Валерий Дмитриевич Поволяев

Гильза с личной запиской

© Поволяев В.Д., 2020

© ООО «Издательство «Вече», 2020

© ООО «Издательство «Вече», электронная версия, 2020

Мамкины дети

Светлой памяти летчика гражданской авиации СССР

Александра Петровича МАМКИНА

На развилке двух лесных троп стояла самодельная пушка. Отрядные умельцы сняли ее с нашего подбитого танка Т-26, в боку у которого зияла огромная дыра – след двойного, а может, тройного попадания немецких снарядов. В дыру эту легко залезал и вылезал назад партизанский любимец тринадцатилетний Витька Климович – в общем, большая была дыра.

Внутри танка все было перемешано, железо спеклось с находившимися в нем людьми, шансов выжить не было ни у экипажа, ни у самой машины, а вот пушка на удивление всем осталась цела. На ней – ни царапины, только пороховая гарь.

Отрядный умелец-кузнец Ося Ковальчук снял пушку с танка и прикрепил ее к колесам от сенокосилки. Получилась вполне приличная артиллерийская установка, которая иногда принимала участие в боях и, случалось, выручала, когда в лесу появлялись немцы и воздух начинал разламываться от грохота стрельбы и взрывов гранат, партизанам делалось трудно. Но немцам ни разу не удалось зажать отряд и разгромить его. Ствол у пушки даже поблескивал краской, и орудие имело вполне товарный вид.

Снарядов было, конечно, мало, но все-таки они были: разведчики нашли на заброшенной территории одной из наших воинских частей артиллерийские склады, вырытые в земле, на складах отыскались танковые снаряды, которым пропасть, естественно, не дали. Десяток снарядов, уложенных в корзины и заботливо укутанных рогожей, чтобы ни снег, ни дождь не промочили, находились рядом с пушкой.

И расчет у пушки был вполне достойный – два человека, которые и грамоту артиллерийскую знали, и в окошко какой-нибудь отдельно стоящей избы могли попасть метким выстрелом, и сшибить с сосны чужого наблюдателя тоже умели – в общем, люди эти были смекалистые, много чего умели.

На календаре стоял весенний месяц апрель, но весна в партизанском лесу затягивалась, она здесь вообще не очень-то чувствовалась. Вот на равнине, на полях – там совсем другое дело, любой заснеженный ухаб мгновенно облезает, делается лысым, стоит только пригреть солнышку…

В лесу полно глухих мест, особенно где растут сосны и ели, – снег здесь может держаться до мая, а в глубоких лесных урманах, да в каменных ломинах, оставшихся еще от ледникового периода, темный пористый снег может лежать до середины июня.

Вездесущий Витька Климович приносил из урманов в лагерь такой снег, когда было уже жарко, температура залезала уже за двадцать градусов тепла, от разжиревших комаров вообще не было спасения, и швырял мелкими комками за шиворот партизанам.

Те ругались, но были довольны – кусочек холода в жаркое время еще никогда никому не вредил, а Витька, который даже в комсомол еще не успел вступить (хотя в партизанах в комсомольскую организацию приняли одного тринадцатилетнего паренька, к сожалению, погибшего потом под Полоцком; готовы были принять и Витьку, но этого момента надо было дождаться – собраться должны были все, а это дело непростое, поскольку многие партизаны находились в рейдах), хохотал заразительно над взрослыми дядьками, в уголках глаз у него проступали крохотные, почти невидимые слезки.

А в остальном Витька был натуральным партизаном, ничем не отличался от сорокалетних бородачей, свою лямку тянул с такой же нагрузкой, как и все, и в боях участвовал наравне со взрослыми.

Смешлив был только уж очень, рот всегда растянут в улыбке от уха до уха, редкие зубы сияли белью, как у бурундука, вволю наевшегося орехов, глаза тоже сияли, светились по-детски восторженно.

А вообще-то хоть и было Климовичу лет немного, а война уже хорошенько помяла его. Дай бог, чтобы он сохранил свою детсткость и смешливость до той минуты, когда на земле его родной перестанут звучать выстрелы и люди наконец-то вздохнут свободно, без опасения, что на вздох может засвистеть немецкая пуля. Прямо в спину… Сохраняй тебя Господь и дальше, Витька!

В семи километрах от лагеря, в сизой чащобе, нашлась длинная ровная поляна, которую партизаны основательно прощупали, примяли сапогами, выдрали старые гнилые пни и определили под аэродром, поскольку с Большой земли поступила такая команда, и Витька обязательно вызывался туда, когда надобно было подежурить на мягкой посадочной полосе, зажечь сигнальные костры или что-то подправить в аэродромной обстановке.

Немцы тоже пасли лесной аэродром и готовы были стереть его с карты, завалить срубленными осколками бомб деревьями, но ничего поделать не могли – аэродром все время восставал из пепла.

А помогал он партизанам здорово, иногда вообще был палочкой-выручалочкой. Только одних раненых, которых вылечить, выходить в лесу не представлялось никакой возможности, спас не менее трех десятков человек.

В апреле месяце самолет приходил на лесной аэродром каждый день – старый, со штопаными крыльями, но очень живучий «кукурузник». Так в ту пору называли четырехкрылый фанерный самолет с плоскостями, обтянутыми перкалем – прочной, пропитанной краской тканью. Прозвище это появилось еще до войны и привилось надолго.

Кукурузник еще величали «прялкой», «сенокосилкой», «губной гармошкой», «дырявым роялем», «ревущими граблями» – по-разному, словом, кто как мог, тот так и величал. Это бы самый безобидный самолет Великой Отечественной войны. Все вооружение кукурузника состояло лишь из пистолета, висевшего на боку у летчика.

Пилот, летавший каждый день в партизанский отряд, был один и тот же – проворный, всегда улыбающийся, всегда готовый помочь парень в военной форме по фамилии Мамкин. Звали его Сашей. Саша Мамкин, в общем.

Витька Климович все удивлялся – почему у пилота в полевых петлицах нет ни одного командирского кубаря, – а сейчас фронтовой народ и вовсе перешел на погоны, – так у Мамкина на плечах и погон не было. Мамкин только посмеивался, кашлял в кулак, но Витьке на его непростой вопрос не отвечал.

Когда тот начинал приставать, пилот поправлял на парнишке просторный пиджачишко, выданный на вырост, стряхивал с его плеча какую-нибудь невидимую соринку и произносил шепотом:

– Военная тайна, понял?

– Понял, – так же шепотом отвечал Витька.

Разгадка была проста, как появление в праздничные дни на партизанских столах сладких домашних пряников, – такие пряники во всех окрестных лесах могла печь только тетка Авдотья, повариха их отряда, больше никто. Причина того, почему на плечах у Саши Мамкина не было погон, крылась в том, что на фронте воевал полк ГВФ – Гражданского воздушного флота, и как люди штатские, ценящие свободу, летчики этого полка военных знаков отличия не носили. Хотя фуражки и шапки свои украшали крабами и птичками – атрибутами, отличающими лихого летчика, аса, от скромного наземного работяги-технаря или командира из БАО – батальона аэродромного обслуживания.

Витьке казалось, – и, наверное, это и на деле было так, – что когда работает партизанский аэродром и появляется кукурузник, приведенный с Большой земли веселым летчиком Мамкиным, немцы никогда не смогут сломать их; в крайнем случае, если совсем будет худо, Климович улетит с Сашей Мамкиным за линию фронта, к своим. Кукурузник – машина выносливая, народу забрать может много.

Аэродром, на котором базировались эти славные трещотки-кукурузники, располагался в Смоленской области, откуда Саша и прилетал. Причина того, что он каждый день появлялся в партизанском отряде, была объяснима очень легко, даже более, чем легко, хотя и имела трагический цвет. Месяц назад разведчики принесли в отряд сведения, что обычный детский дом, находившийся под Полоцком, немцы ни с того ни с сего поставили на фронтовое довольствие и начали усиленно подкармливать ребятишек. Причем не просто усиленно, а дело довели до того, что в рацион питания включили даже шоколад: то-то детишкам было радостно – каждый день калорийные шоколадки кушать…

Но радости, честно говоря, было мало, такая забота очень обеспокоила партизанского командира Сафьяныча – бородатого, черноглазого, с крепкими руками, – Сафьяныч запросто рвал лошадиные подковы.

Умением своим он, конечно, особо не хвастался, но при случае свой фокус-покус мог показать и удивить им какого-нибудь посланца из Москвы. Фамилия его была Сафьянов, в прошлом он считался очень неплохим учителем физкультуры, сейчас так же неплохо командовал отрядом. От фамилии пошло и прозвище, которым языкастые партизаны пользовались в речи чаще, чем фамилией командира.

Редкостная немецкая забота не выходила из головы у Сафьяныча, и он решил поподробнее узнать, что же все-таки стоит за ней? Не может быть, чтобы судьба голодных детишек-сирот так беспокоила немецких интендантов и штабистов.

Детишек в доме под Полоцком было ни много ни мало сто пятьдесят душ. Причем возраста самого разного: от десяти лет до двенадцати. Несколько человек из детдомовских старожилов были постарше.

Сафьяныч уже сталкивался с немецкой бережливостью, с заботой и умением сберечь съедобный корешок на завтрак: мороз по коже бежит от такой заботы.

В Тростенецком лагере, например (после войны выяснилось, что в этом «сельском» лагере было уничтожено двести тысяч человек, по адской жестокости своей он находился на четвертом месте после Освенцима, Майданека и Треблинки), мертвых на обычных телегах вывозили в поле и закапывали в мелких ямах на капустных и картофельных полях… Очень хорошо потом капуста росла, удивляла фрицев, они даже рты распахивали настежь: кочаны урождались, как гигантские тыквы – настоящие дирижабли, воздушные шары, на которых до войны в Белоруссии катали зевак, а еще лучше росла картошка – жирная, рассыпчатая. Настоящая бульба, которую немцы очень любили.

Сам факт, что они ели не бульбу, а людей, их совсем не тревожил, на это им было просто наплевать…

Через некоторое время Сафьяныч узнал, что же стоит за трогательной заботой гитлеровцев о детдомовских питомцах. Все, кто находился в детдоме, были тщательно обследованы врачами, простуканы, прослушаны, изучены со всех сторон, сто пятьдесят ребят были признаны абсолютно здоровыми, имеющими хорошую кровь.

Те, что вызывали хотя бы малые сомнения, были отсеяны и пущены в расход – на удобрения, которых капустным и картофельным полям требовалось довольно много. Отобранных же, одобренных медиками, решили основательно подкормить и пустить на кровь.

– В каком смысле «пустить на кровь»? – не понял Сафьяныч, поднял глаза на начальника разведки, добывшего со своими ребятами эти сведения. – На колбасу, что ли?

– В смысле самом прямом. Немцы выкачают у ребятишек кровь для своих раненых, всю без остатка, – ни капли не оставят в жилах. А тела вывезут на капустные поля. Будут потом копченые сардельки с тушеной капустой лопать…

– И когда это произойдет? – Сафьяныч нахмурился.

– Думаю, недели через две… Примерно так.

– Примерно или точно?

– У фрицев что примерно, что точно – один хрен, товарищ командир.

Сафьяныч зачем-то посмотрел на часы, словно бы они у него показывали не только время суток, но и дни и месяцы, проговорил с угрюмой озабоченностью:

– Детишек надо спасать, пока они дармового шоколада не объелись… И чем раньше мы это сделаем – тем лучше.

Через двое суток половина отряда ушла в рейд под Полоцк к детдому. Для двухлетних огольцов на всякий случай взяли полтора десятка мешков с пришитыми к ним лямками, – огольцы даже ста метров обратной дороги не выдержат (тьфу-тьфу-тьфу, главное – вытащить их из помещения, не то ведь немцы упрутся, не захотят их отдать добровольно, начнут огрызаться пулеметами, а пуля ведь не дура…), нести их придется на себе.

Вопреки ожиданиям охрана детского дома огрызалась несильно, уговаривать ее долго не пришлось, ребят вызволили всех до единого, все сто пятьдесят душ, отступили организованно, – жаль только, потеряли двух человек, – в километре от детдома ребят распределили по саням, погрузили погибших и отбыли к себе домой, в партизанскую зону.

Вскоре за детьми прибыл в первый свой рейс пилот гражданской авиации Саша Мамкин.

Хоть и считал Витька Климович, что Мамкин может увезти много народа, а много народа кукурузник не брал, не мог просто – вмещалось в эту четырехкрылую этажерку примерно десять человек, максимум двенадцать, и все… Взлетал кукурузник с трудом, но ни хвостом, ни винтом за макушки деревьев не зацепил ни разу.

– Молодец, Саня, – похвалил его начальник разведки после двух непростых рейсов, – настоящий мастер… Только кое-чего тебе не хватает, не считаешь?

– Чего именно? – спросил Мамкин и неожиданно засмеялся. Невесть чему засмеялся… И вообще улыбка у него была от уха до уха, а на обоих концах улыбки обозначалось по трогательной мальчишеской ямочке.

– Да пулемета, вот чего, – грубым простуженным голосом проговорил начальник разведки. Голос у него действительно был… ну, как у Деда Мороза после хорошей попойки. – Чем будешь отбиваться, если на тебя в воздухе фриц на «мессере» налетит? Пальцем?

– Пальцем, – смеясь, подтвердил Мамкин. – Есть еще, правда, пистолет ТТ, но…

– Это несерьезно!

– А если я попаду фрицу из пистолета в глаз?

– В небе, да на скорости такого не бывает.

– Тогда только пальцем, – оборвав смех, сказал Мамкин, по лицу у него пробежала и тут же исчезла тень, в углах глаз образовались морщины. Впрочем, Мамкина они нисколько не старили, он вообще находился в возрасте, когда человек не то, чтобы не знает, а даже не догадывается, что такое старость.

Впрочем, тень, проскользившая по лицу пилота, подсказала начальнику разведки многое, он понял, что Мамкин каждую неделю раза два, а может, и три смотрит смерти прямо в глаза, сталкивается в облаках с «мессерами» и только выдержка, умение маневрировать, да маленькая скорость – недостаток, превращающийся в достоинство, одаривают его преимуществом, не дают верткому и быстрому, хорошо вооруженному «мессеру» завалить кукурузник.

Более того, Мамкин знал случай, когда летчик на таком же музыкальном инструменте, как и у него, сбил «мессершмитта». Собственно, даже не сбил, а на малой высоте крутил виражи над землей, спасаясь от пулеметных очередей. Немец был азартный, молодой, характер имел жеребцовый, привык дырявить все и вся из пулемета, сжигать прямо в небе – победитель, в общем, – так этот победитель в крик матерился в воздухе, костерил русского тихохода, увлекся, а тихоход взял, да и пошел на одинокое дерево, стоявшее посреди поля.

Немец, гогоча удовлетворенно, устремился за ним: понял, что сейчас он его собьет.

– Давай, давай, рус, сверни голову этой березе, – прокричал он что было силы, – давай, руссише швайн!

В последний момент русский отвернул от дерева в сторону и ловко обогнул его – чуть ли не сквозь ветки проскочил и растаял в воздухе, а разогнавшийся немец отвернуть не успел и всадился в «березу», которая на деле была не березой, а прочным развесистым дубом. Так и сгорел фриц, вися на широко размахнувшихся в воздухе прочных ветках.

Спрашивается, кто из этих двух летчиков «швайн», немец или русский, а? Не помогли немцу ни пушки, ни пулеметы, ни мощный мотор. Только сорванный с головы шлемофон с размотанным на нитки радиопроводом вылетел наружу через разбитый фонарь…

– Смотри, ас, – сказал Мамкину начальник разведки, – если понадобится тебе пулемет – живо организуем.

– Не надо. – Мамкин отрицательно покачал головой, хотя по лицу его было видно, что от пулемета он не отказался бы, но… Словом, не положено теляти за завтраком вместо молочного пойла питаться жареной волчатиной, политой чесночным соусом.

Впрочем, если бы Мамкину вообще предложили перейти в истребители, он, наверное, не отказался бы – слишком уж надоело чувствовать себя в воздухе беззащитным. Истребители же свои пулеметы имеют на борту, заводские, желание переучиться на летчика-истребителя также отчетливо проступало на лице Мамкина, внезапно растерявшем свою светлую безмятежность, даже общительность, – а с новым выражением на лице Мамкин уже не был Мамкиным. Это был другой человек

– Сделаем это в знак благодарности, что не бросаешь наш отряд, – запоздало добавил начальник разведки, поправил маузер, висящий у него на боку и, увидев одного из своих подчиненных – худенького, похожего на мальчишку мужичонку с жидкими волосами наземного цвета, – фамилия его была Меняйлик, это Мамкин уже знал, – призывно махнул ему рукой.

Хоть и было в лесу полно снега, – он лишь кое-где начал проседать, а уже пахло весенней сыростью, еще чем-то, даже цветами, дух этот живительный появляется только весной, что-то находящееся под снегом, в земле, рождает его, этот дух пробуждения, надежды, жизни, проснувшихся кореньев, которые из-под мерзлого покрова по невидимым порам посылают наверх сигналы, что пора вставать, думать о предстоящем лете, о продолжении рода, о том, какое семя упадет в богатую лесную землю осенью.

В предчувствии весны и птицы стали чаще попадаться на глаза, – до этого они прятались в дремучей глухомани, в промороженных пространствах, пережидали там холодную пору, заодно спасались и от немецких бомб, – самолеты с крестами на боку регулярно появлялись над партизанскими угодьями, накрывали огненным ковром все приметное, что попадалось им на глаза, крушили лес, стараясь выкорчевать «народных мстителей», но у партизан на случай бомбежек имелись свои схоронки, отправить их на тот свет можно было только прямым попаданием десятка бомб, а прямое попадание в схоронку с высоты – явление такое же редкое, как женитьба австралийского кенгуру на африканской макаке в белорусском лесу среди снегов и елей.

Весна, проснувшийся лес, зелень, споро потянувшаяся наверх в оголившихся проталинах, молодая крапива – первое съедобное растение, проклюнувшееся среди холодных кустов, сулящее пару дополнительных блюд в скудном партизанском меню; за крапивой выползет дикий лук, за луком щавель, за щавелем чеснок, такой же вкусный и полезный и мало чем отличающийся от черемши, потом расцветут разные будылки, вкусом своим напоминающие молодую морковь, за ними ягоды, за ягодами грибы, и пошло, и пошло…

По грибы женщины из хозкоманды отряда выходили специальной бригадой, набирали большое количество боровиков, сушили на железных противнях, в результате супы из сушеных грибов, да картошка жареная с мочениками – отмоченными белыми не переводились на партизанском столе до середины февраля.

Март очень часто выпадал голодным, таким голодным, что в этот месяц хоть коренья в лесу выкапывай, но, кроме горьких сосновых веревок, узловатых и прочных, как железные канаты, ничего не выкопаешь.

Одна надежда в марте, да и в начале апреля тоже – ранцы фрицев, в которых гансы и иоахимы прятали свою еду, да воинские склады, на которых среди неструганых полок зимовали картонные и фанерные ящики с ногастыми и клювастыми орлами, ловко нанесенными по трафарету на бока, с надписями, по которым говяжью тушенку можно было отличить от супа из бычьих хвостов, а вяленую треску от копченой курятины и лягушек, специально заброшенных для гурманов из Франции.

Иногда выручала Большая земля, подкидывала кое-что, самолеты сбрасывали продукты – мешки с сахаром и крупой, муку и макароны. Мясо закидывали крупными порциями – коровьими тушами.

Если питаться экономно, то на одной туше можно было продержаться неделю, но чаще всего этого не было. Отряд-то большой, каждому рту надо было отрезать хотя бы маленький кусочек мяса, и тетка Авдотья поступала по справедливости – говядиной лакомился не только Сафьяныч, а все, вплоть до хромого шорника по фамилии Адамович, который на задания вообще не ходил.

Да и не нужен был героизм Адамовича никому, даже Сафьянычу, который, как командир, любил произносить победные речи и отмечать отличившихся бойцов, главная задача шорника состояла в том, чтобы конская сбруя всегда находилась в исправности, чтобы в любую минуту можно было нахлобучить хомут на лошадиную шею и, загрузив подводу партизанским людом, скакать в нужное место.

Первым рейсом летчик Мамкин увез на Большую землю малышей – их погрузили в кукурузник в тех же самых мешках с притороченными к ним веревками, конструкцию ломать не стали… Малыши, понимая, что происходит нечто важное, от чего зависит их жизнь, молчали. Только глазенки блестели осмысленно и горько – несмотря на малый возраст, ребятишки эти успели хватить столько, что не всякому взрослому выпадает на его долю. В первый рейс Мамкин всю малышню и вывез. Беспокоился только – перенесут ли они взлет и посадку? И еще – вдруг «мессершмитты» в воздухе попадутся и от них придется уходить?

Кукурузник тогда такие прыжки и кульбиты будет совершать, да скакать по-козлиному – не приведи господь, во время какого-нибудь крутого разворота или петли зубы запросто могут вылететь изо рта. Конечно, это преувеличение. Но преувеличение не очень великое, – во всяком случае, когда, уйдя от «мессера», Мамкин приземлялся на аэродроме, у него в ушах стоял нехороший звон, а ноги словно бы свело судорогой.

Хорошо, кукурузник – самолет маленький, в случае пикирования с высоты любого двухлетнего страдальца, находящегося внутри фюзеляжа, далеко не унесет, не забросит в хвост или под мотор, – не покалечится он… Хотя оцарапаться, конечно, может. Да и то, пожалуй, несильно.

Первый рейс закончился идеально. Саша Мамкин был доволен: взлет хотя и был крутым, свечкой вверх – иначе не получалось обойти высокие деревья, Мамкин обязательно задевал за них лыжами, – прошел прекрасно, был также нырок в глубокую воздушную яму, но и он закончился благополучно, ни один из двухлетних пассажиров не подал голоса, даже писка, и того не было; Мамкин в полете все прислушивался – не раздастся ли из фюзеляжа какой-нибудь испуганный крик? Нет, не раздался.

Приземление же было плавным, ровным, словно Мамкин садился на пуховую перину. Но садился он на утоптанный, вручную приглаженный катком снег.

На аэродроме, разбитом на границе Белоруссии и Смоленской области, его встретил командир эскадрильи Игнатенко, измученный бессонницей (он совершил неудачную посадку и повредил себе ногу, по ночам его мучили боли, не давали спать, – то ли нерв какой, очень чувствительный, защемил себе комэск, то ли что-то еще, может быть, имел место закрытый перелом, но Игнатенко в госпиталь не пошел, остался в части, на подножном лечении), нашел в себе силы улыбнуться Мамкину.

– Саш, пляши, – сказал он.

– С какой радости?

– Радость есть. Я бы и сам сплясал, да не могу. – Игнатенко поморщился, уголки рта у него болезненно опустились.

– Давай, давай, Ефремыч, раскалывайся.

И Ефремыч раскололся, не расколоться было нельзя.

– Тебя орденом Красного Знамени наградили, – торжественным тоном произнес он.

Мамкин не выдержал, сбацал несколько коленцев, рот у него растянулся от уха до уха, – похвалил самого себя:

– Ай, да Мамкин, ай, да молодца!

Решив, что сплясал он мало, сплясать надо больше, Саша отколол еще несколько лихих, популярных в его деревне коленцев, хлопая себя ладонями по ногам, доставая даже до пяток, повторил восторженно, с заводными радостными нотками, возникшими в его звонком голосе:

– Ай да Мамкин, ай да молодца! Ну и молодца! Вот у меня дома этому делу удивятся, а!

– А чего, действительно молодца! – похвалил его командир, улыбнулся скупо – наверное, вспомнил собственную молодость, когда сам был таким же моторным, губастым, шумным, заводным, как и Санька Мамкин, ничего у него тогда не болело, и плясал он точно так же, очень охотно, лихо выворачивая ноги и громко, почти не нагибаясь, хлопая по пяткам ладонью. Покачал головой одобрительно, затем, разом согнав с обветренных губ улыбку, сказал: – Завтра снова полетишь в отряд, к партизанам… Детей велено вывезти как можно скорее.

– В отряд, так в отряд, нам, татарам, все равно, – покладисто проговорил Мамкин, стянул с головы брезентовый шлемофон, похлопал им по колену.

– И еще, – добавил Игнатенко посуровевшим тоном, – зайди к дежурному, возьми письмо. Сегодня почта была.

Вот день какой роскошный, удачный выдался, – просто редкостный, почаще бы такие дни выпадали!

Из кукурузника, из фанерных закоулков его, пахнущих бензином и масляной краской, выскребались детишки, тем, кто не мог сам себя достать из самолетной глубины, подсобляли взрослые, вытаскивали на свет Божий, отряхивали и ставили в строй… Затем строй этот детский повели в столовую – там ребятам приготовили летчицкое угощение – трофейный шоколад в тарелках и компот.

Не знали взрослые, что шоколада этого ребята наелись под завязку – в детском доме так плотно напихали его в себя, что даже в старости будут помнить его вкус и морщиться нехорошо, кривить губы с мыслью: а не засунуть ли палец себе в рот, чтобы вырвало?

Письмо пришло от учительницы младших классов Лены Воробьевой, – вернее, не Лены, а Елены Сергеевны, обаятельной городской особы из Ульяновска, куда Мамкин летал прошедшей осенью получать новый кукурузник.

В полк гражданской авиации пришла разнарядка на четыре новые машины, и четыре пилота полка, – Игнатенко, Мамкин и еще двое человек – перегнали их по воздушным закоулкам, «задами и огородами», чтобы не напороться на немцев, в свою часть.

Во всех ульяновских кинотеатрах шел фильм, который народ посещал по нескольку раз в месяц, люди готовы были смотреть это славное кино еще и еще, – «Битва под Москвой». На сеансах зрители растроганно хлюпали носами, вытирали лица платками и рукавами пальто, радовались и мечтали о том светлом, заставляющем замирать сердце времени, когда победа будет одержана не только под Москвой, но и на всех фронтах, по всей линии от Мурманска и Печенги доТуапсе и горных прикубанских сел.

У летчиков выдался один свободный вечер, и они пошли в кинотеатр, расположенный недалеко от городского сада.

Дворец киноискусств располагался в старом деревянном здании, стулья в зале были скрипучие, сам зал хоть и просторный, но душный, – впрочем, люди духоты не замечали, вздыхали счастливо и одновременно тревожно, отжимали мокрые соленые платки прямо на пол, под ноги и вскрикивали едва ли не обреченно, испуганно, когда видели гитлеровские танки, крушившие гусеницами детские игрушки, сугробы, из которых торчали мертвые руки со скрюченными пальцами и обгорелые трубы крестьянских хат.

Мамкин тоже было захлюпал носом, но вовремя остановил себя, вгляделся в сумрак зала, по которому бегали светлые тени, вспыхивали и гасли блики, грохотали тяжелые траки и казалось, что ветер сражения заставляет людей опасливо пригибать головы.

Позади Мамкина сидела темноглазая, с тонким смуглым лицом девушка, и летчик беспокоился, не загораживает ли он своей головой экран, видно ли, как наши сибиряки в овчинных полушубках ломают ребра немцам? Девушка ловила взгляд Мамкина и молча улыбалась ему.

Летчик же всякий раз смущенно произносил: «Извините!» – и старался теснее вдавиться крестцом в стул, чтобы его лохматая голова не загораживала этой волжской красавице экран…

Когда кончился фильм и в зале зажегся тусклый, какой-то немощный свет, народ в рядах поднялся как по команде, дружно и в едином порыве захлопал ладонями.

Люди аплодировали не только толковым киношникам, снявшим этот фильм, а в первую очередь солдатам, так умело и храбро остановившим ненавистного врага.

Девушка аплодировала тоже. Мамкин переместился чуть в сторону, смещаясь на бок, чтобы было видно лицо девушки, – скосил взгляд и довольно улыбнулся: разместился он удачно. Аплодисменты звучали минуты три, не менее, потом стихли, и народ потянулся к выходу.

На улице уже было темно, редкие фонари светили так же немощно, как и лампочки в кинозале – вполнакала.

Девушке в такой темноте трудно будет добираться до дома – ноги ведь сломает в первой же канаве. Летчики, с которыми Мамкин пришел в кино, поняли его интерес к темноволосой девушке и ждать не стали – посчитали, что только мешать будут. Наверное, с их точки зрения это было верное решение.

Девушка, шедшая впереди Мамкина, метрах в десяти, придержала шаг, тревожно вгляделась в гнетущий сумрак улицы.

– Как же вы домой пойдете? – спросил Мамкин и машинально поправил на себе борта шинели.

– Не знаю, – ответила девушка легкомысленно, – как-нибудь.

– А если встретятся хулиганы?

– Совсем не обязательно. Хулиганов может и не быть.

– Обычно раз на раз не приходится, – в голос Мамкина натекли озабоченные нотки, – рисковать не надо… Пойдемте, я вас провожу.

Девушка облегченно вздохнула, но тем не менее протестующее вскинула голову и отступила на шаг в сторону.

– А это удобно?

– Вполне. Более того, мне будет приятно – я сделаю для вас доброе дело. И главное – буду спокоен. Ведь хулиганов ныне в любом городе, как сверчков на печке. А у меня оружие с собой. – Он хлопнул по боку, где на ремне висел верный убойный ТТ. – Ежели что, отстреляемся.

– У нас стрельба иногда действительно бывает… Ночью, – речь у девушки была хорошо поставлена, будто у актрисы, но актрисой она явно не была – актрисы приезжали к ним на фронт, посещали и их полк, выступали с веселыми программами, ужинали вместе с летчиками, каждой из них выделяли по шкалику спирта вместо гонорара, – в общем, весело было, но это были совсем другие люди…

– Хотите, я угадаю, кто вы по профессии? – предложил он.

– Попробуйте, – живо отозвалась девушка.

– Вы – учительница.

Девушка от неожиданности остановилась.

– Откуда вы узнали?

– Догадался. К этому есть еще небольшое добавление. Вы преподаете в младших классах.

– Вы колдун, – изумленно проговорила девушка, – настоящий колдун из сказки Бажова.

Улица была пустынна, ни одного человека из тех, кто волной выплеснулся из кинотеатра, не было, половина окон в домах уже не светилась – завтра предстоял рабочий день, и он обещал быть трудным.

– Нет, я не колдун. – Мамкин по-школярски энергично мотнул головой, подивился некой легкости, возникшей в нем. – И к популярным уральским сказкам не имею никакого отношения. Хотя колдуном у себя в полку мы иногда называем начальника метеослужбы… А я… я – обычный летчик. Даже не военный летчик, а гражданский.

– Да, у вас нет петлиц… Но на шапке – летная кокарда.

– Это не кокарда, а капуста.

– Что-что? Не поняла…

– Мы эти кокарды называем капустой. Есть еще птички, но их крепят только на фуражки.

– Интересно как… Капуста… птичка. Огород какой-то, охраняемый пернатыми.

– И последнее, – сказал Мамкин, подставил девушке локоть, и та ухватилась за него. – Вас зовут Леной. Правильно?

Над крышами домов пронесся ветер, прилетевший с Волги, громыхнул куском оторванной от деревянного основания кровли.

– В паспорте действительно стоит Елена, а домашние величают Лелей… Раз уж вы такой угадыватель, то, может быть, и фамилию мою назовете, а заодно и номер школы, в которой я работаю?

– Нет, этого я не одолею, – Мамкин засмеялся. Помотал головой, – ни фамилии вашей, ни номера школы…

– А я думала, вы действительно волшебник.

– Далеко и далеко не он. И вряд ли когда волшебником буду. Возраст уже не тот.

– А возраст тут при чем?

– Обычно волшебников воспитывают с детства. Даже раньше – с пеленок, а может быть, и в утробе матери, – убежденно проговорил Мамкин, – а я свой пеленочный возраст даже не помню. И вообще такого у меня не было.

– Это почему же?

– Я из деревни. А в деревнях такого понятия, как пеленки, не существует… И не существовало, по-моему, никогда.

Мамкин замолчал. То ли село свое вспомнил, то ли колхоз, гордостью которого был американский колесный трактор «фордзон» (кстати, перед самой войной колхоз получил еще два трактора – так же колесные, отечественные, марки ХТЗ – Харьковского завода, и они были нисколько не хуже американца), то ли дом родной, где провел лучшее время в своей жизни. С играми в лапту на зеленых весенних лужайках, с пасхальным битием крашеных яиц «Кто кого зароет» и карасевой рыбалкой – караси в их пруду водились такие вкусные, что приятель Мамкина по имени Никиток однажды чуть язык свой не проглотил – язык вместе с жареным карасем, сдобренным сметаной, сам уполз в горло.

Ветер усилился – пробивал теперь насквозь не только скромное женское пальтецо, но и шинель, забирался в рукава, кололся, щипал кожу, – погода в этих местах менялась стремительно, – значит, где-то неподалеку пролегал горный массив или на климат так сильно влияла великая река Волга… Так недалеко и до того момента, когда ветер начнет сносить крыши.

Мамкин вскинулся, словно бы пришел в себя, покосился на спутницу, которая продолжала молчать, словно бы боялась нарушить мысли спутника, и Мамкин был благодарен ей за это; когда-то в детстве он очень боялся девчонок, – собственно, боялся не только в силу своего характера, боялись все пацаны… Наверное потому, что не знали, как себя вести с ними, что им говорить, с какой стороны подступаться…

Осмелел Мамкин только в пору учебы в летной школе. Один раз в месяц к ним на курсантские вечера приходили девочки из педагогического техникума, и преподавательница танцев учила будущих летчиков не робеть, вести себя раскованно, если рядом оказывалась представительница прекрасного пола.

Дело это оказалось сложным, гораздо легче было научиться летать, но ничего, не боги ведь горшки обжигают, в конце концов и эта наука была освоена, в результате учлет Мамкин перестал считать, что все девушки в Советском Союзе были рождены на другой планете и тайком переправлены на Землю.

– О чем вы думаете? – неожиданно спросила его спутница.

– Да-а, – протянул Мамкин едва слышно, – ни о чем, собственно. Когда не о чем говорить – говорят о погоде, а я, как видите, о погоде не говорю.

Они прошли еще одну улицу, такую же мрачную и слабо освещенную, как и предыдущую, и едва собрались свернуть в старый, серпом изогнутый проулок, в конце которого находился дом, где жила учительница младших классов Елена Воробьева, как из проходного двора слева выплыли трое в одинаковых телогрейках и черных шапках, украшенных никелированными молоточками – похоже, железнодорожники…

А может, и нет.

Выплыв на простор ночной улицы, они мгновенно окружили Мамкина с Леной и многозначительно похмыкали в кулаки.

– Чем, мужик, у тебя заряжен наган? – спросил один из них, плотный, с крупными мозолистыми руками и раздвоенной нижней губой, похожий на огромного зайца, наряженного в рабочую одежду. Итого губ у него было три: две нижние и одна верхняя, длинная, козырьком накладывающаяся на двойную нижнюю губу. – Сладкими соевыми батончиками или чем-то еще?

Напарники губастого дружно заржали, смех их был неприятен Мамкину. Что-то холодное, жесткое возникло у него в груди, поползло куда-то вниз, в живот, родило ознобную боль, Мамкин потряс головой, приходя в себя и положил руку на кобуру.

– Что, хотите чайку испить с моими батончиками?

– Ай-яй-яй, сейчас наган вытащит – как страшно! – запричитал трехгубый. – Как бы нам в обморок не попадать, всем сразу. Ай-яй-яй, – завопил он снова.

Пистолет – потертый, с облысевшим воронением ТТ Мамкин выхватил так стремительно, что налетчики даже не успели отреагировать на это движение: одно мгновение – и он уже сжимал своего «Тульского Токарева» пальцами. Короткое движение стволом вверх, и налетчиков оглушил грохот выстрела.

Звук у ТТ всегда был сильный, звон из ушей после стрельбы надо вытряхивать долго, налетчики разом отшатнулись от Мамкина с Леной, замерли в нехорошем онемении.

– Может, кто-то захотел отведать сладкого батончика персонально? – спросил Мамкин, направил пистолет на трехгубого. – Ну?

– Тихо-тихо, парень, мы же пошутили, – примиряющее пробормотал трехгубый, – ты чего, шуток не понимаешь?

– Как видишь, не понимаю, – гаркнул Мамкин на всю улицу, сделал это специально – пусть народ знает, что происходит у него под боком.

Трехгубый поднял руки, в успокаивающем движении придавил ими воздух.

– Все-все, начальник… Мы уходим.

– Уходите? Куда? – Мамкин ткнул в него стволом пистолета. – А ну стоять!

– Уходим, уходим, – примирительно прорычал трехгубый, – извини, начальник!

В следующее мгновение он неожиданно развернулся и, гулко топая ботинками, прыжками унесся в темную холодную подворотню, следом за ним затопали мерзлыми подошвами его напарники, – всего несколько секунд прошло, а гоп-стопников не то чтобы не было, ими вообще уже не пахло: из пространства даже их дух выветрился.

Мамкин потыкал стволом ТТ в темноту, вначале в одну сторону, потом в другую и засунул пистолет в кобуру.

Девушка стояла рядом, крепко ухватившись за его локоть, как за единственное спасение. А ведь это действительно так – он единственное ее спасение: эти уроды раздели бы девушку до нижнего белья и, если бы не Мамкин, домой отправили бы в одной комбинации. Да вдобавок бы еще и изнасиловали. И откуда только берутся такие люди? Известно откуда – их рождает человеческое общество.

– Испугались? – хриплым напряженным шепотом поинтересовался Мамкин. – Не бойтесь, они больше не вернутся.

Девушку трясло, – дрожь эта нервная не проходит обычно долго, скручивает человека в жгут, это Мамкин знал, как никто – видел таких людей не единожды, – а потом дрожь исчезает, остаются только воспоминания. Но и воспоминания эти, в свою очередь, рождают на коже колючую, трескучую сыпь, которая не проходит, кажется, никогда. Увы.

Остаток пути до Лениного дома, расположенного в конце проулка, – метров двести-двести пятьдесят, – проделали без «дорожных приключений». Дом, в котором обитала Лена, был обычным дощатым бараком, из щелей которого в нескольких местах высыпались круглые пузырчатые шарики шлака – лучшего утеплителя той поры.

Лена остановилась, показала на барак рукой:

– Здесь я живу.

Голос у нее подрагивал – еще не оправилась от встречи с гоп-стопниками, – озноб пока не прошел, но он пройдет, хотя и не сразу, для этого нужно время.

– А вы говорили, добежите сами, без охраны… Больше не рискуйте, Лена. – Мамкин улыбнулся сочувственно и одновременно тревожно – на родине Ленина могли бы давно переловить не только искателей приключений, встретившихся им, но и всех других, кто залезает в чужие карманы или выдает себя за сына лейтенанта Шмидта. Но нет, взяли и зачем-то оставили мусор на развод. – Я вам напишу с фронта, можно? – Мамкин внезапно почувствовал, что голос у него наполняется простудной хрипотой.

Девушка согласно наклонила голову, стерла что-то с уголков глаз.

Фамилия у нее была простая, русская, как, собственно, и биография, – Воробьева. Она продиктовала свой адрес и, пока Мамкин, едва приметно шевеля губами, запоминал его, провела рукой по шинели, стряхивая что-то, поправила борт и, взглянув на Мамкина прощально, одолела что-то в себе, сорвалась с места и побежала к бараку.

Некоторое время Мамкин глядел ей вслед, глядел, даже когда девушки не стало – ее поглотило серое, неряшливо огрузшее на земле строение, потом, словно бы не веря тому, что Лены уже нет, сглотнул твердый солоноватый ком, возникший во рту, и тихими вялыми шагами двинулся к выходу из проулка.

Ему теперь надо было по нескольким улицам добраться до кинотеатра, а от него прямая дорожка вела к общежитию, в котором поселили летчиков полка гражданской авиации, прибывших с фронта.

На душе было неспокойно, тускло, горло сдавливало что-то непонятное – то ли боль, то ли тоска, решившая внезапно навалиться на него, то ли голод – после тощего завтрака в восемь часов утра он больше ничего не ел… Но это – дело поправимое, в тумбочке у него лежит полбуханки серого местного хлеба и два куска пиленого сахара.

Если не удастся достать заварки, то он вскипятит чайник и полакомится кипятком. – такой вариант тоже устраивал Мамкина.

Лена писала, что у нее все в порядке, она жива и здорова, только вот ребята ее класса ведут себя не по-пионерски – шалят, шумят, безобразничают: считают Елену Сергеевну своей ровесницей и поступают соответственно, а вот как справиться с ними, она не знает… Мамкин не сдержал улыбки – представил себе, как Лена воюет с горластыми школьными воробьями.

Воробьева-воробей воюет с воробьями. Можно понять, какой шум стоит у нее в классе.

Еще Лена жаловалась, что ей не удалось съездить к тетке на другой берег Волги: власти закрыли мост для гражданских лиц, надо оформлять пропуск, а это – штука затяжная, поскольку некий изобретательный бюрократ придумал целую процедуру их выдачи и приравнял эти никчемные бумажки к фронтовым наградам. Чтобы получить бумаженцию, надо едва ли не подвиг совершить.

– Тьфу! – отплюнулся Мамкин. – Душонки бумажные, чтоб вас приподняло да хлопнуло!

Ругаться Мамкин не умел, в его родной деревне это не культивировалось, не ругались ни матом, ни чернаком. Да и очень сопротивлялись жители внутренне, когда требовалось обозвать кого-нибудь олухом или просто лодырем. Такова была моральная культура у его земляков, и Мамкин ее поддерживал.

Еще Лена сообщала, что с фронта в их школу вернулись два учителя, оба комиссованные после ранения, один вообще на костылях… Мамкин не выдержал, поморщился сочувственно: молодому мужику на костылях будет трудно, особенно трудно на первых порах, жизнь покажется величиной с овчинку, но делать инвалиду нечего – надо жить, дышать, радоваться голубому небу и приспосабливаться к реалиям быта. Гораздо хуже тем, у кого оторваны руки или выбиты глаза.

Лена писала также, что ее сделали классной руководительницей сразу в двух сменах, утренней и вечерней, – утром она преподносит науки школярам, а во вторую смену занимается со старшеклассниками, толкует с ними о жизни и пропагандирует русскую литературу, – вплоть до великой книги «Война и мир». Старшеклассники относятся к Толстому очень серьезно, и эта серьезность Елену Сергеевну радует…

– Мамкин! Саша! – раздался за спиной недовольный голос командира эскадрильи. – Ты почему не отдыхаешь? Завтра утром, как только рассветет, тебе снова лететь к партизанам.

– Понял, – хмурым голосом проговорил Мамкин, улыбка сползла с его лица: только что он общался с Леной, вспоминал ее, был доволен, на душе рождалось светлое тепло, но вот комэск все прервал.

Восход солнца завтра в пять сорок утра, значит, в это время он уже должен будет сидеть в кабине кукурузника и с прогретым мотором готовиться к рулежке, за которой последует взлет.

– Все понял? – напористо поинтересовался Игнатенко.

– Все.

– Тогда выпей чаю на сон грядущий и – баю-баюшки баю…

Вечер сгустился над аэродромом, было много фиолетовых красок – и тени были фиолетовыми, и свет – с примесью яркой белесости, в недалеком лесочке, среди деревьев, перемещались какие-то искривленные фиолетовые фигуры, то пропадали, то возникали вновь, свежий ветер приносил оттуда запах влажной лежалой травы, кореньев и чего-то еще, непонятного и даже сладкого, – возможно, просыпающихся цветов.

Но день сейчас, слава богу, стал большим, не то что где-нибудь в конце ноября – семь часов с небольшим довеском, ныне же долгота его – тринадцать-четырнадцать часов. При определенной сноровке можно сделать два рейса к партизанам.

Придя в сарай, жарко протопленный дежурным сержантом из БАО – батальона аэродромного обслуживания, Мамкин стянул с себя унты, комбинезон и нырнул под двойное одеяло, сшитое и пары шерстяных трофейных покрывал.

Покрывала были теплые, мягкие, так что усталый Мамкин уснул почти мгновенно…

Рано утром вылететь не удалось – на землю наполз сильный туман, лег плотно, как снег, вылетел Мамкин в два часа дня, почти у самой критической отметки, которая позволяла вернуться домой засветло.

Линию фронта лучше всего было проходить в воздухе по коридорам (как, собственно, и на земле), которые Мамкин определял сам, глядя на карты, испещренные значками и уточнениями разведчиков, добавлял к ним свои собственные наблюдения, сделанные с высоты… Таким образом коридоры мамкинские проходили над стыками гитлеровских частей, там, где не было зенитных пулеметов.

Впрочем, если напороться и на простой пулемет – тоже будет несладко, фанерный У-2 может заполыхать, как свечка, поэтому в воздухе Мамкин всегда ожесточенно крутил головой, стараясь засекать все опасные места на земле, а заодно следить за пространством. Из-за любого дырявого облачишки мог выскользнуть «мессер» – машина скоростная и очень опасная, цепкая.

Спасти кукурузник при встрече с «мессером» могла только малая высота, да черепашья скорость.

«Мессерам» черепашьи скорости не были подвластны, и Мамкин старался использовать это обстоятельство максимально и научился ловко обводить немецких летчиков вокруг пальца.

Немцы ругались в воздухе последними словами, обзывали пилота «рабом тряпичной машины», «русской свиньей», «летающим сортиром», плевались, но ничего поделать не могли. Стоило им только немного сбавить скорость, чтобы совершить маневр и приладиться к «кукурузнику», как «мессер» немедленно начинал терять высоту – того гляди, клюнет носом и сорвется в штопор.

Но хуже «мессеров» были зенитные установки, расположенные на земле. Их Мамкин старался обходить аккуратно, поштучно и, честно говоря, побаивался больше, чем «мессеров», особенно, когда снизу начинали бить четырехствольные установки – в четыре раскаленные струи.

Такая установка разрежет пополам не только кукурузник – легко распилит даже бронированный штурмовик.

В одном месте, в лесу, он заметил четыре немецкие машины мрачного серого цвета с черными крестами на дверях кабин, на прицепе у двух находились зенитные лафеты с длинными стволами, две другие машины были накрыты брезентовыми пологами, – то ли ящики с боеприпасами там находились, то ли люди, – с высоты не определить…

А с земли повеяло таким холодом, что Мамкин поспешно дал газ, уходя в сторону, нырнул в сизую слоистую дымку и потянулся к планшетке, чтобы нанести замеченную огневую точку на карту.

В горле возник противный комок, имеющий странный свинцовый привкус, Мамкин ухватился за кадык пальцами, чтобы освободить горло, помочь одолеть пробку, но пробка оказалась упрямая, простыми манипуляциями не одолеть. Надо пару раз крепко врезать самому себе по хребту, только тогда пробка пойдет трещинами и начнет рассасываться.

Внизу медленно тянулся мрачный лес, сквозь черноту сосновых макушек угрюмо просвечивали серые снеговые пятна, иногда попадались темные развороченные поляны, искалеченные немецкими бомбами – это фрицы стремились достать партизан… Достали ль они их – никому не ведомо (кроме партизан, конечно), а вот лес здешний достали точно – даже с высоты были видны измочаленные толстые коренья, тянувшиеся в молитвенном движении вверх, изрубленные ободранные комли, стволы, обломки пней были небрежно разбросаны.

Хорошо, что хоть уцелевшие деревья не засохли.

Попадались места, куда немцы носа не совали, боялись, поэтому старались обрабатывать их с самолетов.

Впереди мелькнула тройка серых, сливающихся с небом «мессеров», Мамкин засек их раньше, чем они засекли его, торопливо нырнул вниз, постарался слиться с верхней бровкой леса, – некоторое время полз над самыми макушками деревьев, чуть не цепляясь за них колесами, выжидал.

Немцы, потеряв его, прочесали пространство над лесом и исчезли, слившись с выпуклой обрезью горизонта – у них были свои дела, у Мамкина – свои.

Он добавил газа, немного набрал высоты и поспешил на партизанский аэродром, расположенный в темных лесных дебрях, с неба, к сожалению, ничем не прикрытых. А прикрыть надо было бы – ведь изуродовать ровную полосу, отведенную для взлетов и посадок, очень несложно: две-три бомбы, сброшенные прицельно с небольшой высоты, ломали все, после налета можно было искать место для нового аэродрома.

Идя по маршруту, он продолжал примечать разные детали – поваленные деревья, пару дымков, мирно, совершенно по-домашнему вьющихся среди могучих, слившихся макушками в единый непроницаемый полог сосен, некрупное озерцо с черной серединой – недавно в нем проломили лед… Все это надо было знать Мамкину, знать и помнить, поскольку любая из этих деталей могла сгодиться завтра или послезавтра, и не просто сгодиться, а помочь ему остаться в живых.

Он пролетел десятка полтора километров и увидел, что слева над лесом поднялась большая стая ворон. Вороны в дебрях не живут… Тогда что они тут делают?

Понятно, что. Прилетели на человечину. Явно там на полянке, где-нибудь в укромном месте лежат убитые. Немцы ли это, либо русские с белорусами, или же какие-нибудь беженцы, прятавшиеся в землянках, узнать Мамкину не было дано, сверху этого не увидишь.

Важно другое: вороны прилетели на запах чужого несчастья. Сбившись в плотную темную кучу, они могли всадиться в мотор, в винт, переломать лопасти, а это – штука для кукурузника опасная.

Проводив самолет недобрыми взмахами крыльев, стая вновь опустилась в лес – доедать недоеденное.

– Тьфу! – не удержался Мамкин, сплюнул через плечо. – Жаль, дробовика нет… Тьфу еще раз! – Он заметил далеко в стороне крестик одинокого самолета, но определить, что это за аппарат, наш или немецкий, не успел – тот растаял в воздухе. Наверное, такой же бедолага, как и он, вооруженный пукалкой, посыльный или почтовый… М-да, так и хочется выругаться.

Через тридцать минут он был уже у партизан.

– Ну, как ты, друг сердечный, поживаешь? – увидев Витьку Климовича, Мамкин ухватил его за козырек старой потертой ушанки, нахлобучил на нос. – Угадай, чего я тебе привез?

– Конфету с Большой земли, – наугад, не задумываясь ни на секунду, ответил Витька и шмыгнул ноздрями.

Действительно, ну что еще может привезти пацану взрослый дядя с родной земли, на которой фрицами, наверное, уже совсем не пахнет?

– Почти угадал, но не конфету… А носом чего шмыгаешь?

– По привычке.

– Главное, чтобы не по причине простудного соплеобразования, понял? – Мамкин достал из кармана небольшой комочек, обтянутый пергаментной бумагой. – Вот, держи.

– Чего это?

– Чего-чего… Дают – бери, бьют – беги…

Витька с интересом развернул пергаментную бумагу, внутри оказался темный, с бугристой поверхностью, шоколад.

– Ух, ты!

– Летная пайка, – пояснил Мамкин, – в полку таким шоколадом кормят летчиков.

– Ух, ты! – повторил самого себя Витька, сунул нос в шоколад, затянулся сладким тропическим духом. – Пахнет как хорошо! Это наш шоколад, советский?

– Наш, – подтвердил Мамкин, – советский. Шоколад нам в полк прямо из Москвы привозят.

– Из самой Москвы? – Витькино лицо от неожиданности даже засветилось, сделалось торжественным, как в праздник Седьмого ноября, глаза посветлели. – Неужто из нее самой? Не загибаешь?

– Не загибаю, – с серьезным видом ответил Мамкин. – Пробуй, пробуй шоколад – через пару лет летчиком станешь. Как тебе такая перспективка?

– Через пару лет – вряд ли, – сомневающимся тоном произнес Витька. – Рано. – Аккуратно откусил кусочек шоколада. Разжевав, произнес восхищенно: – М-м-м, и верно, из самой Москвы.

В кукурузник тем временем грузили бывших детдомовцев, – впрочем, не совсем бывших, на Большой земле ребят без внимания не оставят, пристроят в какой-нибудь теплый, удобный, пахнущий вкусной едой детский дом санаторного типа. На Урале, в Сибири, либо в другом месте, до которого никогда не дотянутся фрицевы лапы.

– Вкусно, – сказал Витька, распробовав «лётную пайку», – гораздо вкуснее немецкого шоколада.

Мамкин с таким сравнением не согласился.

– Еще чего не хватало – наш шоколад класть на одну полку с немецким. – Голос его сделался недовольным, в нем появились скрипучие нотки. – Немецкий – на четыре полки ниже.

Несмотря на то что уже стоял апрель, темнеть начало быстро – в воздухе словно бы серая морось повисла, распылилась над землей, прилипла к сосновым веткам, сгустилась в сырых низинах… Это означало, что вечер будет затяжной, слепой, все предметы в нем начнут расплываться, растекаться по воздуху, обманывать человека, играть с ним – высоту, на которой идет самолет, можно будет определять только по приборам, все остальные определения окажутся неверными…

Немцы называют такую видимость «между волком и собакой», в ней невозможно различить ни волка, ни собаку, ни страуса, ни пингвина – никого, словом. Немцы даже летать опасаются… Хотя летчики они – очень неплохие, это Мамкин знал по собственному опыту.

Он проверил ребят, погруженных в кукурузник, подергал крепления, пробуя их на прочность – не покалечатся ли во время возможных маневров в воздухе, перед тем как запустить мотор, подошел к Витьке Климовичу, привычно нахлобучил ему на нос козырек шапки.

– Летная пайка понравилась?

– Очень.

– В следующий раз привезу еще.

– А когда вы прилетите? – на «вы» спросил Витька.

– Завтра.

Погода назавтра выдалась паршивая. С утра пошел снег – крупный, очень похожий на новогодний, хотя и по-весеннему липкий, но потом температура воздуха поднялась, сильно потеплело, и снег обратился в дождь.

Дождь хлестал по земле яростно, за пару часов съел половину сугробов, оголил кусты и старые пни, начал рвать за жидкие космы прошлогоднюю траву.

Погода погодой, а вот задание-то никто не отменял: Мамкину надо было снова лететь в партизанский отряд. Он выждал, когда дождь немного подрастеряет свою прыть, запросил у метеорологов погоду, те дождевого усиления не обещали, и Мамкин решил взлетать.

Дорожка в воздухе была проторенная, изученная, у него имелось несколько коридоров, если в одном месте возникнет какая-нибудь непредвиденная бяка, он перескочит в другое место, – сунул в карман два пирожка с повидлом – для Витьки, и пошел к кукурузнику.

По дороге его догнал Игнатенко.

– Ты это, Сань, поаккуратнее будь, – попросил он, – сейчас могут летать только всепогодники, а ты помни… ты – всенепогодник. Понял? Это совсем другой коленкор. Хотя… хотя есть и положительный момент – посреди этого серого дождя вряд ли встретятся фрицы.

Тут Ефремыч, конечно, был прав – стоит только затеяться какой-нибудь хмари, да еще к ней добавить немного дымки, как немцы дружно прекращают свои полеты, сидят на аэродромах и глушат шнапс. По этой части они не меньшие мастера, чем русские по части бимбера – свекольного самогона.

– В общем, поаккуратнее будь, – вновь попросил на прощание Игнатенко, – следи, чтобы глаза твои не только нос видели, но и затылок. Вперед!

Дождь той порой вообще преобразовался в пыль. Но пыль эта была хуже сильного ливня, насквозь пропитывала все, что попадало под нее, – деревья, ткань, фанеру, даже металл, все делалось настолько сырым, что из всего можно было выжимать влагу.

Кукурузник отрывался от земли неохотно, тяжело, словно бы машину кто-то пытался держать за лыжи, – видно было, что эта муторная погода ей в нагрузку, как простудная болезнь, самолет тряс корпусом, перкалевыми крыльями, хрипел, стонал, плевался черным дымом, готов был плакать, но все-таки подчинился воле Мамкина, одолел земное притяжение и взлетел.

Сделав полуразворот, Мамкин взял курс на запад, к линии фронта. Глянул вниз – что там? Самолет шел на малой высоте… впрочем, для У-2 эта высота была вполне нормальной – это раз, и два – в такую погоду высоту можно было увеличить, все равно «мессеры» сегодня вряд ли выскребутся со своих аэродромных стоянок и взмоют в небо – исключено. Но набирать высоту Мамкин не стал.

Надо было увидеть, понять, что происходит на земле сегодня. А на земле, несмотря на непогоду, происходила обычная суета: согласно приказам высокого начальства передвигались войска – одни в сторону погромыхивающей выстрелами линии фронта, чтобы занять место в окопах, другие – в сторону тыла, на отдых или лечение, на переформировку, в конце концов, – в общем, у каждого потока была своя цель. В стороне от дороги в лесу «отдыхала» замаскированная колонна танков… Раз появились танки – значит, предстоит наступление.

Второй признак грядущего наступления – артиллерия. Если покажутся пушки на прицепе – значит, скоро будет отдан приказ сломать Гитлеру очередную руку или ногу.

Пушки попались – мощные «студебеккеры» тащили на прицепе целый артиллерийский полк. Сверху было видно, как из-под колес машин летят крупные ошмотья слипшегося мокрого снега, потом Мамкин засек еще одну артиллерийскую колонну, калибром помельче, пушки в ней тащили полуторки, все до единой новые, только что с завода. Значит, и воинская часть эта – новая, в кулак собираются силы, способные дать фюреру кулаком в ноздри.

– Вот хорошо! – не удержался Мамкин от восторженного восклицания и отер перчаткой мокрое лицо. – Так и до партизан фронт скоро докатится.

Мамкин даже на сиденье своем кожаном попытался приподняться, дать волю чувствам, забыв, что он привязан к креслу ремнями – расстаться с пилотским местом ему не дано.

Полет прошел спокойно, Мамкин и не заметил, как пришла пора приземляться… Он сделал круг над лесом и пошел вниз. Во время посадки из-под лыж вымахнули такие гребни мокрого снега, что они чуть не накрыли кукурузник с верхом. Будто два огромных крыла. Мамкину снег залепил даже лицо. Другой бы разозлился, выругался, а Мамкин лишь привычно обтерся и улыбнулся довольно:

– Хорошо… Весна!

Приготовившиеся к эвакуации ребята уже толпились под навесом, сделанным из лапника; первым из-под навеса выскочил часовой Витька Климович, закинул на плечо «шмайссер», замахал летчику одной рукой:

– Привет, дядя Мамкин!

Мамкин выбрался из кабины на мокрое крыло, с которого вода стекала сплошным ручьем, спрыгнул на темную куртину, вытаявшую из снега.

– Привет, Витька! – сказал он. – Как жизнь молодая, холостяцкая?

Витька неожиданно потупился. Тут Мамкин заметил, что за Витькой к кукурузнику подтянулся еще один паренек с рыжей, почти огненной шевелюрой – из породы тех, про кого в детстве пели: «Рыжий, рыжий, конопатый, огрел дедушку лопатой…» Наряжен рыжий был в телогрейку, из которой уже вырос, из коротких рукавов торчали большие красные кисти рук, настывшие в сырой мокрети, паренек стеснялся их, на голове у него гнездилась шапчонка с вытершимся до основания мехом.

– Знакомься, – сказал Климович летчику, – это мой приятель. Он – тезка, его тоже Витькой зовут. Фамилия – Вепринцев.

Мамкин подумал: хорошо, что он взял два пирожка. Получится по одному на нос, больше пирожков в летной столовой, к сожалению, не нашлось, не дали бы даже командиру полка – пирожки кончились. Мамкин протянул Витьке Вепринцеву руку, будто взрослому и представился, как и положено в таких случаях, тоже по-взрослому:

– Пилот гражданской авиации Александр Мамкин!

Вепринцев почтительно пожал протянутую ему руку, проговорил едва слышно:

– Виктор.

– А я вам, ребята, гостинец от наших летчиков привез. – Мамкин достал из кармана пирожки, завернутые в вощеную бумагу, похвалился: – С повидлом. Один пирожок одному Виктору, второй – другому. И – привет от командира нашей эскадрильи товарища Игнатенко.

– Витька к нам в отряд просится, но его не берут, – пожаловался Климович.

– Может, мне походатайствовать перед командиром? – предложил Мамкин.

– Бесполезно. – Климович поддернул на плече автомат и махнул рукой. – Уже пробовали, только командир показал нам радиограмму, где приказано вывезти детдом полностью, все сто пятьдесят человек. А если кого-то оставят у партизан, то с командира спросят по всей фронтовой строгости, вплоть до перевода в рядовые.

– М-да. – Мамкин с озабоченным видом поправил на голове шлемофон, проверил расшатавшуюся кнопку на ремешке – не вылетела ли? Нет, не вылетела. – Раз так, то я, наверное, бессилен.

– А там, за линией фронта, нельзя с кем-нибудь поговорить? А, дядя Мамкин?

– Главный партизанской штаб, Вить, находится не за линией фронта, в соседней землянке, а в Москве… Получается, что нельзя. Извини, конечно, но дело обстоит именно так… До Москвы я не дотянусь.

– Жалко. – Витька Климович заметно сник, зашмыгал носом.

Пирожок он уплел в один присест, махом. Проглотил, можно сказать, и расплылся в озабоченной бледной улыбке.

– Вкусно.

Второй Витька последовал за ним. Только расправлялся он со своим пирожком медленно, смаковал угощение, откусывал по крохотному кусочку, языком слизывал повидло, меленько работал зубами, давя прожаренное тесто – давно не ел русских пирожков… В оккупации, конечно, можно и онемечиться.

– А вот еще что есть. – Мамкин достал из планшетки небольшой плоский брикет, обернутый фольгой. – Еще кое-что… – Отдал брикет Климовичу. – Раздели пополам. Это, ребята, ваш летный паек.

В это время из леса выскочили двое саней. На передних санях Мамкин разглядел командира партизанского отряда Сафьянова. Бороду он себе малость укоротил и соответственно – помолодел. На груди у Сафьянова висел автомат с круглым диском – наш, советский, – ППШ.

В санях сидело человек шесть партизан. Во вторых санях стоял трофейный станковый пулемет и также сидели партизаны – прибыла смена аэродромного караула.

Кукурузник был уже полон и можно было взлетать, но Мамкин решил поговорить с командиром – вдруг что-нибудь удастся сделать для Витьки? Причем неважно, для какого Витьки, первого или второго, – дело-то общее.

Сафьяныч сам направился к самолету – пожать благодарно руку: хорошо, что Мамкин не забывает партизан, мог ведь улететь куда-нибудь еще, но нет, – летчик, проделав небесную дорожку в отряд, каждый раз возвращается сюда, вывозит настрадавшихся ребят… Сафьяныч пожал пилоту руку. Спросил по-дежурному быстро, глотая слова:

– Все в порядке?

– Все, – ответил Мамкин, – только вот… – Он замялся, не знал имени-отчества командира, а назвать его Сафьянычем, как называли партизаны, было неудобно.

– Чего только? – Командир отряда вопросительно поднял брови.

– Да вот… Один юный партизан просит за своего приятеля, чтобы того оставили в отряде…

– Витька Климович, что ли? Я же ему все объяснил. Если я не выполню приказ и кого-нибудь оставлю у себя – пойду под трибунал.

– Я ему тоже об этом сказал, но – дело молодое, горячее, знаете…

– Единственное, что я могу сделать – парнишку этого, Вепринцев его фамилия, кажется… – отправить на Большую землю с последним самолетом. Так что еще неделю с лишним он может провести в отряде.

– Спасибо за это. – Мамкин неуклюже приложил руку к груди – ну будто из фильма срисовал этот жест. – Это тоже много. Ну, я полетел!

– Счастливо, друг! Всегда ждем тебя, – торжественно и как-то очень церемонно объявил Сафьяныч, и Мамкин полез в самолет – надо было проверить, как устроились ребята среди неудобных фанерных конструкций.

Через несколько минут он запустил мотор, сделал перегазовку – движок покорно загремел, крылья самолета затряслись, и У-2, дернувшись резко, стронулся с места, наехал лыжами на небольшой сырой сугроб, небрежно смял его и пошел на взлет.

Мальчишкой, когда жил в деревне, Мамкин не раз видел, с какой радостью иная хилая лошаденка бежит домой – телега может рассыпаться от непомерной скорости. А скоростенка-то часто бывает в два раза выше той, с которой лошадка утром, выспавшаяся, отдохнувшая, отправлялась из конюшни в поле. Да и дорога домой часто бывает значительно короче, чем дорога из дома. Это закон.

Так и кукурузник. Взлет прошел лихо, легко, без перегазовок и разных объяснений с машиной, – иногда Мамкин объяснялся с самолетом и, если честно, вообще считал его живым существом, имеющим душу, сердце, память и вообще все, что имеет человек. И самолет уговорам поддавался – к летчику Мамкину он относился с уважением… Ну кто после этого скажет, что у кукурузника нет души?

Температура в небе немного сползла вниз, на земле было теплее, чем здесь, среди облаков, сверху косым потоком сыпались белые влажные перья, крутили виражи перед пропеллером и, перемолотые в пыль, уносились в разные стороны…

Мамкин прислушался: как там сзади ребята, все ли с ними в порядке, не стучат ли кулаками по обшивке? Нет, вроде бы не стучат, в «трюме» было тихо.

Чем ближе подходил кукурузник к линии фронта, тем лучше делалась погода, тем яснее становилось небо. «Весна берет свое», – отметил Мамкин. На душе было тревожно.

Все приключения, которые когда-либо выпадали на его долю, он чувствовал заранее, так было всегда. И вообще он считал это едва ли не обязательным условием своей фронтовой жизни.

Предчувствие не обмануло его: справа он засек двух «мессеров», идущих на небольшой высоте. «Опасные волки, – мелькнуло у Мамкина в голове, – идут на высоте, которая доступна только опытным фрицам. Начинающие на ней не ходят. Уж не те ли это волки, которых я видел в прошлый раз?»

Он ощутил необходимость немедленно куда-нибудь нырнуть, спрятаться, уйти в первое подвернувшееся плотное облако, чтобы «мессеры» не засекли кукурузник, не кинулись на него, как два шакала на утенка, случайно вылезшего из воды на берег…

В следующий миг Мамкин понял – немцы тоже увидели его, стремительно развернулись и, почти сливаясь с пространством, делаясь невидимыми в темном воздухе сумеречного дня, пошли на кукурузник в атаку.

Мамкин глянул вниз – что там под крыльями? Внизу тянулось старое поле, которое уже несколько лет подряд не пахали, со смерзшимися зарослями полыни, крапивы, чертополоха, каких-то низких, с раскидистыми голыми ветками кустов… Если это поле не распахать, то через несколько лет здесь будет расти лес.

Нырнуть вниз? Но что это даст? Здесь же негде спрятаться, за обледенелые низкорослые округлые кусты с короткими жесткими ветками неуклюжий четырехкрылый самолет не спрячешь. Набрать побольше высоту? Но там тихоходная машина вообще будет уязвима, как цыпленок на ладони, – щелчком можно будет сбить. Что делать?

Впереди, неглубоко внизу, к кукурузнику потихоньку приближался прозрачно-темный заснеженный лесок. Мамкин устремился к этой гряде деревьев, как к последней надежде: главное – дотянуться до него, а там…

Там вдруг что-нибудь подвернется. Надежда ведь всегда умирает последней. Мамкин до предела выжал газ, – кукурузник теперь шел на пределе своих возможностей, – но леса он достичь не успел, как над ним с ревом промахнули оба немецких самолета и на манер цветка о двух головках разошлись в разные стороны.

Сейчас будут заходить Мамкину в хвост – для атаки; вначале один зайдет, потом второй. Жаль, что у Мамкина на затылке нет глаз. Теперь его может спасти только тихий ход. На этом и надо поймать фрицев. Если бы кукурузник мог зависнуть на одном месте, Мамкин в нужный момент сделал бы и это, но этажерка не умела останавливаться в воздухе и замирать в одной точке.

Он оглянулся, засек, как один немец пристраивается к кукурузнику – облизывается уже, наверное, довольно, считает, что добыча займет достойное место в его желудке, – и за несколько мигов до того, как пилот «мессера» нажал на гашетку, ловко бросил машину вниз… Неглубоко бросил, метров на десять всего.

Длинная дымная очередь прошла над кукурузником и исчезла в пространстве. «Мессер» с ревом проскочил над самолетом Мамкина и крутой вертикальной свечкой заскользил вверх.

Второй «мессер» решил довести маневр первого до конца и также начал пристраиваться в хвост мамкинской этажерке.

Мамкин также повел самолет вверх, выпрямил машину, переводя полет в горизонталь. Сейчас важно было не выпустить из вида ни первого, ни второго, по десятым, может быть, даже сотым долям секунды просчитывать их действия.

Толкаться друг с другом, чтобы сбить кукурузник, немцы не станут, не в их это характере. Фрицы уверены в своей победе, хорошо знают, что максимум, чего может сделать пилот «руссише фанер» – стрельнуть в них каким-нибудь шоколадным батончиком, либо ледышкой, прицепившейся к крылу, больше ничего у него нет. Обманывать долго не удастся.

Пилоты «мессершмиттов» хохотали, глядя на неуклюжего тихохода, тупо борющегося с пространством, с тяжелым, пропитанным влагой и холодом воздухом, который, как им казалось, отбрасывает этот странный самолетик назад, прямо под стволы немецких авиапулеметов.

Мамкин тем временем отметил, что немец, приготовившийся атаковать, решил немного приподняться, а это означало одно – будет бить сверху, чтобы разрезать кукурузник сразу пополам, от носа до хвоста.

Но чтобы стрелять сверху, он должен будет в полете опустить нос, иначе промажет. Вот этот-то момент и надо будет засечь, не проворонить. Мамкин ощутил, как во рту у него сделалось сухо, губы начало покалывать от чего-то острого, ранее не опробованного. Не заметил летчик, что от напряжения он сдавил зубами нижнюю губу, прокусил ее до крови. Кровь выступила и на деснах.

И точно – выйдя на линию стрельбы, немец начал тихо, опасаясь, что «руссише фанер» уйдет из прицела, очень аккуратно опускать нос своей машины.

На этой аккуратности Мамкин и сработал, он резко пошел в гору. Все заняло несколько коротких, очень жестких секунд, в которые Мамкин ощутил каждую свою косточку, каждую жилку, был готов принять все заряды, выпущенные немецким истребителем, в себя, лишь бы остались живы ребятишки, набившиеся в фюзеляж кукурузника.

Длинная струя, плюющаяся дымом и ошметками огня, прошла ниже У-2, чуть не зацепив за латаные-перелатаные лыжи советского самолета… Удивленно ахнув от того, что не попал, немец поспешно отвернул в сторону, с досадой хлопнул себя кулаком по колену. Потом понимающе пробормотал сквозь зубы:

– Всякая курица, даже та, у которой нет яиц, хочет жить… Так и этот русский. – Пилот расцепил зубы, улыбнулся через силу, хотя на русского пилота был зол.

А на кукурузник делал новый заход первый «мессер». Пилот и этого самолета также вожделенно стискивал зубы, желая расправиться с летающей «русской фанерой». Ведь одного, максимум двух попаданий из пулемета было бы достаточно, чтобы эта кривая школьная доска с протертыми дырами вспыхнула, как кусок газеты, смоченный керосином, – в полторы минуты от смешной тарахтелки останется только пепел. И еще немного вони.

Немец отплюнулся.

Тем временем к кукурузнику подполз лесок, к которому Мамкин устремлялся, внизу, под крыльями начали беззвучно и как-то очень уж спокойно проплывать макушки деревьев. Снег серел в основном у комлей деревьев, а вот на ветках его почти не было, лишь где-то в глубине еловых лап виднелись ноздреватые, изъеденные капелью нахлобучки, но этот снег уже нельзя было назвать снегом… Это был не снег, а жалкое воспоминание о нем.

Леску этому, наполовину разбитому, Мамкин обрадовался – все-таки выросли деревья на родной земле, свои они, не чужие, защитят, ежели что, – если не защитят, то помогут.

«Мессеры» сделали еще два захода на кукурузник, нападали на него с хвоста и сверху, жалели, что не могли атаковать спереди и снизу. Спереди вообще было опасно – можно не рассчитать свою скорость и угодить под вращающийся винт «руссише фанер»; били по Мамкину длинными очередями, но ни разу не попали ни в пилота, ни в мотор.

Мамкину везло, он родился под счастливой звездой, вместе с ним под счастливой звездой родились и ребята, сидевшие и лежавшие сейчас в тесном чреве кукурузника.

Впрочем, во время последней атаки немцев Мамкин почувствовал, что машину тряхнуло, он знал, что означают такие тупые удары, проламывающие дерево, покосился влево и сразу увидел в верхнем крыле несколько пробоин – все-таки фриц попал… Вскользь, правда, по косой, но попал.

Понятно было, что заведенные упрямством не желавшего умирать русского, немцы будут гоняться за ним, пока у них есть боезапас, до последнего, а кончится огонек – поспешат уйти.

Ну, хотя бы какой ястребок с красными звездами на крыльях пришел на помощь, отогнал бы настырных волков, но наших истребителей не было – ни старых «ишачков», ни новых «яков» с «лавочкиными».

Оставалось рассчитывать только на себя. Мамкин подвигал шеей – от непонятной тяжести затекли плечи, руки тоже затекли, сделались чужими.

Немцы изменили тактику – выстроились в шеренгу, рядом. Очень плотно, почти касаясь крыльями друг друга, и пошли в атаку. «Придумали что-то новое, – с тоской подумал Мамкин, – раньше у них такого не было, подчинялись только своим летным правилам, отпечатанным на бумаге, а сейчас… Вот гады!»

Он понял, какую тактику изберут сейчас «мессеры»: хотя и нацелились они на сближение с кукурузником, но атаковать будут издали, длинными очередями. А потом свечками взмоют вверх и разойдутся в разные стороны.

Разойдутся, чтобы потом сойтись, и, если кукурузник не будет гореть, свалившись на землю вверх колесами, накинутся на Мамкина снова.

– Ну, давайте, давайте! – пробормотал он заведенно, впрочем, без всякого зла на врага, как и без испуга, не слыша своего голоса. – Может, лбами столкнетесь?

Он потом и сам не мог осознать, как это у него получилось, скорее всего, помог Всевышний… «Мессеры» словно бы сговорившись, – а может, так оно и было, – сбросили скорость, всего на немного сбросили, и неожиданно стали проваливаться вниз. Кукурузник выскочил из их прицелов.

Пилоты «мессеров» ударили по газам и сбились с линии, которая должна была вывести их на «руссише фанер», – быстро развернулись и снова зашли в хвост Мамкину.

А Мамкин продолжал тарахтеть над леском, ползти по-черепашьи неуклюже, медленно, тревожно поглядывая то вниз, на макушки деревьев, то назад, одолевая опасный холод, возникающий внутри и тревожась за ребят, находившихся в фюзеляже…

Да, эти сволочи не уйдут, пока не расправятся с ним, а точнее, пока у них в кассетах не кончатся патроны.

Под брюхо кукурузника подползла широкая просека, в которой догнивали штабели здоровенных, ошкуренных, догладка обработанных бревен. Их приготовили еще до войны, собирались проложить здесь электролинию, но помешали немцы.

Просека была прорублена как раз для этой линии. Мокрая пелена снега всадилась в защитное стекло, прикрывающее пилота от встречного ветра, от охлестов дождя и тяжелых снежных лепешек, способных вообще отрубить что-нибудь у У-2, – кабина-то открытая, пилот на виду у всех напастей, в том числе и у пуль, – закрыла обзор спереди. Мамкин поморщился, но в следующую секунду порыв ветра сбил прилипшую к стеклу кашу, вновь стало видно.

Просека – это хорошо, можно будет снизиться до самой земли, даже лыжи поставить на снег, скользить по нему, – «мессеры» на такое не способны, им надо держать высоту хотя бы метров пятьдесят-семьдесят, иначе каюк…

Но это было еще не все. Впереди, в полукилометре примерно, посреди просеки росло дерево, которое не спилили – пожалели, оставили на потом, на самый последний момент, – огромный, вольно росший дуб. Даже не верилось, что он мог вырасти в лесу, плотно окруженный другими деревьями. Их ведь надо было раздвинуть, растолкать, завоевать пространство, землю и воздух… И дубу это удалось. На то он, собственно, и дуб.

Мамкин пошел на высоте, почти равной кромке леса – всего лишь на несколько метров выше, стараясь выжать из кукурузника максимум мощи и скорости. «Мессершмитты» устремились за ним – злобные ребята разве что не лаяли в воздухе… А может, лаяли, но Мамкин их просто не слышал.

– Ну, давай, братуха, тяни, тяни, – в трудные минуты он звал самолет братухой, вкладывая в это слово всю нежность, тепло, на которые был способен… Ведь кукурузник был живым существом, родным, близким ему, ближе была, наверное, только мать, да еще, может быть, Елена Воробьева. Кто еще? Командир эскадрильи Игнатенко? Пусть будет Игнатенко. Кого еще он считает родным? – Тяни, братуха! – взмолился он.

В переднее стекло, заляпанное туманной пысью, мокретью, влажной ледяной кашей, вновь ударил снежный хвост, враз все сделавший невидимым, Мамкин даже приподнялся, почти вылезая из своего комбинезона, чтобы не выпустить из глаз одинокий дуб, вольно контролирующий просеку, стукнул кулаком по металлической раме переднего стекла. Налипь поползла вниз.

Органические стекла в очках Мамкина имели желтоватый солнечный оттенок, даже в хмурую погоду летчик видел мир подсвеченным, в торжественном сиянии, как после дождя, когда в небе неожиданно загоралось мокрое солнце и начинало веселить любую, даже самую угрюмую душу.

Мамкин оглянулся назад. «Мессеры» завершили разворот и теперь вновь заходили в хвост кукурузнику. Линия фронта находилась уже недалеко, и немцы спешили – на нашу территорию они вряд ли полезут, это для них было опасно.

Раньше они залезали туда без оглядки, не стеснялись, а сейчас побаиваются. Бывали случаи, когда солдаты, находившиеся на передней линии окопов, сбивали фрицев из пулеметов, даже из винтовок. Горели «мессеры» не хуже дров, брошенных в костер. Погреться можно было бы, если б не смрад, исходящий от полыхающей немецкой техники.

К слову, очень кстати вспомнил сейчас Мамкин, как один из пилотов безоружного кукурузника сбил немецкого разбойника… Точнее, не сбил его, а насадил на точно такое же одинокое дерево, как маячивший впереди дуб. Воевать дома русскому человеку помогает даже сама земля. Всё помогает – и растения, и воздух, и деревья, и даже далекое мутное солнце, с трудом проклевывающееся сквозь ватные шевелящиеся слои облаков.

Мамкин прикинул – где лучше обойти дерево, слева или справа, – так, чтобы не потерять ничего, ни одной важной гайки или стойки крыла, решил, что сподручнее справа, бросил кукурузник вперед и вниз едва ли не к самой земле, а когда до дуба оставалось всего ничего, дал правый крен.

Кукурузник приподнял одну сторону крыльев, вторую опустил и лихо, очень точно, – Мамкин научился точно проводить свой неуклюжий самолет по узким, впритык, местам, где нет ни одного лишнего метра ни слева, ни справа, ни сверху, ни снизу, – пошел в обгиб дерева. В любую подходящую щель кукурузник входил, как патрон в винтовочный ствол, и так же лихо выходил из нее. Рука у Мамкина не дрожала, не дрогнула и сейчас.

«Мессеры», шедшие сзади, подперли, один даже дал пристрелочную очередь, пули прошли по левую сторону от пилота, между крыльями, верхним и нижним и с грохотом разрезали сырой воздух. Задержи фриц палец на гашетке хотя бы на две секунды, – деревянный мамкинский самолет заполыхал бы наверняка.

Вслед за пристрелочной очередью должны были раздаться боевые, – на поражение, – и от тех, кто спрятан в кукурузнике, останутся лишь рваные куски мяса.

Вираж – это был даже не вираж, а полувираж – занял считаные мгновения. Мамкин скользнул брюхом мимо дуба и, напряженно тарахтя мотором, пуская темный дым, понесся дальше, целя носом вверх, чтобы набрать хотя бы несколько метров высоты и занять следующую линию пространства… На несколько мгновений он упустил противника и не видел, что происходило с «мессершмиттами».

Один из них зазвенел мотором так резко и оглушающе опасно, что у тех, кто слышал этот звук, из ушей могла потечь кровь, приподнялся над дубом и косо ушел вправо, второй зевнул на несколько долей секунды, срубил хвостовым оперением пару веток, росших на макушке и, честно говоря, должен был завалиться, но фрицу повезло – не завалился. Только голые ветки, вихляясь, попрыгали вниз, в прокисший, брызжущий моросью снег.

Мамкин тяжело вздохнул: совсем чуть-чуть не хватило для того, чтобы немец закувыркался, как эти срубленные ветки… Жа-аль.

В этот момент он увидел серые фигурки, бегущие по просеке навстречу, и разом узнал наших. На душе у него сделалось светлее, душная тяжесть, давившая на горло, поползла куда-то вниз, в ноги.

С земли по «мессерам» ударили автоматы, и фрицы решили больше не рисковать, «мессершмитт»-сучкоруб пронесся недалеко от кукурузника, и Мамкин увидел, как летчик – молодой, рыжий, наглый, с щеточкой усов «а ля Гитлер», словно бы ниткой пришитых к крупному арийскому носу, вскинул кулак, погрозил пилоту «руссише фанер»: берегись, мол!

– Пошел к черту! – пробормотал в ответ Мамкин. – Если не уберешься в преисподнюю, будешь гнить в снегу.

Для себя Мамкин засек одну деталь: раньше немцы вели себя как хотели, воздух кромсали винтами своих «юнкерсов» и «мессеров» по-разбойничьи бесцеремонно, огня с земли не боялись, а сейчас произошел перелом, как только они оказывались в воздухе над нашей территорией, так начинали боязливо поджимать лапы и хвосты, – и на зенитки опасались наткнуться, это было прежде всего, и на наших истребителей, и даже бесшабашной стрельбы русской пехоты, сидящей в окопах, и той стали бояться.

Время изменилось, судьба повернулась к потомкам доблестных тевтонцев задницей, а уж что касается физиономии, то лик свой она старалась не показывать.

– Наша берет, – не удержавшись, обрадованно проговорил Мамкин и потер руки.

Он набрал немного высоты и потихоньку потянул на восток, к своим, поглядывая на рваные дырки, оставленные «мессерами» в крыле, недовольно качая головой – опять механик будет ругаться. Но ничего – поругается и утихнет. Он вообще научился забивать рванину в фанере и ткани чем угодно, даже толстой дубовой корой, не говоря уже о деревянных чопах – их он, ремонтируя машину, вогнал сотни в тело самолета, и кукурузник, останки которого должны были пылиться где-нибудь в кустах, летал до сих пор.

Немцев встревожили регулярные рейсы «руссише фанер» в лесную партизанскую глушь. Им казалось, что затевается какая-то большая совместная операция – действующей армии и партизан, – и не могли сообразить, что же это будет за операция.

На разведку по наведению порядка среди пней, обледенелых кочек, обугленных деревьев и вообще искалеченной природы (фрицами же и искалеченной), они бросили специальный батальон. Специальный – значит, чем-то похожий на партизанский, знающий специфику лесной войны, умеющий лазить по глубоким снегам зимой и терпеть летом налеты полчищ комаров, похожих на тучи, способные закрыть половину неба.

Задача, стоявшая перед партизанским отрядом, была одна: пока не будут вывезены на Большую землю все ребята, любой ценой удерживать лесной аэродром. Задача была серьезная, и Сафьяныч ломал голову: как поступить? Может быть, организовать еще один аэродром? Где-нибудь в глуши, а?

Но немцы очень скоро найдут его. Повесят пару двухфюзеляжных «фокке-вульфов» над лесом и через полтора часа будут знать, где партизаны соорудили новую взлетную полосу, потом кинут туда полевой батальон, либо эскадрилью «лапотников» – начиненных бомбами «юнкерсов», это им ничего не стоит, и все – взлетной полосы нет.

Поэтому надо было усилить охрану старого аэродрома и из двух имеющихся в отряде трофейных пулеметов слепить примитивные зенитки – все защита будет.

Партизаны научились очень ловко делать эти зенитки: ставили на-попа тележную ось с одним колесом и проволокой прикручивали к колесу пулемет. Пулемет легко вращался на тележной оси и поливал свинцом небо. С настоящей зениткой, конечно, не сравнить, но все равно случалось, что немецкие самолеты шарахались в сторону. Однажды огнем из такого примитивного «самовара» сбили с курса итальянский транспортник. В воздухе он не удержался, потерял высоту и с воем шлепнулся на землю. Партизанам достался хороший трофей – два пулемета, которыми был вооружен итальянец.

Другого оружия у Сафьяныча не было, поэтому он воевал тем, что имел.

Мамкин подсчитал, что всего на полный вывоз детей ему понадобится пятнадцать рейсов. Пятнадцать рейсов – это, в общем-то, и много, и опасно, и один он может не потянуть… Мамкин разжевал что-то твердое, возникшее у него во рту, солоноватое, будто сушка, приготовленная к пиву. Ощутил усталость, вместе с усталостью – слабость и вялую боль… У него ломило мышцы. Это от перегрузок, что возникают в воздухе, от того, что он давно не отдыхал.

В стороне от аэродрома Сафьяныч приказал вырыть две дополнительные землянки, вывернутую наружу землю присыпать снегом, навалить поверху веток, чтобы с воздуха было как можно менее заметно.

Он просил у командования еще один самолет в помощь Мамкину, самолет пообещали, но попросили немного подождать, дело это затянули и в конце концов ничего не выделили. Объяснять причину не стали – обходитесь тем, что есть, и все.

В очередной прилет Сафьяныч с сочувствием подошел к Мамкину, виновато поскреб щетину, выросшую на щеках.

– Хотел я тебе малость облегчить жизнь, да не получилось… Извини.

– Работы много, – произнес Мамкин неожиданно виноватым тоном, – все, что касается тыла, лежит на нас, ни бомбардировщики, ни истребители такими вещами не занимаются. Мы и почту возим, и секретчиков с пакетами, и медицину обслуживаем: то врача надо куда-то доставить, то лекарства с бинтами, то раненых, даже продукты возим, хотя есть военторговские и прочие самолеты. Я, например, перед тем как полететь сюда за ребятами, отвез в полк пехоте целый самолет сухарей. В мешках.

– Сухари – это хорошо. – Сафьяныч легко, как-то обрадованно засмеялся: – Раз приказано пехотинцев снабдить сухарями, значит, предстоит наступление.

Мамкин неопределенно приподнял одно плечо: об этом он как-то не подумал. А думать надо, это никогда не мешает. Ни летчику, ни минометчику – никому. Внутри у него также возникло что-то легкое, теплое, и он, словно бы поддерживая Сафьяныча, тоже засмеялся. По-школярски бездумно. Что-то мальчишеское наползло на него, беззаботное и очень редкое – редко на него накатывало такое легкое настроение. Все безоблачное, радующее душу, в людях выжигала война.

Выжигала она и в Мамкине и, как казалось ему, ничего не оставляла.

Но все-таки это было не так.

Витька Климович переместился в одну из новых землянок, специально вырытых для охраны аэродрома. В землянке было тепло, пахло хвоей и сосновой смолой, в гильзу со сплющенной головкой был вставлен фитиль, скрученный из тряпки, внутрь гильзы налили машинное масло, добытое из подорванного немецкого автомобиля, и фитиль коптил нещадно. Хотя запах оставлял вполне сносный: масло было добыто либо из травы, богатой семенами, либо из коровьего навоза и сдобрено какой-то берлинской или дортмундской химией…

Немцы научились заправлять моторы своих машин различным химическим и полухимическим дерьмом.

Над своим лежаком Витька прибил длинный и плоский обрезок хорошо высушенной доски, похожий на бритвенную полочку, какие в хатах мужики обычно крепили над умывальниками… На этот же лежак определился и другой Витька – детдомовец Вепринцев.

– Полкой тоже можешь пользоваться, – сказал Климович своему тезке.

– Да мне туда и нечего класть-то, – замялся Вепринцев, – если только пару сухарей, которые я заначил для самого себя? Так это опасно: выложишь, а их возьмут и съедят мыши… Либо перетащат в свои норы.

Климович засмеялся: насчет мышей детдомовец, конечно, присочинил немного, но нарисовал интересно, – видать, в обители своей сиротской дела с мышами имел постоянно…

– Ну, если не сухари, то пару золотых немецких монет.

– Ни разу не видел у фрицев золотых монет.

– Я тоже не видел, но они, говорят, есть.

– Ага. У генералов. Кстати, живого немецкого генерала я тоже никогда не видел.

– Темнота! – хмыкнул Климович пренебрежительно, смахнул с носа простудную каплю и неожиданно признался: – Живого фюрерского генерала я тоже не видел. В плен они к нам еще не попадали. Полковники были, целых два взяли, а вот генералов не было. – Климович расстегнул телогрейку, потом снова застегнул. – Пойдем со мной, надо запас дров сделать. Принесем – пусть сохнут.

В этот момент в землянку заглянул разведчик Меняйлик, он был оставлен на аэродроме за старшего, – с серым лицом, перекрещенный пулеметными лентами, как матрос времен Гражданской войны, – очень деловой и голосистый. Несмотря на малый рост, голос у Меняйлика был, как у степного богатыря, передававшего по пространству весть о том, что идет враг, надо становиться в заслон, говорят, голоса таких богатырей были слышны за пятнадцать верст.

– Дровишки про запас – это мудро, Витька, – одобрил он решение Климовича, – дров никогда не бывает мало.

– Вот и я говорю своему тезке…

– Вы тезки? – удивился Меняйлик.

– А что, не похожи?

– Да вроде нет… Даю вам час на заготовку дров, еще найдите снега почище, натолкайте его в ведра, пусть тает. – Меняйлик ткнул пальцем в два подойника, стоявших у топчана. – и – на дежурство. Все понятно?

– Так точно, товарищ капитан. – Витька притиснул к виску испачканную в земле ладонь, – козырнул, выходит, как настоящий военнослужащий, но Меняйлик вместо благосклонного одобрения только шикнул:

– Какой я тебе капитан? Я в армии не был… Даже в Гражданскую, когда все воевали. – Меняйлик добавил что-то еще, невнятное, но слова слиплись, как конфеты-подушечки в бумажном кульке, ничего не разобрать. Голова его опустилась безвольно, уткнулась подбородком в грудь, Меняйлик всхрапнул сонно и в следующее мгновение очнулся.

В разведке он был незаменимым человеком, мало кто мог сравниться с ним в умении добывать нужные сведения… Пробормотав что-то еще, Меняйлик откинул в сторону толстую рогожу, заменявшую дверь и покинул землянку.

Ребята тоже не стали терять время, следом вымахнули наружу. В лесу было тихо – огромная объемная тишина окружила их, ну будто бы где-то что-то оборвалось и враз исчезли все звуки. От неожиданности Витька Вепринцев даже поскользнулся и сел задницей в снег.

– Ты чего? – удивился Климович. – Ноги не держат?

– Оглох чего-то. Уж больно тихо в лесу.

Климович озабоченно поправил на себе шапку, пошмыгал носом скорбно, словно бы почувствовал приближение весенней простуды: спеленает, извините, соплями по рукам и ногам, – чихай тогда.

– Тишина – это плохо, – знающе сказал он.

Слышал Климович от других людей, опытных, которые на фронте в окопах сточили себе зубы и заработали солдатские медали, что тишина всегда наступает перед тяжелым боем, либо перед атакой на неприступные немецкие доты, людей после таких атак остается лежать на земле видимо-невидимо, поэтому и на передовой народ не боится ни грохота, ни взрывов, ни стрельбы, а боится тишины. За нею… В общем, понятно, что следует за нею.

Но взрослые смерти не боялись, они к ней привыкли; совсем другое дело – дети. Они в смерть не верили. Все что угодно могло с ними случиться – длинный сон, забытье, переход в любое другое, – но живое, – состояние, – только не кончина.

Да и не мог Господь Бог оставить их без своего внимания и покровительства и отправить в небытие…

Климович подал приятелю руку:

– Вставай!

Тот ухватился за руку и, кряхтя устало, поднялся.

В лесу существовали места, где можно было уйти в снег с головой – нырнуть, как в омут, и очутиться на дне, и захлебнуться можно было, и задохнуться, и сознания лишиться, и вообще умереть от неожиданности, поэтому Климович предупредил Вепринцева:

– Ты это… Ежели что – кричи, не стесняйся.

Обошлось без приключений. Сухотья, годного в печушку, было мало, поэтому Климович попросил у Меняйлика пилу и топор, вдвоем с напарником они спилили три звонкие засохшие жердины, разделили их на небольшие чурки, способные вмещаться в печку, кое-какие чурки располовинили и сложили около землянок в ровную ладную поленницу.

Следующий поход за топливом будут делать другие – Климович это хлопотное занятие не любил.

– Ну как ты? – спросил он у напарника.

Тот оттопырил большой палец левой руки, двумя пальцами правой посыпал на откляченный сучок что-то невидимое, сухое, – посолил, наверное. Жест этот у молодых людей той поры был популярным.

В печку кинули полдесятка свежих чурбаков, Климович потянулся сладко, вскинул над собой руки, пошевелил плечами и повалился на топчан. Автомат поставил в изголовье, чтобы в случае опасности до него можно было дотянуться в одно мгновение.

Через несколько секунд он уже спал. Витька Вепринцев только подивился его способности стремительно переходить из состояния бега, запарки, напряженной работы и азартных вскриков «Ух!» и «Ах!» в состояние сладкого сна и едва слышного храпа.

От опытного народа он слышал, что бывалые солдаты могут спать даже в строю, на ходу: шагают размеренно, вместе со всеми, заученно, в ногу, на плече тяжелая винтовка висит, к нижней губе самокрутка прилипла, дымится, а хозяин спит.

Во сне слышит все, что происходит вокруг, может выполнять команды «Стой!» и «Шагом марш!», но ничего другого не может – сон не позволяет.

В это время наверху, у входа в землянку, послышались шаги, Климович мигом засек их, встрепенулся, и когда Меняйлик отодвинул в сторону рогожу, заменявшую дверь, Климович уже стоял на ногах, собранный, готовый к действиям, с автоматом, повешенным на грудь. Вепринцев смотрел на приятеля с восхищением: он так не умел… Но научится обязательно.

– За мной! – скомандовал Меняйлик простуженной сипотцой. – Пошли на пост!

На линии фронта установилось затишье, – и наши, и немцы готовились к дальнейшим боям, стрельбы стало меньше, а вот ракет жгли больше, особенно фрицы, складывалось такое впечатление, что без света они даже под ёлку по малой нужде не ходят… Не то ведь брянские и смоленские синицы и кедровки заклюют до крови.

Несколько рейсов Мамкин сделал спокойно – ну будто бы войны не было вовсе, вместо пальбы – тишь, да гладь, в лесах птички поют звонкие песни, они как никто, особенно остро ощущают приближение весны, сырой воздух на глазах расправляется с сугробами, съедает снег, дырявит завалы длинными сусличьими норами, над деревьями висит стойкий запах распускающихся почек. Предчувствие близкой весны рождало в висках тепло – Мамкин любил пору, когда пробуждается природа, зима уползает куда-то на север, в места, где ей удается сохранить свое одеяние, не потечь ручьями, а на смену ей приходит совсем иное время, пахнущее теплом и подснежниками.

Иногда под крыльями кукурузника проскакивали обнажившиеся взгорбки, – весна была совсем близко.

Пара «мессеров», которая упрямо преследовала его в прошлый раз, куда-то подевалась, больше Мамкин ее не видел. Ну а что будет дальше… Об этом Мамкин старался не думать.

Вылеты он делал каждый день. Детей, остававшихся в партизанском отряде, было уже совсем немного.

С дальнего поста, который следил за передвижениями по шляху, пролегавшему сквозь лес, за ближайшими деревнями, за немцами и чащей, на аэродромный пост примчался запаренный лыжник, рукавицей вытер мокрое от пота лицо.

– Немцы идут… Целая колонна, – доложил он Меняйлику.

– Тьфу! – расстроенно произнес тот. – Сегодня последнюю партию ребят отправляем… Не дали, гады, спокойно провести эвакуацию. Та-ак… Ну чего, раз петух закукарекал, будем встречать куриное стадо, – голос его поспокойнел, что делать дальше, Меняйлик знал хорошо.

Вызвал к себе двух Витьков – Вепринцева и своего, партизанского, – Климовича.

– Ребята, становитесь на лыжи и срочно к Сафьянову. Немцы идут.

– Да на лыжах сейчас не пройти – по пуду снега налипнет на каждую лыжину.

– Вот он-то прошел. – Меняйлик показал на связного, от которого, как от прохудившегося паровозного котла, поднималось белесое влажное облако. – И ты пройдешь.

– Я один сбегаю на базу, – неожиданно предложил Вепринцев. Говорил он немного и производил впечатление серьезного паренька, Меняйлик это уже отметил. – Я хорошо бегаю на лыжах.

Меняйлик на мгновение задумался: если детдомовец сумеет добежать до базы один – будет очень хорошо, Климович понадобится здесь, очень даже понадобится: ведь каждая пара рук и каждая пара глаз через полчаса будут весить тут больше, чем золото, поэтому разрешающе махнул рукой:

– Давай! – повернулся к Климовичу, который был доволен тем, что задание отменили, не надо кувыркаться в тяжелом сыром снегу и выплевывать из себя дыхание чуть ли не с кусками легких, стараясь побыстрее добраться до отряда.

Словно бы чувствуя, что немцы вот-вот нагрянут на лесной аэродром, захотят понять, что тут происходит, почему сюда каждый день прилетает самолет, считавшийся у фрицев связным (а вдруг русские готовят какой-нибудь сюрприз, а?), Меняйлик заминировал подходы к лесному аэродрому, хотя мин стояло все-таки мало, а на накатанной, со вспухшим ледяным следом дороге зарыл неразорвавшуюся немецкую бомбу, искусно замаскировал ее.

Это было хорошо, поскольку всякую пушку немцы могли подтащить только по этому, с трудом проложенному среди плотно стоявших деревьев, летом совсем неприметному пути.

Если фрицы пойдут по нему, то Меняйлик подорвет их, – под снегом был проложен провод, который оставалось лишь замкнуть, – маленький шустрый Меняйлик был докой не только по части разведки, но и взрывных работ тоже. Ему до всего было дело.

Вепринцев достал где-то кусок трофейного парафина, – валялся без дела, был взят у немцев из саней, быстрехонько, оглядываясь – вдруг немцы появятся на взлетной полосе? – натер лыжи, их рабочую, скользящую часть, и шустро покатил в сторону партизанской базы. Меняйлик проводил его одобрительным взглядом.

– Вот так, Витек, поступают настоящие пионеры, – сказал он Климовичу.

– Я уже не пионер, а комсомолец, – пробурчал тот в ответ, замечание командира задело его, – недавно приняли.

Где-то вдали, невидимые за деревьями, затрещали сороки. Меняйлик прислушался к их надоедливому треску, проговорил голосом, в который натекли жесткие нотки:

– Немцы скоро будут здесь. По местам!

Витька Вепринцев в родном детдоме дважды становился чемпионом, в разные годы – на дистанции в три километра, и один раз во взрослой пятикилометровой гонке, и случалось, выкладывался на снегу до предела, но никогда он не выкладывался до полного опустошения, основательно, как в этот раз.

Он понимал, что чем раньше доберется до Сафьяныча, тем целее будет аэродромная охрана, ведь неведомо еще, что именно, какое оружие волокут с собою немцы, неизвестно также, сколько их? Ведь они такие умелые и «вумные», что могут накатывать волнами, валами, тактику применяют разную.

Когда до базы оставалось всего-ничего, километра полтора, Витька Вепринцев влетел правой лыжей под изогнувшийся осминожьим щупальцем березовый корень, присыпанный снежной крошкой и оттого совсем незаметный. Заметил Витька щупальце, когда уже носом ткнулся в снег.

Конец лыжи хряпнул мягко, будто гнилой и, закувыркавшись в воздухе пропеллером, отлетел в сторону.

– Тьфу! – отплюнулся Витька снегом. Те лыжи, на которых он гонял в детдоме, были фабричные, наши, сделанные надежно, их можно было даже на самолетные лапы привинчивать, а эти лыжи – трофейные, слишком изящные, для парковых прогулок, – не для леса.

Хорошо, хоть конец отлетел не у крепления, не у ноги, а в начале лыжи, на изгибе.

Надо было двигаться дальше. Скорость будет, конечно, не та, но на снегу лыжи Витьку удержат, и это главное: он не провалится…

Сипя, давясь дыханием, Витька Вепринцев поспешил дальше.

Сорочий грай делался все сильнее и ближе, птицы не отставали от колонны фрицев, провожали ее от одного лесного изгиба до другого, предупреждали все живое – берегись!

Меняйлик сидел около пулемета, прикрученного к тележному колесу, – пулемет мог стрелять не только по воздушным целям, – все зависело от того, как его прикрутить, и Меняйлик знал, как это лучше сделать.

Отогнув рукав, он посмотрел на часы – отечественные, широкие, с аккуратной рисованной маркой ЗИМ, что означало «Завод имени Молотова», – подоспеет подмога или нет? Или бой придется начинать без поддержки? Хватит их ненадолго. Смерти Меняйлик, как и большинство тех, кто воевал в партизанском отряде, не боялся, – просто не думал о ней, – но умирать ему не хотелось.

Он затянулся сырым, наполненным запахом почек и кореньев воздухом, неожиданно проговорил с расслабленной улыбкой:

– Весной пахнет!

А ведь действительно, такой сочный, влажный, наполненный растительными запахами воздух бывает только в апреле, – в начале, в середине… Меняйлик не сдержал улыбки, в висках от того, что на улице весна, даже звон возник, – скоро, совсем скоро от бездонных снегов этих, утопивших лес в своей плоти, и следа не останется, на месте сугробов будут расти фиалки, ландыши, пушистые одуванчики, чья жизнь коротка, как скок воробья, мать-и-мачеха и обязательно – розовый, в легкую фиолетовость кипрей, который будет цвести до самой поздней осени, до первых заморозков.

Скорбный кипрей Меняйлик любил – за способность прикрывать всякие увечья, нанесенные земле, – спаленную черноту, оставшуюся после огня, ямы, выкопанные, чтобы схоронить отбросы бытия, завалы, ломины, буреломы, образованные сбитыми с ног деревьями, оползни, старые волчьи логова… Очень нужный это цветок. Да и лучший партизанский чай, за неимением заварки, получается из сушеного кипрея.

По-прежнему было тихо, если не считать трескотни сорок, похожей на многослойный, какой-то картавый барабанный бой. Чтобы чем-то занять время и снять напряжение, Меняйлик пересчитал коробки с патронами, горкой сложенные у ног.

Укрепление его было сложено из бревен и прикопано землей, в этом, очень приличном капонире, который простая пуля не пробьет, взять можно только свинцом укрупненного калибра, да еще противотанковым снарядом, всадив его в лоб, раньше стояла их танковая пушка, оберегала аэродром, но сейчас пушка понадобилась соседям, проводившим давно задуманную операцию, и Сафьяныч отправил ее вместе с запасом снарядов к ним.

Сорочий стрекот неожиданно смолк, и на противоположной – дальней стороне аэродрома, там, где ни мин не было, ни зарытых трофейных бомб, появилось несколько серых мешковатых фигур. Немцы! Фигуры застыли, перекрыв шеренгой просеку.

Несколько минут немцы осматривались. Их насторожил не столько вид аэродрома, сколько тишина, внезапно наступившая после фанерного сорочьего треска; болтливые птицы, проводив иноземцев на место боя, неожиданно исчезли, словно бы посчитали свою задачу выполненной…

До Меняйлика донесся слабый, съеденный расстоянием окрик-команда офицера, подчиняясь приказу, немцы стали растекаться по пространству, затем неровной шеренгой двинулись вперед, словно бы хотели причесать гребенкой аэродром.

– Ну-ну. – Меняйлик снова поглядел на свой ЗИМ, похожий на блюдце: подмога не подоспела и вряд ли в ближайшие полчаса подоспеет, воевать придется одним. – Ну-ну, – спокойно повторил Меняйлик, поправил грузную патронную коробку, венчавшую пулемет.

Низко над деревьями пролетела быстрая одинокая птица, выкрикнула что-то скрипуче, громко, словно бы обругала пришельцев. Меняйлик проводил ее взглядом, ощутил внутри что-то благодарное: на своей земле партизанам даже птицы будут помогать.

Немцы шли, не пригибаясь, они словно бы не боялись партизан, либо были новичками. А новички, как известно, ничего не боятся, поскольку еще не знают, чего можно и нужно бояться, а чего – нет.

Меняйлик ждал. Он должен был первым открыть стрельбу, его очередь из пулемета станет командой для остальных: важно, чтобы первые выстрелы прозвучали дружно, залпом. Обычно первый вал огня, хотя его все ожидают, и свои и чужие, ловят зубами собственные сердца, замирают, словно в обмороке, – бывает неожиданным и, по мнению командиров, самым результативным, поэтому очень важно, чтобы первые выстрелы слились в один общий залп.

– Ну-ну, – прежним спокойным и, пожалуй, почти равнодушным тоном вновь проговорил Меняйлик, обтер ладонью обветренное лицо, – давайте, судари, давайте… Ближе, ближе…

Редкий человек в ту пору мог назвать фрицев сударями, а Меняйлик назвал.

Перед тем как нажать на гашетку трофейного пулемета, он приподнялся в своем гнезде и выкрикнул громко, – и команду эту услышали не только защитники аэродрома, но и немцы, хотя в сыром тяжелом воздухе глохли все звуки:

– Огонь!

Часть немцев уложили, часть сама залегла в снегу, стараясь поглубже зарыться в него, еще часть, которая шла вторым валом, прикрывая вал первый, шустро развернулась и побежала назад, в лес, под прикрытие деревьев. Меняйлик короткими, в четыре-пять выстрелов очередями прошелся по темным точкам, выпирающим из снега: залегшие фрицы хоть и спрятали свои головы в снег, считая, что так будет безопаснее, но безопаснее так не было, – особенно учитывая, что в руках Меняйлика был большой убойный пулемет.

Над аэродромом разнесся резкий крик подстреленного гитлеровца – пуля попала ему в кормовую часть, развернула ее, как вареный капустный кочан… Поделом – не надо ходить без приглашения в гости, тем более – с такой большой задницей, откормленной на сардельках и пиве, и вообще – лучше сидеть дома и ни в коем разе не пересекать государственную границу СССР… Нечего делать в белорусских лесах – вон отсюда!

В железной патронной коробке что-то звякнуло, и пулемет умолк – Меняйлик расстрелял коробку до конца. Больше такого он не допустит – патроны надо беречь. Слишком дорого они достаются партизанам. Меняйлик отщелкнул коробку, заменил на новую и, удовлетворенно хлопнув ладонью по замку, приподнял голову над бруствером.

И словно бы по команде из-за сырых дырявых сугробов в этот же миг ударили несколько автоматов, ударили прицельно: пулемет доставил им много неприятного, человек пять они точно недосчитаются. Пули протыкали земляной накат, присыпанный сырым снегом и с гулким, каким-то гитарным звуком всаживались в бревна.

Бревна были сухие, прочные, как металл, автоматная пуля пробить их не могла – слаба была, да и винтовочная не осилит – заплатку эту самодельную, партизанскую, мог прошить только снаряд, выпущенный прямой наводкой, это Меняйлик знал, потому и был спокоен.

Собственно, за себя он не боялся, – отвык бояться и если бы ему сказали: «Сегодня ты погибнешь в бою», – он даже не огорчился бы: значит, так и надо, такая карта выпала на его долю, – а вот за людей своих, защищавших самодельный аэродром, боялся.

Напрягшись, он выкрикнул зычно, перекрывая голосом утихающий стрекот немецких автоматов:

– Мужики, все живы? Потери есть?

Напрягся, ловя звенящим ухом ответный крик. И он не замедлил возникнуть в пространстве:

– Потерь пока нет. Живы все!

Хорошее начало. Очень важно, чтобы у хорошего начала было такое же продолжение. Снова высунулся из-за наката, засек несколько шевелящихся серых фигур – немцы готовились снова подниматься в атаку, – небрежно сплюнул через нижнюю губу:

– И кто только вас, уродов таких, производит на свет?

Немецкие автоматы уже почти совсем замолкли, треск их стал совсем редким, стреляли фрицы словно бы только для того, чтобы показать: не ушли, мол, отсюда, а раз не ушли, то значит, чего-то замышляют, либо что-то ждут… Меняйлик это понял, и у него неожиданно тоскливо, очень больно сжалось сердце.

Подтянут сейчас фрицы на санях пару минометов и перещелкают всех, как сусликов, вышедших на косогор погреться.

А аэродром надо было держать. Держать до тех пор, пока из отряда не вывезут последнего детдомовца. Да и осталось-то их всего ничего, по пальцам пересчитать можно.

Неспешный ветерок принес похожую на лай команду, и немцы, зашевелившиеся было в снегу, перестали шевелиться, застыли, будто мертвецы. И автоматы их замолчали. Значит, действительно ждут подкрепления.

И Меняйлик ждет. Каждый ждет свое. Для партизан главное – ни одного немца не выпустить из вида. Конечно, немцы могут сделать попытку и окружить аэродром, но вряд ли они сейчас пройдут по лесу – утонут в снегу, да в мокрети, в ямах уремных… Так что окружить партизан им не дано.

Если только десант попытаются сбросить с неба, – головорезов с гранатами, но и головорезов, какими бы рукастыми и мускулистыми они ни были, ждет та же участь: повиснут в лесу на ветках деревьев, либо с головой уйдут в снег, из которого без посторонней помощи не выбраться, или же вообще в яму нырнут, где воды на целый метр выше макушки.

Десант немцы сбрасывать не будут.

Внутри, под левой рукой, возникла сосущая боль. Меняйлик поморщился: опять сердце начало прихватывать… До войны, когда он работал в лесничестве, лечился чаем собственного изготовления. Для этого в утреннем зоревом лесу собирал земляничные листки, обрезал у них черенки, сами листки скручивал и раскладывал на противне, затем накрывал противень мокрой тряпкой и держал десять часов – ровно десять. Меньше держать нельзя, и больше нельзя – чай может получиться не тот. Потом переносил противень на печь и сушил. Можно было сушить и на солнце.

Солнечный чай тоже получался что надо – вкусный, наваристый, он не только держал сердце в сборе, в порядке, но и изгонял камни из почек, и сосуды укреплял. Вот такой чаек можно было отведать у лесника Меняйлика, лекарственный напиток этот и жить, и сердце в норме сохранять помогал, – в партизанских условиях его не приготовить… Меняйлик запустил руку под телогрейку, помял пальцами левую сторону груди.

Было бы у него побольше патронов, он постарался бы огнем выковырнуть немцев из снега и отогнать их назад, в лес, к тем фрицам, что уже отступили, но патронов было мало, их надо не то, чтобы экономить, а беречь. Каждый патрон взять на учет, не только каждую коробку…

А пулеметная коробка с патронами – это в лесной обстановке целое богатство. Меняйлик снова помял пальцами сердце – ноет что-то уж очень…

Витька Вепринцев дотащился на одной лыже до партизанской базы, взмокший настолько, что от него не только пар валил, но и дым, с волосами, плотно прилипшими ко лбу. На сломанной лыже снега набралось столько, что она походила на новогоднюю бабу, слепленную на деревенской площади, чтобы народ радовался и смеялся.

Странная штука – он обе лыжи намазал немецким парафином, поэтому, казалось бы, все должно быть одинаково, но к целой снег не прилипал вообще, а на сломанную вешался пудами… Почему?

Ввалившись в землянку Сафьяныча, Витька, давясь словами, воздухом, потом крепкого посола, стекавшим ему в рот, еще чем-то, внятно сумел пробормотать только одно слово: «Немцы!» – все остальное было смятым, сбитым в комок, но Сафьянычу хватило этого единственного внятного слова, чтобы поднять отряд по тревоге.

На базе осталась только дежурная группа, остальные на санях, на лыжах, – кто как, кто на чем, рванулись через глухомань к аэродрому.

Ежели они потеряют аэродром, будет очень плохо. И не потому, что Сафьянычу за потерю больно накостыляет партизанское начальство, не потому, что они не смогут отправить за линию фронта последних детдомовцев, – аэродром вообще был единственной возможностью поддерживать связь с Большой землей, точнее, держать мост, перекинутый на нее. И довольствоваться не только звуками радио, услаждающими слух музыкой Чайковского, но и получать помощь вполне материальную.

По мосту «Большая земля – аэродром» можно было получать оружие, патроны с гранатами, медикаменты, продукты, отправлять в госпитали раненых.

На розвальнях, которые шли следом за командирскими санями, тряслась короткоствольная, снятая с какого-то допотопного катера пушчонка, рядом с ней стоял ящик снарядов, – подарок «старших братьев» из партизанского отряда, в котором воевал Герой Советского Союза Петр Машеров, у Сафьяныча имелся и толковый артиллерист (кроме тех двоих, которые отбыли с танковой пушкой к соседям), – однорукий старшина (бывший, к сожалению) Лукьянов, застрявший в сорок первом году в одной из здешних деревень.

Лукьянов научился управлять пушкой одной рукой – и заряжать ее, и наводить на цель, и делать выстрел, и разряжать… Мировой был пушкарь.

Дважды Лукьянов был ранен, его оба раза отправляли на Большую землю в госпиталь, возвращался он подштопанный, веселый, довольный самим собою.

Одной рукой Лукьянов держался за трос, которым пушка была зачалена и притянута к бортам саней, привставал в коробе, заглядывая через плечо возницы в пространство, ощупывал глазами лес – что там впереди, скоро ли появится обледенелый след взлетной полосы?

– Йе-ех-ха! – рявкнул Сафьянов со своих саней, согнал с ближайшей ели мрачного голенастого ворона, вздумавшего вздремнуть, тот возмущенно спрыгнул вниз – подальше от этих нечесаных мужиков – пальнут еще!

Впереди, в глубине леса, громыхнуло что-то дребезжащее, словно бы рассыпался вдребезги огромный лист стекла, следом рассыпался еще один лист, такой же большой и непрочный. Сафьяныч протестующе помотал головой, выругался матом.

– Миномет подтянули… Сумели, суки!

С минометом фрицы могут кому угодно свернуть бестолковки, не только малочисленной аэродромной охране.

– Быстрее, быстрее! – подогнал Сафьянов возницу. – Там ребята погибают под огнем!

Меняйлик раньше других засек сани, которые немцы приволокли на себе. Лошадь у фрицев то ли пала по дороге, то ли ее подстрелили в лесу, прямо в сырых снегах, когда простая белорусская лошаденка эта поняла, что не с теми связалась, и отказалась помогать врагу. Вот и тащили фрицы сани вшестером – заменили собою одну лошадиную силу.

На открытое пространство сани осторожные вояки выволакивать не стали – побоялись; прокричав что-то, они их развернули, и стал виден громоздкий неуклюжий миномет, установленный посередине «транспортного средства». Задранное вверх жерло самоварной трубы чернело зловещим провалом. Сейчас немцы сунут в провал хвостатую дуру, именуемую миной, и дернут за цепочку, либо нажмут на педаль – какой у них там спуск?

Подсунувшись поудобнее под пулемет, Меняйлик потеснее прижался к нему и дал длинную, едва не захлебнувшуюся в собственном грохоте очередь, – ему было хорошо видно, как пули всаживались в снег, взрыхляли мокрые серые фонтаны, трясли землю.

Рассев был широкий – очень уж большое расстояние отделяло Меняйлика от саней, попасть было трудно. Для этого нужно было более точное оружие, которое бьет далеко и без отклонений.

Расстреляв коробку дорогих патронов, Меняйлик в сердцах плюнул за бруствер:

– Тьфу!

Поспешно сбил коробку с тяжелого пулеметного ствола, поставил новую, передернул рычаг взвода, хотел снова надавить на спусковую гашетку, но удержал себя. Эх, жаль, нет у него винтовочки – пусть даже не снайперской, а обычной старой трехлинейки, очень, кстати, убойной…

Увидев, что фрицы, мокнущие в снегу, зашевелились снова, Меняйлик выругался – вот мыши! – и дал очередь по выставленным напоказ задам, обтянутым куцыми шинельками. Шинельки, сопровождая свои движения криками, постарались поглубже вкопаться в снег, чтобы пулеметчик их не видел.

Жаль, пулемет раздолбан вконец, пули рассеивает очень уж широко, если бы можно было стрелять прицельно, Меняйлик нащелкал бы много задниц.

– Тьфу! На старости лет заделался специалистам по задницам, – просипел он простуженно и втянул сквозь зубы в себя собственное дыхание.

Вгляделся в противоположный конец аэродрома: ну что там немцы со своим самоваром? А немцы бегали вокруг саней с минометом очень проворно, на хорошей скорости – стремились поскорее открыть стрельбу; поправили сани, установив их как нужно, трубу миномета тоже развернули как надо – в сторону Меняйлика и его голосистого «музинструмента», который надо было подавить в первую очередь…

Меняйлик стиснул зубы, поиграл желваками. Обернулся, глянул в глубину печальной задымленной просеки, где, по его предположениям, мог появиться Сафьяныч с подмогой, – просека была пуста, угрюма, в сером влажном воздухе что-то шевелилось – то ли дым полз, то ли туман, то ли еще что-то, а может, бес какой-нибудь приволокся из лесной глухомани, будет сейчас лешак измываться над людьми, лапами опечатывать воздух…

Ни с того ни с сего вспомнились весенние партизанские щи, их обычно варили из молодой крапивы или нежной, с бледными продолговатыми листками лебеды, – очень вкусная, живая была та еда… Можно было, конечно, приготовить и из конского щавеля, но он держался недолго, быстро твердел, – прямо на корню, делался деревянным, а дерево не только партизаны, а и самые зубастые лошади не смогут есть. Даже если еду заправить сметаной.

При партизанской голодухе после тяжелой зимы и недоеданий крапивный супчик – самое то, что способно вызвать радостную улыбку даже у самого сурового деда, воюющего в обнимку с древней берданкой времен царя Лексея Тишайшего.

Пройдет месяц, в лесу, в затемненных урманах еще будет лежать снег, а оголенные полянки, до которых достает солнце, очень быстро потекут, обнажатся и мигом сделаются зелеными.

Вот из того, что на них вырастет, народ и будет варить витаминные супы. Меняйлик не сдержался, улыбка поползла по его худому лицу, изменила лик так, что Меняйлик перестал походить на Меняйлика.

И такое случается с людьми.

Немцы, лежавшие в снегу, зашевелились вновь, они ждали команды, – Меняйлик даже знал, какая именно команда последует, но ее не было.

Улыбка сползла с его лица, он вернулся в нынешний мозготной неприятный день, в этот серый тяжелый воздух, пахнущий гнилой травой и осклизлой, отстающей от стволов кожурой, подсунулся поближе к пулемету и с силой надавил пальцами на спуск, словно бы от того, насколько будет сильным нажим, зависела дальность полета пуль.

Очередь всадилась в снег метрах в пятидесяти от саней, на которых гнездился миномет, взбила длинный фонтан льдистого, неожиданно искристо сверкнувшего в сером свете дня снега. Меняйлик закусил крепкими, немного подпорченными табаком зубами нижнюю губу, упрямо подвигал небритой челюстью из стороны в сторону и, немного задрав ствол пулемета, дал еще одну очередь, потом, когда в снегу расцвели букеты автоматных огней, прошелся по ним.

И вновь кого-то зацепил.

В ответ миномет хакнул злобно в своем далеком далеке, задавленном расстоянием, отплюнулся продолговатой грушей, напоминающей веретено, какие деревенские бабы использовали в своих прялках, когда мотали пряжу, мокрый воздух развалился, будто гнилой студень, разделенный пополам невидимым ножом, и высоко над головой Меняйлика угрожающе, очень угрюмо прохрипела мина.

Взорвалась она далеко, метрах в семидесяти от заплотки, в которой сидел Меняйлик, среди деревьев, подсекла тонкую остроконечную ель и та, вздохнув жалобно, приподнялась над верхней кромкой леса, словно бы прощалась с ним и, звучно ломая сучья, опустилась в чащу.

За первой миной понеслась вторая, такая же хрипучая, начиненная бедой, также совершила перелет, уклонилась вправо и взорвалась в ельнике, разметала по пространству, развесила на макушках деревьев оторванные хвойные лапы. Меняйлик стиснул зубы, глянул назад – ну что там? Не видно ли Сафьяныча?

Сафьяныча не было видно – только пустой лес, болезненно подрагивающий в пространстве, да раскисшая, с хорошо просматривающимся, неряшливо разваленным следом просека, по которой плыл сизый вонючий дым, выплюнутый разорвавшейся миной…

Сафьяныч, где ты? Неужели детдомовский парень, ушедший за помощью на базу, так и не доскребся на своих лыжах до командира партизанского отряда? Немудрено – слишком уж тяжелым стал снег…

Сафьянов, темнолицый, похожий на монастырского работника и такой же озабоченный, с запавшими небритыми щеками, нервно подергивал плечами, перед самым выездом на аэродромную полосу приказал остановиться.

– Обходная группа, двенадцать человек – вылазь! – скомандовал он.

Обходная группа была подобрана заранее, задачу свою она знала, как деревенская ворожея знает собственную ладонь. Уже здесь, в партизанском отряде, Сафьянычу попалась на глаза книжка про Котовского. Он с недоверием прочитал имя автора – Шмерлинг. Поморщился, словно бы проглотил что-то кислое.

– Немец, что ли? – снова прочитал фамилию, прочитал имя, пальцами разгладил морщины у рта. – Но имя, имя-то – русское, не немецкое – Владимир. Могут быть у немцев русские имена или нет?

Книжка была русская, напечатана на желтоватой жесткой бумаге, очень непрочной – пересохшая бумага уже начала рассыпаться, и пока она не рассыпалась, Сафьянов решил прочитать ее.

Посмотрел на марку издательства, напечатанную на облохмаченной картонной обложке: «Когиз».

– «Когиз», «Когиз»… – пробормотал он насмешливо. – Киргизское издательство, что ли? Киргизско-орловское? Или какое-нибудь корейское?… Где у нас корейцы живут? На Амуре?

Книга понравилась ему, написана так, что казалось: Шмерлинг этот, похоже, вместе с Котовским находился в боях, дышал ему в затылок и ел яичницу из одной сковородки, подметил некоторые такие вещи, что можно засечь только с близкого расстояния… Это было интересно.

И еще одно почерпнул из книги Сафьянов – очень уж интересно, толково воевал Котовский, его умение обвести врага вокруг пальца и накостылять кулаком вначале по затылку, а потом и по физиономии удивляло и белых, и красных… Это дело надо было хорошенько изучить, а потом и кое-что перенять для себя. И он перенял.

Обычно Котовский, наступая на какое-нибудь село, плотно набитое белыми или петлюровцами, засылал на дальний край атакуемого объекта свою обходную группу.

Группа огибала село стороной, а потом, когда Котовский начинал лобовую атаку, тоже шла в атаку, только со спины. Получалось то, что надо – ни один петлюровец не мог устоять, бежали чубатые вояки так, что простудная жидкость (проще говоря, сопли) мокрым облаком повисала в воздухе.

Хороший приемчик придумал Григорий Иванович Котовский. Сафьянов взял его на вооружение, зарисовал себе в кондуит и уже несколько раз использовал в своих партизанских налетах.

Метод Котовского оправдал себя.

Командиром в обходной группе был интеллигентный человек, агроном со средним образованием Буканов; говорить он старался мало, больше делал. Он, кстати, и в замы к себе определил толкового умельца, способного и ворону ухватить за лапы на лету, и палец приклепать к носу, и у лесного лешего выиграть в карты лапти, и вообще умеющего делать на свете очень многое – отрядного кузнеца Осю Ковальчука.

Обязанности кузнеца Ося исполнял лишь в свободные часы, да когда не намечалось никакой операции, все остальное время исполнял обязанности правой руки Буканова.

И Ковальчук, и Буканов находились сейчас здесь, с Сафьяновым, оба с немецкими автоматами. «Шмайссеры» были легче ППШ, короче, без деревянных прикладов, поэтому обходная группа охотно использовала их в своей работе.

– Вперед! – скомандовал Сафьянов и дополнил команду фразой, которую знал весь отряд: – Только не геройствуйте, поскольку сами понимаете, герой – самая короткая профессия на свете.

Буканов молча наклонил голову, слова он по-прежнему берег, не тратил их, сунул ноги в ременные петли трофейных лыж и ступил в ельник. Через мгновение его не стало – он невидимо и неслышимо растаял в лесу. Будто в кино, которое Сафьянов видел до войны, где человек умел легко возникать из воздуха и также легко, невесомо растворяться в нем.

Партизаны появились на краю аэродрома, за пулеметным укреплением Меняйлика как раз в тот момент, когда миномет, сделав несколько выстрелов, умолк, из мокрого снега поднялись такие же мокрые, продрогшие, очень злые немцы и вновь пошли в атаку.

Две мины разорвались рядом с пулеметным гнездом, оглушили Меняйлика, – из ушей у него потекла кровь, но осколки почти не задели, хотя над головой просвистели густо, один секанул партизана по уху, срезал кончик, сделал это так ловко и по-хирургически тонко, что Меняйлик поначалу даже не почувствовал боли.

Он боролся с другим – с оглушением. Меняйлик теперь не слышал почти ничего, в ушах стоял тяжелый металлический звон, хотя иногда сквозь этот звон пробивался легкий птичий писк, очень странный, совершенно неземной, и он беспокоил Меняйлика больше, чем звон.

Меняйлик сидел в гнезде и раскачивался из стороны в сторону, словно бы хотел выплеснуть из головы мешающий ему дышать и слышать комок, но ничего поделать не мог. Он хлопал себя по ушам руками, морщился удивленно, когда видел на ладонях кровь – ведь вроде бы у него не оттяпало ни ногу, ни руку, и голова вроде бы была на месте, – так откуда же кровь?

Тонкий синичий писк, ввинчивающийся в колокольный гуд, распиравший его голову, еще больше обеспокоил Меняйлика. Он застонал и, кряхтя болезненно, приподнялся в своем гнезде.

Немцы находились уже недалеко. Разбрызгивая ногами мокрый снег и проступающую сквозь него грязь, они бежали к Меняйлику рывками, шарахались из стороны в сторону, двоились, троились – слишком уж много их оказалось на аэродромном поле, и Меняйлик, всосав сквозь зубы воздух в себя, открыл беглую стрельбу по этим трясущимся прыгающим фигуркам.

Стрелял он удачно: сразу завалил трех человек, остальные немного продвинулись вперед – по инерции, – и также попадали в снег.

Расстреляв патронную коробку до конца, Меняйлик понял, что поставить новую он не сумеет, – и руки его не слушаются, и голова почти ничего не соображает, и перед глазами все плывет – не видит он…

Витька Климович понял, что происходит, сорвался с места и, сопровождаемый несколькими очередями из автомата – стрелял немец, своим телом, как мешком, накрывший мелкую воронку, оставленную миной, в воронку фриц не вмещался, – наверное, поэтому и палил без остановки.

Перед самым гнездом, до Меняйлика было уже рукой подать, немец все же зацепил Витьку – пуля проткнула тому телогрейку, всадилась в тело, и Климович закричал. Но на ногах удержался, ходу не сбросил и почти на лету ткнулся грудью в бруствер, поспешно перевалился через него.

Дергающимися, испачканными кровью руками отстегнул пустую коробку, ставшую легкой и звонкой, как обычная консервная банка, выброшенная на дорогу, на ее место пристроил другую.

В этот миг Меняйлик дернулся, надорванно охнул и сник, сложившись смято, будто из него выпустили воздух.

– Дядя Меняйлик! – заорал Витька испуганно, затряс разведчика одной рукой за плечо. Вторая Витькина рука, пробитая в плече пулей, пока не вырубалась, еще действовала.

Разведчик даже не шевельнулся, Витька попробовал приподнять его, но не тут-то было – легкий, почти невесомый Меняйлик оказался тяжелым, неувертливым, и Климович, хоть и мал был годами, но опытен, знал, когда человек делается именно таким – грузным, будто бы отлитым из свинца, неподвижным совершенно, – только когда бывает убит.

– Дядя Меняйлик! – снова закричал Витька, голос его был отчаянным, слезным, просел в несколько мгновений и наполнился испугом. Витька выглянул из-за края гнезда, увидел, что немцы снова начали выгребаться из снежных ям, и выругался по-взрослому, – так ругался командир отряда: – Суки! – что было силы прокричал он. – Су-у-уки!

Ухватил пулемет за рукояти, притиснулся покрепче к нему, чтобы не откинуло отдачей назад, и надавил на гашетку. Пулемет рявкнул ушибленно и тут же умолк. Витька виновато потер отбитое плечо, помотал головой, приходя в себя и снова взялся за обмотанные трофейной изоляционной лентой рукояти.

Теперь болели оба плеча – и отбитое, и то, которое было просечено свинцом.

– Су-уки! – выкрикнул Витька, вместо крика раздалось сдавленное сипение, просунул сквозь скобу гашетки сразу два пальца и надавил на спуск.

На этот раз пулемет оказался податливее, понял, надо полагать, что человеку, даже не совсем взрослому, надо подчиняться.

Витька провел стволом, опасно плюющимся рыжим огнем, по серым фигурам и сумел снова положить фрицев в снег. Хотя ни в кого и не попал. Но немцы на ходу набирались опыта, попадали в апрельскую мокреть, наверное, еще до того, как Витька надавил на гашетку.

Он не заметил точку отсчета, изменившую обстановку – немцы, купавшиеся в снегу, неожиданно зашевелились и бултыхаясь в каше, брызгаясь ошметками, поползли назад, потом остановились и начали раздваиваться, одни метнулись в одну сторону, другие в противоположную, около миномета образовалась свалка, которой не должно было быть, из-за спины вылетели сани с партизанами, и минометчики, спасаясь, рванули в лес.

Но уйти далеко им вряд ли было дано – всех ведь переловят, да и снег в лесу такой, что одолеть его можно только на лыжах, полно мест, где человек скрывается в нем целиком, с головой.

Витька приподнялся в пулеметной схоронке, как тетерев в гнезде, глянул на аэродром, испятнанный темными пятаками земли, вывернутой взрывами, хотел прокричать что-нибудь, но не смог – у него пропал голос, нырнул куда-то в живот, вместо него ничего не было, даже сипения… На Витькиных глазах возникли слезы, раненое плечо не замедлило отозваться на них – стрельнуло глубокой и сильной болью, и перед пареньком все поплыло, воздух сделался розовым, словно бы в нем растворили кровь, он откинулся назад, на пустые патронные коробки и потерял сознание.

Не очнулся даже, когда в гнездо заглянул Сафьяныч, потряс его аккуратно, – Витька не отозвался, и командир партизанского отряда приказал отрывисто:

– В лагерь его! – Помял пальцами горло – возникло там что-то сосущее, мокрое, – и добавил: – Срочно! К лекарю нашему.

Витьку извлекли из гнезда, забрали его автомат – оружие должно находиться вместе с партизаном, таково было здешнее правило, – и уложили в сани…

Детдомовских страдальцев осталось немного – на один рейс, последний, который предстояло совершить летчику Мамкину.

Дыры, оставленные минами на взлетной полосе, заделали быстро – в землю забили десятка три заостренных книзу чурбаков, приволокли с недалекой речки глины – самого лучшего материала для такого ремонта, утрамбовали неровности, и новая полоса получилась лучше прежней.

С очередным рейсом Мамкина улетали десять детей (вместе с Витькой Вепринцевым), воспитательница и двое раненых – Ося Ковальчук, которого серьезно зацепила автоматная очередь, раздробила плечо, и Климович.

Спасенных детдомовцев звали теперь на Большой земле Мамкиными детьми, но летчик стеснялся этих слов.

– Ну какие они Мамкины? – Саша Мамкин невольно чесал себе затылок. – Сто пятьдесят детишек для меня одного, честно говоря, многовато. Не прокормлю.

– Саня, не журись! – хохотали летчики. – Поможем! Каждый принесет по куску хлеба – амбар будет.

– М-да, – хлопал рукой по воздуху Мамкин и улыбался неуверенно, даже робко отчего-то. Вполне возможно, думал, а что на этот счет скажет разлюбезная Елена Сергеевна Воробьева… Вот тебе и «м-да».

А ведь доставит летчик Мамкин на Большую землю последнюю партию детишек, и все – навсегда расстанется с ними. Никогда больше не увидит. Оттого что так оно и будет, делалось печально. А с другой стороны, война может вносить в жизнь всякие поправки, в том числе и кривые. Она вообще большая мастерица по части разных кривулин: хлебом не корми, дай какую-нибудь пакость преподнести людям.

– Саня, ты на партизанскую медаль тянешь, – сказал Мамкину командир эскадрильи Игнатенко.

– Да брось, Ефремыч. – Мамкин отмахнулся от него рукой. – ты же знаешь, я к наградам равнодушен… Не за медаль стараюсь.

– Знаю.

Перед самым вылетом Мамкину сообщили, что на партизанский аэродром было совершено нападение карателей, взлетное поле малость покалечили, но все дыры, да поломки с воронками уже ликвидированы.

– Давай, Санек. – Комэск легонько подтолкнул Мамкина под лопатки. – Имей это в виду и не выпускай из вида. С Богом!

До партизан Мамкин долетел без приключений, – ни одной немецкой машины не встретил, словно бы все немецкие летуны убрались в свой любимый Берлин. Слово «Берлин» Мамкин произносил на свой лад, с ударением на первом слоге, насмешливо… Конечно, в итоге они уберутся в свою гребаную столицу, это произойдет обязательно, только вот когда произойдет это желанное событие, пока никому не ведомо. Даже Верховный главнокомандующий этого не знает. А жаль.

Но… Всему свое время, в общем.

На низкой высоте Мамкин прошел над посадочной полосой партизан, отметил, что ничего здесь не изменилось, никаких тяжких повреждений, даже следов почти никаких нет, только вот народа на аэродроме было больше обычного.

По малой дуге развернувшись, Мамкин сбросил скорость и пошел на посадку.

Снег совсем раскис, полетел в обе стороны серыми мокрыми крыльями. Скользящая пробежка самолета оказалась раза в полтора меньше обычной. Мамкин удрученно покачал головой и, сдернув с руки перчатку, потянулся, высунул ладонь наружу. Ладонь мигом стала мокрой.

Весна. Самая желанная пора у ребятни… Преддверие лета. Мамкин пощупал карман, где в бумажном кульке лежали два пирожка с повидлом, гостинец для ребят, для двух Витьков. «Как они тут, живы?» – мелькнул в голове вопрос, и хотя вопрос должен был быть тревожным, тревоги не было. А раз тревоги не было – значит, все в порядке: чутье у летчика Мамкина было развито хорошо.

Глушить мотор Мамкин не стал – надо быть готовым ко взлету в любую секунду. Следов боя он не увидел и сейчас. Сосны красуются умытые, чистые, макушки причесаны ровненько… Когда природа преображается, то рождает внутри торжественные чувства, даже гимн какой-нибудь от ощущения такой редкостной чистоты запеть охота. Мамкин с трудом выбрался из тесного лукошка кабины, сжимавшего пилота со всех сторон, даже снизу, спрыгнул на землю.

У самолета стоял Сафьянов, стирал с лица холодную влагу и привычно отряхивал ладони.

– Еще денька три-четыре таких, и все, снегу капут, – сообщил он Мамкину озабоченным тоном, – вовремя мы с эвакуацией детдома справились.

– Уложились в срок. – Мамкин согласно качнул головой, на которой красовался старый кожаный шлем, увенчанный большими ветрозащитными очками.

– Как там, в небе? Разбойники не повстречались? Не перекрыли дорогу?

– Пусто сегодня чего-то. – Мамкин усмехнулся невольно, покашлял в кулак. – Даже скучно без них. Начинаем погрузку, Сафьяныч.

– У меня десять ребят, воспитательница и двое раненых…

Мамкин крякнул:

– Многовато, однако.

– Саня, ни ребят, ни воспитательницу, ни раненых оставлять здесь нельзя – сам понимаешь… Особенно раненых – погибнут.

– Ладно, не будем тянуть кота за резинку, – решительно проговорил Мамкин и хлопнул себя по руке, украшенной трофейными часами. – Когда погрузимся, видно будет, сумеем взлететь или нет.

– Тогда, Саня, соображать поздно будет, придется взлетать – никого оставить здесь мы не сможем. Вдруг фрицы сегодня снова придут – кто это знает? А удержать аэродром мы не сумеем, силы у нас не те. Понял, Саня?

– Грузи людей, Сафьяныч, не затягивай.

Первыми на носилках понесли раненых – бледного, с бескровными искусанными губами Ковальчука и… вот кого не ожидал Мамкин увидеть на носилках, так это Витьку Климовича. Навис над ним встревоженно:

– Ты чего, Вить? Как же это так? А?

– Да вот… Не повезло. – Витька попытался улыбнуться. – Считай, ногу подвернул и угодил на пулю.

– Какой там нога? У тебя рука… Это посерьезнее ноги. Незадача-то какая, тьфу!

– Пройдет, – вновь попытался улыбнуться Витька. Не получилось – боль прострелила ему плечо, но Витька нашел в себе силы даже не поморщиться, одолел боль. – Главное – не убит…

– Не убит, – попытался вникнуть в эти простые слова Мамкин, но не сумел: уж кого-кого, а убитых в своей жизни он повидал много, Климович никак не походил на них, и это было хорошо; Мамкин заторопился, заговорил с придыханием, глотая слова, давясь чем-то твердым… Неужели таким твердым может быть воздух? – Ничего, ничего, Витька. Ты в Москву, в госпиталь поедешь, там тебя подлечат, лучше прежнего будешь – там умеют обновлять. Вот попомнишь мои слова…

Вначале в самолет занесли Ковальчука, потом Витьку. Носилки из-под раненых вытащили – они хоть и немного места занимали, но все-таки занимали: в тесном фанерном самолетике каждый сантиметр пространства был дорог.

Последней в У-2 втиснулась воспитательница – сгорбленная женщина с выплаканными, почти бесцветными глазами, – в детдоме у нее находился сын, которого убили немцы, – в теплой лечебной шали, связанной из козьей шерсти, в опорках – другой обуви у нее не было.

– Все! – громко объявил Сафьянов. – От винта!

От винта отходить не надо было, винт крутился, образуя перед носом самолета темный дрожащий круг, мотор работал на малых оборотах, – хоть и несильно он работал, а землю под машиной заметно потряхивало.

– Та-ак, все разместились согласно купленным билетам или не все? – поинтересовался пилот, заглядывая в тесный полумрак фюзеляжа.

– Все, – ответили ему.

Мамкин проверил каждого, кто находился сейчас в самолете, – не покалечатся ли, если придется удирать от немцев, Витьке Климовичу сунул пирожок, второй, поколебавшись, – ведь угощение предназначалось для Витьки Вепринцева, но кроме него здесь были и другие ребята, – отдал воспитательнице:

– Угостите кого сочтете нужным.

Воспитательница бледно, едва приметно улыбнулась, хотела что-то сказать, но не сказала, лишь благодарно качнула головой. Она думала о чем-то своем…

Заводить речь о перегруженности самолета Мамкин не стал – Сафьяныч прав, здесь оставлять нельзя никого, ни одного человека, – и, натянув на руки перчатки, передвинул рукоять газа, добавляя движку обороты.

Фанерная машина задрожала мелко, покорно двинулась вперед и, шлепая лыжами по талым горбушкам снега, неторопливо развернулась. Через несколько секунд пошла на взлет. Эх, скоростенки бы ей сейчас! Ну хотя бы немного прибавить, километров двадцать-тридцать – хотя бы чуть-чуть…

Но что имелось, то и имелось, тем и надо было довольствоваться. Мамкин выжал из машины все, что можно было выжать, скорость набрал максимальную, больше У-2 со своим слабым мотором не мог взять, и плавно потянул штурвал на себя.

Машина, натуженно подрагивая крыльями, оторвалась от поверхности земли, расшвыряла лыжами мокрый снег, пытавшийся ее удержать, и медленно, плюясь сизым выхлопом, поползла вверх.

Перевес самолета ощущался на рукоятях штурвала, они вырывались из пальцев, но Мамкин, сцепив зубы, не выпускал их – не дай бог, вырвутся… Тогда никто в кукурузнике не уцелеет.

За взлетом внизу наблюдали партизаны, они переживали, пожалуй, больше, чем те, кто находился сейчас в самолете, сжимали зубы и немо молились за Сашу Мамкина.

В конце аэродрома росла ель, которой давно надо было бы подпилить макушку, она, как показалось сейчас Мамкину, занимала половину неба и готова была перекрыть взлет. Сейчас он зацепит за ель…

Партизаны, стоявшие на земле, даже закричали – они боялись, что кукурузник все-таки заденет колесами за это темное Берендеево дерево…

Нет, не задел – Мамкин не позволил, хотя сердце у него встревоженно рванулось вверх, закупорило горло, – сделалось трудно дышать, воздух куда-то исчез… Но он сдержался, засипел болезненно и ни на миллиметр не сдвинул на себя штурвал. Если бы сдвинул – машина задрала бы нос вверх и потеряла взлетную скорость. А это еще хуже, чем зацепить колесами за макушку опасной ели.

Макушка, украшенная темными, порыжевшими на концах иголками, – след сильного мороза, нещадно обжигавшего деревья в январе, – проползла так близко, что Мамкину показалось: он может обломить ее рукой.

Он облизнул сухие, имевшие горький вкус губы. Горечь через мгновение пропала, уступила место вкусу соленому… Похоже, он прокусил до крови себе губы…

Прошло еще минуты три, и макушки деревьев, готовые дотянуться до самолета и вцепиться ветками в шасси, отступили, как-то сразу сникли и ушли вниз, в серое, задымленное легким туманом пространство.

Подниматься высоко было нельзя, там Мамкин окажется согласно старой пословице «голеньким, как на ладони», любой «мессер» захочет позабавиться и превратить его в горящую игрушку. При папиросном тумане безопасная высота была в пределах трехсот метров, У-2 набрал ее и пошел к линии фронта.

А линия фронта всегда грозила чем-нибудь неприятным, слишком уж много там было натыкано стволов, и все норовили прошить беззащитный медленный самолет раскаленной свинцовой очередью.

Поэтому Мамкин всегда следил за всеми перестановками, что происходили внизу, за сменой народа в окопах, за проволочными ограждениями, которые немцы устанавливали у себя, чтобы защититься от русских, вознамерившихся наступать, и особо – за пулеметными точками. Пулеметов у фрицев было в два, а то и в три раза больше, чем у наших…

В полете ему показалось, что кто-то из ребят, сидевших в фюзеляже, закричал, Мамкин насторожился, нагнул голову, чтобы понять, чего там происходит, но в полутемном, пахнущем бензином мраке, ничего не засек и успокоенно выпрямился – все вроде бы в порядке.

Серая стесненность пространства давила, вызывала недобрые ощущения – иногда, случалось, так давила на летчика, что хотелось выпрыгнуть из кабины, – нечто подобное возникало и в Мамкине, но он держал себя в руках, точнее, старался держать, и думал о чем-нибудь светлом, что рождало светлые ощущения.

О деревеньке своей, о ребятне, с которой в детстве резался в лапту, мячей резиновых не было, их скатывали из коровьей шерсти, мяли, прессовали, добивались, чтобы они были и твердыми и упругими одновременно, отскакивали от биты, словно их отлили из гуттаперчи, о Лене своей – Елене Сергеевне, воспоминание о которой рождало внутри приятное тепло… О чем еще можно думать, – точнее, о ком? – если он вспомнил Лену Воробьеву…

Мотор работал ровно, пел свою неугомонную песню, ни слева, ни справа никого не было, а это означало – опасности пока нет… Но это – пока. Ушки все равно надо держать на макушке, а взгляд – незамыленным, засекающим всякие мелочи.

В полку прошел слух, что снова придется отправляться на Волгу, на завод за новыми машинами, – в город, где жила Лена. Тут Мамкин не смог справиться ни с улыбкой, ни со счастливым выражением, возникшим на лице, губы у него расползлись невольно, щеки покраснели от смущения… Очень неплохо бы было повидаться с Ленкой.

Ему показалось, что далеко справа в воздухе мелькнул серый расплывчатый предмет, похожий то ли на лопату с обрубленным черенком, то ли на гладильную доску, Мамкин насторожился, вгляделся в пространство, но не увидел ни лопаты, ни доски: серый воздух был чист. Ничего в нем не плавало, ничего и никого.

А что там за спиной, в фюзеляже? Из фюзеляжа не доносилось ни одного звука, словно бы все, кто находился там, умерли. Мамкин посмотрел вниз, пробежался взглядом по деревьям, ничего не засек и сильно, до хруста в спине, согнувшись, снова поглядел назад, в фюзеляж.

Ребята, находившиеся там, замерли. Мамкин представил себе, что они сейчас переживают, какие страсти полыхают у них внутри, как им страшно и, может быть, даже больно.

– Как вы там? Живы? – прокричал Мамкин что было силы, но голоса своего не услышал: кожаный шлем плотно сдавил уши, половину лица стиснули большие целлулоидные очки-консервы, лучше, конечно, были бы очки стеклянные, но стеклянные консервы опасны для глаз. Если что-нибудь взорвется перед лицом, то стекла мгновенно превратятся в осколки и всадятся в глаза. Зрения можно будет лишиться в несколько секунд.

Мамкин увидел в сумраке фюзеляжа чьи-то шевельнувшиеся и тут же замершие ноги и у него отлегло на сердце: жив люд, находившийся у него в самолете, жи-ив!

Рогульки штурвала, прилипшие к ладоням, начало сильно потряхивать – У-2 попал в слой плотного, очень сырого воздуха: ну словно бы всадился в полосу плотного дождя. Мамкин, перегнувшись, глянул за борт – что там, внизу?

Внизу по-прежнему спокойно и удручающе медленно проплывали темные кряжистые деревья, ели с высокими макушками, отдельными группками-колками росли понурые березы. Понурость берез была понятна – они еще не проснулись. Мамкин посмотрел на часы – минут через двадцать, если ничего не случится, он должен будет пересечь линию фронта.

Бортовые часы на кукурузнике не работали, их раскурочила случайная пуля, – Мамкин поставил на их место часы танковые, трофейные, – выменял у ребят из БАО – батальона аэродромного обслуживания на бутылку медицинского спирта.

Спирт Мамкин получил на складе для промывки приборов, – на приборах он, конечно, сэкономил, зато часами перед последним вылетом к партизанам обзавелся. До этого он пользовался собственными часами, наручными.

Он неожиданно посветлел лицом, улыбнулся. Чему-то своему улыбнулся или кому-то – допустим, Лене Воробьевой, – но нет, он вспомнил смешной говор ефрейтора из БАО, седеющего одессита с кудряшками серых волос, свисающих с ушей, будто сухие, свивающиеся в кудель отростки виноградной лозы.

Речь одессита, не выговаривающего половины букв из алфавита, была очень колоритной. Было много запятых – в два раза больше положенного. Их одессит, как ни странно, тоже научился выговаривать. При этом он отчаянно кривлялся, пучил черные маслиновые глаза и угрожающе посверкивал белками.

За танковые часы он потребовал две бутылки спирта, но второй поллитровки у Мамкина не было. И добыть ее он вряд ли бы где смог, – поэтому одесситу пришлось довольствоваться тем, что у летчика было…

– Хорошо, что у меня поллитровка, а не чекушка, – сказал одесситу Мамкин, сунул в руки газетный сверток, в котором находилась замаскированная бутылка. – Если бы была чекушка, то ты и чекушкой бы довольствовался. Держи!

– Йе-ех, объегорил ты меня, товарищ летчик! – с искренним огорчением произнес одессит.

– Объегорил бы, если б у меня оказалась чекушка… А ты получил поллитровку.

– За чекушку я не отдал бы, – сварливо произнес одессит, но по виду его, по тону голоса было понятно, что отдал бы. Да и выхода иного у него не было.

Теперь трофейные танковые часы украшали кабину славного кукурузника.

Трясти У-2 перестало очень скоро – мешок сырости, ползущий по пространству, был всего лишь мешком, хуже было, если б это оказалась фронтальная полоса. Тогда болтанка могла оказаться такая, что зубы бы вылетали, как семечки из сухого подсолнуха – не собрать. Мамкин вздохнул облегченно – хорошо, что потишело в воздухе, ребятам, сидящим в тесном желобе фюзеляжа, будет спокойнее. И ему, пилоту Мамкину, тоже будет спокойнее. Он вновь оглянулся назад, за сиденье – как там народ? Жив?

Народ был жив. Мамкин выпрямился на сиденье и в ту же секунду засек, что на него заходит, издалека готовясь к атаке, «мессер» с диковинно разрисованным телом.

«Он чего, из Африки выскочил, что ли, – такой пятнистый?» – невольно возникла у Мамкина в голове мысль, он отжал штурвал от себя, и кукурузник покорно пошел вниз. Много высоты сбрасывать было нельзя – можно зацепиться за деревья; еще более опасным был маневр для «мессера», много опаснее, чем для У-2, оба летчика – и Мамкин, и пилот «мессера» это хорошо понимали. Немец не стал тянуть время и ударил по Мамкину издали.

Пушистая оранжевая струя прошла выше кукурузника, Мамкин даже не обратил на нее внимания, – только головой, руками своими, лежащими на штурвале, засек, что очередь прошла выше, и все. Этого было достаточно.

«Мессер» проскочил над ним, взревел мотором, Мамкину показалось, что он даже услышал этот чудовищный рев, способный вывернуть наружу барабанные перепонки. И еще одно – краем глаза он все-таки засек немецкую машину.

Непонятно только было, почему фриц один. Если такой биндюжник бродит по небу один, то, значит, второму разбойнику заломили лытки за спину и уложили в укромном месте спать. Спи, дорогой бандюган, любитель вооружиться до зубов и шалея от собственной наглости, ходить на тех, у кого на вооружении находится лишь пукалка, способная стрелять горохом, бобами, да кедровыми орешками, либо на тех, кто вообще не вооружен… Даже этим.

Второй «мессер» все же был, он вскоре объявился – такой же по-папуасски раскрашенный африканец и с таким же оглушающим звуком мотора. Этот фриц был поопытнее первого, знал, что русский тихоход сопротивления оказать не сумеет и решил его съесть с чувством и с толком: зажарить, перекинуть себе на тарелку и, почмокивая от удовольствия, взяться за вилку и нож.

Мерзкие все-таки люди управляют немецкими истребителями, нет на них управы. Теперь они будут добывать «руссише фанер» вдвоем.

– Вот вам! – сунул Мамкин в пространство фигу, сложенную из двух, обтянутых перчаткой пальцев.

Немцы, зайдя на Мамкина по очереди, вначале один, потом другой, выпустили по кукурузнику длинные оранжевые струи… Мимо! Мамкин, настороженно кусавший губы, растянул рот в невольной улыбке. Развесил бы он этих пилотов, как обмоченные штаны на веревке – пусть просохнут. А эти ребята способны, надо полагать, не только обмочиться, но и обкакаться.

Впереди на земле что-то полыхнуло, словно бы взорвался снаряд, – скорее всего, так оно и есть, – а может, и не снаряд это был, а противотанковая мина, всплеск пламени был сильным, простая граната такого не оставляет, – Мамкин насторожился: а вдруг это зенитная батарея?

Самолетную фанеру лишь одна очередь способна превратить в горелые опилки, но фанера – это ладно, дело десятое, на которое можно и не обращать внимания, а вот люди, находящиеся в фюзеляже… Мамкин поморщился, будто от пулевого ожога, пробившего его тело, приподнявшись, глянул назад – где там «мессеры»?

Один из «мессеров» заходил к нему в хвост – пятнистый, сплошь из диковинных цветов, рассыпанных по его поджарому телу, видно было и плоское, выбеленное расстоянием лицо фрица, сидящего за штурвалом… Немец был полон решимости сбить «руссише фанер» и, лопаясь от гордости, которой он наполнен по самые уши, сделать в журнале полетов соответственную запись.

Мамкин втянул сквозь зубы воздух, снизился немного, эта высота была опасной для кукурузника, но другого пути для него не существовало, только этот.

Чем ниже он будет идти, тем меньше вероятность, что «мессер» попадет в него – это раз, было и два: любая зенитка рассчитана на стрельбу по цели, идущей высоко, где-нибудь за облаками, по низким целям бьют не все зенитные установки, – и это тоже вселяло надежду.

С другой стороны, фриц, заходящий ему в спину, вряд ли пустит сверху очередь, отвернет влево или вправо, понимая, что дымная оранжевая струя может поразить и зенитчиков, находящихся на земле, а зенитчики побоятся случайно попасть в свои самолеты, – в таком разе им военно-полевого суда не избежать.

И все равно Мамкин чувствовал себя находящимся между молотом и наковальней.

Через полминуты кукурузник оказался над обширной, обложенной тугими мешками поляной, на которой действительно стояла немецкая зенитка, сердце у Мамкина нырнуло куда-то вниз, в холод, он подумал, что оно наткнется на какие-нибудь гвозди и навсегда останется там, но нет, сердце на гвозди не наткнулось, а замерло на несколько мгновений и вновь поднялось наверх.

Отлично просчитал ситуацию Мамкин, сделал это на пять, – нет, на пять с половиной или даже на шесть: ни фриц, целивший ему в спину, не стрелял, ни зенитчики – тоже не посмели пальнуть из своей грозной установки.

«Мессер» устремился вверх, проскочил над Мамкиным совсем рядом – кулаком можно было ткнуть в желтое, поблескивающее маслом пузо, на котором был нарисован длинный глазастый крокодил, и отвалил в сторону.

А зенитчики остались стоять у своего орудия с открытыми ртами…

Но расслабляться было нельзя: у отвернувшего в сторону «мессера» имелся опасный напарник – ведомый. Через несколько секунд он возникнет на месте ведущего, Мамкин уже чувствовал это, у него на лопатках, на гребнях их, под одеждой, даже возникли болевые точки, начали саднить, и боль эта была сродни боли раны.

Линия фронта становилась все ближе, но все равно очень уж медленно она подтягивалась к одинокому, нетвердо висящему в пространстве безоружному самолету.

Жаль, Мамкин не мог подогнать свой кукурузник каким-нибудь кнутом, палкой, плетью, энергией собственного сердца, наконец, – любая попытка ничего не могла дать старому, с усталым хрипом мотору, что бы там летчик ни предпринимал.

У Мамкина на земле был хороший напарник – механик, который следил за кукурузником, латал пробоины, избавлял двигатель от простудных хрипов, лечил, исправлял увечья, однажды заменил даже колесо, с которого осколок сорвал резиновый обод, вытащил из спинки пилотского сиденья пять пуль, прилетевших снизу, из фашистского окопа и угодивших в кабину пилота, чинил системы проводов – электрических, бензиновых, масляных, – напарник Мамкина был волшебником, умел делать то, чего не умел никто, но и он не мог усовершенствовать движок У-2, подвернуть чего-нибудь, прокрутить дырку или навесить второй пропеллер, чтобы тихоход двигался быстрее…

Механик дядя Яша Симкин был тут бессилен.

Впереди снова что-то полыхнуло, Мамкин понял – пройденное повторяется, там хлопает слезящимися на ветру глазами второй зенитный расчет.

Кого-то ждут фрицы на этом участке, как минимум – полк бомбардировщиков, идущий на бомбежку Минска. Значит, добыли какие-нибудь наши карты, документы, полетные листы с проложенным маршрутом, иначе бы они вряд ли бы выставили две мощные зенитные точки.

«Надо будет сообщить своим, – мелькнуло в голове у Мамкина, – хотя позиции у этих стрелков временные, сегодня они здесь, завтра отпрыгнут на тридцать километров отсюда, но сообщить все-таки надо», – он глянул вправо, глянул влево в поисках «мессеров», не нашел, посмотрел назад… Пусто. Куда же они провалились?

«Мессеров» не было – то ли вверх, в облака нырнули, то ли вообще ушли в сторону, – непонятно… Но, если бы они ушли, Мамкин это обязательно почувствовал, у него легче бы на душе сделалось, но легче на душе у Мамкина не становилось. Значит, эти небесные крокодилы находятся где-то рядом. Замаскировались только… «Сидят в кустах, ждут», – возникло у Мамкина в голове тревожное. Возникло и тут же пропало.

Раз пропало – значит, уже хорошо.

В следующую минуту он словно бы заскользил с горки вниз, прошел совсем недалеко от зенитчиков, малость в стороне, – фрицы от изумления тоже рты пораспахивали. Могли бы «руссише фанер» ухватить руками за концы крыльев, но не ухватили… Не догадались, что это можно сделать. Мамкин чуть приподнял кукурузник, высунулся, что называется, из леса, из-под его прикрытия, чтобы оглядеться, но сделать это не успел, – из мокрого мрака пространства пришла пулеметная очередь, всадилась в самолет.

Кукурузник, будто живой, охнул от боли, повысил голос, отплюнулся горьким черным дымом и, захлебываясь, клюнул носом, устремляясь вниз, но тут же выпрямился. Очередь попала в мотор. Хуже не придумаешь – даже самое малое движение воздуха, плюгавенький ветерок могут раскочегарить пламя так, что оно в несколько секунд накроет самолет не только с кабиной, но и с хвостом.

У Мамкина имелся парашют, он на нем сидел, но в голове даже мысль не возникала о парашюте, о том, чтобы воспользоваться им, даже речи быть не могло, – у него же полный самолет людей… Несмотря на прямое попадание, мотор хоть и кашлял и дымил подбито, хрипел, но продолжал работать.

Хвосты пламени быстро перекинулись с двигателя на крылья, мигом сожрали проолифенный, а потом еще и пропитанный краской перкаль, а вот в фанере увязли. Плотную прессованную фанеру – главный материал, из которого сотворен кукурузник, огонь будет глодать долго, на фанеру и была вся надежда…

В кабине, в самом низу, под ногами, полыхнуло слабенькое пламя, Мамкин прижал его унтом, и яркие колючие язычки испуганно нырнули за обшивку самолетного дна, залопотали там что-то на своем чертенячьем языке.

Если бы у У-2 была скорость, как у истребителя, под пятьсот километров в час, Мамкин легко бы сбил огонь, все эти трескучие косынки, хвосты, пряди, простыни, лохмы оторвались бы от кукурузника, как пушинки, и растворились бы в пространстве, но на скорости в четыре раза меньшей этого никогда не удастся сделать. Увы.

Оставалось одно – держаться. Мамкин сжал зубы. Под унтами снова возникло пламя, пробежалось резво по полу и вцепилось в голенище правого унта.

Ноги от огня спрятать было некуда. С правого унта огонь перепрыгнул на левый и вспыхнул с яростной силой, очень ярко и зло.

Меховые голенища были сожраны в полторы минуты, огонь переполз на коленки и вцепился в комбинезон. Мамкин попытался его сбить одной рукой – бесполезно.

Одно было хорошо – линия фронта за это время приблизилась километров на десять, а то и на двенадцать… Скорее бы перевалить через эту стреляющую, начиненную раскаленным свинцом, осколками, воплями и болью черту, очутиться над своей территорией, и тогда можно было бы идти на посадку.

Главное, чтобы местечко поскладнее, поровнее подвернулось, само подползло под кукурузник, чтобы сесть можно было, не скапуститься и не перевернуться через мотор и работающий на полных оборотах винт.

Мамкин услышал, как внутри фюзеляжа закричали ребята – огонь добрался и туда.

– Держитесь, держитесь, хлопчики, – сквозь сжатые зубы просипел Мамкин, огонь уже вцепился ему в живое тело, он подергал ногами, пытаясь справиться с болью, навалился грудью на штурвал, словно бы тяжестью своей пытался подогнать свою тихоходную прялку: быстрее, быстрее, но тщетно – мотору У-2 он ничем не мог помочь. Максимальная скорость у его кукурузника была сто пятьдесят два километра в час. Так написано в учебнике. Нежирно, но жирнее быть никак не может.

Штурвал хоть и сдвинулся вперед, но горящий, оставляющий после себя длинный жирный хвост дыма кукурузник не сбросил высоту ни на сантиметр. Высоту нужно сбрасывать более резким движением штурвала от себя.

Сжав до скрипа зубы, Мамкин помотал головой. На мгновение увидел свой У-2 со стороны, увидел и летчика… Злые прыгающие лоскуты пламени перебрались на рукава, начали проедать дырки.

Через несколько мгновений Мамкин ощутил боль на лице – сильную, очень сильную боль, он едва не закричал, перед глазами у него закрутились, будто в цирке, яркие красные круги, схожие с кровяными. В цирке Мамкин был один раз в жизни, еще в курсантскую пору, – перед самым Новым, 1939 годом, когда в предчувствии праздника сосредоточенные хмурые люди, словно бы преодолевая самих себя, начали улыбаться друг другу, радовались скрипу снега под ногами, ловили в нем какие-то музыкальные звуки, – вот тогда-то и повели курсантов в цирк.

Повели с одной целью – чтобы те, посмотрев на гимнастов, прикинули свои возможности по части спортивных успехов, а также сравнили с возможностями человеческими, – и гимнасты не подвели… Им ведь было все равно: ходить на ногах или на руках, есть-пить за столом, как все нормальные люди, либо, расположившись на тридцатиметровой высоте вниз головой, через соломинку лакомиться коктейлем, крутиться по-беличьи в колесе и не терять ориентации, не ощущать усталости или страха, – вообще не ощущать, – впрочем, как и колик в спине от перенапряжения, и боли в плечах, не видеть и темные кольца в глазах.

Казалось, в цирке работали гуттаперчевые люди…

Что еще удивило тогда Мамкина – в цирке было много яркого красного цвета, кровянистого, какого-то дурного, вызывающего тошноту. Сейчас точно такие же круги начали плавать перед пилотом Мамкиным.

Он хотел перчаткой смахнуть боль с лица, но не смог оторвать руки от штурвала, пальцы мертво спаялись с эбонитовой облаткой ручного управления, стиснул зубы еще сильнее. Ему казалось, что он так сумеет побороть боль, но не тут-то было, а осознать, что боль одолеет его, Мамкин не мог – не в том состоянии он находился.

На целлулоиде защитных очков сами по себе нарисовались полосы, материал начал плавиться, раскаленные капли поползли вниз, на живую кожу, – в подглазья, на щеки и подбородок. От боли Мамкин чуть не задохнулся, но самолетом продолжал управлять, линия фронта подползала все ближе и ближе.

Сейчас он уже перестал бояться чего-либо, – не боялся ни боли, ни того, что ослепнет в полете, ни слишком сильного пламени, прожигающего в фанере крупные дыры, боялся другого – потерять сознание.

Если потеряет, то погибнет не только он, – он обречен, и Мамкин сейчас понимал это очень отчетливо, – погибнут ребята, погибнут раненые партизаны и воспитательница, среди них находится и этот славный паренек с печальными глазами, которому он привозил пирожки.

На правый глаз, придавив веко, шлепнулась крупная капля расплавленного пластика, Мамкин чуть не вскрикнул, но не вскрикнул, сдержался, сжал зубы, – он наполовину ослеп. Главное – не потерять сознание, и второе, – после главного, – не потерять ни сантиметра высоты.

Расплавившийся обод защитных очков вварился ему в лицо…

Линию фронта он преодолевал уже вслепую, на ощупь, едва ли не раздвигая пространство обожженными руками, – несмотря на то, что Мамкин ничего уже не видел, огненную линию высчитал точно, несмотря на боль и слепоту, определил ее подсознанием, засек, откуда именно по кукурузнику ударили прямо из окопа, из ручного пулемета, добавили пламени и жара – пули пробили истлевающую фанеру, как прелую бумагу, без натуги и растаяли в небе, в следующую минуту Мамкин, тратя на это последние остатки сознания, силы последние, оттянул штурвал от себя, горящий мотор кукурузника, продолжавший исправно, хотя и с кашлем, работать, послушно среагировал, ноющий звук, возникший было в его голосе, тотчас угас, и машина пошла к земле.

Мамкину показалось, что в последний светлый промельк, окошком возникший в красном плавящемся мареве, он увидел кусок темной, засыпанной пороховой гарью земли, на который может сесть его полыхающий самолет…

Увидел лишь на мгновение – промельк есть промельк, – в следующий миг окошко затянулось, и ничего не стало видно, – не было уже ни света, ни тени, ни воздуха, ни земли, ни пространства, была только боль, да тяжелое жгучее марево.

Полыхающий кукурузник приземлился – удивительное дело, но приземлился он без поломок, на остатках того, чем был когда-то, сумел даже самостоятельно объехать глубокую воронку, оставленную авиационной бомбой, и остановился.

Мелкая чахоточная стрельба, раздававшаяся с двух сторон, из двух линий окопов, нашей и немецкой, разом прервалась, сделалось тихо, так тихо, как, наверное, здесь и не бывало даже в довоенной жизни. Только треск пламени нарушал эту страшную тишину. Да крики, доносящиеся из фюзеляжа горящего кукурузника.

Мамкин сознания не потерял, вслепую откинул в сторону пилотское кресло, освобождая выход из проваливающегося, наполовину уже сгоревшего лаза, потом тяжело перевалился через борт кабины и упал в сырой, изъеденный туманами и облачной мокретью снег.

Сверху с криками и плачем на него начали падать спасенные детдомовцы. На мгновение Мамкин потерял сознание, но тут же пришел в себя и, услышав, как к догорающему кукурузнику подбегают бойцы, вымахнувшие из длинного извилистого окопа, прокричал им:

– В самолете – дети! Спасайте детей!

Кровавое марево, в котором он находился, погустело, заклубилось, облачаясь в странную студенистую плоть, Мамкин попробовал подняться со снега, но не смог, студенистое пространство, оказавшееся липким, как кровь, проглотило его.

Операцию Мамкину делали в полевых условиях, везти его в тыл, в госпиталь, без подготовки не решились – летчик мог погибнуть.

А пока с него решили срезать остатки сгоревшего комбинезона, убрать остатки впаявшегося в лицо целлулоида очков, от ног отделить лохмотья унтов – убрать все, что телу Мамкина не принадлежало.

На это понадобилось несколько часов. То, что увидели врачи, – а фронтовые хирурги повидали многое и столько такого, чего не видят даже командиры-окопники, месяцами не вылезающие с передовой, – поразило их.

Ноги у Саши Мамкина обгорели до костей, восстановить мышечную массу невозможно, – к такому выводу пришли тертые-перетертые, суровые эскулапы; само тело и руки пострадали меньше, но все равно огонь основательно изуродовал и их, ожоговый процент не оставлял летчику шансов на жизнь, хотя поработали с Мамкиным много; расплавленные куски очков пришлось скальпелями выскребать из обгорелых мышц лица, будто осколки гранаты; также тяжело дались и остатки комбинезона, которые срезали с тела…

Более трудной операции у хирургов, приписанных к переднему краю, не было – ни у одного из них за все время пребывания на фронте. Старший из медиков, капитан с нервным дерганым лицом – след контузии, отразившийся на лице, но не на руках, – только вздрагивал сочувственно, да головой качал: понимал, как тяжело сейчас человеку, лежавшему на складном операционном столе. Помоги ему, Господи, забери часть боли и увечий, доставшихся летчику, отдай кому-нибудь другому…

Но и другому эту боль перекидывать нельзя, и желать этого нельзя – грех.

Момент, когда Мамкин очнулся, засек фельдшер – старый человек с погонами старшины, дежуривший около постели, увидел, как летчик разлепил обожженный, в скрутках засохшей кожи, обильно сдобренный мазью рот, а потом услышал едва различимое сипение, пробившееся сквозь губы наружу:

– Дети живы?

Фельдшер проворно привстал с табуретки, на которой сидел, – неведомо, кто больше издал деревянного скрипа, табуретка или старик, – ответил поспешно:

– Живы… Живы, милок, все живы. И раненые живы, и женщина, которая с вами была, партизанка или кто она там… в общем, тоже жива.

Больше Саша Мамкин ничего не сказал, ни одного слова не произнес, – не смог, видимо.

Вечером того же дня, в расплывающемся сумраке неожиданно пошел дождь – первый дождь тяжелой военной весны сорок четвертого года: природа плакала по хорошему человеку, находившемуся между небом и землей, – у Мамкина не было сил даже застонать, не то чтобы спросить у старшины-фельдшера что-то еще или заплакать от невыносимой боли. Он просто перестал дышать, и старый человек понял – умер!

Нет, не умер – Мамкин еще продолжал бороться за жизнь.

Мамкин продержался шесть дней, до семнадцатого апреля, но спасти его не удалось, – это был сожженный заживо человек, в котором неведомо, как еще теплилась жизнь, он должен был по всем медицинским законам умереть еще одиннадцатого числа, в день, когда совершил последний свой рейс к партизанам, но летчик держался. На честном слове держался, на том, что пообещал Лене Воробьевой вернуться с фронта живым, на тяге к родной деревне, больше держаться было не на чем… И не за что.

И вот Мамкина не стало.

Произошло это, простите за повтор, семнадцатого апреля сорок четвертого года… Похоронили Сашу Мамкина на нашей территории, на границе Смоленской области и Белоруссии.

Когда, уже после войны, в полк гражданской авиации пришла разнарядка на звездочку Героя Советского Союза, летчики, которых, по купринскому определению, называли «штрюцкими», удивились этому. Они хоть и считались фронтовиками, но в открытых столкновениях, в штурмовках и воздушных боях не участвовали, их работа, несмотря на боевые потери, считалась мирной, поэтому и орденами их награждали редко и церемонии вручения тоже происходили редко. Мамкин свой орден Красного Знамени так, например, и не успел получить. Другие – тоже. Это было обидно.

Но все равно одна звездочка Героя пришла в полк.

Рассказывают, что бывший командир эскадрильи Игнатенко, которому решили ее вручить, произнес с глубоким сожалением:

– Жаль, Саши Мамкина нет в живых… Это его звездочка.

Игнатенко даже хотел отказаться от награды, но в ту пору это не было принято, да и истолковать такой поступок могли неверно, поэтому он взял награду.

Минская станция метро «Нямига» находится в центре города, на берегу неторопливой прозрачной реки, в водах которой зимуют утки. Им тут и привольно, и тепло, – жестких зим в Белоруссии почти не бывает, – и сытно: уток каждый день подкармливают минчане, не дают раздобревшим птицам умереть или хотя бы пожалеть о том, что они остались тут на зимовку.

Недалеко от станции метро красуется недавно выстроенное здание, где всегда толпятся люди… Это музей Великой Отечественной войны.

След война оставила в Белоруссии горький, – погиб каждый четвертый житель, но есть немало мест, где сложил голову каждый третий… Словом, нет в Белоруссии семьи, где война не оставила бы своего скорбного следа.

В музее, в партизанской экспозиции, имеется крохотный уголок, где выставлена небольшая, очень простая фотокарточка. Это снимок Александра Петровича Мамкина. Он затерялся среди многих других фронтовых фотографий, на него не сразу и обратишь внимание, – но те, кто обратит, хотя бы даже случайно, кто прочитает очень короткую историю его гибели, потом долго не отходит от стенда, всматривается в фотокарточку, словно бы хочет понять, какие силы позволили этому человеку совершить невозможное, подняться над самим собой и сгореть, спасая других.

Очень часто семнадцатого апреля в городе идет дождь – мелкий, серый, плотный, идет он не только в Минске, но и в других местах, может быть, даже по всей Белоруссии, хотя этого никто не проверял, – около станции метро «Нямига» (на русский лад звучит «Немига») в этот день обязательно собираются люди с цветами в руках. Мужчины, женщины… Возраст у всех примерно одинаковый – за семьдесят.

Лица у всех имеют одинаковое выражение, которое может оставить, пожалуй, только скорбь, в глазах – слезы. Хотя собрались они на свой день рождения.

Он у них общий, один на всех, но, несмотря на то что день рождения считается праздником, собравшиеся плачут… Это Мамкины дети.

Летчик Мамкин спас этих людей, подарил всем им жизнь, независимо от того, каким рейсом вывозил их из немецкого тыла, первым, третьим, девятым или последним… В каждом рейсе могло случиться то, что случилось, – слишком уж лютовали фашисты в Белоруссии в последние два года войны, – не верили, что они проигрывают. И войну проигрывают, и судьбу свою, и самих себя. Все проигрывают, в общем.

Собравшись, бывшие детдомовцы гуськом, тихо переговариваясь, идут в музей, к знакомой им стенке, где находится крохотный уголок Мамкина, пристраивают там к экспозиции цветы, минут пятнадцать стоят молча, хорошо понимая, что всякое слово, даже толковое, меткое, будет сейчас хуже молчания, более того – может прозвучать невпопад скорбным минутам… Потом уходят.

К сожалению, людей этих, Мамкиных детей, становится все меньше и меньше – время-то идет, годы мчатся рысью, у некоторых даже галопом, и все вперед, да вперед, к приближающейся линии, к пределу, за которым начинается вечность. Назад дороги нет ни у кого из них.

Но даже когда они пересекут ту черту и их не станет, Мамкина все равно будут помнить и ставить свечи в церквях.

Жизнь Мамкиных детей на этом не кончается: ведь у детей этих есть свои дети, есть память, которая заставит их вернуться в прошлое, есть рассказы, которые они слышали еще в малом возрасте, рассказы эти запали в голову на всю оставшуюся жизнь и обязательно возникнут в очередной день семнадцатого апреля… Имя Мамкина из жизни не исчезнет.

В тот дождливый апрельский день, когда я был в Минске, бывших детдомовцев собралось немного. В городе был объявлен праздник какого-то сельского района, с небес капала холодная влага – сочились слезы по Мамкину, сочились в этот день особенно сильно, но дождь собравшихся не пугал, даже наоборот, было бы много хуже, если б его не было вовсе.

Около массивного, величественного, как собор, здания Дворца спорта (также рядом с рекой) раскинул свои палатки небольшой базар: районные производители продавали свой товар – хлеб, какой в Москве, например, ни за что не попробуешь, его нет, соленое сало с тмином, украшенное аппетитными прожилками, драники – картофельные оладьи, которые иногда называют драчениками, иногда – тертиками, даже чибриками, грибы и рыбу; здесь же, среди палаток, была установлена полевая кухня, неторопливо и вкусно попыхивающая домашним дымком…

Районные умельцы сварили для гостей уху. Наливали ее черпаком в обычные пластмассовые стаканы литрового достоинства, в бульон кидали кусок рыбы, чтобы радость была полнее; народ стоял кругом подле кухни, восторженно чмокал губами, иные даже ахали несдержанно, словно бы никогда не пробовали такой необыкновенной ухи.

Мамкины дети тоже решили отведать ухи, – редкий ведь случай: уха из котла полевой кухни, такую уху ни в одной кастрюле не приготовишь, не сумеешь просто… Климович превратился в солидного мужчину с короткой жесткой бородкой хемингуэевского склада и гладкой, как большой бильярдный шар головой, он давным-давно был уже не Витькой, а Виктором Викторовичем, доктором наук, почетным полярником СССР.

Его тезка Виктор Вепринцев тоже находился здесь, – уже совсем старый, сосредоточенный молчун с лохматой белой головой, – Вепринцев теперь больше любил молчать и слушать, о чем говорят другие, и вот ведь какое совпадение – по отчеству он тоже был Викторович. Можно сказать, – двойной тезка Климовича.

Из партизанского отряда, совершившего налет на детский дом, кроме Климовича, не было никого – все ушли, ни одного человека не осталось. Одни ушли давно, сразу после войны, вторые позже, последний, оказавшийся долгожителем, партизанский кузнец Ося Ковальчук – четыре года назад.

А группа бывших детдомовцев еще держалась, – эвакуированные двухлетки пришли на встречу в полном составе… Впрочем, их было немного.

– Ну что, славяне, – приподнял свою емкость с ухой доктор наук Климович, – давайте-ка за человека, который спас всех нас и которого мы считаем своим вторым отцом… – Свободной рукой он достал из кармана пухлой куртки увесистую десантную фляжку, подсунул ее горлышком к Вепринцеву, попросил: – Открути пробку. – Вторая рука у Климовича была занята ухой, Вепринцев поспешил выполнить поручение, сделал это вполне квалифицированно, и Климович повысил голос: – Помянем Александра Петровича Мамкина…

Климович налил водки всем прямо в уху, никто не возражал против этого, уха с градусами никогда не повредит, она вообще поднимет настроение… Отпив немного бульона из высокого стакана, Климович начал неторопливо работать пластмассовой ложкой, которую каждому выдали вместе с ухой.

За первой порцией водки последовала вторая – также в стаканы, уже освободившиеся, легко сминающиеся. Выпили по второй – и пошли разговоры. Все до единого, подряд – о прошлом, о партизанском отряде, о жизни, будь она неладна, – непростой жизни…

Вспомнили Сафьяныча, умевшего не только рвать руками подковы, но и командовать отрядом, тетку Авдотью и ее щи из лебеды, способные ублажить желудки самых привередливых едоков, благодаря этим щам им и удалось уцелеть, разведчика Меняйлика, похожего на пятиклассника из школы-семилетки, и грузного, похожего на медведя, Буканова, ходившего по лесу без единого звука, – имелся у человека такой талант, и последний день на аэродроме, откуда взлетел «руссише фанер», уже обреченный, и серую, полную липкой мороси погоду…

Забыть тот далекий партизанский апрель эти люди не могли: хоть и прошло уже очень много лет, а каждая деталь, даже мелкая, отпечатавшаяся в мозгу, ныне вылезала на поверхность и виделась очень отчетливо, добавляла скорби в сознание.

Дай бог, чтобы то, что было и осталось позади, никогда больше не повторилось – дай-то бог… Все переживут люди – и бескормицу, и хвори, и снега с морозами, а вот вторую такую войну, если она случится, пережить будет уже трудно. Может быть, даже и невозможно…

Москва – Минск, 2018 г.

На берегу Амура

Всякая брошенная деревня, как правило, оставляет гнетущее впечатление, и это бывает почти всегда; каждому человеку, который в ней оказывается вольно или невольно, она пытается напомнить, что здесь тоже когда-то жили люди, растили детей, сажали сою и картошку, из амурских вод вытаскивали рыбин величиной с автомобиль – знаменитых калуг, потом всей деревней ели рыбу целый месяц и пели казачьи песни… А теперь жителей нет.

Здешний народ от мала до велика – прямые потомки казаков, которые прибыли когда-то на берега Большого Амура «из Расеи», – и предков своих, как и песни, знает хорошо и помнит их хорошо.

Казаки охраняли границу, реку, край этот, черемухи, что грустно повесили свои головы у брошенных домов, небо, ребятишек – семьи чуть позже приплыли по Амуру, – рыли землянки, чтобы уйти в зиму, в холода трескучие, когда пограничные заставы тут еще даже не замышлялись.

Вместо застав по окраинам земли российской вставали станицы с печальными казачьими песнями…

Станичные жители несли охранную службу, исправно точили сабли и чистили ружья, землю здешнюю, приамурскую тоже чистили, сгребали с нее хлам, остатки сгнивших деревьев, выравнивали ломины и засыпали ямы, удобряли, готовили пашни под хлеб и картошку, под корма для скота.

Пришли казаки сюда давно, пришли надолго, а если быть точнее, – навсегда.

Когда была образована пограничная стража, то заставы, точки охранные размещались в пределах видимости, чтобы можно было подать сигнал друг другу, и в случае беды прийти на помощь… Без взаимовыручки, без мысли, не нужна ли помощь товарищу, другому казаку, люди здесь не то чтобы не жили – даже не дышали и не хотели дышать, не осмеливались просто. Иной казачина, проснувшись поутру и вытряхнув из чуба сенную труху, первым делом бежал к соседу:

– Тебе помощь какая-нибудь нужна?

И если помощь не была нужна, возвращался домой – заниматься своими делами.

Так и жили…

Бывший капитан пограничной службы Микулин неспешно осмотрел брошенную станицу. Сколько тут осталось всего, в домах этих, и радостей, и горя, ссор семейных и счастливых минут примирения, надежд и добрых дел, ожиданий и даже судеб – не сосчитать… Но, в конце концов, кроме погоста с дорогими могилами, да надежно срубленных изб, уже ничего и не стало видно, – все прибрало к своим рукам время.

Дерево здешнее – вековое, оно много крепче металла, если его толково обработать. А специалисты по обработке, умельцы с золотыми руками в краях российских всегда водились. Везде. И на Волге, и на Енисее, и на Каме с Доном, и на амурских просторах.

С тем, как возводили дома в здешних местах, Микулин был знаком. Одни мастера довольствовались тем, что в тайге находили звонкий сухостой, – высохший на корню старый кедр был звонок, как скрипка, имел такой же чистый звук и, положенный в венец избы, служил двести лет. Ни один червяк его не трогал, и хозяин дома в пояс кланялся иконам, благодаря Всевышнего за то, что тот послал ему толкового мастера…

Другие умельцы делали строительный лес вековечным самостоятельно. В тайге рубили лиственницы или кедры, волокли их к Амуру, там бросали в воду. Лежали стволы в Амуре примерно год, после чего их выволакивали на берег, устанавливали на катки – кедрам предстояло хорошенько высохнуть.

А после сушки их уже ничего не брало – ни болезни, ни гниль, ни огонь, из стволов можно было сооружать что угодно, хоть палаты боярыни Морозовой или даже кусок кремлевской стены…

Одно только было плохо – топор не очень-то брал такое дерево, лезвие отскакивало, как от железа, а из-под острия во все стороны летели рыжие электрические брызги.

Редко какой хозяин одолевал дом из такого дерева – дорого было, и мастера хорошего найти было трудно.

Прошелся Микулин по станице, отметил про себя: а ведь половина домов сложена именно из такой знатной древесины, – значит, станица была небедная… Да и мужики старались, закладывая дома из вечного материала, планировали жить здесь всегда, когда умрут они – будут жить их дети, умрут дети – будут жить внуки, не станет внуков – поселятся правнуки… И так будет всегда, всю оставшуюся жизнь.

Не получилось…

Пришла перестройка, выковырнула всех отсюда, никого не оставила. Пока рядом находилась застава – Никаноровка держалась, хотя в станице особо молодых, да ухватистых не было, но крепкие, прочно стоящие на ногах мужики имелись, человек двадцать их было.

Землю свою они любили, обрабатывали как могли, несмотря на то, что техники по возделке почвы почти не осталось, съело ее ржавое время, да непосильная, очень тяжелая нагрузка; «перестройку» поругивали, но держались, а вот когда посыпались заставы, – видать, в Москве не хватило денег на содержание их, – приуныли. Держаться стало не за что… Похоронили стариков, которые к этой поре поумирали все до единого, и снялись с родного места, ушли…

Микулин служил на заставе номер восемь сверхсрочную. Сейчас это называется по-другому – служба по контракту, а раньше – сверхсрочная служба. Молодняк, посмеиваясь, называл сверхсрочников макаронниками. Почему именно макаронники – непонятно. Скорее уж они – картофелееды, любители щучьих голов либо глаз, фазанятники и утиные потроха, кедродавы и собиратели ореховой скорлупы – очень неплохой штуки для целебных настоек, между прочим, – но никак не макаронники.

Был тогда Микулин сержантом, много раз отмеченным начальством и награжденным пограничной медалью, молодой был, проворный, трижды премию получал за задержание контрабандистов – старался, в общем. Если все вспомнить про службу в молодые годы – можно целую книгу написать.

Только будет ли эта книга интересна нынешним ребятам, украшенным татуировками и носящим на башке волосы в виде чепрачка-огрызка, перехваченного дамской резинкой, никто не знает…

Вдруг Микулин увидел енота. Раньше енота, да еще в деревне, вряд ли можно было увидеть вот так просто, собаки не дали бы ему приблизиться к дому на два километра, да и масса других помех была, а сейчас енот осмелел, решил обследовать местность и приступить к обживанию станицы.

– Ну ты и жиртрест, – проговорил Микулин укоризненно, словно бы этот отъевшийся пухлозадый толстяк был ему ровней. – Совсем у тебя шарики за ролики заехали – на человеческое жилье польстился… Я ведь сейчас тебя догоню и накажу за непотребные намерения. Понял?

Он знал, что говорил. Догнать енота было несложно. К осени они отъедаются так, что бегать могут только по прямой, а вот нырнуть куда-нибудь за угол, либо под куст и раствориться там, у них не получается – с отвисшим животом и подгибающимися от тяжести лапами они способны двигаться только прямо, никуда не сворачивая.

Микулин хлопнул в ладоши, и енот, вздрогнув, засеменил ногами в направлении, которое было ведомо только ему, он знал, где в конце концов окажется, – а очутиться енот хотел, судя по всему, в рыжеватой, шевелящейся от ветра густой чаще, где не только енот – табун лошадей может раствориться.

Человек двинулся за енотом. Тот хрюкнул недовольно, – получилось очень даже по-поросячьи, – и попробовал припустить порезвее, но это у него не получилось, скорость была чуть быстрее черепашьей, и метров через тридцать енот засопел выдохшеся, еще хрюкнул пару раз и прямо на ходу завалился на гладкий, пухлый, как подушка шерстяной бок. Когда Микулин подошел к нему, енот старался уже не дышать – притворился мертвым.

– Ай-яй-яй, – пробормотал капитан укоризненно, – кого вздумал обмануть?

В молодую пору, когда он служил здесь рядовым, а потом сержантом, о котором писали в пограничной газете, свободные от наряда ребята устраивали с енотами целые представления.

Запыхавшегося зверя, закатившего глаза под лоб и притворившегося мертвым, оставляли на некоторое время в покое и рассаживались по бревнам, чтобы посмотреть интересный спектакль – других развлечений ведь не было…

Видя, что его никто не трогает и не отбирает роскошную шубу, чтобы состряпать воротник какой-нибудь франтоватой медсестричке, енот открывал один глаз, смотрел в одну сторону, потом другим глазом проверял другой фланг и, ничего опасного для себя не обнаружив, поднимался и трюхал дальше.

Уйти далеко ему не давали. Немедленно поднимался кто-нибудь из молодых и еще не обтершихся, догонял толстяка и возвращал обратно (старики такими делами обычно не занимались – енот мог больно укусить. Иногда больнее злой собаки).

Возвращенный на исходную позицию енот снова закрывал глаза и делал вид, что вторично отправился на небо…

Отойдя от притворившегося енота метров на десять, Микулин огляделся и присел на длинную крепкую скамейку, врытую кем-то из станичников под жасминовый куст. Уютное местечко.

– Ну, давай, Станиславский, дерзай дальше, – с хрипловатым смешком проговорил он, – удивляй публику своими актерскими способностями.

От микулинского смеха енот вообще превратился в отсвет самого себя, вытянулся, обращаясь в большого лохматого червя.

– Ну, Станиславский, ну, Немирович-Данченко, ну, Олег Ефремов. – Микулин вновь засмеялся, отметил дырявые хрипловатые нотки в смехе и покачал головой. Стянул с себя форменную пятнистую панаму – редкий в здешних местах головной убор, положил на скамейку рядом.

Большой лохматый червяк по-прежнему не двигался – мертвый ведь, но вот он открыл один глаз, желтовато-темный, светящийся изнутри, живой, зорко обследовал пространство, доступное ему в этом секторе обзора, потом приотворил другой глаз, также начал обследовать доступную часть округи, – все было, как всегда.

Никого и ничего не боялся енот, он уже считал себя хозяином этой станицы…

Недавно Микулин с группой ветеранов на новеньком удобном автобусе (типа «рафика») проехал по линии границы от Хабаровска до Благовещенска. Шли, что называется, по самой бровке, по КСП – контрольно-следовой полосе, только кудрявая светлая пыль вылетала из-под колес, садилась на лысеющие разреженные кусты.

Таких станиц-деревень, как Никаноровка, брошенных, печально-унылых, заставляющих горько сжиматься сердце, встретилось им не менее десяти, и судьба, похоже, была уготована всем одинаковая – они были обречены. Пройдет несколько лет, и от домов деревенских, добротных, построенных на века, останется лишь труха, да твердые, не поддающиеся гниению опилки. Ничего другого не останется, только память, да пятно на старой географической карте: здесь, мол, была деревня такая-то…

Эта же судьба ждала и Никаноровку.

Поняв, что можно двигаться дальше, никто его не обидит, енот вытянул лапы, прохрюкал что-то Микулину, – чего именно, тот не разобрал, но желая сохранить со зверем добрые отношения, подмигнул ему: пусть знает, что он собирается жить с соседом в мире и дружбе. И если им доведется встретиться еще раз, то разойдутся они дружески, Микулин не будет превращать енота в Станиславского, в Олега Табакова или в кого-нибудь из их учеников…

Он зашел в одну избу. Внутри пахло пылью, холодом, мышами, прелой хвоей, застрявшей в проеме между рамами. Дом был целый, и окна целые, ни одного выбитого или треснувшего стекла, комнаты хоть и пустые, но чистые.

В средней полосе России брошенные дома находятся обычно в другом состоянии, – если не в разрушенном, то в таком загаженном, протухшем, плотно пропитанном духом нужника, что в них лучше не заходить.

А здесь – словно бы другая страна и другая культура. Дома в Никаноровке будто бы были покинуты с таким расчетом, что хозяева, побывав в отлучке, обязательно сюда вернутся, вновь затопят печки и в загоны определят скотину…

Но все-таки дома в Никаноровке были пусты и, как теперь стало понятно Микулину, мертвы. Дом бывает обречен, если его покинул человек. И запах у дома пустого, брошенного, бывает совсем иной, чем у того, что населен людьми.

Улицы в Никаноровке уже заросли, тропки, по которым ходили люди, теперь давали богатые урожаи полыни, иван-чая и дикой сои.

Микулин, подминая ботинками твердые, начавшие деревянеть стебли полыни, с трудом угадывая тропку, прошел в соседний дом, оборвал проросшие сквозь доски крыльца метелки сои, огляделся. Дверь, ведущая в дом, – точнее, в сенцы, – была закрыта, на железных проржавевших петельках болтался замок. Микулин подцепил его пальцем, хмыкнул: гвоздем не открыть.

А гвоздем и не надо было открывать – справа от двери, на видном месте, на аккуратном гвоздочке висел ключ. Замок хоть и заедал от возраста, от того, что все время находился на улице, поддался быстро, – был когда-то обильно смазан, – и Микулин, кивнув приветственно, вошел в дом.

В этом доме даже мебель кое-какая осталась, увозить ее отсюда хозяевам не было смысла – слишком немодная, старая, скрипучая. И стол тут имелся, – широкий, надежно сколоченный, на пять человек, не меньше, и шкаф со створками, задрапированными выцветшей тканью, – в нем болтались даже самодельные вешалки, и пара полок на кухне, прибитых к стенке.

Этот дом понравился Микулину еще больше, чем предыдущий.

Он обследовал еще несколько домов, и все они кроме одного, стоявшего на краю улицы, упиравшейся в лес, были годны для жилья. Микулин хлопнул ладонью о ладонь, потер ожесточенно – того гляди, паленой кожей запахнет, – молвил:

– Эт-то хорошо!

Многое из того, что случалось на заставе, расположенной в нескольких километрах от станицы, выветрилось из головы, даже запятых не осталось, но очень многое и сохранилось. Он, например, помнит имена-отчества поварихи и ее мужа, механика с маслобойни, а уж имя с отчеством начальника заставы и замбоя с замполитом тем более помнит. Память – штука избирательная, но, несмотря на избирательность, обязательно подскажет что-нибудь дельное.

Да-а, с той поры столько времени прошло, что даже подсчету не поддается. Да и не хочется считать – испугаться прожитого можно. В нем было много всего, и хорошего и плохого – всякого, в общем.

Жена у Микулина умерла, сын вырос, пошел по торговой части, ныне он – заместитель собственной супруги, владевшей большим магазином; Микулин с квартиры своей съехал, хотя она принадлежала ему, – совместной жизни с семьей сына на одной площади не получилось. А Коля, сын, когда съехал отец, не горевал совсем – он словно бы забыл о нем. Вот и пустился Микулин в путешествие по местам своей молодости. Плыл, как по реке, подчиняясь законам течения.

Ребят таких, которые когда-то служили с ним на восьмой заставе, внезапно ставших, как и он, обездоленными, было трое. У каждого имелась своя причина, все одногодки, всем по шестьдесят восемь лет. Черепенников Лева, Анисимов Толя, Зубенко Александр Семенович. Последнего, даже когда ему было всего девятнадцать лет, звали только по имени-отчеству; он и в те годы имел многозначительный, важный вид, больше молчал, чем говорил, и это еще больше приподнимало его в глазах ребят. Ребята же в свободное время болтали, смеялись, обсуждали девчонок и меньше всего молчали – в силу своего характера, Зубенко же был слеплен из другого материала.

Он тоже остался без жилья – старый барак, в котором он обитал, пошел под снос, всем обитателям его обещали дать новую крышу, да не всем дали – десять семей поселили в школе-интернате, в деревянном доме, по самую трубу пропахшем чернилами и промокашками, что Александру Семеновичу, честно говоря, не понравилось.

Он прислал письмо Микулину… Собственно, после его письма Микулин и занялся поисками чего-нибудь приличного, что могло бы укрыть в дождь и снег. Никаноровка оказалась очень подходящим местом.

И до Амура рукой подать, и два колодца общественных имеется, оба с толково сколоченными прочными срубами, которые никакой кабан не сумеет подрыть либо сдвинуть в сторону, и ключ свой подземный есть, вытекает из-под корней могучего дуба, – правда, ключ слабенький, его надо расчистить, повозиться с ним, и тогда толк будет, Микулин попробовал воду – вкусная, словно бы в ней разведено серебро…

Все здесь чисто, и за это спасибо пограничникам, такая чистота ныне может быть сбережена только в хорошо охраняемых местах, какими, собственно, является всякая погранзона.

До Никаноровки Микулин побывал еще в двух станицах, в Кирилловке и Холодном Ключе, осмотрел тамошние дома, оказалось – не то. Никаноровка была самым уютным, самым обжитым местом в округе. Теперь надо было сочинять письма своим необустроенным однополчанам…

Он окинул взглядом погасшие, утонувшие в вечерней печали никаноровские дома и уселся на свой старый мотоцикл. Мотоцикл у него был также из породы вечных, неломающийся, такие еще до войны бегали по здешним дорогам, – марки М-72. Это была хорошая армейская машина, способная месить любую грязь и выбираться из всякого дремучего болота, из которого даже лоси не могли вылезти. Неприхотливая, с хриплым дымным стуком, окрашенная в защитный, потускневший от времени цвет, со следами сварки на коробе – люльке, оторвавшейся от рамы, она была незаменима.

Капитан ударил каблуком по рукояти завода, очень похожую на инвалидный костыль, мотор отозвался на удар сиплым чиханием, после второго удара зарокотал простуженно, Микулин выкрутил ручку газа на себя, добавил оборотов. Мотор заработал ровно, без чихов и хрипов. Хорошую все-таки машину создали советские умельцы. Сколько ни эксплуатировал ее человек, сколько ни издевался, ни вышвыривал на свалку частями, а мотоцикл работает и работает.

Микулин добавил еще газа и вырулил на заросшую муравой дорогу, по которой никто, кроме пограничников, не ездил.

Первое письмо он сочинил Александру Семеновичу Зубенко, думал, что письмо будет складываться по слогам, со скрипом и пыхтеньем, но письмо родилось легко, будто бублик изо рта выпрыгнул; Микулин описал в нем дома, в которых он побывал, состояние станицы, тихий, по осени задумчивый Амур, заросли дикой конопли, о которой ничего не знают московские наркоманы… Иначе бы они такое устроили на амурских берегах, такое… бешеный топот их каблуков услышали бы даже на Луне.

«На очереди у меня была еще одна станица – Александровка, но до нее я не добрался, тормознул в Никаноровке… Кто знает, может, казачье поселение то было названо в честь какого-нибудь твоего тезки, погранца Александра. Хорошее название – Александровка, правда?»

Впрочем, Александр Семенович, по истечении времени обретя седую башку, стал уже не Александром Семеновичем, а просто Семенычем… Микулин об этом, правда, не знал, но был готов поспорить на тысячу рублей, что Зубенко ныне зовут Семенычем и только так. Описал Микулин и Амур.

«С нашей поры река, скажу я тебе ответственно, не изменилась ни на грамм, рыбы в ней водится достаточно. А раз рыба водится, то мы, как и в прошлые годы, добудем и щуку, и толстолоба, и сазана… Жаль, что верхогляда нельзя ныне ловить, – запретили, не то добыли бы и верхогляда. Может быть, ухватим и какого-нибудь калужонка. Если, конечно, разрешат. В общем, рыба тут есть. И рыбалка есть.

А калугу хотелось бы добыть, я, например, давно не пробовал белого калужьего мяса».

Не удержался Микулин, вкусно почмокал губами, жизнь на заставе вспомнил, обильные обеды и те рыбники – рыбные пироги, которыми возвращающихся из наряда ребят угощала повариха.

Повариха не только рыбники вкусные пекла, но и такую уху готовила, – с корешками, травами, сушеными почками, осветленную костерными углями, – что некоторые новички, не знавшие такого объедения, проглатывали уху вместе с ложками.

Каждый год в колпите заставы не досчитывались десятка ложек, повариха, вообще не умевшая ругаться, ругалась по этому поводу едва ли не матом: недостающие ложки ей приходилось покупать за свои деньги.

Замполит советовал ей трясти молодых: раз сумел иной парень сожрать ложку, то пусть заплатит за удовольствие.

Повариха отмахивалась:

– Ну что я возьму с их жалких трешек? Если возьму хотя бы рубль, то им даже на сгущенку ничего не останется. – Тут повариха не сдерживалась и жалостливо шмыгала носом – ну будто бы не ругалась совсем недавно. – Они же маленькие…

На что замполит резонно замечал:

– Маленькие, да удаленькие…

Второе письмо Микулин сочинил Леве Черепенникову, который жил на станции, жил один, родственников у него не было, детей тоже, так что Леве подняться с места ничего не стоило… Он вообще всегда был легким на подъем, вихрастый глазастый Левка. До пенсии работал диспетчером на железной дороге, а когда бывшему пограничнику стукнуло шестьдесят, его отправили на боковую.

Работу на периферии ныне ведь не найдешь даже с фонарем, все места наперечет и все заняты, поэтому на каждую освободившуюся вакансию целятся как минимум пять едоков, нетерпеливо притопывают ногами, рты голодно открывают и ждут, когда пенсионер заберет в отделе кадров трудовую книжку, – поэтому Лева и ушел из диспетчеров, как только отметил шестидесятый день рождения.

Живет он трудно, денег на старость не скопил, перебивается случайными заработками, а какие заработки могут быть у пенсионера, известно всем, поэтому, как справедливо полагал Микулин, он примкнет к никаноровскому братству обязательно.

Третий человек, которому Микулин адресовал свое послание, был Анатолий Анисимов, он всегда выделялся из всякой компании, – гитарист, бард, любитель женщин, юморист, способный рассмешить даже бегемота, у которого болят зубы и которому совсем не до смеха… Микулин знал, что после службы Толя поступил в медицинский институт, потом работал врачом.

Если Толя примкнет к ним, будет «большой о'кей», поскольку все находятся уже в возрасте, и врачебная помощь может понадобиться в любой момент.

Анисимов жил дальше всех от Никаноровки, в кедровых местах Иркутской области, на реке Чуне. Чуна, конечно, тоже река, но не такая, как Амур, верхогляды там не водятся и, уж тем более, нет таких «железнодорожных вагонов», как калуга. Калуга, если посмотрит из воды на человека, у того по коже сразу начинают бегать испуганные мурашики, колючие и холодные, как лед: а вдруг этот «вагон» вздумает вылезти на берег? От него ведь не убежать – не удастся.

Кому еще начертать послание, кто еще бросит насиженное место и перекочует в цыганский быт Никаноровки? Нет, таких людей Микулин пока не нашел, но это не означает, что их нету, они есть, но пока не всплыли на поверхность.

Они всплывут, обязательно всплывут.

Первым отозвался Черепенников, в безденежные времена он не пожалел «деревянных», потратился и прислал телеграмму: «Жди!» Микулин обрадовался так, что даже прижал телеграмму к груди – растрогался, в ушах у него возник благодарный звон, – потом бережно свернул почтовую бумаженцию и сунул в нагрудный карман куртки. Победно похлопал по клапану кармана.

– Молодец, Лева! С твоей легкой руки нам должно повезти. Не всегда же судьба будет играть у нас роль нихренаськи.

Черепенников приехал через четыре дня, он всегда был скор на подъем, в руках держал два старых чемодана – сооружения его молодости, сработанные из фибры, материала, который ныне вряд ли кому ведом, – поставил их на перрон и кинулся к Микулину.

Обхватил его за плечи, прижался головой к голове, замер на несколько мгновений… Когда откинулся от Микулина, глаза его поблескивали влажно – не удержался.

В молодости все они были крепкими, – кремень, металл, а не человеки, не то, чтобы слезинки, даже просто опечаленного взгляда не дождешься, а сейчас организм стал не тот, нервы поослабли, а кое-где, может быть, и порвались.

– Ты молодец, что решил собрать нас, – сказал он Микулину и словно бы прося прощения за слабость, грубовато хлопнул его рукой по спине.

Был Черепенников высок, жилист, сед насквозь – на голове ни одного темного волоска, зато во рту все зубы были целые; когда Лева улыбался, на него приятно было смотреть.

Чемоданы сунули в коляску, накрыли потрескавшимся дерматиновым пологом, Черепенников взгромоздился на сиденье позади Микулина, мотоцикл зачихал простуженно и терпеливо, будто безотказная лошадь, и поволокся по улице, где было полно ям, прочь от станции.

Через два дня на станции появился Зубенко, безошибочно нащупал взглядом неподвижно стоявших в толпе суетливых призывников Микулина с высоким седым гражданином, в котором не сразу признал горластого баскетболиста Левку Черепенникова, – но в следующий миг понял, кто это, и молча, как и всегда, двинулся к ним. Не произнося ни слова, обнялся, потоптался немного, тяжело вздыхая, потом откинулся и произнес трескуче, словно бы только что с мороза голосом:

– Всем – физкультпривет!

– О-о, у Саньки Зуба голос прорезался, – удовлетворенно проговорил Черепенников, – наконец-то! – Он погладил Зубенко ладонью по спине. – Тебе тоже большой тархун!

О-о, запахло временем их молодости, языком той поры, – они когда-то так говорили… Отличные были те далекие годы! Яркие, добрые, раз вспоминаются и вообще сидят в крови, в них самих. Некоторые люди в старости отличаются тем, что прошлое не принимают ни под каким соусом, гонят его прочь, словно бы им неведомо, что без прошлого нет будущего, но есть и другие люди, иной закваски, к которым относятся и Черепенников, и Зубенко, и сам Микулин…

Похоже, что у Зуба характер изменился, раз он стал разговаривать, при случае, глядишь, и беседу какую-нибудь затеет…

Вечером они получили письмо от Анисимова, тот сообщал, что прихворнул и пока не проглотит прописанное количество антибиотиков, из-под крыши больницы на улицу его не выпустят…

Что же касается остального, то, как он писал, «затеяно дело доброе, поскольку для пограничного братства ни возраста, ни худых времен года, ни домашних неурядиц не бывает, дружба, как говорил Расул Гамзатов, понятие круглосуточное. Так что, мужики, извините меня за задержку и – ждите, я скоро буду».

Черепенников хлопнул ладонью о ладонь:

– Молодец, Толя, раз на такие рельсы настроился… Тепловоз с хорошей тягой.

Микулин же, наоборот, озадаченно покачал головой:

– А мне не нравится…

– Чего тебе не нравится, командир?

– Что все идет слишком гладко.

– Так это же хорошо!

– Хорошо-то хорошо, да ничего хорошего.

– Ну почему? Чего тебе не нравится, ответь?

– Когда под ногу ни одного пенька не попадается, в голову приходит невольная мысль: должно что-то произойти…

– Вот и произошло – Анисимов заболел.

– Это не пенек, это кочка совсем иного рода.

– Тьфу, – отплюнулся Черепенников, потом, переламывая что-то в себе, махнул рукой. – Ладно, это не повод для ссоры. Еще не хватало нам здесь препираться.

– Действительно, – буркнул Микулин.

– А застава наша сохранилась? – Черепенников, морщась, помял пальцы, пояснил: – Болят. Надо где-то барсучьего жира достать, здорово помогает. В нем много витаминов и обезболивающих жиров… После десяти сеансов дедушка русской авиации превращается в пионервожатого, проводящего в летнем лагере тренировки по бегу на четыреста метров.

– Застав сейчас на границе нет. – В голос Микулина натекли жесткие нотки. – Есть линейные отделения, – добавил он.

– Заставы теперь называют линейными отделениями?

– Увы.

– Сколько песен пошло псу под хвост, – обескураженно проговорил Черепенников, – ай-яй-яй. – Он поморщился, словно ему стало плохо. – Со словом «застава» рифмовалось много романтических мыслей… А что может рифмоваться с «линейным отделением»? Ведро с супом? Два укуса комара и затяжное кваканье лягушки? Или «питейное заведение»?

– Браво, Лева, – Микулин похлопал в ладони, – в тебе пропадает фельетонист, который мог бы неплохо зарабатывать в районной газете.

– В районной газете больших гонораров не бывает…

Вещи в Никаноровку перевезли в три мотоциклетных броска. Еще пять бросков сделали, чтобы забросить разные долгоиграющие продукты – крупу, говяжью тушенку, картошку, муку, соль с сахаром, три десятилитровые канистры со спиртом, лук и морковку, подсолнечное масло, разные приправы – лавровый лист, сухой укроп и петрушку, перец, прочую мелочь…

Казалось бы, действительно мелочь, в кармане можно унести, а на самом деле – нет. Все эти пакетики и пакеты, банки и склянки, мешочки и бутылки, пузырьки и пакеты легко занимали полный мотоцикл – всю люльку, плюс ящик, привязанный к заднему сиденью. Микулин был доволен:

– Хар-рашо!

Поселиться решили пока в одном доме, облюбованном Микулиным, в нем места хватало на всех, в том числе и на Анисимова, который пока не приехал, хотя сам Микулин имел на этот счет свое мнение: занимать и обживать надо было сразу два дома…

– Дров на зиму придется заготавливать в два раза больше, – не выдержал Черепенников.

– Ну и что? Дров в округе много, обвязать пару подходящих стволов тросом и притащить к дому ничего не стоит… Сухостоя вокруг столько, что целый район можно отапливать.

Черепенников хотел возразить, но вовремя сообразил, что Микулин прав, развел руки в стороны.

– Ну и голова… – проговорил. – Не голова, а Дом советов.

Вечером решили накрыть стол и отметить новоселье. Затопить печь не решились, ее надо было основательно проверить – всю, до последнего кирпичика, поэтому Черепенников быстро наладил примус. Зубенко почистил картошку, и вскоре в кастрюле призывно забулькала вода, и запахло лавровым духом. Микулин заправил керосином две лампы-десятилинейки, одну определил на гвоздь, вбитый прежними хозяевами в стену, вторую поставил на стол.

Вид у дома мигом сделался обжитым и уютным, внутреннее пространство раздвинулось, темнота за окном сгустилась, стала черной, какой-то таинственно-жутковатой, но новоселов она не пугала, они и не такую черноту видели, Микулин достал бутылку водки, водрузил в центр стола и проговорил довольно:

– Королева!

Черепенников прищурился, покосился в сгустившуюся за окном темноту.

– На заставе надо будет списанные лыжи попросить.

– Не на заставе, а в линейном отделении.

– Кхе! – невольно крякнул Черепенников. – Хотя и считается, что в лоб, что по лбу – все едино, а вещи эти – разные. – Он почесал затылок. – Возможно, у старшины есть лыжи старые, широкие, которые в снегу не проваливаются… Вот это было бы самое то.

– Лыжи такие, думаю, давно на растопку пустили, но широкие снегоступы, в том числе и охотничьи, в совхозе найдем обязательно. Вообще, мужики, надо будет сесть за стол и поприкидывать, что нам еще нужно, составить список. – Микулин покосился на звонко шипящий примус. – Ну чего там у тебя, Лева, с картошкой?

Черепенников завернул обшлаг у куртки, посмотрел на наручные часы, потом глянул на стену, где должны были висеть часы покрупнее.

– Во, и часы на стенку надо будет купить… Чтобы прямо из тайги время видеть.

– Лев, всем интересно, когда будет готова картошка, а ты об урожае риса на Гаити…

– Ровно через десять минут картошка будет готова.

– Вот это конкретный ответ на конкретный вопрос.

Утром проверили участки, примыкающие к ближайшим домам – ведь придет весна и надо будет вскопать пару-тройку огородов. И посадить в них кое-чего. Чтобы и лучок свой был, и укроп, и картошка, и петрушка с редиской корейских сортов, молочной и сладкой, как скороспелые яблоки…

Кстати, у самого дальнего дома нашли яблоню, сплошь усыпанную хрустящими золотыми ранетками. Это был поздний сорт, устойчивый, правда, но сможет ли он храниться зимой и сколько будет храниться, было неведомо, поэтому Микулин решил:

– Весь урожай пустим на варенье. Кто любит варенье?

Варенье любили все. Но немного ранеток надо было пустить на испытание: сколько времени продержатся? Вообще-то дальневосточные яблоки всегда отличались крепостью… Ранетки не должны быть исключением.

– Вареньем, Семеныч, придется заняться тебе, – просяще проговорил Микулин.

Зубенко в ответ засмеялся:

– Ни мне, ни Леве это дело поручать, по-моему, нельзя – опасно… Половину ранеток можем слопать.

– А из оставшихся яблок насушим компота, – добавил Черепенников.

У Микулина настроение не было таким смешливым.

– Пока ранетки надо собрать и перенести в дом. То, что в зиму пойдет, – спустить в подпол.

С огородами решили разбираться весной, когда подоспеет «картофельная пора» и «время больших лопат». К слову, огород, примыкавший к дому, в котором они поселились, был очень неплохой – не менее двадцати соток.

На стенке дома сохранилась старая железная табличка «2-я Центральная ул. 7»

Табличку, конечно, надо обновить, но это они сделают зимой, когда морозы запечатают их внутри дома.

Когда приедет Анисимов и надо будет занимать второй дом, то и там нужно повесить табличку, чтобы люди знали: земля эта – не брошенная, не ничейная, не нейтральная, на ней живут русские люди… Не должно быть в России пустых углов, всякое место, пусть даже не самое райское, должно быть заселено. И неважно, кем будет жилец по происхождению и национальности – кабардинец или бурят, татарин или еврей, – все это наши люди.

Ранетку – с плотными, хорошо вызревшими плодами, оголили довольно быстро, ни яблок не осталось на ветках, ни листьев; урожай оказался довольно приличным, Черепенникову с Зубом его не съесть ни в один присест, ни в два, – полтора объемистых мешка из синтетической рогожки. Когда яблоки перенесли в дом, внутри, в помещении воздух разом стал другим, – вначале нежно, а потом уже сильно запахло садом, солнцем, сладкой сухой травой, еще чем-то, способным вызвать внутри тепло, благодарность создателю за то, что природа позволяет пользоваться ее плодами, не чувствовать себя червяком, бездарно пожирающим сочный капустный лист, а потом проваливающимся в большую дырку, самим же червем и проеденную…

Глядя на мешки с ранеткой, Зубенко, сбив на нос бейсбольную кепку, озадаченно поскреб затылок и вновь явил собой пример человека, который все-таки не немой, каким его считали раньше, а умеет говорить.

– Да тут работы на полтора месяца! – Ставя точку на фразе, он похмыкал, покашлял в кулак, что-то хрюкнул вдогонку и умолк.

– Зато народ будет благодарен тебе целый год.

Зубенко натужился, рождая следующую фразу, на виски ему наползла напряженная краснота, и Микулин, поняв, что он сейчас скажет, опередил его:

– Сахар я привезу тебе из поселка, уже заказал… Зато представляешь, какая красота ждет наш колхоз – зимние чаи у окна с ранетковым вареньем? М-м-м! Жизнь неотразима, Семеныч! Цени ее!

Раньше, чем приехал Анисимов, застрявший на своей далекой реке Чун с простудой, в Никаноровке неожиданно нарисовался Жигунов, сделал это самостоятельно: то ли на деревянном коне или ивовой ветке прискакал, то ли на метле прилетел, либо с помощью компьютера переместился в виртуальном пространстве и обратил его в пространство реальное, – непонятно, поставил на крыльцо старый рюкзак, сшитый из плотной защитной ткани, и приложил ко рту ладони:

– Эй, есть тут кто-нибудь?

На крик из дома выбежал Микулин, хотел рявкнуть ответно, но вместо этого обрадованно засмеялся.

– Серега, ты?

– Кому Серега, а кому и Сергей Николаич.

– Сер-рега! – Микулин толкнул дверь в дом и выкрикнул в проем: – Мужики, у нас неожиданный гость! – После этого скатился с крыльца. – Ну ты и даешь, брат! Без всякого предупреждения, на «авось». А если бы нас тут не было?

– Я всегда так действую, и всегда получается. Ни разу еще не проехал мимо.

– Ах, Серега! – растроганно пробормотал Микулин, обнялся с ним. – Вот уж не подумал, что ты захочешь примкнуть к нашему мелкому бандформированию.

– Ну должен же быть в компании белых и пушистых один общипанный петух!

– Кто тебе хоть про нас рассказал? Эскулап?

– Не эскулап, а профессор. Анатолий Анатольевич Анисимов, когда работал в исправительной системе, защитил кандидатскую диссертацию…

– Вот и кликуха у него, как говорят молодые, появилась, не надо придумывать – Профессор…

– А это – во-вторых, – сказал Жигунов. – Новоселье, конечно, без меня встретили, не дождались.

– Ты, коли уж у тебя под рукой не оказалось почтового голубя, хотя бы ворону с письмом прислал, предупредил, – тогда бы мы не только длинный стол накрыли, но и артиллерийский расчет заказали для праздничного салюта.

У самого Жигунова прозвище имелось, очень неплохое прозвище – Шарабан. Те, кто знает, что такое шарабан, подтвердят. Шарабан – это популярное на Амуре рыбное блюдо. Берется хорошая рыба, сазан, например, или верхогляд, начиняется разными вкусностями и загоняется в коптильню. Засыпка, точнее начинка для коптильни, тоже должна быть вкусной, – допустим, яблоневая стружка или мелкие ветки дикой вишни, – но ни в коем случае горькой, иначе роскошное блюдо будет испорчено… Тридцать минут – и вкусноту невероятную можно подавать на стол. Такое блюдо ни в одном ресторане не найдешь – ни в московском, ни в хабаровском, ни в благовещенском.

Вот Жигунова за особые его заслуги и прозвали Шарабаном. А заслуги его были известны не только на их заставе, но и во всей пограничной службе. Одна из историй произошла не в Амурской области, а на Севере, в Амдерме.

Начальником заставы там служил довольно наглый капитан, по происхождению из деревенских – сын заведующего скотофермой, – заядлый охотник. Охотился он на кого угодно – на чаек, воробьев, песцов, гусей, тюленей, ему было все равно, куда и в кого стрелять.

В одно из воскресений он выстроил заставу, с задумчивым видом прошелся вдоль шеренги и задал один-единственный вопрос:

– Кто из вас охотник?

Жигунов увлекался этим делом, думал, что капитан ищет себе напарника и не замедлил признаться:

– Я!

Начальник заставы оглядел его с головы до ног, потом обратно и пробормотал одобрительно:

– Ладно. Будешь у меня собакой.

На следующий день они пошли вдвоем на охоту. Жигунов подавал капитану патроны, бегал за подстреленной дичью, разогревал на костре консервы, гонялся за утками, стараясь, чтобы те, поднявшись в воздух, направлялись прямо на стволы ружья его шефа, пока однажды капитан не уложил гуся, летевшего довольно высоко, – тот шлепнулся в холодное, с плавающими серыми дырявыми льдинами озеро.

– Лезь за гусем! – приказал капитан Жигунову.

Глянул Жигунов в озеро, в дышащую свинцом недобрую воду. Что-то острое впилось ему в грудь, в душу, и он отрицательно помотал головой:

– Нет! Меня же потом ни один госпиталь не вылечит.

Капитан диковато глянул на него: как это так, рядовой отказался выполнить приказ офицера? И повысил голос:

– Лезь! – в тоне его послышались тонкие визгливые нотки – признак того, как знала застава, – что капитан сейчас вскипит. – Лезь!

– Нет! – Жигунов хотел жить, радоваться небу и девчонке своей, с которой переписывался, солнцу и вину, перепадавшему ему, когда он отправлялся в Амдерму в воскресное увольнение. И совсем не хотел умирать из-за какого-то полуобщипанного гуся, – вторую половину перьев капитан выбил выстрелом.

Начальник заставы понял, что подопечного ему не сломить, на этом собачьи обязанности его закончились, так что с гусем придется попрощаться, – яростно покрутил головой и процедил сквозь зубы:

– Ну, хорошо… Не пожалей только потом об этом. – И вскинулся в последней своей надежде: не может все-таки быть, чтобы замухрышка этот не полез в воду, он должен испугаться – ведь знает же, что начальник превратит его в вареную колбасу низкого сорта…

И Жигунов на несколько мгновений действительно заколебался, но потом набычился упрямо:

– Нет!

На следующий день заместитель начальника заставы – высокий лейтенант из породы «дядя, достань воробушка» с немигающим сонным взглядом объявил Жигунову, что теперь тот будет охранять «самый большой и самый ответственный участок заставы» – плечо длинною в двадцать четыре километра.

Это был приговор: ведь каждый день теперь придется ходить в далекое далеко; двадцать четыре километра – это штука непосильная, язык можно высунуть легко, как легко и обморозить его. Особенно зимой, когда лютует пурга.

Жигунов стиснул зубы и отправился по маршруту, примечая по пути все, что потом могло пригодиться: и какое-нибудь мелкое озерцо с зеркальной поверхностью, глядя в которую, можно было бриться, и брошенную цистерну с продавленным боком, и каменную площадку, тяжелой плитой выползающую из-под мха, и соленые наледи, которые любят посещать дикие олени…

Поначалу было тяжело – ведь ходить надо было при полной выкладке, с автоматом и солидным запасом патронов, с продуктовым НЗ, тяжело бултыхающимся в «сидоре», но потом он потихоньку привык, втянулся, и дело двинулось, двинулось…

Паек у северных пограничников был хороший, давали даже крабов, красную икру, жесткую, как фанера, сырокопченую колбасу и шоколад, словно летчикам, и Жигунов, освоившись, оглядевшись, стал чувствовать себя очень неплохо.

Проверяя берег моря, исследуя засечки, которые делал специально, он доходил до крайней точки – оленеводческого стойбища, где обязательно заглядывал к бригадиру, которого звал дядей Василием, выпивал пару стаканов чая, съедал кусок оленины и уходил обратно.

Дядя Василий был не только бригадиром оленеводов, но и вождем своего племени – в общем, важным и осанистым человеком, который мог украсить любой президиум, даже Организации Объединенных Наций.

Иногда Жигунов давал дяде Василию консервы, а тот, благодарный, забивал оленя и отдавал пограничнику мясо. Тот тащил оленину на заставу.

Вот так они и жили когда-то…

Однажды дядя Василий за стаканом чая, отхлебнув глоток побольше, спросил у гостя:

– Видишь мою племянницу?

– Какую? Их здесь много.

– Ну вон, в расшитой кухлянке бегает. – Приподнявшись, позвал ее громко: – Адига, подойди ко мне!

Та подбежала, откинула на спину капюшон кухлянки, – вот уже стоит перед ними красивая, юная, свежая, как утренний цветок… Брови выгнуты вопросительно:

– Чего, дядя?

Дядя Василий, улыбнувшись, – не удержался от улыбки, это было невозможно при виде цветущей племянницы, – махнул рукой:

– Ладно, иди, Адига! – Проводив ее ласковым взором, дядя Василий проговорил озадаченно: – Она уже женщина, – покачал головой и подтвердил глухим, сбавившим громкость голосом: – Женщина. – Потом пробежался глазами по литой фигуре пограничника, хотел что-то сказать, но не сказал, смолчал, отхлебнул из стакана, вставленного в серебряный подстаканник, крупный глоток чая и поднялся с походной рыбацкой сидушки, обтянутой плотной шерстяной тканью. – Иди сюда!

В стороне от скатерти, на которой стояли чайник, сахарница и два блюда, одно с конфетами, другое с земляничным печеньем, которое Жигунов очень любил, высился старый, прадедовской еще поры сундучок, для крепости окованный крест-накрест латунными полосками.

– Иди-иди, не бойся, – подогнал дядя Василий пограничника.

Тот поставил стакан на скатерть, поднялся – хоть и привык он к многокилометровым пробежкам, а пробежки все-таки давали о себе знать, ноги ныли устало, им требовался отдых, – приблизился к бригадиру-вождю.

Дядя Василий открыл сундучок, Жигунов, увидев, что в нем находится, с изумлением покачал головой:

– Це-це-це-це!

До самого верха сундучок был наполнен деньгами, невскрытыми пачками, перепоясанными бумажными лентами. Оленеводам тогда очень неплохо платили, государство не жалело денег для укрепления Севера, и в первую очередь – наличных финансов, давало столько, сколько северяне хотели. Понимали люди, сидевшие наверху: Север – это будущее России.

А девать деньги оленеводам особо и некуда было – автомобили им не были нужны, в тундре легковушка увязнет в первых же двадцати метрах пространства, самолеты с вертолетами тоже не были нужны, они не умели ими управлять, и корабли также не были нужны, для ненцев, вогулов, вотяков и прочих заполярных обитателей самыми главными и самыми желанными кораблями были олени. Выше оленей они не ставили ничего. И никого, как показалось Жигунову.

– Если Адига забеременеет от тебя, я заплачу одиннадцать с половиной тысяч рублей.

По той поре это были очень большие деньги, именно столько стоила роскошная легковая машина «Волга». У Жигунова от такой перспективы, от автомобиля, замаячившего перед ним, даже дух перехватило. И Адига была девушка что надо – редкой красоты.

Старейшины разных северных народов прекрасно понимали, что замыкаться в рамках своего рода нельзя, это путь к вымиранию, свежие силы должны приходить со стороны.

Пограничник Жигунов и был такой свежей силой, которая и требовалась в племени дяди Василия, вождь понимал это, поглядывал на Жигунова вопросительно, готов был добавить денег к сумме, которую назвал.

Очень уж подходил статный парень его племени, ладен был и сноровист, вынослив, разумен, от него могла бы пойти в роду толковая ветвь, которая взяла бы верх над всеми остальными ветвями.

– Ну что, согласен? – спросил у пограничника дядя Василий. – Соглашайся, я даю хорошие деньги.

Жигунов молча покачал головой, движение это было таким, что по нему нельзя было понять, соглашается он или нет. А в Жигунове неожиданно проснулись отцовские чувства, – он уже заранее начал жалеть ребенка, который еще не родился, – как он будет жить тут без папы, с одной только мамой?

– Ладно, я накидываю тебе еще пятьсот рублей, – сказал дядя Василий, – это очень хорошие деньги.

– Знаю, – меланхолично пробормотал пограничник, поднял со старого ковра, на котором они сидели, свой автомат, закинул его за плечо.

– Если тебе не нужна машина «Волга» – купишь красивую жену.

Вместо ответа Жигунов покачал головой и ушел, а вскоре попросился, чтобы его перевели на другую заставу, и его перекинули из одного угла страны в противоположный, переместив на огромное расстояние, и он оказался на Амуре, в светлой казачьей станице, где в домах, в киотках за стеклами бережно хранили старые снимки, на которых были изображены серьезные, напряженно глядящие в объектив люди в лихо сдвинутых набекрень фуражках, при Георгиевских крестах.

Неведомо откуда и каким образом приплыло и прицепилось к нему очень прочно, – не отскоблить, – прозвище Шарабан, но что было, то было… Узнали на заставе и о том, как из него хотели сделать незаконнорожденного отца, и ободряюще хлопали по плечам, произносили какие-то необязательные слова, подшучивали, переживали, недоумевали, завидовали – в общем, у каждого было свое, но это жизнь Жигунова никак не изменило.

Он был человеком открытым, вел себя бесхитростно, как, собственно, и в ту минуту, когда начальник заставы выстроил своих подчиненных и спросил, кто из них увлекается охотой.

– Ну чего, господа аборигены, где мне прикажете жить? – Жигунов сощурился, окидывая зорким взором пространство. – В каком доме можно занять апартаменты?

– Дом выбирай любой, какой тебе понравится, в тот и заселяйся.

– А если я залезу под крышу к вам?

– Четвертым? Давай! Хотя будет тесновато.

– В тесноте – не в обиде.

– Еще, кстати, Анисимов должен подъехать.

– Вот с ним мы и облюбуем соседний дом… Превратим в дзот.

– Тьфу-тьфу-тьфу, – суеверно отплюнулся Микулин, – ни войн, ни оборонительных сооружений нам не надо. Мы – мирные люди…

Но, как говорится, человек предполагает, а Бог располагает, жизнь есть жизнь, в ней всякое может случиться, зарекаться от того, что в руки придется взять оружие, нельзя. Микулин не сдержался, вздохнул: граница – это граница, ее всегда кто-нибудь стремится нарушить, если не с целями политическими, то уголовными: тигра завалить и обратить в лекарства, либо вырубить в тайге поляну женьшеня и уволочь добычу за Амур…

Микулин был доволен, что полку их прибыло, – появился Жигунов, приедет Анисимов, – когда отболеет свое, естественно, и их будет пятеро. А пятеро – это коллектив, настоящая команда, сообщество бойцов, которое может и Амур перекрыть, и тигра у китайцев отнять, и климат изменить, и рыбу какую-нибудь диковинную (скажем, поющую) весом пудов в десять добыть, и крокодила, если тот вздумает поселиться в реке, либо на озере поблизости, прогнать… Коллектив – это сила.

Дни потянулись один за другим, будто звери домашние, по общему лекалу сработанные, – никаноровские постояльцы готовились к зиме. В первую очередь, надо было запастись дровами, напилить и нарубить их, привезти машину угля, образовать задел керосина, скинуться по червонцу, – по десять тысяч, значит, и поставить генератор, один на два или три дома, а раз на три дома, то нужно будет искать машинку посолиднее, помощнее тех трещоток, которые ныне у многих лопочут на верандах фазенд, закупить побольше солярки или бензина (в зависимости от того, на чем будет работать генератор), привезти инструменты и материалы для ремонта…

Вдруг в каком-нибудь доме зимой петли на дверях оборвутся или продавятся доски над подполом, сорвется со стены книжная полка или вороны сорвут с окна форточку и уволокут ее в лес? В деревне всякое может быть.

В общем, мотоцикл Микулина работал с полной нагрузкой, даже более, чем с полной: когда хозяин задерживался в какой-нибудь конторе, старый трудяга, с трудом освещая дорогу тусклыми фарами, устало хрипя мотором, послушно тащил его на своей спине в Никаноровку, не глохнул, хотя десять раз мог затихнуть по дороге, залететь одним колесом в яму и перевернуться, подавиться каким-нибудь ядовитым взболтком воздуха, проткнуть себе камеру ржавым кривым гвоздем или разбить вдребезги раму, рассыпав ее по болтикам, гайкам, шайбам, коленчатым сочленениям и обломкам труб.

Старый мотоцикл верно служил бывшему капитану погранслужбы.

Анисимов приехал раньше обещанного срока, сделал это так же внезапно, как и Жигунов, – свалился, будто летний снег, без предупреждения, Микулин только крякнул в кулак и произнес укоризненно:

– Однако!

– Не считай, что я люблю быть снегом на голову, просто так получилось. – Анисимов ткнул кулаком в живот Зубенко, дернул за ухо Жигунова, подставил ногу Черепенникову и сделал вид, что хочет повалить его на землю, единственный, кого он не тронул, был Микулин. Командира трогать нельзя.

– Толя, ты все такой же, – сказал ему Микулин, – и все так же, наверное, любишь перед сном выпить пару кружек киселя?

– А чего мне меняться? Но, с другой стороны… Знаешь, однажды в «Известия» пришло письмо, из которого редакция выловила одну-единственную достойную фразу…

– Ну?

– Фраза следующая: «Я молод на вид, но трухляв на здоровье». Так и я. Я тоже молод на вид, но трухляв на здоровье…

– Ну что? Теперь мы в полном сборе. – Микулин неожиданно азартно потер ладони и понюхал их. – Как вы думаете, чем пахнут?

– Жареной картошкой, которую мы ели сегодня утром, – сказал Жигунов, не удержался, сделал несколько плясовых загибулин и прошелся руками по коленям.

– Ага, – меланхолично подтвердил Зубенко.

– Горелыми шпалами, – уверенным тоном произнес Черепенников, он теперь по жизни до конечной черты будет тянуть свое, железнодорожное…

– Вот это теплее, – сказал Микулин, – вечером устраиваем званый ужин в честь доктора. Парадная форма одежды не обязательна, присутствие обязательно. А пока нам предстоит совершить два рейса в райцентр. Дотемна надо успеть.

А дни, надо заметить, делались все короче и короче, причем, если в середине сентября они уменьшались незаметно, то сейчас бежали во всю прыть, как зайцы от охотника, вооруженного страшной железной дубиной.

– Семеныч, покажи доктору, где ему сподручнее разместиться.

– Да в любом доме, – воскликнул Жигунов, – здесь их полно. Только выбирай!

– Ладно, я поехал. – Микулин завел мотоцикл, сделал холостую перегазовку – застоялся железный конь, извинился перед Анисимовым: – Прости, зима надвигается. Как бы нам Седьмое ноября в снегу не пришлось отмечать.

– Вы чего, Седьмое ноября отмечаете?

– А почему бы и нет? Чем седьмое ноября хуже шестого декабря или десятого февраля?

– А шестое и десятое… – начал было Анисимов и умолк.

– В эти дни, уважаемый Анатолий Анатольевич, мы будем топить баню.

– У вас и баня есть?

– Планируется. А вообще, как в Греции, у нас есть-будет все. – Микулин взгромоздился на резиновое, со стершимся рисунком сиденье и выкрутил на себя ручку газа.

На сильный звук среагировали птицы, раскачивающиеся на макушках недалеких деревьев, заорали что было мочи, намереваясь перекричать стук мотоцикла, – очень уж им не нравился звук мотора, – но не одолели его.

Вечером уселись за стол всей компанией, все пятеро никаноровских зимовщиков вместе, зажгли пару керосиновых ламп, поглядели друг на друга.

Анисимов не удержался, щелкнул пальцем одну из ламп по светлому, отлитому из нержавейки боку:

– Надо же, не думал, что в пору электричества может пригодиться этот древний агрегат… Он же – ровесник самобежной коляски Кулибина.

– А я начальника местной заставы видел, – не обращая внимания на колючую речь Анисимова, объявил Микулин, – через пару дней обещал заехать к нам.

– Ага, пока рак на горе не засвистел. – Жигунов усмехнулся – что-то не выдержало в нем.

– Не наезжай, – остановил его Микулин, – там своих дел выше крыши.

– Границу ныне, как я вижу, держит техника, – заметил Анисимов, – людей почти нет. Не то, что в наши времена.

– Не техника, а электроника.

– Что в лоб, что по лбу – все равно синяк будет.

– Мужики, что-то мы пыль поднимаем там, где ее нету. – Микулин привычно хлопнул ладонью о ладонь. – Гостям мы всегда рады, когда бы они ни приехали. Толя Анисимов прав: керосиновая лампа – древность ледникового периода, надо покупать генератор. Но и при генераторе мы будем пользоваться керосиновой архаикой – причем гораздо чаще, чем генератором.

– Умная мысль, командир, – Жигунов вновь хмыкнул, – надо записать.

– Записывай, записывай… Пока я жив.

– Нет, граница действительно пустая. А если китайцы полезут? – вопросительно сморщил лоб Анисимов.

– Ну, времена острова Даманского остались позади, а потом мы с китайцами задружились очень крепко. Крепче, чем прежде. – Микулин вновь хлопнул ладонью о ладонь. – Собственно, а почему мы не за столом?

– Восток – дело тонкое, – сказал Анисимов, – а Китай – еще тоньше. Это – центр Востока, где хорошее и плохое всегда уживались рядом. Если китайцы переплывут Амур и пойдут на нас – ни один пулемет не сдержит.

– Об этом – ни слова. За стол! – Микулин повысил голос. – И вообще забудем хотя бы на время, что мы были людьми военными, – при надобности мы всегда вновь сможем стать ими. Пока мы – обычные поселенцы.

– Неудачники жизни, брошенные своими семьями и своими родными, усталые пешеходы, на которых ездят собственные кони, – хрипловатый голос Жигунова неожиданно обрел звонкость, силу. – Нас быт побил в обычном кухонном бою, мы не выдержали…

– Ну что из того? – голос Черепенникова наполнился возмущением. – Мы же люди. А человеку положено иметь все, что ему определила природа, в том числе и слабость.

– Да я шучу, – голос Жигунова был сильнее черепенниковского, – ты чего, шутки перестал понимать?

– Шутка шутке – рознь.

– Вообще-то имейте в виду, господа хорошие, – проговорил Микулин строго, – на больших зимовках, например, на леднике Федченко, где десять месяцев в году зима, остальное – осень, у зимовщиков даже сигнальные ракетницы отбирают, не то, что охотничьи ружья… Все увозят на Большую землю, понятно?

– Прости, командир, – с виноватым видом сбавил пыл Жигунов, – не думал, что все будет так строго…

– А иначе нельзя. За стол, за стол, народ, не то картошка совсем остыла… Бурхан нам этого не простит.

– Кто такой – бурхан?

– На бурятском участке границы так называют доброго духа контрольно-следовой полосы.

– Ну и как там живут зэки? – спросил Жигунов, глянул на Анисимова снизу вверх, чуть ли не из-под тарелки – он умел делать и это.

– Живут, хлеб жуют… Как и все, – спокойно, почти вяло ответил Анисимов. – Посылок с воли ждут, чефир заваривают покрепче, чтобы женщины не снились, баб обсуждают, мужиков-соперников костерят… Жизнь есть везде, даже там, где ее быть не должно.

– Практика для медика, наверное, как нигде… Рядовой врач после работы в исправительной колонии может легко стать профессором…

– Не скажи. Может вообще потерять профессию, остатки знаний выветрятся, и тогда все – йок! В первый же день работы в лагере я открыл журнал регистрации больных и обнаружил запись, сделанную моим предшественником, капитаном с двумя высшими образованиями… В графе «диагноз» он четким почерком вывел: «Острый фурункул на правом полужопии».

Брови на лице жигуновском едва не переместились на затылок, нырнули под прическу и застряли там, а глаза от удивления чуть не переместились на нос.

– Ка-ак? Как так?

– А так. Я же сказал: выведено четким почерком… Шариковой ручкой.

– Золотой врач! Такого надо беречь и лелеять. Либо вообще повысить в звании до подполковника и назначить на должность заместителя начальника колонии по политико-воспитательной работе, – проговорил Жигунов с веселым восторгом.

Человек восприимчивый, он на все реагировал обостренно, Микулин глянул на него и постучал пальцем по краю стола: не перебивай оратора!

Жигунов все понял и прижал к губам пальцы: молчу, мол, молчу!

В черные вымытые окна смотрела чистая малозвездная ночь, – Зубенко постарался, стекла отдраил с мылом, на чердаке он нашел и вторые рамы, которые через пару недель также придется вставлять, поскольку подоспевают холода, очень скоро они возьмут свое.

Климат в здешних краях резкий, с норовом пьяного мужика: и обморозить может и обварить, лето – очень жаркое, а зима – очень холодная.

В декабре, в январе снега наваливает столько, что в домах даже запечатывает трубы, и, если кто-нибудь из мужиков не заберется наверх, не прорубит пробку лопатой, дом может задохнуться без воздуха. И тем более дому будет плохо, если хозяин вздумает затопить печку.

– А еще что-нибудь интересное, а? – попросил Черепенников. – Все-таки зона – это зона, правила там расписаны также четко, как и в Академии Генерального штаба.

– Только знаки разные.

– Все равно плюс с минусом никогда не перепутаешь.

– Ну почему же? С похмелья может быть и это. – Анисимов задумчиво потер щеку. – Все не вспомнишь… да и безнадежное это дело – вспоминать все. Хотя в памяти кое-что отпечаталось.

– Толя, ты напиши книгу – от читателей отбоя не будет.

В ответ Анисимов отрицательно покачал головой, вгляделся в черное окно, поймал глазами несколько блесток-звездочек, скорее это был отсвет небесных странниц, чем сами странницы, улыбнулся чему-то своему, – видать, непростому, раз в углах рта у него образовались горькие скобки, подставил свой стакан Микулину:

– Налей, командир!

Тот хотел налить в стакан, сделать это молча, но потом, вспомнив, поднял указательный палец.

– Погоди-ка! – подмигнул Анисимову. – Для новоселов есть более благородная посуда…

Из потертого старинного шкафчика, висевшего на стене, он достал резную хрустальную стопку, – также, видать, дореволюционных кровей, в шкафчике она пребывала в гордом одиночестве, больше посуды не было, – водрузил стопку на стол и мастерски наполнил ее. Сделал это очень ловко, в самый край – из стопки выперла водочная линза; выперла, но не пролилась.

– Это, чтобы жизнь у тебя была долгой и полной, – сказал Черепенников.

– Как-то выхожу я из зоны в пространство, скажем так, промежуточное, – еще не за воротами, но уже за колючей проволокой, – а меня там один зэк дожидается, худой, носастый, глазастый, с кадыком величиной в полкирпича. Глядит с мольбой, – обычно так они не глядят… Ну, думаю, чего-то тут не то. Подхожу к нему, а у него из глаз едва ли слезы не сыплются… – Анисимов поднял стопку, чокнулся со всеми по очереди. – Зона – штука такая, что ее лучше не вспоминать… И рассказывать, кстати, о зоне, о зэках, о зле тамошнем очень трудно…

– Рассказывать трудно, а слушать интересно, – заметил Микулин. – Знать надо все.

– Чем больше знаешь, тем хуже спишь, – заметил Жигунов.

– В общем, просит этот зэк, чтобы я отправил его в гуиновский госпиталь, по принадлежности, так сказать. «А основания какие? – спрашиваю я у него. – Чтобы направить вас в госпиталь, надо иметь очень серьезные основания». – «Основания есть, – говорит он, – я проглотил обеденную миску. Алюминиевую…» – «Какую миску? Что за чушь?» В обеденную алюминиевую миску восемьсот граммов борща вмещается, это же большая посудина. «Да, – отвечает он, – именно миску». И рассказывает мне, что произошло… Оказывается, он проиграл в карты. А игра в карты в зоне – вещь жестокая. Очень часто на кону стоит чья-нибудь жизнь… И на эту жизнь раскидывают карты. – Анисимов замолчал, усмехнулся чему-то своему, потайному, покрутил головой, словно бы не верил тому, о чем только что говорил…

Тот несчастный зэк возник у него перед глазами, будто живой, возник почти наяву, хотя, скорее всего, его в живых могло уже и не быть… Анисимов, стоя с зэком на «нейтральной полосе» лагеря, невольно поморщился. Повысил голос:

– Чего-то вы загибаете, заключенный… – Анисимов споткнулся, и зэк назвал свою фамилию, статью, по которой сидел.

Анисимов наклонил голову согласно, будто утверждал какой-то странный вердикт, – съесть большую металлическую посудину человек не в состоянии. На это только крокодил способен, да и то на двоих с приятелем бегемотом, но не челове-ек…

Вся посуда в зоне – миски, кружки, ложки, вилки, суповницы, черпаки – была алюминиевой, литого зековского производства. Присылали ее, как знал Анисимов, из одного соседнего лагеря…

– Как вы умудрились съесть миску? Чисто технически… Расскажите!

– Очень просто. Разломил ее на несколько частей и каждую часть в отдельности отправил в рот… Вот и все.

– А ложку? – тупо поинтересовался Анисимов, но тупости своей не ощутил.

– Ложку я тоже съел, – сказал зэк, – разломал ее на две части и проглотил.

Большой умелец был этот зэк, у Анисимова едва глаза на затылок не полезли, – с такими умельцами он еще не встречался.

– Нет, в голове это у меня не укладывается, – сказал зэку Анисимов. – Пошли в фельдшерскую, там проверим на рентгене.

Зэк испуганно отшатнулся от Анисимова, в защитном движении вскинул перед собой обе руки.

– Я ему говорю: «А как же я тебя проверить смогу, набит ты алюминием или нет?» – «А вот», – отвечает он и – хлоп себя ладонью по пузу. Оттуда доносится глухой дребезжащий звук, который ни с чем не спутаешь: это алюминиевые черепки брякают друг о дружку. Звук у этого бряканья такой… специфический, что ли. «Попробуйте и вы, – говорит он мне, – проверьте, что я не вру». Ну, я попробовал, шлепнул ладонью по его животу, убедился в том, что зэк действительно проглотил суповую миску, и отправил его по назначению, в региональный тюремный госпиталь.

Жигунов передернул плечами, будто попал под студеный охлест, и пробормотал со вздохом:

– Страсти Господни!

Через несколько дней на главной улице поселенческой деревни зарокотал мотор уазика, за рулем которого сидел начальник здешней заставы (точнее, отделения) капитан Ханин, лично, рядом с ним находился зам, тоже лично, – Фарид Хайбрахманов, спокойный, невысокий старлей, невозмутимо покуривающий сигарету – дымом себе в рукав.

Глаз у Фарида был цепкий, он умел все засекать не только глазами, но и затылком, кончиками пальцев, хребтом своим, при случае мог услышать то, чего не слышали другие… Прирожденный был пограничник. Мог стрелять из чего угодно и поражать цель. Мог приспособить под это дело чернильницу, полый костыль, бутылку, кусок велосипедной рамы, – что у него под рукой оказывалось, из того он и стрелял.

Жилой, облюбованный людьми дом из трех десятков пустующих, нежилых, можно было определить сразу: и по внешнему виду, и по кудрявому мирному дыму, вьющемуся из трубы: ночи были холодными, в ведрах уже замерзала вода, и Микулин, решив, что без надежного тепла можно простудиться, проявил командирскую волю и приказал протопить печи в двух домах.

Когда Жигунов заартачился – ему не хотелось колоть дрова, Микулин молча показал ему кулак. Жигунов быстро сделал из этого вывод, проворно шлепнул друг о дружку пятками стоптанных тапок и приложил руку к виску.

– К пустой-то голове… – Микулин иронично хмыкнул. – Эх, деревня!

Жигунов поспешно накрыл темя второй рукой – изобразил, так сказать, головной убор.

– На будущей неделе будем колоть дрова на всю зиму, чтобы потом не мучиться… Понял, Серега?

– Кому Серега, а кому Сергей Николаевич, – привычно выдал Жигунов присказку, которой часто пользовался, сделал это машинально. Микулин хмыкнул еще раз и покосился на него.

– Будешь старшим на этом участке работы, понял? – сказал ему Микулин. – Должность твоя будет называться «главный энергетик».

– Ага, – Жигунов тоже хмыкнул (ладился под командира), – наконец-то произошла сбыча мечт.

– Сбыча мечт… Неплохо сказано. Где взял.

– Там, – Жигунов показал пальцем в небо.

Ханин заглушил мотор и выпрыгнул из машины. Изгородь, сколоченная вокруг заселенного дома, светлела новыми, еще не покрашенными планками. Молодцы старики – приехали сюда не просто рыбу половить и поесть лесной голубики с костяникой, – обустроиться решили серьезно. Основательные деды!

– Эй, хозяева! – выкрикнул Ханин. – Где вы? Встречайте гостей!

На веранде показался Микулин.

– О це да! – воскликнул он обрадованно. – Действительно дорогие гости! Как же это мы вас проворонили.

– А мы как те разведчики – не видно нас, не слышно и ничем не пахнем, даже одеколоном… Собака нас не берет. – Ханин засмеялся, повел рукой в сторону своего спутника: – С Фаридом вы знакомы?

– Так точно. Даже в районной чайхане как-то вместе пирожки ели.

– Мир тесен, – сказал Ханин.

– Пообедаете с нами? – предложил Микулин. – Никаноровской яичницы попробуете. Мы для таких случаев даже сковороду специальную купили, большую, чтобы еды всем хватило. Сковорода – метр двадцать сантиметров в диаметре.

– Это сколько же яиц надо расколоть, чтобы сковорода хотя бы на немного заполнилась?

– Шестьдесят четыре.

– Спасибо, но времени не то, чтобы на обед, даже на чай нет. Мы к вам не пустые прикатили – с гостинцем.

– Но хотя бы по чашке кофе давайте выпьем.

– В следующий раз на полдня приедем, ладно? Фарид, доставай гостинец.

– Один не осилю, товарищ капитан!

– Не надо одному, я тебе помогу. – Ханин развернулся, ухватился за край эмалированного таза, стоявшего в «товарном отделении» уазика.

Кряхтя, вдвоем вытащили таз из машины, поставили на землю.

– Ну, отцы-командиры, говорите, куда нести подарок?

В тазу громоздился большой кусок рыбы, по первой прикидке, внешней, – не менее семидесяти или даже восьмидесяти килограммов. Микулин невольно присвистнул.

– Никак рыба-калуга напала на заставу?

– Так точно! Главное было – отбиться от нее. Вот мы и отбились. Вполне геройски… В результате обзавелись трофеем.

Калугу, как толстое бревно, на заставе пилили двуручной пилой, иначе было не справиться, пила всегда оставляет след, отличимый от следа топора…

Втроем втащили таз в дом, поставили на пол. Микулин еще раз присвистнул и озабоченно почесал затылок.

– А ведь подарок придется везти в райцентр, определять на маслобойне в холодильную камеру, иначе трофей погибнет.

– Не надо никуда везти. – Ханин переглянулся с замом, словно бы уже переговорил с ним, как сохранить кусок калуги, которую надо есть всей компанией как минимум месяц; возможно, они даже поспорили, зайдет разговор об этом или нет, и сейчас вот один из них выиграл, – мы вам ящик со льдом прихватили, сунете в подпол вместе с рыбой – все будет в порядке. А через две недели уже ожидается минусовая температура.

– Калуга-то как попала на заставу, товарищ капитан? – не преминул спросить Микулин.

– Да китайцы наехали на нее большим катером, искалечили винтом, а потом, завидев нас, смылись. В общем, китайцам достался Китай, а нам Россия и крупная калуга.

– Икры не было?

– Пора неикряная. Раньше калуг совсем мало было, вымирала порода… Леса много, а раз его много, то, стало быть, и лесообрабатывающих заводов много, опилок от обработки – горы. И все эти горы уходят в воду, в Амур. В результате выясняется, что мокрые опилки смертельны для калуги, забивают жабры, и огромные рыбины погибают. Поэтому и становилось рыбы все меньше и меньше.

– Зато сейчас – ничего, – добавил Фарид, – заводики остановились, хозяева побросали их, и калуга, которую перестали травить, ожила, популяция начала увеличиваться.

Хайбрахманов пощипал двумя пальцами свои небольшие, рыжеватые от табака усы и ногтем постучал по стеклу наручных часов:

– Все, командир, время вышло!

На крыльцо высыпало никаноровское братство в полном составе. Ханин пожал всем руки и поспешно уселся за руль уазика.

– Приятного аппетита! – выкрикнул он из кабины уже на ходу; машина легко покатилась по улице, только струйки холодной кудрявой пыли поползли следом за колесами.

Микулин проводил машину взглядом, махнул рукой запоздало и повернулся к никаноровцам.

– Ханин пообещал, что через две недели грянет зима, – сказал он, поймал неверящий взгляд Жигунова и покачал головой, – не сомневайся, друг, так оно и будет… В общем, неси бензопилу, сегодняшний денек придется посвятить заготовке дров. Чтобы в феврале и в марте у нас все, что растет ниже носа, не отмерзло и вообще не отвалилось.

– Логично, – без всякого выражения в голосе заметил Анисимов.

Хорошо, идти далеко не пришлось, – как, собственно, и в прошлые разы, – по окоему подступающей к Никаноровке тайги высилось десятка три сухих, с окостеневшими сучьями деревьев. Целиком такой ствол не осилить, не уволочь, а вот если распилить его части на четыре или хотя бы даже на три, то очень даже можно. Трудяга-мотоцикл, ежели помогать ему, с этим делом справлялся. Хрипел только сильно… И кашлял. Как хронический больной. Но тем не менее, несмотря на признаки немощи, не подвел, не заглох ни разу.

К вечеру выдохлись настолько, что никто не смог ни рыбу из королевского гостинца пожарить, ни сварить из нее уху, – все лежали пластом, хлопали губами сыро и тяжело дышали… Зато запас сухих дров заметно увеличился. Зимой немало выдастся холодных темных вечеров, когда они вспомнят добрыми словами нынешний день.

Зато утром отвели душу. Зубенко сварил из калужатины уху с перцем и сухими лесными травами, Черепенников пожарил в огромной сковороде рыбные стейки, а Анисимов, сказавший, что никто не сумеет посолить рыбу так, как солит он, пустил половину оковалуха в сухой засол.

– Рыбка получится – пальчики оближете, – заявил он, – в Иркутске народ на мою рыбу сбегался целыми ротами.

– Толпами, – поправил Жигунов.

– Вот именно – толпами. Я так и сказал.

Обследовали подпол, сделали это в третий или четвертый раз. Внизу было ни тепло, ни холодно – все подполы отличаются от других домашних помещений тем, что всегда, во всякое время года стараются держать ровную температуру. Отгородили угол и засунули в него ящик со льдом. Среди кирпичиков льда разместили куски калуги, оставленные для жарева и ухи.

– Подпол – это хорошо, но в Европе люди кроме подполов имеют погреба. Вино, например, в погребе хранить лучше, чем в подполе, – подкрутив колечками несуществующие усы, заявил Жигунов.

– В Европе? Где конкретно? – Микулин нахмурился.

Микулин покачал головой, словно бы прикидывал про себя: Орловская область – это Европа или нет?

– Ты прав, в погреб еды вмещается больше… А подпол что? Места хватит только на два бутерброда и кусок рыбы.

– Зато рыба какая. – Жигунов не сдержался, вздернул вверх сразу два больших пальца, левый и правый. – Королевская!

Вечером, как обычно, собрались за общим столом, Микулин, испытывавший в последнее время и молодой подъем, и одновременно увязший в усталой бессоннице, возникшей от бесконечных забот, от того, что все надо было успеть, ничего не упустить, чтобы потом, в зимнюю пору, не жалеть, что чего-то не сделали, что-то проворонили, проморгали, и во всем этом будет виноват он, – оглядел своих товарищей и неожиданно молвил с тихой грустью:

– Однополчане…

– Хорошее слово, – сказал Анисимов, поддерживая старшего, голос его даже зазвенел от прилива чувств, словно бы доктор погрузился в свое прошлое, оказался на номерной заставе, которой сейчас нет, и смотрел из того диковинного окошка на настоящее, на седых своих сослуживцев, именуемых довольно запоминающееся, выразительно: однополчане. – Жаль, что его редко употребляют.

– Забывает народ свое прошлое… – заметил Жигунов.

– Ну вот что, однополчане, – Микулин не выдержал, вздохнул невольно, – нам надо покупать генератор. Хотя бы один на два дома, – постучал пальцами по столу. – Как говорил в детстве мой сын Коля: ферштеен?

– Еще как ферштейн, – сказал Жигунов.

– Лучше, конечно, если каждый дом будет иметь свой генератор, но цены у этих механизмов кусачие. Хороший бензиновый генератор и в пятьдесят тысяч деревянных обойдется, и в семьдесят, и больше, – вплоть до самого горизонта. Плохонький генератор немецкой фирмы «Фубаг» на два с половиной киловатта стоит тринадцать тысяч рублей. – Микулин повернулся к окну, снял с узкой деревянной полки пограничную фуражку, перевернул козырьком вверх и водрузил на стол среди тарелок и стаканов. – Будем скидываться.

– На чем работает машина, на солярке или бензине? Либо, как самолет, – на керосине?

Это Черепенников. Он – человек дотошный, основательный. Пока не узнает, что к чему, из каких болтов и гаек собран механизм, – не проголосует.

– На чем решим, на том и будет работать. Кроме керосина – это не примус.

– Но и не Ан-24.

– Можно купить «фубаг» помощнее, три киловатта с довеском. Если скромненько, не распахивая шубу на все село, то на два дома как раз должно хватить. Стоит это удовольствие сорок девять тысяч девятьсот шестьдесят рублей.

– Однако! – заметил Жигунов.

– Есть товар подешевле, бренд российский, силенок – две и восемь десятых киловатта. Стоит восемнадцать тысяч шестьсот сорок карбованцев.

– А что! Советское – значит, отличное!

– Фирма «Патриот», – добавил Микулин.

– В каком городе «Патриот» располагается? – спросил Анисимов. – В Ульяновске, в Набережных Челнах, в Санкт-Петербурге?

Микулин подумал, что ответ его сейчас удивит честную компанию, глаза от изумления могут выскочить на кончики носов.

– Ни в Челнах, ни в Петербурге, – сказал он, – фирма такая не зарегистрирована, – замер на несколько мгновений, поскольку в голову пришла мысль о том, что мы добрались до самого предела, до края, за которым начинается свалка… Именно свалка, раз нашу продукцию выпускает другая страна. – Производит эти генераторы Китай.

– Кто-кто? – у Жигунова был такой вид, будто он засек что-то неприличное.

– Ты не ослышался, – сказал ему Микулин, – российские генераторы производит Китайская Народная Республика.

– А немецкие? Эти самые…

– Фирмы «Фубаг»? Тоже Китайская Народная Республика.

– Я бы взял «Патриот». Пусть внешне он будет выглядеть хуже немецкого генератора, но мы накинем на него платочек и долгими зимними вечерами будем смотреть телевизор. И плевать, что у него гайки смотрят наружу и лапы косые…

– Вообще-то, товарищи однополчане, нам неплохо иметь общак, извините за выражение, – мало ли какие траты понадобится сделать, пусть будут тугрики под рукой, в кучке. – Микулин закряхтел озабоченно, словно бы человек производил какие-то сложные расчеты и организм его получил двойную нагрузку, запустил руку во внутренний карман куртки, достал оттуда рыжую бумаженцию – пять тысяч рублей. Зачем-то понюхал ее, подержал несколько мгновений в пальцах, даже, кажется, хотел взять на зуб, но не взял, а кинул в фуражку, снова сунул руку в карман.

Пошарил там, покряхтел еще немного, словно бы выполнял сложную работу, достал вторую пятерку, также кинул в фуражку.

– Все, что могу на нынешний день, – проговорил он неожиданно виновато, со знакомой интонацией командующего армией из фильма «Горячий снег».

– Идея насчет общака дельная, я кладу столько же, – сказал Анисимов, зеленой россыпью скинул в фуражку десяток тысячерублевых купюр.

– Ну что, покупаем, значит, «Патриот», – утверждающе проговорил Микулин. – Так?

– «Патриот», – ответил за всех Жигунов.

Но купить генератор сразу, вот так, с ходу с лету, как пачку сигарет в ларьке не получилось, товар этот был не очень ходовой и дорогой, пришлось заказывать его через район в Благовещенске.

Пока генератор не появился, Микулин купил четыреста литров бензина, полностью опустошив общак и собрав еще по пятнадцать тысяч рублей с каждого носа. Пообещал, что в ближайшие два месяца не возьмет с народа ни рубля – хватит брать!

Жигунов, привычно почесав пальцами затылок, молвил, глядя в пространство:

– Благодаря усилиям родного правительства рубль стал еще доступнее для россиян. Теперь его можно купить за полтора цента.

На этот словесный выброс среагировал даже Зубенко, хотя на всякий разговорный мусор он обычно не обращал внимания, а тут обратил, ухмыльнулся мрачно: вообще может наступить гнилая пора, когда рубль не будет стоить и половины цента, а председатель правительства станет вещать сладким голосом по телеящику, убеждать всех нас, что мы живем все лучше и лучше и при этом довольно улыбаться. Кого он обманывает?

Вместе с людьми в Никаноровке появились воробьи, следом за воробьями на ветках деревьев затенькали синицы. В пустых деревнях ни воробьи, ни синицы не живут, они всегда уходят вместе с людьми, переселяются туда, где обитают люди, которые и подкормить голодную птицу могут, и лапу починить, если птаха получит увечье, и предоставить пичуге уголок под теплой крышей. Мороз ведь не тетка. Как и голод. Но мороз хуже голода.

Микулин попросил Зубенко:

– Семеныч, у тебя самые толковые руки из всех нас. Сгороди пару-тройку кормушек. Будем по-соседски делиться с пернатыми. Тем, что у нас есть… то и им дадим.

Зубенко молча взял под козырек, покачал головой: ишь, какое книжное словечко выкопал их старший – «пернатые».

Начальник заставы точно предсказал холода и снег – через две недели, ночью, пространство неожиданно взвихрилось, по крыше с грохотом затопало невидимое зверье, в соседнем огороде, посреди которого росла старая одинокая ирга – дерево, с чьими темными маслянистыми ягодами чай можно пить без сахара, такие они сладкие, раздался выстрел, и ирга переломилась пополам, резкий порыв ветра одолел ее коротким боксерским ударом, – следом словно по команде из черной небесной глуби на землю посыпался крупный пушистый снег.

Крыша перестала трястись, пространство утихло, обильный снег валился беспрепятственно до самого утра.

Утром проснулись – Никифоровку не узнали. Это было совершенно неведомое, почти сказочное, словно бы вылепленное из таинственной белой плоти поселение, ничего общего со старой знакомой деревней не имеющее. И сами они были словно бы людьми из сказки. Микулин со смехом ощупал Зубенко:

– Семеныч, это ты?

Тот с трудом разлепил рот:

– Я!

– А вдруг не ты? Надо проверить, ощупать, укусить.

Вода в Амуре была черной, глубокой, недоброй, в течении то тут, то там начинали крутиться воронки, подкатывались к берегу, всаживались в какой-нибудь неосторожно сползший с земляного края куст и исчезали – ну будто бы какие-то подводные чудища затевали свои игрища, выясняли отношения с землей и водой, затем ныряли в глубину – заводить знакомства с иными мирами. Если те, конечно, существуют.

Микулин, например, полагал, что существуют.

Лопат, чтобы расчищать снег, у них не оказалось.

– Лопухнулись мы, – сказал Микулин, – моя вина.

– Стоп! – сказал Жигулин, вскинул правую руку с оттопыренным указательным пальцем. – Одна лопата есть, две недели назад я в сарае нашел.

– Молоток, Серега Николаич, – похвалил его Микулин, недовольная озабоченность, только что поскрипывавшая ржаво в голосе командира, исчезла, словно бы наличие одной лопаты, до которой еще надо было добраться, решало все проблемы… Но – лиха беда начало.

– Люблю такой снег – мягкий, как шерсть… В него хорошо прыгать с банной полки, – любой сугроб прогорает насквозь. В баню бы сейчас, – голос Анисимова сделался мечтательным, каким-то тоскующим.

– И в снег, – поддел его Жигунов.

– И в снег, – подтвердил Анисимов, покачал головой довольно, будто бы уже побывал на банной полке. – А для парилки самое лучшее дело – чесночная вода. Гораздо лучше всяких эвкалиптовых, мятных, хвойных, можжевельниковых и прочих настоек. Чита и Иркутск только такую воду и льют на парильные камни. – Анисимов вдруг замолчал, огляделся, будто бы всплыл со дна амурского на поверхность и неожиданно засмеялся.

Он только что увидел себя самого и своих приятелей со стороны: стоят несколько здоровенных мужиков, небритых, с сонными глазами, еще не пришедших в себя, и в небольшое окно разглядывают снеговое одеяло, упавшее на землю ночью. Лица, как у детей, – растроганные, обмякшие, удивленные, – ну ничем не отличаются здоровяки от детсадовских сопливцев. И он, бывший пограничник и врач с большим стажем, также ничем не отличается от них, также квохчет обрадованно.

Хотя в жизни много чего повидал. Может, только индийских слонов, запряженных в тракторный плуг, не видел на деревенских полях России, да как рыбы плавают по Амуру хвостом вперед, еще – как дым в доме идет рядом с трубой, как летают коровы, а волки едят огурцы… Все остальное, пожалуй, видел.

И напарники его нынешние видели.

Неожиданно все насторожились, все до единого, особенно Микулин, он сейчас напоминал старшего в пограничном наряде, засекшем чужой след, – насторожил их совершенно домашний, знакомый с детства звук – кошачье мяуканье.

– Кошка? – не веря самому себе, недоуменно спросил Микулин, голос его провалился в тишину, как в яму. – Откуда здесь кошка? – поинтересовался Микулин хрипло, лицо у него покраснело, будто он выполнял какую-то трудную работу. – Если бы это был амурский тигр, я бы понял, но кошка…

Мяуканье раздалось снова. Микулин стремительно развернулся и через мгновение очутился в сенцах, там, резким махом выбив внутреннюю щеколду из пазов, распахнул входную дверь…

На крыльце, сжавшись в комок, стараясь сделаться как можно меньше, – так теплее, – сидела пестрая, сотканная из трех меховых кусков, белого, черного и рыжего, кошка. Зеленые глаза ее жалобно смотрели на человека.

– Господи! – воскликнул Микулин, поспешно подхватил кошку на руки, погладил по голове, – кошка была домашняя, человека не испугалась. – Откуда ты взялась? А, Баська?

– Почему именно Баська? – раздался за спиной у Микулина голос Жигунова. – А, может, Мурка?

– Нет, – несогласно покачал головой Микулин, – Мурки пятнистыми не бывают – только серыми.

Из-за легкой гряды, примыкающей к Никаноровке, коротко похохатывая, примчался ветер, перед крыльцом поднял столб снега, надвинул его на дом. Крыльцо снег накрыл полностью, и люди почувствовали: холод-то настоящий, не шуточный, и снег этот первый, имеющий привычку исчезать бесследно, никуда не исчезнет, – наступала ранняя зима.

– В дом, в дом, в дом! – заторопился Жигунов. – Так недолго и коклюш подхватить.

– Коклюш! – не замедлил иронично хмыкнуть Микулин. – С тебя, друг мой, станется: и скарлатину, и детскую корь прихватишь. – Он закряхтел и вместе с Жигуновым вдвинулся в дом. Замерзшую кошку продолжал держать на руках.

– Ее надо бы вымыть, продизенфицировать, – заметил Анисимов, привыкший в заразном лагере своем без всяких едких, уничтожающих бактерии растворов не выходить из кабинета. – Вдруг у кошки в шкуре живут разные блошки, мошки, таракашки, козявки, букашки, жучки, паучки, а?

– Зараза к заразе не пристает, – решительно отрезал Микулин, – как бы Баська сама чем-нибудь от нас не заразилась.

– Ага, насморком, – кашлянул в кулак Жигунов. – Или плоскостопием.

В доме Микулин опустил дрожащую, с испуганными глазами кошку на пол, попросил Анисимова манерно, по-старомодному, тоном интеллигентного сельского эскулапа:

– Доктор, осмотрите, пожалуйста, пациентку. – Подул на пальцы, растер их. – Что ж… Всякое хозяйство начинается с малого. Лева! Черепенников! Как там наш снегоход? Сможет двигаться, если мы сегодня выкатим его на улицу?

Приведенный в порядок «Буран», – хорошо смазанный, перебранный, подправленный, подкрашенный в местах, побитых ржавью, был закреплен за Черепенниковым.

– Конечно, сможет, – ответил Черепенников, – побежит танкетка, как миленькая.

Черепенников в технике разбирался не хуже Зубенко, и руки имел неплохие, а вот по части вождения был выше, всякие машины водил лучше Семеныча, разные же мудрые железки Семеныч ремонтировал лучше Левы.

Лева не обманул – «Буран» завелся мгновенно, с первого же прикосновения к нему.

– Живем, – Микулин не замедлил обрадованно хлопнуть ладонью о ладонь, – хлеб жуем!

Хоть и пестрый цвет имела Баська, и красивый он был, а для деревенских условий – непрактичный, пыль очень охотно садилась на шкурку, к волосу прилипали еловые иголки, разная паутина, мусор, мышиный пух. Другое дело – какая-нибудь серая масть.

– Вообще-то очень хорошее дело – истопить баньку, командир. – Анисимов с силой поскреб щеку, будто проверял жесткость щетины. – А? И не потому, чтобы изгнать блох, заведшихся у кошки, а просто погреться всем нам в парилке… А?

Баня была их особой задачей, без решения которой в зиму входить было нельзя. Можно было войти с домом без окон, с кривой трубой, в которой застревает дым, с продавленной крышей – с каким угодно изъяном, и все обошлось бы… А вот без работающей бани не обошлось бы, более того, в один из суровых зимних дней они подняли бы руки вверх и как пострадавшие от морозов люди переселились бы из Никифоровки в районную больницу.

– Доктор, а кошки болеют разными простудными болезнями, ангинами, воспалениями легких, насморками и так далее?

– Простудными болезнями болеют кто угодно, даже слоны. Кошки тоже, особенно домашние.

– Не удерет она из бани? – озабоченно поинтересовался Жигунов.

– Посмотрим.

– Не то вдруг возьмет, да сиганет куда-нибудь за загнетку, на раскаленные камни…

Баню истопили к вечеру, – как и положено в почтенных домах, – и Баська, все поняв, первой побежала по тропке к домику с низкой крышей, увенчанной железным карандашом трубы, обтянутым листами старого асбеста. Ныне такой асбест уже не выпускают, и вообще для банных целей появились новые материалы. К сожалению, не наши, не российские, – разработанные за бугром.

В парилку Баську не пустили, – как бы она там не сварилась случайно, – вымыли в небольшом, украшенном крошечным оконцем предбаннике и там же оставили сушиться на высокой ногастой табуретке, сколоченной когда-то местным умельцем под кадушку с пальмой.

– Сиди здесь! – сказал ей Микулин и на всякий случай погрозил пальцем. – Отдыхай!

Бася уже усвоила, что Микулин – старший в команде, обитавшей в этом доме, она была неглупой кошкой и решила, что этот неторопливый, с жестким загорелым лицом человек, часто проводящий указательным пальцем левой руки по щеточке седых усов (жест человека, следящего за своей внешностью, Баська в психологии людской немного разбиралась), будет ее хозяином.

Раз хозяин сказал, чтобы она сидела здесь, на этом расхлябанном курином помосте и отдыхала, значит, она будет сидеть здесь… И будет отдыхать.

Отмытая шерсть засияла на ней торжественно, Бася стала похожей на кусок свежего, только что свалившегося с неба праздника… Непонятно только было, каким образом этот праздник очутился в бане.

– Ну что ж, начинаем новую жизнь, с новым обитателем Никаноровки – Баськой, – объявил Микулин после бани, хотел добавить что-то еще, возможно, даже произнести пространную речь, но больше не стал ничего говорить – хватит! Распаренное довольное лицо его свидетельствовало, что командир находится в хорошем настроении.

Анисимов взялся приготовить для всей команды французский суп.

– Хотите? – задал он вопрос громким голосом, хотел, чтобы его было слышно даже в самом дальнем углу их обширной, пахнущей вымытым деревом избы.

Хотя и занимали они в селе два дома, а обитали в основном в одном – микулинском.

– Скажи, из чего варят эту канделяшку, суп французский? – спросил Жигулин. Несмотря на сложности, – снег плотно запечатал их в доме, – он бодрости не потерял.

– Из лука.

– Ну, док, ты и этому в лагере обучился?

– И этому тоже. В зоне, между прочим, немало умных людей находится. Могут обучить чему угодно.

– Плохому?

– Хорошему!

Лук у них имелся, солидный запас, целых три мешка, плюс еще немного россыпью. Правда, до мешков руки еще не дошли – их надо было разобрать, и лук разложить где-нибудь на чердаке. В мешках он может сгнить.

Анисимов начал чистить лук. Жигунов, сидевший рядом с ним, очень быстро стал шмыгать носом, кашлять сипло, одышливо, на глазах у него заблестели слезы. А Анисимову хоть бы хны, словно бы он и не с луком имел дело, – ни одной слезинки, ни одного чиха, крепкий луковый дух на него не действовал.

– Во, огородный фрукт злобствует, – не выдержал Жигунов и, не в силах больше слышать собственное хлюпанье, резким рывком отодвинулся от Анисимова.

Анисимов на это отреагировал кроткой улыбкой. От злого лукового духа есть лишь одно средство – вентилятор: надо направить струю прямо на ножик, кромсающий луковицу, и тугой воздух отгонит горький луковый аромат в сторону.

– Луковый суп, считается, изобрел сам Людовик Пятнадцатый, французский король. – Анисимов поймал неверящий жигуновский взгляд и подтвердил сказанное решительным жестом, с силой придавив ладонью воздух: – Да-да!

Жигунов хлюпнул носом – говорить не мог, глотка у него была забита мокретью.

– Король находился на охоте и заночевал в лесу, в далеком загородном доме. Проголодался он, как было принято говорить в те времена, изрядно, из еды у него были только сыр и лук. И еще несколько бутылок шампанского… В общем, король, несмотря на свое высокое происхождение, сварил себе суп, помараковал немного, соображая, что может получиться из лука с шампанским, поломал себе башку и сварил.

– А где ты возьмешь шампанское? – перебил Анисимова Жигунов и ехидно сощурил слезящиеся глаза.

– А зачем нам шампанское? – в свою очередь с невинным видом полюбопытствовал Анисимов.

– Но суп-то… суп должен быть с шампанским. Ты же сам сказал.

– Вовсе не обязательно.

– Жаль, – нотки минутного разочарования в голосе Жигунова были очень искренними. – Если без шампанского… он будет достоин, чтобы я его ел?

– С языком проглотишь. Обещаю. Если не понравится – нальем тебе стакан водки от всего нашего коллектива. Выпьешь один.

– Один не хочу. Я человек компанейский. Если сплю, то только вдвоем.

– С кем? С кошкой?

– Тьфу! Типун тебе на язык. – Вид у Жигунова сделался возмущенным, он даже привстал с места, хотел добавить что-то еще, но не стал, лишь покачал головой, в следующую секунду сменил тему. – А насчет супа ты, док, придумал хорошо. Может, нам не луковый супчик сотворить, а российский? Под названием уха? Из калуги, например… Э?

– Можно и из калуги. Можно из кабанятины… Но в следующий раз. Кабаны скоро пойдут по первому снегу – на мушку брать очень сподручно. Можно птичек настрелять, брат Серега Николаич, сварить шурпу или суп-каккали…

Действовал Анисимов ножом очень ловко, не успел Жигунов оглянуться, как в кастрюльке плавал целый десяток очищенных и мелко порезанных луковых головок.

Суп получился настоящий, хотя никто из присутствующих не знал, что такое французский луковый суп, но когда распробовали, то все попросили добавки. Все без исключения.

Даже Баська, существо, при луковом запахе нервно дергающее усами и вообще старающееся отпрыгнуть в сторону при виде луковой головки, покрытой тонкой шелухой, для одежды не очень-то годной, и та выхлебала плошку бледно-зеленой, с сырным оттенком вьюшки и с удовольствием облизнулась.

Это была высшая оценка поварских способностей Анисимова. Делом рук своих доктор был доволен.

Снегопад то усиливался, то, наоборот, ослабевал, шевелился еле-еле, но не прекращал идти ни на минуту. Видать, запасы скопились в облаках солидные, они не иссякали, а когда поток падающих хлопьев слабел, некий небесный диспетчер подгонял очередной эшелон, и мягкие влажные плошки с утроенной скоростью начинали валиться вниз, на затихший амурский берег.

Вода в Амуре была черной, крутилась бешено, заворачивалась в жгуты и готова была подниматься над течением тяжелыми вращающимися смерчами, но слишком велик был ее вес, и вода с громким плеском и вообще с колдовским шумом опадала, рождала плоские тяжелые волны и через несколько мгновений затихала…

Затихала, чтобы еще через несколько мгновений возбудиться вновь, обратиться в громоздкий неуклюжий сноп и попытаться взмыть над Амуром. Ну, насчет взмыть, дело было по-прежнему дохлое, ни один из этих шумных гейзеров еще не сумел этого сделать, вода не могла одолеть саму себя.

Через пять дней наши зимовщики проснулись и удивились тишине, которая царила за окном.

Дом изнутри заливала небесная белизна, рождавшая в душе радостное торжественное ощущение, даже Баська сидела перед плошкой с праздничным видом, хлопала глазами и мурлыкала громко и звонко, словно заведенный будильник.

Первым делом надо было прокопаться к соседнему дому, обрадовать народ: снег кончился… Микулин выбрался на улицу, ухватил в руку немного мягкой холодной мякоти, стиснул и посмотрел на капель, полившуюся под ноги.

– Хотя первый снег почти всегда сходит с земли, обращается в воду, в ручьи, этот может не сойти.

– Откуда знаешь, командир? – заинтересованно прищурил один глаз Жигунов.

– Да есть кое-какие приметы, – неопределенно ответил Микулин, – совпадают с тем, что преподносит природа. А раз есть совпадения, то должен быть предсказуемый результат.

Расчищались до самого вечера – снега навалило много. Жигунов не выдержал, поскреб рукой затылок.

– Этак на Амуре скоро будет, как на Севере. В Амдерме снег запечатывал дома настолько, что народ вылезал на улицу через трубы.

– Это какую же трубу надо иметь, чтобы через нее вылезти?

– Впритирку, конечно, соскребая сажу с кирпичей, но вылезали все до единого. Даже мужики, которые на медведя с рогатиной ходили. Жаботинский перед ними был ребенок… Но и они вылезали, справлялись с этим тесным делом.

Черепенников тем временем откололся от чистильщиков, встал на лыжи, взял ружье, загнав в стволы патроны с крупной картечью, – вдруг какой-нибудь съедобный зверь попадется? – обошел деревню кругом, обследовал, нет ли каких-нибудь следов, и лишь в одном месте нашел вспушенную полосу, похожую на инверсионный воздушный хвост, постоял над ним, прикидывая, что же это такое, потом понял – это в снегу, в глубине, скрытый по уши, прошел кабан.

Снег держать его не мог, кабан был хоть и небольшой, из породы «боцманят», но грузный, мигом проскакивал через любую толщу снега и опускался на грунт, – мог идти только в глубине.

– «Боцманенок» – это хорошо, – довольно пробормотал Черепенников, хотя, честно говоря, не ожидал, что они могут заходить в село. – Осмелели длиннорылые, однако обычно они бывают очень осторожны.

Снег был рассыпчатый, в нем можно было утонуть не только тяжелому подсвинку, но и легкой Баське, лыжи тоже держали плохо, хотя были широкие, типа охотничьих, но без мехового подбоя, не позволяющего человеку сползать с крутизны назад. Черепенников, пока шел, проваливался по щиколотку.

Изучив вспушенный след, он хотел было свернуть в лес, посмотреть, что там, но воздержался от попытки. Пока снег мягкий, рассыпающийся, как манная крупа, пока в него проваливаешься с запасом, не только по щиколотку, но иногда и по колено, он ничего не увидит.

Надо подождать – пусть снег окрепнет, тогда и можно будет обследовать лес, особенно дубы, дающие кабанам сладкий корм. Так уж устроено в России – там, где растут дубы, живут и вепри. Без желудей им никак не обойтись, на корешках и травках они не протянут. При случае кабан может и птицу, если она не очень ловкая, сожрать, и зверька вместе с его гнездом и запасами корма, и молодой, только что проклюнувшийся лесной подбой пустить на завтрак вместо аппетитного салата.

Черепенников развернул лыжи к дому, подумал, что неплохо бы обзавестись собакой, но где ее возьмешь, собаку эту?

В Амурской области собак вообще раз-два – и обчелся, – слишком много на здешней земле работает корейцев, а им собачье мясо все равно, что ребенку мороженое: очень этот народ любит лающие бифштексы и шурпу из собак белого цвета.

– Ну что, Лева? – спросил у Черепенникова Жигунов, высунув голову из дома и вглядываясь в сумрачные сенцы. – Стадо съедобных бегемотов так и не подкатило к нашему крыльцу?

– К сожалению, пока не подкатило, но за зиму пару-тройку кабанов добудем обязательно – предпосылки для этого есть…

– Давай к столу, Лева, жареная картошка поспела.

Картошку на всю команду жарили все в той же огромной сковороде, крышку для нее из старой печной заслонки вручную склепал Зубенко. Получилась она не очень ровная, даже немного перекошенная, но накрывать ею сковороду было удобно. Да и Семеныч гнался не за красотой, за другим гнался, – чтобы крышка надежно служила повару, и картошка жарилась в сковороде ровно, как в чугунке, поставленном на печные угли.

Снег около двух домов был изрыт ходами сообщений, как на войне, только к Амуру тропка еще не была расчищена и протоптана, а в остальном знакомство с наступающей зимой состоялось.

Первого кабанчика, – и не одного, а в паре с папашей-секачом, – взяли через три с лишним недели. Снег на земле просел, укрепился, стал плотным, покрылся коркой, в некоторых местах спрессовался настолько, что молодые кабаны даже не пробивали копытами наст. Наст словно бы одеревенел.

Пора было подумать о свежанине.

На охоту отправились вчетвером, дома оставили одного человека, – Зубенко (нельзя, чтобы в жилье не было человека), сами же разбились, двое встали на номера, двое наладились в загон. Еще раз пожалели, что у никаноровских коммунаров нет собаки, есть только пестрая кошка Баська, но Баську же в загон не отправишь… А собака бы сняла многие вопросы и даже хлопоты с них, одна собака могла запросто выгнать на номера, на стволы засады целую стаю кабанов…

В загон пошли Жигунов и Черепенников. Хрумкая настом, умело давя его лыжами, они зашли в густотье леса и растворились в нем. Словно бы их и не было вовсе.

Но они были – через двадцать минут вдалеке раздались крики, слышимость была хорошая, один из загонщиков дал выстрел в воздух, – для тех, кто стоял на номерах, это был сигнал.

– Слышно отлично, мог бы и не жечь патроны, – сварливо проговорил Микулин. – Не жалеет припас.

Он был прав. Все, что касается охоты – и порох, и патроны, и литые пули, и гильзы с капсюлями ныне стоили дорого.

– Неведомо, в какую трудную минуту этот впустую спаленный патрон пригодился бы нам, – продолжал ворчать Микулин, – а он пригодился бы точно.

Командир был прав. Слишком уж кусачие цены установили власти на охотничьи патроны, а уж на ружья, на стволы с закалкой и воронением – вообще запредельные.

Вдалеке, – а в морозном разреженном воздухе показалось, что совсем рядом, почти за ближайшим кустом, – очень громко, раскатисто ахнул еще один выстрел, с отзвоном толкнулся в твердое небо и, словно бы рассыпавшись на осколки, понаделал в трескучем, наполненном холодом воздухе кучу дырок.

– Похоже, кабан попал под выстрел.

– Вполне возможно… Только наши стрелки в кабана не попали.

С Амура, поднимая звонкие крупчатые хвосты, принесся тугой, непонятно почему пахнущий свежими яблоками ветер, толкнул охотников в спины, обсыпал снежным сеевом и, сшибив с макушек кустов стеклистую наледь, взвыл зло и умчался в глубину леса. Анисимов осуждающе покачал головой:

– Атаман Свист какой-то, а не ветер.

Микулин вытянул голову – хотел услышать, что происходит в глубине деревьев. А там, собственно, ничего и не происходило. Если бы была собака, она подала бы голос, по голосу же всегда можно понять, кого гонит пес, где конкретно находится, к чему надо готовиться и так далее: без пса в лесу плохо. Надо бы поговорить с Ханиным и Фаридом – вдруг у них есть какие-нибудь собачьи зацепки?

До них вновь донесся вскрик, потом еще один, затем все смолкло; через мгновение опять загоготал ветер и минуты три не мог успокоиться, а когда успокоился, охотники снова услышали несколько вскриков и удары палкой по стволам деревьев. Это явно Жигунов веселился, он всегда что-нибудь выдумывал, голова на этот счет у него обычно работала в ускоренном темпе.

В следующее мгновение Микулин услышал негромкое встревоженное хрюканье.

– Оп! – мгновенно вскинулся Анисимов. – Слышал голос?

– Слышал.

– Я, пожалуй, оттянусь от тебя метров на двадцать.

– Действуй! Только не зацепи, когда будешь стрелять из-за спины.

– Не боись, родимый!

Опять раздался вскрик, пробивший Анисимова азартом, как током, – раздался много ближе, чем раньше, значит, загонщики и кабаны уже недалеко.

Ветер утихомирился и вскоре исчез совсем. То, что ветер стих – это хорошо, ведь он гнал запах людей точно на кабанью семью и ориентировал ее, а когда увядший ветер примерз к насту, то и шансов почувствовать вонь горелых стволов и дух человечий у кабанов почти нет.

Семья кабанья возникла внезапно, без единого звука, – не издала ни скрипа, ни шороха, ни щелканья, с которым любят ломаться под копытами всякие промороженные сучки, – вынеслась из-за огрузших в снегу кустов, которые даже не пошевелились, ни одна веточка не дрогнула, – бесшумно.

Идущий впереди стада кабан – отец семейства, увидев охотников, резко свернул влево и в течение нескольких мгновений исчез. Ну будто бы растворился в воздухе. Микулин только приклад успел притиснуть к плечу, а Анисимов и этого не успел сделать, все произошло более, чем стремительно и, кажется, было совершенно нереальным. Может, этого вообще не было?

– Тьфу! – отплюнулся Микулин.

Раз он отплюнулся, значит – было.

– Погнали за ними! – азартно, задыхаясь, словно от бега, выкрикнул Анисимов. – По глубокому снегу они далеко не уйдут. И долго держать скорость не смогут.

– Тьфу! – снова отплюнулся Микулин.

Вновь послышались крики загонщиков, Жигунов с Черепенниковым находились уже почти рядом, следом за криками раздались удары палкой по деревьям: Шарабан старался изо всех сил – очень хотелось ему отведать свежей «боцманятины». Именно «боцманятины», потому что мясо и у папы, и у мамы жесткое, как дерево, его не всегда можно даже сварить: дерево ведь варке не поддается, а «боцманенок» – самое то… Деликатес.

Конечно, Анисимов прав – надо идти за стадом, это первое, и второе – не везде кабаны идут поверх снега, по насту, полно мест, где они вообще уходят под снег и бултыхаются там беспомощно…

Микулин глянул в лес обеспокоенно, краем уха изловил угасающий звук, словно бы кто-то из загонщиков нырнул в снег и нахлебался твердой крупичатой каши, покачал головой, понимая, что стадо может исчезнуть совсем, командно рубанул рукой воздух:

– Анисимов, за мной!

Загонщики обязательно увидят рядом со следами кабаньей семьи следы лыж и поймут, в чем дело. Микулин рванулся вперед, но старт его был очень уж резвым, довольно быстро старший захрипел, стал задыхаться и, сбросив скорость, на ходу выплюнул комок какой-то клейкой непонятной массы, сбившейся у него во рту.

– Вот я и скапустился, – прохрипел он огорченно.

Анисимов упрямо боднул головой пространство, ничего не сказал и устремился вперед. Ружье он перекинул себе на грудь, сделал это привычно – значит, занимался в своих заповедных зэковских краях охотой регулярно. Да и ружье у него было знатное, купленное в разбойные девяностые годы, когда оно могло понадобиться не только в лесу, но и в городе, ныне такие стволы держат у себя лишь богатые охотники – помповый пятизарядный «маверик» с пистолетным прикладом, похожим на рукоять ТТ.

На лесной охоте пистолетная рукоять вместо приклада – штука нелепая, прицельный выстрел сделать сложно, а вот на городских баррикадах вещь очень даже приемлемая. Но на городских баррикадах Анисимов не был. Обошлось.

Анисимов заскользил вперед по кабаньим следам все быстрее и быстрее, иногда пересекая рваные строчки, отпечатавшиеся на снегу, иногда двигаясь параллельно, – он словно бы не выдохся совсем; Микулин сдавил зубами дыхание, сдавил вместе с языком, преодолел себя и тоже прибавил скорость… Отставать от Анисимова было не гоже.

А потом кабан – зверь опасный. Особенно секач. Одним клыком, как мясницким ножом, он может вспороть человека от распаха ног до горла; делает это легко и с такой быстротой, что двуногий даже моргнуть не успевает, как оказывается распахнутым настежь и вывернутым наизнанку, ни одной пуговицы нет, – поэтому в охоте на кабана обязательно нужна страховка.

Только ради одного этого он не имеет права отставать от Анисимова.

Секач-папаша достиг береговой кромки, захрипел призывно и пошел налево, за ним замельтешили короткими проворными ногами «боцманята», замыкающей пошла мамаша – тоже грозная особа, при случае может много чего натворить, – хрюкнула встревоженно, подавая знак главе семейства, но тот предпочел не услышать ее, у грозного кабана были свои планы, как увести стадо от людей.

И наверняка бы он увел стадо, все бы у секача, посверкивающего красными, налитыми кровью глазами, получилось, если бы не «боцманенок», шедший перед матерью.

На повороте он не удержался, слетел со следа, проложенного секачом, и, взвизгнув коротко, скатился в яму. Кем, когда, для каких целей была вырыта эта яма, похожая на могилу, хотя и не такая глубокая, как могила, не было ведомо ни кабану, ни людям… «Боцманенок» забарахтался в ней, завизжал от страха, кабан конечно же услышал его визг, тряхнул головой, поддевая хрюком снег, но даже не затормозил, – ему надо было спасать семью, когда спасет, то вернется за «боцманенком», вытащит его…

Секач прошел по берегу метров двести, до извивистой расщелины, выходящей прямо к черной, опасно крутящейся воде, прохрюкал что-то, словно бы подал команду, в следующий миг внезапно развернулся и понесся параллельно береговой кромке к охотникам, на выручку «боцманенка».

Запыхавшийся, трудно сипевший на ходу Анисимов, шедший первым, наверняка бы проскочил мимо ямы с пленником – у него перед глазами уже плавали розовые мухи, устал он, немолодой организм начал сдавать, но «боцманенок», почувствовав человека, взвизгнул громко и обозначил себя.

Анисимов сдернул с себя «маверик» и, не мешкая ни мгновения, не переводя загнанного дыхания, вогнал в яму пулю, в ответ ему выплеснулся жалобный крик: выстрел достиг цели, свинец угодил в «боцманенка». Выстрел этот услышал и кабан.

Следовавший за Анисимовым Микулин разом сбросил темп, будто под лыжи ему попала засыпанная снегом лежачая лесина или он наткнулся на невидимый ледяной заструг, – но остановил его не выстрел, не всплеск холодного воздуха, а внезапно возникшая в нем тревога… Тревога обожгла Микулина изнутри с такой силой, что даже дышать сделалось нечем. Он оглянулся – не нападает ли кто сзади?

Нет, сзади было чисто.

Тогда откуда же взялось это резкое, какое-то испепеляющее ощущение тревоги? Чутью своему Микулин доверял, на границе оно не единожды было испытано, и всякий раз тревога, внезапно зазвучавшая в нем, отозвавшаяся звоном в висках, не была фальшивой, – обязательно что-нибудь происходило.

Но то – на границе, на передовой, в боевом наряде, а тут?

Выкинув стреляную гильзу из казенной части ружья, Анисимов дослал новый патрон, но в яму даже заглянуть не успел – на него со скоростью торпеды, выпущенной с двойным зарядом, несся крупный секач.

Клыки грозно выставлены, будто два винтовочных штыка, из глаз под копыта сыпется сукровица, сами глаза – красные, как свежая кровь, страшные, на лохматых губах висит пена.

Опытный человек был Анисимов, граница научила его многому, и это вживилось в организм на всю оставшуюся жизнь, он не растерялся. И Микулин не растерялся, ударил секачу в низ морды, в висячие лохмотья пены, сбил у кабана скорость, но не остановил.

Торпеда продолжала нестись на Анисимова.

Бить кабана в верх головы бесполезно. Это все равно, что стрелять в башню танка, сталь только сомнет свинец, обратит его в плоский деформированный пятак и больше ничего не будет. Может быть еще царапина на зеленой защитной краске. Голова у такого тарана склепана из бронебойной стали, а она – непробиваемая.

Бок свой кабан не подставлял, опытный был… Второй выстрел Микулин сделал, когда секач находился уже метрах в десяти от Анисимова, приготовившегося спрыгнуть вниз, в яму с «боцманенком», иного выхода у него не было.

Секач поддел на клыки что-то невидимое, резким движением вскинул голову, перебрасывая опасного невидимку через себя, и малого мгновения этого хватило, чтобы охотник послал пулю в обнажившуюся шею кабана.

Тот захрипел сдавленно, взнялся над самим собою и, будто конь, поднялся на задние ноги, раздвоенными передними копытами скребнул по воздуху, к хрипу добавился визг, кабан зашатался и боком, плюясь кровью, всадился в отвердевший снег, задергался, разбрызгивая красную кашу по сторонам, сполз к краю ямы и рухнул вниз, к «боцманенку».

– Н-ну и ну… – Анисимов неверяще покрутил головой, словно бы и не с ним это произошло, а с кем-то другим, и не в яви, а в странной одури. – Обстановка, как на войне.

– Хуже, – сказал ему Микулин, – на войне противник не хрюкает…

– Не умеет, потому и не хрюкает. – Анисимов снова сделал головой несколько круговых движений. – Вот диво – искры из глаз сыплются. Старость, что ли?

– Не ты один такой, Толя.

– Но даже среди одногодков кто-то бывает старее, кто-то моложе. Все зависит от организма, от дыр и прорех в нем… Как там наши загонщики? Догадаются ли свернуть сюда?

– Где Шарабан, там промахов не бывает. Мозги у него работают без скрипа.

Анисимов поводил стволом «маверика» перед собой, словно бы прощупывал неким техническим прибором яму. Секача Микулин припечатал основательно, а вот «боцманенок» еще ворочался, хоркал жалобно на дне ямы, и Анисимов невольно поморщился: жаль, что не удалось уложить его с одного раза. Чего зверь мучается?

Микулин все понял, сбросил лыжи. Постоял на краю ямы, заглянул вниз. Спросил спокойно, глуховатым, словно бы придавленным простудой голосом:

– Кто этого матроса добивать будет? Пушкин? – вид у Микулина был недовольный: подранок на охоте – это халтурная работа, добивать раненых зверей всегда бывает жалко, даже очень жалко, у некоторых слабонервных охотников начинают блестеть глаза и дрожать губы.

– За Пушкина можешь быть спокоен, – ровным тоном отозвался Анисимов, – я накосячил, я и исправлю косяк.

Загонщики появились через десять минут, к этой поре «боцманенок» уже перестал стонать, дошел на дне ямы до последней черты и сморился. Секач же больше не шевелился, Микулин припечатал его прочно – опытный был стрелок.

Увидев яму, вобравшую в себя целое кабанье семейство, Жигунов даже за голову схватился, поскреб ее пальцами:

– Ну вы и даете! Как же мы их наверх вытащим?

Вечером жарили свежую печенку и варили шурпу. Шурпу варили, естественно, не все – только Микулин; к новенькой ведерной кастрюле он никого не подпускал. Пограничники тем и отличаются от других родов войск, что, демобилизовавшись, возвращаются домой хорошими поварами.

Не на всех заставах были такие опытные поварихи, как на заставе номер восемь – их родной заставе, имелись и такие заставы, где поваров воспитывали в своих собственных рядах, и выдвиженцы эти добивались таких высот, что их можно было брать на работу в московский ресторан «Прага» подручными тамошнего главного повара – великого кудесника, как традиционно считали москвичи. Хоть один раз в жизни, но каждый пограничник, как считал Микулин, обязательно варил шурпу.

А шурпа – это вершина поварская, чтобы достичь ее, надо съесть столько соли, сколько даже лошади не едят за всю свою жизнь.

Баська не отходила от Микулина, сидела подле его ног и облизывалась, – жаренную с луком нежную печенку она уже попробовала, и в количестве достаточном, а вот шурпу – нет. Живот у нее уже был набит, как барабан, в него не могло вместиться ни крохи, но это ничего не значило, для шурпы она найдет место и в чересчур набитом брюхе.

– Командир, мяса у нас переизбыток, – как всегда, влез с инициативой неугомонный Шарабан, – надо бы на заставу отвезти половину…

– Надо бы, да только мы сейчас к ним не пробьемся – все засыпано снегом.

– А если на «буране»?

– Сдохнет на середине пути.

– И что же, мясо наше, с трудом добытое, не дойдет до мужиков?

– Мясо до марта будущего года сохранится, ничего ему не сделается.

– Не понял.

– И понимать, дорогой Серега Николаич, нечего. Мясо домашнего теленка или порося через несколько дней уже начинает припахивать, а мясо дикого зверя, которого не помоями поили и кормили не кислыми объедками, – живет, не портится, не поддается никаким запахам несколько месяцев. Надо только присолить его чуть, подкоптить, если есть такая возможность, и все – до самой весны ему ничего не сделается. Дикое мясо – это дикое мясо, оно долгоиграющее. – Микулин опустил в кастрюлю деревянную лопатку, выструганную Семенычем из кедрового полена, помешал варево: как бы не пригорела кабанятина… А потом жесткое мясо варить надо долго, это все равно, что варить дерево: варишь его и не знаешь, будет мягким или нет.

– Ну и когда шурпа будет готова?

– Когда будет готова, сообщит ИТАР-ТАСС.

– М-да, приготовить шурпу, это не супчик из молодого поросенка, воспитанного на душистых травах и сочных желудях сварить.

Микулин запустил в кастрюлю вилку, подцепил кусок мяса, стряхнул с него жижку и отхватил ножом верхний угол. Сунул в рот, задумчиво пожевал. Послушал что-то, ловя в пространстве то ли неслышимые звуки, то ли неведомые токи, а может, и не их, может, еще что-то, может, определял жесткость мяса своими стертыми коронками, хотел понять, сгодилась ли кабанятина для редкостного блюда или же так и осталась деревом?

– Ну и чего, командир? – вновь возник Жигунов, ожидающе почмокал губами, звук получился вкусный, как на презентации новых блюд в хинкальной на благовещенской набережной. – Готова еда?

– Не готова, – качнул головой Микулин, снова помешал варево, кинул в кастрюлю несколько мелко порезанных корешков (их подсунул командиру под локоть Зубенко), кипящее варево в ответ выдохнуло таким душистым, вышибающим слюну ароматом, что Жигунов не выдержал, снова жадно зачмокал губами.

Микулин ткнул его кулаком в бок.

– Терпи! Чем больше ждешь, тем вкуснее еда.

– Шутник ты, командир, однако.

Отвечать Микулин не стал, лишь кивнул согласно, да раздвинул губы в улыбке, снова помешал лопаткой варево.

– Семеныч, добавь еще заправки!

Зубенко подсунул ему под локоть целое блюдце крошеного чеснока и пахучих корешков, которые еще до снега накопал в лесу.

Темнеть начало быстро. Вначале в пространство провалился, сделался невидимым лес, потом дома слева и справа, к которым по северным законам никаноровские постояльцы протянули веревочные тросы, иначе нельзя: если грянет пурга, то в непроглядной серой мгле можно будет легко потеряться, – а потом и пятак у крыльца сделался невидимым. Все проглотила ранняя предзимняя ночь.

Но ранняя ночь – это еще не ночь в полном смысле этого слова. Из-за линии горизонта неожиданно вырвался рассеянный луч света, проскользил по воздуху, превращая темное пространство в рябь, затем исчез.

– Очень похоже на северное сияние, – заметил Жигунов. – В Амдерме северное сияние можно увидеть даже в конце июля.

– К нам едут гости, – пояснил Микулин, снова помешал лопаткой варево.

– Кто?

– Приедут – узнаем.

Темнота вновь расползлась под напором электрического луча, на этот раз свет был ярче, живее, – к ним действительно ехали гости.

– Надеюсь, это не губернатор Амурской области?

– Не надейся. – Микулин подцепил в кастрюле еще один кусок мяса, отрезал от него небольшой краешек. Разжевал. – Осталось еще чуть, потом десять-пятнадцать минут томления, и шурпа будет окончательно готова.

Шурпа не поспела к приезду гостей – те прибыли раньше. Громоздкая машина на широких лыжах, с пропеллером на корме остановилась у крыльца.

– Наши! – коротко проговорил Микулин и словно бы команду подал; Жигунов первым выбежал на крыльцо и словно древний былинный герой приложил ко лбу ладонь. Ребром.

– Где они?

А наших и не было. И электрический луч пропал. Только что вспарывал темное пространство, двигался, обрубая увенчанные снегом макушки деревьев и вдруг исчез. Может, это был прожектор с Амура, с пограничного катера, ведь великая река еще не встала, – или на какой-нибудь из застав установили мощное световое устройство, рождающее яркий, почти испепеляющий свет, и теперь включают и выключают его по надобности, а может, это вообще были не люди с заставы, а сотрудники МЧС, прибывшие спасать засыпанных по самую макушку ветеранов.

Микулин был прав – сквозь шум ветра проклюнулся звук, похожий на водяной, словно бы Амур не желал поддаваться напирающим на землю морозам, но звук этот ни с каким другим спутать было нельзя, – это работал мотор.

Нормальный бензиновый, либо заправленный соляркой мотор, который всегда в этих местах был звуком жизни, вестью, что попавшим в беду обязательно придет помощь, а тех, кто в порядке, кому помощь не нужна, ждет радостное общение с гостями и, может быть, даже письмо от любимого человека или крынка сметаны от мамы (здесь все возможно), которая ничем не уступит письму… Жизнь есть жизнь.

Из темноты снова выпутался дрожащий, с опушенными краями, яркий луч, всадился вспаханной белой полосой в пространство.

– Это начальник заставы, – сказал Микулин, – беспокойный мужик… Молодец!

Он не ошибся. Машина, на которой прибыли Ханин и его боец, сидевший за рулем, была диковинной, таких никаноровские обитатели еще не видели, – могла и по воде ходить, и по песку со снегом, и по лесу, преодолевая завалы деревьев, – преград для нее не существовало.

Боец заглушил мотор, из кабины выпрыгнул Ханин.

– Нас беспокойство заело, – прокричал он, – как вы тут? Все ли в порядке?

– Абсолютно все, командир.

Встревоженная суматоха, проступавшая на лице Ханина, поспешно сошла – он не хотел, чтобы его беспокойство передалось никаноровским коммунарам. Спросил успокоившимся тоном:

– Помощь нужна?

В ответ Микулин повел головой из стороны в сторону, он ощущал себя неловко перед Ханиным (хорошо знал, как приходится крутиться в пору непогоды всякому пограничному командиру и как дорога бывает каждая минута, когда ледяной ветер сдирает с контрольной полосы снег, землю, пыль, с корнем выворачивает провода сигнализации), – по-пионерски благодарно прижал руку к груди.

– Мы тут коробку тушеночки решили подкинуть вам и коробку сгущенки… Чтоб веселее жилось.

Микулин вновь прижал руку к груди: конечно, у начальника заставы всегда отыщется продуктовый запас, без НЗ даже на осмотр контрольной полосы не моги выходить, но возможности эти небезграничны, поэтому Микулин поспешил сделать ответное заявление:

– У нас есть встречный шахматный ход. Мы сегодня были на охоте…

– Ух ты! Молодцы! – обрадовался Ханин совершенно неожиданно, скулы у него зарделись, – стало понятно, что начальник заставы тоже принадлежит к племени любителей побегать за зайцем. – Каков результат?

– Секача взяли – сам напоролся на пулю… Хотя планировали обойтись только «боцманенком». – Микулин позвал повелительным тоном: – Шарабан! – Тот мигом вынырнул из-за диковинного пограничного вездехода и нарисовался на крыльце, громко, будто повелитель здешней нечистой силы, затопал валенками, сбивая с них снег. – Помоги закинуть гостинец в машину!

«Боцманенок» был легким, нога его, выделенная начальнику заставы, весила килограммов пять, не больше, а вот секач был дядя грузный, половину туши, отрубленную от него, с надсаженным кряхтеньем дотащили лишь втроем, вздохнули освобожденно, когда кабанятина оказалась в пограничной машине.

Ханин только головой покачал, – и были в этом движении и удивление, и обеспокоенность, и что-то еще, вызванное острой потребностью оберечь пожилых людей, он хотел разразиться гневной тирадой, требованием, чтобы никаноровские поселенцы не рисковали собой попусту, не подставлялись под опасные кабаньи клыки, но вместо этого опять покачал головой и промолчал.

Понял, наверное, что с этими мухоморами ему не справиться, нотации его они покорно выслушают, с накачкой согласятся, – но это только до первого поворота, за которым можно стать невидимым, за поворотом они будут делать то, что делали раньше. И на носорогов будут охотиться, несмотря на их лютую злобность, и нырять под амурский лед, чтобы покататься верхом на калуге, и карабкаться на вершины гигантских баобабов за кедровыми шишками, и… В общем, их не остановить.

– Шурпа готова, – объявил тем временем Микулин, – прошу к столу!

– Даже это предусмотрели наши старики, – проговорил Ханин негромко, слово «старики» вообще погасил наполовину и правильно сделал. Приятно было, что к их приезду поспела вкусная похлебка. Он хлопнул водителя по плечу. – Пошли, боец, за стол.

Обстановка на границе никогда не бывала легкой, тут всегда что-нибудь происходило: то горели деревни со станицами, то полыхала тайга, то Амур выползал из берегов и слизывал с земли все, что на ней было, то с неба приносился какой-нибудь пришелец, каменный или железный, взрывался, снося лес, – и почти везде первыми на место происшествия приходили пограничники. Помогали, если видели людей.

На этот раз холодный воздух приграничной Никаноровки неожиданно наполнился дымом. Неведомо было, откуда приполз дым – то ли с Амура, то ли с противоположного берега, то ли с полей, много лет назад засеянных коноплей, одичавшей за время, когда за ней никто не ухаживал, но не растерявшей своих свойств. Сюда и раньше приползали сизые дымы, смешанные со снежной крошкой, приносили запахи горечи и чего-то гнилого, и люди не понимали, откуда эти дымы и эти запахи?

Пограничная разведка пробовала нащупать причину, понять, в чем дело, но до корней, до осознания, что это есть на самом деле, так и не докопалась. То же самое происходило и сегодня.

И запахи, словно бы вырвавшиеся из-под земли, появились, и дымы, спустившиеся с высоты, из-за облаков, и сизые тени, обладавшие способностью делаться черными, тоже появились, – и все это родило ощущение неясной тревоги, чего-то недоброго, даже грозного… Через некоторое время это ощущение прошло, но передышка была недолгой.

Над землей, над кустами, по самые макушки запечатанными в отвердевших сугробах, над лапами облезших по зиме лиственниц неожиданно снова возник дым, ветер на лету вбрасывал в него горсти снеговой крошки, пригибал к насту, пытаясь вогнать в твердую корку, но не тут-то было… Дым все равно полз над землей.

Картина эта до боли, до стона напоминала войну.

Но войны не было.

Солнечным утром, когда обмахренные снегом ветки деревьев искрились сказочно, – красота эта могла вызвать у любого человека восторженное онемение, – в Никаноровку неожиданно вкатился дорогой снегоход.

Машина эта была явно сделана по заказу. На полозьях стояла кабина от комфортабельного «геленвагена», верх ее был украшен шестью фарами-прожекторами… Снегоход въехал в Никаноровку, будто посланец из иного мира – блестящего, полного сбывшихся желаний, денег, высокомерного достоинства, которого, в общем-то, не хватало мужикам, решившим провести в этом селе коллективную зиму.

Первым на крыльцо выскочил, как всегда, Жигунов, распахнул рот так широко, что любознательному человеку, наверное, можно было увидеть, что у него находится, извините, в желудке: таких машин Жигунов еще не видел.

Впрочем, не только он не видел, но и остальные тоже. Анисимов, оттянув в сторону занавеску, глянул в окно и поморщился недовольно:

– Не хватало нам еще бандитов!

– Это бандиты? – спросил Микулин.

– А кто же? За два километра видно, что бандиты.

– Чего им тут надо?

– Узнаем.

На снег из кабины выпрыгнул наряженный в черное охранник, присел – привстал, присел – привстал, – засиделся тонтон-макут, зацепился взглядом за дым, неторопливо выползающий из трубы дома.

Следом выметнулся еще один мюрид в черной форме, словно бы он служил в каких-то специальных войсках, облепленный яркими наклейками, как бутылка заморского пива, также присел – привстал, присел – привстал… Берегут свое здоровье ребятки, физкультурой занимаются, хотя выхлоп у них такой замусоренный, что от алкогольных паров птицы здешние запросто могут окочуриться, – все виды и породы, все особи, вместе взятые.

– Чего, мужик, рот открыл? Захлопни, – посоветовал второй охранник Жигунову, застывшему на крыльце.

– Не бойся, ничего не выскочит, – не очень толково отозвался Жигунов, да и среагировал он запоздало.

– Это ты бойся, – сказал ему второй охранник, сделал еще несколько приседаний. – А вообще-то, в натуре, ты – смелый.

– Раньше на трусость и хилость не жаловался.

Охранник не ответил Жигунову, он только пятками скрипел, продолжая разминаться. Третьим из кабины выбрался хозяин. В том, что он – хозяин, можно было не сомневаться, видно по одежде: шеф, босс, бугор, начальник, владелец, учредитель заводов, казино и пароходов. Одет он был в теплое кашемировое пальто с бобровым воротником, голову украшала бобровая шапка с поблескивающим мелкими искрами мехом.

Красноватое, с плотными щеками лицо дополняло картину: этот человек был уверен в себе, в том, что жизнь удалась, – он и дальше так же уверенно двинется по дороге, ведущей вверх, к вершинам жизни, которые он обязательно достигнет.

Охранники тут же подскочили к нему, сцепили руки, чтобы хозяин мог стать на них и сойти на снег, барин кивнул милостиво, на земле ткнул меховым ботинком в горб сугроба, проговорил удивленно, ни к кому не обращаясь:

– А воздух-то, воздух! Не воздух, а елей, запаивай его в банки консервные, как «кока-колу» и – в магазин. Народ вместо лекарств будет покупать.

Удивление у хозяина переросло в восхищение, – как у ребенка, своих чувств этот человек не скрывал, он был подчинен своим эмоциям, хлопнул одной перчаткой о другую и произнес многозначительно:

– У этих мест – большое будущее.

Услышав такие слова, Жигунов насторожился, поднял топориком уши, рассчитывая услышать, что этот человек скажет дальше, но не услышал – хозяин замурлыкал модную песенку, – то ли на английском языке, то ли на эвенкийском, не понять, а может, вообще на совмещенном англо-корякско-эвенкийско-корейском воляпюке, этих богатых никто не разберет, – и Жигунов огорчился.

Он понял, что барин мог сообщить что-то важное, секреты в нем не держались, высыпались, как подсолнуховые семечки из дырявого мешка, – но севшая ему на язык песенка спутала все карты.

Барин поднял голову, проследил за медленным сизым дымом, волокущимся по пространству, проговорил, по-прежнему ни к кому не обращаясь:

– А этих людей я возьму к себе – пусть работают. Будут объездчиками, контролировать, обходить владения… Или станут охранниками. На всеобщее безрыбье это тоже рыба. Очень неплохая.

Солнце выползло из-за Амура, утвердилось в небе, оправило перышки, почистилось и засияло еще сильнее. Серебро на деревьях немедленно отреагировало на сияние и обратилось в золото.

– Ах, красота-то какая, а! – опять застонал важный гость.

Дверь тем временем заскрипела надсаженно, – Микулин несколько раз собирался смазать ее, да все руки до этого простого дела не доходили, сегодняшний скрип родил у него внутри странную изжогу, – он поморщился и выбрался на крыльцо.

Глянул на довольное лицо гостя, поинтересовался грубовато:

– Чего надо?

Но важный гость будто бы не слышал его, даже голову не повернул, – для него смерд этот, возникший на крыльце, словно бы не существовал вообще. Барин продолжал дышать полной грудью и восхищаться природой:

– А-ах! А-ах!

Занятный был человек. И вот ведь как – Микулин, солдат, побывавший в разных ломках, стерший зубы, грызя сухари в засадах, не имевший нервов, вдруг почувствовал себя неуверенно, он будто бы потерял твердую почву под ногами, – не на чем было стоять, – вытянулся перед гостем, как перед большим начальником.

В следующую минуту до него дошло то, что он не сразу понял, – приезжий избрал такую форму поведения специально, хочет унизить никаноровских обитателей, и Микулин усмехнулся про себя, с достоинством выпрямился. Посмотрел на гостя по-иному, с другого ракурса, как если бы с этим приезжим он находился на борцовской площадке, где должен был решиться вопрос: кто кого?

Важный гость был человеком непростым, – из тех борцов, кто вместо боксерской перчатки может огреть кастетом, либо вообще, изловчившись, воткнуть сзади ножик, прямо под лопатку. Такой народец тоже был знаком Микулину: на границе ему всякие люди попадались.

Он спустился с крыльца к диковинной машине и, приблизившись к гостю, щелкнул его ногтем по плечу пальто:

– Чего надо, спрашиваю?

На этот раз гость снизошел до Микулина, глянул вприщур, узко сжатыми глазами, будто собирался стрелять. «А ведь он умеет делать и это, – неожиданно мелькнуло в голове Микулина, – стрелял, наверное, не раз».

Рот у гостя дернулся, сполз вначале в одну сторону, потом тихо пополз в другую.

– А тебе чего надо? – неожиданно спросил он.

Странный вопрос. Охранники, приехавшие с высоким гостем, мигом насторожились, сунули руки за отвороты своих утепленных курток. Сунули явно не за тем, чтобы достать анисовые пилюльки «тик-так», освежающие дыхание.

– Мне лично от вас ничего не надо, – вежливо ответил Микулин, – я нахожусь на своей территории.

– И я на своей, – безапелляционно заявил гость.

– С каких пор эта земля стала вашей?

– Пока не стала, но завтра я ее оформлю.

– Не удастся. Она уже оформлена.

– И печать стоит?

– И печать стоит, – подтвердил Микулин с такой жесткой уверенностью, что гость знакомо, очень недовольно подвигал губами из стороны в сторону, покачал головой.

– Проверю, – наконец произнес он, приоткрыл один глаз, стрельнул им в солнце, снова закрыл.

– Правильно. Проверка – главный закон границы. Основа жизни. Вам-то тут что приглянулось, господин хороший? – От слов Микулина лицо гостя начало тяжелеть на глазах, но Микулин останавливаться не думал – не то, чтобы его понесло, просто он понял, что останавливаться нельзя. – Амур, что ли, здесь глубже или дикая конопля гуще, чем в Бурее, Белогорске или Свободном?

Нижняя челюсть у важного гостя зашевелилась, он с треском клацнул ею, припечатывая к верхней челюсти, и в спор с напористым, с жестким взглядом мужиком вступать не стал. Обронил лишь одно хлесткое слово:

– Разберемся!

– А чего откладывать тёрки на потом, разбираться надо сейчас, господин хороший. Раз уж приехал… Да не один. – Микулин перевел взгляд на суровых тонтон-макутов, державших руки за пазухой; перехватив его взгляд, охранники подступили к хозяину еще ближе.

– Значит, так, любезнейший, – преодолев самого себя и погасив волну гнева, возникшую внутри, гость повернулся к Микулину. Всем фронтом сделал разворот, всей фигурой, специально подчеркивая важность того, что будет говорить. – Здесь будет торговая зона, которая обеспечит русским товарам север Китая. От зоны этой Амурской области будет большая польза. Но прежде всего… – гость вздернул над собой руку, помял пальцами воздух, жест был знакомый, – налоги. Налоги для области – штука архиважная.

И где он только подцепил ленинское слово «архиважная», а? Неведомо это. Наверное, читать умеет хорошо, ленинские брошюры на ночь перелистывает, выписывает цитаты на бумажку. Ученый человек!

– Я и вас на работу возьму, – сообщил тем временем высокий гость, – зарплаты у нас знатные, недовольных пока нет.

– На работу? Вот этого не надо. – Микулин протестующее покачал головой.

– Чего так?

– Обойдемся.

Гость снова стрельнул в Микулина одним глазом, прикрыл его, словно бы обжегся о пограничника, и проговорил поравнодушневшим тоном:

– Обойдешься так обойдешься… Как хочешь. Но будешь проситься – не возьму.

Не нравился Микулину такой разговор, но главное – особенно не нравились не слова, а недоброжелательный и одновременно елейный тон, которым они были произнесены.

К уху хозяина наклонился один из тонтон-макутов.

– Шеф, яишницы не хотите? – И поймав недоуменно скошенный взгляд хозяина, добавил: – Может, нам сгородить из этой папуасской компашки хорошую яишницу? Время обеда наступило.

– Не надо. Эта яичница вонять очень будет. Потом никаким одеколоном не ототрешься.

На щеках Микулина дернулись и опали желваки, в следующее мгновение, лицо его поспокойнело, приняло сухое отсутствующее выражение.

Незваные гости долго задерживаться не стали – также что-то почувствовали, начали оглядываться по сторонам, будто в заиндевелых макушках деревьев мог засесть снайпер, способный отстрелить им каблуки на модных меховых ботинках, главный перестал рубить глазами солнце, мотор роскошной неземной машины вскоре загрохотал, но в то же мгновение сбавил обороты: заморский движок не привык крутиться на натуженно-высоких надрывных скоростях.

Поглядев на удаляющийся агрегат сквозь прижмуренные веки, Микулин подумал, что ребята эти не просто наглые, а… словом, если положить им в рот палец, они откусят не только руку, но и ногу, а потом постараются еще дотянуться зубами до шеи.

Жаль, у никаноровцев нет связи ни с районом, ни с заставой, и вообще проще было бы, наверное, переговорить по мобильному телефону с каким-нибудь китайцем, живущим по ту сторону Амура, чем с капитаном Ханиным.

И уж тем более вряд ли можно связаться с райцентром, чтобы узнать, какую жизнь готовит никаноровским обитателям здешнее начальство, которое само на облаках еще не сидит, но записки туда уже отсылает и правит бал, исходя из личных соображений.

Раз техника не поможет выйти ни на Ханина, ни на район, раз гора не идет к Магомету, то Магомет должен сам пойти к ней. Транспорт мог быть только один – «буран». Уазик не сгодится, он потянет только на большой дороге, где сугробы не выше автомобильного колеса; там, где снега навалило вровень с коньками крыш, четырехколесному вездеходу – хана, пяти метров не проедет. Не одолеет.

– Семеныч, как считаешь, железный конь наш по имени «Буран» до заставы дотянет? – спросил Микулин у Зубенко, занятого какой-то забавной деревяшкой – то ли с произведением искусства, то ли затычкой, которую Зубенко хотел приспособить под винную бутылку.

Отложив деревяшку в сторону, Зубенко отрицательно покачал головой.

– А если рискнуть?

Немного подумав, Зубенко вновь отрицательно покачал головой, в глазах его затеплилось что-то выжидательное, даже сочувственно-скорбное, – все понимал Зубенко, но помочь ничем не мог.

Вздохнул Микулин и повесил голову: что делать, что делать? Что делать, он не знал.

Но бросок из Никаноровки на заставу все равно надо было делать – это раз, и два – установившаяся погода не давала им основания вешать голову… Пусть голову вешают другие. Например, пионеры, у которых прохудились ботинки, или охранники, страдающие от укусов блох.

– Ладно, – решительно проговорил Микулин, – была не была!

Что означали русские слова, произнесенные не по-русски, не понял бы, наверное, никто в Амурской области (и ни один переводчик не перевел бы на другой язык), а никаноровцам они были хорошо понятны. Анисимов вздохнул сипло и перекрестил Микулина:

– С Богом!

Можно было бы уступить напору и переехать в другое место, в другую деревню, но это надо было делать два месяца назад, а сейчас время для переселения ушло, – не сезон, да и коллектив может расколоться, а они уже успели притереться друг к другу, и два дома обжили…

Усевшись на холодное, твердое сиденье «Бурана», – на морозе искусственная кожа, которой была обтянута «сидушка», легко обращалась в металл, – Микулин сделал перегазовку, потом сбросил обороты до отказа и вновь выкрутил газ.

На шоссе, ведущее в райцентр и далее – на заставу, он решил выбраться коротким путем, Микулин вообще мог ехать в любом направлении, да и главное сейчас не маршрут, не бензин, налитый в бак по пробку, а состояние машины. Лишь бы «Буран» выдюжил, сохранил все свои гайки и детали, ни одну железку не потерял по дороге.

Слава богу, не надо было одолевать сопки и форсировать низины, в которых, бывает, снега, набивается столько, что в нем запросто исчезает пятиэтажный дом вместе с трубой, – а раз таких препятствий не было, то и старенький мотор не перегревался…

Пока не перегревался.

В лицо дул колючий ветер, швырял горсти ледяного наждака, но глаза, слава богу, не вышибал – не мог перескочить через дугу ветрового стекла, вырезанного из прочной прозрачной пластмассы.

Минут через двадцать на окраине дикого конопляного поля, упрямо не поддающегося ни ветрам, ни снегам, не желающего распластаться плоско на земле, а огромной угрюмой щеткой глядевшего в безмятежное небо, Микулин затормозил. Не сходя с «Бурана», ощупал пальцами мотор: как он, не кипит ли?

Мотор хоть и был горяч, стрелял в ладонь больно, но не кипел, и беспокойство, сидевшее внутри Микулина, улеглось.

– Ну, благословясь! – молвил наездник и двинулся дальше.

С конопляным полем смыкалось соевое, желтое, жестко шелестящее, будто стебли сои обратились в проволоку, вдоль кромки тянулся крупный собачий след. Но след был не собачий, а волчий, Микулин отметил это и тут же постарался забыть о следе.

Волк нападать не станет, даже если будет бешеный и знакомая местность в его черепушке перевернется вверх ногами, – побоится «Бурана», грохота, бензинового духа, – уйдет куда-нибудь в снег, в лога, забьется в расщелину, чтобы никто его не видел и не слышал.

Прошло еще двадцать минут, и Микулин сделал очередную остановку, вновь ощупал металл, даже поплевал на мотор: не зашипит ли, брызгаясь лопающимися пузырями?

Мотор вел себя с пониманием – осознавал железный механизм, что от него зависит жизнь человека, – похрюкал немного, выплевывая из себя противные сизые взболтки, и, успокаивая человека, заработал ровно, хотя и сипло. Сипота – это признак старости, а не уродства или, скажем, ущербности, это и не поломка.

– Молодец, Черепенников, «Буран» в полном порядке, – похвалил Микулин «главного по железу» в их Никаноровке и подумал, что в райцентр заезжать ему не с руки, он махнет прямо к Ханину.

Райцентровские деятели при виде Микулина могут вообще сделать козью морду и отвернуть нос в сторону Амура, за которым виден Китай, а с Ханиным у них это не пройдет, Ханин – власть. Пограничная власть, которая, ежели что, тоже сумеет кому-нибудь ноги сломать.

«Буран», несмотря на предупреждение Зубенко, сумел дотянуть до заставы, не закапризничал, не зафыркал, не закашлялся, давясь бензином и воздухом, и смолк лишь когда Микулин миновал ворота и остановился напротив командирского дощаника.

– Ах, «Буранчик»! Ох и молодец, – растроганно пробормотал Микулин. – Не подвел… выдюжил.

Услышав хриплый усталый стрекот мотора, из дощаника выскочил сам Ханин.

– Чего случилось?

– Да ничего особенного. Хотя, ладно – скажу… Нас, похоже, вместе с манатками собираются вышвырнуть на амурский лед.

– Кто?

– Да приезжал один господин… Очень борзый, как мне показалось.

– На «гелене», поставленном на полозья?

– Точно.

– Агафонов, сволочь! Не мытьем, так катаньем берет. Администрацию покупает.

– Нас всем составом обещает взять на работу.

– Э-э! И возьмет ведь. Только зарплаты его даже на морс не хватит. Не говоря о шампанском.

– М-да, – Микулин не выдержал, хмыкнул. – Как говорят, тиха украинская ночь, но сало надо перепрятать.

– Со мной пообедаете?

– Не откажусь.

– Вот заодно и поговорим.

Когда Микулин увидел повариху, то пришел к выводу: это та же пухлая щекастая тетушка со смеющимися глазами, которая варила и им, в их молодости, борщи и пельмени, старалась достать пару-тройку лишних банок сгущенного молока, чтобы подкормить усталых ребят, пришедших из наряда, требовала, чтобы муж ее, механик с маслобойни, приносил хотя бы немного свежего, только что сбитого масла, – и все это отдавала мальчишкам-погранцам…

Но это была не та повариха, хотя и такая же по характеру, добрая и приветливая, но не та… Возврата в прошлое не получается. Не получилось и у Микулина.

– Агафонов – жук еще тот, – сказал за обедом начальник заставы, старательно вычерпывая из тарелки густой суп-харчо, – ради того, чтобы в кармане прибавились лишние три-четыре сотни, родную маманю не пожалеет. На сковородке вместе с куриными яйцами зажарит ее и подаст на стол. Либо в рабство куда-нибудь на архипелаг Гнилой Горбуши отправит. Ухо с Агафоновым надо держать востро. К нам он тоже подъезжал…

– К заставе? – Микулин удивленно вскинул голову. – К пограничникам-то он каким боком? Если только издали… Поднять шапку над головой и вежливо поклониться?

– Он хочет земли, прилегающие к Амуру, захапать. А захапает – будет делать там что хочет: и бордель с украинскими девочками для богатых китайцев организует, и фабрику по обработке дикой конопли возведет, и конвейер по выпуску «колес» запустит. – «Колесами» Ханин называл таблетки искусственного наркотика. – В общем, развернется во всю ширь. Поэтому смело гоните Агафонова в шею. Гоните, что бы он ни говорил и чьими бы подписями ни козырял перед вами.

– Понял, – произнес Микулин довольно, такая постановка вопроса его устраивала. – А денек-то, денек! – воскликнул он звонким голосом. – Земля светится насквозь, каждая косточка видна.

В комнату, где они обедали, заглянул дежурный, поправил сбившуюся набок шапку. Голос у него был сиплый – вчера пятеро бойцов решили из сгущенки и снега сделать мороженое. Мороженое не получилось, а вот из пятерых трое простудились.

– Товарищ капитан, вам глава районной управы звонит…

Капитан вздохнул, отложил в сторону кусок ситника, – мягкой лепешки, ситники так же умело пекла повариха.

– Это в продолжение нашего разговора, – поморщившись, сказал он и с сожалением посмотрел на тарелку, – хотелось бы харчо доесть, но у нас глава района хуже проверяющего полковника из Москвы, достанет где угодно, даже в нужнике.

Вернулся Ханин не сразу, харчо в тарелке успело остыть. Выругался:

– Вот гад!

– Там, где деньги, эти люди своего обычно не упускают, – неопределенно проговорил Микулин.

– И откуда они только берутся, вот вопрос.

– Наши же мамы, что в России живут, их и рожают. Регулярно. Не из Франции же Агафонов приехал.

– Если в Никаноровке будет торгово-игровой центр, то в селе надо будет ставить отдельную заставу. Да и контрольно-пропускной пункт не помешает, там же столько мусора будет плавать…

– А если мы, старики, организуем заставу на общественных началах? – предложил Микулин. – Охранять границу будем не хуже контрактников.

– Так не положено. По конституции нельзя. Недаром же граница называется государственной.

– Тогда считайте, что эти люди уже и до границы добрались, – Микулин не сдержался, потыкал вверх указательным пальцем, – государственной.

В ответ Ханин лишь грустно улыбнулся и попросил повариху сунуть его тарелку в печку СВЧ: пусть харчо подогреется – слишком остыла тарелка, взял кусок ситника, реденько посыпал его солью, с удовольствием съел. Пояснил:

– Любимая пища курсантской поры. Самое интересное – после нее на пиво не тянет…

– Что будем делать дальше?

– Пограничники разрешения на торгово-развлекательный центр в Никаноровке не давали и не дадут, я подписи не поставлю, даже если мне погрозятся отрубить руки. Администрация может принять другое решение… Возникнет конфликт. Испокон веков в Никаноровке была казачья станица, она и должна там быть. – Ханин ткнул пальцем в пол. – Земля эта – казачья.

– Ну что, будем готовиться к конфликту?

– Пока ничего не могу сказать. Слепой сказал – посмотрим, а там… – Ханин вновь ткнул указательным пальцем в пол. – Там видно будет, чего к чему и каким образом…

– А что, если Агафонов этот все-таки объявит нам войну?

– Думаю, если сделает это, то только на словах. В его окружении есть, конечно, отморозки, которые могут на что угодно пойти, но не в нашем случае. Очко у них сожмется так, что коленям станет больно. А мы, ежели что, поможем.

На второе повариха подала свежую амурскую рыбу, к ней – соус по-польски, приготовленный из только что сбитого коровьего масла. Костей в рыбе было мало, можно сказать – совсем не было, таким блюдом и в благовещенском ресторане не всегда побаловать себя можно.

– Знатная штука, – не удержался от похвалы Микулин, почмокал губами заразительно.

– В честь вашего приезда.

– Откуда узнали о приезде?

Начальник заставы не выдержал, засмеялся:

– Из лесу, вестимо.

Жизнь в Никаноровке шла своим чередом – без особых тревог, без происшествий, в мелких хлопотах. Несмотря на морозы, Амур еще не нырнул под ледяную кольчугу, колотился в тяжелых прочных заберегах, накрывал их водой, потом пытался сгрести обратно, но это не всегда получалось – вода быстро примерзала к припаю. Иногда вместе с рыбой.

Продукты у никаноровских поселенцев имелись в достаточном количестве. Из дома можно было не выходить до марта. Но выходили каждый день, сгребали снег вдоль линии домов, на колья кроме веревки натянули проволоку.

Иногда из Китая, из глубины пространства, приносился такой колючий и сильный ветер, что невозможно было устоять на ногах.

Морозы хоть и опускались до минус пятнадцати, иногда и до восемнадцати, но это были еще цветочки, впереди яростно светились обещанные ягодки. Температура упадет за минус сорок, – такой прогноз прозвучал по телеящику: готовьтесь, мол, громодяне!

Предупреждение зимовщиков не обеспокоило, они повидали разное, переживали морозы и за пятьдесят градусов и за шестьдесят.

Богач Агафонов больше не показывался, вполне возможно, что он отступился от Никаноровки… Дай-то бог, чтобы отступился, но холод, появляющийся у Микулина внутри, словно бы предостерегал от чего-то – что-то должно было произойти.

Телевизионные антенны, установленные на двух домах, брали не только наш берег, но и китайский. По вечерам смотрели телевизор – отставать от жизни, от того, что происходило на Большой земле, да и в окрестностях, поселенцам не хотелось.

У китайцев были вполне приличные дикторы, с чистой речью, без акцента и красок, вызывающих улыбку, в новостях своих они Россию не задевали – не то, что в шестидесятые годы, когда дело от драк палками переходило к автоматной пальбе.

Правильная политика – с соседями надо дружить, чего задираться? Дело это бесполезное, да и неблагодарное, и что плохо – может оказаться опасным. Не так уж и далеко от Никаноровки в те годы пролилась кровь. Погибли люди…

В один из дней, – время уже перевалило на вторую половину, – недалеко от Никаноровки застучал хорошо смазанный мотор, слышно его было за полкилометра, звук взрезал сухой воздух, кромсал его на куски, растекался по пространству, становясь слабым, многослойным, казалось, что сейчас он исчезнет, но нет, не исчезал…

– Не понял, – насторожился Жигунов, – это что, вертолет?

– Наши едут, – сказал Микулин, слух у него был лучше жигуновского, – это их машина.

Из-под стола вылезла Баська, вспрыгнула на подоконник, вгляделась в промороженное стекло. В стекле ничего не было видно, только светились уменьшенные пятнышки солнца, несколько штук, расплывчато отражались в рисованных папоротниковых лапах, дышавших холодом.

– Та самая машина… ну, с пропеллером на заднице?

– Она самая.

– В Амдерме таких у нас было две. Очень помогали в зимнюю пору.

Микулин покосился на своего подопечного, который на старости лет сделался очень уж говорливым, раньше, в молодости, Жигунов таким не был, прищурил один глаз. Почти по-агафоновски.

– А как Амдерма ныне? Давно в последний раз в нее ездил?

– Так с той поры и не был.

– С вождем племени, который предлагал тебе строгать детишек с молодой девочкой, не сталкивался?

– С дядей Василием? Как-то столкнулся. В аэропорту Свердловска, совершенно случайно… Смотрю – идет. Раздобрел дядя, варягов на мое место из Москвы приглашал несколько раз, хорошо им заплатил. Так что с пополнением племени у него все в порядке.

Гул мотора той порой сделался совсем слабым, хилым каким-то, казалось, что он вот-вот растворится в пространстве, уйдет в сторону, и он действительно почти растворился, исчез, но через полминуты возник вновь: машина шла в Никаноровку.

Дорога пограничным аэросаням не была нужна, машина эта диковинная, ревущая, словно вертолет во время атаки, могла бегать где угодно – по буграм и долам, по болотам, даже не очень замерзшим, и амурскому льду – важно только не залезать на китайскую территорию, – по утоптанной до асфальтовой твердости, оглаженной ветром тундре и кочкастым сопкам, из которых каменными клыками вылезают солончаковые зубья – любимое лакомство дикого зверья.

Потому Ханин и задержался – свернул к Амуру, несколько раз проверял, замерзла великая река или нет? Амур пока не сдал позиции льду, держался.

Войдя в дом, Ханин нагнулся, словно бы ожидал, что на спину ему свалится мерзлый сугроб, похлопал перчатками.

– Ну как тут наши дорогие поселенцы?

– Живы, – коротко, за всех, ответил Жигунов, он любил бегать впереди паровоза, и Микулину это не нравилось, но микулинского состояния не заметил и добавил: – Про меня, например, так: жив-здоров, лежу в больнице, кормят сытно, есть хочу.

Стареть начал Жигунов, раньше он был более сообразительным. Микулин подумал: а ведь и сам он, как и Шарабан, мозги имеет уже не те, что раньше. Все течет, все изменяется.

– Шарабан прав, – сказал он, – еще живы… Не умерли.

– Даст бог – всегда будете живы, – оптимистично пообещал начальник заставы.

– Давайте-ка к чаю, – пригласил Микулин, – с голубичным вареньем.

– Варенье из голубики – о-о-о. – Лицо у Ханина неожиданно расплылось, сделалось каким-то растроганным, мягким, словно бы капитан внезапно очутился в своем детстве. – Это самое любимое мое варенье.

– Шарабан, подогрей чайник, – попросил Микулин, пояснил начальнику заставы: – Десять минут назад он уже кипел, но лучше, когда кипяточек свежий – желудку приятнее.

– За этим и приехал – чайку с ветеранами попить, – сказал Ханин.

– Только за этим?

– Только за этим. Честное слово! Больше никаких целей нет.

Через несколько минут Микулин понял, что Ханин действительно только за этим и приехал, никаких других целей у него нет, – и пригнала капитана сюда самая обычная тревога за пожилых людей, которые могли оказаться в опасности. Ханин хотел сам, своими глазами увидеть их, убедиться, что все в Никаноровке в порядке.

Когда убедился, то лицо его вновь расплылось в расслабленной, какой-то детской улыбке, – видно было, что на душе у капитана сделалось спокойнее.

Можно было возвращаться на заставу.

На следующий день в Никаноровке снова загудел автомобильный мотор – снова гости… Кто?

Микулин ощутил, как у него тревожно застучало сердце – а вдруг это агафоновские костоломы?

Он снял со стены ружье, разъял стволы. Два патрона, сидящие в стволах, поблескивали новенькими медными капсюлями. Он вытащил из нижнего ствола – получока – патрон, осмотрел головку.

В окоеме медной гильзы, мрачно поглядывая на человека круглой макушкой, чернела крупная свинцовая пуля. Броневик она, конечно, не опрокинет, но лося сшибет с ног запросто.

Выйдя на крыльцо, он вгляделся в пространство: чего там? Судя по звуку, к ним шел гусеничный армейский тягач, – в масляный выхлоп врезалось острое железное звяканье, которое обычно рождают расхлябанные траки… Микулин угадал – через десять минут около их дома действительно остановился легкий армейский тягач, из маленькой кабины высунулся краснолицый мужик в брезентовом танковом шлеме.

Трубно кашлянув в кулак, спросил:

– Дядя, это – деревня Никаноровка?

– Она самая, племянничек.

Водитель всунулся в кабину, быстро переговорил с пассажиром, – что это за пассажир, с крыльца не было видно – стекло пассажирского места было тонированным.

Когда-то, в мутные времена всеобщей неразберихи и ельцинского пьянства, армия начала продавать свою технику. Делала это с размахом – за пятнадцать тысяч долларов можно было купить бронетранспортер со штатным вооружением – пулеметом Владимирова и хорошим запасом патронов… Что же касается гусеничной техники, то ее можно было купить еще дешевле. Этот тягач был, судя по всему, из армейских «поставок» той поры, положенные техосмотры и техремонты не проходил, но и без всякого вмешательства и надзора он еще лет двадцать пробегает. Только гусеницами будет громыхать, да звякать больше обычного.

Человек в танковом шлеме тем временем закончил переговоры, пассажирская дверца, сияя тонированным стеклом, с треском распахнулась, и из кабины неторопливо выбралась изящная девушка в темной приталенной шубке.

Специалист сразу бы отметил, что шубка эта не из дешевых, а может быть, даже из очень недешевых. На ногах у неожиданной гостьи красовались теплые замшевые сапоги на модном низком каблуке.

Голову девушки украшала густая грива каштановых волос. Лицо было точеным – красивое лицо! – девушка будто бы с обложки гламурного журнала, рекламирующего губную помаду, сошла.

«Может быть, актриса из благовещенского или хабаровского театра? Или эта самая… дикторша с телевидения?» – задался вопросом Микулин, глядя, как девушка ловко переместилась с гусеницы на расчищенную снеговую дорожку.

«Племянничек» в танковом шлеме даже не подумал, чтобы ей помочь. Впрочем, Микулин об этом тоже не подумал… А это плохо – отвыкать он начал от людей и городских манер.

Дверь за спиной Микулина скрипнула, и раздался удивленный и одновременно отчего-то испуганный голос Анисимова:

– Господи, Настя! Ты-то откуда здесь взялась?

Девушка звонкими шлепками отряхнула себе руки. Фыркнула, словно лесная кошка.

– От меня, дорогой папочка, прятаться не стоит, бесполезно это – все равно найду.

– Да я уж вижу.

– Иди сюда, я тебя расцелую, – лицо Настино украсилось сияющей улыбкой. От девушки исходило такое тепло, что странно было, как это не начал таять снег и шумными ручьями сгребаться в Амур.

– Лучше ты иди сюда, – проговорил Анисимов и пояснил глуховатым, не теряющим опасливого удивления голосом: – Это дочь моя… Анастасия Анатольевна.

– Очень приятно, – несколько неуклюже поклонился девушке Микулин, заскрипел промороженными половицами крыльца.

– И что же привело тебя сюда? – спросил Анисимов, глянул поверх головы дочери в заснеженное, посверкивавшее дневной белью пространство, потом отвел взгляд в сторону.

– Дело, папочка, дело!

Анисимов будто от электрического тока, обжегшего его, передернул плечами, деловые наклонности, столь сильно развитые у дочери, он не поощрял.

– Что за дело?

– Ты пригласи меня в избу, не стесняйся. – Микулина, стоявшего на крыльце, она не замечала – ну будто его не было совсем. – Я пробуду недолго.

– Проходи! – голосом, в котором неожиданно возникли сиплые нотки, пригласил отец.

В доме Настя поводила носом из стороны в сторону, сморщилась, словно бы уловила какой-то неприятный запах, перед тем, как опуститься на табуретку, выдернула из шубки надушенный платок и вытерла им верх табуретки, само сиденье.

«Ничуть дочь не изменилась, ни на грамм буквально, – Анисимов ощутил горечь, внезапно возникшую во рту, покачал головой укоризненно, – и вряд ли уже когда изменится».

– Давай, дочь, выкладывай свое дело.

– Отец, ты уехал, поселился во-он где – под боком у японского микадо, а мы остались в нашем родном городе… До тебя почти тысяча километров. А квартира-то, квартирка…

– Я все понял, – вмешался Анисимов в речь своей дочери, – давай бумагу, я все подпишу…

– Ты большой молодец у меня, папик, – обрадованно воскликнула дочь, – до чего же я тебя люблю, ты не представляешь…

– Представляю, – сухим тоном произнес Анисимов, – на этот счет я не обманываюсь совершенно. С нотариусом проблем не будет?

– Не будет, – прежним радостным голосом проговорила дочь, – с ним уже все решено. И заплачено. – Настя вытащила из сумки прозрачную папку, из папки извлекла стопку бумаги с компьютерным текстом, стремительным движением руки прошлась по тексту, словно бы диковинным сенсорным способом прочитала, что там изложено, и кинула стопку на стол. – Подписывай! – жестким командирским тоном велела она. – Держать такси слишком долго я не могу.

– Этот танк с расхлябанными гусеницами – такси? – не смог скрыть удивления Анисимов, брови у него поползли на лоб.

– Я могу и железнодорожный эшелон нанять, – хмыкнув, отчеканила дочь, – только электровоз около ваших домов почему-то не останавливается, – она снова хмыкнула.

Анисимов расправил бумаги на столе, водрузил на нос старенькие, купленные еще в институтскую пору, но очень хорошие очки, вскинул правую руку и помял пальцами воздух, будто хотел сорвать с ветки кисть сладкой черемухи.

– Ребята, дайте кто-нибудь ручку, – попросил он, сморщился словно бы от досады: надо же, в нужный момент в кармане не оказалось ручки…

– Не надо, ручка есть, – взрезал пространство звонкий Настин голос.

Анисимов опять сморщился, словно бы внутри у него возникла боль, и он не успел быстро справиться с нею, втянул сквозь зубы в себя воздух и, отрицательно качнув головой, проговорил ровно и очень спокойно:

– Мы тоже небедные, Настя, – Анисимов снова выразительно помял пальцами воздух.

Через три минуты вся стопка бумаг была подписана, – Анисимов даже читать не стал, он знал содержание пакета без всякого знакомства, потому и отнесся к нему, как к макулатуре. Настя удивилась этому, выпятила нижнюю губу:

– Ты чего, даже читать не будешь?

– Не буду.

– И чего так? Извини, конечно…

– Я знаю, что там написано.

– Ну, знаешь так знаешь. Как хочешь…

– Не держи своего таксиста, а то у него от нетерпения скоро мотор заглохнут. Или, не дай бог, по дороге гусеница соскочит.

– Не иронизируй, папик, тебе это не идет.

– А я и не иронизирую. – Анисимов хлопнул ладонями по столу. – Тебе же хорошо известно, кого современные задастые телки зовут папиками?

– Конечно, известно.

– Так вот, я не из тех папиков, я из других.

Настя фыркнула, хотела что-то сказать, но сдержала себя, махнула на Анисимова рукой, как на приговоренного к высшей мере, и хлопнула дверью.

Задребезжал, заскулил, заохал мотор «атээлки», в воздух взлетел кудрявый черный столб дыма, в доме, в окнах жалобно задзенькали стекла, и «такси», управляемое драйвером в старом брезентовом шлеме, неторопливо сдвинулось с места.

Скорость машина набрала быстро, к большой дороге направилась не по берегу Амура, а ломанула напрямую, через лес, по едва приметным следам «Бурана».

– Настоящий джигит, – глянул в окно Микулин, – такие ребята рождаются только на Новый год, и не в России, а где-нибудь на архипелаге Зеленого Огурца или в стране Баклажании, – перевел взгляд на Анисимова и замолчал; он не знал, что говорить, какие слова произносить, знал только, какой должна быть интонация.

Пауза была затяжной. Наконец Анисимов шевельнулся, вздохнул.

– Вот и все, – спокойно и как-то отрешенно проговорил он, – вот я и лишился своей квартиры.

Вновь наступила пауза. В тягостной тиши этой неожиданно зазвучала тихая, совершенно домашняя, успокоительная, словно бы приплывшая сюда из детства песня сверчка. Анисимов откинулся назад, глаза у него начали оттаивать, светлеть, лицо тоже посветлело.

– Охота услышать какую-нибудь очень хорошую песню… Не знаю, слышали вы вот такую или нет. – Анисимов разгреб перед собою ладонью воздух и хрипловато, негромко, словно бы слушал в эту минуту себя, собственное исполнение, запел:

Птицы выклевали ночь

До последней звездочки-и,

Я живой, и я не прочь

Выпить стопку во-одочки-и…

– Понял, – оживая, воскликнул Жигунов, кинулся в кладовку, где у них на холоде стояла водка.

– И я живой, и я не совсем не прочь выпить стопку водочки. – Микулин, повторяя слова песни, которые он малость изменил, вкусно почмокал губами. – Очень неплохие слова. Кто автор?

– Один хороший человек, армейский… Полковник Силкин, для меня он просто Володя. Отличный военный поэт… А песню в первый раз я услышал, когда звонил ему по мобильному телефону, песня оказалась забита в телефон.

В дверях показался Жигунов, окутался паром, высунул из кудрявого клуба руку с зажатой в ней бутылкой, Он даже не успел еще выскочить из клуба пара, как бутылка оказалась открытой, пробка свинтилась с горлышка будто сама по себе.

– Толя, не горюй! – выкрикнул Жигунов. – Не в квартире счастье, а в крыше над головой. Крыша у тебя есть… И мы под этой крышей.

«Вот болтун, – поморщился Микулин, – раньше Шарабан таким не был… Эх, время! – он отер рукой лицо, словно бы что-то снимая с него. – Что же оно делает с нами?»

Жигунов разлил бутылку по стаканам мгновенно, буквально в несколько секунд, – появилась у него хватка на этот счет… Не верится, что раньше он одолевал плечо в двадцать четыре километра.

– Мужики, не попытать ли нам счастья в Амуре, а? Поймаем свежую рыбеху, бросим на сковородку… – спокойно, очень негромко предложил Анисимов. – А?

– Из-подо льда?

– Из-подо льда.

– А как?

– Ну, коряки же ловят зимой рыбу в низовьях Амура? Ловят. И нивхи ловят. Об этом еще Арсеньев писал. А мы чем хуже нивхов?

– Они пробивают во льду окна, ставят сети, потом методом утюга выскребают все, что есть на дне… Так, кажется? А рыбки свежей, ты прав, доктор, неплохо бы закинуть в сковородку. Пару штук.

– Между прочим, у нас еще калуга есть, большой кусок. Тоже свежая рыба, – напомнил о гостинце пограничников Жигунов.

– Калуга калугой, а какая-нибудь мясистая зубатка тоже не помешает.

Анисимов залпом выпил водку, которую Шарабан налил ему в большой граненый стакан, меньше под рукой не оказалось, – крепости водки не почувствовал, с силой прижимая пальцы к губам, отер рот.

Все-таки добила его Настя. Догнала на ровном месте, где она умеет развивать хорошую скорость, и добила. Он замер на несколько мгновений, стараясь услышать свое сердце, не услышал, словно бы сердца у него не было совсем, протянул стакан Жигунову:

– Налей еще!

– Держись, доктор! – сочувственно произнес Жигунов, подбадривающе подмигнул и на четверть наполнил стакан водкой. – Пусть тебя сопровождает удача. А удачи не будет – кирпич с крыши упадет на голову – и все. Шандец!

Толстолобик был распространен на Амуре широко, любитель травы, он чистил русла, поедал всякую зеленую заразу, способную загадить, затянуть ряской и обратить в гнилостное болото любое чистое место, и делал это настолько успешно, что на умелого чистильщика этого обратили внимание ученые.

Рекомендация их была для знающего люда неожиданной: запустить толстолобика во все реки Советского Союза – пусть поработает трудолюбивая рыба… Сказано – сделано: толстолобик, как и белый амур, поселился едва ли не во всех советских реках, даже в тех, где температура летом вылетает за ограничители градусников – Вахше, Амударье, даже в Горном Пяндже. Толстолобик одолел все, был по-коровьи неприхотлив. Ел все подряд и довольно быстро превращался в упитанного поросенка – попадались и двенадцатикилограммовые экземпляры и пятнадцати с хорошим довеском.

Движение толстолобика (по-дальневосточному, толстолоба) на запад также началось здесь, на широком мощном Амуре…

Отдышавшись немного от визита дочери, Анисимов вытащил из кладовки широкие охотничьи лыжи и покатил на обдутый всеми дальневосточными ветрами амурский берег.

– Может, мне с тобою тоже сходить? – прокричал вдогонку Микулин.

– Не надо. Я пока в разведку, чтобы потом не мерзнуть попусту и не искать нужную точку…

Глаз у Анисимова был цепким, еще до льда, когда шел мокрый снег, иногда уступающий место сплошному, очищенному от снежной примеси дождю, он приметил одно место, где крутились толстолобики. Их было много, и не потому, что там изобиловала съедобная трава и в омуте постоянно стояла, точнее – висела, лениво колыхаясь, зеленая муть, столь любимая этой добродушной рыбой, а большая заводь просто была одним из амурских нерестилищ.

Ну, до нереста, до поры, когда заводь надо будет охранять, еще далеко, дожить, честно говоря, нужно, сейчас же на толстолобика можно охотиться сколько угодно. На Чуне Анисимов ловил толстолобиков неплохих, по шесть-восемь килограммов, однажды на крючок сел даже девятикилограммовый поросенок, когда Анисимов вытянул его на берег, он сопел недовольно, как старый хряк…

В общем, объявился толстолобик и на Чуне, хотя река эта не принадлежала к числу спокойных, вольно зарастающих травой – весь мусор она сгребала и уносила вниз, но специалисты все-таки решили почистить и ее. К слову, Чуна и приучила Анисимова к толстолобику, который и для ухи годился, и для вяления, но особенно хорош был жареный, порезанный крупными кусками, с большим количеством лука, обильно присыпанный грузинской приправой хмели-сунели…

Сейчас полно других приправ, самых разных, в магазинах все полки заставлены яркими пухлыми пакетами, а вот хмели-сунели нет. Скорее всего, потому, что у России испортились отношения с Грузией – чего-то не поделили сильные мира сего, стоящие у штурвалов. Кто виноват – не знает ни один человек на Дальнем Востоке, только вот хмели-сунели не стало.

Снег под лыжами хрустел жестко, льдисто – приносящиеся из Китая ветры на широком речном поле разгонялись с самолетной скоростью и утюжили снег до деревянной прочности. Но, несмотря на мороз, лед еще не должен иметь зимнюю крепость, непробиваемым, стальным и толстым он станет только к середине января. А сейчас лед пока еще молодой… Хотя автомобиль на своих плечах уже может держать.

Через час Анисимов вернулся в дом, соскреб с лица сосульки и проговорил спокойным, уже остывшим от встречи с дочерью голосом:

– На ночь можем поставить снасть… Думаю, на жарево что-нибудь попадется… Есть у меня такое предчувствие.

Поскольку доктор вернулся замерзший, с красными, прихваченными морозом щеками и долго топал ногами, стараясь их согреть, то Микулин вновь, как и перед уходом Анисимова, спросил:

– Может, я помогу?

В ответ Анисимов откашлялся и отрицательно покачал головой:

– Не нужно. Чего на морозе париться? Достаточно меня одного. – Опустился на лавку, рядом с ведром, всклень наполненном колодезной водой. – Однако температурка уже минут двадцать, а может, и еще ниже.

– Ветер лютый, – пожаловался Жигунов, – до костей пробирает.

– Два метра скорости ветра равны одному градусу мороза. Если ветер дует со скоростью двадцать метров в секунду – добавляй еще десять градусов к морозу, – сказал Черепенников.

– Тут ветры китайские, иногда они бывают даже свирепее монгольских. Если в читинской степи случайно откроешь рот, то можешь не досчитаться зубов – ветер выдует их. – Анисимов соскреб со щек остатки сосулек, швырнул на металлический лист, прибитый к полу у основания печки, умолк, приходя в себе. Погрузился в свои мысли.

В работе, в делах каждодневных он и не заметил, как Настя выросла, сформировалась в сильную изящную женщину, имеющую строптивый характер и свое мнение по любому поводу, даже если не знает, о чем идет речь, – такой Настю воспитала мать, слепила по своему подобию, слепила родное дитя, которое, похоже, уже совсем не принимает отца, считает его чужим…

Было над чем задуматься.

К вечеру, когда сквозь сумерки горизонта проклюнулась желтая ледышка – крохотный колобок заходящего солнца, – Анисимов вновь сунул ноги в толстые, вырезанные из коровьей кожи лямки охотничьих лыж, на манер карабина перекинул через плечо коловорот, за ним котомку с имуществом и отправился к толстолобиковой заводи…

Хорошо, ветер регулярно сгребал со льда снег, заводь можно было отыскать, и то Анисимов, когда ходил в разведку, нашел ее не сразу, поскольку ориентиров было мало, – ничего, кроме нескольких кустов на берегу, каких здесь росли тысячи, да гряды деревьев невдалеке, очень похожих на другие деревья, в избытке росших на амурском окоеме, повторяющем береговой рельеф.

Особенно мало было ориентиров зимой, когда все присыпано снегом. Впрочем, у Анисимова была своя метода поиска, свои ориентиры, которые не были ведомы другим. Да и к нужной заводи вели остатки лыжного следа, проложенного днем, серая крупичатая пороша еще не заштукатурила, не сровняла его с общим покровом.

Коловорот у доктора был добротный, сработанный чунскими умельцами за колючей проволокой, он быстро, без скрежета и визга пробурил дырку, метрах в четырех от нее еще одну, затем достал из котомки походный топорик, подровнял края лунок, дырявой поварешкой выскреб из дырок куски льда. Он решил испробовать снасть, которую привез с Чуни.

Здесь эту снасть не знали, не дошла еще, а на Чуне она уже работала. И работала безотказно. Впрочем, секрет весь крылся не в снасти, а в насадке – клейком травяном коме, сдобренном ароматными снадобьями.

Снасть больше походила на перемет, чем на что-то еще, длинные концы ее украшали четыре поводка, к которым были привязаны пахучие зеленые груши, сочные и привлекательные, травяные, внутри каждой груши находился толковый японский крючок, с которого рыба не умела соскакивать – не научилась еще.

Если амурская рыба будет такой же азартной, как и чунская, то завтра на столе должна стоять их огромная сковорода с хорошим жаревом.

В голову неожиданно пришла Настя, в ушах зазвучал ее резкий, с металлическими нотками голос, и Анисимов от неожиданности передернул плечами – ну будто бы его пробило обжигающим холодом. Лицо сделалось увядшим, печальным – не повезло ему. Он все-таки надеялся, что дочь будет другой. Но, увы, получилось то, что получилось…

Губы у него дрогнули, он обиженно пожевал ими, потом закусил зубами. В конце концов, он не один такой. Это первое, и второе – у него есть кореша-пограничники Микулин, Зубенко, Черепенников, Жигунов, вместе они – та же семья. Может быть, даже больше, чем семья родная, – мужики не сдадут, не подведут, не поставят подножку, не потребуют, чтобы он подарил кому-нибудь из них квартиру.

Хотя дарить уже нечего – квартира отписана дочери. С другой стороны, та может продолжить концертную деятельность и дальше: переселит в какую-нибудь церковную сторожку мать, а сама останется в хорошей, практически элитной квартире в центре города, затем продаст ее и купит жилье, например, в Новосибирске. Может такое быть? Еще как может. Новосибирск – центр Сибири… Или вообще нацелится на столицу нашей Родины и подберет себе жилье где-нибудь на Таганке или в одном из переулков Красной Пресни…

Анисимов сделал усталый жест и с этим жестом выплеснул Настю из головы.

Быстро разобрал одну из лесок, из пенопластовой плошки выдернул привязанные к поводкам крючки, приготовил к насадке травяные груши. Груши пахли вкусно, сам бы съел их, да толстолобам они нужнее. Подул на руки, подержал их немного под мышками и продолжил работу.

Вскоре груши болтались на крючках, поверху перемет проходил через ледовую перемычку, она держала толстую леску хорошо, даже если попадет сорокакилограммовый экземпляр – выдюжит. Но толстолобиков такого веса не существовало в природе.

В тридцати метрах от первых лунок Анисимов пробурил еще два отверстия с ровными краями и трехметровой перемычкой. Мороз тем временем разозлился, начал трещать так, что Анисимов едва не оглох.

А тут еще где-то недалеко громыхнул винтовочный выстрел, по твердой поверхности реки даже поземка промчалась, подняла столбы серой крупки и угасла, – это треснул лед. Видимо, течение начало убывать, мелеть, тяжелое ледяное одеяло провисло, и его располосовала тонкая черная молния. Такой стрельбы этой зимой они услышат много.

Анисимов снова погрел пальцы под мышками и постарался побыстрее снарядить вторую снасть, – это когда он был молодым пограничником, мог терпеть мороз и нестись на лыжах по тропе со скоростью легковушки, а сейчас кровь у него стала старой, уже не греет, увы, – поплевал на груши и загнал их в воду.

Сверху леску, саму перемычку, присыпал снегом – вот и вся маскировка. А заодно и страховка. Леска может прилипнуть ко льду так, что не оторвешь, придется выковыривать отверткой либо пешней.

Через несколько минут он уже шаркал лыжами, правя на съежившееся, холодное, но такое желанное пятно света, льющегося из окна дома, в котором он теперь жил.

Другого жилья у него не было.

Проснулся Анисимов в темноте, глянул на наручные часы, лежавшие на расшатанной скрипучей табуретке рядом с кроватью. До рассвета было еще далеко – час с лишним, может быть, даже полтора часа. Ныне ведь бывает просто трудно понять, когда наступает рассвет – слишком уж стремительно идет день на уменьшение, он просто съеживается, как шагреневая кожа.

В темноте посидел неподвижно, боясь шевельнуться и разбудить Жигунова, спящего в смежной комнате.

Храпеть Шарабан научился знатно, демонстрировал это искусство на все лады – мог и сопеть по-комариному тонко, и реветь мог, как медведь, севший ободранной задницей на свежие костерные головешки. Стекла в оконных рамах в таких случаях, правда, не вылетали, но могли очень легко вылететь. Он и сейчас храпел, Серега Жигунов, сильно храпел, но стоило только Анисимову в таких случаях шевельнуться, как Жигунов это засекал и мигом обрезал свой храп, просыпался с вопросом: «Что случилось?»

Окно, наполовину прикрытое занавеской, было темным, мороз старательно разрисовал его диковинными махристыми растениями, в рассеивающейся атмосфере пространства, сдобренной храпом Жигунова, были слышны сиплые вздохи ветра, носившегося вокруг дома.

Было холодно. Анисимов поднялся, набросил на плечи плед, прошел к печке, кинул в нее несколько небольших поленьев. Под них подсунул клок газеты и подпалил туристской спичкой. Анисимов эти спички, похожие на файеры, привез с собою с Чуны, из поселка, в котором жили надзиратели. Очень удобная штука – туристские спички… Особенно для сырой тайги, когда не загораются ни простые спички, ни разные приспособления и материалы для розжига костров, не горит бумага, даже если она обильно полита керосином…

Газетный клок вспыхнул в одно мгновение, несколько цепких прозрачно-рыжих гимнастов проворно перепрыгнули на поленья, прошло немного времени, и огонь уже полыхал по всей печке, заняв кирпичную пещерку целиком.

Подтащив к печке табуретку, Анисимов уселся на нее, железной клюкой подправил поленья… Занятная штука – огонь, человек может смотреть на него часами, и огонь никогда не надоест, он просто не может надоесть. Как не надоедает бегущая вода. Человек готов смотреть на нее бесконечно.

Анисимов вздохнул, натянул плед поглубже на плечи. Эх, Настя, Настя…

Когда-то, в ее детстве, когда она была еще совсем маленькой, Анисимов со слезной нежностью наблюдал за тем, как она топает ножонками по квартире, слушал ее серебристый голосок, ее песни, представлял Настю взрослой и думал о том, что в будущем она станет надежной помощницей в жизни, даже защитницей, скрасит его старость, и ему делалось спокойно, тепло, как-то надежно… И что же в результате получилось?

От прежней Насти осталась только детская проворность и больше ничего.

Он поморщился, дернул головой, повел ею в сторону – жест был какой-то обиженный, – укутался еще глубже в плед и замер.

Прислушался – спит ли Шарабан? Тот спал. Храпел несильно, но все равно, если в зону его храпа попадет муха, то обязательно хлопнется на пол и задерет вверх лапки. Даже мышь может легко потерять сознание. Но существам побольше ничего не делалось – они оставались целы и невредимы.

Он сидел почти неподвижно, оживал только, когда надо было подкинуть немного дров в печку… Душистое тепло, пахнущее смолой, сушеной травой и цветами, понемногу наполняло дом.

Хорошо было сидеть вот так – неподвижно, погруженным в себя, греться у огня и ни о чем не думать, хотя думать надо было, и много о чем, – но не хотелось. Организм отдыхал.

Очнулся он, когда морозное окошко, разрисованное тропическими растениями, начало светлеть. Анисимов стянул с себя плед, аккуратно сложил его.

Из соседней комнаты продолжал доноситься храп, – Жигунов старался, он так ни разу не проснулся, Анисимов невольно позавидовал ему – крепкие нервы у мужика.

Когда он выглянул из дома, то почувствовал, что влажные губы его словно бы прилипли к чему-то железному, – а они прилипли к обычному морозному воздуху, – Анисимов поспешно втиснулся назад в сенцы, подождал несколько минут и снова распахнул дверь.

Лыжи его стояли на крыльце – специально оставил там, чтобы не размораживались, вынесенные на мороз из тепла, они скользят совсем по-иному, на них намерзает, обращаясь в железную крошку снег. Анисимов сунул в лямки ноги, подхватил мешок и, прежде чем двинуться к реке, огляделся.

Тяжелая холодная синева, заполнившая пространство, продолжала светлеть, то там, то здесь в ней вспыхивали мелкие искры, будто из огромной выси, из бездны небес на землю сыпалась алмазная пыль – признак того, что сегодня людям покажется солнце, и у Анисимова только от осознания лишь одного этого поднялось настроение.

Он вздохнул, ощутил, как от холода сильно заломило уши – слишком много хватил морозного воздуха, а надо быть осторожнее, приложил ладонь к губам, согревая рот, потоптался немного на месте, вскидывая ноги вместе с лыжами – разогревался; потом, оперевшись на палку, взятую вместе с коловоротом, сделал рывок к Амуру, безмолвно застывшему за грядой береговых кустов.

Снег остро повизгивал под лыжами, сопротивлялся, макушки застругов, которые не обработал ветер, стеклисто потрескивали.

На льду было холоднее, чем на берегу, в окружении домов, любое, даже малое, движение воздуха пробивало тело до костей, Анисимов морщился, окутывался паром, но не останавливался.

Вчерашние следы лыж мороз хоть и притоптал, сгладил немного, а кое-где, призвав на помощь ветер, вообще присыпал снежной крупкой, все равно были видны… Пока добирался до снастей, озяб. Надо полагать, на льду мороз был градусов на десять ниже, чем в самой Никаноровке.

Снасть в первой проруби глубоко врезалась в лед, основательно обмерзла и сама стала льдом. Анисимов ногой отодвинул лыжи в сторону – нельзя было допустить, чтобы они намокли, – опустился перед лункой на колени.

– Ну-с, проверим, как там насчет «ловись рыбка большая и маленькая», – скороговоркой пробормотал он, хотя чего бормотать-то? Поздно уже. Если что-то попалось, то попалось, если не попалось, то так тому и бывать… Хотя жалко – намерзся он изрядно и досадно будет, если результат окажется нулевой.

Он аккуратно подрубил пешней леску, вмерзшую в лед, потом поддел ее снизу, стараясь, чтобы острый стальной конец не рассек синтетическую плоть, потом проломил лед в самой лунке, освободил жилку и, ощущая в себе что-то очень похожее на жажду, нетерпеливо приподнял ее.

Ничего на леске не было, подалась она легко, Анисимов вздохнул разочарованно, опустил леску и вновь начал тихонько, сантиметр за сантиметром выбирать ее. Пусто.

Он с досадой покачал головой, сплюнул себе под ноги. Уже рассвело окончательно, суровая синева почти целиком растворилась в воздухе, на смену ей пришли желтоватые, какие-то яичные краски.

Проломив лед во второй лунке, Анисимов стал вытягивать леску и из нее. Лицо его обиженно, будто у школьника, схлопотавшего двойку, утяжелилось, он пошмыгал носом – эта часть перемета также была пуста. Хотя что интересно – травяные груши были съедены, на поводках чернели только голые крючки. Значит, рыба тут есть, она интересуется закуской, а раз так, то может зацепиться губою за японский крючок. Осознание того, что однажды она обязательно станет добычей Анисимова, вселяло надежду.

Он комом сгреб снасть и сунул в мешок – разбираться с нею будет в тепле, дома, – развесит в комнате, зацепит за гвозди и протрет тряпкой. До следующего захода…

Оставалось проверить лунки второго ряда. Ковыряясь со снастью, Анисимов даже вспотел, соленые капли на холодном лбу превратились в ледышки. Он чертыхнулся, ногтями соскреб их с кожи, – не хватало еще поморозиться, а это – штука очень даже реальная при таком трескотуне, потом перекрестил лунку:

– Не подведи, родненькая.

Второй перемет не подвел, точнее – дальняя лунка второго перемета: едва Анисимов отодрал от льда леску и потянул ее вверх, то чуть не вскрикнул от боли… Тяжелая рыбина, висевшая на конце лески, рванулась с такой силой, что могла ему обрезать жилкой пальцы.

Экземпляр попался крупный, килограммов шесть, не меньше, у Анисимова даже заболело плечо, и характер рыба имела строптивый: если можно было бы уволочь человека под лед – уволокла бы.

– Тихо, тихо, тихо… – пробормотал Анисимов, окутываясь дыханием. – Не дури!

Рыба не услышала рыбака, грузно развернулась подо льдом и рванула снова. Анисимов почувствовал, что сердце у него вот-вот сорвется с места и нырнет куда-нибудь в глотку, перекроет дыхание, – и действительно в следующее мгновение дыхание было перекрыто. Анисимов закашлялся, поспешно натянул на руку меховую перчатку, потом точно так же утеплил вторую руку.

Подцепил стыковой повод перемета, чуткая рыба, реагируя на это, взбила хвостом темную глубь реки и рванулась в сторону…

– Тихо-тихо, – успокаивающе забормотал Анисимов, надеясь, что рыба услышит его, но рыба не услышала человека, продолжала беситься, хорошо, что не оборвала леску.

Было понятно, что в лунку ее не протащить – не пролезет, лунку надо расширять, обрубать края и вылавливать в воде крошево.

Хорошо, пешня у Анисимова была сработана толковым чунским зэком, у которого руки росли из нужного места, лед она рубила, как репу на огороде, только крошки летели в разные стороны, он расширил лунку без особых усилий и даже мусор вычерпывать не стал, занялся толстолобиком.

На всякий случай предупредил рыбу, словно от этого предупреждения что-то зависело:

– Не вздумай дать деру – убью!

Нашел, чем пугать толстолобого жителя Амура.

Проковырялся он, конечно, дольше обычного – боялся, что сильная рыба сорвется, но она не сорвалась, не одолела ни отечественную жилку, ни кованого крючка, – Анисимов благополучно вытащил толстолобика на лед.

Когда вытащил, то почувствовал, насколько он устал и промерз, – разве только зубы друг о дружку не стучали, а так все было, даже кости скрипели от амурской студи, на бровях и ресницах тоже скрипел лед.

А добыча была хороша – толстая мясистая рыбина с плотной мелкой чешуей. На льду толстолобик вел себя не так, как в воде, он даже подергаться себе не позволил, приподнял жаберные крышки, хватил морозного воздуха и мгновенно уснул. Даже жаберные крышки забыл опустить.

Первым Анисимова встретил старший – невыспавшийся, с усталыми припухлостями под глазами, непричесанный, – он совсем не был похож на Микулина, которого знал Анисимов, тот Микулин всегда держал себя в порядке, был образцом во всем, на него всегда можно было равняться, а здесь предстал рядовой деревенский мужичок, измученный работой и сельскими заботами…

Из мешка анисимовского торчал большой рыбий хвост, похожий на раздвоенную лопату.

– Это что? – с изумлением и одновременно с недоумением поинтересовался Микулин. Ну словно бы не знал, что Анисимов еще вчера обещал накормить народ свежей рыбой. – Где взял?

– Где взял, где взял… У реки украл. – Анисимов вытащил толстолобика за хвост из мешка. За пятнадцать минут тот успел одеревянеть. Анисимов приподнял добычу. – Заморозился быстро, так же быстро и разморозится.

Микулин удивленно покачал головой, глянул из-под руки на яркий медный таз, поднимающийся над горизонтом: солнце, похоже, нацелилось радовать сегодня людей весь день, вплоть до вечерней темноты, вновь покачал головой – хорошо все-таки тут. Проговорил негромко, довольным тоном:

– М-да, жизнь, кажется, налаживается.

Есть такой анекдот ельцинской поры. У одного мужика никак не складывалась судьба: с работы его уволили, денег нет, в доме ни крошки хлеба, жена ушла – хлопнула дверью и исчезла неведомо куда, дочь влюбилась в бродячего музыканта и умотала с ним в южные края, долг за квартиру достиг шестизначной цифры… В общем, выход был только один – повеситься.

Вздохнул мужик, окинул прощальным взглядом свое жилье, поклонился ему и подставил стул под электрический провод, на котором болталась лампочка. Сделал петлю, накинул ее на шею и взобрался на стул. Только хотел с него спрыгнуть, как засек, что на шкафу стоит початая бутылка водки. «А чего, собственно, бутылке пропадать?» – подумал бедняга, потянулся к ней, отпил немного – понравилось, отпил вторично – понравилось еще больше. В конце концов, опорожнил бутылку до дна и сказал себе: «А жизнь-то налаживается!»

Жизнь действительно потихоньку-полегоньку налаживалась. Даже в таком заброшенном месте, как Никаноровка.

Анисимов готовил рыбу не так, как все. Мужики обычно любят ее обжаривать до сахарного хруста, чтобы каждый кусочек был закован в твердую корку, а наш удачливый рыбак жарил ее (скорее тушил, запекал) в луковом соусе. Хотя никакого соуса специально не готовил, просто дно сковороды густо обкладывал крупно нарезанными скибками лука, сверху клал куски рыбы, обваленные в муке, сковородку накрывал крышкой (чем плотнее она ляжет, тем лучше) и ставил на несильный огонь.

Лук давал целое море сока, в котором рыба отпаривалась так, что каждая косточка у нее существовала отдельно, гнулась размягченно, а попав на стол, таяла во рту.

Так рыбу не готовил никто из никаноровских обитателей, только Анисимов. Хвалили все, даже Шарабан, который много чего попробовал на свете, – ел даже печеного страуса и корейское мясо хе из собачатины, ел и облизывался, но и страусятина и «гав-гав» в маринаде по вкусу уступали жаренному по-анисимовски толстолобику.

У Шарабана за ушами трещало так, что он чуть не вывернул себе челюсти. Проглотив три больших куска, он жалобными, заслезившимися от того, что было вкусно, глазами заглянул в огромную сковороду, приподняв печной противень, которым та была накрыта, и гулко сглотнул слюну – в сковороде уже почти ничего не оставалось, – так, лишь мелочь какая-то…

– Ну, вы и даете! – не удержался от громкого восклицания Шарабан, демонстративно облизал вилку и хотел было снова сунуть ее в нутро сковороды, но услышал суровый окрик Микулина:

– Хватит!

Шарабан мельтешил, суетился, делал слишком много ненужных движений, ел торопясь, и съесть в принципе мог очень много – дали бы ему волю, он вогнал бы в себя всю сковороду, без остатка, а Микулин, наоборот, не ел, а лакомился, отделяя вилкой от жареного рыбного ломтя по небольшой дольке, смаковал ее, причмокивал удовлетворенно… В общем, ел очень аппетитно, вкусно и как-то показательно, что ли.

От окрика старшего Шкарабан даже голову втянул в плечи, и Микулин, заметив это, махнул рукой разрешающе:

– Ладно, доедай – не стесняйся!

Обрадованно крякнув, Жигунов вновь сдвинул со сковороды противень, приподнял его. От вкусного духа, пахнувшего ему в лицо, глаза у едока на этот раз сделались маслеными.

– Ну, доктор, ну, угодил! – воскликнул он громко, впился зубами в сочную белую мякоть, помотал головой, радуясь хорошему куску, на мгновение оторвался от еды, вздернул голову и похвалил племя толстолобово: – Зело, зело, очень зело! Зер гут!

Рыба таяла во рту, Жигунов почмокал сладко и вновь взялся за последний лакомый кусок, зажмурил глаза от удовольствия.

Через двадцать минут от горы лакомства, высившейся в сковороде, не осталось ничего, лишь на отдельной тарелке в довольно внушительную кучу были сгребены кости. Анисимов удивленно покачал головой, – да и было чему дивиться, с такой скоростью за такое время большую рыбину могут съесть только чемпионы мира по поеданию вторых блюд.

– Шесть с половиной килограммов рыбы за двадцать две минуты, – Анисимов отвернул рукав свитера, посмотрел на часы, висевшие на запястье, и покачал головой: – Рекорд! Вы если не чемпионы мира, то Амурской области – точно.

Главный едок Жигунов похлопал себя ладонью по животу.

– Однако коробочка с верхом.

– С верхом… Это ты чего имеешь в виду? Переливать, что ли, начало? – Микулин сощурился подозрительно, поводил носом из стороны в сторону. – А ну, марш в нужник!

Чего только ни наслушаешься на таких послеобеденных посиделках, какие только разговоры ни возникают на сытый желудок, – темы рождаются самые неожиданные. Жигунов, выполнивший приказ старшего насчет нужника и соответственно, доложившийся после выполнения «задания», задумчиво почесал откляченную нижнюю губу и развернулся всем корпусом к Анисимову:

– Доктор, скажи. Как на духу – чего день грядущий нам готовит? Хе-хе… Я имею в виду медицину.

– Хорошего мало.

– Ну как же, как же – столько нового оборудования покупают, – аппараты там всякие, механизмы, машины, грелки с каталками…

– Грелки с каталками – это хорошо, только на них надо уметь работать, тямой напрягаться, а для этого нужно иметь два, а то и три высших образования. Первичное – медицинское, потом медицинское углубленное, следом – какое-нибудь по части электроники, далее – по части фармацевтики и рецептов, ну а дальше – еще и еще… С меньшей подготовкой к современному оборудованию лучше не подходить.

– Что, током может ударить?

– Так ударит, что из ноздрей пузыри полезут. Словом, работать на современном оборудовании у нас некому. Понял, Шарабан?

– Верно ныне говорят: умирать не страшно, страшно – болеть.

– Я был в Москве, так видел, каких больных там привозят с инсультами, смотреть страшно… На лице – маска ужаса, из глаз льются слезы, рот смещен к одному уху, один глаз закрыт мертво, второй наоборот, должен вот-вот вывалиться, говорить человек не может, вместо речи – коровье мычание, бульканье, всхлипы. Инсульт есть инсульт, хуже инсульта ничего, по-моему, нет. Так вот, подключают парализованное тело к аппарату, начинают вводить в вены раствор. За сорок минут происходит преображение. Восстанавливается речь, глаза возвращаются на свое место, и парализованный получеловек вновь обращается в человека. Нигде такого не видел, а вот в Москве, в Боткинской больнице, видел. Вот там, Шарабан, работают спецы подготовленные, там – столица, у нас же такие специалисты не будут подготовлены никогда. Лет через двадцать пять – тридцать они, возможно, и появятся, но это будет уже без нас…

Жигунов сгреб лицо в ладонь, смял, потряс головой:

– А жаль!

Хорошо они тогда позавтракали, душевно, – такие столы и беседы такие запоминаются надолго.

– Ты, доктор, почаще угощай нас своим толстолобиком, – заявил Шарабан. – Это пожелание – от всего коллектива.

Агафоновские мюриды объявились посреди белого дня, упакованные в теплые светло-черные комбинезоны, которые обычно носят зимой дорожные рабочие, напористые, громоздкие, – один агафоновец мог накрыть собою сразу несколько никаноровцев, – громкоголосые, похожие на роботов.

Руководил ими бритоголовый здоровяк с квадратным лицом и белесым шрамом на переносице – следом кастета, приехавшие называли его Лютым.

Бригада, приехавшая с Лютым, едва втиснулась в два гусеничных вездехода, – толстокожие, плотные были ребята, предприниматель Агафонов кормил их, как на убой. Выбравшись из кабины, Лютый выпрямился на гусенице, будто вождь, собравшийся призвать свое племя к свершению революции, вытащил из кармана сложенную вчетверо бумагу. Важно пожевав губами, встряхнул ее в руке.

– Вот распоряжение, подписанное властями о том, чтобы вы, деды, освободили это село и отправились по домам, – громко прокричал он Микулину, выглянувшему на крыльцо узнать, что за гости к ним пожаловали?

– Это с какого же такого поноса? – хмыкнул в ответ Микулин. – У нас с желудками все в порядке. Даже справки можем показать.

– Справками вы подотритесь, чтобы не пахло! – рявкнул в ответ Лютый. – На сборы даем три часа. Ночевать будете в другом месте.

– Неужто предоставишь нам гостиницу пять звезд?

– Предоставлю. И еще добавлю. Вместе с шестой звездочкой.

– Щедрый, однако, – Микулин не выдержал, хмыкнул иронично.

Дверь за его спиной отворилась, и на крыльце показался Анисимов с «мавериком» в руках, поинтересовался спокойным тоном, будто никаких наездов не происходило:

– Боевые действия еще не начались?

На лице Лютого заиграли желваки.

– Вы чего, мухоморы червивые, войны захотели?

– Мухоморы червивыми не бывают, – прежним спокойным тоном проговорил Анисимов, – черви в них не заводятся. Так что, любезный, не по адресу швыряете стрелы. – Положил руку на микулинское плечо, спросил пренебрежительно: – Чего им надо?

– Да уж явно не шоколада, – произнес Микулин в рифму, но доктор не заметил, что у старшего на старости лет появились поэтические наклонности.

– Тогда чего? – спросил он.

– Чтобы мы в течение трех часов уложили свои портки и парадные туфли в вещевые мешки и умотали отсюда на все четыре стороны. А, может быть, даже на пять сторон.

Когда Микулин начинал волноваться, то становился многословным, – качество, конечно, хорошее, особенно, если за всякое толковое слово выплачивают гонорар, но не в такой ситуации, как сейчас.

– Дураки вы, грибы недожаренные, – просипел, озлобляясь, предводитель нежданных гостей, – сейчас поотрываем вам ноги и все остальное, чтоб не размножались.

– А нам размножаться уже не надо, – не смущаясь, не пасуя перед напором Лютого, хмыкнул Анисимов, – мы свое дело сделали, у всех нас есть дети… Даже внуки есть, милейший.

– Мухоморы, вы что, совсем очумели? – Лютый, пытаясь погасить в себе злость, покрутил головой резко. – Безбашенные стали. Через три часа мы вернемся. Если хоть кого-то из вас увидим здесь, обижаться будете на самих себя, понятно? Сгребем вместе с домами и отправим в Амур.

Он повернулся спиной к крыльцу, издал неприличный звук и, кряхтя, полез в кабину вездехода.

– Не будем мешать мухоморам, пусть собирают свои лукошки без нашего догляда, – сказал Лютый и дал команду трогаться.

Оба вездехода, взбивая столбы перемолотого гусеницами снега, развернулись с пушечным ревом и по целине покатили обратно.

Проводив машины недобрым взглядом, Анисимов спросил:

– Как ты думаешь, они вернутся?

– Обязательно вернутся, – голос Микулина отвердел.

– Что будем делать?

Микулин в неопределенном движении приподнял одно плечо.

– Защищаться.

– А если они начнут стрелять?

– У нас тоже есть стволы.

– Есть стволы, да не те.

Лютый пообещал вернуться через три часа, но, видать, свербение одолело его, атаману сильно не терпелось, и он вернулся раньше. Лязгающие гусеницы вездеходов были слышны далеко-далеко, наверное, машины шли еще только по улицам райцентра, а гул моторов уже был слышен в Никаноровке.

Микулин, выйдя на крыльцо дома, только головой покачал, да с досадою отер ладонью лицо: не хотелось ему драки, но что делать, если агафоновске мюриды решили драться?

Досадно, что разбойника этого, Агафонова, поддерживает и районная администрация и кое-кто из тех, кто стоит повыше.

Он развернулся, втянул сквозь зубы воздух в себя и решительно развернулся, обхватил за плечи Зубенко, оказавшегося рядом:

– Пошли в дом!

Неужели эти молодчики, презрев все, будут воевать со стариками? Честно говоря, Микулин в это не верил: руки у них не должны подняться. Не может быть, чтобы поднялись.

Вскоре вездеходы уже ревели моторами у его крыльца.

– Время истекло! – прокричал Лютый, не вылезая из кабины вездехода, высунул в приоткрытую дверцу руку в новенькой кожаной перчатке и громыхнул кулаком по железному бортику, выполнявшему роль автомобильного крыла. – Вы еще здесь?

– Может, мы напрасно рассредоточились в жилых помещениях? – Черепенников обеспокоенно шевельнулся у окна. – Может, надо было встретить их на окраине, в пустующих хатах?

– Все нормально. – У Микулина на этот счет была другая точка зрения и вообще, похоже, имелся свой план борьбы с агафоновскими мюридами. – Без нас они заселенные дома сожгли бы – пустые же стоят, а с нами не сожгут.

– Никто никогда не угадает, что у этих отморозков крутится в башке, – проговорил Зубенко, своей речью вызвал удивление: Зубенко всегда молчал, иногда в сутки не произносил ни одного слова, считая молчание своим постоянным, утвержденным на небесах состоянием.

– Верно, – согласился с ним Черепенников, – как никто не знает, есть в их бестолковках мозги вообще или нет?

– Они сейчас покрутятся, покрутятся и отбудут восвояси, – сказал Микулин.

– А если у них имеется на руках официальная бумага, и они с Никаноровкой могут делать все, что захотят? Захотят – сделают свинарник, не захотят – построят фабрику по сбору шишек… А? – спросил Жигунов.

– Ничего у них нет, никакой бумаги, кроме подтирочной. И та в сортире на гвозде висит.

Анисимов почти не слышал этого разговора, он словно бы находился не в этом доме и не в этом времени, – думал о дочке своей и горько морщился: неужели из Насти вырос обычный «свин», как у Маяковского? И нет ей дела ни до кого и ни до чего, она стала вещью в себе, сродни этим крикливым мюридам, а?

Нет, не верил в это Анисимов, не хотел верить. Он сидел около окна на небольшой, сияющей свежей изумрудной краской табуретке, держал перед собой «маверик». Об опасности он не думал, не было ей места в голове, – думал о дочери. Все перемещения вездеходов происходили у него перед глазами.

Он не услышал, какую команду подал Лютый, только вдруг из кузова вездехода высунулся патлатый парень с неряшливо сбитой набок шапкой волос странного землистого цвета (похоже, они давно не знали мыла) и толстой грушей носа, выволок длинноствольное ружье и, не целясь, саданул прямо в окно, около которого сидел Анисимов.

Стекло вспыхнуло, будто взрыв гранаты, оглушило человека сухим громким треском и мелким севом ссыпалось прямо на него. В проем окна ударил резкий ветер, опалил лицо холодом.

Анисимов вскинулся и в то же мгновение выпалил из своего «маверика» по вездеходу. Бил не в людей, не в патлатого стрелка, даже не в Лютого, он чуть приподнял конец ствола, и литая свинцовая пуля, способная легко проломить череп медведю, пронеслась над ободранной крышей старого армейского вездехода.

– Вот суки! – Жигунов не выдержал, добавил к своей речи несколько матерных слов.

Патлатый, вскинув вертикально свое ружье, передернул помпу, вышибая стреляную гильзу, загнал в ствол новый патрон, но выстрелить не успел, Анисимов опередил его, всего на несколько мгновений опередил, стремительно, как на медвежьей охоте перезаряжая свой «маверик», и тут же нажал на спусковой крючок.

«Маверик» рявкнул, как гранатомет, даже в ушах зазвенело, – наверное, попал патрон с усиленным зарядом, – и этим выстрелом Анисимов, не отличающийся особой меткостью, мог гордиться: его пуля выбила из рук патлатого ружье, разлохматила приклад, и знатная помповая пищаль обычной железной дубиной унеслась в сторону от вездехода. Патлатый заорал – удар пули осушил ему обе руки.

Из приотворенной дверцы машины высунулся Лютый, трижды выстрелил в разбитое окно дома из «макарова». Анисимов, увидев пистолет в руке Лютого поспешно нырнул вниз, под подоконник.

Все три пули, выпущенные Лютым, всадились в стенку дома, в вековые бревна, из которых тот был сложен, Анисимов чувствовал их, будто они воткнулись в его тело – бревна даже дрогнули… Пули застряли в них, в помещение не проникли.

– Пока не стрелять, – сиплым голосом, будто у него что-то застряло в горле, скомандовал Микулин, – пусть они стреляют, а мы их послушаем. – Прижал ко рту кулак, выкашлял в него еще какие-то слова, но какие именно, понять было невозможно.

Находившийся в соседнем доме Черепенников команды старшего не слышал, отозвался на стрельбу Лютого своим огнем – дуплетом пальнул по вездеходу из своего ружья.

Бил Черепенников прицельно, хотя и не по людям, – с переднего вездехода срубил фару дальнего «боя» и антенну.

Сам вездеход был старый, замызганный, с гнутыми крыльями – настоящий таежный работяга, причем не просто старый, а древний, сработан был, наверное, в первые послевоенные годы; антенна же была новенькая, поблескивала черным воронением.

Значит, и рация на машине была новая, недавно с завода.

В результате черепенниковской пальбы фара шлепнулась прямо под гусеницы, а антенна проскользила по воздуху черной молнией и растворилась в снегу. До весны ее теперь вряд ли удастся найти.

Для налетчиков такая прицельная стрельба должна была стать предупреждением: все они находятся на мушке, и, если деды-пограничники откроют коллективный огонь, – незваным гостям мало не покажется. Анисимов полагал, что патлатый обязательно выпрыгнет за своим искалеченным ружьем, – иначе ведь за потерю его хозяин не только детородные органы оторвет, а и все остальное, но патлатый не рискнул высовываться наружу, затаился в железном нутре вездехода – собственная жизнь была дороже.

Чтобы перезарядить ружье, опытному охотнику Черепенникову времени понадобилось немного, и когда вездеход включил дальний свет нижних фар, – а он у этой бренчавшей траками железяки был посильнее, чем у обычной машины, Черепенников, недолго думая, всадил один жакан в левую фару, вогнав его прямо в отражатель, а второй заряд – в правую фару, выбив густую кучу красных брызг и впечатав толстое синтетическое стекло в нутро вездехода.

Водитель, сидевший за рычагами машины, перетрухнул и поспешно развернулся на сто восемьдесят градусов, подставляя стрелку кормовую часть, а заодно и тех бойцов, которые сидели внутри корпуса.

Лютый вновь высунулся из кабины, дважды пальнул из пистолета по Черепенникову, неосторожно замаячившему на крыльце своего дома, промазал и, заметив в разбитом окне силуэт Анисимова, сделал два выстрела и по нему и в то же мгновение испуганно вдавился задом в сиденье – понял, что сделал. Заперхал кашлем себе в кулак, словно бы хотел освободиться от мусора, скопившегося в нем.

Одна из пуль, выпущенных им, всадилась Анисимову в шею, доктор даже вскрикнуть не успел, поскольку в то же мгновение очутился в неком безвоздушном пространстве и поплыл, поплыл по нему, словно по удушливой реке. Пуля отбила его тело к лавке, на которой стояло ведро с питьевой водой, Анисимов ткнулся спиной в закругленный край, ударился головой о ведро, оставил на нем вмятину и тихо просел, складываясь пополам.

– Толя, что с тобой? – выкрикнул, давясь воздухом и собственными словами, нехорошим холодом, возникшим внутри, Микулин. – Анатолий Анатольевич! – Словно бы реагируя на выкрик, в дом натекла пороховая гарь, воздух потемнел…

Анисимов не отозвался на зов старшего, изо рта у него текла кровь.

Лютый, корчась на продавленном пассажирском сиденьи рядом с водителем вездехода, взвыл с тоскливой яростью. То, что он убил человека, для него ничего не значило, такое случалось у него и раньше, страшило другое: Агафонов предупредил специально – ни один из стариков не должен пострадать.

– Если у кого-нибудь слетит хотя бы пара волос с головы – шкуру спущу. – Агафонов сжал в кулак правую руку, поднес к носу Лютого. – Понял?

– Все будет в порядке, патрон, не беспокойтесь, – пробормотал Лютый с тихой ухмылкой на лице (единственное, что он не делал в ту минуту – только хвостом не вилял). – Все будет в лучшем виде…

Агафонов сунул кулак в карман.

А получилось вон что… Кто же знал, что эти трухлявые грибы будут стрелять, – и не из старых дырявых пищалей, а из современных стволов, прошибающих насквозь бронетранспортер? Дураки-старики… Лютый взвыл яростно, крутанулся на сиденьи, будто был насажен на кол, скомандовал водителю, давясь собственным хрипом:

– Валим отсюда! Нас тут вообще не было!

Водитель – пожилой мужик с тяжелым костистым лицом – что-то пробурчал себе под нос и, уходя от столкновения со стволом старой черемухи, резко потянул на себя левый рычаг, скребнул гусеницей по низу дерева, обдирая его чуть ли не на целый метр, и дал газ.

Вездеход взревел, окутался вонючей сизью, хватив которую едва не свалилась в снег пролетавшая мимо ворона: пушечного звука обладательница каменного клюва, как ни странно, не испугалась, а вот от вони одурела, закаркала возмущенно и поспешила поскорее уйти прочь от дымной и зловонной машины. Вездеход прыгнул вперед, взлетая на горбину, похожую на средневековый погребальный холм, обдался напоследок огромным снежным клубом и исчез.

Второй вездеход исчез еще раньше, его уже не было даже слышно – произошло это в считанные секунды, будто в недобром фильме. Микулин кинулся к лежащему доктору, у которого на щеки уже наползла смертельная бледность.

– Толя! – Он затряс Анисимова за плечи. – Очнись, Толя!

В следующее мгновение у Микулина угас голос, он откинулся от Анисимова, сел на пол и проговорил горько и тихо:

– Эх, Толя…

Покрутил головой неверяще – никак не мог поверить в то, что видел, произнес еще более тихо и более горько:

– За что же всех нас так?

Под головой Анисимова, под затылком образовалась лужица крови.

В разбитое окно влетел ветер, втянул за собой колючий хвост ледяной крошки, обсыпал убитого хрустящим снегом, следом швырнул целое беремя крупной намерзи прямо в лицо Микулину, вышиб слезы. Микулин втянул сквозь зубы воздух в себя, поболтал им во рту, будто очищающей водой, услышал раздавшийся у него глубоко внутри слабый стон.

– Семеныч! – выкашлял он из себя с трудом. – А, Семеныч!

Зубенко, скрипя раздавленной крошкой стекла и держа в руках ружье, выдвинулся из соседней комнаты, глянул угрюмо на старшего.

– Отбой, Семеныч, ружье можешь повесить на гвоздь. Они больше не вернутся.

Зубенко вскинул голову недоуменно – не за этим же звал его старший. Покосился на Анисимова, и лицо его, дернувшись нехорошо, пошло болезненными белыми пятнами.

– Заткни чем-нибудь окно, Семеныч, – попросил Микулин, – иначе выстудим помещение. – Он поморщился, кадык на его шее дернулся с громким звуком, подпрыгнул и с таким же громким звуком упал.

Смерть смертью, а жизнь жизнью, им предстояло жить здесь дальше, – уходить из Никаноровки они не собирались и, уж коли дело приняло такой оборот, то решили – пусть будет война.

Следственные органы, конечно, сделают свое заключение, но и Микулин впустую щелкать клювом не будет – к расследованию подключит пограничную разведку…

– Эх, Толя, Толя… – пробормотал он зажато, хотел сказать что-то еще, но не смог.

Помотал головой, словно бы хотел подставить шею под топор, зажал челюстями стон, все-таки вырвавшийся изнутри и угодивший прямо на сжим зубов, обреченно махнул рукой: произошло худшее из того, что могло произойти.

Глаза у него сделались влажными.

Узнав о том, что произошло в Никаноровке, Агафонов покраснел так, что из пор на лбу и щеках чуть не выбрызнула кровь, присел на ногах, становясь в низкую боксерскую стойку, а потом, словно бы поразмышляв немного, вдруг резким коротким выбросом руки ударил Лютого в лицо.

– Я же тебе велел только попугать этих пердунов, а ты чего сделал?

У Лютого боязливо затряслась нижняя челюсть.

– Извините, патрон, они сами… они первыми начали стрельбу. Если бы они не начали, мы бы тоже не стреляли.

Агафонов вновь саданул Лютого кулаком, у того только челюсти лязгнули железно, словно бы рот у него был набит какими-то металлическими побрякушками.

– Поскольку ты, дур-рак, все равно не имеешь головы на плечах, я тебе ее отрежу… Как ненужный предмет. Пусть лучше валяется где-нибудь на помойке, тогда нам хлопот будет меньше, понял? – Агафонов потер ушибленный кулак, поморщился – кулаку было больно, а роже этого тупого крокодила хоть бы хны.

Глянув на лицо патрона, Лютый понял, что угроза эта нешуточная, так оно и будет – шеф укоротит его ровно на голову – и повалился на колени.

– Патрон, не губите, прошу! – произнес он, найдя какие-то старинные незатертые слова, неизвестно откуда в нем взявшиеся, прошедшие из девятнадцатого века; на глазах Лютого проступили настоящие (не крокодиловые) слезы.

– Не лей, не лей соленую воду. – Агафонов сморщился. – Слезы твои рождены задницей, это видно невооруженным глазом… Пфу!

Задумался Агафонов, поплевал на кулак, собираясь еще раз полоснуть костяшками Лютого по физиономии, но словно бы что-то вспомнив, разжал кулак.

– Пощадите, патрон… – просипел Лютый умоляюще.

– Ладно, сгинь куда-нибудь, а я подумаю, казнить тебя или миловать, – сказал Агафонов и, развернувшись круто, как на параде, вышел из комнаты.

Агафонов отрекся от налетчиков – никогда не знал и ничего не ведал о таковых, о Лютом слышит впервые, при упоминании о нем он даже руки вскинул в некоем ужасе и пробормотал, мелко похлопав себя ладонью по губам: «Надо же, страхи какие! Это же не человек, а настоящая нечистая сила! Пфу!»

Поиски банды, приезжавшей на двух вездеходах в Никаноровку, ни к чему не привели, и дело об убийстве Анисимова застряло, превратилось в висяк.

Следователи отложили его в дальний угол, сверху нагромоздили несколько папок, но сдавать в архив не стали: всякое может случиться, кто знает – возможно, убийца где-нибудь попадется, и тогда придется вгрызаться в это дело снова…

Похоронили Анисимова на Никаноровском кладбище – разгребли незанятый крестами угол, прочистили к нему дорожку и, с трудом разбивая лопатой и двумя ломами твердую морозную землю, вырыли могилу. Постояли над ней, молча склонив головы и тяжело дыша.

Не выдержал Черепенников, ухватил в горсть половину своего большого тяжелого лица, окутался серым паром, будто загнанный паровоз.

– Все как на войне, – проговорил он одышливо, – и могилу вырыли, как на войне: к земле пригибались, будто от пуль спасались…

– Да-а, пули могут засвистеть в любую минуту. – Микулин откашлялся, в легких у него что-то сипело, фыркало, будто в неведомые дырки, как в свищи, прорывался воздух, на лбу блестел пот, старший, похоже, простудился. – Но мы тоже молчать не будем, – проговорил он и вновь закашлялся.

Молчать они, конечно, не будут, но и активничать им тоже не дадут. У таких войн вообще не бывает победителей, только побежденные, это и Микулин, и Черепенников, и Зубенко с Жигуновым хорошо знали по своему опыту.

– Интересно, приедет на похороны отца его модная вертлявая дочка? – неожиданно спросил, ни к кому не обращаясь, а вернее, обращаясь сразу ко всем, Черепенников.

– Могу поспорить на бутылку – не приедет, – сказал, сплюнув в сторону, Жигунов.

– У тебя, Шарабан, мысли все чаще и чаще возникают о бутылке, больше ни о чем, – недовольно заметил Микулин. – К чему бы это?… Скоро в бутылку целиком залезешь, а сверху пробкой самого себя заткнешь.

– Напрасно ты так… Не наезжай на меня, я не такой. – Жигунов заведенно хихикнул, ну будто не на кладбище они находились, пробежался ладонями по собственным бокам: – Я не такая, я жду трамвая.

– Ага, трамвая, – хмыкнул Микулин, – об одном колесе. – Шмыгнул носом. А вот это на него совсем не было похоже, неужели и он начал растекаться, слабеть, пасовать, поддаваться горю и печали? Нет, скорее это временное… Не каждый же день они провожают в последний путь своих однополчан.

Это пройдет…

Телеграммы они дали и жене Толи Анисимова, и его дочери. Ответа не последовало. Не последует, надо полагать, и дальше. Микулин снова простуженно шмыгнул носом… Нет, это не простуда, – коварные слезы решили забить ему глотку.

Все проходит, пройдет и это. Приехали ребята с заставы, привезли венок. Ни начальник заставы, ни его боевой зам Фарид приехать не смогли: на границе объявлена тревога, – они приедут позже, чтобы посидеть за столом и помянуть старого погранца.

– Вот и все, – проговорил Микулин с глубоким сырым вздохом, – вот и появилась на этой земле и наша могила, родная, дорогая для всех нас. – Он опустил голову, повторил негромко, словно бы хотел услышать слова, которые произносил: – Родная. А когда есть на земле такие могилы, то землю эту не сдают, ее защищают… Так будем защищать и мы. Это наша земля. Не китайская, не корейская, не агафоновская – наша! И нашей останется. Чего это ни будет нам стоить.

На могилу водрузили крест, сколоченный Семенычем, повесили портрет Анисимова в рамочке – молодого, времен службы на заставе, в сержантской хлопчатобумажной форме, при погонах с тремя лычками… Вот и все.

Прощай, доктор.

Ни жена Анисимова, ни дочь его в Никаноровку не приехали – видимо, поминали мужа и отца своего у себя дома, в далеком городе, в комфортных условиях…

Гильза с личной запиской

Пейзаж афганский почти всегда бывал уныл и однообразен, утопающие в дрожащем свете лета горы казались сшитыми из замши, они были шерстистыми на ощупь, мягкими, доброжелательными к человеку, но все было не так. Это старший сержант Боганцов проверил на себе, причем проверил не раз и не два, а – многократно.

Его группа уходила на «боевые» – локальную операцию, чтобы встретить караван верблюдов, идущий из Пакистана с оружием, и по возможности «приземлить» его, чтобы те, кто ждет оружие, не могли наделать бед, а охранникам вообще не дать шанса даже схватиться за автоматы.

Задача вроде бы простая, но одновременно и сложная. Впрочем, в решении таких задач сержант принимал участие еще дома, в Союзе, когда в составе мотоманевренной группы охранял границу… Было это в Узбекистане.

В батальоне было принято всякую группу, уходящую, чтобы перекрыть дорогу какой-нибудь банде, рвущейся в Кабул, считать на «войне», сослуживцы, остающиеся в части, такие же лейтенанты, сержанты и рядовые, уважительно говорили:

– Ушли на войну.

«На войну» – только так и больше никак. А воевать наши ребята, находившиеся в Афганистане, научились, – и патроны научились экономить, и время, и хлеб с солью из походного пайка, и жизни свои сохранять, и друзьям помогать, когда от того, как быстро ты придешь на выручку, зависело все, не только жизнь земляка, а даже то, будет цел какой-нибудь кишлак или нет…

Обычно группы забрасывали на боевых вертолетах, но очень уж пристально начали следить за вертолетами душманы, поэтому группу Боганцова решили забросить в горы бэтээрами – за бронетранспортерами душманская разведка следила меньше, да и задачи бэтээры решали не такие серьезные, как группы вертолетов.

Боганцов прыгнул на броню, вытащил из-под троса, намотанного на буксирные крюки, старый ватник, бросил под себя, поскольку к раскаленной на дневном солнце броне невозможно было прикоснуться, а вот зажарить яичницу на весь взвод можно запросто, и уж поджарить собственную задницу до хрустящей корочки – тем более… Полторы минуты для этой кулинарной операции хватит с лихвой.

Иногда на «противопожарную» подстилку шли душманские одеяла – трофей, добытый на «боевых», но чаще всего – старые ватники или бушлаты. Впрочем, народ в группе был закаленный и превратить собственную кормовую часть в румяный антрекот никто особо и не опасался.

Выдернув из-под троса еще один ватник, Боганцов пристроил его рядом и, хлопнув по нему ладонью, пригласил сесть Чутура – ефрейтора, с которым когда-то служил в мотоманевренной группе:

– Тезка, пра-ашу!

Чутур кивнул и уселся на броню рядом.

Когда бэтээры выкатились за батальонные ворота, начались дорожные мучения: бронетранспортеры – это ведь не вертолеты, езда может превратить человека в мешок пыли.

Земля в Афганистане особая, пыль мелкая, как мука, даже еще мельче, из-под колес поднимается тугим столбом, прилипает к рукам, к лицу мертво, а поскольку цвет у нее карминно-красный, то и люди делаются красными, как перуанские индейцы, либо представители племени рапануи.

Когда бэтээры через четыре часа, совершив несколько обманных маневров, остановились около замшевых горных клыков, под которыми росло целое поле высохшей до проволочной жесткости травы, на лицах бойцов выросли красные пылевые сосульки, стекали вниз, к плечам…

Бронетранспортеры развернулись и ушли, на травяной поляне также никого уже не было, и ничего не было, даже следов – скрывать собственное присутствие ребята Боганцова умели хорошо.

Они вообще умели обращаться в бойцов-невидимок.

В восьми километрах от стеклисто-травяной поляны, на привале, Чутур – хрупкий, как мальчишка, ловкий, – спустился в кяриз, подземный колодец, имеющий выход наверх, наполнил по самый край брезентовое ведро водой, выволок его на поверхность, потом достал еще одно ведро воды…Этого было достаточно, чтобы смыть с себя красную дорожную грязь, мертво прилипшую к коже.

Группа двинулись дальше.

Через полтора часа, уже в густеющих сумерках, расположились у устья ущелья Шолхан, где караванный путь, выпутавшись из каменных теснин, попадал на безмерный простор, где от обилия воздуха и шири предгорья можно было задохнуться. Дальше, в горах, такого воздуха и столько, в таком количестве, нет; в камнях, на высоте, воздуха всегда бывает мало.

В темноте, когда исчезли все предметы, – не было видно даже собственных рук, – группа затихла. Хотя вероятность того, что караван выйдет из ущелья ночью, была равна почти нулю: караванщики – не дураки, ночью отдыхают, а верблюды – тем более не дураки…

На рассвете, в розовой разреженной темноте неожиданно послышалось негромкое медное звяканье, прозвучавшее для Боганцова как сигнал к готовности, – минуты, всего одной минуты группе хватило для того, чтобы очнуться и занять места, расписанные старшим сержантом. Человек опытный, он знал, кого куда поставить, кто где должен находиться в начале схватки, куда какому бойцу нужно переместиться в пиковый момент, в разгар боя и где следует быть в конце операции.

Центральную точку за угловатыми мощными камнями занял Чутур, вооруженный ручным пулеметом.

Звяканье колокольчика, а точнее – колокольца, пришитого к ковровой шейной ленте, украшавшей головного верблюда, повторилось – караван должен был вот-вот показаться из ущелья Шолхан.

И охрану каравана, и груз его, которым можно вооружить стрелковый батальон (шестьсот человек), надо было смять, тех, кто будет отстреливаться – уничтожить, верблюдов – отпустить: могут пригодиться местному населению, груз частично уничтожить, частично отправить в Джелалабад – там знают, что с ним делать…

Боганцов оглянулся на Чутура: как он? Чутур был спокоен, он удобно улегся между камнями и приготовился открыть огонь. Сержант предупредил его: «Игорь, дай каравану выйти из ущелья, сразу не стреляй – выжди». Чутур наклонил голову: понял, мол.

Не знал Боганцов, и разведка это не смогла засечь – ночью караван, который они собирались взять, соединился с другим, таким же длинным, тяжелым, стал удвоенным, а охрана – недобрая сила, оберегавшая его, – утроенной. Боганцов готовился увидеть одно, а увидел другое. Но как бы там ни было, сколько ни вывалится на них душманов, бой надо было принимать. Боганцов погладил ствол «калашникова» – не подведи только… Пожалуйста!

А караван все выползал и выползал из ущелья, конца-края не было верблюжьему грузовому потоку, аккуратно, не издавая даже ватного, почти неразличимого шарканья, ступавшему по каменистой дороге. Боганцов озадаченно отер панамой лицо, качнул головой неверяще и отложил панаму в сторону – сейчас будет жарко, панамой не обойтись.

Первого верблюда за длинный ременный повод вел погонщик, второй верблюд, выносливый, как бронетранспортер, даже не был виден за двумя большими тюками, прикрученными к его спине, между горбами третьего сидел важный господин в пятнистой форме, в тюрбане, украшавшем крупную большеносую голову, дальше шли верблюды с ящиками, тюками, коробами, железными чемоданами, – в общем, волокли обычный военный груз, на первый взгляд, ничего интересного.

Неплохо было бы пятнистого взять в плен и доставить в батальон, но вряд ли душки отдадут носатого – ни живым, ни мертвым, – никаким не отдадут, словом. Если только пепел, когда его спалит какая-нибудь нечистая сила, позволят взять…

Рядом с верблюдом, на котором сидел пятнистый господин, шел здоровенный, наряженный в ватный стеганый халат душман, – судя по головному убору в виде папской шапочки – пуштун, с американской винтовкой М-16, болтающейся на его огромной груди.

На ходу пуштун оборачивался и делал повелительные жесты подопечным – подгонял их: скорее, скорее! Куда-то караван спешил, опаздывал, и пуштун стремился наверстать потерянное. Был он, как показалось Боганцову, начальником не меньшим, чем пятнистый пассажир.

Сержант глянул в конец каравана – ну, когда же выберется из ущелья последний «корабль пустыни»? Но последний дредноут еще даже не был виден – лишь ощущался, шлепал своими растоптанными конечностями по камням ущелья, скрытый пространством, запыленными стенками и углами скал. Чутур покосился на сержанта с немым вопросом: «Не пора ли?»

В ответ Боганцов отрицательно покачал головой. Немая речь его была красноречива: «Нужно увидеть хвост каравана и завалить последних верблюдов, чтобы лишить душков возможности уйти назад, в ущелье и скрыться там…» Это ефрейтор знал и без Боганцова.

Когда из ущелья наконец выплыл самый последний верблюд, таща между горбами два железных, перевязанных прочной веревкой короба, Боганцов, сжимая зубы, негромко скомандовал:

– Огонь!

Чутур первой же очередью сбил с ног трех, замыкающих караван верблюдов и вместе с ними – двух погонщиков, шагавших сбоку, надежно запечатал отход в ущелье, – жалко, конечно, было губастых дредноутов, имевших тысячелетнюю родословную, но иного пути не было, и вообще на всякой войне жалости отводится очень мало места, война и жалость несовместимы…

В первое же мгновение стрельба оглушила людей – обе стороны, так бывает всегда, и будет, наверное, всегда. Охрана каравана была подготовлена – в мгновение ока камни, за которыми сидела группа Боганцова, начали с грохотом дробить душманские очереди, только струйки едкой каменной пыли вспухали над головами бойцов и растворялись в воздухе. Душманов было в три раза больше, чем людей у Боганцова, – и это, не учитывая тех правоверных, которые после первой очереди Чутура легли на землю с распахнутыми черными ртами и закрученными к небу бородами.

Здоровяк с американской винтовкой, которого Боганцов не выпускал из вида, – как и пятнистого седока, – стремительно сдернул с шеи винтовку и ткнул ею в «пассажира», но сержант опередил его… Он понял, что пятнистого – скорее всего, иностранца, нельзя было сдавать «шурави» ни под каким предлогом, лучше уничтожить его, чем сдать, вот здоровяк пуштун решил вначале выполнить этот приказ, а потом уж все остальные…

Прикончить пассажира он не успел – Боганцов достал его из своего «калашникова» раньше, здоровяк попытался распахнуть рот с плотно стиснутыми зубами, но не смог, винтовку не выпустил и, заваливаясь на спину, нажал на спусковой крючок М-16. Выстрела не последовало – то ли патрон бракованный попался, то ли заело что-то в механизме автоматической винтовки, то ли у пятнистого имелся свой бог, который охранял его особенно тщательно…

Уходя на тот свет, здоровяк успел еще несколько раз нажать на спуск винтовки и опять не последовало ни одного выстрела… Душман клацнул зубами и, подмяв под себя винтовку, распластался на влажных, покрытых росой и кровью, – всем вместе, вперемежку, – камнях, выдавил из горла громкое рычание и замер.

«Пассажир» быстро сообразил, что надо делать – поспешил соскользнуть с верблюда вниз, спикировал удачно и громоздким мешком распластался на земле.

– Пятнистого берем живым, – передал Боганцов по цепочке, добавил: – Если, конечно, сами будем живы. – В следующий миг вскинулся, крикнул Чутуру: – Игорь, в хвосте каравана – пулемет!

Гибкий, плоский, как доска, человек в серой рубахе и головном уборе, похожем на лепешку, плотно натянутую на голову, проворно вскарабкался на верблюда и выдернул из вьючного мешка ручной пулемет. Чутур тоже не медлил – стремительно развернулся со своей машинкой и с ходу, еще в движении, полоснул по душману-доске. Попал точно – душман, как фанерная фигура, пролетел по воздуху несколько метров, закричал запоздало и шлепнулся на камни – только красные брызги посыпались в разные стороны.

Время в бою обладает способностью сжиматься до предела – порою многократно, это Боганцов отмечал не раз, на зубах начинает скрипеть пороховая копоть, дыхание делается сиплым, – но какой бы ни была нагрузка, как бы ни слезились глаза от напряжения, под контролем надо было держать все минуты боя без исключения, и всех ребят, находящихся с ним, – не упускать ни одной мелочи, даже ничтожной, иначе пуля прилетит откуда-нибудь со спины или сверху, с ближайшего горба, с хребта, с каменного столба, с «жандарма», как в группе называли отдельно стоящие скальные столбы – словом, откуда угодно… Бой – это бой. А вот то, что время сжимается, как шагреневая кожа, и чем труднее бой, тем больше оно сжимается, – это, похоже, стало неким законом для людей, которые часто бывали с Боганцовым в боях. У других, вполне возможно, все происходит иначе, – у каждого по-своему, – а у старшего сержанта это бывало именно так…

Пятнистый тем временем зашевелился – решил выползти из-под верблюда и скрыться за гладким замшелым валуном, Боганцов засек это и дал короткую очередь из «калашникова», отсекая супостата от укрытия, и тот поспешно поскребся обратно, на свое место.

Сбоку раздался вскрик. Шевцов, молодой парень, из последнего пополнения, – увлекся, высунулся из-за каменного прикрытия и угодил под пулю. Пуля, к несчастью, оказалась точной и злой, – попала Шевцову в голову. Сержант дернулся, словно пуля попала в него самого, обожгла тело, горло стянула невидимая петля… Вот и не обошлось без «двухсотого», ранение в голову – штука такая, что Шевцов может и не выжить…

По ту сторону каравана, за каменной грядкой укрылись сразу трое душманов, один из них, как понял Боганцов, и срезал Шевцова.

– Ах вы, скоты! – хрипло пробормотал Боганцов, прицелился, нажал на спусковой крючок автомата и выругался: в рожке-то – ни одного патрона. Лопухнулся он…

В Афганистане бойцы научились сами спаривать рожки, – располагали их валетом и перетягивали изоляционной лентой. Было это очень просто и удобно. Особенно в бою, когда счет шел на мгновения и надо было быстро сменить опустевший рожок. Боганцов поспешно отщелкнул рожок, из «лифчика» достал второй, ткнул, не глядя, дернул на себя затвор, но стрелять было поздно – душманы «переселились» за следующую гряду камней – то ли сгруппироваться решили, то ли уйти.

Пятнистый решил вновь уползти за приметный гладкий валун, и Боганцов, выкрикнув предупреждающе: «Не шали, прохор!» – дал короткую очередь из свежего рожка. Пятнистый покладисто вернулся на старое место – возражений более серьезных, чем у «калашникова», он не нашел. Не было их у него…

Наши ребята часто звали душманов «прохорами», – особенно тех, кто был неповоротлив и тяжел на подъем, – как и «рубахами» – за длинные, ниже колен, серые рубахи, «духами» – это было очень распространенное словечко, «тюрбанами» – за головные уборы, не похожие на европейские, «чалмами», «чертями» и так далее, – кто как, в общем.

– То-то же! – запоздало и зло выкрикнул Боганцов.

«Прохоры» – тройка, на чьей совести был Шевцов, успела установить легкий миномет и теперь выпустила по группе «шурави» первый заряд. Он хлопнул о камни со слабым придавленным звуком. За спиной Боганцова, в камнях, где лежали его ребята, раздался еще один сдавленный, рассеченный болью на несколько ломтей вскрик. Сержант дернулся – будто бы в него самого всадилась проклятая мина. В кого угодил осколок – кусок самодельной дюралевой оболочки?

– Пукалюка зацепило, – услышал он.

Пукалюк – рыжий, высокий, прирожденный баскетболист, тоже был из новых, из последнего пополнения, в стычках еще не обтерся, вот и попал под заряд. Но позицию не бросил – значит, держится, терпит. Около него уже ползает с бинтом рядовой Соболевский, исполняющий в группе обязанности «таблетки» – санинструктора – перевязывает.

Почти над самым ухом сержанта загрохотал пулемет – Чутур сместился ближе к нему и бил сейчас по дальним камням, в которых засели душманы с минометом. Если им позволить вольно размахивать руками и швырять свои консервные банки с небрежно приклепанными хвостами, то они скоро не только миномет, а и безоткатное орудие извлекут из складок какого-нибудь толстого верблюжьего брюха и начнут шарашить по группе Боганцова в упор. А эта песня в данном бою совсем не нужна.

Сержант прикинул: если по этой тройке пустить гранату из подствольника, достанет она деятелей в неглаженых рубахах или нет?

Шансов достать было немного – пять из ста, а вот если произвести комбинацию и ударить по ломаной траектории, то очень даже может быть… Во всех случаях жизни душкам будет щекотно. Боганцов не выдержал, усмехнулся, переместил ствол вправо, на пыльный рыжий «жандарм», окруженный рослой сухой травой, и послал гранату в него.

Взорвалась граната с оглушительным треском в полуметре от макушки «жандарма», и рой осколков снопом сыпанул на душманов, прижавшихся к земле около миномета – огонь Чутура не давал им возможности подняться даже на четвереньки.

Миномет взмыл в воздух, круглая черная плита отлетела в сторону, и два стрелка в своих лепешках-бурбахайках, нахлобученных на головы, ткнулись физиономиями в землю. Живы они были или нет – с ходу не понять.

Плохо было, что прицельной стрельбе мешали верблюды – лезли они под пули, хотя к грохоту относились спокойно, от взрывов не шарахались, – ко всему были привычны, не один и не два раза, видать, испытали это на себе, прогнать их было невозможно; иногда верблюды начинали реветь, и рев их был громче пароходного, небо начинало трепетать, а кое-где вообще рвалось на клочья…

Казалось, что бой идет уже не менее получаса, но, когда Боганцов глянул на запястье, к которому циферблат был словно бы припечатан, оказалось – всего четыре минуты. Даже стремительное горное солнце не успело подняться и осветить ущелье Шолхан, – ущелье продолжало пребывать в розовом мраке, из которого выползали плотные хвосты тумана. Было в этом что-то чужое, враждебное человеку.

Мины больше не накрывали камни, в которых находилась группа Боганцова. Хоть с этим-то было все в порядке.

Стрельба стала редеть – похоже, часть душманов оттянулась в ущелье, затаилась там, пятнистый той порой ожил вновь, зашевелился, начал суетливо ощупывать приклад американской винтовки, придавленной телом здоровяка-пуштуна, Боганцов вновь обрезал его потуги короткой очередью.

Предупреждения было достаточно – пятнистый затих. Собственная судьба была понятна ему окончательно: придется давать показания в штабе у «шурави». Сержант крикнул Чутуру:

– Тезка, прикрой!

Тот ответил жестом: все понятно, мол. Сержант стремительно перелетел через камень, за которым находился, скатился в небольшой влажный ложок, затем, не прерывая движения, перемахнул в следующий ложок. Когда находился метрах в десяти от пятнистого, неожиданно ощутил: он находится на мушке.

Где, из какого угла на него смотрит чужой ствол? Из-за какого конкретно камня? Боганцов подхватил автомат, перевернулся через спину и очутился за небольшим, хорошо прикрывшим его гребнем. Вовремя он совершил гимнастический кульбит.

А Чутур вообще толково развел эту ситуацию – успел засечь стрелка, позарившегося на сержанта, и когда душман решил сменить позицию, чтобы с нового места достать русского, накрыл его очередью. Действия всех, кто находился на этой площадке, были очень расчетливыми, образовавшаяся прореха пустой не осталась, и когда Боганцов метнулся к следующему гребню, более высокому, более надежному, опять попал на мушку.

Пуля мимо не прошла, царапнула его по плечу, опалила таким огнем, что у сержанта из глаз посыпались искры, несколько пуль всадились в автомат и выбили его из рук. Боганцов хлопнулся на землю, замер, но в следующее мгновение мозг вспорола раскаленная мысль: он же находится на открытом пространстве, под пулями!

Надо как можно скорее нырнуть куда-нибудь, притиснуться к камням, иначе его превратят в обычное решето… Боганцов не шевелился. Приоткрыл один глаз. Удобное укрытие находилось в пяти метрах от него – несколько корявых камней, сцепившихся в полукруг; что еще зацепил он взглядом – в стороне валялся его «калашников» с погнутым откидным прикладом и вдавлинами, оставленными на защитном кожухе, с рванью в металле… Были еще поломки. Наверное, автомату пришел «кердык», – вряд ли с такими ранениями, нахлебавшись пыли, каменного крошева, он сможет работать.

У душманов автоматы в основном китайские, а это – совсем не то, что произведено на советских заводах. Да и его автомат записан за ним, внесен в карточку… Та-ак, надо подготовиться к броску, напрячься, сжаться в комок и-и-и… Он собрал себя в горсть, в кулак, прямо с земли метнулся в сторону, будто зверь, потом еще раз прыгнул вбок и в следующее мгновение уже был у неровного каменного полукруга.

Но вот ведь как – схоронка эта была уже занята, в ней сидел душман и перевязывал себе простреленное плечо американским бинтом.

Сержант знал эти бинты, знал, как они упакованы, знакома была и яркая этикетка, наклеенная на оболочку бинта… Казалось бы, яркие цвета совсем несовместимы с войной, война – это приглушенные защитные краски, не бросающиеся в глаза, мерцающие, способные растворяться в воздухе, американцам же «закон военной скромности» не был писан вовсе, они не придерживались его.

Что ж, на своей территории американцы не воевали никогда, они привыкли направлять в чужие государства своих бандитов, которые могли воевать только, если не встречали сопротивления. В таких случаях они были героями, воинами с большой буквы, но если сталкивались с толковым противником, то довольно быстро брали ноги в руки и поскорее старались покинуть место боя. Яркие краски – это признак похвальбы, того, что господа переели… И техники переели, и витаминов, и жирных кур своих, и электроники, способной, по их мнению, решать мировые проблемы… В общем, яркая этикетка характеризует и производителей, и потребителей одинаково.

Боганцов не раздумывал ни секунды, засипев сдавленно, словно бы кто-то перекрыл ему дыхание, он прыгнул вперед и опечатал душмана ногой, хотя, честно говоря, не должен был его убивать, а – взять в плен.

Взять в плен несложно, только куда он его потом денет? На своем горбу потащит в штаб батальона? Сил на это не хватит, поскольку Боганцова самого зацепила пуля. Хорошо еще, что рана не кровоточит – пуля поджарила ее, на коже образовалась корочка, она и не дает сочиться ни крови, ни сукровице.

И убивать этого душмана жалко, в биографии его, может, вообще не было убийств, но он взял в руки оружие, и теперь ему совсем необязательно быть убийцей, он – с оружием, а раз дело обстоит так, – через десять минут может убить кого-то, он противник и как противник должен быть уничтожен. И жалости, слюням девчоночьим здесь совсем не должно быть места.

Чутур из своего пулеметного гнезда хорошо подстраховал сержанта. Пока Боганцов совершал бросок к каменному гнезду, Чутур накрыл стрелка-душмана очередью, тому ничего не оставалось, как нырнуть вниз и засунуть голову себе в коленки, чтобы ничего не видеть, ничего не слышать.

Кстати, пятнистый продолжал лежать под верблюдом, который на стрельбу не реагировал совершенно, лишь меланхолично шевелил губастым ртом, жуя собственную слюну – пятнистый также ничего не видел, ничего не слышал, лежал в позе эмбриона, скорчившись в кокон, сунув голову в колени, закрыв глаза и зажав ладонями уши. Все, спекся гражданин.

Боганцов выглянул из-за камней. Без автомата он ощущал себя неуютно: с одной стороны, он привык, чтобы в руках было оружие – не винтовка, не дальнобойный «бур», не огнемет и не станковый гранатомет, а автомат Калашникова, десантный вариант, с другой стороны, с оружием всякий человек делается смелее, так и Боганцов – ведь ему, как и всем, тоже была ведома такая штука, как страх. До искалеченного автомата своего, лежавшего в камнях, было метров двенадцать-пятнадцать, не больше…

Три, максимум четыре секунды ему понадобится, чтобы подхватить автомат и нырнуть в следующую каменную заплотку. А от нее прыгнуть к верблюду, под которым лежал пятнистый…

Морщась от боли в опаленной руке, он втянул сквозь зубы воздух в себя, выдохнул и через две секунды находился у своего побитого автомата, подхватил его, через мгновение очутился около следующего каменного гнезда, созданного самой природой, и почти ушел от пули, уже пущенной в него… Впрочем, можно сказать, что ушел: пуля всадилась в «сидор», висящий на спине, набитый несколькими рожками, сухим пайком, фляжкой, в которой плескалась родниковая вода – редкость для Афганистана, и в довесок – двумя полевыми аптечками, – с силой толкнула сержанта вперед.

Кроме невежливого обращения с бывшим пограничником, а ныне – воином Советской армии, ничего не было, только это, хотя и это сержанту очень не понравилось. Боганцов сунулся в угол каменной схоронки, хотел было перекреститься, но не сделал этого, вздохнул тяжело.

В следующее мгновение он засек в просвете между камнями темное бородатое лицо с вывалившимися из-под бровей глазами – душман несся не на сержанта, а на пятнистого, держа перед собой автомат… Явно получил приказ уничтожить этого человека – нельзя, чтобы он попал в руки «шурави», как здесь звали советских людей. Это Боганцов понял и в горячке, в боли совсем забыв, что автомат его искалечен, стрелять не будет или, если выстрелит, может выплюнуть свинец в самого стрелка… По правилу кривого ствола.

Но покореженный «калашников» не только стрелял, несмотря на свои раны, а стрелял точно, правило кривого ствола было ему неведомо. После второй пули душман надломился и в следующее мгновение уже сгребал своей бородой пыль с камней.

Стрельба сделалась редкой, но все равно она не угасла, Боганцов отмечал сейчас каждый выстрел, слышал, как пули с тонким злым пением резали пространство. Пятнистого надо было брать немедленно и тащить в укрытие, это Боганцов понимал хорошо, явно деятель этот прибыл с каким-то заданием из Пакистана, знает много того, чего не знают «прохоры»… То-то душманы так суетятся, подбираются к нему.

Обогнув каменный выступ, сержант кинулся к пятнистому, но в этот момент третья пуля догнала его и сбила с ног, Боганцов, не выпуская из рук автомата, накрыл собою пятнистого и спас его…

Как потом выяснилось, спас не напрасно, сведения, которые пятнистый выложил потом в разведотделе, оказались настолько ценными, что их отправили в Москву.

Через четыре минуты бой был закончен.

Часть душманов ушла в ущелье Шолхан, – ушла на хорошей скорости, бегом, теряя галоши и ватные тюрбаны. В группе тоже были потери.

Сержант лежал с открытыми глазами, слушал тишину и не верил, что это тишина. На войне, даже такой, как афганская, которая ни на какую другую войну не была похожа, тишины не бывает, а то, что солдаты считают тишиной – это не тишина, а нечто другое, чему и названия-то нет.

Он лежал боком, перед глазами его бегали муравьи. Крупные горные муравьи с угловато вывернутыми чреслами и длинными усами. Ноги у них тоже были длинные. Как у лосей в России. Муравьи носились шустро, как лошади, лежащего человека обегали стороной, не приближались – видимо, запах у Боганцова был не тот, не муравьиный.

В это время рядом зашевелился пятнистый. Сержант приподнял автомат и громыхнул стволом о камень, просипел дыряво:

– «Прохор», ты нам нужен живой. Понял?

«Прохор» затих.

Так он и держал пленника около себя, бил автоматным боком или стволом о камни, заставлял его сжиматься в кокон и сипел:

– Лежи, «прохор», смирно. Иначе застрелю.

Не знал Боганцов, разумеет пятнистый русскую речь или нет, но пленник покорно засовывал голову в колени и лежал сейчас, не двигаясь, – слушался сержанта. Сознание то уходило от Боганцова, то приходило к нему…

Очнулся он, когда на каменную равнину, расположенную в ста пятидесяти метрах около темного гулкого лаза ущелья сел первый из четверки вертолетов, прибывших, чтобы забрать бойцов Боганцова и часть грузов, которые волок на своих горбатых спинах караван. Пятнистого погрузили в вертолет прежде всего, – как ценный трофей, – и правильно сделали. Следом пошли медикаменты, они были даже более дорогими, чем пленник; лекарства у наших ребят, конечно, имелись, но только не американские, а родные, советские, производства разных городов – Хабаровска, Пензы, Москвы, Свердловска, Тюмени…

Все оружие, шедшее с караваном, увезти не удалось – слишком много его было, часть пришлось сложить в камнях, – особенно китайское, – и взорвать.

Когда Боганцова внесли в вертолет, он находился без сознания. Чутур на всякий случай проверил воротник сержанта – сзади, в одежде, в куртках-песчанках, у всей группы в воротники были зашиты небольшие автоматные гильзы калибра 5.45, в гильзах – запечатаны записки с опознавательными данными, по которым можно найти родственников солдата, опознать его самого: кто, что, где родился, где пригодился и так далее.

Гильза в воротнике Боганцова имелась, так что в госпитале сержант не потеряется, даже если будет без сознания. Автомат его, искореженный, изуродованный пулями, тоже взяли с собой – не оставлять же врагу.

Майор, командир вертолетной группы, удивленно оглядел изувеченный автомат – изуродован ведь здорово, в металле есть даже дыры, – на что он годится? Если только в музей, как доказательство того, что «калашников» будет стрелять, даже если от него останется лишь одна гайка, погнутая скоба от откидного приклада, да пара заклепок.

Стрелял же он у этого сержанта, когда понадобилось сбить с ног несущегося с паровозной скоростью двухметрового бегемота-душмана, как рассказывали бойцы группы…

А группа сработала неплохо, положила почти всю охрану каравана, хотя пострадала и сама: несколько раненых и двое «двухсотых».

Через десять минут вертолеты взлетели, некоторое время шли над землей низко, сбивая грохотом лопастей пыль и седину с древних, оглаженных временем и солнцем гор, потом поднялись резко, почти вертикально, и ушли за ровный, будто обработанный, хребет и исчезли.

Верблюдов оставили на месте боя, у ворот ущелья Шолхан, – через час здесь будет голо, только острый запах пороха еще будет висеть в воздухе, – верблюдов разберут местные дехкане: что-что, а кони, буйволы, верблюды, прочая тягловая сила им требуется всегда, и ныне, и впредь.

Боганцов потерял много крови, ослаб, но за жизнь держался цепко и, приходя в себя, раздвигая губы в мученической улыбке, произносил:

– Надо обязательно, с полной нагрузкой отыграть все таймы, которые отвел нам Всевышний, а потом еще попросить у него дополнительное время – и Он не откажет…

В Кабуле, в госпитале, сержанту сделали перевязку, блокировали боль, два часа заставили полежать под капельницей и так называемым «овощным бортом», которым привозили капусту, картошку и арбузы, отправили в Ташкент, – обратный рейс в Союз был совершенно пустым, что вызвало у начальства удивление, поскольку так почти никогда не бывало, из Ташкента – в Москву, в госпиталь.

Там Боганцову не дали угаснуть и довольно скоро поставили на ноги, а через две недели он, кряхтя болезненно, словно бы привыкал к новому телу, уже прогуливался по зеленой территории госпиталя, старался, чтобы ноги привыкали к земле, глаза к пространству, руки – к каким-нибудь предметам, которых в Афганистане не было, – например, к шахматам…

Вообще-то, если честно, госпитали, которые располагались дома, в Союзе, всегда переворачивали жизнь людей, получивших ранения, вносили поправки, что-то изменяли, что-то добавляли, что-то урезали, поэтому многие раненые старались лечиться в самом Афганистане, не выезжая в Союз, в госпитале сороковой армии. По одной причине – здесь они находились среди своих, ничего и никого не стеснялись, поэтому и выздоравливали в два раза быстрее, чем где-нибудь в Калинине, в Томске или в Москве.

Тот день нарисовался пасмурный, с серыми, словно бы присыпанными пороховой копотью, рваными облаками, низко ползущими над землей, кое-где даже вообще оставляющими на макушках деревьев клочья своей плоти, очень схожей с ватой, вышедшей из употребления.

Дневной свет был заменен электрическим, поэтому госпиталь плыл по темному, колеблющемуся, как дым, пространству подобно торжественно сияющему круизному кораблю, ни мрак, ни темнота ему не были страшны.

В палату, где лежал Боганцов, заглянул капитан Ходаков, человек смешливый, выполнявший в отделении роль и воспитателя, и психолога, и утешителя, если кому-то из раненых было горько, и няньки для новичков, только недавно начавших солдатскую службу и попавших в беду, – такие люди, как капитан, в любом учреждении нужны – и в военном, и в сугубо гражданском.

Увидев кровать Боганцова пустой, он вопросительно и одновременно строго приподнял одну бровь – таким капитан бывал редко, подбородком повел в сторону пустой кровати.

– Куда подевали героя, бойцы?

Объяснять, в каких краях скрылся сержант, не пришлось, Боганцов появился в палате до «разборки полетов», увидев начальство, сомкнул растрепанные задники больничных тапочек. Капитан заулыбался так, что улыбка его была видна даже со стороны затылка, и не только затылка, но и со спины, потряс руку сержанту, как равному по званию.

– Сегодня в госпиталь пришла новость, Игорь Игоревич, – специально для вас, – торжественным, как перед строем, голосом, на «вы», сообщил капитан; давно к Боганцову не обращался таким тоном, у него даже в висках сделалось тепло, – из города Ижевска, где живет конструктор автоматов генерал Калашников. Автомат ваш привезли из Афганистана и передали в музей завода.

– За что же такая честь, товарищ капитан? – не выдержал Боганцов. – Я угробил автомат, не сберег, виноват…

– Зато автомат показал такую живучесть, какую не имеет ни одно оружие в мире. А поскольку вы имеете к этой истории прямое отношение, от имени генерала Калашникова вам велено объявить благодарность.

От неожиданности Боганцов даже забыл, какие ответные слова должны звучать в таких случаях, вновь вытянулся и пришлепнул друг к дружке разбитые пятки шлепанцев, Ходаков все понял, улыбнулся вольно, раскрепощенно, так, что улыбка была видна со спины, – фирменная улыбка была у капитана, ничего не скажешь, позавидовать можно.

Собственно, Боганцов и завидовал капитану, он так улыбаться не умел, чему-чему, а этому делу надо обучаться специально. Афганистан же учит вещам совершенно иным.

– Но это еще не все, – сказал Ходаков и, гася улыбку на лице, признался: – Люблю приносить людям хорошие новости… Еще генерал Калашников распорядился передать вам зеленый автомат с именной табличкой конструктора. Вы знаете, что такое зеленый автомат?

– Конечно.

– А я не очень.

– Это небольшая серия автоматов, которые выдают только пограничникам… Оружие с пограничным оформлением.

– А я и не знал, – укоризненным тоном (он укорял самого себя) произнес капитан и виновато развел руки в стороны. – Век живи – век учись… И все равно неучем помрешь. Увы!

Ну, это капитан напрасно наговаривал на себя, он – очень даже современный, грамотный офицер, и человек грамотный – знал, нужно ли солдату в походе иметь при себе пару головок чеснока, можно ли, положив пушку набок, по кривой траектории стрелять за угол дома, в каких краях зима бывает зеленой и еще несколько сотен разных иных премудростей, совершенно неведомых другим людям.

Другим неведомо, а Ходакову ведомо. Он вообще относился к категории командиров, которые от бойцов не прячут личную посылку с вкусностями, присланную мамой из дома, и солдата, чтобы прощупать минное поле, не посылают впереди себя – пойдут прежде сами.

– Что вы, что вы, товарищ капитан… – смущенно пробормотал Боганцов.

– В общем, пляшите, Игорь Игоревич, – не сбавляя вежливого великосветского, очень обходительного тона, произнес Ходаков, – это праздник не только для вас – для всего отделения.

Хорошие новости прибавляют здоровья, это закон, хоть и не мог Боганцов еще плясать – не зарубцевались афганские метки, – а пару раз мягко притопнул матерчатыми шлепанцами, потом добавил еще пару притопов: весть была действительно хорошая… Про тех, кому генерал Калашников отписывал зеленые автоматы, обязательно писали газеты, так что, возможно, напишут и о старшем сержанте Боганцове.

Добрый день выдался однако, несмотря на скоростной полет рваных темных облаков над землей и холодную морось, заполнившую пространство, от которой ныли раны и немели кончики пальцев.

Только ведь зеленые автоматы были созданы специально для погранцов и отдадут ли именное оружие генерала ему, поскольку он вроде бы уже проходит по другому ведомству – Министерству обороны?

Впрочем, если повезет – отдадут, такие случаи уже были, Боганцов о них знал и теперь рассчитывал, что ему повезет так же, как и другим.

Вечером пришло письмо из «ограниченного контингента», как часто называли сороковую армию, от Чутура, – Игорь сообщал о новостях батальонных, о «тиши и благодати», которые наступили после их операции по уничтожению каравана: батальон больше в боях не был… Так что и новостей особых не было, только «старости». А «старости» – это старости, они могут жить годы.

Вообще-то все было понятно: наступила пора, когда «ограниченный контингент» научился воевать в непривычных условиях, в горах, в долинах, имеющих подземные сообщения – колодцы, соединенные друг с другом ходами на глубине, иногда очень приличной, – в кишлаках, похожих на крепости… А когда пришел опыт, то и потерь стало меньше, – к слову, много меньше стало и «войн» – стычек, погонь, боев стало меньше.

В Джелалабаде, куда перевели батальон, было так жарко, что подошвы кроссовок (да и «берцев» тоже), горели с дымом и искрами в раскаленной пыли… Хотя дышалось легко: сказывалась близость гор, вершины были хотя и не очень высокие, но на климат местный все-таки влияли…

«Тебе передают привет все наши, даже те, кто прибыли с последним пополнением и Игоря Боганцова еще не видели, а только о нем слышали, но это ничего не значит, молва – штука могучая, так что принимай целую корзину приветов. Найди ей в госпитале достойное место, ладно?

Но приветы еще не все. Недавно к нам в модуль заходил командир батальона Ситников, интересовался, чего слышно о твое выздоровлении? Сказал, что тебя наградили Красной Звездой и он хотел бы вручить орден в расположении нашей части. Так что, тезка, держи краба, наш взвод поздравляет тебя и обнимает, целиком…»

Хорошие новости всегда добавляют тепла внутри, даже дыхание делается другим, так и у Боганцова, к лицу у него приклеилась широкая улыбка… Как у капитана Ходакова.

Народ в палате засуетился – люди тут лежали опытные, даже ушлые, они без всякой натуги поняли, что свершилось нечто такое, чего положено обязательно обрызгать медицинским спиртом. И желательно – два раза… А еще лучше – три.

– Что повесили на грудь? – поинтересовались у Боганцова в палате и на всякий случай выстроились в очередь, чтобы пожать ему руку. – С чем поздравлять-то? С орденом? С медалью? А?

– С теплым письмом из родной части, – не моргнув глазом, ответил сержант. – А это – самая высокая награда: все живы, здоровы и мне того же желают.

– Эт-то верно, – согласилась с ним палата, хотя лица у соседей сделались разочарованными. – А насчет обмыва что? Ничего не будет?

– Почему же? Хорошее письмо тоже можно обмыть. Не только можно, но и нужно.

Наступила пора выписки. Боганцову из каптерки лечебной части принесли форму-песчанку из бэу – бывших в употреблении: брюки с высокими шлейками для ремня, куртку с карманами не только на груди, но и на рукавах; куртку, как рубаху можно было заправлять в штаны, а можно и носить навыпуск, как бойцу было удобно, так он и носил, уставных ограничений не было.

Цвет у песчанки был выгоревший донельзя, почти как у канцелярской бумаги, которая и белой не была, и тона не имела никакого – ни охристого, ни желтоватого, так ткань выцвела на жестком афганском солнце…

Народа в госпитале было немного, хотя здесь собрали больных со всего Союза, из всех частей, были и афганцы такой же комплекции, как и Боганцов, форму одного из них и принесли сержанту, он издали, даже не трогая песчанку пальцами, определил, что одежда эта – не его. Чужая, другого бойца…

А правило в Афганистане было одно: если хочешь, чтобы по возвращении в родную часть не посыпались какие-нибудь ненужные приключения, возвращайся в батальон в своем костюме, не в чужом.

Пришлось обращаться к улыбчивому капитану Ходакову, кроме него, никто не мог, наверное, помочь. Если только генерал, начальник госпиталя, но до него добираться очень высоко.

– Для героя-афганца наши костюмеры обязаны расстараться, – сказал капитан и пообещал: – Они обязательно расстараются.

На следующий день в отделение, где лежал «ранбольной» Боганцов, принесли пять комплектов формы-песчанки разной степени выгоревшести, хотя ни одна из них не была похожа на саму себя полугодичной давности, сержант мельком глянул на одежду и ткнул в один комплект, лежавший в середине.

– Это и есть… Моя одежда.

Кладовщица, принесшая форму, недоверчиво сощурилась:

– А чем докажешь, солдат, что это – твой комплект?

– Не солдат, а сержант.

– Неважно. Так чем докажешь? Меткой от пули? Ты ее не найдешь… Мы всю одежду штопаем очень тщательно. А, солдат?

– Не солдат, а сержант.

– Неважно.

– В воротник куртки вшита гильза от автомата Калашникова калибра пять – сорок пять. Вскройте ее – и вы убедитесь…

– Да? – недоверчивая кладовщица сунула руку в карман халата и вытащила небольшие ножницы – явно не портновские, скорее педикюрные, с узкими кольцами для пальцев, щелкнула ими. В этом остром звуке, в щелке, было сокрыто что-то неверящее, заставляющее человека напрячься.

Нащупав куртку, она промяла пальцами небольшой, почти неприметный бугорок, возникший на изнанке воротника еще до стирки, и недовольно произнесла:

– Ага!

Нет бы бабке обрадоваться, но физиономия у нее сделалась, как у старой лягушки. Ножничками она вспорола матерчатую схоронку в воротнике, извлекла из нее автоматную гильзу. Лицо у старухи сделалось еще более недовольным.

– Ага! – В голосе ее возникли глухие, очень упрямые нотки, словно бы она хотела обвинить сержанта в чем-то недобром, хотя слова ее уже не имели никакого значения. В записке, извлеченной из гильзы, были указаны все «позывные» Боганцова.

Форму-песчанку, выстиранную, выглаженную, пришлось вручить сержанту, в ней он и отбыл в свою часть, в город Джелалабад. Впечатление от госпиталя у него осталось отличное, кроме, может быть, старухи с брюзгливо откляченной нижней губой, заправлявшей на складе одеждой, побывавшей не только в употреблении, но и под пулями.

Прибыв в батальон, сержант, как и положено, доложился о госпитале, о том, как там лежалось и какой красоты работают в отделениях девчонки… Впрочем, не только девчонки, а и… Тут он рассказал о бабке-кладовщице, вместе с ребятами посмеялся над ее придирчивостью.

– Эта тетушка любого генерала может поставить во фрунт, не постесняется.

– В Афганистан бы ее, на должность старшины роты, тогда бы мы картошку ели с мармеладом.

– Поздно. Все говорят, что скоро мы отсюда уйдем.

– Эх, перевестись бы снова в погранцы. – Боганцов не выдержал, потянулся, он словно бы раны свои проверил: надежно заштопаны или не очень?

Слова его были услышаны: скоро их батальон отвели на отдых, а потом и на переформирование, часть бойцов перебросили в маневренную группу, подчиненную пограничному командованию, в первую очередь в ММГ попал Боганцов, как владелец «зеленого» автомата, и у сержанта началась новая жизнь.

Но рассказ на этом не заканчивается, про Боганцова еще можно писать, да писать…

А мне вспомнились события середины восьмидесятых годов, когда еще был жив Союз и мы не думали, не гадали даже, что наша большая и дружная семья когда-нибудь внезапно распадется…

По заданию одного толстого журнала я находился в командировке в Ливане, в горах… В Ливане в ту пору шла война, которую можно было назвать и гражданской, и войной за территории, и освободительной, и войной за торжество правды – какой угодно, дело не в определении, а в том, что всякая война – это боль для человека, именно ему приходится расплачиваться своей кровью, а то и жизнью за планы и намерения политиков.

В горах, возвышавшихся над хлебной долиной Бекаа, я оказался в группе палестинцев, там и заночевал. Костер развели очень искусно – такой, что ни сверху, с гор, ни сбоку, откуда может близко подойти неприятельская разведка, ничего не было видно. Вокруг огня расположились бойцы. Вечерняя еда, разговоры, печальные палестинские песни, легкий светящийся дым, тающий на высоте двух метров, крупные зеленые звезды над головой, все это создавало особую обстановку, которую, наверное, лишь на востоке и можно встретить…

Вдруг зазвучала песня, в которой часто упоминалось слово «кляшен». «Кляшен, кляшен…»

Это была песня об автомате Калашникова. Выговорить длинное слово «калашников» палестинцам было очень трудно, по-арабски это слово было почти не произносимо, поэтому палестинцы облегчили его, произносили «кляшен», и в песню оно вписалось, как родное – будто бы всегда присутствовало в песенных текстах… Я уже не говорю о том, что все палестинцы, как один, были вооружены автоматами Калашникова калибра 7,62.

Автомат Калашникова присутствует в гербах нескольких стран, Калашами называют новорожденных, и это имя привилось, стало своим у разных народов, оно вошло, как мужское имя, в язык. Более популярного автомата, чем «калашников», в мире нет. Кое-кто пытается противопоставить ему автоматическую винтовку М-16, но на практике американка очень часто бывала бита, как старая капризная барыня.

В Афганистане, случалось, проводили пробные стрельбы из М-16 и «калашникова», чтобы понять, что есть что и какое оружие лучше? Лавры во всех случаях доставались «калашу», хотя иногда случалось, что пули у него шли в рассев, но виноват был стрелок, автомат всегда работал, как часы, не отказывал в любых условиях, – вытащенный из грязи, из воды, из болота, из жидкой глины, из едкой местной, красной, как кровь, пыли, – отовсюду.

А американка, стоило ей только малость перегреться, умолкала надолго, даже чихать не могла, не то, чтобы стрелять. И это – факт.

В общем, песня палестинцев была понятна, как понятна и их благодарность оружию, сделанному на земле, где многие из этих ребят никогда не были.

В горном лесу кричали ночные птицы, раздавались шорохи, всхлипы, стоны, чихи, рычанье и рявканье, – жизнь шла, и это наводило на ободряющую мысль, что может быть, война здесь скоро закончится… Может быть. Но, к сожалению, война обладает плохой способностью, – закончившись в одном месте, она начинается в другом. И это печально. Защититься от нее можно только хорошим оружием, вот ведь как – только им, и здесь в голову невольно приходит мысль об автомате Калашникова…

Content

Валерий Дмитриевич Поволяев
Гильза с личной запиской

Мамкины дети

На берегу Амура

Гильза с личной запиской