностей. Люди умирали от шока.

Глаза Мадлон расширились.

— Но разве ты не говорил, что Гар — психо… психометрист?

— Психометрист. Он мог бы подцепить память Де Када даже без магнитофона, просто коснувшись его посоха.

— Поэтому, когда он прикоснулся-таки к посоху… — прошептала она.

Дирк кивнул.

— Он получил все. Не просто воспоминания Де Када вдобавок к своим собственным — он получил Де Када. Всего его. Всю его личность…

— Он стал Де Кадом, — выдохнула она. Затем нахмурилась. — Но если он — это чтец мыслей, как ты говоришь, то разве посох не убил бы его еще вернее, чем других.

— В обычной ситуации, непременно, — кивнул Дирк. — Но он, понимаешь ли, находился в то время не в обыкновенном состоянии — его ум отступил в какой-то отдаленный уголок мозга. Вся его нервная система оказалась чистой и готовой для зарядки Де Кадом. Он нашел мозг, похожий на чистый лист бумаги — и поэтому записался на нем.

— И снова ожил, — она повернулась и посмотрела на Де Када, сидящего на бревне по другую сторону поляны, видимого иногда сквозь переплетающиеся тела. — Но разум Гара все еще в нем?

— О, да. Ты слышала, что он говорил об этом? Что у него есть память человека, которому принадлежало это тело. В нем личность человека, вероятно, все еще отгороженная стеной в углу, но я думаю, что время от времени она пытается выбраться. Когда он вдруг замолкает или просто стоит, скривясь, словно от головной боли, я думаю, что это пытается выбраться Гар. Судя по тому, что я слышал о Де Каде, тот был в высшей степени горячей головой — сперва действовать, а думать после будем. Но у Гара к этому совсем иной подход — когда приходит время действовать, он уже все обдумал и приготовился… Нет, он все еще там — и, предположительно, пока. Он знает, что это его единственный шанс запустить революцию на этой планете — ей не иметь успеха без поддержки его интеллектом действий Де Када.

Мадлон уставилась на него, обескураженная этой ересью, а затем задумчиво нахмурилась и обратила взгляд к великану, сидевшему, склонив голову и положив руки на медные полосы лежащего у него на коленях посоха.

— Они сейчас говорят друг с другом, в голове у него, там, где никто не может ни видеть, ни слышать их? Они разрабатывают вместе план — или воюют?

— Не знаю, — хмуро покосился на нее Дирк, заметив в ее глазах выражение трепета и преклонения и сообразив, что еще больше ухудшил свое дело. Одному Де Каду она могла поклоняться, но ей бы и в голову не пришло прикоснуться к нему, с богом не пытаются завязать романа. Но теперь Дирк вложил ей в голову мысль, что Де Кад не совсем непогрешим — и, хуже того, что в его теле находится обыкновенный доступный смертный. Да еще тот, которым она и прежде крайне интересовалась.

Негодование сжалось в решимость, Дирк встал.

— Не знаю, — повторил он, — но думаю, что выясню.

И направился широким шагом через поляну, игнорируя ее протестующий жест.

Де Кад все еще молча сидел, сосредоточенно нахмурившись. Дирк поколебался, подойдя к великану, а потом медленно уселся и подождал.

Через некоторое время Де Кад помотал головой и закрыл глаза. Потом открыл их и поднял взгляд на Дирка.

— Что за беспокойство у тебя на уме, иноземец?

Дирк задумчиво нахмурился в ответ, глядя на него, пытаясь сообразить, с чего начать. Что сказать человеку с двумя рассудками?

— Приветик! Нельзя ли мне поговорить с вашей лучшей половиной?

— Ты не уверен во мне? — спросил вдруг Де Кад.

С миг Дирк пялился на него, сбитый с толку. Затем медленно улыбнулся.

— Не больше, чем ты во мне, Де Кад, — а ты не уверен, иначе не назвал бы меня «иноземец».

Де Кад какой-то миг выдержал его взгляд, а затем медленно кивнул.

— И все же ты не стал отрицать, что ты иноземец.

Дирк пожал плечами.

— Я урожденный кул, такой же, как и все остальные здесь. Верно, с десяти лет я жил среди небесных людей, но я все равно кул.

Де Кад покачал головой.

— Не такой же, как все остальные, нет. Тебе известны секреты небесных людей, и ты познал свободу. Ты обособлен от нас, Дирк Дюлэн — каким бы ни было твое происхождение и детство.

Дирк проглотил гнев. Он знал его причину — Де Кад был прав.

— Вот и все касательно тебя самого, — Де Кад внимательно смотрел ему в глаза. — Почему же ты сомневаешься во мне?

— О, я не сомневаюсь. Я верю, что ты Де Кад, но… — он поджал губы, уставясь в ответ прямо в глаза великану. — Ты хорошо спал?

Де Кад нетерпеливо повел плечами.

— Что такое сон? Свет исчезает, потом снова появляется, и ты просыпаешься. Не было никаких сновидений, Дюлэн, только три пятна света за три века: дураки, мелкие, честолюбивые, хваткие дураки, которые брали мой посох, надеясь стать королями. Они были людьми жалкими и слабыми, они не могли вместить меня в себя.

— Но этот человек, Гар, смог, — тихо произнес Дирк.

Де Кад кивнул.

— Он настоящий человек, такой же великий, каким когда-то был и я, — по лицу его пробежала тень сомнения. — Наверное, более великий…

Он в раздражении пожал плечами.

— Не имеет значения. Мы двое сильные люди, теперь у нас есть два источника силы для руководства этими людьми, — глаза его стали требовательными, почти гипнотическими. — Понимаешь, мы оба здесь, оба в этом теле. Сейчас говорю я, правит моя воля — но только потому, что этот парень, как ты называешь его, Гар, целиком за меня и со мной.

Дирк испустил вздох облегчения, удививший его — он и не понимал, что не был уверен насчет выживания Гара.

— Ну… я рад, что вы договорились между собой.

— О, — усмехнулся Де Кад. — Сперва было что-то похожее на беду — всего несколько секунд для вас, но много часов для нас. Мы оба были поражены, встревожены — и весьма готовы к бою.

Твой друг вылез из своей норы, кипя, стремясь раздавить вторгшегося захватчика, и мы почти с нетерпением сцепились рогами и напряглись, делали финты, парировали и делали выпады, до тех пор, пока он не понял, с кем дерется и почему я с ним. Видишь ли, я, к тому же, вышиб его из сна, но вскоре он узнал меня.

— Да, — медленно произнес Дирк. — Ему полагалось бы уметь читать людей, не так ли?

Де Кад нахмурился.

— Сколько ты знаешь об этом человеке?

— Много — хотя я понял это недостаточно скоро. Я вычислил, что он чтец мыслей и человек, читающий мысли людей с их артефактов, — но только когда стало слишком поздно… Значит, вы оба тут, оба в одном и том же теле и оба все еще живы?

Де Кад кивнул.

— Да. И поэтому я доверяю тебе больше, чем любому из этих других.

Дирк нахмурился.

— Ты не против пояснить это?

Де Кад повернулся, оглядывая лагерь.

— Я знаю, что могу им доверять в том, что они свершат все, что бы я им ни приказал. Волшебник хорошо сделал свое дело — лучше, чем мне обещал. Но они преданы легенде, слуху, существу более великому, чем человек, выросшему за века из песен Волшебника. Их послушание и вера слепы, беспрекословны — и та часть меня, что подобна им, теплеет от их любви и доверия. Но… — взгляд его перекинулся на Дирка, — теперь есть и другая часть меня, с памятью о том, чего я никогда не переживал, и эта часть подобна тебе, иноземец.

Дирк медленно кивнул.

— И эта часть знает, что я предан Делу не из веры, а от рассудка.

Де Кад усмехнулся и хлопнул его по плечу. Дирк поднялся с земли и посмотрел на великана, лицо которого помрачнело.

— Другие совершат все, как я скажу, слепо и бездумно. Но ты спросишь, не ошибаюсь ли я?

— О, да, — кивнул Дирк. — В этом можешь не сомневаться. Я, видишь ли, знаю немного о пэрах то, чего не знают они.

— Да, — согласился Де Кад. — Вы изучали этих пэров с неба с тех самых пор, как я погиб, верно?

Брови его сошлись.

— Обязательно ставь под вопрос мои действия, если подумаешь, что я неправ — но не делай этого не вовремя.

Дирк уставился в горящие глаза и почувствовал, как по спине у него пробежал холодок.

Пэры и их шевалье прискакали к Альбемарлю с женщинами и детьми в центре кавалькады. Приблизившись к городу, они со страхом и подозрением наблюдали за дорогами. Они пускали лошадей рысью, готовые сорваться в галоп при первом же крике тревоги. Они прижимались друг к другу в центре большака: обочины стали очень ненадежными.

Но, выехав из леса, они начали перешептываться друг с другом. Они миновали идеальные для засад мили и не получили смертельного града стрел. Только иногда исчезал кто-нибудь, ехавший с краю. И это вызывало у них еще больший страх и неуверенность — почему кулы позволяют им беспрепятственно проезжать? Более спесивые среди них относили это за счет трусости — кулы боятся напасть на них теперь, когда они не спят, одеты в доспехи, на конях и готовые к бою. Другие предполагали, что крестьянам уже обрыдла бойня и они отправились по домам в свои хижины. Лишь немногих постарше и помрачней одолевали дурные предчувствия. Они понимали, что нападения на замки спланировал какой-то блестящий военный ум, и если этот тактик позволял им собраться всем вместе, то что же он планировал? Но делать больше было нечего, если они рассеются по укрепленным пунктам, то кулы перережут их одного за другим.

И именно поэтому они ехали в Альбемарль.

Но этих реалистов было мало. У большинства выезд из леса вызвал подъем духа, все возраставший по мере того, как они переправились через реку и поскакали по дороге, петлявшей, поднимаясь, на холм к высокому Альбемарлю. Подъезжая, они начали петь, шутить и смеяться. Шутки и смех сильно ослабли, когда они проезжали королевский град, осторожно поглядывая на закрытые ставни домов и лавок.

Затем кто-то завел боевую песню, другие подхватили, и когда они проезжали через высокие ворота под мрачную спускную решетку, то начали верить, что могут еще подавить этот мятеж.

Так и въехали они в Альбемарль отрядами в сотни мечей, ободранными остатками тысяч, но они въехали в Альбемарль со смехом и песнями.

Но песня звучала также и в лесах, где ренегаты-солдаты и освобожденные кулы, разбойники и члены Гильдии сидели вокруг костров, распевая Балладу о Де Каде.

ГЛАВА 13

Кулы проспали шесть часов и проснулись, когда заходило солнце. Многие достали из котомок сухари и приступили к ужину. Среди них передвигалась маленькая армия стариков, распределяя еду из близлежащих поместий между теми, кто ничего с собой не прихватил, но они испытывали горечь от того, что слишком стары, чтобы помочь армии чем-нибудь посущественней еды. Проходя, они напоминали кулам не наедаться чрезмерно, ибо предстояла тяжелая работа.

Юг, Лапэн и Мадлон подошли к Де Каду, сидящему в одиночестве на бревне. Дирк поднял голову, увидел их и поспешил присоединиться к ним.

— В Альбермарль прибыло пять тысяч пэров и их ратников, — сообщила Лапэн, когда он подошел. — Раньше там было около тысячи, теперь шесть.

Де Кад кивнул.

— Как насчет их кулов?

— Они ушли из города, когда позвонил Колокол, — доложил Юг. — Хотя и жаждали остаться и наброситься на своих пэров.

— Нет, — твердо покачал головой Де Кад. — Нам надо иметь для наших крыс западню с приманкой.

Юг пожал плечами.

— Большинство из них здесь, среди нас. У нас одиннадцать тысяч кулов в этом лесу и развернутых по полям вокруг да около.

— Одиннадцать тысяч на шесть? — нахмурился Дирк. — Неважное соотношение сил, когда у них есть лазерные пушки.

— Их пушки не могут стрелять прямо вниз, — покачал головой Де Кад. — А мы очутимся под стенами, прежде чем они сообразят, что мы явились. И их пушки станут нашими, прежде чем они поднимут тревогу.

Дирк нахмурился еще мрачней.

— У тебя нет особой веры в их часовых, не так ли?

— Она невелика, но у меня есть большая вера в моих изгоев. — Де Кад повернулся к Югу: — Вы определили, как установлены их пушки?

— Да, у нас здесь теперь много королевских солдат, — говоря это, Юг немного нервничал: старые привычки умирают тяжело. — Пушки не развернуть.

Дирк раздраженно поморщился.

— Тогда мы можем только захватить их, но не сможем применить для очистки двора замка.

Лапэн пожала плечами.

— Мы будем действовать достаточно хорошо, Главный Мастер. Коль скоро наши изгои взберутся на стены и снимут часовых, они смогут стрелять по двору из своих новых лазеров.

— А пэры смогут стрелять по ним из центральной башни, — сурово заметил Де Кад. — И все же это будет каким-никаким, а прикрытием, и оно может дать время кулам атаковать ворота.

— Мы их им откроем, — пообещал Юг и усмехнулся. — Будет славный бой в королевском большом зале.

— И во дворе, — указал Де Кад. — Коль скоро там окажутся наши же люди, мы не сможем стрелять по нему.

— Так же, как и пэры, — мрачно заметила Лапэн. — Не беспокойся, наши огненные лучи не дадут им высунуться из окон башни.

Де Кад сардонически кивнул.

— И поэтому они выйдут встретить нас с распростертыми объятиями. — Он повернулся к Дирку: — Вот тогда-то и должны упасть ваши Башни, чтобы нагнать на них страху.

— Не сработает, — покачал головой Дирк. — Они поймут, что мы не будем стрелять по своим.

— Но мы будем, — резко бросила Лапэн.

Дирк уставился на нес.

Огромная женщина нетерпеливо пожала плечами.

— Если мы погибнем, значит, погибнем. Смерть в бою или смерть по прихоти пэра — какая разница?

— Это источник нашей силы, — согласился Де Кад. — Все наши люди разделены на отряды и назначены капитаны и лейтенанты?

Юг кивнул, а Мадлон добавила:

— У нас есть план замка, составленный по воспоминаниям слуг. Каждому взводу назначен свой коридор, а каждому отряду — своя палата.

Дирк слушал, онемев, пытаясь решить, фанатизм ли это или логика военной тактики.

Де Кад кивнул.

— Тогда, значит, все готово — за исключением одного.

Дирк вышел из своего ошеломленного состояния.

— Не могу представить, чего?

— Короля, — глаза Де Када вспыхнули.

Дирк уставился на него.

— Мы должны взять короля. — Де Кад встал и принялся расхаживать. — Это краеугольный камень плана Волшебника. Даже если мы перебьем всех пэров, но оставим в живых короля, он может сбежать, и вокруг него соберутся силы.

Дирк подумал о межпланетных флибустьерах и солдатах удачи и понял мудрость Волшебника. Если король сбежит и сумеет передать известие на чужие планеты, то налетит целая армия наемников отвоевывать для него королевство — и, как бы по чисто случайному совпадению, и для себя.

— Но если мы возьмем его, — продолжал Де Кад, — и покажем его связанного пэрам, они могут пасть духом и капитулировать.

Дирк почесал за ухом.

— Я бы не стал возлагать на это слишком больших надежд. Они мне кажутся весьма независимой компанией. Более того, я не думаю, что найдется хотя бы один среди них, кто не посмотрит с удовольствием, как вешают короля, если это сэкономит ему хоть несколько грошей.

Де Кад пожал плечами.

— В таком случае мы убьем его, и дело с концом. И все же попробовать стоит.

Дирк гадал, не был ли он единственным человеком, не нажившим мозолей на своей совести.

— Ну, звучит это вроде неплохо, — с сомнением произнес он. — Но чтобы добраться до него, разве не придется все равно прорубаться сквозь всех пэров?

Де Кад сложил руки на конце посоха и оперся на них подбородком.

— Я расскажу вам одну повесть.

— О, господи! — Дирк уселся и оперся своим подбородком о кулак. — Я как раз в настроении послушать сказочку на сон грядущий.

Лапэн нахмурилась в его сторону, но он проигнорировал ее.

— Много лет назад, — завел Де Кад, — когда эта планета была впервые заселена, первый праотец нашего благородного короля поставил десять тысяч кулов строить ему замок. Сто из них ели и спали отдельно, пока строили его спальные покои, и когда они закончили — он убил их.

С миг Дирк молча глядел на него во все глаза.

— Милый парень… можно даже подумать, что ему было что прятать.

— Да, — согласился Де Кад. — Но, увы, бедный король! Один кул, прежде чем умереть, сумел рассказать другому кулу, не входившему в ту сотню, эту историю, тот рассказал об этом еще одному кулу, а тот рассказал другому кулу… и таким образом известие дошло до его сына.

— Да что ты говоришь!

— Правду. И прежде чем умереть, сын рассказал своему сыну, который рассказал своему сыну, который рассказал своему сыну…

Дирк поднял руку.

— Позволь мне угадать. Один из них еще жил на свете, когда ты в прошлый раз попробовал осуществить этот проект.

Де Кад кивнул, пылая взором.

Мадлон, Лапэн и Юг уставились на него. А затем начали улыбаться.

Дирк заметил это с недобрым предчувствием. Всякий раз, когда они становились счастливыми, его охватывало беспокойство.

— Позволь мне опять угадать. Этот секрет является туннелем.

Де Кад кивнул.

— Туннелем, ведущим к тайному ходу, который ведет к двери, выходящей в личные покои короля.

— И он рассказал тебе, где найти его?

— Нет, он показал мне его, — глаза Де Када потеряли фокусировку, когда он заглянул в отдаленные минувшие века. — Однажды темной ночью мы приблизились к Альбемарлю, прокрались за линию постов короля и нашли…

Он стряхнул с себя это настроение.

— Не имеет значения. Он там, и я могу отвести вас к нему.

— Если он все еще чист, — с сомнением сказэл Дирк.

Де Кад пожал плечами.

— Если нет, я очищу.

Это у него общее с Гаром, решил Дирк. И тот отличался такой же чертовской уверенностью во всем.

Разбойники двинулись примерно час спустя после заката, кулы задержались подольше, затачивая оружие, болтая друг с другом тихими приглушенными голосами и вообще набираясь необходимой храбрости. Затем наконец начали двигаться и они — поотрядно.

Лица их были мрачными, глаза — твердыми. Вскоре на поляне не осталось никого, кроме Де Када, Дирка и двадцати наиболее умелых разбойников с дрекольем в руках, ножами и лазерпистолетами на поясе и жаждой убийства в сердцах. Де Кад обвел их взглядом, затем коротко кивнул.

— Погасите костер.

Самый молодой из разбойников нагнулся и забросал костер землей. Свет его померк и пропал. Отряд стоял молча при мягком свете звезд. Не глядя на них, Де Кад повернулся и зашагал прочь. Дирк бросился догонять его.

Де Кад провел их через лес к заросшему деревьями оврагу, где некогда, должно быть, протекала небольшая речка. Но она появилась на свет несчастливой: на дне звенел и журчал по камням всего лишь ручеек. Де Кад свернул и последовал вниз по течению. Дирк повернул за ним, подавив импульс оглянуться назад. Он знал, что там увидит — двунадесять разбойников, идущих за ним след в след.

Он поглядел на Де Када.

— Тебе не приходило в голову, что в твоей экскурсии нас может ждать неприятный сюрприз?

— В эту ночь будет много сюрпризов, — сурово ответил Де Кад. — Не бойся. У меня есть свой собственный на каждый их.

Дирк поджал губы.

— Не возражаешь ли посвятить меня в тайну?

Де Кад покачал головой.

— Ты поймешь меня ничуть не легче, чем я пойму тебя, иноземец.

Дирк подумал над этим заявлением. Учитывая, что Де Кад имел полный доступ к воспоминаниям Гара… Однако это был умеренно вежливый способ сказать «нет». Даже и так…

— Наверняка наши тайны не могут быть столь чуждыми друг для друга, Де Кад. Мы, в конце концов, одной крови…

— Да, но оба отчуждены от этой крови, Дирк Дюлэн — ты в одном направлении, а я в другом. В общем итоге — слишком широкая пропасть для разговора.

Дирк нахмурился, убеждая себя, что у него нет причин чувствовать себя отвергнутым.

— Не говори мне этого, Де Кад. Потому что, если это правда, то я никогда не смогу обрести родного дома.

— Только вынудив себя вписаться в него, — согласился Де Кад. — Что ты предпочел бы иметь, Дюлэн, — исполнение мечты и обретение родного дома с грызущей тебя уверенностью, что ты в действительности не похож на самого себя, покуда ты в нем? Что ты живешь самообманом и на самом деле не похож на окружающих тебя людей? Или быть в состоянии жить без притворства, быть тем, кем ты в действительности являешься, но с одиночеством чужака, вечно опустошающего свои внутренности?

Дирк попытался проглотить это, но оно застряло у него в горле. Он повертел головой и молча зашагал по оврагу. Де Кад некоторое время тоже задумчиво молчал, а затем внезапно остановился и показал на тень на стенке оврага.

— Вот он.

Дирк оторвался от мрачных размышлений и посмотрел, но все, что он увидел, это лишь кустик и траву.

— Где?

Но Де Кад уже взбирался по склону, и Дирку пришлось поспешить, чтобы не отстать от него.

Наконец Де Кад остановился и хлестнул по траве концом посоха, срывая зелень и открывая кучу перегноя. Он взял посох, словно большую метлу, и в стороны полетели торф и прелые листья, до тех пор, пока Дирк не увидел круглый вход в пещеру, как раз достаточно большой для человека нормального роста. Де Кад обернулся, сделав знак разбойникам, зашипел лазерный пистолет, и его рубиновый луч прорезал темноту, зажигая сосновый факел. Вспыхнул свет факела, и лазерный луч померк. Де Кад кивнул, повернулся и, нагнувшись, вошел в туннель. Дирк кивнул разбойникам и последовал за ним. Позади него двинулся, колыхаясь по стене, свет.

— Тебе не приходило в голову, — осторожно спросил он Де Када, — что здесь могут быть мины-ловушки?

Де Кад остановился и смерил его пристальным взглядом.

— Какого рода ловушки?

— Ну, — медленно проговорил Дирк, — судя по рассказанной тобой повести, этот ход построил первый король, а это означает, что он был… э… иммигрантом с Земли. Он стоял на уровне современных знаний по самой последней технологии для борьбы со взломами и был достаточно параноидным, чтобы применить ее.

— И какие же это именно машины?

Дирк пожал плечами.

— О, я ожидаю, что ты знаешь их ничуть не хуже меня — по крайней мере, часть тебя. Скрытые лазеры, ультразвуковые лучи, превращающие мозг в желе, и тому подобное…

Губы Де Када вытянулись в улыбке.

— И как же включаются эти приятные игрушки?

— О, обычными способами — чувствительными к давлению пластинами в полу, ультрафиолетовыми электронными глазами, звуковыми и инфракрасными детекторами, анализаторами мозговых волн… и прочее в этом роде. Так что, если сможешь суметь ничего не весить, пройти, не пересекая никаких невидимых лучей и охладить тело до двадцати градусов, то тебе не придется беспокоиться.

— Совсем не придется, — согласился Де Кад, — спасибо за своевременное предупреждение, я буду держать его в уме.

И, повернувшись, снова двинулся вперед по туннелю.

Дирк вылупил глаза ему вслед.

Затем он бросился догонять его.

— И после всего этого ты собираешься просто маршировать вперед? Ты что, ходячая жажда смерти?

— Милая гипотеза теперь, когда ты упомянул об этом. И все же я не планирую умирать, пока не погибнут пэры. — Де Кад посмотрел вверх, пытаясь пронзить взглядом темноту за кругом факельного света. Затем он увидел это — мерцание, заполняющее туннель от стенки и до стенки и от пола до потолка, словно жаркое марево, хотя в туннеле было сыро и холодно. Он взглянул на лицо Де Када, увидел напряжение, красноречивое выражение боли, но теперь очень слабой — он приспособился к ней, — и по спине у Дирка пробежал холодок. Гар явно обладал какими-то способностями, о которых Дирк и не подозревал.

— Что это — силовое поле?

Де Кад улыбнулся, словно сквозь головную боль.

— Ты увидишь весьма скоро. Может, это иноземные силы, но я думаю, они находятся за пределами кругозора большинства иноземцев. Он, этот человек, не потерял ничего от себя — и, я думаю, что он был одинок. Очень.

— Думаешь? — нахмурился Дирк. — Разве не знаешь?

Де Кад покачал головой.

— Самые важные свои воспоминания он держит запертыми от меня в маленькой, темной, твердой скорлупе в ядре его. Он мудр. Он знает, что он чужак, и не станет пытаться быть иным.

— Значит, он не теряет ничего от себя, — покачал головой Дирк. — Это не может быть единственным выбором, доступным человеку — потерять часть себя или быть одиноким.

Де Кад пожал плечами.

— Многие люди приспосабливают свое поведение к поведению окружающих и держат свое «я» надежно запертым, в маленькой темной части своей души. Они чувствуют в себе эту часть и лелеют ее, таким образом, они знают, чем являются, и ничего не теряют от себя, имея в то же время все выгоды общения. Ho я думаю, что такие люди стремятся только к одной душе, похожей на них. Они так и умирают с этим стремлением. И все же у большинства людей, похоже, вообще не возникает никаких затруднений. Они достаточно похожи на своих собратьев, чтобы не думать об этом. Однако мы с тобой, вышедшие из нашего народа, но не похожие на него… — он пожал плечами. — Мы можем попытаться стать как можно более похожими на своих собратьев, полностью изменить себя, чтобы стать похожими на них.

Дирк покачал головой.

— Это не сработает. Нельзя изменить то, чем ты являешься, все то, что тебе по силам — это хорошая актерская игра, достаточно хорошая, чтобы одурачить твоих собратьев и, может, даже одурачить самого себя. Но это и все, что ты будешь делать. Дурачить. И раньше или позже то, чем ты действительно являешься, встанет на дыбы и выпрет из тебя, требуя воздаяния.

— Да, — быстро согласился Де Кад. — В этом-то и заключается беда с третьим путем, не так ли?

Дирк поразмыслил над этим, покуда они шагали вперед по туннелю. А затем медленно произнес:

— Думается, я знаю еще один способ — искать и продолжать искать, до тех пор, пока не найдешь людей, подобных себе.

Де Кад вежливо улыбнулся.

— Верно, это возможно…

Дирку не понравилось это подчеркивание.

— Но почему ты говоришь об этом, друг Дюлэн? — прогромыхал Де Кад. — Разве ты не похож на других небесных людей?

— Да, конечно, — нахмурился Дирк, — и это должно позволить считать спорный вопрос решенным… Согласившись, что можно перестать быть скитальцем, став частью группы скитальцев.

— Да, — кивнул с полным убеждением Де Кад. — И я думаю, на твой вопрос отвечено, Дирк Дюлэн.

Внезапно он замер, уставясь перед собой. Дирк остановился, покосившись на него, а затем повернулся посмотреть вперед.

Из обеих стен плюнуло рубиновым светом, продолбившим дыры в камне в метре впереди них.

Дирк почувствовал, что его глаза пытаются вылезти из орбит. Лучи отключились, не оставив больше никакого света, кроме факелов. Позади Дирка в страхе зашептались разбойники.

— Включено силовым полем, через которое мы прошли.

Голос Де Када прервал перешептывания.

— Это не имеет значения. Они мне сказали, что это предстоит. Следуйте за мной.

И он снова шагнул вперед.

Дирк нахмурился ему вслед. Затем, колеблясь, и сам шагнул вперед. Второй шаг он сделал более уверенно, с третьим шагом он ощутил прилив лихорадочной веры в Де Када, угрожавшей захлестнуть его. Он быстро подавил это чувство — чуть ли не в панике — когда догнал Де Када. Нахмурясь, он поднял взгляд на великана.

— Кто сказал тебе, что это предстоит?

— Люди, построившие этот ход, — Де Кад облизнул губы и сглотнул, лоб его покрылся пленкой пота. — В этих стенах страдали, Дирк Дюлэн.

«Конечно же», — подумал раздосадованный Дирк.

Если установившие эти лазеры рабочие обладали хоть какой-то совестью, они наверняка мучились мыслями о том, что могут сделать с человеческими существами устанавливаемые ими устройства — и, должно быть, понимали они, что с человеческими существами вроде них. Кто же еще захотел бы прокрасться в королевский замок через черный ход? Эхо этого чувства вины должно все еще оставаться поблизости от каждой установки — для психометриста.

Затем вдруг до него дошло то, что это подразумевало еще, и Дирк в шоке уставился на Де Када.

— Да, Дирк Дюлэн, — кивнул великан. — Когда они убили их, то погребли рабочих в стенах.

— Черт побери, старик! Ты, должно быть, жутко мучаешься!

— Это… неприятно, — признал Де Кад.

Дирк внимательно пригляделся к нему в свете факелов.

— Ты уверен, что ты…

— Да, — кратко ответил Де Кад. — Я легко могу это вынести, их было только сто.

И снова пошел вперед. Дирк медленно последовал за ним, мысленно пересматривая свою оценку подъема сил великана, а она была высока и в начале. Или он оценивал силы Гара?..

Де Кад вновь резко остановился и призвал тихим, успокаивающим голосом:

— Спокойно. Сейчас это снова произойдет.

Он нахмурился. Позади него поднялся беспокойный ропот. Де Кад проигнорировал его, сердито глядя прямо вперед. Дирк гадал, что именно он делал — увеличивал вес на полу силовым полем, толкал жар перед собой, останавливал поток протонов? Что бы там ни было, Гар, должно быть обладал способностью к телекинезу: ускоряя движение молекул, он мог высвободить энергию для изгиба силового поля — и если он мог это сделать, то являлся такой разновидность пси, о которой Дирк даже и не слышал. Дирк обнаружил, что гадает, а есть ли что-нибудь псионическое, чего Гар не способен сделать.

Громовой треск, и в камень пола туннеля врезалась огромная опускная решетка, Дирк резко отшатнулся назад, чуть не выпрыгнув от страха из шкуры..

В туннеле стояла полная тишина. Затем снова начался тихий неистовый ропот.

Голос Де Када прервал его, словно бензопила.

— Конечно, они выпустили свою стрелу, а теперь давайте-ка сорвем с нашего пути это железо. — Он кивнул Дирку. — Твой лазер.

Дирк вытащил свой пистолет и нажал кнопку стрельбы. К верхнему углу опускной решетки метнулся с шипением рубиновый луч и начал резать железо. Позади него трое разбойников, выхватив собственные пистолеты, приобретая теперь уверенность, когда им нашлось дело, устремили лучи на решетку. Хлестнули четыре рубиновых луча, двигаясь медленно, по одному на каждой стороне.

Дирк не мог не восхититься на миг первым королем. Просто на случай, если время ухудшит его электронную защиту, он установил примитивную механическую в качестве аппаратуры, верно, но эффективную — если тебе не случилось прихватить с собой по недоразумению всестороннего пси.

Каждая пара лазерных лучей встретилась на углу и пропала. Де Кад постоял несколько минут, выжидая, следя за раскаленным металлом. Затем поднял обеими руками посох, размахнулся им высоко над головой, словно ударил по железной решетке немного выше центра. Последние несколько пядей железа лопнули, и огромные ворота с грохотом рухнули на пол.

С миг Де Кад стоял, уставясь на них, а затем медленно произнес:

— Путь чист, ребята, следуйте за мной.

Он ступил на решетку, избегая горячих краев, и зашагал вперед. Дирк последовал за ним. Так же, как и разбойники.

Когда факелоносец миновал противоположный край решетки, свет упал на узкую крутую лестницу, покрытую толстым слоем пыли. Де Кад усмехнулся Дирку.

— Теперь только долгий подъем, друг Дюлэн, и мы придем к разыскиваемому нами месту.

Затем он нахмурился, вскинул голову, словно к чему-то прислушиваясь. Дирк тоже почувствовал ее — эту внезапную уверенность, что теперь пришло время.

— Медлительны мы, — мрачно сказал Де Кад. — Они штурмуют стены.

Он повернулся и двинулся вверх по лестнице.

Молодой пэр, стоявший в карауле на северо-восточной точке стены, оперся на зубец, пристально глядя на широкий скат склона под ним, недавно посыпанный известняком и белый даже при лунном свете. Он улыбнулся этому зрелищу, удовлетворенно кивнув: ни один кул не сможет прокрасться через белое пространство, не сделавшись столь же очевидным, как голод горячей женщины. Этот сброд загнал своих законных господ в Альбемарль, но теперь загон кончился. Пэры были в королевском замке, и здесь они останутся, пока Кор и король не вызовут армию с края Галактики. Наемники всегда найдутся, а аристократизм являлся хорошим кредитным обеспечением. Флот кораблей отправился в путь до утра, а пэры могли оставаться в безопасности и уюте в этом замке до тех пор, пока не грянут с небес большие корабли. Еды хватало, и Альбемарль еще никогда не был взят.

Тут молодой пэр пренебрег тем, что Альбемарль никогда и не атаковали.

Ниже его, на лесной опушке за белым скатом склона, кулы ласково сжимали новые лазерпистолеты, полученные от небесных людей. Прямо под молодым пэром ничком лежал небесный человек, подняв к плечу снайперскую лазерную винтовку и наведя на часового инфракрасный прицел. Рядом с ним стоял на коленях разбойник, положив руку на плечо небесного человека и ожидая.

На стене наверху восемь часовых несли караул, зорко глядя и нервничая, следя, нет ли хоть малейшего признака атаки, мечтая, чтобы поскорее кончилось их дежурство.

Под каждым из них лежал с винтовкой небесный человек и стоял на коленях кул с рукой на плече небесного человека, почти не двигаясь, едва дыша — ожидая.

Потом каким-то образом каждый кул почувствовал внутренне — теперь пришло время. Восемь рук сжали плечи.

Восемь лучей рубинового света в один и тот же миг пронзили ночь, восемь часовых упали с прожженными в груди дырками. Один пронзительно вскрикнул, а другой сумел пустить в ход трещотку, а потом все стихло. Каждый пэрик лежал рядом с опекаемой им огромной лазерной пушкой.

На белом скате холма появилось восемь групп разбойников, бегущих к стене с длинными лестницами, кошками и веревками. Концы лестниц вогнали в землю как раз перед рвом, их верхушки перемахнули через него и с глухим стуком достигли своей цели на стенах замка. Разбойники начали карабкаться вверх по лестницам. Они остановились на самых верхних перекладинах, стащили с плеч кошки, крутанули их семь раз над головами и отправили в полет.

Восемь якорей пронзили по дуге ночь, перелетели через стену и упали, брякнув о камень. Внизу, на земле, другие кулы поймали свисавшие веревки и потянули на себя. Якоря загремели по камням и застряли в трещинах. Новые кулы повисли на веревках, и стальные лапы вонзились глубоко в камни.

На лестницах вновь забравшиеся схватили веревки, дернули за них, навалились всем весом, затем оттолкнулись и, уперевшись ногами в стены, принялись подниматься наверх. Спустя несколько минут они подтянулись через зубцы стены. Поднялись на ноги, достали молотки и крючья и принялись вгонять крючья глубоко в гранит. Затем высвободили кошки и втащили веревки наверх. На их концах поднялись веревочные лестницы. Привязав лестницы к крючьям, они свесились со стен и помахали вниз руками. Спустя несколько секунд на стены влезли небесные люди, упали на колени рядом с лазерпушками, вытащили небольшие сумки с инструментами и занялись извлечением главных деталей.

Залезавшие не ждали их, они уже спустились во двор и бежали, сходясь у главных ворот. На бегу они вынимали дубинки и выхватывали лазерпистолеты.

Пэр караула сидел за столом с тремя другими пэрами, играя в карты при свете масляной лампы. Свет ее мерцал на большом вороте, поднимавшем и опускавшем подъемный мост, но не совсем проникал до двери и углов. Трое разбойников бесшумно проскользнули через дверь.

Один из пэров в отвращении отбросил свои карты и откинулся в кресле, подняв голову. Глаза его расширились, а рот открылся, чтобы издать вопль.

Один пэр пал, когда дубина попала ему за ухо. Трое других обалдело уставились на происходящее, затем вскочили на ноги, крича и выхватывая мечи. Один пал со скверной вмятиной в черепе, другого дубина тюкнула в солнечное сплетение. Последний завизжал, когда дубина сломала ему запястье, потом другая попала ему по основанию черепа, и его крик оборвался, а глаза закатились, колени под ним подогнулись и он рухнул на пол.

С миг разбойники стояли, тяжело дыша, глядя на своих былых хозяев, не совсем веря своим глазам. Затем четверо из них выхватили из-за поясов веревки и кляпы и, опустившись на колени, принялись деловито пеленать пэров. Четверо других направились к большому вороту.

Снаружи, через белый скат склона катилась армия кулов с Югом во главе. Большой подъемный мост застонал, а затем медленно опустился, гремя цепями. Он с сухим стуком коснулся противоположного берега, и опускная решетка со скрипом поднялась, когда авангард в тысячу кулов бросился через мост с горячечным безмолвным торжеством в глазах. Они ворвались во двор. С ними из леса выдвинулся в четком строю, быстро движущийся клин еще в тысячу кулов.

Ночь расколол медный рев гонга, раскатившийся из большой центральной башни.

Юг пробормотал проклятие: какой-то пэрик выглянул из окна, увидел, что происходит во дворе, и поднял тревогу. Выметание мусора, похоже, получится не совсем чистым.

Но достаточно близким к тому…

Он бросился к большой двери башни, наводя лазер для выжигания замка, но дверь башни с грохотом открылась и во двор ворвалась двойная цепь пэров, развернулась в стрелковую цепь и открыла огонь, в то время как другие пэры выбегали к зубцам башни из верхних дверей. Юг и его люди бросились наземь и нырнули, укрываясь за телегами, желобами, за чем угодно, тогда как небесные люди на стенах открыли огонь по пэрам сверху, и тысяча кулов вбежала по каменным лестницам присоединиться к ним. Лазерные лучи раскрашивали ночь яркими геометрическими узорами. Кулы и пэры вскрикивали и умирали, но их места прыгали заполнить другие. Кулы фут за футом давили вперед, но теперь у подножья башни рассыпалась тысяча пэров и половина от этого числа воевала наверху башни. За ними ломились новые.

Затем двунадесять кулов вместе выжгли из строя десять пэров и продвинулись на метр, прежде чем тех успели заменить другие пэры. Замена подбежала, стреляя на ходу, но не прицельно. Десять кулов уцелели и стали выжигать центр плотно сбитой массы пэров, а за ними последовали еще сто. Пэры обратили огонь на ворвавшихся, но сообразили, что лазер способен с таким же успехом сжечь собрата пэра, как и кула.

Кулы встретили их длинными ножами.

Через несколько минут перед дверью образовался узел хаоса, когда пэры вступили с кулами в рукопашный бой: человек на человека. Другие пэры бросились на помощь своим братьям, а сотня кулов, увертываясь от лазерного огня, ворвалась получить личный шанс добраться до пэра. Весь двор стал одной огромной свалкой, пэры ревели и выли, сражаясь с молчаливыми кремневоглазыми кулами. И все новые пэры выплескивались из башни, и все новые кулы вливались через ворота.

ГЛАВА 14

Один разбойник навалился всем телом на рычаг, и постепенно дубовая дверь наверху лестницы со стоном открылась. Де Кад прыгнул вперед, пригибаясь и разворачиваясь в просторной спальне, хлеща посохом в случае засады. Но спальня была пуста. Он медленно выпрямился, оглядываясь кругом, любопытствуя посмотреть, как жил высший процент другой половины общества.

Ковер на полу под ногами казался сочным лугом. Стены были увешаны богатыми, ярко сработанными гобеленами, а креста, бюро и столы — прекрасно вытесаны из темного ценного дерева. В центре помещения стояла огромная постель с балдахином и красными бархатными занавесками — сейчас плотно задернутыми.

Де Кад шагнул к краю постели, Дирк рядом с ним. Половина разбойников растянулась вдоль занавесок на противоположной стороне.

Де Кад протянул огромную руку и рванул в сторону занавеску.

Толстый бородатый молодой человек пробудился от крепкого сна, дико пялясь кругом. Он бросил взгляд на Де Када, вскрикнул от ужаса и зарылся в постельном белье, распластавшись у спинки постели, дрожа от страха и уставясь на них широко раскрытыми тусклыми глазами. Его ночная рубашка была шелковой, покрытой вышивкой — и в пятнах от пищи. На голове его красовалась золотая диадема.

Рот Де Када презрительно скривился:

— И это король?

Черные волосы, длинные и нечесанные, редкая щетинистая борода. Существо прижалось к спинке постели, хныча от ужаса и царапая простыни.

Де Кад с саркастическим почтением снял шапку.

— Приятная встреча. Ваше Величество… Вам нечего сказать?

— Ты же знаешь, что нет, — тихо произнес Дирк. — Посмотри в его глаза.

Глаза были огромными, широко распахнутыми, тусклыми и пустыми. На толстых губах блестела и капала на бороду слюна.

Де Кад кивнул с тяжеловесной иронией.

— Да, знаю. Инбридингом занимаются не одни кулы.

— О нем всегда говорили, но его самого никогда не видели, — медленно сказал Дирк.

— Не удивительно. Разве ты стал бы показывать идиота в качестве своего короля?

Дирк покачал головой.

— Но кто же правил королевством?

— Я.

Дирк круто обернулся, выхватив лазер. Де Кад повернулся медленней, с сардонической улыбкой.

Гобелен отлетел в сторону, и в спальню шагнул пэр Кор с лазером в руке. Он склонил голову в насмешливом приветствии, с мстительной улыбкой на губах.

— Добро пожаловать, повелители рваных плащей. Кажется, я предвидел ваше появление.

Де Кад казался почти позабавленным этим.

— Предвидел, но, впрочем, не требовалось и больших усилий мысли, чтобы понять, что мы будем сперва искать короля.

Уязвленный Кор нахмурился.

— И равно не требовалось больших усилий мысли сообразить, кто поведет этих бунтовщиков. Но если ты был способен догадаться, что встречу вас здесь, ты поступил крайне глупо, придя ко мне в объятия.

— В самом деле? — вежливо поднял брови Де Кад, быстро взглянув на разбойников за его спиной. — А могу я поинтересоваться, кто в чью ловушку попал-то?

Кор улыбнулся и сделал знак рукой. По всей спальне гобелены раздвинулись, и в помещение шагнули пятьдесят вооруженных пэров с мечами в одной руке и с пистолетами в другой.

— В мою ловушку, естественно, — произнес Кор с улыбкой, полной скрытого торжества.

Де Кад откинул голову и заржал — а его посох взметнулся, хлестнул по Кору, когда сам он рухнул ничком на пол. Дирк упал рядом с ним прежде, чем понял это, и выстрелил при падении из лазера. Один пэр вскрикнул и упал — так же, как и двадцать других, когда к ним метнулись копья рубиновых лучей от всех упавших разбойников. Оставшиеся пэры выстрелили, но Де Кад опять вскочил на ноги, так же, как и разбойники. Двое из них вскрикнули и рухнули с обгоревшими ногами, другие снова выстрелили, в то время как пэры все еще жгли ковер и возопили, когда выстрелы разбойников попали в цель.

Затем посох Де Када вышиб у Кора пистолет, но пэр рубанул мечом в левой руке. Де Кад парировал удар посохом и пошел на сближение, в то время как разбойники прыгнули и сцепились попарно с оставшимися в живых пэрами.

Дирк ткнул своего противника ножом под грудину, вырвав его тогда, когда пэр с воплем упал, и повернулся прорубить себе дорогу к Де Каду. Он питал определенное уважение к Кору…

Де Кад ударил пэра посохом по голове, Кор блокировал удар мечом, и Де Кад хлестнул нижним концом посоха по макушке Кора. Пэр увернулся и, взмахнув мечом, сделал злобный выпад в живот Де Каду. Де Кад ушел вбок, конец меча сверкнул и запутался в плаще.

Нижний конец посоха снова метнулся к голове Кора. Кор опять увернулся, но посох последовал за ним и попал ему ниже подбородка. Оглушенный, он врезался спиной в стену. Огромная рука поймала его на отскоке, схватила за горло и сжала. Кор поперхнулся, в глазах у него прояснилось, и он, выхватив кинжал из ножен на пояснице, ткнул Де Када в бок. Тот извернулся, но нож рассек ему грудь. Зарычав от боли, он схватил держащую нож руку пэра и резко вывернул ее. Кор пронзительно вскрикнул, когда хрустнула кость, и нож с лязгом упал на пол. Де Кад презрительно сплюнул и швырнул Кора на постель с балдахином. Идиот завизжал и вцепился в Кора, пытавшегося убраться от него. Кор, зарычав, врезал ему по зубам. Оглушенный король упал на спину, а Кор скатился с постели, из сапога у него появился новый лазер, нацеленный на Де Када.

Вёликан отступил, настороженно следя за ним. Кор улыбнулся, торжествуя, и шагнул к нему.

Кинжал Дирка вонзился ему в бок.

Кор вскрикнул и резко обернулся, поливая огнем из пистолета комнату, но Дирк припал на колено. Он схватил пэра за запястье, когда то прошло у него над головой, и вывернул его. Пистолет упал на пол, а Кор снова вскрикнул. Дирк вырвал кинжал, вскочив на ноги, и снова вогнал его в цель — в грудь Кора, а потом еще раз, когда пэр упал, и еще, и еще, и еще.

— За мою мать, умершую от того, что ты отказал ей в лекарстве… За моего отца, умершего от твоего кнутобойства… За мою сестру, сбежавшую от твоей похоти… За год, проведенный мной в бегах от твоих псов, прячась и голодая… За…

Чья-то рука схватила его за запястье на очередном взмахе. Дирк зарычал, резко оборачиваясь… и уставился в бесстрастное лицо Де Када.

— Ты свежуешь мертвое мясо, — сказал великан.

Дирк пялился на него, и разум постепенно возвращался к нему. Он обратил взгляд на Кора.

Тот представлял собой фонтан крови, дюжина красных ртов выкачивала жизнь из его груди. Дирк поднял взгляд. Глаза Кора стали тусклыми и остекленевшими, а рот скривился в последней муке унижения.

— Он мертв, — прошептал Дирк, едва способный поверить этому.

Он медленно поднялся, все еще не сводя глаз с трупа.

— Он всегда был там, сколько я себя помню — моя Немезида, угрожающая, смертельная, в центре мироздания, его тень затемняла мой мир, не давая мне сделать что-нибудь хорошее…

— Такими были и все они для всех нас, — прогромыхал Де Кад. — Поверь в это, Дюлэн, и познай мир в глубине своего сердца: он мертв.

И Дирк наконец начал верить в это.

Он поднял взгляд, осознав, что в спальне стало тихо. Разбойники стояли молча, следя за ними — десять из них. Другие десять лежали мертвыми вместе с пэрами на окровавленном ковре. Дирк посмотрел на живых, на их неподвижные лица, и понял, что каждый из них видел в Дирке себя.

В этой тиши послышалось слабое хныканье.

ГЛАВА 15

Дирк, нахмурясь, медленно обернулся. Идиот-король свернулся в комок в изголовье постели, совершенно обслюнявив бороду. Клочья пены свисали с его губ. Глаза побелели от ужаса. На Дирка нахлынуло отвращение — и подступило первое ощущение огромной вины.

— Нет времени для жалости, — прогромыхал Де Кад. — Они сражаются внизу, во дворе. Быстро! Возьмите этот бедный кусок мяса, свяжите ему руки и несите его с нами.

Идиот еще плотнее свернулся, прижавшись к спинке постели, прижав руки ко рту и скуля.

— Зачем? — нахмурился Дирк. — Неужели нам нельзя оставить этого беднягу в покое?

Де Кад покачал головой.

— Может быть, он и идиот, но тем не менее он король. Разве ты не знаешь, что такое короли, иноземец? Они — символы и самые мощные. Покажи символ в цепях, и сражающиеся за него будут сражаться так, словно они тоже обременены цепями.

Дирк закрыл глаза и кивнул, а трое разбойников наложили руки на своего короля, скрутили его и подняли на ноги. Они обращались с ним как можно мягче, заметил Дирк, он гадал, происходило ли это из-за все еще не отставшей от него померкшей ауры королевского звания или от сочувствия.

Затем они помчались по коридору, чтобы не отстать от широкого шага Де Када, полунеся бедного идиота. Когда Дирк догнал его, Де Кад сказал через плечо:

— Вызывай свои корабли. Скажи им приземлиться перед стенами замка и стрелять через них.

Дирк в удивлении уставился на него. Затем пожал плечами и снял свой веревочный пояс. Хозяин — барин. Он вступил в контакт с кораблями и передал сообщение. Единственное, что ответил капитан, было:

— Принято к исполнению. Конец связи.

Они прошли по жутко пустынным коридорам.

— Неужели они никого не оставили охранять свою башню? — проворчал Де Кад, подозрительно посматривая из стороны в сторону.

— Не думаю, что они планировали сражаться внутри, — сурово бросил Дирк. — Ты должен признать, что заказанная тобой на переднем дворе гулянка не совсем похожа на отвлекающий маневр.

Затем они вырвались на балкон, и Дирк в шоке уставился на «гулянку» внизу, когда его окатило ревом битвы. Двор превратился в единую шумную и огромную клокочущую массу. Дрались сталью и деревянными дубинами — ничем более, потому что кулы столь основательно перемешались с пэрами, что никто не смел стрелять из лазера из страха попасть друг в друга. Внизу звенела и лязгала сталь, сталь рубила головы и пила кровь. Сталь и решит, чья возьмет сегодня ночью.

А пэров с колыбели обучали владеть мечом. Двор был завален телами убитых, среди которых были не слишком прилично представлены пэры.

Но кулы все еще вливались через ворота, все как одни в нетерпении получить шанс добраться до своих гонителей. Это был бой стали против массы тел, мечей против численности, и Дирк ясно видел, что численность перевесит мечи и перемелет их в пыль — но только ценой невероятных потерь. Кулы получат землю, которую они обрабатывают, но заплатят морями крови.

Рядом с ним Де Кад крикнул:

— Надо заставить их остановиться! Где ваши корабли?

Дирк вытянул шею, обыскал небеса. Затем он увидел ее — двигающуюся звезду.

— Вот! — он схватил Де Када за голову, направляя ее вдоль своей указывающей руки. — Одно массированное отвлечение внимания уже приближается — или снижается, это уж как посмотреть.

Звезда разделилась на две, обе выросли, разбухая в целые планеты, потом луны, и сперва слабо сквозь грохот битвы Дирк начал слышать рокот. Он перерос в рев, когда две луны разбухли и вытянулись в высокие, заостренные ракетные корабли, падавшие на них на огненных подушках. Гром сотряс весь замок, когда две огромные яркие башни упали с небес с визгом и воем. Тогда наконец все сражающиеся во дворе замерли, в ужасе уставясь на плевавшие на них огненные рты. Дирк увидел, как люди съежились от страха, увидел разинутые в пронзительном крике рты. Но слышать он мог лишь наполнявший мир гром.

В последний миг две башни, казалось, славировали в стороны и сели за стенами замка с вытянувшимися выше зубцов донжона высокими яркими турельными башенками. По-прежнему грохотал гром. Затем двигатели отключились и тишина поразила двор, словно физический удар.

Затем ночь расколол двойной удар грома, когда над двором взорвались два огромных белых шара пламени из пушек корабля. Громкий, несдерживаемый крик страха вырвался из тесно сбитой массы людей. И пэры, и кулы одинаково лихорадочно рванули назад к стенам, перелезая через своих собратьев, чтобы убраться от этой неумолимой силы, которая наверняка должна пасть на них.

Дирк сделал долгий глубокий вдох. Это был определенно самый эффективный способ прекратить битву.

Затем он сообразил, что это неверно. Пэры знали, что такое космические корабли, они быстро отойдут от шока и бросятся резать ошеломленных кулов.

Именно тут-то в его ухе прорычал голос Де Када, заполняя весь двор:

— Вот ваш король!

Все головы во дворе повернулись к ним, уставясь на балкон. Де Кад сделал знак, и двое разбойников высоко вскинули идиота-короля, чтобы его увидели все глаза. Он завизжал и зарыпался, дико лягаясь, пытаясь вырваться, а потом обмяк, рыдая от ужаса. Глядя вниз, Дирк увидел, что лица пэров потеряли свою твердость, увидел, что до них дошло чувство обреченности на верную гибель.

Единым недружным голосом кулы подняли торжествующий крик, и Дирк увидел, что лица пэров снова твердеют — от отчаяния.

Ночь снова разорвал гром, опаляющий белый огненный шар взорвался, снеся часть стены и сторожевую башню.

Ночь снова охватила тишина, и на лица пэров вернулось выражение обреченности, когда они поняли, насколько возвышались над ними пушки на турелях и как легко они могли открыть по ним огонь.

Затем одна из башен заговорила гулким великанским голосом:

— Все, как ты пожелал, Главный Мастер Де Кад! Что прикажешь делать?

Де Кад, выжидая, прожигал взглядом пэров, и Дирк увидел, как в их глазах начало расти понимание. Де Кад тоже увидел его. Только тут он заговорил голосом, разнесшимся до последнего дюйма двора:

— Если пэры не выполнят моей команды — выжгите этот двор!

Глаза кулов недоверчиво расширились, но пэры смотрели на неподвижное гранитное лицо Де Када и знали, что он выполнит свою угрозу.

После долгой смертельной паузы огромный корабль снова заговорил усталым от покорности голосом:

— Как прикажете, Главный Мастер Де Кад.

И теперь наконец Дирк увидел на лицах пэров обнаженный страх.

— Монпэры, — почти спокойно скомандовал Де Кад, — бросайте мечи и идите в центр двора, подняв руки за голову.

По толпе кулов пробежал ропот страха, нарастая, приобретая веселость.

Де Кад оборвал его:

— Если какой-нибудь кул коснется сложившего оружие пэра, я сам убью его!

Кулы съежились, смолкнув в суеверном страхе. Де Кад обвел их взглядом и кивнул.

— Будьте любезны, монпэры — приступайте!

Во дворе еще с миг царило молчание. Дирк чувствовал себя так, словно стоял на лезвии бритвы.

Затем зазвенели по булыжникам мечи, и пэры пошли в центр двора, положив руки за голову. Возник миг ожидания. Затем лязгнул еще один меч, потом еще и еще, до тех пор, пока воздух не заполнился лязгом стали, а пэры не потянулись в центральную часть двора, сцепив руки за головой, с болезненным отчаянием на лицах. Кулы подались назад, оставляя место для них, нервно глядя на каменную фигуру Де Када, пока в центре двора не сбилась вплотную неподвижная масса пэров, окруженная кольцом яркой стали.

Высокий широкоплечий ремесленник протолкался сквозь толпу и встал под балконом — Юг.

— Они все там, Де Кад. За пределами этого круга не осталось ни одного живого пэра.

Де Кад медленно кивнул.

— Отведите их в большой зал и приставьте к ним сильную охрану — начиная с этих, — он кивнул на десяток разбойников позади него, а затем повернулся к тем двоим, что держали короля: — Отнесите его к его собратьям — и позаботьтесь, чтобы никто не причинил ему вреда.

Изгои кивнули, чуть ли не преклоняя колена, с полными трепета лицами, и повернулись отыскать себе путь через замок в большой зал.

Внизу Юг резкими лающими криками собрал своих самых доверенных людей. Они построились в две цепи, расчищая дорогу между тесной толпой пэров и дверью башни. И тогда один за другим пэры начали долгий марш по этой аллее из кулов к башне, с покалыванием в спинах от ожидания внезапного лазерного выстрела. Но ни один человек не тронул их.

Мирно, соблюдая порядок, разгромленные пэры потянулись обратно в королевский замок.

И тогда, наконец, все тело Де Када, казалось, ослабло. Он склонит голову, испустил долгий шипящий вздох и рухнул, как подкошенный.

Дирк опустился на колено рядом с павшим великаном, в горло его вцепился страх. Де Кад лежал, бессильно привалившись к стене, с отвисшей челюстью и закрытыми глазами. Дирк быстро дал ему легкую пощечину.

— Выйди из этого состояния, старик! Все кончено, ты победил! Брось, очнись!

Глаза Де Када открылись, уставясь на Дирка — и прямо сквозь него. Внезапно все его тело напряглось, став жестким, как доска, с мускулами, воюющими с другими мускулами, когда Де Кад высоко вскинул посох обеими руками и с треском переломил его о колено.

Сломанные половинки посоха упали, брякнув о каменные плиты. Огромное тело расслабилось, и великан нагнулся вперед, уткнувшись лицом в ладони.

Дирк почти в неистовстве парил над ним, не зная, что делать. Наконец он схватил великана за плечо и встряхнул его.

— Что случилось? Что произошло? Теперь с тобой все в порядке? Очнись — ты победил!

И тогда огромная голова медленно склонилась набок, глядя на него со странной печальной улыбкой.

— Да, я победил — но также и проиграл.

Дирк посмотрел ему в глаза и почувствовал, как сквозь него проходит призрачный ветер, промораживая его до самого костного мозга.

Надменность существенно уменьшилась, и взгляд больше не подавлял. А голос стал не таким резким и глухим, как прежде.

Дирк медленно кивнул.

— С возвращением, Гар.

ГЛАВА 16

Взошла луна, вызывая отблески на металле и драгоценных камнях одежды пленных пэров, снова сбившихся в кучу в центре двора. Высоко над ними сидела на сооруженном на скорую руку помосте Лапэн, положив руки на колени. Сбоку от нее стояли Юг и Мастер Гильдии. Они поглядывали украдкой в тень северо-западного угла, где сидел Гар, уставившись на сломанные половинки посоха.

Дирк стоял в стороне от тех и других с капитаном Доминьи и офицерами. Время от времени он бросал быстрый взгляд на Мадлон, расположившуюся у подножья помоста с отцом Флешье и еще несколькими мужчинами и женщинами, которых Дирк никогда раньше не видел. Он полагал, что они являлись другими младшими офицерами и провинциальными капитанами.

— Мы не можем убить стольких так вот, с ходу, — заявила Лапэн твердо. — Что же тогда нам с ними делать?

— Тут есть некоторые, заслуживающие смерти, Лапэн, — проворчал Мастер Гильдии, — самой медленной и болезненной смерти, какую только мы можем придумать.

— Должны ли мы судить их одного за другим? — потребовал ответа Юг.

— Это займет год, и вполне возможно, некоторые с гладкими языками выйдут без единой царапины, тогда как по-настоящему заслуживают тяжелого наказания.

Капитан Доминьи шагнул вперед.

— Если мне можно высказаться здесь…

— Нельзя, — коротко оборвал его Мастер Гильдии.

Капитан уставился на него, потеряв дар речи. Затем он нахмурился и заговорил было вновь.

Лапэн медленно повернула голову к нему.

— Не пойми нас неправильно, небесный человек, — мы благодарны за все, что вы сделали. На самом-то деле мы ничего бы не смогли сделать без вас, и мы хорошо это знаем. Но вы не страдали так, как страдали мы, большую часть своей жизни вы были свободными вдали от этой клоаки несчастья. Вы не пытались прокормить семью под тяжелой рукой пэра, вы не видели свою жену или дочь схваченной для удовлетворения похоти пэра, ни сына, отправленного на Арену. Вы не можете знать, какие чувства испытывает народ — во всяком случае, по-настоящему не можете.

— Мне думается, я могу иметь наполовину верное представление, — разнесся по двору резкий голос Дирка. — Только за последнюю неделю я дюжину раз побывал на волосок от смерти. Я был на Арене. Я бегал и прятался, как изгой. И это не в первый раз. Я семь раз отправлялся с заданием на эту планету и каждый раз едва уходил от смерти. Как и мы все. И я полагаю, надо разрешить эту небольшую проблему.

Мы потратили свою жизнь только для сохранения линии связи между Меланжем и остальной Галактикой в руках кулов, чтобы, когда придет этот день, Высокие Башни Волшебника смогли упасть с небес. Приятная, легкая, безопасная работа — быть втиснутым бок о бок с двадцатью другими людьми в хрупком корпусе корабля, плывущего в пустоте, где любая из сотен мелочей может пойти наперекосяк и убить нас. Наши опасности были столь же велики, как и ваши, а наши испытания столь же болезненны. Немногие из нас женились — почему, по-вашему, мы всегда увозили новых рекрутов? Мы знали, что жена и дети расчленят? Мы знали, что жена и дети повлияют на нашу преданность, и мы не могли рисковать этим, мы посвятили свою жизнь полностью и единственно тому, чтобы когда-нибудь добиться вашей свободы! Мы обрекли себя на одиночество и тяжкий труд, ради одной только цели — вашей свободы!

— Я знаю, что вы подвергались испытаниям, наверное, столь же тяжким, как и мы, — рассудительно сказала Лапэн. — Но это были иные испытания, иные муки — и, к тому же, вы были свободными.

Губы Дирка сжались в тонкую прямую строчку.

— Свободными! Никогда ни один из нас не был свободен! Мы были рабами для вас, всех вас, всю свою жизнь — и жизни людей, пришедших до нас — пятьсот лет! Трудились ради этого дня — дня, когда кулы будут свободными и мы сможем вернуться к себе домой!

А теперь вы говорите нам, что здесь нет для нас дома и нам некуда возвращаться!

— Да, — он слышал боль в голосе Лапэн, и тем не менее она произнесла это слово. — Ибо факт остается фактом, вы не мы, Дирк Дюлэн, ты и все небесные люди. То, чего вы хотите, не то же, чего хотим мы.

Рядом с ней кивнул Юг.

— Мы не лишаем вас дома — вы можете поселиться среди нас. Мы дадим вам землю и окажем любую посильную помощь, разделим добытое у пэриков — мы, по крайней мере, знаем, что нам это понадобится и что никто, кроме вас, не сможет основать заводов. Мы построим вам школы, где вы можете учить, мы окажем вам честь и уважение…

— Но не дадите нам голоса в вашем правительстве, — мрачно закончил Доминьи.

Юг встретил его взгляд и кивнул:

— Не дадим.

Но Доминьи не смотрел на него. Он расставил пошире ноги и сложил руки на груди, упершись взглядом в Лапэн.

Она ответила ему таким же непоколебимым взглядом.

Дирк подошел к нему и прошипел на ухо:

— Они не могут сделать этого, капитан! Все наши труды, наши ожидания…

— Они могут это сделать, — проскрипел Доминьи. — Они — законные правители этой планеты.

— Но у нас есть корабли, у нас есть пушки! Дайте команду, и мы…

— Мы не станем убивать своих, — тяжело проговорил Доминьи.

— Да, и она тоже это знает, она злоупотребляет нашей добротой! В этом нет никакой справедливости, капитан, после всех наших лет, всех наших трудов именно ради них!

Тогда Доминьи обернулся с саркастической улыбкой.

— Чего ты ожидал, Дюлэн? Благодарности?

Дирк мог только молча глядеть на него.

— А что насчет меня? — спросил громыхающий голос из тени.

Все глаза обратились к северо-западному углу.

Гар стоял со сломанными половинками посоха в руках, пристально глядя на Лапэн.

Он вышел вперед, к подножью помоста.

— Что насчет меня? Я тоже не имею никакого голоса здесь среди вас?

— Ты — Де Кад, — выдохнула Мадлон с глазами, полными блеска и поклонения, и Лапэн, как эхо повторила ее слова:

— Ты — Де Кад. Твой голос всегда будет услышан. — Она поднялась с величественностью горы и шагнула в сторону, уступая место: — Иди, займи свое судебное кресло здесь среди нас, оно — твое, так же, как и последнее слово в любом решении наших дел, если ты пожелаешь этого. Ты — Де Кад. Де Кад.

— Нет, — резко бросил Гар.

Двор поразила полная тишина. Все глаза были прикованы к великану. Он поднял сломанные половинки посоха.

— Де Кад жил в нем. Он сломан, Де Кад исчез. Я снова стал лишь собой, человеком, которого вы знали как Гара.

Глаза Лапэн расширились, а у Мадлон стали огромными и трагически блестели. Но пока Дирк следил, она сумела робко улыбнуться сквозь слезы, глядя на Гара с теплотой и доверием.

— Есть еще кое-что, — мрачно, с горькой улыбкой сказал Гар. — Я говорил об этом, вы это знаете. Я — иноземец. А теперь — буду иметь голос на ваших советах?

— Нет, — ответила Лапэн так, словно из нее вытягивали слова клещами.

Гар кивнул, словно довольный этим горьким ответом.

— Никакого голоса для человека, давшего вам победу, неся в себе Де Када?

— Перестань мучить нас! — выкрикнула Лапэн. — Ты знаешь, что ты заслужил это, но ты же знаешь и то, что мы не можем этого дать!

Гар медленно кивнул, вытягиваясь во весь рост, сжав рот в мрачной удовлетворенной усмешке.

— Да, я это знаю и сейчас освобожу вас. Знайте же, что моя фамилия — Д’Арман и что я сын младшей ветви знатного рода.

Кулы замерли, уставясь на него. Затем из толпы пэров послышалось медленное шипение. Сторожившие их подняли взгляды, сжимая оружие, но огонь в глазах пэров поблек до тусклого свечения, и стороны расслабились.

Лапэн все еще молча смотрела на великана. Наконец она спросила:

— А где Де Кад?

— Его задача была выполнена, а жажда утолена. Он стал слабым, с исчезновением своей цели. В это мгновение я и поднялся, вырвался из захвата, в котором он держал меня, и сломал его посох. Он пропал, растаял — вернулся к своему многовековому сну. — Гар поднял сломанные половинки посоха. — Я снова обрел собственную жизнь, снова стал хозяином собственного тела.

Он стоял посреди моря горящих глаз. Вокруг него начался тихий зловещий ропот, нараставший, набухавший и наполнявший собой весь двор замка. Но Лапэн, все еще каменно глядя на Гара, подняла руку, и ропот ослаб, растаял и стих. В наступившей тишине огромная женщина проговорила:

— Если Де Кад пропал, значит, пропал. Было ли необходимо ломать его посох?

— Было, так как, если бы я не сломал его, то по-прежнему оставался бы заключенным внутри себя самого. Это было необходимо, так как если бы этот посох попытался взять любой другой человек, меньший, чем я, Де Кад убил бы его.

Юг и Мастер Гильдии прожгли его взглядом. Гар, нимало этим не тронутый, ответил им таким же взглядом.

Лапэн медленно протянула руку.

— Тогда отдай нам части его посоха.

Дирк напрягся, наэлектризованный видением того, как кул за кулом пытаются отремонтировать посох и изжариваются воспоминаниями, охватывающими всю жизнь очень страстного человека.

Юг, как эхо, поддержал Лапэн:

— Отдай нам посох!

И его партизаны-изгои шагнули вперед, к Гару.

Великан круто повернулся, становясь спиной к деревянному брусу в боевую стойку, держа два конца посоха, словно дубинки-близнецы.

Изгои заколебались, глядя на дубинки с завороженным трепетом.

Во дворе повисло тягостное молчание.

Выдержав паузу, Гар кисло улыбнулся, шагнул вперед, опустился на колени, положил обе половинки посоха на камень, поднялся и отступил.

— Пусть тот, кто желает, возьмет их!..

Во дворе воцарилась тишина. Все смотрели на обломки посоха с вожделением и страхом. Даже Юг опустил взгляд и сделал полшага вперед, но заколебался и остановился.

Минута напряженного молчания миновала, и Дирк начал ощущать, как сжатая пружина постепенно распрямляется.

Гар выпрямился и кивнул с кислой улыбкой:

— Я так и предполагал, что таких не найдется. — Он снова повернулся к помосту, подняв взгляд на Лапэн. — Я иноземец, как и те, кого вы только что лишили голоса, — но я носил в себе вашего героя — он не был легким грузом, а без него вы все по-прежнему были бы крепостными. Вы бы не добились победы без меня… Теперь вы лишили меня голоса… И я спрашиваю: желанный ли я гость среди вас?..

Мадлон глядела на него глазами, полными слез, и уже было приоткрыла губы для ответа, но заколебалась и, помрачнев, промолчала.

— Нет, — ответила Лапэн. — И в голосе ее звучала отчетливая боль. — Мы очень обязаны тебе, но не можем оставить тебя среди нас, ибо ты — кровь от крови пэров.

— Я так и думал, — мрачно кивнул Гар. Он отвернулся от помоста и посмотрел на на обступивших его кулов. — Я жил среди вас, сражался и проливал кровь ради вас, и вы отвергли меня… Но я достиг своей цели, и теперь ухожу.

Одним быстрым движением он опустился на колени, схватил части посоха и выпрямился.

— И я возьму этот посох с собой, ибо он — куда более мощная штука, чем может предположить любой из вас.

По толпе прошел лихорадочный ропот, но Гар рявкнул в толпу:

— Тот, кто полагает, что может остановить меня, пусть попробует!

Сверху на помосте Юг нацелил лазерный пистолет, но Лапэн ударила его по руке.

— Дурак! Ты же можешь попасть в посох!

Хороший довод, подумал Дирк. Если лазерный луч попадет на ту схему, кто знает, что случится. Было бы интересно и полезно выяснить, но лично Дирк не желал определять это эмпирическим путем.

Не все кулы видели действия Лапэн и, казалось, все равно страшились, лазеры поднялись, а затем снова опустились.

Гар обвел их взглядом и кивнул разок с сардонической улыбкой. Затем он медленно пошел через огромный двор замка. Он приблизился к цепи разбойников, они напряглись, поднимая мечи.

Гар продолжал идти. Поднялись дубины, готовые к бою, глаза горели.

Кулы стояли твердо, но в глазах у них была боль. Гар находился от них в трех метрах.

В двух…

В последний момент Юг сделал знак изгоям. Они постепенно опустили мечи и с угрюмым ворчанием шагнули в сторону, оставив путь для прохода Гара.

По двору замка прошел долгий шипящий вздох. Гар подошел к главным воротам, мрачно улыбаясь. Он дошел до переднего края толпы, в последнюю секунду люди отпрянули, и для него открылся проход сквозь давку, открываясь только на метр впереди него, когда он шагал, но через минуту превратился в длинный коридор, протянувшийся до самых ворот.

Гар проследовал по этому коридору, прошел под решеткой, через подъемный мост и пропал. Мадлон потерянно глядела ему вслед огромными глазами.

Дирк смотрел на это, и к горлу у него подступила горечь. Он обернулся к капитану Доминьи и спросил:

— Вы поступите так же, как он, капитан? Или останетесь здесь работать, как раб, на людей, которых вы освободили, и быть гражданином второго сорта?

Капитан Доминьи медленно повернулся, глядя прямо в глаза Дирку.

— Останусь.

Рот Дирка презрительно скривился.

— Значит, этого мы и дожидались? Зачем мы трудились всю свою жизнь, для чего мы бросили дом и родину — чтобы быть высококвалифицированными крепостными? О, разумеется, сударь, мы организуем вам промышленность! Конечно, мадам, мы наладим вам торговлю! Спасибо, спасибо, вы очень добры, предоставив нам этот шанс! Школы? О, с удовольствием! Мы немедленно начнем занятия — совершенно никаких проблем. Все, что вы не сможете сделать сами, мы ах-с-какой-радостью сделаем за вас. Только гладьте нас время от времени по головке, и, может быть, бросайте иногда косточку-другую, и мы будем счастливы! Для этого мы отдавали свои жизни?

Доминьи побагровел.

— Я всю жизнь трудился ради блага своего народа — и буду продолжать.

Дирк уставился на него.

— Нет, Дирк Дюлэн. Поступай, как знаешь, но я лично делал то, что делал, не ради благодарности и преклонения — или ради власти! Я делал это потому, что считал правильным — и какими бы ни были последствия этих действий, я приму их! — он повернулся к Лапэн и крикнул: — Я остаюсь здесь, среди вас, Лапэн, и с радостью! Я приму предложенное вами богатство и положение и не буду добиваться голоса в ваших делах.

— Что тогда ты будешь делать среди нас? — спросила она.

— Что вам угодно. Если вам нужны школы, торговля, промышленность, я построю их вам — или все прочее, чего захочет народ. Я буду трудиться для блага кулов этой планеты!

Повсюду вокруг громыхнуло громкое «ура!», заполняя двор. Ошеломленные офицеры посмотрели друг на друга, затем на своего капитана и начали улыбаться.

Дирк отвернулся, испытывая тошноту. Он поднял взгляд на Лапэн и Юга, улыбающихся, довольных, а затем посмотрел на Мадлон. Она подняла глаза, ответив ему долгим умоляющим взглядом. Он отвернулся и снова посмотрел на капитана. А затем, когда крики начали стихать, круто повернулся и зашагал к воротам.

Двор вокруг него замолк. Затем он услышал быструю дробь каблуков. Он оглянулся, когда Мадлон схватила егоза рукав и посмотрела на него, затаив дыхание.

— Не уходи сейчас! Останься с нами!

Дирк посмотрел на нее, скривив рот.

— Зачем? С какой стати?

Она смотрела на него с печалью на лице.

— Неужели я ничего для тебя не значу?

Он глянул ей в глаза на долгий безмолвный миг. А затем перенес весь свой вес на одно бедро, чуть наклонив голову набок.

— Как же это так? Минуту назад я видел твое лицо полным горя из-за ухода Гара.

— Верно, — печально сказала она. — Но когда он сказал, что дух Де Када покинул его, я начала вспоминать все, что случилось, и гадать, почему это все произошло именно так, как произошло — и поняла, что это произошло из-за тебя, все из-за тебя. Именно ты вымостил путь кулам на Арене, именно ты приготовил его к принятию Де Када и направил посох к его руке, именно ты показал ему выход, когда его планы, казалось, развалились, именно ты направлял его руку и вызвал Высокие Башни. И я думаю, что ты, Дирк Дюлэн — ты больше, чем кто-либо другой, принес нам свободу! свободу!.. И очень похоже на то, что в тебе поселился дух Волшебника.

— Ерунда! — возразил Дирк. — Все, от начала до конца… Меня передвигали, как шахматную фигуру на доске. Как ты можешь смотреть на все это под таким углом? Не потому ли, что теперь, когда великан отбыл, ты должна найти причины переключиться на другого?

Мадлон вздрогнула, но огрызнулась:

— Я говорю то, что вижу. Как любой мужчина, ты слишком слеп, чтобы видеть себя в истинном свете!

Дирк кивнул с тяжелой иронией.

— И поэтому ты теперь хочешь меня?

— Да, я хочу тебя, — яростно прошипела она. — Можешь ли ты винить меня за это?

— Да, — ответил он, — потому что, если бы Де Кад снова ожил, ты мигом отвернулась бы от меня.

Дирк увидел в ее глазах боль, покаянное признание того, что он сказал правду, и мгновенно преисполнился раскаяния. Он нежно коснулся ее лица и произнес:

— Прости меня — я говорил слишком резко. Но ты должна понять, что для меня неприемлемо быть вторым.

Он смотрел ей в глаза еще миг, а затем повернулся и пошел прочь.

Ряды кулов раздвинулись перед ним также, как и перед Гаром, и во дворе наступила тишина, когда он промаршировал по этому длинному коридору, не глядя ни направо, ни налево. Память их окаймляла его с обеих сторон, явное сходство со всеми ними цеплялось за него, но он шагал сквозь все это, словно сквозь заполненное паутиной ущелье. Все лица поворачивались к нему с молчаливым уважением, глаза смотрели ему вслед, когда он прошел под опускной решеткой и скрылся из виду.

Он перешел подъемный мост и направился к пустынному склону. Там он остановился и сделал медленный глубокий вдох. Он дал своим плечам обмякнуть и опустил голову, чувствуя, как покидает его напряжение, а кровеносную систему — адреналин.

Там, далеко внизу под ним, лежал город с теплыми и немногочисленными огнями на фоне темноты.

Он глубоко и судорожно вздохнул, успокаиваясь. Сейчас нельзя было терять времени. Ему требовалось догнать одного человека. И Дирк был до странности уверен в том, где именно будет тот человек.

Он повернулся и пошел на поиски коня.

Он шагнул под каменный свод и вошел в большую пещеру, ступая совершенно неслышными шагами. Стоял темный, холодный предрассветный час, только несколько полосок кристаллического лунного света выкрашивались из щелей высоко на стенах, осыпая холодным светом огромный скелет.

Над ним склонилась тень — фигура в темном плаще, глядящая на посеребренный, почти живой скелет. Он простоял так долгое время, не двигаясь, в медитации, и Дирк достаточно чувствовал ситуацию, чтобы не издавать ни малейшего шума.

Наконец высокая черная фигура пошевелилась. Она медленно вытащила из-под плаща две дубовые палки и осторожно положила их по обе стороны от громадного скелета. Затем выпрямилась, склонив голову, и Дирк увидел отблеск света и тени на орлином лице, посеребривший лоб и нос, впадины глаз и щек.

Гар вздохнул, поднял голову, расправил плечи, повернулся к арочному входу — увидел Дирка.

Дирк напрягся.

Гар глядел на него с печалью на лице. Затем он шагнул вперед, сжал Дирку Дирку плечо и прошептал:

— Давай уйдем отсюда, ибо я знал этого человека, а он умер.

Дирк повернулся за ним, и они прошли под арочным сводом на спираль входа.

Когда они вышли в нижнюю пещеру, Дирк прошептал:

— Нелегко было это сделать.

Гар кивнул.

— Его посох — штука ужасающей силы, Дюлэн, — может умножить все способности, которыми я обладаю, во сто крат. С ним бы я стал самым могучим в Галактике.

— Тогда почему же ты положил его?

— Потому что он не мой, — без колебания ответил Гар. — Он — Де Када, и пока тот мертв, он принадлежит его народу.

Он поднял голову, задумчиво глядя на бледный свет зари впереди, у выхода.

— И потом я также думаю, что он — штука привязчивая. Держа в руках подобную мощь, я бы использовал ее вновь и вновь, до тех пор, пока смог бы вынести неприменения ее. Если бы она попросила крови, то получила бы ее.

Они спустились к подножью горы, и Гар со вздохом откинул плечи, глядя на луну, плывущую, бледнея, в светлеющем небе.

Дирк задумчиво следил за ним.

— Потому-то ты и сломал посох?

— Нет, не совсем, — нахмурился Гар. — Но вроде того. Де Кад был великим человеком, но он, как и его посох, никак не мог перестать сражаться. Даже и так во мне живут все его воспоминания, отпечаток его личности — и, думается, до конца моих дней мне придется быть настороже, для гарантии, что эта личность не подавит меня. Но будь его посох цел, я бы не имел шансов — он накачивал его энергией. Он делал меня сверхчеловеком.

Гар медленно повернул голову, посмотрел на Дирка.

— Было громадным искушением оставить посох целым, Дирк Дюлэн, — но он бы уничтожил меня.

Внезапно он плотно зажмурил глаза, прижав к макушке средний и большой пальцы.

— И, ох, должен признаться тебе: да не придется мне никогда пережить что-нибудь подобное!.. Сначала это было ужасно — разум другого человека внутри моего собственного, тянущиеся, цепляющиеся усики мыслей. Мы сражались на фигуральной равнине, под символическим небом, в стране разума, и вплотную подошли к убийству своего рода друзьями, хотя всегда существовала настороженность — ибо мы оба хотели жить в этом теле. Была постоянная угроза еще одной схватки за выживание — там, в глубине моего собственного разума, моей собственной плоти и тела.

— Но этого не произошло, — произнес себе под нос Дирк.

Гар покачал головой.

— Да. Мы стали союзниками, мы работали вместе ради мечты, которой оба горели. А теперь — он исчез, не осталось никакой жизненной силы, никакой души, только набор воспоминаний. Он умер по собственному желанию, когда свершил свою месть, мощь отхлынула, и он вернулся, откуда пришел — но он не смог бы лежать там спокойно, если бы посох остался цел. Я, конечно же, похоронил его — никакой человек не желает быть привидением.

— Никакой, — согласился Дирк. — Включая меня.

— А, — кивнул Гар. Это, казалось, многое ему объяснило.

Он поднял руку, показывая на вершину горы.

— Пошли, давай поднимемся. Я не могу придумать лучшего места для обозрения этого мира, чем с вершины гробницы Де Када.

Они повернулись лицом к вершине и начали подниматься.

Гар повернулся к Дирку, сверля его пронзительным взглядом.

— Значит, она не обладала такой уж большой властью над тобой?

— Да, — кисло отозвался Дирк. — А ты обладал большой властью над ней.

— Я? или Де Кад?

— Оба, — пожал плечами Дирк. — Какая разница!.. Как ни смотри, я прихожу последним.

Гар молча поднимался в гору. Затем проговорил:

— Это весьма слабая причина покидать планету.

Дирк раздраженно пожал плечами.

— Из-за нее — или из-за остальных — выходит то же самое. Полуприязнь — весьма плохая замена преданности.

Гар покачал головой.

— Все равно это звучит фальшиво.

Дирк нахмурился, останавливаясь.

— К чему ты клонишь? Волшебник? Невидимая рука, двигавшая мной на каждом шагу?

— Нет, конечно, нет, — как-то слишком небрежно ответил Гар.

Дирк озадаченно нахмурился, а затем улыбнулся, позабавленный.

— О, не беспокойся, я это вычислил давным-давно. Источником слухов был ты, не так ли? Ты вызвал недовольство во всей стране и ощущение, что это должно вот-вот случиться. И известия, что то здесь, то там видели Волшебника.

Гар кивнул.

— Просто обычная кампания нашептываний — и немного проецируемой телепатии.

— О, — поднял брови Дирк. — Ее ты тоже числишь среди своих талантов?

— Я ничто, если не многогранен.

— Да, и даже очень многогранен, — нахмурился Дирк. — Когда люди пэра Кора сочли меня и Мадлон мертвыми и забрали тебя, как тебе это удалось: подделать нашу смерть — я не знаю ни о какой такой пси-способности, могущей провернуть такое.

Гар сверкнул зубами и отвернулся.

Дирк ждал ответа.

Он все еще его дожидался, когда они поднялись на вершину горы.

Гар твердо уперся ногами в землю и испустил вздох, глядя на расстилавшуюся внизу местность, дремавшую в свете зари.

— Мирное зрелище, не правда ли?

— Да, — согласился Дирк. — Теперь.

— А ты сам? — поднял бровь Гар.

Дирк посмотрел на него, старательно сохраняя нейтральное выражение лица. А затем кивнул:

— Совсем не плохо, теперь, когда ты упомянул об этом. Удивительно.

Гар пожал плечами.

— Ты теперь, в основном, вышиб из себя все наносное. Она на самом-то деле не так уж много значила, не правда ли?

— Не значила, — ответил после нескольких минут раздумья Дирк.

Гарк кивнул.

— Они перестали нуждаться в тебе — а ты еще не нуждаешься в них. По-настоящему не нуждаешься.

— Да, — медленно произнес Дирк, — я молод. Я не нуждаюсь в этом. Время для дома еще придет.

— О? — вскинул бровь Гар. — И чем же ты тем временем планируешь заняться?

— Удалиться, — ответил с кислой улыбкой Дирк. — Для начала податься на Эпсилон Эридана — это ближайший крупный порт. Беда в том, что я предпочел бы не путешествовать со своим экипажем. При теперешнем положении дел они, кажется, нисколько не станут тревожиться насчет ускорения отлета. Ты не мог бы приютить автостопщика?

Гар рассмеялся и сильно хлопнул его по плечу.

— Рад твоему обществу, Дюлэн. Мы можем провести путешествие, пытаясь разобраться, что же здесь случилось.

Дирк обнаружил, что вопреки настроению усмехается.

— Эй… а я-то думал, что мы соперники.

Гар покачал головой.

— Друзья, Дюлэн, — с самого начала. Но я ведь не мог тогда сказать тебе этого, не так ли? — он повернул браслет и положил палец на кнопку вызова корабля.

— Да, я полагаю, не мог бы, — согласился Дирк. — Скажи мне, когда ты понял, что именно ты и стал Волшебником?

Но Гар только усмехнулся ему в ответ и нажал кнопку.

С неба опустился золотистый корабль.

Только в библиотеке мировой фантастики «ЕДИНОРОГ»!

Полные, всемирно известные сериалы:

«МИФ» — Роберта Линна Асприна

«КСАНТ» — Пирса Энтони

«КОРУМ» — Майкла Муркока

«ВОСТОЧНАЯ ИМПЕРИЯ» — Фреда Саберхагена

«ИМПЕРИЯ ДИКОЙ КРОВИ» — Брайана Стеблефорда

«ПОВЕЛИТЕЛИ КОЛЕЦ» — Дж. Р. Р. Толкина (в другом переводе, отличном от переводов издательств «Радуга» и «Северо-Запад»).

Примечания

1

Здесь и дальше большинство географических названий представляет собой наименование фармацевтических товаров: медикаментов, косметики и т. п. Олеодор — название дезодоранта. — Здесь и далее прим. переводчика.

2

Мелкая старинная английская монета.

3

Хороший Омут.

4

По аналогии с орками Толкина, но и с намеком на наркоманов.

5

Черт побери — аналогия с Голлумом.

6

12,5 см.

7

4 кг.

8

«Мыслю — значит болотникую».

9

Групповое деяние.

10

В античном театре божество, появляющееся на сцене в безвыходной ситуации и решающее все проблемы.

Content

Колесница бога

Генри Бэрд, Дуглас Кенни Тошнит от колец

ПРЕДИСЛОВИЕ

ПРОЛОГ О ТОМ, КТО ТАКИЕ БОГГИЗ

ГЛАВА 1 ЭТО МОЙ ПРАЗДНИК — И Я УТРУ НОС ЛЮБОМУ

ГЛАВА 2 ТРОЕ — КОМПАНИЯ, ЧЕТВЕРО — ОБУЗА

ГЛАВА 3 РАССТРОЙСТВО ЖЕЛУДКА ПОД ВЫВЕСКОЙ «ХОРОШАЯ ЕДА»

ГЛАВА 4 КТО НАШЕЛ — БЕРЕЖЕТ, А КТО НАШЕЛ — ПЛАЧЕТ

ГЛАВА 5 ВОТ ТАКИЕ ЧУДИЩА

ГЛАВА 6 ВСАДНИКИ РОЙ-ТАНА

ГЛАВА 7 «СЕРУТАН» НАОБОРОТ ОЗНАЧАЕТ «ГРЯЗЬ»

ГЛАВА 8 «ШЛОБОВА БЕРЛОГА» И ДРУГИЕ КУРОРТЫ

ГЛАВА 9 СУП ИЗ МИНАС ТРОНИ

ГЛАВА 10 ПУСТЬ ВСЕГДА БУДЕТ ТАК УЖАСНО

Мэннинг Норвил Колесница бога

ПРОЛОГ

ГЛАВА 1 КАК МОМИ ПРИШЛА В ЭРЕШ

ГЛАВА 2 ДАР БОГА

ГЛАВА 3 ДВОЙНАЯ СВАДЬБА В ГОРОДЕ ЭРЕШЕ

ГЛАВА 4 ПОЛУБОГ-ОДАН ПОСЛЕ СВОЕГО РОЖДЕНИЯ СОЗДАЕТ НЕПРИЯТНОСТИ

ГЛАВА 5 ОДАН ПОЛУЧАЕТ НАСЛЕДСТВО

ГЛАВА 6 САБЛЕЗУБЫЙ ЛЕВ ОХОТИТСЯ В ГОРАХ ЗУМЕРА

ГЛАВА 7 ПОСВЯЩЕНИЕ В ВОИНЫ ХЕКЕУ

ГЛАВА 8 НАДЬЮЛ КВИК

ГЛАВА 9, В КОТОРОЙ ОДАН ПОЗНАЕТ ГОРОДСКУЮ ЖИЗНЬ

ГЛАВА 10, В КОТОРОЙ ОДАН ВЕДЕТ ГОРОДСКУЮ ЖИЗНЬ

ГЛАВА 11 ОДАН КУДЗУК! БЕГИ!

ГЛАВА 12 НОВАЯ ЖИЗНЬ

ГЛАВА 13 БАШНЯ НА УЛИЦЕ ЖЕЛТОГО ЛОТОСА

ГЛАВА 14 ПРИНЦЕССА ЗЕНАРА

ГЛАВА 15 О ТРЕХ ТЮРЕМНЫХ ЛАМПАХ

ГЛАВА 16 В КРОКОДИЛЬЕМ ПРУДУ

ГЛАВА 17 ДОБРОГО ПУТИ, МОЙ ГОСПОДИН

ГЛАВА 18 ЧЕРВИ

ГЛАВА 19 ЗАГОВОР БОГОВ

ГЛАВА 20 КОЛЕСНИЦЫ КАТЯТСЯ

Кристофер Сташефф Волшебник в Бедламе

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

ГЛАВА 15

ГЛАВА 16

Примечания