Мелани Жюстин

Берлинский синдром

Жюстин Мелани

Берлинский синдром

Моим родителям

Melanie Joosten

BERLIN SYNDROME

Часть I

В Берлине полно собак. Каждый вечер, ожидая Энди, Клэр прислушивается к приглушенному лаю, который прилетает с оживленной улицы и оседает в забытом всеми дворике под окнами под окнами старого дома. Она тихонько постукивает по голому бедру и ждет перемен, ждет движения. Почему-то труднее представить, что происходит во дворе, чем невидимых собак и идущих рядом с ними хозяев. Проводя руками по бедрам, она читает неровности на их поверхности, словно шрифт Брайля. Воспаление прошло, порезы покрылись корочкой и скоро превратятся в рубцы. Затем к ним добавятся новые: ее ноги, как поля, ждут начала сезона вспашки.

Дни становятся длиннее. Или, во всяком случае, темнеет позже. Каждый день плавно перетекает в следующий в бесконечной череде повторов, искажая ее восприятие времени. Батарейка в наручных часах Клэр уже давно разрядилась, а все часы в доме она развернула циферблатами к стене. За окном затянутое тучами небо отказывается признавать, что сейчас может быть весна, а побежденное облаками солнце слишком рассеяно и почти незаметно на поверхностях в квартире.

Растение в цветочном горшке, похоже, растет. Она смотрит на его листья. Понимает ли оно, что время замедлилось? Листья прижаты к стеблю в надежде, что солнечный свет обязательно вернется. На зиму листья обычно опадают. А эти остались. Остались — это неправильно. И она осталась здесь — это тоже неправильно. Слова стучат в висках, требуя к себе внимания. Отказываются складываться в предложения, хотят оставаться самостоятельными. Чем дольше она находится здесь, предоставленная сама себе, где даже не с кем поговорить, тем громче толкаются слова, словно хотят, чтобы их заметили. Почему слово «оставаться» имеет два значения — и для нее, и для листьев? Почему нельзя, чтобы значение было только одно? «Яблоко» означает яблоко. Это слово не означает «верх» или «низ». Она меряет шагами квартиру. Шаг, шаг, шаг, поворот. Все быстрее и быстрее. Она старается идти по прямой, тщательно следя за сохранением как равновесия, так и рассудка.

В гостиной она резко оборачивается, стараясь застать наблюдающее за ней растение с поличным. По-другому и быть не может: в квартире только они — два живых существа. Их тянет друг к другу, ее и это растение, в этом нет сомнений, но доказательства еще предстоит собрать.

Натягивая джинсы, она ощущает себя актрисой, играющей роль в спектакле. Квартира напоминает театральные декорации для одного и того же действия, которое разыгрывается ночь за ночью. Все предметы мебели пропитаны значимостью, отягощены смыслом и что-то символизируют, и она полна решимости выяснить что именно.

Она разворачивает часы на книжной полке циферблатом к комнате. Тик-так. Время еще не остановилось, и от этого ей становится легче. Шаг, шаг, шаг, поворот. Она измеряет квартиру большими шагами, старательно вытягивая ноги, будто большее расстояние, что она преодолеет, способно ускорить бег времени. А теперь иди домой, иди домой. Ключ в замке наконец поворачивается, и она спешит в прихожую.

— Энди! Энди, ты дома?

Не поздоровавшись, он сваливает пакеты с покупками на пол и, повернувшись к ней спиной, закрывает дверь. У него мокрые волосы и плечи. Она и не заметила, что идет дождь. Он берет пакеты, и, когда проходит мимо нее на кухню, она протягивает руку и касается его волос, додумывая для себя погоду на улице.

— Энди?

— Что? — Он ставит пакеты с покупками на стол и проходит мимо нее, чтобы повесить куртку на спинку стула.

— Ты дома. — Она говорит тихо, но ее сердце громко выстукивает это утверждение, как рефрен: он дома, он дома…

Он хмыкает в знак согласия и принимается разбирать покупки. Ставит банки с нутом и помидорами в шкаф и убирает овощи в специальный контейнер холодильника. Высыпает из пакета в вазу яблоки и забрасывает буханку хлеба к тостеру, где она и приземляется со вздохом.

— Как прошел твой день?

Вопрос катится по полу и останавливается у его ног. Больше в квартире нет никакого движения.

— Энди?

Он продолжает выкладывать продукты.

— Что-то случилось?

— Ничего не случилось.

— Что-то не так?

Она ждет в дверях.

— Ничего особенного, Клэр! — Он хмуро наклоняет голову, словно специально скрывая под тенью лба нос, и в недовольстве кривит губы. — Меня весь день донимали студенты, и я не хочу, чтобы теперь еще и ты занималась тем же. Просто оставь меня в покое, ладно?

Она отступает назад, но он делает шаг к ней. Она только все портит, ей не следовало спрашивать.

— Почему, когда я прихожу домой, всегда одно и то же? Клэр, ты всегда болтаешься рядом со мной! Заставляешь меня нервничать, постоянно следишь за тем, что я делаю. — Его лицо нависает прямо над ее: такое ощущение, что оно может упасть на нее сверху и поглотить все, что она могла бы сказать. — Клэр, я могу положить всему этому конец. В любое время, когда захочу. И ты это прекрасно понимаешь, ведь так?

Она кивает. И хочет, чтобы он это сделал.

В первый раз, когда Клэр ушла от Энди, солнце низко склонялось в свой осенний час. Длинные тени окутывали здания, а уличные фонари, мерцая, включались один за другим.

— Вы любите клубнику?

Она оглянулась и увидела мужчину, который, как и она, ждал смены светофора. Высокий, с вьющимися волосами, в руке он держал бумажный пакет.

— Да. — Одним словом она согласилась со всем, чему было суждено произойти дальше.

Светофор сменился сигналом, разрешающим переход, и пешеходы хлынули вперед, обтекая их.

Она взяла из пакета одну ягоду.

— Не хотите присесть?

— Посидеть? — спросила она, оглядываясь по сторонам. Скамеек поблизости не было.

— Да. — Он увлеченно кивнул и повел ее к розовой трубе, тянувшейся над тропинкой.

Эти трубы, обвивавшие город, очаровывали Клэр: их откровенный индустриальный вид смягчался самым женственным цветом. Может, они были художественной инсталляцией, направляющей туристов к Музейному острову[1]? Без начала и конца, эти трубы, огибая углы, змеились по старому Восточному Берлину: высоко над дорогами, под приподнятыми пешеходными тротуарами. В диаметре они были размером с обеденную тарелку, а может, и меньше. Их отдельные участки различной длины скреплялись болтами, иногда в странном, запутанном порядке, будто боги рассыпали по городу пластиковый серпантин.

— Почему они розовые?

— Розовые? Ягоды вроде красные или нет? Может, гнилая попалась? — У него на лице отразилось замешательство.

— Я о трубах. Почему они розовые? — Она легонько ударила ладонью по трубе, на которой они сидели.

— А, вы о них. Точно не знаю. Наверное, потому что розовый цвет ничего не означает.

— Розовый цвет означает многое — маленьких девочек, рак груди, гордость. — Розовый цвет, пожалуй, переполнен смыслом больше, чем любой другой цвет. Кроме черного. Или красного. Мысленно прокручивая весь цветовой спектр, она пришла к выводу, что, похоже, большинство цветов перегружены смыслом.

— Верно, — ответил он. — Но для улиц розовый цвет ничего не означает. Как правило, розовый цвет не встречается при дорожных работах, в зданиях, в ландшафте. Он яркий, поэтому заметный и заставляет даже людей в касках чувствовать радость.

— В касках?

— Нет же! Я имел в виду тех, кто обычно сдерживает чувства. — Он громко рассмеялся. — Наверное, я говорю непонятно из-за моего акцента? Человек в каске — человек, сдерживающий чувства. Видите ли, во-первых, если трубы покрасить в красный, то они будут вызывать тревогу. Во-вторых, они выглядели бы по-советски, что тоже нехорошо. Если их сделать зелеными, то они потеряются среди зеленой листвы. Желтые — слишком яркие на солнце, а синие? Те, что высоко, не будут видны на фоне неба! — с ликованием объявил он. — Именно поэтому строительные трубы розовые.

— Строительные трубы?

— Да. В наши дни в Берлине они только за этим и нужны. Люди все строят, и строят, и строят. А Берлин, он же построен на песке. Всякий раз, когда выкапывают котлован под фундамент, вода поднимается. Вот с помощью этих труб и отводят воду.

Удивительно — город, построенный на воде. Она приехала из страны, где города строились на свалках, а вода давно выщелочилась, чему способствовала непоколебимая вера в настоящее и неумолимое солнце. Ограничения на воду заставили отключить все мельбурнские фонтаны. Принудительное прекращение подобной глупой траты воды стало наказанием для людей, так долго наплевательски относившихся к ней, что, когда они одумались, вода стала скорее привилегией, чем правом. Вот было бы здорово протянуть эти розовые трубы до ее измученного жаждой родного города. Но проще перевернуть мир с ног на голову.

— Многие считают, что эти трубы связаны с искусством. — Он покачал головой в притворном ужасе. — Так откуда же вы приехали, если у вас нет водоотводных труб?

— Из Мельбурна.

— Понятно… значит, вы далеко от дома.

Они замолчали, каждый ожидал, что другой что-нибудь скажет, и первой нарушила молчание она. Изголодавшись по компании после нескольких месяцев путешествия в одиночестве, она не хотела упускать шанс поговорить.

— Так вы из Берлина?

— Да. Настоящий местный житель. Хотя должен признаться, что в этой части города бываю не так уж часто, поэтому не спрашивайте меня, как пройти.

Голос этого мужчины стоил того, чтобы молча послушать его, к тому же он выбирал такие необычные обороты речи. Они сбивали ее с толку и заставляли прикладывать усилия, осмысливая каждое слово, — живо воспринимать то, что он говорил, а не просто обдумывать свою следующую фразу. Он спросил, как там в Австралии, и в ответ она рассказала ему сначала кое-что из того, что обычно говорят туристам, а потом уже поделилась своим настоящим мнением. Они разговаривали о местах, где побывали, и о тех, куда хотели бы поехать, и она не переставала удивляться, как его мозг может работать на двух языках одновременно, в то время как ее мозг с трудом справлялся с одним.

— У вас очень хороший английский. — Она взяла из пакета еще одну клубнику и внимательно посмотрела на него. — Часто болтаете с иностранцами?

— Ха! Скажете тоже! — Не обращая внимания на толпы туристов, он развернулся к ней всем телом. — Жаль, конечно, но у меня такой возможности нет. Я преподаю английский язык в средней школе. И поэтому, к сожалению, у меня больше опыта в общении с непослушными учениками, чем с женщинами. — Произнося эти слова, он смотрел ей прямо в глаза, а она изо всех сил старалась отвести взгляд.

— А откуда у вас клубника? — поинтересовалась она, чувствуя, как к щекам подбирается жар румянца, и прикусила губу в надежде, что он поостынет.

— Выращиваю ее в Schrebergarten[2] моей матери. — Он посмотрел на нее, проверяя, поняла ли она. — Это маленький садик среди многих других, на окраине Берлина. — Он качнул головой, такой одинокий кивок. Казалось, он указывал на место, которое было одновременно близко и в то же время очень далеко.

— Хотя теперь он принадлежит отцу… — Его голос затих. — Однако мне пора идти. — Он встал с трубы и повернулся, протягивая ей руку: — Меня зовут Энди.

Его рука зависла перед ней, и она поспешно сунула в рот последний кусочек клубники, чтобы пожать протянутую руку. Схватив девушку за руку, он поднял ее на ноги и дружески поцеловал в обе щеки.

Этот европейский жест всегда застигал ее врасплох, а короткое прикосновение его губ мгновенно наполнили их отношения близостью, которую она испытывала только к старым друзьям или пропитанным виски незнакомцам в барах.

Его щетина царапнула ее, и она замерла. Ее рука все еще находилась в его руке, и в это мгновение она вдруг осознала, что прошло уже больше четырех месяцев с тех пор, когда хоть кто-то прикасался к ней с каким-либо намерением вообще.

— Клэр, — ответила она. Слишком долго сдерживаемый румянец вырвался на свободу, и, отчаянно стараясь скрыть его, она наклонилась и поцеловала нового знакомого в губы. — Приятно познакомиться, — произнесла она. И пошла прочь.

Клэр очень красива. Это констатация факта, а не наблюдение. Энди представляет, что находится в зале суда и вынужден под присягой отвечать на вопросы, которые ему задают. Опишите ее. Она красивая. Она маленькая, хотя он ожидал, что ноги у нее будут длиннее. Улыбается, пожалуй, слишком широко для своего лица, а волосы такие темно-рыжие, что еще чуть-чуть — и станут каштановыми. Она очень хорошенькая, особенно когда на ней ничего нет, кроме нижнего белья. И это тоже констатация факта, Ваша честь. В нижнем белье она выглядит хрупкой, и ему хочется почаще видеть ее такой. Нежной и беззащитной. Ее нельзя выпускать на холод в таком виде. Ей нельзя бродить по улицам: у нее окоченеют ноги, посинеют губы.

Он наблюдает, как она проходит через кухню, берет одну за другой кружки с сушилки и вешает их на крючки под кухонным шкафчиком. У ее ног красивая форма. У Ульрики были длинные тонкие ноги, ничего интересного в области колен и лодыжек. Они делали ее похожей на куклу, набитую скомканной ватой. Однако ноги Клэр не страдают этим, и их изгибы немного соприкасаются друг с другом. Словно две птицы. Когда она поднимает руку, убирая очередную тарелку в шкаф для посуды, она привстает на мыски, делая упор на одну ногу, тогда как другая тянется следом в расслабленной манере.

Он купит ей новое нижнее белье. Розовое, цвета розового фламинго. Он уже мысленно улыбается, представляя ее восторг, когда он преподнесет ей подарок. Она обожает подарки. И ценит их больше, чем кто-либо другой из его знакомых. Она настаивает на том, чтобы они вместе открывали любой подарок, каким бы он ни был — большим или маленьким, серьезным или шутливым. Она сразу же наденет его подарок и будет ходить в этом белье по квартире.

— Что? — Она оборачивается к нему с чашкой в руке.

— Ничего, — отвечает он с невинным видом. И улыбается ей: она так мило возмущается.

— Тогда почему ты на меня смотрел?

— Ты похожа на фламинго.

Она пренебрежительно фыркает и снова возвращается к тарелкам. Он готов поспорить, что она закатывает глаза, когда отворачивается к шкафчику. И радуется, что не ответил банально: «Ты красивая». Она не любит, когда он делает ей комплименты по поводу ее внешности. Говорит, что это дурной тон — хвалить человека за то, что от него не зависит.

Взволнованный, он идет в спальню. Когда он на работе, или ходит по магазинам, или навещает отца, все его мысли направлены только на то, чтобы поскорее вернуться сюда, в эту квартиру, к ней. Но здесь иногда все идет не совсем так, как он представляет. В его мечтах она хочет того, чего хочет он, и делает все, что он велит ей.

— Детка, иди спать, — зовет он ее.

Он включает лампу, садится на кровать и снимает ботинки. Глядя на свои ноги без обуви, он всегда вспоминает отца: они носят одинаковые носки. Когда Энди еще жил дома, по вечерам они часто сидели вместе, держа на коленях по раскрытой книге. У отца ноги большие и послушные, будто спящие животные. Каждый из них притворялся, что телевизор включен как фон, а на самом деле они погружены в чтение. Перелистывая время от времени страницы, они украдкой смотрели телевизор, никак не комментируя происходящее.

— Клэр?

Она еще не появилась в дверях, и он не слышит, как она ходит по квартире. Может, заснула на диване, с ней иногда такое случается. А когда просыпается, то сердится, будто это он виноват, что она так устала, и не надо было позволять ей спать там. Но он в этом не виноват. Он заботится, чтобы она достаточно отдыхала.

Он позволяет себе упасть на кровать, не отрывая ног от пола. Смотрит в потолок, однообразие которого нарушает одинокий глобус. Раньше на нем был абажур, похожий на бумажный фонарь, но она сняла его. Сказала, что это обман, будто он что-то скрывает, и что она предпочитает, чтобы глобус был таким, каким его создали. Он не стал спорить. Уже усвоил, когда не надо спорить.

— Клэр, детка, иди спать.

Никакого ответа. Что же она делает? Сжав кулаки, он считает до трех, затем встает с кровати и выходит в коридор. Она стоит в дверях гостиной. Тыльные стороны ее ладоней прижаты к дверному косяку.

— Смотри, — говорит она. Делает шаг ему навстречу, и ее руки взлетают вверх, как в замедленной съемке звездного прыжка. — Я не могу помешать им двигаться, — восторженно произносит она. — Они просто взлетают вверх по собственной воле.

Он берет ее руки в свои, прерывая их взлет.

Он убеждал себя, что на самом деле не преследовал ее, просто было любопытно посмотреть, куда она отправится. Антропологическое исследование на тему «Иностранец в Берлине». Когда он впервые увидел ее, она читала на скамейке в сквере, подложив под голову вместо подушки сумку. Его привлекла ее беззаботность, она лежала, как у себя в спальне, не обращая внимания на происходящее на площади поблизости, игнорируя шумных школьников, которые толпились на ступенях концертного зала, пихая друг друга. Он был уверен, что она иностранка: местный житель предпочел бы уйти, и еще она не курила.

Он остановился на краю площади, наблюдая за ней. Что она здесь делает? Что здесь делают все остальные? В этой мертвой части города — с церквями, восстановленными до жуткого совершенства, и монументами, воздвигнутыми в память о том, что рухнуло под тяжестью недавней истории. Новый век стремительно несется вперед, не оставляя после себя ничего подлинного. Он пришел сюда, чтобы встретиться с отцом: они договорились пойти на публичную лекцию по осталъгии[3] — ностальгии людей по Восточной Германии, по ГДР. Как это часто бывало, отец забыл о встрече и, позвонив, сказал, что встретится с ним в ресторане. Энди с облегчением вздохнул: у него не было настроения обсуждать утраченное вместе с прошлым, и он покинул лекционный зал и побрел вниз по улице в поисках места, где можно было бы погреться в последних лучах заходящего солнца. Но все поверхности были заняты туристами, которые цеплялись за свои места отдыха, словно ярко окрашенный лишайник. Именно тогда он и увидел ее, неподвижно лежавшую, не замечавшую окружающей суматохи и выглядевшую на зависть довольной.

Что бы он делал, если бы она не любила клубнику? Он нырнул в мини-маркет, и клубника показалась ему самым аппетитным и наименее угрожающим из всех предложений. «Никогда никуда не ходи с пустыми руками», — так говорила его мать. Выйдя из магазина, он испытал мгновенный приступ паники: скамейка была пуста. Заметив, что она подходит к перекрестку, он перешел на бег трусцой и, догнав ее, выяснил, что она действительно любит клубнику и что она не местная — из Австралии. Где люди спокойны и беззаботны. Она сама так и сказала. А когда спросила, откуда у него клубника, он не захотел разочаровывать ее.

Теперь он следовал за ней, а она шла по Фридрихштрассе, прижав к себе локтем сумку и засунув кисти рук в карманы. Обидно, что она не смотрит по сторонам. Хотя откуда ей знать, что он здесь? У контрольно-пропускного пункта «Чарли» она скользнула взглядом по информационным щитам, окружавшим пустыри, но, похоже, решила проигнорировать их многоязычную информацию для туристов и пошла дальше.

Он просто должен догнать ее и взять номер телефона. Но тогда пришлось бы признать, что уже какое-то время он идет за ней. Замедлив шаг, он наблюдал, как она завернула за угол и вошла в книжный магазин.

Когда он заговорил, она, казалось, вся сжалась в ожидании, и он обнаружил, что его английский покидает его. Она рассказала, что весь день осматривала город; как архитектурному фотографу, город представлялся ей в виде кубов и плоскостей, фигур и теней. Ему нравилось, что она наблюдает за тем, как его город раскрывается и снова обновляется. Он завидовал ее свободе наблюдать, хотел уверить ее, что он тоже посторонний, загляды вающий внутрь извне.

— Иногда мне нравится просто сидеть и усложнять мир. — Он следил за ее реакцией.

Запрокинув голову, Клэр беззвучно рассмеялась» выражая удовольствие. Будет ли такое ее поведение раздражать его через некоторое время? Перестанет ли он пытаться смешить ее?

— Усложнять? Вы, наверное, хотели сказать созерцать… но вышло очень забавно.

Он рассмеялся вместе с ней. Это был правильный выбор. Он почти потерялся на компенсировать. Консуммиро-вать. Концентрировать. Освящать. Усложнять, определенно, было лучшим выбором.

Смирившись с тем, что опаздывает на встречу с отцом, Энди последовал за ней в книжный магазин. Клэр присела на корточки у полки с книгами по искусству. Она вытащила книгу, и он прищурился, чтобы лучше разглядеть какую. Эгон Шиле[4]. Она поставила книгу на место и, поднявшись, огляделась, словно оценивая магазин. Энди схватил книгу и спрятался за соседним стеллажом, чувствуя себя так, словно попал в британскую комедию. Что он скажет, если она увидит его? Притворится, что оказался здесь случайно, что это его любимый книжный магазин?

Клэр распоряжалась своим телом так, словно, кроме нее, никого в помещении не было. Но почему никто, кроме него, не замечал ее? Она снова присела; он стоял так близко, что слышал, как хрустнули ее колени. Они издали звук, похожий на щелканье пальцев, каким привлекают внимание. Наверняка же все в магазине следят за каждым ее движением? Она взяла с полки книгу о Климте[5] и уселась на ковровое покрытие пола, скрестив ноги, и принялась листать страницы, наклоняя их в сторону от яркого света ламп.

У Энди зазвонил телефон. Вибрируя, аппарат, словно маленький зверек, лапками нетерпеливо бил по его бедру. Он отложил книгу, по-прежнему наблюдая за Клэр, совсем не обращавшую внимания на людей, проходивших мимо нее. И снова почти сделал шаг вперед, собираясь спросить ее номер телефона. Ему хотелось прокричать ей этот вопрос, увидеть, как его слова ударят ее по лицу и вытряхнут из состояния задумчивости. Но поскольку он не был уверен, что она закричит в ответ, он вышел из магазина. Играть с неуверенностью ему не хотелось.

По пути к ресторану Энди размышлял, не пропустил ли отец лекцию специально. У них были разные взгляды на прошлое, особенно там, где дело касалось ГДР. Отец видел эту республику как нечто отдельное, другой мир, недоступный пониманию тех, кто жил в настоящем. Энди же воспринимал ее как продолжение сегодняшнего дня: ее нельзя было стереть с глаз долой или простить. А что думала о прошлом, если вообще думала о нем, его мать, он не знал.

Шагнув в прохладу ресторана, Энди увидел отца, ждавшего его за столиком. Даже сидя, он производил впечатление высокого мужчины. Одежда свободно облегала его тело, будто боялась соприкоснуться с ним, отчего плечи казались гораздо шире и более мужественными, чем они были на самом деле. Интересно, понравился бы ему отец, если бы они встретились как ровесники? Скорее всего, нет. И все же они узнавали друг в друге самих себя. Тот же нос, тот же рот. У обоих неровные зубы, а верхняя губа изогнута то ли в милой, то ли в недоброй улыбке.

Много лет назад отец проводил занятия со своими студентами прямо у них дома, и Энди незаметно наблюдал за дискуссией, в которой раздавались громкие голоса и сыпались идеи. Он видел, что иногда ироничное замечание отца заставляло студентов отводить глаза, или он был так очарователен, что некоторые из них, женщины и мужчины, краснели. Энди потратил много часов, стараясь научиться притягательному хмурому взгляду отца, но его взгляд всегда казался скорее застенчивым, чем недовольным. От этой неудачи он еще больше невзлюбил отца и его непринужденную манеру держаться.

Когда отец встал, Энди вспомнил, какой он уже старый. Они сбивчиво обменялись приветствиями, отец еще раз извинился за пропущенную лекцию, а Энди, неловко обняв его, слишком быстро сел. Они передавали друг другу реплики разговора через стол, вопросы работы и учебы неспешно вели их к десерту. Он поймал себя на том, что посматривает на часы на телефоне: жалко, конечно, но при виде отца у него всегда возникало желание оказаться в другом месте.

— Мама хочет повидаться с тобой. — С этими словами отец налил себе воды в стакан, не отрывая взгляда от потока.

Энди старательно рассматривал свои столовые приборы. Нож из нержавеющей стали по всей своей поверхности покрывали мелкие царапины — широкие линии от края до края. Там, где высохла мыльная вода, виднелись мутные разводы, след от моющего средства напоминал след, оставленный улиткой.

— Зачем?

Он видел, как обида заструилась по лицу отца. Энди вздохнул. Он не хотел обижать отца. Но он стал таким ранимым: хватало слова, стремительно брошенного через стол, или даже не стремительно, и все.

— Ты и ее сын, Андреас. Она хочет повидаться с тобой.

Отцу и в голову не пришло, что не стоило заводить этот разговор, хотя он знал, какой получит ответ.

— Я не хочу видеть ее.

Отец кивнул. И они сидели молча, пока Энди не махнул официанту, чтобы принесли счет.

У Клэр затекла левая нога. Закрыв монографию, она поставила ее обратно на полку. Покачала ногой, пока онемение не начало проходить, поднялась с пола и посмотрела в сторону двери. Уже совсем стемнело, пора возвращаться в гостиницу, и по дороге надо где-нибудь поесть.

Ни того, ни другого делать не хотелось — эти цели казались недостижимыми. Вздохнув, она взяла сумку и вышла из магазина. Она устала ставить себе цели и стыдилась этой усталости. Разве нельзя просто наслаждаться отдыхом? Она прошла несколько шагов в сторону контрольно-пропускного пункта «Чарли», уговаривая себя присоединиться к стоявшим там людям — встать в очередь в сувенирный магазин, купить кухонное полотенце со «светофорными человечками» и магнитик на холодильник, а еще несколько остроумных открыток, чтобы позже отправить их друзьям домой. Но вместо этого она направилась к Потсдамской площади, надеясь, что суматоха и сияние обновленной площади изгонят из нее усталые мысли. На мгновение в голове промелькнул вопрос: интересно, что сегодня вечером делает тот мужчина с клубникой, Энди? Она представила, как он ведет дискуссию в баре, окружающие восторженно слушают его, а сторонники ловят каждое его слово. Наверное, восхитительно полезно преподавать язык, давая людям возможность общения. И хотя она понимала, что у фотографии схожая роль и изображения могут передать истину так, как никогда не смогут слова, ее карьера все еще казалась бесперспективной.

Отправляясь в эту поездку, она была вне себя от радости, отложила всю свою коммерческую деятельность и даже не потрудилась сообщить клиентам дату возвращения. Она устала от дыма и зеркал или, точнее, от зеркал и фотошопа архитектурной фотографии. От настойчивых пожеланий нанимавших ее архитекторов: здания на фотографиях должны выглядеть больше, чем они есть в реальности или могли бы быть. Человек на снимке должен показывать на здание, воткнутое в городской горизонт, будто разрывающее дыру в атмосфере, несмотря на то, что архитектура в Австралии развилась уже до такого уровня, когда о ней можно сказать «со вкусом».

Желая посмотреть здания, спроектированные для определенных целей, она наметила поездку по бывшему Восточному блоку. В больших городах и городках она находила такие здания по большей части заброшенными, что свидетельствовало об утопичности предназначенного им будущего, которое никогда не наступит. Строго говоря, места для проживания и работы задумывались как продолжение коллективной, а не личной идентичности. Однако она не питала никаких иллюзий относительно жестокой природы коммунизма и близких к нему социалистических идеологий. Она помнила, как в детстве смотрела «Эй-би-си Ньюс» и видела, как люди забирались на Берлинскую стену и танцевали на ней, а она задавалась вопросом, было ли это то же самое, что и «железный занавес», и понимала, что демонстрация такой радости может означать только одно: действительность, которую скрывает эта стена, безжалостна.

Раздираемая любопытством посмотреть, как общество, движимое неумолимым стремлением к идеалу, может стать настолько беспомощным, она упаковала свою студию и дом в арендованное складское помещение. Заключила договор с галереей на проведение выставки по бетонно-блочным домам и советской архитектуре и подписала договор с издательством на фотоальбом по той же тематике. Понимая, что этот проект не лишен некоторой доли злорадства, ей не терпелось сравнить будущие фотографии с многоэтажными коммерческими домами, разбросанными по внутренним пригородам Мельбурна. Для развития чувства «мы и мы», а не «мы и они». Но разве это кого-нибудь волнует? Если так-то разобраться. Вряд ли люди, живущие в этих высотных зданиях, когда-нибудь прочтут ее книгу: это занятие такое же бесполезное, как и те здания, которые она пыталась поймать в объектив фотоаппарата. Возникало ощущение, будто все, что она делала, уже сделано раньше другими, а ее усилия заполнить пустоту просто обозначали границы ее существования.

Добравшись до Потсдамской площади, она чуть не расхохоталась вслух. Весь комплекс представлял собой героический кадр. Все эти высокие потолки и отполированные фасады были данью капитализму и его способности объединять людей через потребление. Она опоздала почти на двадцать лет и вряд ли сможет теперь наверстать упущенное.

Думая о том, чтобы состариться вместе с Энди, она смиряется с ощущением счастья. Пока он смотрит телевизор, она разглядывает его профиль. Диктор говорит слишком быстро для Клэр, и она уже не пытается расшифровать слова. Вместо этого она смотрит на Энди и старается увидеть в нем того незнакомца, которым он пробыл так недолго. Вспоминает пожилую пару, которую однажды сфотографировала, — их нетвердые шаги навсегда запечатлелись на пленке.

Это произошло в конце зимы. Она сидела в одном из городских скверов Мельбурна. Солнце изредка проглядывало сквозь голые ветки, но почти совсем не грело. Его лучи падали на двух мужчин, готовивших клумбу для посадки: они расставляли саженцы в горшках так, чтобы цветы веером, словно велосипедные спицы, расходились от центрального фонтана. Закуривая сигарету, она с изумлением отметила, как хрустит клубящийся дым. Она не спала всю ночь, работала и сейчас чувствовала себя как в тумане, но день резко расставил все по своим местам. Если какой день и был назначен для предчувствий, то это был именно тот день. Утро выдалось ясным и ошеломляющим, и ясновидящие люди, наверное, видели вечность. Именно тогда она решила покинуть Мельбурн, чтобы посмотреть, что жизнь приготовила для нее за горизонтом.

Городские здания теснились за деревьями и выглядели так, словно их вырезали из картона, как часть декораций в спектакле, который игрался специально для нее. Из ротонды доносились голоса двух человек, репетировавших песню. Аккомпанирующая виолончель втягивала их голоса в этот день, отступая каждый раз, когда они доходили до конца припева и, сделав паузу, возвращались к началу.

Мимо прошла пожилая пара. Мужчина и женщина поддерживали друг друга, шаркая подошвами по песчаной дорожке. Их взгляды были устремлены к земле: они отмеряли каждый свой шаг, не обращая внимания ни на голые клумбы, ни на чахлые розовые кустики. На голове у мужчины была небрежно надета фетровая шляпа. «Лихо», как сказали бы женщины пятьдесят лет назад. В застегнутых на все пуговицы длинных твидовых пальто, пара, казалось, не замечала холода того дня.

Она подождала, когда они пройдут, а потом встала на дорожку и сфотографировала их, пока они, шаркая, удалялись от нее. Делая снимок этих стариков, она не особо-то и старалась, но когда позже проявляла пленку, то поняла, что эта фотография — лучшая из всех, что она делала за долгое время.

Жаль, что на стенах в квартире Энди нет настоящих семейных фотографий в рамочках, хранящих воспоминания на всю жизнь.

— Ты похож на своего отца? — спрашивает она его. Интересно, каким станет Энди, когда состарится.

— Пожалуй, да. — Он отрывает взгляд от телевизора. — Мы оба высокие.

— А на маму? Ты похож на нее?

— Нет. — С помощью пульта дистанционного управления он выключает телевизор. — Зачем тебе знать, на кого я похож? Я похож на самого себя. — Он тянется к ней, дергая ее к себе за руку.

Она устраивается поудобнее рядом с ним.

— У тебя есть их фотографии? — Ей хочется увидеть его сходство с кем-то другим. Он не отвечает. — Энди?

— Нет, никаких фотографий.

— У тебя хорошие отношения с родителями? — Она чувствует, как напрягается его тело.

— Достаточно хорошие. Иногда я вижусь с отцом. — Он отталкивает ее локтем и встает с дивана. — Есть хочешь? Могу что-нибудь приготовить.

Когда она слушает, как он хлопочет на кухне, аппетит покидает ее. Она так давно не видела своих родных — в нее вселяется тоска по дому.

Оставив Энди во второй раз, Клэр надеялась, что он последует за ней. Все утро она провела, фотографируя Дворец Республики, размеры которого казались карликовыми по сравнению с кранами, занятыми в его демонтаже. В здании сохранились покрытые бронзовым напылением стекла, но не было никаких признаков кегельбана, парламентских залов или впечатляющего вестибюля, украшенного тысячами безделушек, прозванных «лавкой древностей Эриха», как поведал ей путеводитель. Дворец значился последним в ее берлинском маршруте, но она еще не чувствовала себя готовой покинуть город. Пройдя по вчерашним следам, она снова оказалась в книжном магазине, где, протиснувшись мимо воскресных читателей, внимательно изучавших кулинарные книги, прямиком направилась к монографиям по искусству.

Он был там, склонился над той самой книгой о Климте, за которой она пришла. Его губы были сосредоточенно поджаты, а торчавший наружу ярлычок на рубашке манил к его взъерошенным волосам.

Поставь книгу на полку. Ей хотелось, чтобы он обернулся и заметил ее, но он продолжал читать. Поставь же ее на полку! Она слонялась возле соседних стеллажей, шумно вытаскивала какую-нибудь книгу, затем ставила ее на место. Она не знала, что скажет, если он посмотрит в ее сторону, но, находясь в чужом для нее городе, была полна решимости установить с ним хоть какую-то связь. С их вчерашней встречи ей никак не удавалось выкинуть его из головы — ее грезы наяву не знали границ. И все это только из-за одного поцелуя. Ей было одиноко. Но разве одиночество чем-то хуже любой другой причины, чтобы поговорить с кем-нибудь? Не совсем. Нуждаясь в предлоге, она подошла к нему сзади и заправила ярлычок. Рука коснулась его шеи. Он обернулся.

— Ярлычок торчал, — сказала она в качестве извинения.

Энди наморщил лоб — знак замешательства у всех народов. Или злости. Мимика у него на удивление двуличная. Она протянула руку к своему вороту и, достав, продемонстрировала ярлычок.

— А, спасибо.

Она надеялась, что он отложит книгу, но он просто повернулся к полке. Неужели он не узнал ее? Лицо у нее горело — знак смущения у всех народов. Ей хотелось вырвать книгу у него из рук, уберечь ее никем не читанные страницы от света. Хотелось иметь такое же самообладание, как у женщин Климта, и такое же искаженное чувство меры. Ей хотелось быть нарисованной в золоте и опустошать свои глаза до тех пор, пока в них не останется ничего, что можно было бы прочесть.

— Это моя любимая, — сказала она. Адель Блох-Бауэр[6] в перчатках, натянутых на искалеченные руки.

Он ничего не ответил, только перевернул страницу. Какой-то покупатель протиснулся за спину Клэр, и она оказалась прижатой к Энди. Зажатая между ними, она подождала, пока покупатель возьмет с полки нужную ему книгу и отойдет. Но вместо того, чтобы затем сделать шаг назад, Клэр продолжала прижиматься к нему, положив руки ему на плечи. Чувствовал ли он, как бьется ее сердце?

Она стояла у него за спиной почти пять минут. Ничего не говорила. И он ничего не говорил. Ее влажное дыхание касалось его одежды и облачком возвращалось снова к ней. Она чувствовала каждую частичку своего тела там, где оно соприкасалось с ним. Эта книга и Энди — вот два объекта, которые она могла получить, она не сомневалась в этом. Но проходили минуты, а он никак не реагировал на ее присутствие, и ее уверенность слабела. Жар его тела пробирался сквозь одежду, словно приглашая. Ее груди ак> куратно устроились под его лопатками. Левая лопатка надавливала на левую грудь всякий раз, когда он протягивал руку, чтобы перевернуть страницу. Ее грудь и очередная страница двигались в совершенном согласии. Дойдя до конца книги, он вернулся к началу и снова принялся листать страницы. Интересно, улыбается ли он? Отступив назад, она подождала, что он повернется к ней. Когда же он этого не сделал, она ушла.

Объятая сердечным трепетом, с взбудораженным разумом, она вышла из книжного магазина и, перейдя улицу, бросилась бежать. О чем она только думала? Почему она не вела себя как нормальный человек и просто не сказала: «Привет, как дела?» Но мир оставался безразличным к ее страданиям. Солнце садилось за облака, сквозь сумерки вырисовывались вывески магазинов, и от асфальтовой дороги поднималась темнота. Не соображая, куда бежит, она перешла на шаг. Обсаженная деревьями улица вскоре сменилась парковой зоной, и она решила, что наплыв эмоций лучше переждать на скамейке. Она посмотрела в ту сторону, откуда пришла. Неужели надеялась, что он последует за ней? Или просто хотела побыстрее сбежать? Завидуя проносящимся мимо велосипедистам, чьи колеса резво скользили по дороге. Она мечтала сбить одного из них на землю, перекинуть ногу через седло и унестись на высокой скорости подальше отсюда. Почему он ничего не сказал ей?

Жилые кварталы сменились вереницей баров и кафе, где профессиональные игроки теснились вокруг столов, уставленных пивными бокалами. Вспоминая непреодолимое ощущение тела Энди, прижатого к ее телу в книжном магазине, она отодвинула стул от пустого столика и стала ждать, когда что-нибудь произойдет.

Одно пиво, решила она. Подождет его, пока выпьет один бокал пива, а потом уйдет. Но когда ей принесли пиво, оно было почти без пены, сразу же разрушая иллюзию, что она выбрала идеальную меру. Он не собирался идти по этой улице, да и зачем ему? Слишком много мыслей роилось у нее в голове. Жаль, что никто не заберет эти мысли, не выжмет их и не вернет обратно, чистыми, свежими и обновленными. Возможно, пришло время возвращаться домой.

Лицо Клэр расплылось в улыбке, когда он приблизился. Он поспешно прошел последние несколько шагов, бросил книгу на стол и тяжело опустился на стул напротив.

— Знаете, не люблю Климта. — Он запинался, будто не хотел расставаться со своими словами. Вокруг них смеялись и размахивали руками люди, словно пародируя разговор. — По-моему, от его работ сквозит снисхождением.

— Все так считают, — ответила она, глядя скорее на книгу, чем на него. — Потому что вы знакомы с его работами по изображениям на кофейных чашках и поздравительных открытках. Но если рассмотрите их как следует, то увидите, что люди, которых он рисовал, существуют на другом уровне. Они настоящие. Переполнены тем моментом, в котором он запечатлел их.

Она не вмещалась в его воспоминания. Он почувствовал напряжение, которое даже не замечал, словно его ботинки промокали, соприкасаясь с тротуаром, и облегчение, потрясающее в своем возникновении. В то утро Клэр возникла в его сознании как серия вспышек, как раскадровка мультипликационного фильма о вчерашней встрече. Ее растрепанные волосы плохо сочетались с розовыми трубами. Зеленые полоски на рукавах джемпера обрамляли ее запястья. Как она запрокидывала голову, когда смеялась. И поэтому он пошел не к себе домой, а к Шпрее[7], пересек реку и вернулся в книжный магазин.

Книга, которую она смотрела, стояла на том месте, где она, похоже, оставила ее накануне, и он не решался взять ее в руки. Когда же все-таки взял, то принялся медленно переворачивать страницы, будто стараясь отыскать ключ к разгадке. Он всегда считал Климта чересчур декоративным и плоским, но, просматривая эту книгу, понял, что был слишком самоуверенным: он никогда прежде не видел рисунков этого художника. Тонкие линии изображали томные тела: женщины спали, заключив друг друга в объятия.

— Ярлычок торчал.

И это была она. Заправляя выбившийся ярлычок за воротник, ее рука трепетала над его плечом, а затем опустилась рядом.

— Спасибо. — И он снова уставился в книгу. Неужели он сам наколдовал ее?

— Это моя любимая.

Он перестал листать страницы, и Клэр прижалась к нему, пропуская какого-то покупателя. Едва дыша, Энди перевернул еще страницу. Обними меня. Он не сводил взгляда с рисунка, озаглавленного «Двое влюбленных». Бесконечные плечи мужчины. Его спина — лишь волнистая линия, перекатывающиеся холмы. Женщина едва видна за ним, ее тело подстраивается под тело мужчины. Зря он не поставил книгу на полку; надо было повернуться и обнять ее — всего лишь одно плавное движение. Но сделать это движение, на мгновение создавая между ними пропасть, было выше его сил.

Не говоря ни слова, она отошла в сторону и вышла из магазина. Почему она не дождалась, пока он что-нибудь скажет? С книгой в руке он последовал за ней к выходу. Сработал сигнал охранной системы, за которым последовал вопросительный взгляд продавщицы, и он поспешно оплатил покупку.

Энди шел уже минут десять, прежде чем увидел ее, быстро идущую впереди. Он продолжал держаться на расстоянии до тех пор, пока она не села.

— По-моему, Клэр, мне нужно выпить пива. — Он отвернулся, пытаясь привлечь внимание официанта, и даже в этот момент чувствовал, что забирает что-то у нее.

— Энди, здесь его подают без пенной шапки, — отозвалась она, подражая его собственной интонации. — Но, наверное, это и неважно.

Землю окутал холод вечера, а они делали выпады своими фразами, словно фехтовали на мечах. Он уклонялся от ее атак и бросал ей вызов — каждый ответ был частью заранее продуманного действа. Когда разговор закончился, Клэр посмотрела на часы, и он понял, что не может отпустить ее.

— Поужинаем вместе? — Она кивнула, и он встал, протягивая ей руку. — Не возражаешь, если ужин для тебя приготовлю я?

Когда она вышла из-за столика, он чуть притянул ее к себе. Ему захотелось провести пальцем по неровной линии ее пробора. Но вместо этого он взял ее и за другую руку тоже, сведя их в такой манере, чтобы они оказались полностью заключенными между его ладоней. Он заметил, что у нее серые глаза, и кивнул, потому что это казалось самым правильным в этом мире.

Клэр хотела оттянуть неизбежное. Вчера она встретила его на углу улицы, а сегодня тенью скользнула за ним в книжный магазин, а вечером так же последует за ним и в постель, но не сейчас. Когда Энди пошел на кухню за еще одной бутылкой вина, она достала из сумки кисет с табаком.

В комнате было не много мебели. На зеленом ковре, словно на травяном острове, стояли диван и кресло. В углу — телевизор, а заваленный бумагами столик рядом с собой приютил стереосистему и подставку с аккуратно расставленными пластинками. За ними, в конце коридора, виднелась кухня, которую отгораживала скамейка высотой по пояс. В квартире были ободранные до самых досок полы и голые стены.

Она подошла к окну и свернула папиросу — запах незажженного табака поплыл по комнате. После укромные уголки квартиры еще долго хранили его, но сейчас, до начала курения, он напоминал о весне. Она прикурила, и от папиросы поднялась струйка дыма. Как интересно. Можно пить напиток, но сам себя напиток выпить не может. Клэр сделала глубокую затяжку. Ей хотелось ощутить легкое головокружение от первой затяжки. Она была бы счастлива прожить на первой затяжке всю оставшуюся жизнь. Многое было похоже на нее. Первый поцелуй, первый секс — они так отличались от всего, что было потом. И все же они так быстро приелись. Соскользнули по наклонной в разряд самых обыденных вещей. Хотя трудно представить, как можно скользнуть по наклонной вверх. Почему слова, которые обычно казались совершенно нормальными, теперь вызывают столько сомнений? Зная, что английский — неродной язык для Энди, она обнаружила, что снова перебирает все сказанные ею фразы, проверяя, имеют ли они для него смысл, и исправляя все сложное или разговорное.

— Не возражаешь? — спросила она, махнув сигаретой, когда он вернулся в комнату.

В ответ он помотал головой и наполнил ее бокал, а затем подошел к стереосистеме. Она потянула за ручку оконную раму, но та не поддалась. Заперта. От городских огней ночное небо выглядело бледным; телевизионная башня возвышалась над своими низкорослыми соседями, как свеча на праздничном торте. Прижавшись головой к стеклу, она попыталась разглядеть землю пятью этажами ниже, но свет едва достигал ее, и двор казался бездонной воронкой.

— Эта безжизненность в каком-то смысле даже красива. Согласна? — Он подошел к ней сзади и обнял за талию, касаясь подбородком ее плеча.

— Да. Красива.

Она выдохнула дым в окно, тщетный жест… дым ударился о стекло и как бы повис на нем, расплющенный и неподвижный, напоминая простыню, сохнущую на веревке в безветренный день.

— Рад, что ты любишь клубнику.

Энди прошептал эти слова ей в ухо, его дыхание щекотало шею, а по спине бежали мурашки. Когда она повернулась к нему лицом, он вынул папиросу из ее руки и бросил в свой бокал, стоявший на подоконнике. Без отвлекавшей ее папиросы она почувствовала всплеск воинственности.

— Ты правда выращиваешь клубнику? — спросила она, наклоняя голову, словно уклоняясь от поцелуя. Проходя через первый двор, она видела липу, последние листья которой цеплялись за ветви, напоминая, что сейчас конец осени. Можно ли в такое время года вырастить клубнику всаду?

— Разве это имеет значение? — Он поцеловал ее, его руки скользнули под ее рубашку, прогоняя все мысли о клубнике.

В спальне, упав на кровать, они неловко возились с одеждой, пытаясь раздеться, не отпуская друг друга.

Затем, так же внезапно, как и начал, он откинулся назад, его глаза были закрыты, а руки убраны к бедрам.

— Подожди.

Ее тело пело, умоляя о прикосновении, но он слез с кровати, оставив ее лежать. Она дрожала, словно была механической и ее слишком быстро отключили — в ответ он только поднял палец, требуя паузы. Наклонившись, он разул ее. Его руки заскользили по ее ногам снизу вверх, под пояс ее расстегнутых джинсов. Она потянулась к его рубашке, желая стащить ее через голову, но он увернулся. Получив такой отпор, она безвольно уронила руки на кровать. Намерение Энди так очаровало ее, что ей казалось нелепым протянуть руку и дотронуться до его тела.

Она послушно приподняла бедра, и он приспустил ее джинсы до колен, а после, дернув, стащил совсем. Затем встал перед ней на колени, притянул ее в сидячее положение и снял с нее рубашку, прежде чем позволить ей снова упасть на кровать. Она потянулась, чтобы все-таки коснуться его, но ее руки вдруг оказались недостаточно длинными.

— Не торопись. — Улыбаясь, он наклонился и поцеловал ее в живот.

У нее возникло ощущение, словно она лежала на операционном столе, отдав тело на попечение других людей. По телу побежали мурашки, когда он провел рукой по ее голой ноге. От кончиков пальцев на ногах до кончиков пальцев на руках… Она чувствовала, как крошечные волоски встают дыбом, и когда он наконец поднялся и принялся сбрасывать с себя одежду, вожделение вспыхивало по всему телу Клэр, будто точечные удары тока. Она хотела его, и его выдержка только подогревала ее нетерпение. Она ожидала обычных мгновенных уступок, как бывает в таких ситуациях, наслаждения в реальном времени, растворяющего неизбежное сомнение, которое сопровождает связь на одну ночь, а не такого рода вынужденное колебание.

Раздевшись, он подошел к двери и выключил свет.

— Нет, оставь.

Ей не хотелось объяснять, что она боится темноты. Если не видно, куда она идет, вдруг она никогда никуда не придет? Она предпочитала видеть его и понимать, что они собираются делать.

— Ты ведь точно знаешь, чего хочешь, правда, Клэр? — спросил он. В дверном проеме виден был только его силуэт.

И потому что она знала, какой ответ ожидается от нее, и потому что это было так правильно, она без промедления ответила:

— Тебя.

Он снова включил свет и вернулся к кровати. Их секс был таким бурным, будто они сдавали экзамен по этой дисциплине и его результаты были крайне важны. Все хладнокровие покинуло их вместе с одеждой. В постели она чувствовала все гораздо сильнее, чем обычно; именно Энди одновременно удерживал ее и высвобождал — пузырь, поднимающийся к поверхности. Но когда все закончилось и они отпали друг от друга, она не могла не почувствовать облегчения. Дело, вокруг которого они танцевали весь день, сделано — никто никому ничего не должен.

Он первым нарушил молчание:

— Забавно, что мы дошли до этого, как по-твоему?

Она хотела бы уже уснуть и не участвовать в разборе полетов.

— Что ты имеешь в виду?

Раньше разговоры после секса пугали ее: у нее постоянно возникало ощущение, что ее ответы звучат как-то не так. Но сейчас его вопросы просто раздражали. Не хотелось обсуждать то, чем они только что занимались, по крайней мере, сразу после окончания.

— Ну, вчера ты лежала, читая, на скамейке на площади, а теперь мы лежим голые здесь.

— Но мы по-прежнему чужие друг другу, — сказала она, мысленно возвращаясь назад, и неожиданно поняла. — Ты видел, как я читаю? Где? У концертного зала? — Она приподняла голову и посмотрела на него.

— Конечно. Именно поэтому я и заговорил с тобой.

В этом был смысл, и она уловила трепет предчувствия. Она-то решила, что он просто случайно оказался рядом с ней на перекрестке с пакетом клубники в руках. Это предчувствие, несомненно, что-то значило, но сон манил ее, и она надеялась, что он больше ничего не скажет. Замерзнув, она протянула руку за одеялом, чтобы накрыться.

— Нет, подожди. — Энди взял ее руку в свои.

— Я замерзла. — Она снова потянулась за одеялом.

Он схватил ее за запястье, прижав руку к ее телу.

— Нет, правда, подожди. Когда ты совсем замерзнешь, а потом укроешься, увидишь, что эффект будет намного лучше. — Он посмотрел на нее. — Обещаю.

— Хорошо.

Дрожь ползла вверх по ноге, готовая внезапно наброситься на нее. Она пыталась представить, как это восхитительно, но тело только медленно коченело. Она крепко сжала колени, не желая шевелиться и тревожить воздух вокруг себя. Затем, когда коленные суставы расслабились, левая нога принялась неудержимо подергиваться, словно пытаясь двигаться взад и вперед, чтобы согреться. Она снова сжала колени, стараясь не думать о том, как она замерзла, и все равно думала только об этом. В конце концов, она сдалась и, свернувшись калачиком, прижалась к Энди. Но от него исходило мало тепла, ровно столько, чтобы напомнить ей, как замерзло ее тело. Она добралась до одеяла и натянула его на себя.

— Итак, что дальше? — Его голос донесся по воздуху до ее уха, а затем, вибрируя, прошел через грудь к другому узу.

— Ты выключишь свет, и я провалюсь в глубокий сон? — Пожалуйста, ну, пожалуйста, пусть она поспит.

— А потом? Что потом? — Он сместил ее со своей груди и выскользнул из постели, чтобы выключить свет. — А как же любовь?

Его бестелесный голос плыл от края кровати, стелился за ним, затем он снова забрался в постель рядом с ней. Неужели он в самом деле так сказал? Вряд ли он имел в виду что-то серьезное.

— Любовь?

— Она придет, как ты думаешь? К нам? — С этими словами он обнял ее, но, несмотря на тепло, у нее возникла мысль встать, одеться и уйти.

Она закрыла глаза и стала ждать, когда ее заберет сон.

Одна грудь у Клэр больше другой. И она чуть больше отвисает. Ее левая грудь. Для него — правая. Он наблюдает, как она двигается, когда Клэр лениво потягивается. Она поднимает руки над головой, берется одной рукой за локоть другой и удерживает эту позу. Когда она так делает, ее груди поднимаются и сходятся вместе, но все равно видно, что одна из них немного больше. Наверное, потому что она правша. А она правша? Он старается представить, как она тянется к чему-нибудь или ест, но не может вспомнить, какой рукой она это делает. И вряд ли он видел, как она пишет. Может, ей просто не на чем или не о чем писать? У него возникает ощущение, что он знает ее тело лучше, чем свое, и при этом не знает, правша она или левша. Если он купит ей записную книжку, станет ли она вести дневник? Записывать туда события каждого дня, проведенного ими вместе, размышлять о будущем? Станет ли она вообще упоминать о нем?

— У тебя одна грудь больше другой.

Она смотрит на него. И ничего не говорит. Роняет руки, потом снова поднимает их, теперь держась за другой локоть. На ней его спортивные шорты, и каждый раз, когда она поднимает руки, он видит, что они закатаны на талии, чтобы не упали.

— Левая.

Интересно, всегда ли так было? Раньше он не замечал. Одна грудь чуть ниже другой. Совсем немного. Самую чуточку. Но достаточно, чтобы заметить, если присмотреться повнимательнее. Ему нравится разглядывать ее: он открывает для себя так много необычного. Каждый день она как новый человек.

— Я знаю.

— Ого. — Он-то думал, что сообщает ей новость.

— И кстати, такое есть у большинства женщин.

— Правда? — Теперь она сообщает ему то, чего он не знал. Вот почему она никогда не надоест ему. Иногда она спрашивает, когда он устанет от нее, и никакие его заверения, что это попросту невозможно, похоже, не убеждают ее. — Значит, женщины не симметричны.

— Нет. Никто не симметричен.

Он обдумывает ее слова.

— Разве здесь есть какая-то проблема?

Она садится на пол, одна нога вытянута вперед другая согнута, и тянется к пальцам ступни. Выглядит так, словно она готовится к пробежке. Она говорит, что это одно из ее любимых занятий, и он размышляет, стоит ли купить ей беговую дорожку — ей бы понравилось.

— В общем-то, нет.

Интересно, будут ли груди идеальной женщины одинаковыми? Клэр как-то странно далека от своего тела. Иногда, замечая, что она бедром задевает стол или неправильно оценивает расстояние между собой и кроватью, он задается вопросом: чувствует ли она вообще свое тело? Кажется, тело удостаивается ее внимания только во время выполнения растяжки, упражнения из йоги или стойки на руках. Но даже тогда она относится к нему как к устройству, которое нужно обслуживать.

— Может, хочешь, чтобы я сделала что-нибудь с ней? — С вопросительным выражением на лице она стоит перед ним, обхватив ладонью левую грудь.

— Может быть. — Интересно, что она может сделать? — Но, похоже, именно это маленькое несовершенство и делает тебя идеальной.

— Хочешь, отрублю ее, как амазонка-воительница. Говорят, они отрезали себе одну грудь, чтобы не мешала стрелять из лука.

— В самом деле?

В этом есть смысл. Груди будут только мешать. Но, похоже, для этого требуются большие усилия.

— Нет, наверное. Думаю, они просто связывали их.

— Связывали?

— Как китайские женщины связывали ноги. Разбивали и бинтовали.

Она подходит к окну, где стоит он, прислонившись к подоконнику, и принимает такую же позу, как у него. Ее бедра приглашающе опираются на подоконник.

— Так какую же из них? — спрашивает она, когда он поворачивается к ней.

— В смысле?

— Какую из них ты бы отрезал? Ту, что поменьше, или ту, что побольше?

— Никакую. Я люблю каждую частичку тебя в равной степени.

Целуя ее, он чувствует, как ее груди прижимаются к его груди.

Когда Клэр в третий раз оставила Энди, луна уже спускалась с неба. Она выбралась из постели, пока Энди досматривал сны. Начало нового дня — ее любимое время, время возможностей, пока остальной мир не захватил ее. Обнаженная, сейчас она могла стать кем угодно. Деловой женщиной, которая вот-вот наденет колготки и костюм, потрескивающий от статической уверенности, перед тем как спустится по лестнице. Или, к примеру, спортсменкой, готовой атаковать этот день, доказывая, на что способно ее тело.

Она прошла по темному коридору на кухню — второстепенное помещение в этой квартире, потому что обычно в ней никого не было. Вспомнилась кухня в доме бабушки и дедушки: в центре стоял длинный стол, за которым могли разместиться десять человек, а то и больше, если втиснуться на восстановленную церковную скамью, прижавшуюся к стене. Когда все ее тети и дяди съезжались в гости, на кухне было шумно, как на поле битвы. Пообедав, младшие кузены проскальзывали под стол, выбирались из леса ног и убегали на простор заднего двора. Она часто жалела, что не может поступить так же, и чувствовала себя в ловушке, пока семья делилась событиями дня. А она продолжала тихо сидеть, с застывшей улыбкой, совершенно потерянная.

То же чувство обрушилось на нее, приземлившись в груди с глухим стуком, когда она стояла на кухне этого незнакомца и гадала, в каком шкафу хранятся стаканы. Тошнота подтолкнула ее к раковине. Она жадно пила из-под крана, позволяя воде стекать по лицу и шее, беспристрастный запах металла успокаивал ее сжимающийся живот.

Вернувшись в спальню, она взглянула на Энди: он лежал, закинув руку за голову, и только ресницы подрагивали на щеках. Он очень красивый. Она испытывала настоящую гордость из-за того, что переспала с ним, — чувство, в котором никогда не призналась бы. Одеваясь, она старалась не шуметь, хотя каждое движение, казалось, требовало к себе особого внимания. Ей никогда не нравилось дожидаться, пока мужчина проснется. Предпочитала уйти и превратиться в необязательное воспоминание. А не в дурную привычку, в несвежее утреннее дыхание и банальную историю, если останется. Все это было так привычно. Она отнесла свою обувь к входной двери и наклонилась, надевая ее. Пошевелится ли он? Позовет ее по имени, умоляя не уходить? И если да, то останется ли она? Ей нравилось думать, что у нее сильная воля, и все-таки она знала, что, если он проснется, она не выйдет за эту дверь. Смущенная тем, насколько она оказалась желанна, Клэр не хотела, чтобы Энди на практике подтвердил ее подозрения.

Она спустилась по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки, и в слабом утреннем свете прошуршала во дворе листьями, устилавшими землю, подобно снегу. Холодный воздух покалывал — приближалась зима. Оказавшись на улице, она ускорила шаг, и ноги благодарно приняли ее решение. Возможно, чуть позже она отправится на пробежку, чтобы вместе с потом выгнать лишнее о прошедшей ночи.

Отыскав по карте нужную станцию метро, она вернулась в хостел за своими вещами. В Берлине она пробыла почти две недели и сфотографировала все, что было намечено. Пришло время двигаться дальше.

Когда она уже приняла душ и собрала вещи, для других день только начинался. Спускаясь по лестнице в метро, она старалась держаться подальше от людей с хмурыми лицами, спешивших на работу. Администратор хостела сказал, что все поезда в Дрезден отправляются с вокзала Остбанхоф, так она обнаружила, что ее утренняя поездка через город повторяется, но только в обратном направлении. Она была рада отправиться в путь.

Когда Энди проснулся, ее уже не было в квартире. Ногами он сбросил с себя простыни, будто ожидая увидеть ее по-кошачьи уютно свернувшейся в тепле на краю кровати. Вода из кранов не текла, и он не слышал шагов. Задержав дыхание, он отогнал ложно оправдывающие тишину мысли. Она ушла.

Он натягивал на себя вчерашнюю одежду, которая еще пахла сексом и потом, и этот запах обволакивал его. Застегивая рубашку, постоял в дверях гостиной. Ведь только накануне вечером он вошел в комнату с бокалами вина и смотрел, как она сворачивает папиросу? Ему хотелось проникнуть в ее мысли, чтобы точно узнать, о чем она думает. Она так быстро передвигалась по квартире, что он был уверен — стоит ему выпустить ее из виду, и она исчезнет навсегда. Так и произошло. Вспомнилось, как, словно уличный мим, копирующий ее смеха ради, он следовал за ней по пятам, пока она перемещалась от дивана к книжному шкафу, затем к окну. Она все время шла впереди него, ее голос оседал на его плечах, будто пелерина, и он обнаружил, что не поспевает за ней, словно языковой разрыв превращался в пространственный.

Он схватил куртку и захлопнул за собой дверь, торопливо нащупав ключи, чтобы запереть ее. Куда же она могла уйти? Есть ли у него хоть какая-то надежда найти ее? Внутренний дворик был слишком тесным, чтобы броситься бежать; быстро миновав его, Энди поспешил к воротам. На улице люди торопились на работу, и он подстроился под их шаг. Сердце билось так сильно, будто разрасталось внутри него, грозясь вырваться из груди и взрывом кровавых осколков разметать утренних прохожих.

Он постарался собраться с мыслями. Куда Клэр собиралась отправиться? Она же рассказывала ему о своих планах, куда хотела поехать, а он выслушал ее, как обычно слушают, если информация не касается тебя лично. Неужели он действительно решил, что она никуда не поедет? Или что ему будет все равно? Ускорив шаг, он направился к центру города. Она не могла уйти слишком далеко. В котором часу она встала?

Дрезден. Он бросился бежать. Она говорила, что собирается в Дрезден, хотела сфотографировать тамошние здания — их, как пазл, восстанавливали по кусочкам. А значит, она поедет поездом с Остбанхофа. Он еще может успеть на один из поездов, идущих в Дрезден, и последовать за ней, и… И что? Что он сейчас делает? Он не может преследовать ее, он никогда не найдет ее. И все равно он бежал, с силой отталкиваясь от земли, хотя в боку уже кололо. На вокзале он едва дождался, когда раздвинутся двери. Ворвался в зал ожидания, чувствуя, как вздымается грудь и расширяется сердце. Невидящим взглядом посмотрел на табло, буквы плавали в непонятном ему коде, а потом побежал через весь зал, стараясь не столкнуться ни с кем из пассажиров, тащивших свои сумки и чемоданы на колесиках. Остановившись у первой платформы, он поглядел через пути. И увидел ее — она ждала его.

— Не уезжай.

На следующее утро после вчерашнего вечера и ночи он снова появился в ее жизни. Когда, пошатываясь, он поднялся по лестнице на платформу, он выглядел еще более растрепанным, чем она запомнила его. Ее желудок жгло огнем — от его присутствия или внезапного приступа голода? Ей редко удавалось отличить влечение разума от потребностей тела.

— Идем со мной. — Он произнес эти слова как мольбу, сопровождая их уже знакомым движением головы, обозначавшим место одновременно и близкое, и далекое. Она ожидала, что интонация будет вопросительной, но так и не дождалась.

— Нет.

— Почему нет?

— Энди, я не могу остаться. У меня есть и другие дела.

— Например?

— Мои фотографии. Выставка. Книга. — Трогательно, конечно, и легкое искушение уже маячило на горизонте, но она не собиралась оставаться: это не входило в ее планы. Извиняясь, она пожала плечами и попробовала сменить тему разговора: — А у тебя нет ощущения, что вокзалы просто жаждут драмы? — К своему неудовольствию, она почувствовала, что ее голос дрогнул, и попыталась взять ситуацию под контроль. — Вечные сцены расставания. И отчаяния. Как у Анны Карениной, которая в последний момент хочет подняться на ноги и уйти с путей. Высокие потолки, особая архитектура — благодаря им, такие места признаются вратами в миры с большими возможностями. Полеты присвоили себе романтику путешествий, а бюджетные авиалинии убили ее.

— Бывают и исключения, — заметил он.

Он выглядел подавленным и стоял так близко и в то же время сам по себе, из-за чего у нее возникло чувство вины. Она ничего не знала об этом мужчине, ей не нужна была эта связь. И все же она ждала, что он возьмет ее за руку и заставит остаться. Но он только глубже засунул руки в карманы, и она укрепилась в своей решимости.

— Просто останься на некоторое время. — Он говорил, как плаксивый ребенок, но в его взгляде читалась не мольба, а обвинение. — Вчера вечером… было забавно.

При этих словах ее сострадание исчезло. Сказанное им нельзя было назвать признанием. Она отвернулась с непреодолимым желанием, чтобы поскорее подошел поезд. Поцеловала бы его на прощание и вошла в вагон. Поболтали, и хватит, не оглядывайся на прошлое. Эта связь становилась все более запутанной. И распространялась на слишком много мест и случайных встреч.

— Энди, давай оставим все как есть.

Она отказывалась смотреть на него, играть в его игры. Какого хрена? Ей и похмелья вполне хватает. Она чувствовала, как на нее давит вокзал, словно властный родитель, ожидающий, когда она сознается в проступке, совершенном на детской площадке. Почему он даже не пытается коснуться ее? Это обстоятельство сбивало с толку, заставляло усомнится в его реальности.

Они стояли молча, отказываясь смотреть друг на друга, удерживать друг друга, уходить. Каждый хотел, чтобы другой принудил его принять решение.

— Клэр, пойдем со мной домой.

Он попробовал обнять ее, но она успела протянуть руку для неловкого прощального рукопожатия. Его рука прошла выше, чем она ожидала, и он буквально схватил ее за плечо и крепко сжал. Она чувствовала, как давит каждый его палец по отдельности. Позже ночью она будет рассматривать на коже синяки и задаваться вопросом, а надо ли было ему применять такую силу?

— Я хочу тебя, Клэр. Останься.

— А я хочу уехать.

За эту мысль она цеплялась с того самого момента, как покинула многолюдную кухню своего детства. Та кухня была так сильно пропитана солнечным светом и доброжелательностью, что, казалось, они стекали по стенам и скапливались на полу, заставляя всех скользить и врезаться друг в друга. Она видела, что родные все еще там, хватаются друг за друга для поддержки, смеются, когда падают, помогают друг другу подняться и снова падают, пока все не оказываются в одной куче. Они, как палочки для игры в бирюльки, жаждущие, чтобы эта игра продолжалась вечно.

— Любое место находится вдали от любого другого места. — Он снова сжал ее плечо, и это давление вернуло ее в настоящий момент.

Солнце пробивалось сквозь стекло крыши над платформой, и ей казалось, что оно гонится за ними по платформе на огромной скорости. Похмельная головная боль пульсировала в черепе, мучительно подгоняя сердце биться быстрее.

— Клэр, пожалуйста, останься. Ты очень нравишься мне. — Его ударение на слове «нравишься» заставило их обоих покраснеть, будто подростков. — Я хочу тебя.

Кто поспорит с таким аргументом, как «я хочу тебя»? С сияющей ясностью до нее дошло, что все очень просто: ему будет не все равно, если она уедет, а в Дрездене нет никого, кому было бы не все равно, приедет ли она туда.

— Ладно.

В ответ по его лицу пробежала улыбка, напомнившая прилив, входящий в устье реки. Они поцеловались, и его знакомый вкус поразил ее настолько, что она задумалась, был ли он благодаря какой-то случайности точно таким, как ее собственный.

— Идем. — Он взял ее за руку, вытаскивая ее, как бирюльку из кучи остальных бирюлек, и ни одна из них не шелохнулась.

Когда на городских деревьях начинают распускаться листья, Клэр закрывает глаза и притворяется спящей. Она дышит протяжно, глубоко и ровно и слушает, как Энди совершает свой утренний ритуал. Вот, почистив зубы, он сплевывает пену в раковину, и к этому времени на плите начинает булькать кофе. Интересно, смотрит ли он на нее, входя и выходя из спальни, подходя к кровати, направляясь в ванную, кухню? Она не осмеливается открыть глаза и проверить. Помешанный на порядке, он консервативен в своих утренних передвижениях, будто ему придется уплатить налог, если рейсов между раковиной и кухонным столом, на котором стоит завтрак, холодильником и ванной будет больше, чем обычно.

Перед самым уходом он приходит в спальню. Она слышит, что он останавливается рядом с кроватью, и чувствует, как простыни сползают вниз, к ее лодыжкам. Прохладный воздух скользит по спине, но она не шевелится, продолжая лежать, уткнувшись в подушку. Опираясь одним коленом на кровать, он кладет ей на плечи ладони, затем ложится на нее, подстраиваясь под ее тело. Его колени упираются ей в спину, бедра мягко прижаты к ее ягодицам. И хотя он намного выше ее, в эти моменты кажется, что они одного роста.

Распластавшись под ним, она чувствует себя более настоящей, чем в любое другое время дня. Она ощущает его по всей длине своего тела, и его тяжесть, его неподвижность успокаивают ее. В таком положении он не может причинить ей боль. Она слышит его дыхание. Интересно, прежние запахи кофе и зубной пасты были реальными или всего лишь воображаемыми предвестниками? Он нежно прикусывает ее за мочку уха. У нее по рукам разбегаются мурашки.

— До вечера, — шепчет он, затем встает, берет с пола портфель и уходит, закрыв за собой дверь.

Она неподвижно лежит на кровати. Когда его вес перестает давить на нее, ей становится легко. В этом смысле каждое утро она сама себе дирижабль.

Выбравшись в конце концов из постели, она включает телевизор. Сильные голоса дикторов, которые кажутся всегда беспристрастными, вызывают у нее ощущение, что сегодняшний день будет особенным. Что-то должно произойти, утверждают они с решительным кивком. Она смотрит на бегущую строку внизу экрана, где показывают новости в сокращенном виде, английские слова машут ей, как старые друзья, а немецкие постепенно становятся знакомыми. Обилие заглавных букв, обычно создающее впечатление, будто на нее кричат, больше не раздражает ее. Из газеты она вырезает отдельные буквы, чтобы составить стихотворную записку о выкупе. Стихотворение о кухонной раковине и сером сужающемся виде из окна квартиры. О бескрайнем участке земли за домом и самой зеленой в мире траве по обеим его сторонам. Когда типографская краска размазывается, и буквы уже не разобрать, она вырезает другие. Ей подходят только заголовки, потому что другой шрифт слишком мал.

Долгими днями она читает эту поэзию вслух. Требуя внимания воображаемых почитателей, с пафосным видом декламирует стихи, на что никогда не решилась бы в присутствии других людей. В Будапеште она провела вечер, слушая стихи в крошечном баре. Ничего не понимая на том языке, она просто позволяла незнакомым звукам дождем проливаться на нее, пока не стала совсем мокрой от музыкальности этого потока. В ее представлении тот вечер не был посвящен произнесенным словам; не было никакого скрытого отчаяния и напоминания аудитории, что поэзия как вид искусства интересна, актуальна, важна. Вместо этого она увидела гордое литературное кабаре: затемненная комната, люди, собравшиеся за совсем небольшими столиками, сидели на стульях из гнутого дерева, курили, пили и барахтались в море слов. И вот теперь она исполняет свои стихи так, будто снова оказалась в том баре, будто никто не понимает ни слова из того, что она говорит, но слушателям все равно, они хотят услышать само звучание и принимают его с восторгом.

Вечером он перебирает листы бумаги с наклеенными буквами, разглаживает их загнутые уголки. Внимательно читает текст, задает вопросы. Сначала она думала, что он шутит, и отвечала кратко и односложно. Ее коробило от акцента, с которым он произносил каждое слово, повторяя каждую строчку. Но она продолжает вырезать буквы, складывать из них строчки, приклеивать на лист и сушить у батареи.

Ей приснилось, что в мире больше не осталось слов. Представители властей подошли к ее двери, постучали и вежливо сообщили, что она больше не сможет вырезать буквы. Газет больше не будет: население слишком расстраивается от плохих новостей, поэтому их перестанут печатать. Ей предлагают переработать свои переработанные стихи, и она так и делает: разрезает их и склеивает, пока буквы на странице не превращаются в призраки преследующих ее воспоминаний об утраченном.

— А мы можем на обратном пути пройти вдоль Стены? — громко спросила Клэр, указывая на разрисованную граффити Стену, протянувшуюся вдоль реки.

Задержавшись возле Остбанхофа, Энди позвонил в школу и предупредил, что заболел и не придет на работу. Он был почти разочарован, когда секретарша без лишних вопросов приняла его объяснения. «Вообще-то я кое с кем познакомился, — хотел он сказать ей. — Все началось в книжном магазине. Нет, в сквере». Но секретарша просто пожелала ему поправляться и повесила трубку.

— Вообще-то, она нам не по пути. — Он поправил врезавшиеся в плечи ремни рюкзака Клэр, который нес.

— Но ведь нет никакой спешки?

Конечно же, спешка была. Он хотел заняться с ней любовью. Поскорее вернуть ее в квартиру, где им не пришлось бы отвлекаться на других.

— Хочу отвезти тебя домой. Подальше от этих лукавых поездов, которые так и норовят унести тебя прочь.

— А я надеялась, ты покажешь мне город, — заметила она, дождавшись, пока он догонит ее и возьмет за руку. — Я все-таки турист.

— У нас будет еще достаточно времени. — Он сжал ее руку и едва поверил, когда она ответила на его пожатие. Он повел ее в сторону дома, отказываясь отпустить ее. — В любом случае, этот кусок Стены ненастоящий.

— То есть? — Она остановилась. — Я думала, это последний сохранившийся кусок Стены.

— В общем, да. Но эта Стена не такая, какой была на самом деле, какой я помню ее. Было две Стены, а между ними — полоса смерти. Этот кусок Стены находился со стороны Восточного сектора, и никому не удалось бы разрисовать ее граффити: она была совершенно пустая. Все эти рисунки появились, когда Стена рухнула. Она выглядела совсем по-другому. — Он потянул ее за руку, принуждая идти дальше.

— Сколько тебе было лет, когда ее разрушили? — поинтересовалась она.

— Двенадцать.

— И каково это было — жить вот так?

Он пожал плечами. Он никогда не задумывался на эту тему. Любой его ответ, наверное, не был бы правдивым до конца. Она просто не понимала, что это была нормальная жизнь по определенным правилам. Что Восточная Германия представляла собой мир, построенный на идеях, а не на деньгах, и за всем плохим скрывалось и что-то хорошее. Люди со стороны никогда не замечали этого.

— Жили, как жили. Когда я родился, Стена стояла уже двадцать лет. Все считали, что она простоит и еще сотню. Просто так сложились обстоятельства. Но все изменилось быстрее, чем кто-либо ожидал.

— Странно, — сказала она. — Большинству людей кажется, что их детство прошло в таком далеком мире, который, похоже, и не существовал. А твой мир существовал на самом деле.

— Наверное, да. В каком-то смысле мы жили так, словно у нас было одно детство на всех, а правительство — наш общий родитель. — Он пошел быстрее, хотя видел, что она едва поспевает за ним, боялся, что каждую минуту, пока они находятся на улице, она могла передумать и вернуться на вокзал. — Родители не всегда знают обо всем лучше всех.

— Они, как правило, заботятся в первую очередь об интересах своих детей.

— Верно, — согласился он. — Вот они и хотели создать совершенное общество, как они понимали это совершенство. Но в конце концов они все испортили… точно так же, как любой родитель поступает со своими детьми.

— Нельзя же во всем винить родителей. Нам всем придется когда-нибудь повзрослеть, ведь так? Детство привлекает своей наивностью, но ее недостаточно для взрослой жизни. По-моему, падение Стены похоже на массовый подростковый бунт. — Она вытащила руку из его руки и, остановившись, подняла волосы вверх и завязала их резинкой, которая оказалась у нее на запястье.

Его руки Нетерпеливо дернулись. Он хотел ее, хотел поскорее прийти домой.

— Разве тебе не хотелось снова стать ребенком? — спросил он. — Чтобы решения за тебя принимал кто-то другой?

— Да ты прямо Питер Пэн. Мальчик, который не хотел взрослеть. — Она схватила его за руку и теперь уже сама тянула вперед. — Хотя трудно представить тебя в зеленом трико.

Рассмеявшись, она поднесла его руку к губам и поцеловала, на что он ответил тем же. Он достаточно хорошо помнил эту историю — ее очень любил отец.

Наконец они подошли к дому, и он снова повел Клэр через двор и вверх по лестнице. Когда он отпер дверь, она оттолкнула его в сторону:

— Наперегонки к кровати!

Несколько часов спустя, стоя голой в гостиной, Клэр указала на телевизионную башню:

— Правда довольно странно, когда понимаешь, что эту башню видно почти отовсюду в городе?

— Я не смотрю на нее. — Он подошел к ней сзади и провел пальцем по спине.

— Она похожа на одинокого извращенца. Заглядывает в окна ко всем подряд.

Клэр отошла от него и, присев на подоконник, принялась скручивать папиросу. Казалось, она даже не замечала, что обнажена, но он не мог видеть ничего другого.

— А ты там бывал? — поинтересовалась она.

— Только совсем маленьким.

Он вспомнил, как ждал в очереди, а потом лифтерша встала между ним и отцом, и ткань ее платья щекотала ему лицо. Пока лифт поднимался, он сидел на корточках и ему казалось, что уши вот-вот лопнут.

— Так давай сходим, — предложила она.

Ему не хотелось выходить из квартиры. Где-то в глубине сознания притаилась мысль, что завтра придется идти на работу. На поход к телебашне уйдет некоторое время. Пока поднимутся на башню, пока спустятся и вернутся домой… А потом, когда время закончится, наступит завтрашний день, и ему придется оставить Клэр и отправиться на работу. Но ее энтузиазм так заражал, что вскоре он с билетами в руках уже стоял в очереди на Александерплац.

— Клэр, ты разочаруешься. — Стоя рядом с ней, он накручивал на палец прядь ее волос, удивляясь, что пряди были разных оттенков красного и коричневого. — Будет полно туристов и орущих детей.

Он оказался неправ. Когда они поднялись наверх, было оживленно, но не так, чтоб уж слишком. Они медленно передвигались по смотровой площадке с одного места на другое, и он показывал ей достопримечательности. Отсюда город выглядел, как и любой другой город. Когда он был здесь в последний раз, в городском ландшафте доминировала Стена — прорезала весь город, прошитая сторожевыми вышками и разрыхленным песком. В некоторых местах полоса между стенами составляла около сотни метров, в других казалось, что через нее можно было перепрыгнуть.

— Она сошла бы за край света, да? — поинтересовалась Клэр.

Заходящее солнце отбрасывало на город длинные тени, сумерки усиливались тонированными стеклами смотровой площадки. В баре он заказал напитки. Портативное радио с жутким треском передавало последние хиты, а он все недоумевал, почему приемник так плохо ловит радиоволны, хотя они находятся внутри самой большой антенны Германии. Наверное, Клэр стало жаль бармена, который все время пытался настроить радио, и она отвлекла его, заказав изысканные коктейли на своем немецком туристическом.

К полуночи он уже опьянел от «Японских тапочек»[8], и даже ему было ясно, что его речь приближается к бессвязности. Они ввалились в лифт, и, пока неслись к земле, он не раз пожалел, что нет более щадящего пути. Поезд, на котором они возвращались домой, растряс его внутренности, и он почувствовал облегчение, только когда снова оказался на твердой земле, по которой они и прошли несколько кварталов до квартиры.

Пять лестничных пролетов вверх, Клэр, запыхавшись, поднялась за ним, пока он искал ключи. Во всех карманах, по очереди. Ключи все время ускользали, и он тут же забывал, какие карманы проверил, и снова принимался за поиски. Прислонившись к стене, Клэр вопросительно вскинула брови, и он опять ощутил приступ паники: вдруг он не найдет ключи в ближайшие несколько секунд и она спустится по лестнице и сядет в поезд? Есть! Наконец он вытащил ключи и открыл дверь квартиры.

В кухне он выпил залпом два стакана воды, затем снова наполнил их, чтобы забрать с собой в спальню. Он слышал, как в душе льется вода. Сняв ботинки, он стянул через голову рубашку и бросил ее на пол по пути в ванную. Он отодвинул занавеску душа. Клэр была такой чистой. Он тут же почувствовал возбуждение. Ее тело раскраснелось там, куда ударяли струи горячей воды.

Он никогда раньше не трахался в душе. Притягивая ее к себе, он не знал, сможет ли удержать ее на весу. Она обхватила его ногами, и он прижал ее к стене. Ее кожа была горячей под его руками и там, где она прижималась к его груди. Он толкнул. Она толкнула. Он толкнул сильнее. Каждое ее движение было для него вызовом.

Он чувствовал ее сопротивление и хотел добраться до той границы, где заканчивалась вся ее строптивость. Он ворчал и толкал. Обманчивая вода, дразня, текла между ними. Как только он чувствовал, что приближается к границе, Клэр отодвигала ее еще дальше. А потом все кончилось. Она, прижимаясь спиной к кафелю, заскользила вниз, и ее ноги коснулись пола. Он отпустил ее, его колени дрожали. Он не чувствовал воду на лице, только выступивший под ней пот. Закрыл краны с водой, прислонился спиной к стене рядом с ней, и они стояли, обтекая, не касаясь друг Друга.

Почти не дыша, он взял ее за руку и притянул к себе.

— Я бы хотел, чтобы этот момент длился вечно, — проговорил он. Она согревала его спереди, а сзади холодила спину плитка. — Если бы я мог загадать только одно желание, оно было бы именно таким.

Она поцеловала его в шею, и он почувствовал, как ее горячее дыхание коснулось его плеча.

— Я никогда не захочу оказаться в другом месте.

В его ушах эти слова прозвучали приглушенно и неясно, и он крепче сжал ее руку, словно пытаясь выжать из нее их смысл.

— Если ты не захочешь оказаться в другом месте, — произнес он, — значит ты хочешь всегда быть здесь?

— Нет. — Она отстранилась от него, поцеловала и вышла из душа. Она казалась такой невозмутимой, но у него хватало сил только продолжать стоять. Разве она не должна быть такой же пьяной, как и он? — Ну, в некотором смысле. Единственное, чего я хочу, — жить настоящим моментом. Ты не находишь такой образ жизни восхитительным? Никогда не задаваться вопросом, что будет дальше и будет ли лучше, чем сейчас? — Она протянула ему полотенце и взяла другое для себя. — Жаль, у меня не всегда получается хотеть быть там, где я нахожусь в данный момент. — И она принялась энергично вытирать ноги и руки.

Потрясенный, он смотрел на нее, ее слова кучей громоздились у него в голове. Ему снова захотелось заняться с ней любовью, только чтобы она не переставала говорить и продолжала вытираться, пока он стоит, прислонившись к стене. Ванная подрагивала в такт движению ее полотенца.

— Мы всегда с нетерпением ждем чего-то другого. — С этими словами он наконец последовал за ней из душа, старательно удерживая равновесие. — По-моему, здесь нет ничего плохого. Если есть что-то, чего ждешь с нетерпением.

— Невозможно находиться в настоящем. — Ее слова выплыли из-под полотенца, а за ними появилось и ее лицо.

Она бросила в него мокрое полотенце, и он поймал его.

— Наверное, — ответил он, покачивая взъерошенной головой.

— Именно поэтому это единственное мое желание. — Схватив за руку, она потащила его в спальню. — Не считая сна.

Проснувшись, она полежала неподвижно, надеясь, что, если не шевелиться, головная боль немного утихнет сама собой. Так и случилось. Она открыла рот, подвигала распухшим языком. Затем неохотно открыла глаза. Окно спальни казалось полупрозрачным: приглушенный лоскут неба, дающий лишь слабый намек на погоду и время. Она чувствовала тяжесть одеяла и простыню, прилипшую к плечам. Клэр откинула одеяло, пригласив холодный воздух квартиры вцепиться в ее обнаженную кожу. Как хорошо! Она не помнила, как ложилась спать вчера вечером. Сев на постели, она опустила ноги на пол. Волосы спутаны, наверное, легла спать с мокрой головой. Вспомнила, как он тронул ее за плечо, поцеловал в щеку и пообещал вернуться домой не позже четырех.

Боже, похоже, они много выпили. В памяти причудливо всплывали отдельные сцены, а она старалась найти в них здравый смысл. Виды со смотровой площадки телебашни, раскинувшийся внизу Берлин, похожий на далекую галактику. Бармен, который все время пытался ухаживать за ней, напевая строчки из песенок — его голос плыл над помехами радио. Энди, с блаженной улыбкой наблюдавший за ухаживаниями бармена. Тьфу! Неудивительно, что она чувствовала себя отвратительно: одно слово — коктейли.

С раскалывающейся головой она направилась в ванную. Квартиру окутывал серый саван. В душе к ней вернулись еще более смутные воспоминания о вчерашнем вечере. Она намылила тело. И ощутила нежность: они, должно быть, так сильно надрались, что занимались этим прямо здесь. Или на нее так подействовал пар от горячей воды? И именно от него так кружилась голова? Она выключила воду и, ступив на коврик, вспомнила: прошлой ночью у них был секс в душе. Она усмехнулась. Неудивительно, что тело помнит те прикосновения.

Плотно обернувшись полотенцем, она прошлепала мокрыми ногами в спальню. Тело Клэр болезненно отзывалось на малейшее движение и она попыталась абстрагироваться от его жалобных капризов. Хотелось апельсинового сока. Яблоко. Почувствовать себя очищенной изнутри. Она пойдет прогуляться, подышит свежим воздухом. Может, купит что-нибудь к ужину. Обычная чуть-чуть домохозяйка.

Она оделась, вытащила из кучи вчерашней одежды куртку. Без Энди квартира казалась совершенно безликой, и это радовало, учитывая ее сиюминутное состояние. Раз невозможно сказать, что за человек живет в этой квартире, то какой с нее спрос, почему она здесь. Книги и пластинки давали ключ к разгадке, но большая часть поверхностей оставалась пустой, и лишь изредка где-то лежали или стояли предметы повседневного обихода. Пустые бокалы из-под вина. Зажигалка. Газета. Не было ни фотографий, ни даже бесплатных открыток из кафе, прикрепленных к холодильнику. В спальне по полу расползались ее собственные вещи, словно пытаясь колонизировать пространство.

Она повесила сумку с фотоаппаратом на плечо и проверила, есть ли в ней кошелек. Аккумулятор телефона разрядился, и она раздумывала, не поставить ли его на зарядку, но единственные люди, у которых был ее номер, находились на другом конце света и сейчас спали. Она представила, что все ее знакомые спят на одной огромной кровати. Вздыхают во сне, окутанные шелестом вежливых снов, ворочаются, пытаясь отыскать еще не нагретые телами краешки простыней. Решив ничего не делать с телефоном, она бросила его обратно на кровать. Время от времени друзья писали ей сообщения, расспрашивали, где она побывала, куда направляется, но почему-то ее ответы никогда не соответствовали красочным дорожным историям, которые они хотели получить в ответ, и общение иссякало.

На кухне она проверила холодильник и достала из ящика авоську. Столовые приборы всегда в самом верхнем первом ящике, кухонная утварь — во втором, полотенца — в третьем, а пакеты и пищевая пленка — в четвертом. Все организовано столь же универсально, как десятичная классификация Дьюи[9].

Она подошла к входной двери и взялась за ручку — и тут поняла, что у нее нет ключа. Вот дерьмо! Ей не выйти и не вернуться обратно. В ушах зашумело. Тишина была… какая же она была? Не совсем всеохватывающей. Скорее отсутствующей. Почти удушающей, будто шум исчез и унес с собой весь воздух. С удивлением, она спрашивала себя, почему не замечала эту тишину раньше. Вот… жужжание холодильника. Сердце стучало уже не так бешено, и она задержала дыхание. Здание поскрипывало. Нет, точнее это половицы поскрипывали под ее весом. Голова болела. Может, имеет смысл вернуться в постель? Такие дни бывали: если ей не удавалось заставить себя пойти в студию, она обычно звонила подруге, выпивала целый чайник чая и коротала день в ожидании, когда утихнет боль.

Боже, как же сильно это раздражает! Она сняла куртку, потому что вся взмокла. Попробовала открыть окно, но ничего не получилось. В спальне, сбросив обувь, она плюхнулась на кровать. Простыни уже пропитались знакомым кисловатым запахом близости. Хотелось разозлиться на Энди: как он мог забыть о ключе для нее! Но, скорее всего, у него такое же похмелье, и вдобавок ему пришлось пойти на работу. Бедняжка!

Она немного полежала на кровати, потом перебралась на диван. Квартира больше не казалась просторной и светлой. Потолок нависал, а стены словно сдвигались. Она закрыла глаза и представила, что находится далеко отсюда.

Она вспомнила, как в детстве сидела в машине. Однажды они с сестрой ждали, когда мама вернется из супермаркета. Сестра Клэр отстегнула ремень безопасности, забралась на переднее пассажирское сиденье и закрыла воздуховоды. Детям нельзя было прикасаться к ним. Вся приборная панель находилась для них под запретом. Без мамы или папы запрещалось забираться на любое из передних сидении. Сестра заперла пассажирскую дверь, затем, потянувшись через водительское сиденье, проделала то же самое и с другой стороны. Двумя руками она повернула оконную ручку, поднимая стекло.

— Если все сделать герметичным, мы будем как в космосе, — объяснила она. Клэр представила темное ночное небо, созвездия, которые ей никогда не удавалось запомнить. — И наступит невесомость. Если везде хорошенько заделать щели, мы сможем парить, как в ракете. — При этих словах сестра серьезно кивнула. — Дай мне салфетки. — Она указала на коробку с салфетками, стоявшую на полке багажника.

Клэр даже не шевельнулась. Она хорошо помнила, как отчаянно ей не хотелось ввязываться в это дело. Сестра закатила глаза и, перебравшись на заднее сиденье, схватила коробку с салфетками. Вернувшись затем на переднее сиденье, она принялась запихивать салфетки в вентиляционные отверстия.

— Сломаешь, — с беспокойством попробовала остановить ее Клэр. Она терпеть не могла, когда что-то ломалось.

Ее вовсе не волновало, что она могла попасть в беду. Просто не выносила вида сломанных, бесполезных вещей.

Не обращая на нее внимания, сестра сделала глубокий вдох и раскинула руки в стороны. Клэр почти ожидала увидеть, как она плавно поднимется к крыше и легко отскочит от окна. Но этого не произошло.

— Ничего не выйдет. — Клэр считала своим долгом произнести эту фразу, надеясь, что эксперимент закончится до того, как вернется мама.

Но сестра лишь бросила на нее раздраженный взгляд:

— Нет, обязательно выйдет. — И принялась подтыкать салфетки вокруг оконных стекол.

— Не трать их зря, — сказала Клэр. Так всегда говорила мама, если они использовали слишком много салфеток.

Не обращая на нее внимания, сестра упорно продолжала заделывать щели и отверстия.

Ей не удалось вспомнить, чем все закончилось. Невесомость так и не наступила, рассудила она. Скорее всего, мама вернулась, накричала на них за растраченные салфетки и установила новые правила нахождения в салоне машины без взрослых. Любое происшествие заканчивалось переоценкой правил.

Вот и сейчас ей хотелось больше правил. Правило, что Энди должен возвращаться в определенное время. Правило, что, если он уходит, должен оставить для нее ключ. Отношения стремительно устанавливали свои правила: допустимое и немыслимое быстро разделялись, и последнее помещалось в карантин до особого распоряжения. А если правила нарушаются, отношения слабеют. Щелк, щелк, щелк, и вот они распались. Так что, возможно, отношения без правил — не так уж и плохо. Нет правил, которые можно нарушить, значит и отношения никогда не прекратятся. Логика зашкаливала. Открыв глаза, она попыталась выбросить из головы чересчур серьезные мысли. С похмелья ее мозг всегда лихорадочно работал, в отличие от конечностей. Но сейчас это было неважно: ей нужно выбраться наружу.

Наверняка есть запасной ключ. Она встала с дивана и отправилась на поиски ключа. Благо мест, куда можно заглянуть, не так уж много. Она порылась в вазочке на прикроватной тумбочке. В ящике тумбочки также ничего не оказалось — лишь какие-то бумаги, две пуговицы, три презерватива, скрепка, пинцет. В ванной комнате нашлись только туалетные принадлежности. На кухне тоже находились только те предметы, которые и должны там находиться. По коридору она прошла по одной половице, будто на уроке гимнастики выполняла упражнение на бревне. В спальне сделала четыре маленьких шага от двери до изножья кровати, куда и плюхнулась, побежденная. В изножье кровати. Почему изножье, а не изголовье? И почему ноги, а не ступни? Какого хрена она будет делать весь день?

— Не валяйся без дела. — Сказав эти слова, она почти услышала голос матери.

Встала с кровати, снова обулась, взяла куртку и сумку. Уже много лет она не вспоминала о своей матери. Но не при таких же обстоятельствах! Воспоминания сталкивались друг с другом, как электромобили на аттракционе. И сейчас ей не хотелось думать о матери, просто хотелось быть здесь, без будущего, без прошлого. Вот дерьмо, она бы уже давно ушла. И если бы отсутствовала достаточно долго, Энди вернулся бы с работы домой.

Входная дверь была заперта. Она повернула щеколду и потянула, но дверь не открылась. Возможно, там какое-то хитрое приспособление. Потянула еще раз, но дверь опять не открылась. Клэр почувствовала замешательство: вчера утром никаких проблем с тем, чтобы выйти из квартиры, не возникло. А затем она увидела несколько ниже на двери второй замок. Засов, запираемый ключом. Неужели он запер ее в квартире?

Она чувствовала себя оскорбленной, ей захотелось что-нибудь пнуть. Она нерешительно пихнула ногой дверь. Одно дело — не иметь возможности войти внутрь. Но не выйти? Как он мог забыть, что она здесь? Как он мог запереть ее? Она снова пнула дверь, на этот раз посильнее, и на ней появилась похожая на упрек царапина.

Еще не было и часа дня. До возвращения Энди оставалось не менее трех часов. Раздраженно застонав, она смирилась с ожиданием. Он наверняка смутится, когда вернется домой. В кухне она смешала миску мюсли и сварила в маслянистой и потемневшей от использования кофеварке кофе. Как он умудрился довести нержавеющую сталь до такого состояния? Она отнесла свой кофе в гостиную и попробовала сосредоточиться, выбирая пластинку, но все мысли были только об Энди. О его улыбке, его походке — он скорее слонялся, чем ходил. Его образ преследовал ее, как навязчивая популярная песенка: его невозможно было выбросить из головы. Как он мог забыть о ней и запереть дверь? Он почти оскорбил ее. Злясь на его оплошность, в глубине души она улыбалась, представляя, как он огорчится, когда вернется. Потягивая кофе, она перелистывала книгу о Климте. Это всего лишь дверь, напоминала она себе. Всего лишь дверь в обычной квартире. Не Форт-Нокс[10]. Кстати, а где находится Форт-Нокс? Если бы у Энди был компьютер, она бы погуглила. Название звучало по-американски. Похоже, что-то, связанное с Гражданской войной. Короткое, сильное, американское название. Квадратное. Демократичное. Только четверть второго. Впереди еще несколько часов заточения.

Энди наблюдает, как струйки дождя бьются об оконную раму. Огонек на вершине телевизионной башни затерялся в тумане; огни, возвещающие о ее высоком присутствии, слабо вспыхивают, напоминая летящий НЛО.

— Мне скучно, Клэр. — Он смотрит на нее сверху вниз.

Упершись ногами в радиатор, она лежит на спине, читая книгу, которую он ей подарил.

— Клэр? — Он слышит скулящие нотки в своем голосе. Завидует ее способности с головой уйти в книгу. Всякий раз, покупая ей книгу, он чувствует, будто сам дает ей разрешение не обращать на него внимания. — Клэр, что будем делать?

Она не отвечает, и он, подойдя к стереосистеме, принимается лениво перебирать пластинки. Конверты пластинок щекочут особо чувствительные кончики пальцев. Ему трудно оставаться на одном месте. Все дело в сидении взаперти, в замкнутых стенах. Отец такой же: не выносит небольших замкнутых пространств. На выходные они обычно выбирались за город. Шли пешком через лес, через поля. Идиллическая прогулка отца и сына в безмолвии сельской местности. Но Энди запомнилась удушающая целеустремленность этих прогулок. Они сходили с поезда на любой станции, которую выбирал отец, и дальше шли пешком. Когда заканчивались дороги, они топали через поля, словно животные, потерявшие свою тропу. Энди старался поспевать за широкими шагами отца и переходил на быструю рысь. Но по мере того, как день клонился к закату, он все больше и больше отставал, и отец исчезал вдали.

Когда сын в конце концов нагонял отца, тот уже раскладывал где-нибудь в тени принесенный с собой ланч.

— Ты справился! — говорил он, взъерошивая волосы Энди.

Он всегда казался таким довольным при виде сына, что Энди удивлялся, почему, пока они шли, отец так старался оставить его позади. Перекусив, они вместе неторопливо направлялись на станцию. На обратном пути отец всегда учил его. Называл деревья, различные типы облаков. Расспрашивал о школе, о его любимых предметах. Поддразни вал Энди вопросом, когда же тот, наконец, заведет себе подружку. В поезде, уносившем их домой, Энди обычно проваливался в беспокойный сон, а когда просыпался под стук колес, то видел, что отец смотрит в окно. От сгустившихся сумерек все вокруг становилось темно-синим, и ему казалось, что отец съеживался. Он опускался все ниже и ниже в своем кресле, его костлявые колени выступали все дальше в проход, но глаза никогда не закрывались.

— Вот и приехали, — говорил отец, когда поезд прибывал на вокзал.

Домой они возвращались в полном молчании: Энди, его отец и предстоящая неделя.

— Давай что-нибудь сделаем.

Клэр откладывает книгу в сторону и переворачивается на живот. Ее ноги, бесформенные в его носках, болтаются в воздухе.

— Пирог?

— Нет уж. Пирог печешь ты. Ну… я не знаю. Давай построим дом или что-нибудь еще. В общем, давай строить!

— Из чего?

— Гм… — говорит она, поднимаясь, готовая взять инициативу в свои руки. — Как насчет газет?

Следуя ее указаниям, он сворачивает в тонкие трубочки газеты, что приходят по выходным.

— Я часто так делала в детстве…

Она рассказывает ему о доме, в котором выросла.

О фруктовых деревьях на заднем дворе, качелях, подвешенных между высокими эвкалиптами. О дорожке, появившейся от многочисленных кругов, оставленных велосипедами, ее и сестры, вокруг двора. Как они строили из кирпичей и кусков фанеры трамплины для великов и роликовых коньков. Поднимая их с каждым разом все выше и круче, пока одна из них в конце концов не разбилась так, что матери пришлось выйти и запретить им строить дальше.

Он рассказывает ей о том, как когда-то мечтал, чтобы у него были брат или сестра. Все его воспоминания связаны со школой и пионерской организацией. Со спортивными мероприятиями и спортивными лагерями. Он так много времени проводил со своими друзьями и одноклассниками, что никогда не был одинок, хотя в основном он помнит о деятельности, которая контролировалась и всегда была полезна кому-то другому, но не ему самому.

— Даже тогда все казалось нереальным, — говорит он. — Любое занятие всегда имело какую-либо цель, будто даже детство должно быть посвящено делу социализма.

День катится к вечеру. Они продолжают обмениваться детскими воспоминаниями, поют джинглы[11] из рекламы и песни группы «АВВА». Идет дождь, и их газетная башня растет. Он не узнает своих пальцев, занятых делом и испачканных типографской краской. Не помнит, когда в последний раз проводил день, что-то мастеря.

— Это скорее Пизанская башня, чем Эйфелева, как по-твоему? — замечает он, когда по окончании работы они, плюхнувшись на диван, любуются своей поделкой.

Башня сделана из плотно свернутых газетных трубочек, скрепленных вместе в основании пирамиды. По мере того как она становится выше и тоньше, у нее появляется наклон — несмотря на их старания укрепить ее, кажется, что башня делает им реверанс. Вершина украшена газетным лоскутом, его концы разлетаются, как фейерверк. Очень даже неплохо для работы, выполненной за один день.

Он поглаживает ее бедро, и оно отвечает на его прикосновение. Снисходительно. Кажется, что он мог бы бесконечно мять его, словно дрожжевое тесто. Ходила бы она без джинсов, и он мог бы в любое время коснуться ее кожи Металлическая пуговица на поясе джинсов теплая от ее тела, и он расстегивает ее. Она приподнимает бедра, спускает джинсы к ступням, и его рука гладит ее кожу. Она вынимает из джинсов одну ногу в носке, затем другую, а он все не перестает гладить ее. Чернильные отпечатки пальцев быстро расползаются по ее бедру. Она держит ноги плотно сжатыми, и на коленях у нее образуется аккуратная долина; красные линии, прочерченные по ее ногам, как шоссе на дорожной карте, скрыты из виду. Не стоит о них упоминать. Она кладет голову на плечо Энди; он знает, что, закрыв глаза, она покидает его и оказывается где-то в другом месте. Он берет ее руку и кладет себе на ногу. Водит ее рукой по ноге. Когда он отпускает ее руку, она тоже останавливается.

— Тебе не нравится касаться моей ноги, детка?

Он чувствует, как она напрягается. Она не любит, когда ей говорят, что делать. Но он хочет ощущать прикосновения ее рук, хочет, чтобы его покрывали отпечатки ее пальцев, испачканных в типографской краске.

— Конечно нравится, — отвечает она. И ее рука принимается водить по волоскам его ноги взад и вперед.

Пока в течение дня Энди проводил уроки, он, словно мантру, повторял: «Она дома, она ждет меня». Чуть слышно он повторял эту фразу снова и снова, делая перерыв только для того, чтобы дать задания ученикам. Жаль, что он знает своих учеников по именам, лучше бы они предстали перед ним в виде безликого туманного моря прыщей и раздражительности. Он чувствовал себя беззащитным, будто все его недостатки были выставлены напоказ.

Она не нуждалась в нем. Он вернется домой, а ее там уже не будет. Когда в то утро он вышел из квартиры, ему хотелось взбежать обратно по лестнице, заставить ее пообещать, что она никуда не уйдет и будет дома, когда он вернется с работы. Но она бы точно решила, что он в отчаянии. А так ли это было? Он гонял учеников через грамматические упражнения, поправлял их произношение. Его ответы были немногословны. Она дома, она ждет меня. Ученики согласно кивали: его объяснения именительного падежа имели для них смысл. Они смеялись над его шутками и не выказывали недовольства большим домашним заданием, которое он им задал. Как только прозвенел звонок с последнего урока, он выскочил из класса. Она дома, она ждет меня.

Когда он забирал из шкафчика в учительской свои вещи, его окликнул Петер:

— Энди, ты идешь с нами в бар?

Он старательно делал вид, что не замечает выжидающего взгляда Петера, не хотелось объяснять насчет Клэр, по крайней мере сейчас.

— Мне нужно поскорее домой.

— Идем посидим с нами. Есть повод.

Рядом с ним, ободряюще кивая, появилась Яна.

Повод? Ему не хотелось ни во что вникать, не хотелось разделять чужую радость.

— Ребята, простите, я правда должен идти. Но в ближайшем будущем мы обязательно посидим в баре, хорошо?

Поспешно пробормотав извинения, он похлопал Петера по плечу и выскочил за дверь.

Обнаружив, что забыл в учительской шарф, он не стал возвращаться. Вдруг, когда он вернется домой, ее уже там не будет? Остановившись, он склонился над водосточной канавой: ему было плохо, тело наказывало за вчерашние коктейли. А что, если она уже уехала на вокзал и он не там, чтобы вернуть ее обратно? Мимо прошла женщина, ее собака обнюхала его ноги. Велосипедист бросил на него злобный взгляд, сбитый с толку нерешительностью этого пешехода: собирается он переходить улицу или нет?

Он пошел дальше, торопливо спустился по ступенькам на платформу вокзала. Сухой тяжелый воздух. Вокруг, словно голуби, опустив головы, избегая дневного света, суетились люди — целое море коричневого, черного и джинсового. Может, она хотя бы оставила записку, адрес своей электронной почты? Страстно желая, чтобы поезд поскорее добрался до нужной станции, он проклинал неторопливость, с которой на каждой остановке открывались и закрывались двери. Рядом с ним сел мужчина и откусил кусок шаурмы. Она хлюпнула, как кухонная губка, и по всему вагону поплыл запах чесночного соуса.

С облегчением он наконец направился к выходу из вагона. Оставалось только перейти дорогу, и он окажется на своей улице. Невозможно, чтобы она все еще оставалась в квартире — ее чувства к нему отличались от его собственных. Казалось, она не нуждается в нем так, как нуждается в ней он, грубо, иррационально. Он нравился ей. Ей нравилось трахаться с ним, в этом он не сомневался: ее тело отвечало ему с дерзостью собственника. Но достаточно ли этого?

Он открыл дверь. Она все еще была дома. Осознание этого факта обрушилось на него, словно кто-то просто неудачно пошутил. Он прокручивал эту сцену в голове весь день, готовясь к разочарованию, вызванному ее отсутствием, а она была дома, она ждала его.

— Энди, ты запер дверь и не оставил мне ключ! Мне пришлось проторчать здесь весь день. — Уперев руки в бока, она застыла, как обиженный ребенок.

Неужели он запер ее? Он переводил взгляд с нее на дверь и на ключи, которые все еще держал в руке. Вспомнил, что делал утром… и до него дошло.

— Клэр! Прости меня, пожалуйста! Мне даже и в голову не пришло. Почему же ты не позвонила мне?

Он бросился к ней, схватил за руки, буквально моля о прощении. Он запер второй замок, как делал это каждое утро, когда уходил из дома. О чем он только думал?

— У меня нет номера твоего телефона. И мне пришлось сидеть здесь. Словно в заключении.

— Прости меня, Клэр, мне правда очень жаль. Мне и в голову не пришло. Сделал, как обычно. — Он был в ужасе. Не мог поверить, что поступил так беспечно.

— Сначала я подумала, что не смогу вернуться обратно. А потом выяснилось, что и уйти-то не смогу. — Она оттолкнула его руку, выражая свое недовольство.

— А я весь день только и делал, что пытался убедить себя в том, что ты существуешь на самом деле и все еще будешь существовать, когда я вернусь домой. — Он сжал ее плечи, будто пару мягких игрушек, почти ожидая ответного писка. — Клэр, прошу, прости. Я очень-очень сожалею.

Обняв ее, он принялся раскачиваться с ней из стороны в сторону. Он жаждал взять ее прямо сейчас, прижаться своим обнаженным телом к ее телу, но, когда уже хотел поцеловать ее, она оттолкнула его.

— Хватит! — Она смеялась, отбиваясь от его объятий. — Пойдем прогуляемся… Мне просто необходимо выйти на улицу.

— Ну, конечно. — Ему хотелось, чтобы ее желание было другим. — Пойдем куда-нибудь перекусим?

Ее согласие подтвердил долгий поцелуй, который он потом смаковал, пока она собиралась. Он нырнул в ванную, чувствуя, как в груди колотится сердце. Она здесь, она здесь, она здесь… Плеснул в лицо водой, смывая слишком явное облегчение и пытаясь подавить возбуждение.

— Ты готов? — Она появилась в дверях, когда он вытирал лицо полотенцем.

Он упорно тер его, укрощая уголки губ, приподнятые в невольной улыбке, которая так и норовила торжествующе вырваться. Она дома, она ждет меня.

Энди предложил пойти в турецкий ресторанчик за углом, но ей пока не хотелось нигде оседать, хотелось физически выйти из дневного заточения. Когда они перешли железнодорожные пути, она постаралась справиться с дурным настроением и сосредоточиться на том, что он говорил. Неожиданно они вышли к Шпрее и направились вдоль берега в сторону гигантской скульптуры, изображавшей трех мужчин, которые выглядели так, словно собирались обняться. Как и в случае Мельбурна, где течение реки Ярра напоминало грязно-коричневую запоздалую мысль, она никогда не думала о Берлине как о речном городе.

С облегчением она чувствовала, как уходит время. Они перешли на другой берег по мосту с башенками, который какой-то художник зарезервировал для бесконечной неоновой игры в камень, ножницы, бумагу, и свернули с набережной в парковую зону. Она всегда остро ощущала время: как оно проходит, сколько его осталось, что оно обещает. Это был один из тех аспектов, которые изначально привлекали ее в фотографии, а именно: как удержать время? В финальном снимке была какая-то умиротворенность, которая противоречила любому стремлению запечатлеть этот момент. Нажимая на кнопку спуска затвора фотоаппарата, она чувствовала себя так, словно оберегает своих подопечных от их будущего, позволяя им оставаться в их лучшем виде. Она пыталась объяснить это Энди и вдруг уловила, как неумышленно достойно прозвучали ее слова, и она позволила своему голосу умолкнуть.

— Но что плохого в будущем, Клэр? — Он не смотрел на нее, когда спрашивал, предоставляя ей пространство для ответа. — Ты боишься того, что может произойти?

— Не боюсь, — слишком быстро ответила она. Еще подумает, что она лжет. У нее никогда не было необходимости бояться — она никогда не сталкивалась с опасностью. — Просто тонко чувствую его. — Она старалась говорить так же, как Энди, тщательно подбирая каждое слово, вдумываясь в его значение.

— Будущее вытесняет настоящее. Если бы я знала, что будущее не будет отличаться от настоящего, я бы только порадовалась. Но этого никогда не знаешь наверняка, поэтому я и не перестаю удивляться.

— Если ты спросишь меня, я отвечу, что оно довольно приятно. — Он привлек ее к себе, собираясь поцеловать, но остановился. — Почему ты закрываешь глаза?

Она открыла глаза и увидела, что он внимательно изучает ее лицо.

— Не знаю. — Она никогда раньше не задумывалась об этом. А если бы и подумала, то пришла бы к выводу, что целующий ее мужчина тоже закрывает глаза. — Может, потому что твое лицо слишком близко, чтобы сосредоточиться на нем?

— Но разве ты не хочешь видеть его?

— Я уже знаю, как ты выглядишь. — И она снова поцеловала его с закрытыми глазами. Затем она открыла глаза. Он пристально смотрел на нее, и она, смеясь, вырвалась из его объятий. — Если я не закрою глаза, это отвлекает меня! Вот я и закрываю, чтобы не отвлекаться.

Внезапно он отпустил ее руку и зашагал дальше по дорожке. Неужели рассердился? Она не собиралась бежать за ним. И замерла на месте, не уверенная в том, кто из них только что принял это решение — она или он.

— Идем. Хочу кое-что показать тебе.

Сделав несколько шагов в ее сторону, он поманил ее рукой. Она засомневалась, но затем поспешно догнала его. Они прошли мимо мемориала, только мельком взглянув на героического советского солдата со спасенным ребенком на руках и раздавленной свастикой под сапогом.

— Смотри, — сказал он. Сквозь голые деревья виднелось колесо обозрения, поздняя осень открыла вид на него, — Здесь целый парк развлечений. Он закрыт уже много лет.

Они подошли к высокому забору из штакетника, и он помог ей забраться. Она вскарабкалась наверх и спустилась с другой стороны, ноги скользили по сырому дереву, не находя опоры.

— Ты уверен, что это хорошая идея? — спросила она, когда он тяжело приземлился рядом с ней.

— Тс-с! — Он приложил палец к ее губам, — Территорию патрулируют охранники.

Парк был совершенно заросший. Последние лучи дневного света с трудом пробивались сквозь кроны деревьев, под ногами хрустел папоротник. Но даже в тусклом свете сумерек она видела какую-то несуразность этого парка. У подножия колеса обозрения в глубоком реверансе накренился корабль викингов; прогулочные лодки, похожие на лебедей, сбились в стайку среди каштанов, словно на собрании клуба одиноких сердец. При виде поверженных динозавров и маленьких машинок она подавила смех. Наверное, раньше они ездили по рельсам, а теперь густая поросль кустов и деревьев остановила их, сделав пути непроходимыми. Машинки были похожи на усатых мужчин, их ветровые стекла украшали разноцветные очки, а на крышах красовались яркие шляпы. Вверху над дорожкой, вьющейся между деревьями, висели фиолетовые яйцевидные капсулы, плющ привязывал каждую из них к земле, словно поставил на якорь, а сразу за самой высокой вершиной рельсов разинутая пасть радужного кота приветствовала конец американских горок. Он провел ее наверх, откуда было видно, как красно-желтый холст реял в последних лучах солнца, купая цирковую арену в апокалиптических оранжевых сумерках.

Совсем стемнело; едва различая силуэт Энди, не говоря уже о выражении его лица, когда выказывала изумление при виде заброшенных аттракционов, Клэр позволила ему провести себя через похожий на джунгли кустарник обратно к забору. И только когда они благополучно оказались за территорией, она взглянула на него и рассмеялась.

— Потрясающе, Энди! Не верю, что все это находится прямо здесь. Я просто должна вернуться сюда днем с фотоаппаратом. — Она говорила и от волнения слова без остановки срывались с ее губ. — Этот парк будто посвящен веселью людей, которого у них нет. Маленькие машинки просто очаровательны! А лебеди… выглядят несчастными. — Замолчав, она подождала его, пока он завязывал шнурок. — Но во всем этом есть что-то обнадеживающее, у тебя нет такого впечатления?

— Возможно. — Он взял ее за руку, и они пошли обратно в город. — Но не для владельца. По-моему, его посадили в Перу за торговлю наркотиками.

И по какой-то причине ни один из них не смог перестать смеяться над несчастьем владельца парка аттракционов, даже когда начался дождь и им пришлось бежать через парк и мост. Шлепая по лужам, Энди указывал на любимые места и старался познакомить ее со своим районом, и на мгновение ей пришла в голову мысль, что, наверное, это и есть та самая судьба, которую уготовила ей жизнь. Переживая чувство безграничного счастья, она удивлялась, почему все это время не верила в судьбу. И не слишком ли сентиментально начинать верить сейчас? Дождь усилился, они проскользнули в бар и, прижавшись друг к другу ногами и сплетя пальцы, до глубокой ночи сидели и разговаривали о своем личном.

Жаль, что нет свежих цветов, а те, что Энди купил на прошлой неделе, через несколько дней, побурев, пожухли и вскоре были отправлены в мусорное ведро. В Берлине сейчас зима, и нигде поблизости цветы не растут. Она догадывается, что те, которые купил Энди, привезли из Африки — срезали и в холодильной камере отправили авиарейсом в Германию. Цветы, вероятно, пребывали в шоке и уже не знали, какое сейчас время года, положено им быть распустившимися или закрытыми бутонами. Неудивительно, что им удалось продержаться всего пару дней.

Она снимает постельное белье и застилает кровать чистыми простынями, а грязные бросает в бельевую корзину в углу. В гостиной она убирает с журнального столика кружки и стаканы, кладет пластинки обратно в конверты. Берет из угла за холодильником метлу и подметает пол. Неплохо бы его протереть, но сегодня у нее нет времени.

В кухне она достает из холодильника молоко, яйца и масло, а из банок на полке — муку и сахар. Она хочет испечь на день рождения Энди торт, но придется готовить его наугад и по памяти: не хотелось просить его перевести рецепт и испортить сюрприз. Когда она отмеряет продукты и смешивает их, у нее всплывают воспоминания, как это делала ее мать. На каждый день рождения Клэр ей разрешалось выбрать из «Женского еженедельника» детский торт. Они с сестрой зависали над книгой, медленно переворачивая каждую страницу и обдумывая достоинства разных тортов. Там были поезда и самолеты, куклы в пышных юбках, пиратские корабли. Торт в виде бассейна с шоколадными бревенчатыми стенками и голубой желеобразной поверхностью был любимым, как и беговая дорожка в форме восьмерки, украшенная спичечными коробками автомобилей. Однажды Клэр помогла матери испечь торт для отца. Он был в форме гитары: струны из лакричных полосок, а колышки для настройки — из шоколадных пуль. Торт произвел на отца впечатление. Он даже не хотел разрезать такой шедевр, и это пришлось делать матери. «Вы только посмотрите на него!» — повторял он, качая головой. Это был его последний день рождения. Через три месяца отец умер, попав в автомобильную аварию по дороге на работу, и никто из них не знал, что делать и делать ли что-нибудь вообще, когда наступил его следующий день рождения.

Для Энди все будет очень просто. У него на кухне нет электрического миксера, и к тому времени, когда она взбила яйца, масло и сахар, рука уже изрядно устала. Она просеивает какао и муку, добавляет молоко и продолжает перемешивать, пробуя тесто на вкус. Застелив два неглубоких противня бумагой для выпечки, она наливает тесто и ставит противни в духовку. Когда коржи испекутся и остынут, она нарежет их кусочками и выложит букву «Э». Она знает, что ему будет приятно.

Таймер выключается, она достает коржи из духовки и оставляет их остывать. Когда на прошлой неделе она «проводила инспекцию» продуктов в кухонных шкафах, то, к своему удивлению, обнаружила сахарную пудру. Теперь она смешала ее с водой и раздавила комки о край миски. Она нарезает торт ломтиками и выкладывает его на разделочной доске. Коржи поднялись неодинаково, поэтому один ей приходится подрезать. Это непростая работа, и она торопится: торт занял гораздо больше времени, чем предполагалось. Когда она начинает наносить глазурь, то обнаруживает, что в нее попали крошки. Поверхность торта совсем не похожа на ту, которую почти профессионально создавала ее мать. Она зачерпывает больше глазури, и та стекает по торту, собираясь в лужицу на доске, но, в конце концов, все заканчивается. Ликуя, она ставит торт на обеденный стол. Наконец-то она чего-то добилась, ее день не прошел зря.

Энди встал с кровати, и она еще глубже погрузилась в матрас. Дрожа, она попробовала пошевелиться под одеялом, но отяжелевшие руки были не в силах ухватиться за одеяло, и она сдалась, свернувшись калачиком, чтобы согреться. Руки и ноги болели. Она так невероятно устала, будто всю ночь танцевала. Головной боли она не чувствовала и все же не могла открыть глаза. Не могла проснуться. Сквозь сон она слышала, как Энди ходит по квартире, и представляла себе, что следует за ним по пятам. Шаг, шаг, шаг… Он открыл дверь спальни.

— Энди? — Ее голос прозвучал как чужой. — Ты оставил ключ?

Его губы коснулись ее лба. Предположив, что это поцелуй, она заставила себя разомкнуть веки и попыталась в полумраке отыскать его лицо.

— Вот он. — Его лицо оказалось ближе, чем она ожидала, и ей пришлось отстраниться, когда он показал ей серебристый ключ и положил его на прикроватную тумбочку. — До вечера.

Ее веки схлопнулись, словно мышеловка, и она снова провалилась в сон.

Когда она проснулась в следующий раз, во рту все пересохло. Похоже, она заболела: наверное, вчера простудилась под дождем. Кашляя бумажным кашлем, она подняла с пола свои трусики и натянула футболку Энди. Если бы она была голливудской звездой, то выглядела бы свежей и потрясающей. Футболка смотрелась бы на ней как вещь из бутика. Но она выглядела большой и бесформенной. Без лифчика ее грудь неприлично обвисла.

В квартире было холодно, и она отыскала пару носков Энди, не желая надевать свою уже надоевшую одежду. Половицы под ногами превратились в каток, и она легко про-скользила по коридору в кухню. В детстве они с сестрой любили кататься на коньках, хотя Австралия не относится к странам льда и снега. Однажды зимой недалеко от ее городка, в шатре у озера, устроили каток, но он оказался одним сплошным разочарованием — неинтересным и с толпой народа. Лед терялся за водянистым отливом, превращая весь процесс в огромную головоломку, и конькобежцы неуклюже двигались вдоль бортика катка, стараясь не причинять беспокойства соседям. Дома им с сестрой было гораздо веселее, когда они в одних носках скользили по полированному деревянному полу игровой комнаты, выкрикивая «красный» или «зеленый» и пытаясь поймать друг друга, останавливаясь или начиная движение.

Теперь давящая тяжесть пыталась повалить ее на пол, но она сопротивлялась. Подойдя в гостиной к окну, она прижалась лицом к прохладному стеклу. Двор внизу был не убран, асфальт потрескался и стал неровным. Облицовка здания напротив начала крошиться. Энди говорил, что там никто не живет: здание принадлежало застройщику, и его собирались реконструировать. Утилитарная составляющая квартир в том доме была обращена прямо к ней: трубы, похожие на варикозные вены, и грязные матовые окна в ванных комнатах.

Не обращая внимания на гравитацию, телебашня возвышалась над городом в вечной пародии на саму себя. Она относилась к тем буквальным, конкретным напоминаниям о прошлом, которые Клэр фотографировала, пытаясь поймать в объектив гордую социалистическую надежду на будущее, уже утраченную. Башня напомнила ей о вчерашнем парке развлечений: сегодня днем она постарается пробраться туда и сделать несколько приличных фотографий. Она неохотно отняла лицо от оконного стекла, чувствуя себя отвратительно, и решила принять душ. В ванной она вела себя осторожно, как и подобает в чужом жилище. Она осваивала правила игры. Не хотелось уронить какую-нибудь бутылочку или позволить баночке с громким стуком упасть в раковину. Не хотелось оставить на мыле лобковые волосы или мокрую лужу в душевой кабине. Из душа, закрепленного на стойке, хлынула вода, тугие тусклые струи, и пар, казалось, заполнял ее все больше и больше, выталкивая ее неповоротливый разум на периферию.

Когда она вышла из-под душа, у нее закружилась голова, и она позволила себе опуститься на пол. Веки закрылись сами собой, и она опустилась в коконе темноты на коврик в ванной, дожидаясь, когда пройдет это состояние. Через несколько минут она выпрямилась и, завернувшись в полотенце, поплелась обратно в спальню. Когда она легла на простыни, то почувствовала их прохладу, и на мгновение ей показалось, что этого достаточно, чтобы не заснуть, но потом она натянула на себя одеяло, подтянула колени к груди, и все исчезло.

— Клэр?

Повернувшись, она увидела в дверях спальни Энди.

— Почему ты все еще в постели?

Раздражение вырвало ее из сна. Его вопрос заставил ее чувствовать себя подростком, которого застукал взрослый человек.

— Я очень устала. — Она откинула простыни, полотенце все еще влажно облипало ее. — Сколько сейчас времени? Ты вернулся домой пораньше?

— Нет, уже почти шесть. Ты в порядке?

Он присел на край кровати. Она смотрела, как он неуверенно протянул к ней руку. И когда он все-таки дотронулся до нее, его рука была прохладной, каку врача.

— Очень устала. По-моему, я заболеваю. Уже сто лет не спала так долго.

Он бросил полотенце на пол и прилег рядом с ней. У нее возникло ощущение дежавю, которое сбивало с толку. Неужели он уже лежал рядом с ней одетый? Отсюда она видела только один его глаз, быстро моргавший, словно в недоумении, где же его напарник.

— Клэр, так приятно вернуться домой и застать тебя в своей постели. Это как подарок судьбы.

Удерживая его внимательный взгляд, она приблизила лицо к его лицу и поцеловала его в Губы. Приподняв одеяло, она впустила его в постель и прижалась к нему всем телом. Прохладный уличный воздух пропитал его одежду, и она почувствовала, как он вздрогнул, когда ее рука скользнула ему под рубашку.

Он оценивающе ощупывал тело Клэр: его руки скользили вверх и вниз по всей длине ее тела. И оно молча поддавалось и изгибалось, словно она была манекеном. Ее горячие руки пробрались ему под рубашку, и их прикосновение стало подтверждением, в котором он нуждался. Она хотела его так же сильно, как и он ее. Они катались по всей кровати, и ее тело, казалось, выскальзывало из его пальцев, а ее руки, вцепившись в его одежду, стягивали ее, ни на мгновение не отпуская, будто она могла улететь прочь.

Позже они обедали за столом, и он смотрел, как она ест, а его еда осталась на тарелке нетронутая. В руках он держал ее фотоаппарат, и, когда прокручивал сделанные ею фотографии, здания образовывали мультфильм советской истории.

— Так ты сегодня вообще никуда не выходила? — Затаив дыхание, он ждал ответа, уже зная, что она скажет.

Она посмотрела на него, наморщила лоб и снова вернулась к еде:

— Нет, я же тебе говорила. Очень сильно устала. И проспала весь день.

Она решила не уезжать. Он продолжал просматривать фотографии. Он был прав.

— А почему на снимках только здания? — спросил он. Ему хотелось услышать ее голос, непривычный, струящийся над столом, акцент, заполнявший пространство квартиры, напоминая, что он не одинок.

— Потому что здания могут лгать. Люди думают, что это не так… и что фотография не лжет. Но лгут и те и другие. Манипулируют перспективой, влияют на память. Наводят полумрак и отвлекают взгляд от деталей. — Она размахивала вилкой, как дирижер палочкой, время от времени замирая в ожидании следующего взмаха. — В конкретное мгновение можно находиться только в одной части здания, также и глаз человека одновременно фокусируется только на чем-то одном. Мне нравится играть на этих предположениях. Многое происходит за кадром, но люди отказываются думать об этом. Им проще думать, что фотография является целостной, запечатленной истиной.

Просматривая снимки зданий в окрестностях Риги и Вильнюса, он удивлялся, насколько те места похожи на окружение его собственного детства. Прежде всего, по степени упадка — осыпающиеся фасады между равномерно расположенными окнами. Теперь в Восточном Берлине эти здания уже отремонтированы или ждут, спрятанные за строительными лесами, своего открытия, с фасадами, оштукатуренными, как лица кумиров дневных шоу.

И тут он понял, почему эти фотографии напоминают открытки из неопределенного времени: следы пребывания человека были, а самого человека не было видно.

— Здесь нет людей.

— Вот именно! — Она положила вилку и отодвинула тарелку. — Знаешь, сколько пришлось ждать, чтобы сфотографировать некоторые из этих мест?

Он снова принялся просматривать фотографии: в свете его открытия они казались не слишком приятными, будто свидетельствовали о чем-то завершенном, а не просто показывали место, где все еще происходила жизнь.

— Но почему? Ведь люди здесь живут. Пользуются этими зданиями каждый день. Вот что придает им значимость. В противном случае они являются лишь оболочками.

— Не совсем так. Здания обязывают нас поступать определенным образом. И я специально старалась, чтобы люди не попали в кадр и зритель не смог бы очеловечить здания.

— А это где? — Он передал ей фотоаппарат. Снимок выглядел как после фотошопа — величественное здание XIX века, обрамленное черной каймой с вырезанными на ней буквами.

— Дом террора[12] в Будапеште. Музей жертв фашизма и коммунизма. Фотография не для выставки, но довольно интересная, как по-твоему?

Она рассказала, что из крыши здания выступал широкий козырек с выбитыми буквами и от солнечного света, падавшего сквозь эти буквы, на фасаде музея появлялось слово «террор».

— Нацисты и Советы использовали одно и то же здание для пыток и заключения своих врагов. Тебе это не кажется странным? Здания значат больше, чем мы обычно предполагаем.

— Они и здесь есть, — заметил он. — Бывшие офисы Штази [13], тюрьма в Хоэншёнхаузене — все это теперь мемориалы.

— В зданиях мне нравится то, что они символы цивилизации. Если они стоят, значит все хорошо, а если уничтожены, это конец. Разрушение зданий является способом стереть историю, поэтому здания, которых люди боялись на определенном этапе истории, превращаются в здания, которые люди посещают, чтобы встретиться лицом к лицу со своими страхами. Тебе приходилось бывать в тюрьме?

Он покачал головой. Ему и в голову никогда не приходило поехать в Хоэншёнхаузен. То был другой мир, другое время. Та тюрьма не имела к нему отношения. Глядя на него, Клэр хмурилась. Он разочаровал ее.

— А знаешь, что самое интересное? Похоже, они есть в каждом городе бывшего Восточного блока. Музеи террора, оккупации, геноцида, депортации. И часто находятся в том же здании, где располагались офисы КГБ. Даже когда люди уходят, здания остаются. Печально, что такие места существуют, но они необходимы, ты согласен? Люди должны знать о них?

В звучании ее голоса он слышал настойчивость, чувство собственности, и что-то заставляло его нервничать.

— Разве тебя не волнует, что ты не имеешь отношения к этой истории? — Это была не ее история. — Можно устраивать фотовыставки, набрать фотографий на целую Kнигy, но это не твоя история, тебя там не было…

Он смотрел, как по ее лицу расползается боль. Именно этого он и добивался. Она ему будто лекцию читала, вот что заставляло его нервничать… Да откуда ей знать, на что это похоже. Она же ничего не знает о нем.

— Энди, я не пытаюсь присвоить историю. Просто делаю фотографии и выкладываю их для всех. И мне не хочется навязывать другим свое мнение… надеюсь, что не хочется.

— Клэр, сами по себе здания ничего не расскажут тебе. Внутри них были люди, которые и должны отвечать за все содеянное. И те люди творили такое, чего обычно не принято делать. Тебе никогда не узнать, каково это было.

Она пожала плечами.

— Люди могут ужасно поступать друг с другом. И мы снова все повторим, в тех же самых зданиях. Скорее всего, мне просто хочется, чтобы здания рассказали свою историю, вот и все.

Сосредоточенно глядя на экран, он прокручивал снимки дальше.

— Здесь нет твоих фотографий.

Он поднял фотоаппарат, навел на нее объектив и нажал кнопку. Он поймал ее за секунду до того, как она улыбнулась, будто ее лицо ожидало команды изобразить счастье.

— Почему у тебя нет татуировок? — задает он вопрос. Они лежат в постели, и он водит пальцами по ее спине, удивляясь, какая нежная у нее кожа, такая бело-розовая. Нет, даже не розовая, а скорее бежевая. Снова не то: она какая-то другая, белая поверх розовой. Ее кожа жадно впитывает в себя красную пульсирующую влагу из того, что находится под ней. Белая с румянцем, как у свиной туши, висящей на крюке у мясника. Он представляет флуоресцирующее розовое клеймо, которым она помечена, и на нем указано, сколько она весит и сколько стоит.

— Потому что татуировки есть у всех остальных.

— А если все говорят, что небо голубое, ты скажешь, что оно красное?

Она хмурится, глядя на него, и поджимает губы.

— Со временем татуировки тускнеют и расплываются, превращаясь в размытые пятна, — отвечает она, не желая огрызаться. — А у тебя почему их нет?

Он не отрывает взгляда от своей руки, поглаживающей ее спину. Когда он раздвигает пальцы, его рука может покрыть совсем немного поверхности ее кожи. Можно обвести пальцы и сделать татуировку отпечатка его руки у нее на спине, и всякий раз, когда она будет раздеваться, чтобы принять душ, он помашет ей в зеркале.

— Ну, не знаю. — Он представляет, как татуировщик, незнакомый человек, натягивает ее кожу. — Меня всегда беспокоило, что рисунок может разонравиться мне. Только представь, однажды утром просыпаешься и понимаешь, что просто ненавидишь его, но он с тобой на всю оставшуюся жизнь.

— В татуировках что-то есть от клеймения скота, да? — говорит она. — Способ определения, что кому принадлежит.

— Наверное, здорово принадлежать кому-то.

Он ложится рядом с ней, притягивает ее к себе и утыкается носом в ее шею. Она не сопротивляется, словно тряпичная кукла.

— Разве не так? — спрашивает он.

Долгое время он хотел набить себе татуировку. С тем же самым постоянством, с которым татуировки притягивали его, он боялся, что назад дороги не будет. Вспомнилось, как однажды он сидел в парке, жевал бутерброд с яйцом и завороженно глядел на ноги пожилого мужчины, покрытые татуировками. В то время он учился в Лондоне, и его всегда удивляло, когда в обеденный перерыв офисные служащие раздевались в общественных скверах, поклоняясь скудному солнцу. Пиджак того мужчины валялся рядом на траве, ботинки были расшнурованы и аккуратно поставлены вместе, носки лежали сверху. Его ноги почти светились на солнце, синие чернила татуировок, казалось, въелись во все их неровности. Энди потребовалось некоторое время, чтобы догадаться, что за фигуры — по одной на каждой ноге мужчины — были изображены. Петух и свинья. Он был очарован неожиданным открытием разукрашенных ног этого человека в возрасте. Позже он узнал, что такие татуировки связаны с суевериями моряков. Свинья на одной ноге и петух — на другой гарантировали мореплавателю безопасность в путешествии: оба животных так боялись утонуть, что незамедлительно переправили бы моряка на берег, хотя бы для того, чтобы спастись самим.

Чем больше он узнавал о татуировках моряков, тем больше ему хотелось обзавестись одной из них. Якорем, обозначавшим путешествие через Атлантику, черепахой-ракушкой, которая указывала на пересечение экватора. Двумя ласточками на плечах, рассказывавшими о пересечении тропиков Рака и Козерога. Однажды он даже пришел в тату-салон, решив сделать татуировку ласточки. Доведенный до отчаяния тоской по дому в гулком гудении Лондона, он посчитал особенно уместной именно такую татуировку. Ласточки всегда возвращаются домой. А вот люди не всегда. В конце концов его познания о татуировках стали такими обширными, что он испытывал слишком сильное уважение к их значениям, чтобы выбрать и набить только одну из них. Он не боялся утонуть, его состояние больше напоминало искушение судьбы.

— Может, сделаем себе татуировки, — шепчет он ей на ухо.

Больше нет никакого искушения судьбы. Долгое время она не отвечает.

— Я знала одну пару, — наконец говорит она. — У каждого из них на запястье была татуировка звезды, а сзади волочился ее хвост. Когда они держались за руки, казалось, что звезды прыгают с одной руки на другую, круг за кругом, будто ими жонглируют.

Его ладонь, с силой рассекая воздух, скользит вверх по ее руке.

— У меня есть идея получше.

Он выходит в коридор и возвращается с сумкой, с которой ходит на работу.

Порывшись в ней, он достает ручку:

— А теперь не двигайся.

Она лежит на животе, а ом сидит на ней верхом и гладит рукой ее поясницу.

— Боже, только не там! — Смеясь, она пытается перевернуться, но его вес слишком велик. Он чувствует, как она мое пинается, но сидит неподвижно, прижимая ее к кровати — Я никогда не хотела делать татуировку там! Тогда уж лучше пусть два дельфина кружатся вокруг моего пупка.

— Нелепое положение татуировки? Хм-м… — Он протягивает руку назад и хватает ее за икру: — Как насчет этого места?

Она отбивается от него ногой:

— Нет!

— Я знаю.

Схватив Клэр за руку, он удерживает ее над головой. Ее рост сразу же кажется выше. Волосы у нее под мышками рыжевато-светлые — размытая версия волос на голове. Все еще сидя на ней верхом и держа ее руку запрокинутой за голову, он пишет чуть ниже ее руки, ближе к спине.

Ее кожа двигается под пером ручки, и ему приходится надавливать, чтобы чернила писали. Она не шевелится… Может, затаила дыхание? «Meine»[14], — пишет он. Надпись выглядит совсем как татуировка, если не считать чернильной кляксы на хвосте последней буквы «е». Чернила высыхают, и кажется, будто они въелись в кожу, а не нанесены на ее поверхность. Надо было сделать надпись красной ручкой, как клеймо на мясной туше. Meine Liebe[15].

— Ну, что там? — Ей не терпится увидеть надпись.

Он отпускает ее руну и снова валится на кровать. Широко раскинув ноги, он смотрит в потолок. Счастливый. Вот что такое счастье. Его лицо раскраснелось, ладони вспотели. Он произносит эти слова тихо, по-английски, надеясь, что она смотрит на него. Он чувствует, как сначала его передние зубы касаются нижней губы, а затем язык касается передних зубов. Затем его губы смыкаются, плотно сжимаясь, прежде чем распахнуться: «Я счастлив».

Она сидит на кровати, подняв руку вверх, и пытается разглядеть татуировку. Пытается рукой отвести с той стороны грудь, а другая грудь бесцельно болтается.

— Что там написано?

Он ничего не говорит.

— Энди, ну, что там?

— Не скажу, — отвечает он, ухмыляясь.

— Энди, ты ведешь себя дерьмово.

Она встает с кровати и идет по коридору в ванную.

Слышен щелчок выключателя. Он перекатывается на край кровати, ему видна ее вытянутая тень на полу коридора.

— Meine? — Из ванной она возвращается хмурая. — Это значит «моя»?

Он смеется:

— Ну, конечно, дорогая.

— Энди, я не твоя.

Надув губы, она подходит к кровати.

Блин, как же она красива!

— Да моя ты, моя. — Он берет ее за руки и тянет на кровать. Целует ее, обнимает. Прижимая ладонь к ее спине, он надеется, что «татуировка» отпечатается у него на руке. — Прямо сейчас ты именно такая, воробышек.

И снова, когда она проснулась, Энди уже ушел. Ее жизнь шла по замкнутому кругу, и из него нужно было как-то вырваться. Она приняла душ, от недостатка движения мышцы оставались напряженными. Вернувшись в спальню, она заглянула в ящик тумбочки около кровати. Там ключа не оказалось. Осмотрела пол. Ничего. Внезапно в спальне стало душно, будто комната что-то скрывала, знала больше, чем она. Все еще обернутая полотенцем, она прошла в прихожую, гостиную, кухню, осматривая каждую поверхность. Фотоаппарат лежал на столе, где Энди оставил его вчера вечером. Дойдя до входной двери, она нерешительно попробовала открыть ее. Она поняла — это тупик.

Наверняка он оставил ключ для нее. Невозможно, чтобы он снова забыл. Она вернулась в спальню и оделась, поправила простыни на кровати, оттягивая момент, когда ей придется всерьез заняться поисками ключа. Уже зная, что она там найдет. Опустившись на колени, она заглянула под кровать, циновки из морской травы впились ей в ладони и колени. Ничего.

В кухне она огляделась в поисках записки, которая подтвердила бы, что Энди не забыл о ней. Но казалось, она только сейчас вторглась в его жизнь — не было никаких следов доказывающих ее существование. Он просто забыл оставить ей ключ. Вздохнув, она открыла холодильник. Все выглядело немного иначе, чем то, к чему она привыкла. Пытаясь расшифровать этикетки на приправах, она заметила, как сильно ей не хватает языка. Как она зависит от слов, которые помогли бы ей, напомнили о том, что она любит и что не любит; ей приходилось тщательно обдумать различия между чеддером и эдамом, малиновым и клубничным вареньем. Нарезав хлеб, сыр и яблоко, она поставила на стол тарелку для завтрака и выложила на ее край несколько приправ. Она попробовала вызвать в воображении лицо Энди, но ей удалось вспомнить только обрывок его улыбки и прикосновение его рук к своей талии. Забыть совсем не трудно: все, что она знала о нем, стремительно отошло в прошлое, в настоящем же на первый план выступило его отсутствие.

Поев, она снова попыталась открыть входную дверь. Снова начало подниматься раздражение — как можно быть таким рассеянным? Неужели он начисто забыл о ней где-то на пути между кроватью и лестничной площадкой?

В гостиной она перебирала пластинки, посмотрела книги на книжной полке. Все названия на немецком, что несколько странно для преподавателя английского языка. Включив телевизор, она принялась «листать» каналы. Новости и музыкальные клипы. Выключила телевизор и бросила пульт на диван. Воздух в квартире казался спертым. Она понимала, что он такой только в ее воображении, но все равно хотелось открыть окно. Она попробовала открыть все окна по очереди, с возрастающим разочарованием дергая за ручки, но ни одна из них не поддалась. Во дворе не было никакого движения, и она не могла бы сказать, есть ли на улице ветер. Небо ободрало с себя краски до безликого серого цвета, до которого никому не было дела. До возвращения Энди оставалось не меньше шести часов.

Тишина окутывает утро. Ссутулившись, она держит кружку с кофе обеими руками, ее кофе неаппетитный и еле теплый. Кто был этот человек по имени Люк Уорм? Человек с неприветливым характером, скучный до тошноты? Ей вспоминается, как в детстве они с сестрой плескались, принимая ванну. С той самой сестрой, которая обязательно будет удивляться, почему она не прислала ей ни одной открытки. Помнит ли она тоже о тех ваннах? «Превращаюсь в чернослив» — так они обычно говорили, когда кожа на пальцах становилась сморщенной, по мере того как вода в ванне остывала. В глубине души Клэр до сих пор испытывает облегчение, когда сморщенная кожа на пальцах разглаживается и возвращается в нормальное состояние.

Она устраивается на подоконнике. Прижимается щекой и плечом к стеклу. В детстве она была в научном музее на выставке и услышала там гипотезу, что стекло — это жидкость, падающая с силой тяжести, когда выполняет свою задачу прозрачности. Его движение замедлилось до такой степени, что стало незаметным даже для самого внимательного взгляда. Ей хотелось, чтобы это оказалось правдой и, в конце концов, стекло образовало бы на подоконнике лужицу, впустив в комнату то, что находилось снаружи.

Машинально она расковыривает одну из болячек на ноге, позволяя ногтям зацепить ее корочку. Она царапает болячку, сначала осторожно, затем все настойчивее и настойчивее, пока от подсохшей поверхности ничего не остается. Под ее вечно грязными ногтями липкая кровь. Когда она ложится спать, ногти у нее чистые, но когда просыпается, видит под ними темные луны, будто всю ночь работала в саду. У Энди ногти всегда белые и правильной длины, а у нее ногти неровные, кожа вокруг них сухая и в трещинках. Много лет назад она списала бы их состояние на химические вещества, с которыми имела дело в фотолаборатории. Теперь это их обычное состояние: она нервничает, ковыряет ими болячки. Иногда Энди подходит к ней, обнимает сзади, и она рассматривает свои пальцы, сравнивая свои и его руки. У него пальцы толще, ладони шире. Покрасневшие и раздраженные кончики ее пальцев кажутся совсем тоненькими рядом с его пальцами.

Она наблюдает, как по бедру стекает струйка крови. Кровь по ноге течет гораздо медленнее, чем дождь по оконному стеклу. Ей нравится, когда его нет рядом и она может смотреть на свое тело, по которому, убегая, скользит кровь. Перед его приходом она оденется, и, когда его руки ночью будут касаться ее ног, он ничего не скажет.

Оставив пост часового у окна, она включает проигрыватель. Поднимает его лапку и отпускает ее; попав на пластинку, лапка немного подпрыгивает, прежде чем становится правильно. Игла остается неподвижной, вращается только виниловая пластинка. Она и есть игла. В этом уравнении она — постоянная. Она выпрямляется еще больше. Она сильная: ее функция весьма существенна. Она изменяет этот мир: дорожки на пластинке ничего не значат для стороннего наблюдателя, и вдруг они превращаются в симфонию, наполняющую дом звуками и смыслом.

В ванной она рассматривает в зеркале свое отражение. Кожа бледная, лицо усталое, волосы отросли и выглядят жидкими. Она же игла. Она поднимает руки над головой. На плечах видны розовые пятна синяков. Словно пятна краски. Абстракция, изображенная на ее коже. Опускает руки и, когда нагрузка спадает с плеч, чувствует, как к рукам приливает кровь.

Если она игла, что же тогда Энди? Пластинка, делающая оборот за оборотом? Она хихикает, как ребенок, представив, как он кружится, раскинув руки. Нет. Он лапка этого проигрывателя, которая удерживает ее над всем миром. Он крепко сжимает ее и позволяет ее пальцам скользить по поверхности. Он держит ее неподвижно, ровно и достаточно далеко, чтобы она не пострадала.

Но она ужасно напугана. Это слово ударяет ее в грудь. Она делает шаг в сторону от зеркала. Ее отражение не выглядит испуганным, только мрачным. Она возвращается в гостиную. Глядя сверху вниз на проигрыватель, она видит размытое отражение своего лица. А что, если он отпустит ее, и она упадет в черный вихрь непрерывности этого мира пластинок? Она представляет себе, как пытается встать, а ее снова сбивает с ног, захваченную врасплох, когда поток всего, что она знает, вырывается наружу. Если ее выбросит с пластинки, ее тело ударится о стену и сползет вниз, к плинтусу. И останется там, незамеченное, закатившееся под диван. Она подружится с комочками пыли и потерянной мелочью. Возможно, во всем этом есть что-то такое, что можно сказать от имени иглы.

Она заметила его тень — мимолетное облако, несущее ненастье.

— Клэр?

Она не была уверена, что слышала свое имя, но видела, как его губы сложились в подобие улыбки. Стерео включено на полную громкость, и его голос терялся где-то между ударными и контрабасом. Он наклонился к ней, поцеловал в лоб, потом прошел через всю комнату к проигрывателю и снял иглу с пластинки:

— Как прошел твой день?

Не шевелясь, она продолжала лежать на диване, даже не повернулась, чтобы посмотреть на него.

— Довольно скучно, Энди.

Он ничего не сказал, и она заставила себя сесть, ожидая продолжения разговора.

А когда его не последовало, у нее вырвались более злые, чем она того ожидала, слова:

— Ты не оставил мне ключ! И я снова просидела весь день в квартире. — Итак, с трудом держа себя в руках, она ничего не могла поделать с едва сдерживаемым негодованием, прозвучавшим в ее словах.

— Я оставил тебе ключ! Лежит в ящике тумбочки около кровати.

Его незамедлительный ответ ошеломил ее и заставил вскочить с дивана.

— Что?

— Я оставил ключ в тумбочке в спальне.

Но она же искала там, в этом она была уверена. С решительным видом она прошла в спальню и открыла ящик тумбочки. Среди прочего в нем действительно лежал серебристый ключ.

— Я точно смотрела там.

Она вспомнила, как, открыв ящик, вытаскивала бумаги, чтобы посмотреть, нет ли ключа под ними. Разве не так? Но ключа там не было. Она повернулась к Энди, чувствуя нарастающее смущение.

С едва заметной усмешкой, он стоял, прислонившись к дверному косяку. Оттолкнувшись от двери, он преувеличенно пожал плечами и подошел к ней:

— Может, ты недостаточно внимательно смотрела.

Вечер они провели в постели, и только время от времени Энди выходил в гостиную, чтобы сменить пластинку. Тогда она выдвигала ящик тумбочки и проверяла, на месте ли ключ, затем снова задвигала его. Она проделала так трижды, прежде чем заставила себя остановиться, спрятав руки под туловище, не позволяя им еще раз дотянуться до ручки ящика.

Когда она проснулась, Энди был в душе. Она надела одну из его рубашек, достала ключ из ящика тумбочки и сунула его в нагрудный карман. На кухне она начала варить кофе; было слышно, как Энди поет в душе.

— Эй, ты зачем так рано встала?

— Хотела увидеть тебя при дневном свете.

Она передала ему чашку кофе и устроилась на кухонной скамье.

— Завтра суббота, сможешь видеть меня весь день.

— Я знаю.

Он отхлебнул немного кофе, потом, виновато пожав плечами, и вылил остатки в раковину:

— Извини, опаздываю. Нужно бежать. — Он сполоснул чашку, вода глухо барабанила о металлическую раковину. — И еще, ключ в ящике тумбочки, ты в курсе? Если будешь выходить, обязательно проверь, что дверь заперта… так будет лучше.

Он притянул ее к себе так, что ее ноги обвили его талию. Острая бородка ключа впилась ей в грудь, когда он целовал ее на прощание. Она надеялась, что он ничего не заметил. Его язык проникал в ее рот, и между ее ног на мгновение вспыхнуло желание.

— Увидимся вечером. Порадуй себя, погуляй по городу.

С этими словами он вышел за дверь, ключ повернулся в замке, и послышался гулкий звук его шагов по лестнице.

Соскользнув со скамьи, она старалась не обращать внимания на волну одиночества, грозившую накрыть ее. Остаться в Берлине, пожалуй, было плохой идеей: она не искала такой зависимости.

Она неторопливо застелила постель, подобрала с пола одежду. Пора уже постирать, наверное, стоит отнести свою одежду в ближайшую прачечную. Жизнь слишком далеко зашла в своем превращении в домашний быт. Поэтому, сняв рубашку Энди, она надела свою одежду и направилась к входной двери.

Ключ не помещался в замке. Она попробовала еще раз. Не входил даже самый его кончик. Может, он еще неразработанный, потому что недавно сделан. Она вертела ключ так и этак, пытаясь вставить его в отверстие замка всеми возможными способами. Это был не тот ключ.

Бросив сумку на пол, она побежала обратно в спальню и рывком выдвинула ящик тумбочки. Там ключа не было. Вытащив ящик, она вывалила его содержимое на кровать. Ничего.

Вот дерьмо!

Она побежала к входной двери, снова попробовала вставить ключ, но он не подходил. Почему она не ушла утром вместе с ним? Ведь чувствовала какой-то подвох, просто чувствовала. Вернувшись в спальню, она брала каждый предмет из ящика, один за другим, и хорошенько трясла его, будто таким образом мог появиться нужный ключ, как кролик из шляпы, но чуда не случилось.

— Твою ж мать! — Она бросилась на кровать. — Как меня достало все это дерьмо!

Этого просто не могло быть. Наверное, произошла какая-то ошибка. Скорее всего, Энди перепутал и оставил не тот ключ, и нечего так паниковать. Но дело было не только в его невнимательности, это она тоже чувствовала. Ей нужно поговорить с ним, но у нее нет его номера. Почему они не обменялись телефонами? Может, позвонить в его школу? Как же она называлась? Он точно упоминал ее в разговоре, и она наверняка сумеет найти ее по названию в телефонном справочнике… она узнает название школы, когда увидит его. Эта мысль заставила Клэр вскочить с кровати и поспешно отыскать в рюкзаке свой телефон. Он по-прежнему оставался незаряженным, поэтому, снова порывшись в рюкзаке, она извлекла из-под скомканной одежды зарядное устройство. Включив его в розетку, она с нетерпением ждала, когда экран засветится и на нем появятся с мелодичным перезвоном протянутые друг другу руки помощи. К ее радости, все так и произошло, а затем экран мигнул, и появилась надпись: «Вставьте SIM-карту». Вот дерьмо! Перевернув телефон, она открыла его корпус. В отделении для SIM-карты было пусто.

Неужели он забрал ее SIM-карту? Должно же этому быть какое-то объяснение. Она вынула аккумулятор, затем карту памяти, потрясла телефоном, словно пытаясь заставить его работать как надо. Может, симка просто выпала? Может, она сама вынула ее? Или он взял ее симку, потому что хотел обменять ее на немецкую, чтобы звонки обходились им не так дорого? Но по мере того, как ее оправдания запутывались все больше и больше, факты упрямо оставались неизменными. Он оставил ей не тот ключ. Он забрал ее SIM-карту. Она заперта в квартире, и никто не знает, что она там находится.

Она села на пол и уронила голову на руки. Что вообще за хрень творится? Она перебирала в памяти события последних двух дней, просеивала воспоминания в поисках какого-нибудь знака, который сообщил бы ей, что Энди не такой, каким хочет казаться. Но чем больше она размышляла, тем более нелепой выглядела ситуация. Энди никогда бы так не поступил! Он не мог сделать это специально. Наверняка произошло какое-то недоразумение. Просто не тот ключ. Надо успокоиться. Вчера она, наверное, не слишком внимательно смотрела и не открывала этот ящик. Виновата только она сама.

Она чувствовала себя так, словно провела в этой квартире целую жизнь. Весь позавчерашний день она проспала. Вчера дверь была заперта. Три дня она провела здесь одна-одинешенька — слишком много для случайных совпадений.

Кровь гулко пульсировала в висках, она подняла голову, обвела комнату взглядом, полным желания, чтобы та исчезла. Когда она поднялась с пола, в глазах у нее потемнело, и она покачнулась, но удержалась на ногах. Поясница и затылок покрылись испариной, живот скрутила судорога, мысли роились в голове. Он видел ее, когда она читала на скамейке на площади, и предложил ей клубнику. В книжном магазине он листал ту же книгу, которую она смотрела накануне. Он примчался за ней на вокзал и не дал ей уехать. Но, даже составив этот список, она знала, что в нем не вся правда. Это же Энди! Она пришла сюда добровольно. Она уходила и снова возвращалась, ее никто не принуждал. И он ей нравился. Она хорошо разбиралась в таких вещах. Но факты не оставляли ее в покое. Ей уже приходилось переспать с мужчиной, которого она едва знала, и вот теперь она заперта.

Твою ж мать! Подбежав к входной двери, она заколотила в нее кулаками:

— Энди! Выпусти меня! Кто-нибудь слышит меня? Выпустите отсюда! Ну, пожалуйста!

А как сказать по-немецки? Да какая разница? Английское «хелп» понятно же на всех языках? Скорее всего. Это слово универсально, как комбинация Ctrl+Z на клавиатуре, отменяющая действие. Ей хотелось вернуться в то время, когда флирт с привлекательным незнакомцем на углу улицы не напрягал. Потому что все еще был похож на игру. А может, это и есть игра?

— Да пошел ты, Энди! Выпусти меня отсюда! Выпусти меня!

Перестав колотить в дверь, она услышала тишину. Ни гула в трубах, ни шагов наверху. Из соседних квартир не доносятся звуки телевизора или радио. Пять этажей, и никаких признаков жизни. Ни открытых дверей, ни голубого света телевизора, ни музыки, ни соседей. Ничего и никого.

Надо же вляпаться в такое дерьмо! Она прислонилась спиной к стене, и прохладная штукатурка на мгновение удержала ее скольжение, а затем она неуклюже рухнула на пол, и именно здесь ее настигли слезы.

— Почему я? — снова и снова повторяла она один и тот же вопрос сквозь рыдания, вырывающиеся у нее из груди.

Она чувствовала себя очень несчастной. Никогда еще не было так безнадежно. Она давилась рыданиями, страстно желая только одного — чтобы Энди был рядом и утешил ее. Но именно это-то и могло произойти. Какая странная цепочка совпадений! Это же Энди! Он не относился к такому типу мужчин. А она совсем не была такой женщиной.

Вернувшись в гостиную, она подошла к окну. Листья жались к стенам, образующим дворик, слишком робкие, чтобы рискнуть оказаться на середине. Одно из окон, нет, два окна в квартирах напротив разбиты. Здание буквально разваливается на части. В какое же дерьмо она вляпалась?

Часть II

— Клэр? — Входя в квартиру, он зовет ее по имени, собрав в кулак все силы, чтобы выслушать ее ответ. Ничего. Но она же должна быть здесь. Повесив куртку на крючок в прихожей, он проходит в гостиную. — Клэр?

Свечение кончика папиросы выдает, где она находится. Он включает свет. Она сидит на подоконнике, обхватив колени и отвернувшись от него.

— Ты не оставил мне ключ. — Она даже не смотрит в его сторону.

Он делает размеренный вдох. Следует проявить осторожность.

— Я оставил тебе ключ. — И он не врет.

— Это не тот ключ. — Она не обвиняет его, а просто констатирует факт. Хороший знак, что она не винит его. — И ты забрал мою SIM-карту.

Он надеялся, что она не заметит: ее телефон был разряжен. Взял просто из предосторожности, пока они не договорятся о правилах.

— Я хотел, чтобы ты точно была дома, когда вернусь.

Он идет через комнату, не сводя взгляда с папиросы, от которой поднимается дым. Вверх по окну и сворачивается кольцами у макушки мигающей телевизионной башне.

— Да я бы и так была дома.

Она гасит папиросу. Вид у нее не слишком расстроенный.

Ободренный, он делает шаг вперед и осторожно дотрагивается до ее руки, затем обнимает ее:

— Клэр, я хотел, чтоб наверняка. Не могу представить, как я возвращаюсь домой, а ты где-то в другом месте.

Касаясь губами ее волос, он чувствует, как напрягаются ее плечи. Он крепче обнимает ее, но она стряхивает его руки, заставляя отступить на шаг. Высвободившись, она садится, свесив ноги с подоконника, пепельница с грохотом падает на пол. Пальцы яростно сжимают край подоконника, словно она старается сдержаться и не наброситься на него.

— А куда мне идти? — Она смотрит на него так, словно обвиняет. — Я находилась здесь, потому что хотела находиться в этой квартире. Находиться рядом с тобой. Но ты не можешь заставить меня остаться… тебе придется отпустить меня.

Она говорит в прошедшем времени. Его мозг лихорадочно работает. Он был прав: она уехала бы сегодня, если бы смогла. Он знает ее, знает, как она поступит.

— Клэр, я лишь подумал, что так будет проще всего. Не хотел, чтобы ты затерялась в городе. Беспокоился о тебе: как ты будешь там совсем одна?

Она смотрит на него так, словно видит его в первый раз. Будто он досадная помеха, которую хочется отбросить прочь. Она спрыгивает с подоконника, и он напрягается, готовясь к тому, что она отпихнет его. Но она подходит к нему почти вплотную, и хуже всего, что она не касается его. Будто она уже покинула эту комнату.

— Энди, если бы ты оставил мне ключ, который подошел бы к замку, я бы вышла, прогулялась по городу, сделала несколько фотографий и вернулась. И не более того. Но ты все испортил напрочь.

А если бы не вернулась? Если бы до нее не дошло, что именно здесь ей суждено находиться? Слишком рискованно.

— И вот теперь мне придется уйти. — Она пожимает плечами. — Энди, неужели ты не понимаешь? У меня даже нет выбора. Ты все разрушил.

Она стоит перед ним в ожидании. Хочет извинений, объяснений, и ему становится легче. Это пожалуйста. Она еще здесь, и он может все исправить.

— Клэр, мне правда очень жаль. Зря я так сделал. Но я не мог допустить, чтобы ты ушла. Ты должна находиться здесь. Должна перестать убегать.

— Убегать? Когда это я убегала? Ты совсем не знаешь меня!

— Я пытаюсь помочь тебе. Даю возможность оставаться собой. В данный момент, не заглядывая в будущее. Ведь ты же сама говорила, что хочешь именно этого? — Он делает так ради нее. Почему же она не понимает очевидного?

— Да мало ли что я говорила, Энди! У нас был секс… да люди вообще много чего говорят, когда спят вместе. Но ты не можешь запереть меня и сказать, что именно этого я и хочу. Короче, ты просто облажался! — Она проходит через комнату к своему рюкзаку, который словно солидный спутник, стоит прислоненным к стене. Она не может уйти. Их связывает нечто большее, чем просто секс: он не верит, что она отрицает этот факт. Наверняка она имеет в виду что-то другое. Когда она взваливает рюкзак на спину, у него возникает непреодолимое желание броситься к ней через комнату, толкнуть ее, чтобы она больше не говорила ему такое. Но он остается на месте, он не причинит ей вреда.

— Клэр. — Он старается говорить спокойно и рассудительно. — Ты же понимаешь, что дело не только в сексе. Нас связывает гораздо большее. Ты могла бы тогда уехать, но осталась. Не уходи сейчас…

Он слышит, как слова стремительно наскакивают одно на другое, и его охватывает паника. А что, если она его бросит? Как он будет без нее?

— И разве это не оказалось одной сплошной гребаной ошибкой? — Она оступается под тяжестью рюкзака, подхватывает сумку с фотоаппаратом. — Тебе надо обратиться за помощью. И скажи спасибо, что я не буду писать заявление в полицию.

Она стремительно выбегает из гостиной, и ее тень навьюченной лошадью следует за ней по стене коридора. Он слышит, как она пытается открыть дверь. Надо отпереть дверь. Надо отпустить ее.

— Открой эту долбаную дверь, Энди!

Он улавливает в ее голосе ужас.

— Энди! Открой дверь!

Он не двигается. Пока он не двигается, она никуда не уйдет.

— В чем, черт возьми, твоя проблема?

Голос срывается, в ее горле теснятся рыдания. Его сердце гулко случит, и он сглатывает, словно от этого оно успокоится. Хочется утешить ее, но он по-прежнему не двигается. Если бы она не попыталась уйти, то не расстроилась бы так. Он старается улучшить ситуацию, а она только все портит.

— Энди!

Она возвращается в гостиную и останавливается перед ним. Лицо у нее красное, и она сильно напугана. Никогда раньше он не видел ни у кого такого явного страха.

— Энди, прошу тебя. Я хочу уйти. Хочу уйти немедленно. Я не хочу, чтобы дела шли как сейчас. Мне просто нужно уйти.

Она плачет. Ее щеки влажные, и ему хочется протянуть руку и коснуться их. Нельзя отпускать ее. Он не может позволить ей уйти в таком уязвимом состоянии. Он причина этого состояния, и только он сможет все исправить.

— Клэр, я не могу отпустить тебя. Ты нужна мне здесь. Едва встретив тебя, я сразу понял, как это важно. Ты и я — вот кто мы такие.

— Никаких ты и я! Мы чужие люди. Едва знаем друг друга. Просто спали вместе… и ничего больше. Ты должен выпустить меня!

— Я могу заставить тебя остаться.

У нее вытягивается лицо. Его слова возымели немедленное действие. Их осязаемость поразительна. Слова еще висят в воздухе, а страх, отчаяние, все эмоции исчезли с ее лица.

— Нет, ты не можешь. — Ее голос дрожит, когда до нее доходит смысл его слов. Энди наблюдает, как у нее краснеет шея. — Ты не имеешь права.

— Клэр, доверься мне. Все будет хорошо. Ничто не сможет помешать тому, что мы имеем. — Он доволен разумностью своих слов.

— Но мне это не надо! Я хочу уйти!

— Нет!

Все оказалось гораздо проще, чем он предполагал. Он не позволит ей уйти. Будет держать дверь запертой, и она останется. Ей больше никуда не нужно идти.

Он наблюдает, как вздымается ее грудь. Она шумно втягивает воздух через ноздри и выталкивает его быстрыми маленькими толчками. Она вся дрожит. Плохо, если он испугал ее, но, вполне возможно, так оно и есть.

— Прости, Клэр. Ты хочешь то остаться, то уехать. — Его голос звучит ровно и успокаивающе. Теперь его мысли больше не мечутся, он видит, куда они направляются, будто их маршрут четко обозначен на карте. — Ты непоследовательна. Сама не знаешь, чего хочешь. А я хочу одного и того же каждый день. Тебя. И со временем ты все поймешь, обещаю. И наверняка сама захочешь остаться.

Для него это совершенно ясно. Они будут строить свой мирок здесь, у него в квартире, и решения других людей никак не повлияют на них. Они будут спокойно жить в своем собственном ритме, и никто не сможет изменить то, что он наметил. Никто не сможет прийти. Никто не сможет уйти. И никому не разрушить стены и не вытолкнуть их наружу. Это так очевидно, непонятно, почему он только сейчас додумался до этого? Взять все под контроль оказалось гораздо легче, чем он предполагал. Скорее всего, потому что он не знал Клэр раньше. Это знание ему подарила она.

— Энди, это безумие. Отопри дверь! Нельзя так поступать. Ты не можешь держать меня в плену. Просто дай мне уйти. Я никому ничего не скажу. Только уйду, и ты никогда больше не услышишь обо мне.

— Я не могу отпустить тебя, Клэр. Все это я делаю для тебя. Для нас. Ты ведь понимаешь, о чем я, ведь так? И именно поэтому ты не уехала тем поездом. Поэтому подошла ко мне в книжном магазине. Ты же все поняла сама.

Он делает шаг к ней и снимает с ее плеч рюкзак. Она не возражает, он опускает рюкзак на пол, и тот, качнувшись, опрокидывается. Он почти ожидает, что рюкзак снова поднимется, как неваляшка. Энди обнимает ее неподвижное тело, Клэр не вырывается, но и не обнимает его в ответ.

— Все будет хорошо, — говорит он.

— Все будет хорошо, — говорит он ей.

Его руки крепко обнимают ее, а она извивается, пытаясь высвободиться. Хочется стереть улыбку с его лица, причем в буквальном смысле. Протянуть руку и смахнуть ее в сторону, не оставляя ничего, кроме щетинистого пространства. Вместо этого она тащит рюкзак за лямку по коридору к входной двери, которую снова пытается открыть. Заперто. Без ключа ей не выйти. Прислонив рюкзак к стене, она опускается рядом и обхватывает голову руками. Такого просто не может быть. Это конец. Она слышит, как затихают шаги Энди, прислушивается к звукам домашней обыденности: он ходит в кухне, принимается готовить ужин. И это происходит прямо сейчас.

Никто не ждет, что она куда-нибудь приедет. Никто не станет ее искать. Она закрывает глаза и считает вдохи. Старается дышать в строго определенные промежутки времени, будто, если соблюдать порядок в одном этом действии, все остальное тоже придет в норму. Раз, два, три, четыре. Глубокий вдох. Раз, два, три, четыре. Глубокий вдох. И ничего не меняется. Три, четыре, на замке двери квартиры. Она пытается не обращать внимания на рифму, но та никуда не исчезает.

Где все те люди, которых она знает? Как можно сообщить им, что она здесь? Неужели мир сжался от избытка кратковременного общения? Ее телефон бесполезен, онлайн-профиля, которым бы она активно пользовалась, у нее нет. Она успешно вычистила палубы своей жизни и теперь совсем одна. Энди проводит свой вечер как ни в чем не бывало. Клэр сидит на полу в прихожей, с уже затекшей попой, не веря, что при таких обстоятельствах время не остановилось.

Клэр, хочешь чего-нибудь поесть? — Он появляется в конце коридора с кухонным полотенцем в руках.

Она пытается поймать его взгляд, но он стоит в тени, и его лицо едва видно. Она не отвечает.

Она слушает постукивание столовых приборов, которое выдает его присутствие, пока он ест. Он возвращается в кухню и моет посуду. Затем следует серия звуков, которые не удается распознать. Слышно, как он проходит через гостиную, и, затаив дыхание, она гадает, какую пластинку он поставит, будто его выбор даст ей ключ к разгадке. Но никакой музыки не следует.

Она не покидает свой пост у двери. Не знает, чего ждет, но что еще она может поделать? Привалившись к рюкзаку, вытягивает ноги через прихожую. Вскоре он должен открыть дверь. Атмосфера этой гребаной поездки какая-то странная, но ему придется понять, насколько нелепо все происходящее. Так не может продолжаться вечно.

— Клэр, ты идешь спать? — Он опускается перед ней на корточки, как обычно делают люди, когда разговаривают с малышами.

Он собирается лечь спать? Как будто этот день уже готов закончиться? Он выглядит встревоженным, его глаза до краев полны участия. Она не отвечает, а он не сводит с нее взгляда, покачиваясь в неудобной позе. Что же все-таки происходит? Ей хочется накричать на него, прорваться сквозь что угодно, каким бы оно не было, и отыскать под ним ее Энди, но слова не приходят — отказываются верить, что они нужны.

Со свистом втягивая воздух, он поднимается и идет в ванную. Она слышит, как он пользуется туалетом, чистит зубы. Такие нормальные вещи. Он выходит и останавливается в дверях. Его тень тянется к ней. На шее у него поблескивает цепочка, и с нее свисает ключ. Он убирает ключ под футболку. Они смотрят друг на друга, и он уходит в спальню.

Какая дерьмовая ситуация! Она до сих пор не может поверить, что все это происходит прямо сейчас и с именно с ней. Но она должна. Придется перестать думать о том, как это маловероятно, даже невозможно, и просто сосредоточиться на том, как ей выбраться. Нужно украсть ключ, пока он спит. Но как? Он ведь проснется, если она попытается снять цепочку? Тогда придется вырубить его. Чем? Книгой? Сковородой? Смешно. Она еще никогда и никому не причиняла вред по-настоящему. Как же она причинит его теперь? Как она сможет обрушить тяжесть на него спящего? А если она убьет его? Даже прокручивая эти варианты в воображении, она понимает, что все это чересчур, что уж говорить о том, чтобы осуществить задуманное наяву. Конечно, вся эта ситуация — одно сплошное недоразумение. Если она причинит ему вред, ситуация станет реальной.

Ноги болят от неподвижного сидения, она заставляет себя встать и снова дергает ручку двери. Заперто. Она идет в гостиную и стоит там, вглядываясь в темноте в очертания мебели. Ей ничего с этим не сделать, и эта мысль о собственном бессилии невыносима. Разувшись, она ложится на диван. Хочется уснуть и чтобы все исчезло. Чтобы появилась возможность все хорошенько обдумать, чтобы что-то случилось дальше.

Она просыпается, дрожа, тянется к одеялу, но тут же вспоминает, где находится и что его нет. С затекшим телом она встает с дивана и, не зажигая свет, идет в спальню. Толкнув, открывает дверь, и навстречу ей выкатывается темнота. Включив в прихожей свет, она смутно видит его в постели. Он выглядит так же, как и раньше, — тот самый Энди, которого она знает. Обуреваемая страстным желанием оказаться где угодно, только не здесь, она подходит мелкими шажками к кровати и находит у него на шее цепочку. Надо просто сдернуть ее; даже если он проснется, ему потребуется какое-то время, чтобы понять, что происходит. И он обязательно поймет, как нелепа эта ситуация? А она убежит, выскочит за дверь, и все будет кончено. От его тела цепочка теплая и почти невесомая в пальцах. И Клэр дергает.

Цепочка не снимается. Вес Энди компенсирует ее недостаточно сильный рывок, и, когда цепочка резко отскакивает назад, он открывает глаза. Она отдергивает руку, как если бы обожглась. Надо было тянуть сильнее. Это мысль пришла к ней, еще когда она тянула. Но она не смогла — не смогла до конца поверить, что ей приходится так поступать.

— Клэр? — Он протягивает руку и хватает ее за запястье. Его рука горячая. — Давай спать.

Она смотрит в пространство рядом с ним; кровь громко пульсирует в висках. Три, четыре, на замке двери квартиры. Она просто хочет спать. Хочет, чтобы все закончилось и снова стало нормальным. Он приподнимает одеяло и отодвигается в сторону, освобождая ей место. Его дыхание ровное, он невозмутим, будто произошла всего лишь небольшая размолвка, и он прощает ее, лишь бы она перестала дуться. И когда она проскальзывает под одеяло, его тяжелые ото сна руки и ноги обволакивают ее. Раз, два, три, четыре. Глубокий вдох. Раз, два, три, четыре. Глубокий вдох.

Не то чтобы он строил какие-то планы, он не пытался поймать ее в ловушку: он не такой. Клэр ворочается рядом, и Энди ослабляет свою хватку. Когда она устраивается поудобнее, он обнимает ее за талию и переплетает пальцы с ее пальцами. Конечно, она нуждается в нем, постоянно возвращается к нему: в этом он не сомневается. Книжный магазин, железнодорожный вокзал. В первый раз он оставил дверь запертой случайно. Сработала привычка: каждое утро, выходя Из квартиры, он захлопывал за собой дверь и поворачивал ключ во втором замке. Здание почти пустое, и он опасался, что однажды вернется домой и обнаружит квартиру ограбленной — унесут стереосистему.

В тот, первый день он с трудом вел уроки, похмелье накатывало на него волнами, укрепляя в мысли, что Клэр проснется и уйдет, оставив на кухонном столе никчемную записку. Домой он шел в неважном настроении и вдруг обнаружил там ее, невольную пленницу. Она не собиралась покидать его, пока еще нет. И он поверил в судьбу. Просто невозможно было не поверить.

Следующим вечером, после парка развлечений, он не мог до конца поверить в свое счастье, что он встретил ее. В баре, где они уединились за столиком, подальше от посторонних глаз, она привалилась к нему, все еще мокрая от дождя, под который они попали в тот вечер. Она казалась слишком «настоящей». Словно ее тело занимало больше места, чем его собственное. Ее присутствие, казалось, расталкивало воздух, увеличивало давление, и он чувствовал каждое мгновение, когда его достигала очередная воздушная волна. Она заставляла его ощущать себя непосредственно здесь и сейчас, и ему хотелось, чтобы так было всегда.

На протяжении того вечера, пока они пили и разговаривали, он внимательно наблюдал за Клэр. «Останься со мной», — хотелось ему сказать. Но он слишком хорошо знал, какой эффект произведут эти слова. Они приглушат ее желание, заменят его пугливостью, и ее взгляд будет соскальзывать с его лица на дверь. Женщины, которых он знал раньше, всегда тут же покидали его. В тот самый момент, как только обнаруживали, что он нуждается в них, как глубоко его желание, они начинали оправдываться. Наблюдая за Клэр, когда она смеялась, за ее большим улыбающимся ртом, за руками, летающими, словно в театре теней, он понимал, что не может произнести те слова, но может заставить ее остаться.

Не такая уж великая хитрость — запереть дверь. Поворот ключа, вот и все. Каждое утро, уходя на работу, он запирает дверь, а когда возвращается, чувствует себя так, будто времени, проведенного вне квартиры, никогда и не было. И Клэр по-прежнему находится там, где он оставил ее. Он не хочет держать ее в плену вечно, он не жесток. Просто хочет ограничить ее возможности, чтобы она поняла: то, чем они владеют сейчас, уникально и несравнимо ни с чем из внешнего мира.

Он действительно сделал для нее ключ от квартиры. Но, когда, поцеловав ее на прощание, он подошел к тумбочке, чтобы положить ключ в ящик, просто не смог этого сделать. Мысль, что, уходя, она просунет ключ обратно под дверь и никогда больше не вернется, вывела его из равновесия. Сунув ключ в карман, он прошел по коридору, вышел из квартиры и запер за собой дверь. Он разберется с этим, когда вернется, и все объяснит. В этом не было ничего ненормального. Да, он переступает черту, но не поступает неправильно. Не в том смысле, что было бы неправильно возвращаться домой в пустую квартиру. Страсть к путешествиям, которая привела ее к нему, в конце концов заберет ее, и он знал это. Но не сейчас.

Клэр снова ворочается во сне, отодвигается от него на самый край кровати. Он придвигается к ней, берет ее волосы в руку. Хочет разбудить ее, показать ей, что он чувствует, как сильно он ее обожает. Но не делает этого, дает ей поспать. Он позволит ей делать все, что она захочет.

Когда вечером он вернулся в квартиру, она не слышала, как он отпер дверь: слишком громко гремела музыка. В спальне он снял со связки сделанный для нее ключ и положил его в ящик тумбочки. Он убедил ее, что ключ лежал там весь день, а она просто недостаточно внимательно смотрела. И когда сегодня утром он вышел из квартиры, он знал, что она никуда не денется. Он оставил не тот ключ.

Целый день он обдумывал все возможные варианты их будущего и приходил всегда к одному и тому же результату. Если у нее будет выбор, то со временем она уйдет. Если выбора не будет, она останется. Когда закончился последний урок, он сел за свой стол и изложил все плюсы и минусы на бумаге. На деле все вышло гораздо проще. Он может удержать ее, а может отпустить. Он придвигается ближе к ней, повторяя изгибы ее тела своим собственным.

Она пытается снова заснуть, но ничего не получается. Открывает глаза и позволяет серой статике утра занять свое место и принять форму спальни Энди.

Она встает с кровати. Ее одежда принадлежит вчерашнему дню, и от этого ее настроение портится: она злится на себя за то, что она была в этой одежде всю ночь. Она идет к входной двери и пробует открыть ее.

Заперто.

— Клэр, это ты?

Его голос доносится из кухни, и ее сердце подскакивает: дружелюбное отношение или лишение свободы? Как она может не понимать?

— А кто еще это может быть? — Она идет на его голос туда, где он стоит перед открытым холодильником, рассматривая его содержимое.

— Пойду в магазин. Тебе что-нибудь нужно? — Он смотрит на нее почти с улыбкой, и она ненавидит его за непонимание, за такое нормальное поведение.

— Можно с тобой?

Он закрывает дверцу холодильника и берет со скамейки бумажник:

— Ты даже еще не обулась.

Он проходит мимо нее в прихожую, и она хватает его за руку. Пальцы цепляются за ткань его вязаного джемпера, но он не останавливается, на ходу выдергивая руку из ее рук, и она вынуждена отпустить его.

— Я скоро вернусь. — Он идет к входной двери, а она бежит за ним.

У двери она повисает на его руке, но он поворачивает ключ.

— Я пойду с тобой. Я не хочу оставаться здесь.

— Клэр!

Он пытается высвободить руку, но она крепко держит его. Если он отопрет дверь, она сбежит.

— Энди! Выпусти меня! Я не могу вечно сидеть здесь!

— Все ты можешь.

Выдернув руку, он грубо отталкивает ее; его сила удивляет. Он поворачивает ключ в замке и открывает дверь. Она бросается вперед, пытается протиснуться между ним и дверью, но он оказывается быстрее. Проскользнув в образовавшееся пространство, он захлопывает за собой дверь, заставляя ее вскинуть руки, чтобы не прищемило пальцы.

— Энди! Выпусти меня! Энди! — Она хватается за дверную ручку и слышит негромкий щелчок: это до конца закрылся замок. — Энди! Хватит быть таким мудаком! Ты не можешь так поступать. — Она колотит в дверь крепко сжатыми кулаками, ногти впиваются в ладони, а костяшки пальцев ноют от боли.

Когда она затихает, его шагов уже не слышно и она снова одна. Это вовсе не сон.

Она должна выбраться отсюда. Нужно все обдумать по-умному. Она обувается, готовясь к побегу. Рюкзак и сумка все еще упакованы и ждут своего часа. В гостиной она дергает ручку каждого окна. Заперто, заперто, заперто. Она методично обходит все помещения в квартире и пробует открыть каждое окно. Везде заперто. Она с силой ударяет ладонью по стеклу, и глухой звук от удара затихает. Окна с двойным остеклением: вакуум поглощает любой звук, который она издает. Можно ли разбить такое стекло? А что потом? Она смотрит на фасад здания напротив. Там зацепиться не за что; ей не спуститься вниз, а пять этажей — это довольно высоко для падения.

Она ходит по квартире в поисках подсказок, будто находится в книге-головоломке, уверенная, что ответ на ее задачку обязательно существует. Открывая один за другим шкафы и выдвигая ящики, она не находит ничего обнадеживающего. В ящике со столовыми приборами она обнаруживает упаковку таблеток. Их фармацевтическое название ничего ей не говорит: ни по-английски, ни по-немецки, это особый язык. Странно, что таблетки лежат здесь, среди вилок и чайных ложек, но она не понимает, чем они могут ей помочь, поэтому бросает их обратно в ящик и закрывает его. Она водит пальцами по дверям, окнам. Все выглядит очень прочным. Раньше она никогда не воспринимала стены как что-то такое, что могло бы удержать ее внутри, они всегда были для нее только убежищем, средством, не позволяющим незваным гостям вторгнуться в ее пространство.

Со вчерашнего дня она ничего не ела. На кухне она жует хлеб, но во рту не хватает слюны, чтобы пережеванная мякоть скатилась вниз по горлу, и ей приходится выплюнуть хлеб в мусорное ведро. Нужно все хорошенько обдумать. Из контейнера в холодильнике она съедает несколько ложек йогурта и нарезает яблоко на небольшие кусочки. Она задумчиво смотрит на нож в руке. Это единственный выход. Ей придется устроить ему засаду. Когда он будет входить в квартиру, она застигнет его врасплох, собьет с ног и убежит. Рюкзак, сумку с фотоаппаратом, все остальное она оставит. Потом можно будет вернуться с полицией. Она заставит его заплатить.

Она открывает кухонный ящик, смотрит на другие ножи, лежащие там. Сможет ли она на самом деле ударить его ножом? Она представляет себе это движение, ее рука рисует дугу в воздухе, которая заканчивается прямо в его сердце. Но это все равно, что ударить его по голове сковородкой выглядит также слишком рискованно. Хотя на самом деле это же не так? Здесь она попалась в ловушку.

И она отплатит ему тем же. Что он задумал? Неужели будет еще хуже? В голове мелькают мысли об изнасиловании, убийстве, но она не в силах удержать их, потому что они не принадлежат ей. Она взвешивает нож в руке: чтобы заколоть человека, удар лучше наносить снизу или сверху? Какова ее цель? Сможет ли она на самом деле подобраться достаточно близко, чтобы причинить ему вред и чтобы при этом он не одолел ее? В этом вопросе она такая некомпетентная и совсем не готова к подобным действиям. Получится ли у нее ударить его ножом и через плоть проткнуть то, что находится под ней? Как глубоко должен войти нож? Он умрет в тот же миг? Или ей придется вонзать нож снова и снова? Но она не хочет убивать его. Правда не хочет. Он запутавшийся безумец, современный дурачок, но она не хочет его смерти. И кто поверит ее рассказу?

Она слышит его шаги, как он легко поднимается по лестнице. Она сможет привести в исполнение свой план. Вот ключ вставляется в замок, и она бежит через прихожую. Слышит, как отодвигается ригель замка, и видит, как поворачивается ручка. Дверь открывается в ее сторону, и она, опустив голову, бросается в атаку, крепко сжимая в кулаке нож. Она обязательно выберется! Всего три шага, и она отталкивает Энди плечом к стене. Но он стоит на ногах тверже, чем она предполагала, и крепко держится за дверь. Его рука преграждает ей путь, и дверь врезается ей в плечо. Боль рикошетом пронзает ее тело; она роняет нож. Она зажата между ним и дверью, и ее голова дергается вперед и назад.

Она пронзительно кричит. Крик эхом разносится по подъезду, и она отчаянно пытается прорваться вслед за криком, бросаясь всем телом на Энди и нанося ему удары ногами. Он отпускает дверь, заталкивает ее обратно в коридор и захлопывает дверь. Она ударяется о стену, одно колено подгибается, но она не сдается: дверь все еще не заперта. Она бьет его локтем в спину и пытается протиснуться мимо него к двери. Но он поворачивается, хватает ее за руки, разворачивает спиной к себе и крепко держит.

Дерьмо! Она застала его врасплох. Прижимая ее к себе, он свободной рукой вставляет ключ и поворачивает его в замке. Она пытается вырваться, но он не отпускает ее, пока ключ не оказывается у него в кармане.

— Да пошел ты, Энди! — С этими словами она набрасывается на него, вырвавшись из его захвата.

В ее словах, кажется, звучит ненависть к нему. Из-под ее топающих ног нож отлетает к плинтусу.

Неужели она собиралась ударить его ножом? Она хочет убить его? Он не слышит, что она говорит. У нее красное, мокрое от слез лицо, и изо рта безостановочно льются звуки. Она размахивает руками, на концах которых свободно болтаются кисти рук, будто они собираются улететь, и так продолжается до тех пор, пока она не хватает себя за волосы, привязывая руки к своему кричащему лицу. Она является воплощением звука, никакого языка: ее слова больше похожи на крики напуганного животного.

— Энди, я хочу уйти! Почему ты не можешь отпустить меня? Я не хочу находиться здесь. Зачем тебе, чтобы я была здесь, если я не хочу этого?

Он наблюдает, как кисти ее рук рвут на ней же волосы, и гадает, больно ли ей. Он не хочет, чтобы ей было больно.

— Я ненавижу тебя, Энди! Что ты делаешь? Почему ведешь себя так?

Она выпаливает эти слова: нет ни акцента, ни порядка слов. Он протягивает к ней руки, хочет остановить ее. Высвобождает одну ее руку из волос и прижимает ее к своей груди, как бы защищая. Она продолжает кричать, и он пытается другой рукой обнять ее. С молчаливой мольбой он удерживает ее руку, и все же крик не прекращается.

Воркующим голосом он произносит ее имя, и она делает рукой резкое движение вверх, пытаясь освободиться. Он не слышит ее слов, он просто видит, что она открывает рот. Вверх, вниз; вверх, вниз. Тогда он дергает ее за мизинец, и тот поддается гораздо легче, чем он ожидал. Он-то думал, что придется тянуть с силой, переносить на него весь свой вес Раздается звук, словно он надломил зеленую ветку, не желая проигрывать эту битву, но бессильный сделать что-либо другое.

На секунду наступает тишина, у нее подкашиваются ноги. Она падает на пол, но он подхватывает ее на лету. Поднимает, обхватывает руками, а она пронзительно кричит. Нереальный звук, вымученный и раскалывающийся, но в крике он улавливает одно слово:

— Энди!

Его имя вырывается из ее рта посередине между болью и удивлением, вытолкнутое чистейшим отчаянием, и это он тоже слышит. Он, несомненно, нужен ей.

А потом ее крик обрывается, она затихает и только стонет. Он пытается поднять ее, но она слишком тяжелая, ее тело налилось свинцом. Он неуклюже тащит ее по коридору в гостиную, где они добираются до дивана. Она падает на диван и сворачивается калачиком в углу, а ее стоны перерастают в рыдания.

Он вывихнул ей палец, он сделал это с ней. Что же он за человек? Глядя вниз на ее скрюченное тело, он пытается что-то почувствовать, но его эмоции куда-то пропали. Наверное, ему следовало бы чувствовать раскаяние, но оно вытесняется удовлетворением. Все под его контролем. Именно так и должно быть в будущем. Теперь они вместе участвуют в этом.

— Прости, милая. — Он наклоняется к ней. — Мне правда жаль, что так вышло. Пришлось заставить тебя прислушаться: ты собиралась навредить себе.

Он касается ее плеча. Ее рыдания затихают.

— Дай-ка взгляну. — Он притягивает к себе ее руку.

Вывихнутый мизинец неловко торчит в сторону. Она дрожит всем телом. Его сердце бешено колотится; он вправит палец ради нее.

— Я собираюсь вправить тебе мизинец. — Он берет ее за палец и дергает его. Раздается тот же звук сломанной зеленой ветки, и она вздрагивает. — Клэр, подержи-ка его вот так…

Он опускает ее руку и идет в ванную, чтобы взять бинт. Осторожно, стараясь не причинить ей боль, он прибинтовывает мизинец к остальным пальцами. Теперь ее рука похожа на рукавичку.

Палец пульсирует. Притупленная боль бьет пульсацией в кожу, будто хочет выбраться за ее пределы. Она наблюдает, как стрелка часов ковыляет по циферблату, и задается вопросом, не помогает ли пульсация в ее пальце отмерять время более точно. Болевые сигналы идут из ее сердца и постоянно напоминают ей, что происходит что-то не совсем правильное. Она подносит здоровую руку к своей груди, стараясь уловить холодными пальцами биение сердца. И не может найти его. Оно бьется где-то под мякотью ее груди, но на поверхности все спокойно. Опустив руку на колени, она с подозрением смотрит на другую — забинтованную. Что делает здесь эта рука? Чего он хочет от нее? Она встает с дивана и удивляется, как влияет на равновесие крепко прижатая к телу рука. Для сохранения вертикального положения ей требуется немного подпрыгнуть, и тогда она вернет устойчивость, будет твердо стоять на зеленом ковре.

Ей отсюда не выбраться, но она все же обязана продолжать поиски выхода, поэтому покидает ковер. Носки съехали, собравшись гармошкой, и она медленно идет по половицам, стараясь не поскользнуться. Обводит взглядом гостиную, такую бесцеремонно знакомую, и пытается взглянуть на нее по-новому. Над плинтусами проходят белые трубы, соединяющие радиаторы отопления. Мебель удобно расставлена вдоль стен. Между двумя запертыми окнами висит книжная полка, а в дальнем углу комнаты стоит сервант. Четыре стула придвинуты к столу, словно они стоят в карауле у нетронутого завтрака. В кухне фрукты изображают натюрморт на скамье. Энди не убрал молоко в холодильник. Она выдвигает ящик стола — столовые приборы лежат в своих отсеках — и тут же закрывает, подпрыгнув от его грохота. Похоже, ничто не имеет значения — она не понимает, для чего все это нужно.

В ванной комнате все холодное. Тюбик зубной пасты липкий, кусок мыла кажется сухим, но, если взять его в руки, нижняя часть оказывается на ощупь влажной. Конечно, мыло полезно — можно им натереть что-нибудь, освободить это и организовать свой побег. Она кладет мыло на место. В спальне носки цепляются за циновку на полу. Она открывает шкаф в надежде, что удастся сбежать в Нарнию. Но в платяном шкафу, кроме одежды, ничего нет; ее воображение недостаточно богато для такой ситуации.

Она ложится на кровать, кладет рядом с собой больную руку, зафиксированную бинтами, и закрывает глаза. Но запах простыней неумолим; она чувствует, как прохладные слезы бегут по щекам, прежде чем осознает, что плачет. Она встает с кровати, даже не потрудившись вытереть лицо. Снова идет к входной двери и пробует открыть ее, но та по-прежнему заперта.

Телевизионная башня, словно тюремный надзиратель, непрестанно подсматривает за ней через окно гостиной. Она размышляет о джин-тонике, о парках развлечений и книжных магазинах. Почему она никогда не думала об этом? Башня отбрасывает солнечные блики, будто выгибая бровь, скептически слушивает ее оправдания. Она сворачивается клубочком на диване, пальцы ног зарываются в щель между подушками. Она слишком напугана, чтобы плакать.

Энди достает из шкафчика в учительской три книги и кладет их в сумку. Кроме него, в учительской никого нет. Идти домой не хочется — он еще не готов встретиться с ней лицом к лицу. Он выкладывает книги обратно в шкафчик, одну за другой.

Он постарался привести ситуацию в нормальное состояние, насколько это было возможно. Перевязав ей руку, распаковал ее рюкзак и освободил в шкафу место для ее вещей. Ее одежки такие маленькие по сравнению с его одеждой. Скрученные небольшими комками, они выпускали крошечные облачка ее запаха, когда он растряхивал их. Эта одежда знает о Клэр больше, чем он: весь день она льнет к ее коже. Он понимает, что вообще-то к одежде не ревнуют, но возникающее чувство очень похоже на ревность, и ему становится неловко.

В хозяйственном магазине он купил совсем небольшой сейф — для ключей и своего телефона. Замок сейфа работает на комбинации из шести цифр, и его простота радует — вселяет уверенность, что ничего не выйдет из-под контроля. Он не хочет сложностей ни для кого из них, поэтому старается устранить даже саму возможность возникновения затруднений, пусть наладится нормальная жизнь. Удивительно, с какой легкостью удалось выполнить каждый шаг. Запереть дверь. Не оставлять ключ. Забрать симку. Каждый шаг — всего лишь крошечное действие, но всякий раз, выполнив его, он чувствовал, что дышится ему все легче и легче.

По утрам, отправляясь на работу, он оставляет сейф на лестничной площадке. Не хочет, чтобы в его отсутствие Клэр подбирала комбинацию к кодовому замку, даже не хочет думать о том, что она обязательно займется этим. Но в данный момент она ничем не занимается. Прошло уже несколько дней, когда она разговаривала с ним в последний раз. Она не произнесла ни слова с тех пор, как он повредил ей руку, и он уже отказался от всякой надежды что-то изменить. Медленно, но верно квартира превращалась в стеклянный колпак: ни звука, ни движения между ними. Будто они живут в совершенно разных пространствах, параллельных вселенных несмотря на все внимание, которое он уделяет ей. Разве он этого хотел? Он боится, что она может исчезнуть насовсем, и не знает, что делать, чтобы предотвратить это.

— Энди! Как дела? Что новенького? — Петер преодолевает стулья и столы на пути к своему шкафчику.

Энди смотрит на книгу, которую держит в руке. И никак не может вспомнить, хотел ли он взять ее с собой или оставить здесь.

— Так себе. А у тебя как?

Энди убирает книгу в шкафчик. Дома все равно не удастся почитать.

— Ой, знаешь, забот полон рот. — Открыв свой шкафчик, Петер достает сумку. — Слышал? Мы с Яной помолвлены.

— Поздравляю! — Энди опускает сумку и пожимает Петеру руку. — Очень рад за вас обоих.

— Это же здорово, правда? Знаешь, просто подумали, что пора.

— Отличная новость. — До Энди вдруг доходит, что это действительно отличная новость — тот самый предлог, которого ему так не хватало, чтобы не возвращаться домой. Когда вчера вечером он пришел домой, в квартире царил полумрак. Клэр лежала на диване, отвернувшись, и за весь вечер даже не пошевелилась. Ни когда он похлопал ее по спине, ни когда спросил, как ее рука, — Может, заглянем в бар и отпразднуем событие?

— Извини, Энди, не могу. Сегодня мы ужинаем с родителями Яны, и я уже опаздываю. — Петер усмехается. — Ты же понимаешь, каково это.

— Конечно. — Да он и понятия не имеет. Он представляет себе ужин с родителями Клэр. У нее вообще есть родители? — Ну, тогда в другой раз. В любом случае, Петер, поздравляю!

— Спасибо. — Петер спешит к двери. — Tschuss[16].

Энди берет сумку и выходит вслед за Петером в безлюдный коридор. Он хотел рассказать ему о Клэр, поделиться своими новостями, но как это сделать? Возникло бы слишком много вопросов. Что же он натворил? Он не может держать ее взаперти у себя в квартире. Нелепость какая-то. Да еще и преступление. Но есть ли у него выбор? И отпустить ее тоже нельзя. Он просто не в состоянии так поступить. Но все будет хорошо, и он знает, что так и будет.

Он вспоминает, какой Клэр была в тот самый первый день, когда читала на площади, и его охватывает неподдельная гордость. И теперь она принадлежит ему. Она дома, она ждет меня. В мыслях всплывают воспоминания, как она сгибалась пополам от смеха после их приключения в парке развлечений. Как она затащила его в душ, как ее обнаженное тело лежало, раскинувшись, на его кровати. Он вспоминает, как бинтовал ей руку: бессмысленно просто лежать с поврежденной рукой. Он ей нужен. Он должен быть с ней.

Каждый день, пока Энди на работе, она разбинтовывает повязку. Придерживая больную руку другой рукой, будто иначе та может упасть на пол, она поворачивает ее так и эдак, осматривая со всех сторон. Все еще не верится до конца, что с ней это сделал он, но доказательство неопровержимо. Первые два дня рука жутко распухла, казалось, что-то пробивается изнутри, старается выбраться наружу, и Клэр спрашивала себя, нет ли у нее перелома, а не просто смещения. Но опухоль прошла, и теперь видно, что кисть не останется бесформенной. С ней все будет в порядке. В полном порядке.

Как ее тело может так предавать ее? Когда синяки исчезают, рука остается укором. «Я иду на поправку, — словно говорит она. — Почему бы и тебе не сделать так же?» Она ловит себя на том, что ударяет ладонью по столу, когда расхаживает по квартире в поисках выхода. Позволяет ладони касаться стены, ударяет по подоконнику и чувствует удовлетворение, только когда боль дает знать о себе.

Он брал ее за руку. Прижимал ее руку к своей груди, будто желая утешить. Переплетал свои пальцы с ее, как это делают влюбленные. Она попыталась вырваться. Хотела, чтобы он отпустил ее, оставил в покое. И тогда он дернул за мизинец, и тот сразу же поддался, будто был в сговоре с ним. Никогда раньше ей не было так больно. Боль метнулась вверх по руке, как огонь, вонзилась в живот и вызвала слабость в коленях. И на мгновение перед тем, как она крепко зажмурилась, так что по векам заплясали белые алмазы, она увидела его лицо. Он улыбался. Разве не так было?

Что пошло не так? Когда ей следовало принять другое решение? Когда они познакомились? Когда она приняла предложенную ей первую ягоду клубники? Да, пожалуй, но она понимает, что провоцировала его не один раз. Когда стояла у него за спиной в книжном магазине, ведь так? Неужели он посчитал ее настолько одинокой, что она нуждается во всем этом? А может, когда пошла с ним домой, когда пила, когда раздевалась, когда они трахались? Но все это она повторила бы опять, все до единого. Она напрягает память, но там пусто: нет ни единого мгновения, которое предупредило бы о том, что он такой неуравновешенный. Ибо именно таким он и должен быть.

Но он не может быть таким. Это Энди, и он такой привычный. В его манере брать ее за руку, в его легкой походке. Он такой же, как и любой другой мужчина. Если бы не входная дверь… там, в конце коридора. Она как третий человек в их отношениях — тот, кто наблюдает, единственный, кто понимает, что происходит. Когда Энди на работе, ее тянет к этой двери. Она прижимает к ней ладонь, словно пробует отыскать и ощутить ее пульс, но дверь не выдает своих секретов. В этой квартире все такое неприступное.

Вспоминаются дни, которые были совсем недавно, до того как она встретила Энди. Все казалась нормальной. Она уставала от переездов: ей не нравилось постоянное ощущение, будто настоящая жизнь всегда происходит где-то в другом месте. Но сейчас стало гораздо хуже. Когда он уходит на работу, ей приходится сдерживаться, чтобы не окликнуть его. «Возьми меня с собой», — хочет она крикнуть. Он выходит из квартиры, и все стихает, тогда она встает со своей постели на диване и совершает обход. Пробует открыть входную дверь и окна. Выдвигает ящики и открывает шкафы, останавливается посреди гостиной, а затем начинает медленно поворачиваться вокруг себя, пристально рассматривая каждый предмет, который попадается на глаза. Должен же быть какой-то выход, о котором он не подумал.

Включив телевизор, она ждет репортаж о своем таинственном исчезновении, в ходе которого покажут шероховатую фотографию, предоставленную ее матерью. Но дикторы продолжают вещать своим низкими, хорошо поставленными голосами, будто никто и не пропадал без вести. И этот никто — она. Слушая радио, она задается вопросом: можно ли заставить его посылать сигналы, а не только принимать их? Жаль, что она не очень разбирается в том, как все устроено. Замки, цифровые комбинации и радиоприемники. Кажется, что немецкие голоса насмехаются над ней, они продолжают гудеть, отказывая другим в понимании, и она испытывает облегчение, когда находит волну, где безостановочно играет поп-музыка. Та самая, которую она никогда раньше не слушала, но ее привычность успокаивает ее. Музыка из кафе и магазинов одежды, и она знает, что другие люди тоже слушают ее.

Она монотонно барабанит по входной двери, прерываясь, только чтобы подтолкнуть потенциального слушателя к действию. Обувшись, она пинает дверь, снова, снова и снова, положив голову на руки, колотит ногой, как игрушечный дятел. Когда и это занятие не приносит никаких результатов, она отстукивает тот же ритм ложкой по радиатору. Надеется, что, если повезет, звук разнесется по трубам, проникнет в чужую квартиру, и жильцы поднимутся наверх, чтобы пожаловаться на шум. Хотя Энди говорит, что дом пуст и в остальных квартирах никто не живет. Если бы окна квартиры выходили на улицу, она могла бы разбить оконное стекло, кричать, размахивать руками, пока ее не заметили бы. Но квартира расположена вдали от улицы и проезжей части. Никто никогда не появляется в общем дворе, а на лестнице она слышала только шаги Энди.

Она вспоминает знаменитую фотографию 1961 года: пожилая женщина высунулась из окна дома на Бернауэр-штрассе. По одной стороне улицы дома располагались в Восточном секторе, но выйти из их подъездов означало бы попасть во французский Западный сектор. Даже несколько недель спустя, после того как колючей проволокой обозначили путь будущей Берлинской стены, люди все еще пытались бежать на запад от этих зданий. Сначала власти заблокировали двери квартир на Бернауэрштрассе. В конце концов окна заложат кирпичом. На фотографии группа людей ждет на мощеной улице, натянув простыню, готовые поймать отчаявшуюся женщину, в то время как восточно-германская полиция пытается втащить ее обратно в квартиру через окно. Клэр не знает, выжила ли та женщина.

В течение дня она постоянно возвращается к попыткам открыть дверь, но та всегда заперта. Просто продолжает оставаться запертой, и ничто не может заставить ее измениться. Клэр ходит по гостиной, или смотрит в окно, или сидит, съежившись, в углу дивана. Делает вид, что дверь не заперта. А она просто сидит в квартире своего парня и ждет, когда он вернется домой. Чем дольше он отсутствует, тем больше ее недоверие к этой ситуации распыляется в душном воздухе квартиры. Энди превращается в смутное воспоминание, и хорошее пеленой скрывает плохое. У нее даже возникает вопрос: может, она все придумала? Но стоит ей дотронуться до повязки на руке, ее размышления резко прекращаются.

Ему кажется, что Клэр угасает. Она все меньше похожа на себя прежнюю и все больше становится чужой. Особенно это заметно, когда она лежит на диване и ему видна только макушка ее головы над подлокотником. Волосы выглядят, как у брошенной игрушки, которую вытащили, потрепанную и взъерошенную, откуда-то из-за серванта. Он чувствует себя виноватым, потому что не позаботился о ней должным образом. Сказал ей, что она может пользоваться в квартире всем, чем хочет, — что принадлежит ему, то принадлежит ей, — но, кажется, она ни к чему не прикасается. Ест, когда его нет рядом, по крайней мере, он думает, что она ест, но, наверное, так мало, что на количестве продуктов это никак не отражается. Когда он заговаривает с ней, она не отвечает. Теперь она спит на диване, а одеяло и одежда сплелись вокруг нее в гнездо.

Он задумывается о том, что ей подарить, а что убрать подальше. Можно ли оставить ножи? Конечно, убрав он их, он зашел бы слишком далеко. Он уже подумывал хранить свой ноутбук в школе, но вместо этого просто защищает его паролем. А авторучки? Должен ли он избавиться от них? Вдруг она ведет дневник, и какие воспоминания запишет она тогда? Однажды вечером он на цыпочках обходит квартиру, собирая ручки в перевязанный резинкой букет, который утром выбрасывает в мусорный контейнер по дороге в школу. Лучше перестраховаться, чем потом жалеть.

Он убирает снотворные таблетки из ящика со столовыми приборами, но знает, что они могут понадобиться ему снова, поэтому уносит их в школу и хранит в своем шкафчике. Когда вечером, после парка развлечений, он дал ей снотворное, у него не было никакого определенного плана: ему просто не хотелось, чтобы она гуляла по городу одна. Раздавил таблетки, четыре штуки, и размешал их в ее чашке чая. Когда она начала клевать носом, он раздел ее и помог лечь в постель. Она проспала почти весь следующий день и все еще не вставала, когда он вернулся домой. Именно тогда ему впервые показалось возможным предпринять что-то для гарантии того, что она всегда будет рядом.

Она не разговаривала с ним почти неделю, и однажды вечером он застает ее сидящей по-турецки на диване, с сейфом на коленях. Забинтованной рукой она крепко держит металлический ящик, а другой тыкает по цифрам.

— Что еще за новости? — Она не поднимает глаза. — Ты хоть знаешь, сколько здесь вариантов комбинаций?

Она не отвечает, да он и не ждет ответа. Он подходит к ней и берет сейф. Она не передает сейф, но и не сопротивляется: он будто скользит из ее рук в его руки.

— Не трогай его больше.

Беспокоясь, что его голос звучит слишком грубо, он гладит ее по волосам. И почти ждет, что ее волосы уйдут из-под его руки.

Она вздрагивает от его прикосновения. Он ощущает, как волны дрожи пробегают сквозь нее, и слегка надавливает ей на голову, стараясь не дать дрожи перекинуться с ее тела на его.

— Клэр, ну, хватит уже. Поговори со мной, милая. Хочешь, давай поговорим о том, что произошло. — Он разражается целым монологом, в попытке заставить ее понять его. — Дело не в моем желании оставить тебя здесь, — объясняет он. — Я очень беспокоюсь, что ты уедешь. Не рассматривай это как наказание: ты не сделала ничего плохого. Просто я стараюсь исключить любую возможность твоего ухода. А значит, мы можем сосредоточиться на том, что есть у нас обоих прямо сейчас. И я так же сильно привязан к тебе, как и ты ко мне. Я должен каждый день возвращаться в эту квартиру, чтобы заботиться о тебе, приносить тебе все, что нужно.

Он хочет, чтобы жизнь вернулась на круги своя, но этого не происходит. Невозможно всегда получать то, что хочешь. Он ложится спать один и лежит без сна, отчаянно желая услышать, как Клэр ходит по квартире. Но ничего не слышит, ночи сменяют друг друга в той же тишине, что и дни.

Когда он заговаривает с ней, у нее в голове возникает хор голосов: «Не слушай его, Клэр! Не разговаривай с ним».

Она слышит голос матери и голос сестры. Голоса архитекторов, с которыми работала, студента, которого взяла себе в помощники. Пытаясь переговорить друг друга, они меняются: одни становятся громче и непреклоннее, другие звучат тихо, но уверенно. Они советуют ей сохранять спокойствие, не расстраиваться. Она пытается выделить какой-нибудь один из них, но как только она узнает голос, другой начинает говорить громче, заглушая его. И стоит им начать, как она уже не слышит ни слова из того, что говорит Энди, и за это Клэр благодарна.

Вот он говорит: «Все к лучшему», и тут же вступают голоса, рассказывая, что все будет хорошо, просто нужно подумать. Выход наверняка есть. Она смотрит на него, когда он говорит с ней, и понятия не имеет, кто он такой.

Ночью, после того как Энди ложится спать, голоса набрасываются на нее. «Что же ты наделала? — спрашивают они. — Как ты здесь оказалась? О чем ты только думала? Как можно быть такой глупой?» Она старается извиниться, объяснить, что Энди казался совсем нормальным и откуда ей было знать. «Ты пошла с ним к нему домой… — Они презирают ее. — Ты же понятия не имела, кто он такой! Как ты могла?»

Она не может уснуть, будто ее тело не нуждается во сне. Закутывается в одеяла, утыкается головой в угол дивана и сверху кладет подушку, надеясь, что жара убаюкает ее. Но вместо этого она потеет, по коже бегают мурашки, и она сбрасывает одеяла на пол, а затем становится холодно. Ее тело не дает ей уснуть, оно все время тянет ее назад, вынуждая продолжать размышления.

Она не привыкла к такому малоподвижному образу жизни. Днем она ходит по квартире, взад-вперед по коридору, по кругу обходит гостиную. Ей хочется карабкаться на мебель, бросаться на стены. Кажется, собственная кожа слишком мала для нее. Конечности разучились вовремя попадать туда, куда надо, ступни задевают друг друга. Она снова и снова щелкает пальцами здоровой руки. Не может оставаться неподвижной, и все же она уверена, что не двигается. Когда она сидит, то обнаруживает, что раскачивается взад-вперед, но глаза отказываются фокусироваться на чем-либо. Неважно, насколько глубоко она дышит, она чувствует, что ей не хватает кислорода. Такое ощущение, будто легкие совсем сжались, словно они знают, что никогда больше не вдохнут свежего воздуха. Она садится у горшка с растением и сосредоточенно дышит, желая, чтобы ее легкие не сдавались. Но все, чего она хочет, — это сдаться.

В субботу утром он готовит ей завтрак: раскладывает сыр и фрукты, нарезает что-то на ее тарелке. Но она не присоединяется к нему за столом, и в комнате раздается единственный звук — его одинокое жевание. Когда он включает стерео, то замечает, что она ждет, пока он пойдет в ванную, а потом выключает его. Ему вспоминается завтрак с отцом: они оба сидели, уткнувшись в газету, а глаза следили за страницей, пока руки подносили еду и питье ко рту. Если с ними завтракала мама, все было по-другому: она украдкой брала кусочки сыра с отцовской доски и в шутку хлопала его по руке, когда он пытался сделать так же. Обычно она наливала себе порошковый апельсиновый напиток, заменявший сок, но никогда не пила его, предпочитая только кофе и жалуясь на его вкус. И она чистила яйца, даже когда их только вынули из кипящей воды, быстрее, чем Энди или отец.

Клэр не притрагивается к своему завтраку, и вскоре его предвкушение проведенных вместе выходных заметно блекнет. И все же он уверен, что скоро она заговорит с ним. Окруженный ее безразличием, он занимается домашними делами. Ставит пластинки и меняет их после первого же трека. Пока он выскребает кухню и ванную, наслаждаясь резким запахом чистящего средства, от которого слезятся глаза и кружится голова, она выключает стерео, и ему остается только напевать самому.

После того как в квартире прибрано, он садится на подлокотник дивана и старается вразумить ее, но она отстраняется, прикрыв глаза и потирая руку в грязной повязке. Будто его вообще нет. У него возникает внезапное желание сжать руку в кулак, ударить ею в дверь, вызвавшую все эти неприятности, и почувствовать, как ее неподвижный отклик эхом отдается в руке и подтверждает, что он еще жив.

— Может, стоит снять ее?

Он протягивает руку к повязке, и Клэр с тоскливым видом отшатывается назад. Повязка грязная и пахнет, как мокрая собака; этот острый запах напоминает ему метро зимой.

— Сделать тебе новую повязку?

Он стыдится своего умоляющего тона и преодолевает его, вызывающе протягивая к ней руку. На этот раз она не сопротивляется, но и не помогает. Он дотрагивается до нее. Когда ее пальцы касаются его ладони, он вспоминает, как она держала в руках его лицо, пока они целовались. Кажется, это было так давно. Наблюдая, не появятся ли у нее на лице признаки боли, он медленно разбинтовывает повязку. Она обтрепалась по краю, снаружи стала серая, с водянистыми разводами, будто Клэр в его отсутствие измеряла приливы и отливы. Кожа на ее пальцах сморщилась, а на ладони расцветают желто-синие разводы.

— Клэр, бедняжка!

Он гладит ее пальцы, на костяшках ее пальцев под кожей чувствуется кость. Кладет ее руку ей на колени и идет в ванную, где смачивает край полотенца и натирает его мылом. Вернувшись обратно с полотенцем и бинтом, он очищает кисть ее руки, протирая и между пальцами. Затем он накладывает чистую повязку, снова связывая для сохранности пальцы вместе.

— Готово.

При этих словах она отнимает у него свою руку и кладет ее себе на колени. Он вдыхает сочный запах ее немытого тела и хочет снять с нее одежду, обнять ее. Но знает, что она не хочет этого, и боится, что она не позволит ему.

В конце концов ее молчание побуждает его к действию. Он открывает сейф, снимает с крючка куртку и выскальзывает за дверь, стыдясь того облегчения, которое испытывает, когда запирает за собой замок. На улице люди весело проводят субботний вечер. Обедают в кафе за длинными столами, корзинки, прикрепленные к велосипедам, набиты продуктами. В голову приходит мысль навестить отца: они могли бы выпить пива в лучах слабого полуденного солнца и поговорить о… Им не о чем говорить. Кроме как о матери, а ее нет рядом, чтобы поправить их, когда они ошибаются. Он представляет, как мать идет вместе с ними в бар неподалеку от дома отца. Стала бы она смеяться над их шутками, стараться произвести на них впечатление рассказами о своих путешествиях? Он не помнит ее голоса и манеру говорить — через рот или через нос. В его сознании она стала такой же, как и мать одной из его бывших подружек из ФРГ: кожа натянута, волосы блестящие и словно неживые, драгоценности стучат по столу, когда она тянется за бокалом.

Он ищет свободный столик в своем любимом кафе, когда видит Ульрику. Как давно это было? Год назад? Дольше? Пока он решает, не пойти ли ему в другое кафе, она замечает его и отворачивается. Она смотрит в газету, прислоненную к стоящему перед ней ящику для салфеток, и он ждет, когда она снова посмотрит на него. Но она не смотрит, и он подходит к ней:

— Ульрика.

— Привет, Энди.

Она берет нож и кусок хлеба, затем кладет их обратно.

— Как поживаешь?

— Хорошо, спасибо. А ты?

— Тоже хорошо, спасибо.

Он терпеливо ждет, когда она задаст ему еще один вопрос. И наконец она спрашивает:

— Как дела на работе?

— Неплохо.

Уверен, что больше говорить не о чем? В прошлом он часами просиживал у себя в квартире, ожидая, когда Ульрика вернется после ночных прогулок с друзьями и ужинов с сестрами. Долгими часами ожидания и размышлений о том, что она делает каждую минуту, пока находится вдали от него. А теперь он не может придумать ни одного вопроса, который хотел бы задать ей.

— Гм… — Она бросает выразительный взгляд на пустой стул напротив. — Я кое-кого жду.

— Здорово. — Он отходит в сторону, и на лицо Ульрики падает солнечный свет, заставляя ее щуриться. — Я его знаю?

— Нет. — Она снова смотрит на стоящую перед ней доску с ее завтраком и откусывает кусочек хлеба. — Но я рада повидать тебя.

Он замечает, как солнце выхватывает несколько седых волос посреди русых. Теперь она похожа на свою мать, как никогда, и он задается вопросом, стоит ли сказать ей об этом. Нет, не стоит. И он решает поесть в другом кафе.

После обеда он гуляет, пока не оказывается в оживленной анонимности Александерплац. Вокруг него суетятся люди. Теперь, когда он далеко от Клэр, он скучает по ней и хочет, как раньше, вернуться в свою квартиру. Он думает о том, чтобы пойти домой, открыть дверь, оставить ее незапертой и позволить ей уйти. Но тогда он больше не увидит ее, и эта мысль невыносима. Что она будет делать, если уйдет? Заявит на него в полицию и он окажется в тюрьме? Он представляет, как отец вносит за него залог, и они не обнимутся, и отец не будет задавать вопросов. С другой стороны, он не собирается держать ее взаперти вечно, но только до тех пор, пока она не поймет. А потом пусть приходит и уходит, когда захочет. Она обязательно захочет вернуться. Это всего лишь вопрос времени. Надо подождать и приложить немного усилий, и все выправится.

Он подарит ей книгу. От этой мысли на душе становится легче. Но какую именно? Монография Климта лежит на журнальном столике нечитанная, хотя он подозревает, что Она просматривает ее, когда его нет дома. В первом же попавшемся по дороге книжном магазине он бесцельно ходит между стеллажами в секции искусства, то и дело оглядываясь через плечо, словно она ждет там, когда же он отвезет ее домой. Он переходит в секцию фотографии, пролистывает книгу о школе Баухаус. Но ему трудно (удить, хороши эти фотографии или нет, а ошибиться он не хочет.

До него доносится вопрос одного из посетителей магазина о секции книг на английском языке. Идеальный вариант. Он купит ей роман, который она никогда раньше не читала. Он проходит вслед за мужчиной в дальнюю часть магазина, и они стоят рядом, склонив головы, читая названия на корешках книг. Но у него та же проблема: он не знает, что ей нравится или что она уже прочитала. Они еще слишком мало знают друг о друге, и так много им еще предстоит узнать.

Он просмотрел почти все названия, когда на нижней полке наткнулся на него. Роман «Анна Каренина». Похоже, то, что надо. Она когда-нибудь упоминала его? Ну, конечно же. Вот так главный герой и нашел ее, зная, что она еще не совсем готова уйти. Он поехал на вокзал, потому что она говорила ему, что ей нравится прямота движения поездов, и их путешествия имеют отчетливые начало и конец, рельсы указывают путь, поезд послушно следует по ним. И в тот день она не была готова уехать — она все еще не готова уехать, — поэтому он и тащился за ней, как одинокий вагончик, и вернул ее обратно.

Тогда ее простая уверенность раздражала. Ее бесцеремонность. Когда он мчался по улицам, стараясь не поскользнуться на булыжной мостовой, он был зол на нее за то, что она ушла, не попрощавшись. Но стоило ему увидеть ее на платформе, он понял: она не попрощалась, потому что знала, что он последует за ней, что их отношения еще не закончились. Он был такой дерганный, словно марионетка без сцены, а она стояла такая спокойная и ответственная, в недоумении глядя на его вздымающуюся грудь и вчерашнюю мятую одежду. Она просто знала.

Когда у них был секс во второй раз, она неистово шептала ему на ухо: «Сильнее, Энди, сильнее! Я хочу получить все и сразу!» Сначала ее слова насторожили его, а одновременное сопротивление и уступчивость ее тела вызывали беспокойство, но потом он сдался и толкал все сильнее и сильнее, желая сделать именно так, как она просила. Он следовал ее указаниям.

А теперь она ждет его дома. Он покупает роман «Анна Каренина» и с легким сердцем выходит из магазина. Он пойдет на рынок и постарается выбрать еду, которая может ей понравиться или которую она, возможно, не пробовала раньше. Она дома, она ждет меня.

Повязка на руке чистая и тугая, и она неохотно признает, что от этого ей стало немного лучше. Появилась надежда. Она слышит знакомые звуки — это возвращается Энди. Ключ поворачивается в замке, дверь открывается и закрывается, и снова ключ поворачивается в замке. Точно и без всяких церемоний. Из коридора доносятся шаги Энди. Она смотрит в окно. Раз, два, раз, два. Огни на телевизионной башне непрерывно мигают. Раз, два, раз, два. Они не раздумывают. Она слышит, как он подходит к ней сзади. Раз, два, раз, два. Она представляет, как он быстро идет через гостиную. Подхватывает ее на руки, проходит через дверь и спускается по лестнице во двор, листья под ногами уже стали коричневыми и влажными. Такое ощущение, что она не была на улице несколько месяцев, а прошла всего-то неделя.

Когда он кладет ей на колени книгу, она безотчетно берет ее и тут же жалеет об этом. Она хочет сохранить контроль над ситуацией, но все книги в его квартире на немецком языке, их содержание ей недоступно, они стали объектами, более похожими на строительные кирпичи, чем на истории, и ее глаза устремляются прямо в книгу; она ничего не может поделать с собой.

«Величайшая история любви, когда-либо рассказанная», — гласит обложка, и она почти смеется: если это так, то каждый потенциальный любовник в мире должен сейчас отступить. Она хочет поблагодарить его — машинальная вежливость, — но еще не готова говорить. Кажется, язык во рту тяжелый и бесполезный. Он горбится напротив щели между ее зубами. Почему он так мило ведет себя? Он же ненавидит ее, держит ее в заключении. Когда он садится рядом с ней на диван, ее сердце учащенно бьется. Ей хотелось бы, чтобы этого не было, но оно есть. Почему ее тело постоянно предает ее? Вот и сейчас она чувствует не страх, а предвкушение. Она понимает это, потому что ждет, когда ее желудок начнет выкидывать фокусы и отвращение подступит к горлу, но ничего такого не происходит. Такое ощущение, будто она лежит в ванне, ее уши находятся под водой и все звуки усиливаются. Она хочет, чтобы он объяснился. Хочет выслушать его и поверить, а затем уйти.

— «Все счастливые семьи похожи…» — произносит он. Его рука касается ее, словно хочет погладить по щеке, и на его лице появляется выражение понимания.

Неужели он думает, что эти слова применимы к ним? Да кто он такой, черт возьми? Ее желудок подпрыгивает, и она следует за ним с дивана, бросая книгу на пол.

— Энди, там любовь! — Она указывает на книгу. — Не здесь. И я не персонаж. Меня нельзя заставить быть такой, какой ты хочешь. Просто отпусти меня!

Она поворачивается к нему лицом, а он сидит на диване, поджав одну ногу под себя и отдернув руку, будто обжегся.

— Клэр, я хочу, чтобы ты была счастлива.

— Я счастлива!. — Эту фразу никогда не произносят вслух, и в наступившей тишине ей приходит мысль, что вот оно: он отпустит ее. Но он молчит, и она продолжает, чтобы заполнить тишину. — Я была счастлива. Энди, я не хочу находиться здесь. Неужели ты не понимаешь? — В конце фразы ее голос срывается: она никогда не была в таком отчаянии. Но он не понимает. Просто понятия не имеет.

Он встает с дивана и пожимает плечами:

— Клэр, ты пришла сюда сама. Могла бы уехать уже не один раз, и все же осталась. Мы были счастливы вместе. И мы будем так же счастливы.

Жаль, что у нее нет ничего, что можно было бы швырнуть в него. Она набрасывается на него и барабанит кулаками по его груди. Боль пронзает ее поврежденную руку. Ей хочется причинять ему боль, хочется бить его до тех пор, пока он не превратится в ничто.

— Энди, просто отпусти меня! Отпусти меня!

Он хватает ее за руки, пытается отвернуть от себя, а она тянется к его лицу, желая уничтожить этот рот, эти глаза. Когда его пальцы сжимают ее руки, она отскакивает: прикосновение его рук невыносимо.

— Не прикасайся ко мне! — Она в упор смотрит на него.

Ее грудь тяжело вздымается.

— Клэр…

Но она обрывает его, размахивая забинтованной рукой, как талисманом, предупреждая, чтобы он отошел.

— Не смей произносить мое имя! Ничего не говори мне. Энди, я ненавижу тебя за вот это. Ты мне противен.

При этих словах его лицо становится каким-то скомканным, руки безвольно опускаются, словно они и не руки вовсе, а канаты. Она выбегает из комнаты, но деваться некуда. Она злится на свою реакцию; она вернулась на исходную позицию и чувствует, что пропустила поворот. Она не хочет, чтобы он заставлял ее чувствовать себя так, не хочет, чтобы он заставлял ее чувствовать вообще что-либо. Она стоит в коридоре, желая броситься на стены, сломать что-нибудь, закричать, но все, что она может сделать, — это шагнуть в ванную, хлопнув дверью. Она опускается на пол, и хочет разрыдаться, но слезы не приходят.

Он открывает книгу на титульном листе — она даже не видела надпись: «Любимой Клэр за романтику! Навечно твой Энди». Почему она не понимает, что он желает для нее только самого лучшего? Читая посвящение сейчас, он осознает, как глупо и неуместно оно звучит, и, вырвав страницу из книги, комкает ее в руке. Что же он натворил?

Он слышит, как она плачет в ванной. Его грудь сжимается, он запирает за собой дверь и бежит вниз по лестнице. Во дворе он жадно дышит, освобождаясь от ее сигаретного дыма, который постоянно висит в воздухе дома. Она его ненавидит. Как же все это случилось?

Он ходит по улицам, стараясь поспевать за своими мыслями. Он должен был отпустить ее, это была глупая затея; о чем он только думал? Но если он отпустит ее, то не сможет ничего исправить. Она будет потеряна для него, и он останется без нее. Она так явно одинока в этом мире. Он нужен ей. Она не оставила ему выхода.

Он думает о Петере и Яне, как они спорят и подкалывают друг друга. Вспоминает Ульрику: в какое отчаяние она ввергала его, когда уходила по утрам, как он по полчаса просиживал в ванной с включенным душем, в надежде, что к тому времени, когда он выйдет, она уже уйдет. Когда их отношения наконец закончились, он собрал ее вещи, сложил в спортивную сумку ее одежду, а в коробки, позаимствованные в бакалейной лавке напротив, книги. Радуясь возможности чем-нибудь заняться, он ходил по комнатам, снимал все, что принадлежало ей, и укладывал в чемодан их общие воспоминания — необходимые совместные фотографии с отдыха, подарки, которыми она его задаривала. Когда она вернулась, медленно поднявшись по лестнице, аккуратно упакованные вещи стояли в прихожей, а он с пивом удалился на диван. Он слышал, как открылась дверь, и ждал появления Ульрики.

Вспомнилось, как до него долетали низкий гул голосов, шарканье поднимаемых коробок, шаги на лестнице. Он думал, что она отнесет все вещи в машину, а когда закончит, зайдет попрощаться в последний раз. Все-таки он предоставил ей жилье, позволял жить в собственном ритме. Только когда дверь закрылась во второй раз, до него дошло, что она уходит; скорее всего, она не знала, что он ждет ее в гостиной. Он выбежал на лестничную площадку и услышал, как она спускается вниз.

— Ульрика?

Его крик даже не удостоился эха. Улетел в глубину лестничных пролетов, где, должно быть, все-таки достиг ее ушей, потому что она остановилась.

— Ульрика? Разве мы не попрощаемся?

Она пошла дальше. Он услышал, как открылась и закрылась наружная дверь.

— Ульрика? — Он снова позвал ее по имени, будто ее настоящее «я» все еще могло быть здесь, медля в ожидании, что ее тело хотя бы оглянется на прощание, но оно упрямо продолжило свое независимое движение прочь..

Ответа не последовало. Она даже не поблагодарила его за упакованные вещи, чему он искренне удивился: такое поведение было совсем не похоже на нее. Именно он поступил правильно. Понял, что их отношения ведут в никуда, и отпустил ее, освободил их обоих.

Теперь он шел быстрее и заметил, что мысли возвращаются к Клэр. Отпустить ее — значит поставить их отношения на тот же уровень, что был у него с Ульрикой. Судя по тому, как Клэр стояла рядом с ним в книжном магазине, как терпеливо ждала его появления на платформе, они встретились не случайно. Их отношения не похожи ни на какие другие известные ему. Но от знания этой истины они не становятся проще.

Когда она выходит из ванной, в квартире никого нет и входная дверь заперта. Если Энди не вернется до полуночи, она ляжет спать в его постель, поскольку отчаянно нуждается в полноценном сне, который просто невозможен на диване. Но ей не хочется, чтобы он застал ее на кровати, когда вернется. Конечно же он вернется.

Пружины дивана дают о себе знать, когда она ворочается. Утренний свет, каким бы бесцветным он ни был, предлагает ей новый день, и она наблюдает, как темнота поднимается и создает очертания различных предметов мебели, которые будут сопровождать ее в течение этого дня, как было и раньше.

— Энди? — Она тихонько встает с дивана, бесшумно ступая, чтобы не разбудить его.

В его постели пусто. В ней еще никто не спал. Она не знает, что и подумать: ее разум отказывается работать. Она пробует открыть входную дверь. Заперто. Она съедает немного хлопьев, единственную еду, которую ее организм, похоже, принимает в данный момент. Быстро проглатывая хлопья, пока они не размокли, она чувствует, как по подбородку стекает молоко. Она не вытирает его. Пусть, как и вчера, капает на футболку, где высохнет в форме облака, уютно устроившись, словно кулон, между ее грудей. В гостиной она ставит пластинку. Голос Эдит Пиаф[17] достаточно знаком, чтобы поддержать ее против окружающего мира, но это не то: он заставляет ее вспоминать летние ночи, холодный чай с джином и другие формы беспокойного счастья. Тогда она ставит другую пластинку — альбом группы «Эйр»[18], чья утонченная музыка не вызывает никаких воспоминаний. Она сворачивает папиросу и ждет. Но Энди не возвращается.

Клэр не хочет видеть его снова и все же ждет как на иголках, что услышит звук ключа в двери. А что, если он никогда больше не вернется? Я хочу его, я не хочу его. Как можно желать того, чего она не хочет? Чтобы он никогда не вернулся, и в то же время ее ужасает мысль, что он не вернется.

Если он не вернется, она умрет. Удивительно, но никаких эмоций по поводу такого исхода не возникает, и время от времени она возвращается к этой мысли, как бы желая убедиться, что действительно так думает. Неужели она ничего не чувствует, потому что не верит в такой исход событий? Или от понимания, что ничего не может поделать? Или — и эта мысль привлекает ее больше, чем мысли о смерти, — ее тело устало реагировать на ее чувства, обиженное, что совсем недавно она не обращала внимания на его сигналы тревоги? Когда она видит Энди, ей становится физически больно, и все же ей очень хочется, чтобы он вернулся. Возможно, тело отказалось от нее, отказалось разгадывать вместе с разумом шарады, интерпретируя ее эмоции. Она снова старается осознать, чувствует ли что-нибудь при мысли о смерти. Тело молчит, и она пытается расшевелить его, подкалывая. Сколько понадобится времени? Три недели? Четыре? Если он не вернется, это наверняка произойдет. Из квартиры ей не выбраться, криков никто не услышит, а возможности связаться с внешним миром нет. Она просто умрет с голоду.

Позволит ли она себе так поступить? Представляет, что, возможно, тело будет сопротивляться. Почему оно должно подвергаться такому суровому наказанию только из-за того, что она решила пойти с Энди к нему домой? Да, тело отправилось вместе с ней, оно участвовало, но не вело за собой. Но даже если ее тело откажется умирать, оно не сможет жить дальше — во всяком случае, при таких обстоятельствах. Она подозревает, что в какой-то момент оно разобьет окно и выпрыгнет из него. Истощенное голодом, ее тело легко спланирует на землю, раскачиваясь из стороны в сторону от случайных порывов ветра, а разум последует за ним, как парашют.

Возможно, Энди именно этим сейчас и занимается, поставив себе целью найти то, что убьет ее. Что он выберет? Топор? Пистолет? Эти слова слишком малы для передачи ужаса от задуманного действия.

Перспектива кажется слишком запутанной, чтобы быть вероятной. Как он избавится от тела? Трудность этой задачи вселяет в нее надежду. Потому что от тела невозможно избавиться до конца, и его всегда находят. А если найдут тело, то узнают, кто это сделал: в этом заключается истина современной науки. Но к тому времени спасать ее будет слишком поздно. Так почему же она больше не боится?

Она оставляет тарелку из-под хлопьев в раковине. Энди помоет посуду, он моет ее каждый вечер. И по этой причине кажется маловероятным, что он не вернется, а если вернется, то убьет ее. Он нормальный человек: моет посуду каждый день. Что же делать дальше? Следует принять душ, но тогда у нее возникнет ощущение, что она готовится куда-то пойти, поэтому душ отменяется.

Сидя на подоконнике, она размышляет, много ли людей пользуются биноклем на смотровой площадке телебашни. Видят ли они ее? Она машет рукой. Она могла бы написать сообщение SOS, историю отчаяния, написанную на простыне, и вывесить его в окне. Но она сомневается, что кто-то из туристов там наверху обратит внимание: она слишком далеко. Вот она же не стала так делать! Она была слишком занята своими изысканными остротами, расточая Энди обаяние и радуясь, что он не позволил ей уехать тем поездом.

Как же она позволила такому случиться? Заставила его влюбиться, так почему же не может заставить его изменить принятое решение? Она слышит нотки высокомерия в этом вопросе, но признает его точность. Она не заставляла его поддаваться ее чарам, но прилагала некоторые усилия, чтобы выглядеть соблазнительной. Это как игра, первое влечение, и она знает правила этой игры. Она питалась его восторгом и приняла сознательное решение завоевать его расположение. Было бы лицемерием возложить всю вину за сложившуюся ситуацию на Энди. Глядя на здание напротив, она еще раз прокручивает эту мысль в голове, заново продумывая каждую из ее частей. Да, ей хотелось, чтобы он хотел ее. И вот теперь она здесь и хочет, чтобы он этого не делал, хочет только одного — уйти.

Так почему же она до сих пор не вызвала у него презрения к себе? Она отбрасывает мысли, которые продумывала раньше, и оставляет только эту, хорошенько встряхивая ее. Это все равно, что пытаться сложить простыню. Во-первых, надо найти углы, затем надо раскрутить эту мысль. И если она окажется слишком скомканной, чтобы ее можно было убрать на полку, придется встряхнуть ее и начать все сначала. Почему она не заставила его отпустить ее? Она пошла по этому неверному пути. Надо было выть и жаловаться часами напролет, чтобы ему было как можно более неудобно держать ее взаперти. Но она до сих пор молчит. Будто не хочет его беспокоить. Может, она питает надежду, что так не может продолжаться слишком долго? Или не совсем верит в происходящее? Но она знает, что причина не в этом. Причина в том, что она не может снять с себя частичную ответственность за то, что оказалась здесь, и где-то в глубине души она чувствует, что в этом и заключается выход. Наконец-то ее тело соединяется с разумом. В животе все переворачивается; она сама себе противна.

Темнота оседает задолго до того, как она слышит звук ключа в замке, и ее начинает бить дрожь. Она подтягивает колени к груди и обхватывает лодыжки, тщетно пытаясь успокоить дрожащее тело. Все реакции ее тела настолько заметны, будто напоминают ей о его обновленном присутствии. И все же ей по-прежнему кажется, что тело принадлежит кому-то другому, что оно взято взаймы, чтобы она не скучала в течение статичных дней. Обхватив себя руками, она знает: именно сейчас все и произойдет. В любом случае это конец, и она подбадривает себя, готовясь к грядущему ужасу.

— Ты еще не спишь? — Энди просунул голову в дверь гостиной.

Она застывает в своей скованной позе, ожидая его уверенных шагов по комнате, а затем удара и боли, которая разлетится от точки удара и достигнет каждой ее клеточки. Но его шаги удаляются, дверь спальни закрывается, и она позволяет себе расслабиться. Ноги раздвигаются и опускаются на пол, руки бессильно свисают по бокам, и тело дрожит, как беззвучная арфа.

Когда Клэр наконец заговаривает, ее голос падает в тишину квартиры:

— И что же нам теперь делать?

Он не сразу находит ее в комнате. Так привык к ее молчанию, что не понимает, откуда доносится ее голос. Затем он видит ноги, свисающие с края дивана, и когда он не отвечает, она поднимает голову с подушек. Голос звучит совсем так, как он помнит его, но выглядит она по-другому. По сравнению с чем? Судя по тому, какой он представляет ее в воображении, он отвечает на свой собственный вопрос. По сравнению с настоящей Клэр.

— И что же нам теперь делать? — повторяет она вопрос Она находится лицом к нему, но смотрит мимо, обращаясь к какой-то его части, которая стоит позади него.

— Что ты имеешь в виду?

В ответ она только вздыхает. Ее волосы выглядят жирными и прилизанными. Ему стыдно, что он не уделял ей больше внимания. Он чувствует себя обманутым. Почему она не сказала, что изменится, если он не будет достаточно заботиться о ней? Она стала похожа на безучастного домашнего питомца, которому все равно, когда приходит или уходит хозяин. Он ожидал совсем другого, хотя и находил утешение в тишине каждого дня. Ему и в голову не приходило, что надо бы принять какое-то решение о будущем.

С тех пор как он подарил ей ту книгу, она не произнесла ни слова. Больше двух недель. Тогда ночью он остался в квартире отца, малодушно пытаясь сбежать в детство и изо всех сил желая, чтобы его настоящее складывалось не так, как теперь. Зачем он запер дверь? Почему бы ему не отпереть ее сейчас? Он надеялся, что на следующий день, когда он вернется в свою квартиру, все будет по-другому, надеялся, что каким-то образом ей удастся сбежать. Он чувствовал бы себя несчастным, и все же ему было бы намного легче. Но все осталось по-прежнему. Она не разговаривала с ним и даже не шевелилась, когда он находился в комнате. Последние две недели представляли собой череду непрерывного молчания Клэр и его собственных умоляющих монологов, и то и другое с легким налетом скучной предсказуемости.

Но когда она заговаривает, она какая угодно, только не знакомая, и он, затаив дыхание и боясь сделать неверный шаг, ждет ее следующих слов.

— Ну, и что дальше? Теперь, когда мы здесь, что же будет дальше?

Дальше что-то непременно будет. Столкнувшись с этим откровением, он осознает, что и понятия не имеет. Он даже не думал о том, как все это произойдет.

— Ничего не будет. Разве этого недостаточно?

Ее голос тянет его через всю комнату к дивану, где он садится перед ней на корточки. Запах давно немытого тела окутывает их обоих, и он осмеливается коснуться ее. Кладет руку на ее колено, в ответ оно тихонько дергается. Неужели она пытается вырваться? Нога холодная. Под его рукой она подергивается. Клэр дрожит, все ее тело какое-то бесформенное. По лицу текут слезы, Стекают в рот; эта дорожка хорошо знакома им.

— Клэр, не плачь.

У него на глаза наворачиваются слезы, ему больно оттого, что он расстроил ее. В горле что-то поднимается. Комок? Неужели он не пройдет? Энди чувствует боль и судорожно сглатывает. Почему все не может быть просто нормальным?

— Не плачь, милая. Тебе не о чем плакать. Я рядом. И позабочусь о тебе. Тебе нечего бояться здесь…

Он перемещает руку с колена на ее плечо, которое кажется невероятно большим. Держит руку немного на весу, не желая давить на нее. Теперь он понимает смысл расхожей фразы: бремя — это ужасная ноша.

Она смотрит на него. Что она видит? Он сжимает ее плечо. Ее глаза широко распахнуты и становятся все больше и больше, будто хотят втянуть его целиком в свой взгляд. Он нужен ей, и ее отчаяние тянет его вперед. Он обнимает ее, рассеивая затхлый запах от ее тела. Она такая крошечная, и ее так легко сломать.

— Все будет хорошо. Все будет хорошо.

Под немытым телом она остается все той же девушкой из книжного магазина. У него першит в горле, когда она прижимается к нему всем телом. Пластинка доиграла до конца; он слышит, как она бесцельно вращается, затем лапка проигрывателя улетает прочь. Она больше не дрожит… или он просто слишком крепко, держит ее? Он ослабляет объятия и чувствует боль в коленях. Его шея вытянута вперед слишком далеко, чтобы ему было удобно, но ее руки крепко обнимают его.

— Ну же, Клэр, давай-ка приведем тебя в порядок. Поверь, тебе сразу станет лучше.

Он высвобождается из ее рук и за здоровую руку поднимает ее на ноги. Когда они проходят мимо, колонки проигрывателя шипят на них статическими помехами. В ванной он пытается отпустить ее руку, но она крепко держит его. Свободной рукой он разматывает повязку, и она падает на пол, открывая, что синяк исчез. Он отпускает руку Клэр, чтобы помочь ей раздеться, но она хватает его за руку, стараясь удержать равновесие, когда снимает джинсы. Он обходит ее и включает душ. Только оказавшись под водой, она полностью отпускает его.

Она упирается обеими руками в кафельную стену, а он трет намыленной мочалкой ее тело. Ее ноги выглядят короче, чем он помнил. Торс стал длиннее. Он забыл, какое у нее тело, и все же оно кажется таким знакомым. У кожи появился желтоватый оттенок. Она выглядит восковой, цвета картошки, но чуть более блеклой. Он всюду моет ее. Наносит шампунь себе на ладони и втирает его ей в волосы. Все еще полностью одетый, он чувствует, как намокшие рукава прилипают к рукам. По его боку бежит струйка прохладной воды. Клок пены соскальзывает с ее волос, устремляется вниз по телу и кружится вокруг ног. Она подносит руки к лицу, смывает мыло и расчесывает пальцами волосы.

— Подержи меня, — говорит она.

И он входит под душ, его черные носки неуместны рядом с ее пальцами с перламутровыми ногтями, его голова покоится на ее плече.

Она натягивает шерстяной джемпер, который валялся на полу возле дивана. Квартиры по обе стороны, а также сверху и снизу стоят пустые. Их не отапливают, поэтому тепла от них никакого, и по утрам требуется время, чтобы прогреть помещение.

Когда ей было тринадцать, ее учитель естественных наук рассказывал классу, что, имея достаточное количество чашек горячего кофе, можно прогреть комнату. Что пара, который они выпускают, хватит, чтобы согреться. Тогда она удивилась, почему учитель не использовал в качестве примера горячую воду, — она была слишком молода, чтобы знать об огромном значении кофе в жизни взрослых. Даже сейчас она не сказала бы наверняка, какой кофе хороший, а какой нет. Она просто соглашается с тем, с кем пьет этот кофе.

И вот она берет в руки чашку кофе. Он слишком горячий, чтобы пить его даже маленькими глотками. Ставит чашку на пол и наливает другую. Эту она также ставит у своих ног. Очень осторожно, стараясь не расплескать кофе. В квартире семь чашек, должно хватить. Она ставит кофейник обратно на плиту и чувствует, как пар от двух чашек на полу касается ее лодыжек. Интересно, сколько времени потребуется, чтобы прогреть квартиру и где можно хранить чашки летом. Она рада, что теперь пьет черный кофе. Если бы пришлось добавлять молоко, кофе значительно охладился бы. А может, и нет. Если, например, молоко выступит как изолирующий слой, не давая кофе остывать слишком быстро. Кто знает?

Она ставит на пол третью и четвертую чашки кофе, и замечает, что первые две чашки, похоже, остыли. Присев на корточки, она держит над ними руку, но не чувствует, чтобы над ними поднимался пар. Она словно врач «Скорой помощи», который пытается уловить признаки жизни. Если бы у нее было маленькое зеркальце, она поднесла бы его к чашке, как ко рту умирающего, проверяя, осталась ли там хоть капля пара. Но пара нет, он улетучился. Она выливает остывший кофе в раковину и наливает из кофейника новую порцию. Возможно, ее эксперимент не даст результата, но она так просто не сдастся. В Мельбурне, рядом с ее старым домом, есть паб под названием «Настойчивость)». Прямо через дорогу от паба, который называется «Тщетный труд». Она вспоминает бесконечные дни, проведенные в садике на крыше «Тщетного труда», где они прятались от солнца под парусиновыми зонтами и, вопреки здравому смыслу, надеялись, что понедельник никогда не наступит. Интересно, вернется ли она когда-нибудь туда?

Прошло два часа и двадцать минут, пока она перепробовала множество комбинаций (наполняла все кружки наполовину, ставила только что наполненную кружку рядом с остывающей и так далее) и наконец сдалась. Ей стало немного теплее по сравнению с тем, как было раньше, вероятно, благодаря всем этим наклонам и приседаниям. И, во всяком случае, она скоротала этот день. Она могла бы заниматься этим всю жизнь — отмерять свою жизнь в кофейных кружках. Ее руки, выливающие кофе в раковину, такие бледные — веснушки поблекли, она теряет свои индивидуальные черты. Когда она встает на цыпочки, чтобы поставить кофейник обратно на полку, ноги дрожат от напряжения. Она сжимает колени, пытаясь удержаться на ногах, но мышцы все равно дрожат и расслабляются. Возможно, ее тело просто откажет: так мало от него здесь требуется.

Она продолжает изучать квартиру. Она взяла на себя обязательства исследовать каждую вещь в этом пространстве, заглянуть в каждый шкаф, открыть каждую банку. Она уже дважды таким образом обошла квартиру по кругу и, хотя до сих пор не обнаружила ничего необычного, не готова отступить от своего. Объяснение случившемуся где-то прячется. Под раковиной в кухне она находит упаковку коротких свечек из ИКЕА. Взяв ее в руки, она вспоминает, как в начале года держала точно такую же. Эти две упаковки, скорее всего, доставили с одной и той же фабрики, но одна оказалась в ее доме в Мельбурне, а другая — под раковиной у Энди. Если бы только ее также можно было упаковать и без всяких церемоний вернуть в ее собственную жизнь. Нечестно, что эти неодушевленные предметы быта могут путешествовать по миру, а она так ограничена.

Открыв упаковку, она достает горсть свечей. Ставит их в ряд вдоль книжной полки и еще один ряд — вдоль подоконника. Когда Она зажигает все выставленные свечи, пламя тянется к потолку. Она думает о своем стареньком доме. В нем такие же высокие потолки, только стены обрамлены бордюром из картин примерно в футе от верха: она провела немало дождливых выходных, выискивая в магазинах эти репродукции.

В квартире Энди стены Голые. Когда она спросила почему, он только рассмеялся в ответ: «У меня есть ты, и я смотрю только на тебя. Все остальное будет отвлекать».

Его откровенное восхищение ею действует на нервы. Но оно же и утешает: значит, она в безопасности и он не собирается причинять ей боль. Его ежедневное возвращение домой, похоже, приносит ему большое облегчение, и она выходит к нему навстречу, чтобы разделить это чувство. Больно наблюдать, с какой неохотой он уходит по утрам из дома. Его потерянный взгляд вызывает у нее чувство вины за то, что ему приходится проходить через такие страдания. Она дожидается, пока он чем-нибудь займется, проходит на цыпочках по коридору к входной двери и пробует открыть ее, напоминая себе, что именно она находится в опасности и все карты на руках у него. И всякий раз, когда она прикасается к двери, ее охватывает паника, и остается лишь утешать себя мыслью о том, как сильно Энди нуждается в ней и что он, конечно же, не причинит ей вреда.

Она зачарованно наблюдает за мерцанием пламени, радуясь его движению. Выставляет еще больше свечей, создавая по всей квартире пунктирные линии из огоньков, разгоняющих темноту зимнего дня. Свечи смотрятся эффектно, как лепестки роз, разбросанные по супружеской постели, — без сомнения, они прекрасны. Энди они понравятся; она надеется, что он скоро вернется. Она протягивает руки к потолку, наблюдая, как ее тень становится выше и руки развеваются, как кроны деревьев. В свете свечей ее пупок кажется синяком на животе. В оконном стекле она видит свои угольно-черные глаза снеговика.

Отец остается на кухне вытирать посуду, не обращая внимания на предложение Энди просто поставить тарелки и чашки на сушилку. Весь вечер идет снег, и, хотя им больше не о чем говорить, ему еще не хочется отправляться по обледенелым дорожкам на станцию и домой. Клэр снова разговаривает с ним, но все по-прежнему идет не так, как надо. Иногда он задает ей какой-нибудь вопрос, а она подолгу смотрит на него, не воспринимая его слова. Поздно ночью она пробирается на кровать и сворачивается калачиком, не прикасаясь к нему. Он не может уснуть без нее и поэтому дожидается, пока она покинет свое гнездышко из одеял на диване; иногда это происходит совсем на рассвете. Утром он позволяет себе обнять ее за талию, настолько выспавшись, будто сон ему никогда больше не понадобится. Он приходит в гости к отцу, убегая от собственной тревоги, пока вездесущее одиночество не толкает его обратно домой.

Под предлогом поисков какого-нибудь заветного сокровища из своего детства Энди проходит в свободную комнату, город башен из картонных коробок, которые ждут внимания, не подписанные и не распакованные.

Только открыв несколько коробок, он понимает, что в них вещи его матери. Он всегда думал, что в этой комнате полно его детских вещей и книг из отцовской библиотеки, которым не нашлось места на полках. Вид этих коробок приводит его в ярость. Если матери эти вещи были не нужны, так зачем же отец хранит их? И если она так хотела избавиться от мужа и сына, то почему просто не сложила их, не засунула в один из контейнеров для картона и не заклеила скотчем створки?

Он подцепляет скотч на другой коробке, тот поддается с едва слышным шуршанием. Внутри лежат книги в мягкой обложке, с пожелтевшими страницами, и пластинки, которые он достает, просматривая каждую из них. The Puhdys[19]. Karat [20]. City[21]. Silly[22]. Эти названия уносят его в детство. Эти группы, кажется, исчезли сразу, как только рухнула Берлинская стена, или где-то болтались, как завсегдатаи ночных клубов. И, несмотря на раздражение, он смеется, вспоминая, как даже мама однажды слушала эти пластинки. Перед его мысленным взором возникло видение, как она играет в кухне на воображаемой гитаре, а ее распущенные черные волосы развеваются вокруг лица. Он заберет пластинки домой и покажет их Клэр: она никогда не слышала ничего подобного.

Заглянув в другую коробку, он находит там фотоаппарат. Его неуклюжий корпус удивительно легкий; он нажимает на кнопку, и она издает удовлетворительный щелчок. Где-то в коробках валяется множество фотографий его родственников, целые альбомы полароидных снимков, приклеенных и подписанных. Отец обязательно доставал этот фотоаппарат на каждый день рождения и Рождество и запечатлевал улыбку Энди на протяжении многих лет. Единственный раз, когда в кадре оказался отец, был на случайном снимке, неловко сделанном на расстоянии вытянутой руки во время одного из их походов: рот отца застрял в верхней части кадра рядом с кучерявыми волосами Энди.

Ничего не сказав отцу, Энди забирает фотоаппарат в свою квартиру. Теперь каждое утро перед уходом на работу он делает фотографию Клэр и прячет ее в своем ежедневнике. Он подносит объектив близко к ней, поэтому ее лицо заполняет весь кадр. Поразительно, как по-разному она выглядит каждый день. Он ловит себя на том, что в течение дня время от времени смотрит на ее фотографию, то приоткрывая ежедневник в классе, то используя снимок в качестве закладки для книги, которую читает в дороге. Он стал лучше относиться к полароидным снимкам, чем раньше: ему нравится смотреть в ее серые глаза, а она не может отвести взгляд или моргнуть. Он изучает каждую черточку ее лица, угадывает, как они стягиваются, придавая ей то или иное выражение. Интересно, у кого еще хранятся ее фотографии и понимают ли они, от чего отказались. С их помощью так много можно выяснить и еще больше открыть.

Он знает, что поступает неправильно. И знает, что она недовольна. Нет, даже больше. Она не уважает его. Но она также и не понимает его, и это вселяет надежду, потому что однажды она обязательно поймет: люди обучаемы. Он поступает так из любви к ней. Радость, которую он испытывает, возвращаясь домой, так велика, что даже пугает. Он уже не помнит, каково это — жить в своей квартире одному, не помнит ни одной причины, по которой ему захотелось бы так жить. Вся его жизнь связана с Клэр. Каждый день он пытается показать ей, кто он на самом деле, и знает, что однажды — ждать осталось совсем недолго — она увидит его таким, какой он есть.

Клэр чувствует себя так, будто ее не существует. Но тюбик зубной пасты становится все более плоским, мусорное ведро на кухне медленно заполняется, ее волосы отрастают, и эти мелочи убеждают, что она все-таки есть. Утешает мысль, что наступит момент, когда кто-нибудь займется ее поисками. Страшно подумать, сколько времени может пройти и кто это будет. Возможно, мама. Во время путешествия Клэр беспечно относилась к переписке с домашними. Тогда ее окутывала радость жизни, но теперь такое отношение к переписке кажется глупым. С тех пор как она покинула Австралию, она отправила матери только две открытки, последнюю — за несколько дней до приезда в Берлин. Она представляет, как мама получает эти открытки, рассеянно читает несколько строчек на обороте и прикрепляет открытку к холодильнику, где та теряется под многочисленными меню доставки на дом и счетами. Пройдут месяцы, прежде чем мама поймет, что она уже давно не получала никаких вестей от Клэр, и еще больше времени, прежде чем она задумается над тем, что тут что-то не так. Если бы был жив отец, он бы разыскал ее: так поступают отцы.

— Энди, мама будет искать меня.

Она наблюдает за его реакцией, но он остается невозмутимым. Если бы она описывала эту ситуацию кому-нибудь другому, то предположила бы, что при ее словах его тело напряглось, но это лишь предположение.

— Она будет удивляться, почему от меня нет вестей.

— Не будет.

— Обязательно будет. Она наверняка уже сейчас ждет, когда я напишу ей.

— Ты ей уже написала. — Он не смотрит на нее. — Ты отправила ей письмо по электронной почте.

— Нет, я ничего не писала, — возражает она, но, когда произносит эти слова, ей кажется, что она лжет. Он так уверен в себе, а у нее плаксивый голос. «Не будь такой жалкой, — напоминает она себе. — Не будь такой бесполезной».

— Писала. Я отправил письмо от твоего имени.

— Как ты узнал ее адрес?

— Посмотрел в твоем телефоне.

Ее охватывает смятение. И здесь он все продумал, надо отдать ему должное. А она-то считала, что поняла, что он за человек. Приняла решение вести себя тихо и не усугублять ситуацию: пусть поймет, что она не собирается сбегать. Но, даже придерживаясь этого плана (нет смысла давать ему название, она это понимает), она знала, что он наивен, потому что ей не убежать. Она обыскала каждый закоулок квартиры! С каким только инструментом из обнаруженных ею она не трудилась над дверным замком! Тщательно изучила каждый шаг повседневной жизни Энди! И у нее не осталось сомнений: выхода нет. Эта ситуация неподвластна ей. Она отмечала прошедшие дни, загибая уголки «Анны Карениной». Книга толстая, но она все еще питает надежду, что произойдет чудо — и мама приедет и заберет ее отсюда. Матери не оставляют своих детей без присмотра. Но это знание больше беспокоит ее, чем утешает.

— Разве маме не покажется странным, что письмо пришло с твоей электронной почты? Она совсем не знает тебя.

В плену этой квартиры такое обращение звучит грубо, как ругань в церкви. И единственное, такое близкое слово «мама» возвращает все высказанное Клэр. Это действительно происходит с ней.

— Я создал для тебя новый почтовый ящик и отправил письмо с него.

Она медленно втягивает в себя воздух. Задерживает его в легких и выпускает как можно тише. Потом повторяет все сначала. Она старается не обращать внимания на слюну, скопившуюся во рту, на плечи, которые так и норовят ссутулиться, словно защищая сердце. Она не чувствует ужас, который ее тело пытается навязать ей. Она снова дышит.

Он не собирается отпускать ее. И это не случайность. Он все продумал. Никто не придет, чтобы спасти ее.

— Ты написал ей по электронной почте?

Он кивает в ответ:

— Хотел, чтобы твоя мама знала, что с тобой все в порядке.

Хорошо. Но в порядке ли она? В этой ситуации единственное, что казалось нормальным, — это то, что в конце концов она уедет. Теперь она знает — именно знает, — что произошло нечто большее, чем просто она и он. Он продумал все.

— Но со мной не все в порядке.

Он проходит через комнату и встает перед ней. Она видит, как расширяются его ноздри, его грудь вздымается, когда он делает глубокий вдох, вбирая в себя ее осторожное молчание и не давая ей дышать. Ее сердце начинает отбивать барабанную дробь, и она стискивает зубы, стараясь не выпустить больше ни одного слова.

— Клэр, я надеялся, что ты скажешь мне спасибо. Я поступил так ради тебя.

— Ко мне твой поступок не имеет никакого отношения. — Слова вырываются раньше, чем она успевает их удержать, и срываются в крик. — Это лишь твоя больная фантазия, ублюдок! А я только часть интерьера — кукла.

Он с размаху ударяет ее ладонью по левой щеке, и она удивленно опускает голову. Но не успевает она поднести руку к лицу, как он снова дает ей пощечину: другой рукой он бьет ее по правой щеке, сбивая с йог. Теряя равновесие, она натыкается спиной на стул и тщетно пытается ухватиться за него. Но стул выскальзывает, она падает на пол, и деревянные ножки больно ударяют ее по ногам.

— Никогда больше так не говори.

Такое ощущение, что зубы у нее во рту слишком большие, веки розовыми потоками наплывают на глаза, и она ждет гораздо худшего продолжения. Он поднимает упавший на нее стул, ее ступня, освобожденная, шлепается на пол.

— Это все из-за тебя.

Он ставит стул на пол; его ножки жалобно скрипят, когда он с силой задвигает его под стол.

— А как же твоя мать? — Она так просто не сдастся. — Твой отец? Что они думают о тебе? — Слова теснятся у нее во рту, и боль прорастает из ее тела. Она стоит на четвереньках на полу, но не отступает. Насколько плохо он может сделать ей? Ей хочется дразнить его до тех пор, пока он не сорвется, хочется, чтобы все закончилось. — Они знают, что с тобой все в порядке? Знают, каким ты стал?

— Ты ничего не знаешь о моей матери.

— Потому что ты никогда ничего не рассказываешь! Кто ты, Энди? Откуда, черт возьми, ты взялся? — Она поднимается на ноги, стараясь не обращать внимания на пылающее жаром лицо. — У тебя нет семьи? Друзей? И тебе нечем больше заняться, кроме вот этого? — Она жестом показывает на себя и опускает руки.

— Нет. — Он качает головой, глядя на нее. — Важнее ничего нет.

И тогда она понимает, что это никогда не кончится. Это все, что есть.

Он видит свое отражение в зеркальной колонне. В свете флуоресцентных ламп его кожа кажется зеленоватой.

«Вольфрамовые лампы», — как-то объяснила ему Клэр. Или все наоборот? Характеризует ли вольфрам лампы накаливания? Он должен спросить ее еще раз, уделить больше внимания. В любом случае, полосы подсветки придают ему призрачный вид.

Он стоит перед информационным щитом универмага. Unterwasche[23]. Нижнее белье. Среди перечисленного на щите ничего такого нет. Люди бесцеремонно толкаются мимо него, демонстрируя свой утренний успешный улов при помощи сумок с покупками. Damen [24]. Первый этаж.

На эскалаторе он снова неотрывно смотрит на свое отражение, пытаясь представить, каким его видят незнакомые люди. Дружелюбным? Отрешенным? Он не может сказать наверняка; он похож на самого себя. На верхней ступеньке эскалатора он спотыкается, зеркало насмешливо показывает ему его собственное удивление. Взяв себя в руки, он идет по отделу женской одежды, пока не видит пижамы, а затем нижнее белье. С чего же начать? Было бы здорово, если бы он пришел вместе с Клэр и она помогла бы ему. Он дотрагивается до бюстгальтера и отдергивает руку от жесткого кружева.

— Я могу вам помочь? — Продавец-консультант с приклеенной к Лицу улыбкой сверкает белками глаз. — Ищете что-то для вашей девушки?

— Да.

— Какой у нее размер?

Разумеется, выбор размеров не может быть слишком велик.

— Средний?

Он пожимает плечами. Показывать руками, какая у нее грудь, не хочется: это слишком грубо. Он лихорадочно ищет, с чем бы сравнить, что было бы такого же размера. Не все ли равно, что одна грудь у нее больше другой?

— Ваша девушка высокая? — спрашивает продавщица. Он прижимает руку к плечу, смотрит на нее, затем поднимает чуть выше. Она почти такого же роста, как он сам, но ему очень хорошо известна макушка Клэр. И немного опускает руку:

— Как-то так.

Вопрос повисает в воздухе. Как он может не знать? Надо было заранее спросить, какой у нее размер; он просто предполагал, что узнает подходящий размер, когда увидит белье. Он устремляет взгляд в глубину отдела, лес металлических деревьев машет ему, как флагами, бюстгальтерами и трусиками.

— Может, вам лучше прийти вместе с ней? Она может выбрать то, что ей нравится, и примерить разные размеры?

— Нет. Это сюрприз для нее.

Продавщица выглядит довольной.

— Понятно. Тогда возьмите комплект. Если размер не подойдет, она может вернуть его.

— Да, вернуть его могу и я.

Ее улыбка становится насмешливой.

Он поправляется:

— Конечно же она может вернуть его, все верно.

Некоторые комплекты телесного цвета; висящие ряд за рядом бюстгальтеры выглядят совсем как груди с затушеванными сосками для соблюдения приличий. Есть кремовые груди, черные груди, в клетку, в горошек и полоску. Он выбирает розово-оранжевый комплект — точь-в-точь как праздничный фламинго. Пусть снова станет красивой, ему хочется, чтобы она считала себя красивой.

Находясь под душем, она не любит мочить лицо. Поэтому наклоняет голову то влево, то вправо. Левое плечо вперед, левое плечо назад. Подставь левое плечо под воду и хорошенько встряхни его. Она поворачивается спиной к кранам и позволяет воде падать на голову. Крепко зажмурившись, она снова поворачивается и, сложив ладошки чашечкой, подставляет их под воду. Сделав глубокий вдох, она плещет водой в лицо. Она намыливает его, трет, а затем споласкивает, неистово отфыркиваясь через нос, чтобы не попала мыльная вода. С тех пор как она снова заговорила с Энди, она принимает душ три раза в день, а иногда и чаще. Это единственное место в квартире, где она не чувствует себя загнанной в ловушку и где она существует так, как ей хочется.

Она быстро вытирается, стоя на коврике в ванной. Зеркало запотело, но ей все равно: вряд ли она узнает себя. Она надевает трусики и берет бюстгальтер. Эластичные бретели износились и растянулись и теперь скручиваются волнами, словно завивка старой дамы. От крошечных шариков катышков на синтетической ткани бюстгальтер выглядит неприятно тускло-серым, и она отбрасывает его в сторону. Она надевает одну из рубашек Энди. Все остальное кажется излишним: ей придется снять эту одежду, когда день закончится или когда она снова придет принимать душ. Зеркало немного просохло, и ее отражение ловит ее пристальный взгляд. Она выглядит грустной. Но так ли это? Ее отражение улыбается. Она улыбается в ответ. Обычный обмен улыбками.

Если смотреть из гостиной, то небо такое же молчаливое, как всегда. Она устраивается на табурете, принесенном из кухни, и рывком поднимает вытянутую ногу, сначала одну, затем другую, икроножные мышцы напрягаются, жалуясь, что ими так редко пользуются. Она ставит пластинку, наслаждаясь усиленным во много раз потрескиванием пыли. Слушает конец одной песни, начало следующей и на особенно эффектном риффе наносит удары по воздуху. Она громко смеется, осознавая, что превратилась в человека, который выражают свои эмоции, даже когда в комнате никого нет. Будто здесь находятся кинокамеры, папарацци, которые могли бы запечатлеть ее счастье.

Забравшись на свое излюбленное место на подоконнике, она устраивается там как можно компактнее, стараясь, чтобы никакая ее часть не свисала. Не очень удобно, но ее устраивает. Удивительно, как много пространства требуют для себя люди. Высокие потолки и достаточный простор, где упасть яблоку. Интересно, как долго удастся усидеть в таком положении? Она изгибается, чтобы посмотреть на часы. Половина пятого. Ей надо что-нибудь делать к возвращению Энди?

Она смотрит в окно. Во дворе внизу ничего не изменилось, и это еще одна причина, помимо всех прочих, чтобы усомниться в существовании времени. Ее наручные часы, авторитет в этом вопросе, поддерживают именно такую точку зрения; их стрелки не двинутся, но она продолжает носить их. Всякий раз, поглядев на часы на запястье, она вспоминает другие места, где бывала, а время ей нужно было знать, только когда оно действительно имело значение. Она обхватывает колени руками, поджимает пальцы ног и изо всех сил старается занять как можно меньше места. Она не маленькая и не большая. Не высокая и не низкая, не толстая и не худая. Она живет по закону средних чисел. Воображает, что в реальном мире, где живут все остальные, она занимала бы очень небольшое пространство. Она не переходит с места на место и не требует внимания к себе. Она находится в мыслях очень немногих людей. Это утешает. Знаменитостям требуется обширное пространство. Они существуют для многих людей, и это занятие наверняка не из легких. Но она существует только для одного человека, и, хотя это может утомлять само по себе, она рада, что она маленькая, и внутри помещения, и сидит, подтянув колени, на этом конкретном подоконнике. Что она не занимает ничьих мыслей, не несет бремя чьих-либо ожиданий Пока она не сдвинется с этого места, ничего не изменится.

— Эй, Клэр! Смотри, что я принес! — Он кричит ей из прихожей, и дверь за ним захлопывается.

Она ждет знакомого щелчка, когда он повернет ключ и замок закроется окончательно. Обернувшись, она видит спешащего к ней Энди.

— Смотри-ка. — Он протягивает бутылку вина.

Она берет бутылку в руки, не понимая, почему он так взволнован. Красное вино Шираз. И тут до нее доходит. Австралийский Шираз.

— Где ты его достал?

Дешевое вино Роузмаунт. Оно вызывает воспоминания о домашних вечеринках на задних дворах Брунсвика: люди толпятся вокруг костров, горящих в барабанах сломанных стиральных машин, а у самой ограды приветливо шумят лимонные деревья; все потягивают из пластиковых стаканчиков Шираз, в воздухе разносится запах от горящих эвкалиптовых поленьев.

— Нашел в супермаркете. Не в «Альди», а в другом. Который сразу за рекой, ну, ты знаешь.

Она пристально смотрит на него. Удерживает его взгляд, пока он не отворачивается: до него доходит, что он сказал. Она и понятия не имеет, где находятся супермаркеты. Прокол.

— Ну, все равно, ты говорила, что тебе нравится Шираз, вот я и подумал, возьму пару бутылок. Хочешь, закажем пиццу?

Он забирает у нее бутылку и ставит на стол. Наклоняется, чтобы поцеловать ее в щеку, и тело, которое больше ей не принадлежит, не сопротивляется. А ее якобы сознание позволяет ей почувствовать радость, потому что он дома, принес вино, которое напоминает ей о Мельбурне и о той, другой жизни.

Он падает на диван рядом с ней, его куртка пахнет вы хлопными газами, и она вдыхает этот запах. Она хочет на улицу. И в то же время хочет оставаться здесь.

Она отстраняется от него и встает с дивана.

— Я принесу штопор.

Она не думала, что запомнит этот вкус так хорошо. Он тяжелее, чем у чилийских вин. Вероятно, это не самый подходящий винный термин, но это первое прилагательное, которое приходит на ум. Не фруктовый, не пряный. Тяжелый.

— Ну и как прошел твой день? — Ее вопрос звучит нелепо, словно она играет на провинциальной сцене.

— Нормально, только тянулся долго. Сидел на экзамене в двух моих классах, поэтому день был очень спокойный.

— Вполне логично.

Она делает еще глоток вина, пытаясь представить Энди, стоящего перед классом подростков, и все их внимание приковано к нему. Она завидует его ученикам, они понимают мельчайшие оттенки разговора, этого можно достигнуть, только когда люди говорят на родном языке. Теперь его английский уже не такой высокопарный, как раньше. Наверное, потому, что он чувствует себя с ней более комфортно. Она подозревает, что изначально он притворялся, что его речь на английском не такая беглая, чтобы не спугнуть ее. Но все равно она чувствует, что он не может расслабиться, когда говорит с ней. Подбирает слова. Ей становится не по себе, будто он подвергает цензуре свои мысли.

— А у тебя как? — спрашивает он. — Что ты сегодня делала?

Она стоит, глядя во двор, с головой погрузившись в открывшуюся перед ней панораму, будто никогда раньше не видела ее. Во дворе никогда ничего не происходит. В квартире никогда ничего не происходит. И так все время, день за днем, день за днем. Но она все равно смотрит в окно, словно там есть на что смотреть, надеется на перемены.

Телевизионная башня, добродушная, как истинный персонаж доктора Сьюза[25], наблюдает за тем, как она смотрит в окно, появляясь в поле зрения в любом направлении взгляда. Раньше ее беспокоило и ожидание, и бездействие, но теперь, когда она знает, что ее мысли где-то далеко, а время растяжимо, она потеряла всякое ощущение срочности.

— Клэр?

Она не хочет отвечать на его вопрос, разрывать этот мир своей правдой. Но ей не хочется и лгать. И она рассказывает ему, что делала настоящая она, а не та, что целыми днями передвигает цветочный горшок и вырезает буквы из газетных заголовков. Что она стала бы делать, если бы выбралась из этой передряги.

— Ты же знаешь, как обычно. — Она поворачивается к нему лицом и прислоняется к подоконнику. — Была в городе, кое-что купила. Заскочила в библиотеку, потом с подружкой посидели за чашечкой кофе. Затем прошлись по парку, хотя уже подмораживает. — Она смотрит ему прямо в глаза, не посмеет ли он усомниться в ее рассказе. — А потом, решив, что у меня еще есть несколько часов до твоего возвращения, я начала работать над новой серией фотографий, для которых применяется замедленная съемка.

Он ничего не говорит, и они пристально смотрят друг на друга, пока время — такое неуловимое для нее, так ловко нанятое им — не вырывается снова на свободу и не устремляется вперед.

— Ну, Клэр. — Эта широкая, обезоруживающая улыбка.

Теперь она понимает, насколько правдиво это описание. Его улыбка заставляет ее поставить пистолет на предохранитель, и она чувствует, как неиспользованные пули падают к ее ногам.

— Ты же понимаешь, это — как оно должно быть.

Взгляд его широко распахнутых глаз совершенно невинный.

Она отворачивается и смотрит на его отражение в окне. Оно поднимает руку в тосте. Не улыбается, ни на чем не сосредоточивается. Оно идет к ней, ловит ее взгляд, ее мысли и снова становится Энди.

— Ну же, детка. Давай порадуемся хорошему вину.

А почему бы и нет? Где бы она предпочла быть, если не с мужчиной, который хочет ее так сильно, что никогда не отпустит? Иногда ей кажется, что это сон. И как бы нелепо и банально это не звучало, она успевает отмахнуться от слова «кошмар», прежде чем оно застревает у нее в голове.

— Ты уверена, что не хочешь, чтобы мы поставили елку? — За окном кружатся снежинки, едва касаясь земли, они превращаются в слякоть. — Еще не поздно. Я успею купить ее на рынке.

Ее ступни лежат у него на коленях, и он массирует их Они такие мягкие, и на них нет ни одной мозоли, в отличие от его собственных.

— Уверена. — Она смотрит на него снизу вверх — У меня даже нет подарка для тебя.

— Тебе не нужно дарить мне подарок. Мне достаточно, что ты здесь. — Он подносит ее ступню к губам. Хочет поцеловать ее пальцы, но она отдергивает ногу, и он отпускает ее. — Кроме того, удовольствия от моего подарка хватит на нас двоих — Он надеется, что не ошибается.

— Ты приготовил подарки для своих родителей? — Она ставит чашку с кофе на пол, вытягивает ступню и шевелит пальцами, касаясь его ладони, пока он снова не принимается за массаж.

— Конечно же приготовил.

Он сказал отцу, что на рождественские каникулы будет в отъезде: хотел провести все время с Клэр и чтобы им никто не мешал. Все дни и все ночи. Отец ничего не возразил — казалось, его почти забавляло, что Энди решил сообщить ему об этом. Но Клэр считала, что, если они будут праздновать Рождество не вместе с его семьей, получится эгоистично и как-то наплевательски.

— И что ты приготовил?

— Купил отцу подарочный сертификат Amazon.

— Сертификат? Отцу? — Она отдергивает ступню. — Нельзя дарить ему сертификат. Подарок должен показать твое отношение к человеку, которому ты его даришь. Если бы я подарила отцу сертификат, он бы обиделся. — Она прижимает руки к вискам, будто у нее внезапно разболелась голова.

Он молчит. Не хочет говорить о ее родителях.

— Да папа даже не знал бы, что делать с сертификатом Amazon. По-моему, когда он был жив, у нас и Интернета-то не было.

Она стягивает волосы в конский хвост и закручивает его конец так, чтобы получился узел.

— Твоего отца уже нет в живых?

Слова вылетают прежде, чем он успевает удержать их. Как же получилось, что он этого не знает?

— Он умер, когда мне было десять лет. — Она смотрит на него, приподняв бровь.

Он не знает, верить ей или нет. Почему она никогда не упоминала об этом раньше?

— Ты не говорила.

Она пожимает плечами:

— А ты не спрашивал. — Она встает с дивана и поднимает с пола чашку. — Надеюсь, ты не собираешься дарить мне сертификат.

От ее дразнящей улыбки ему становится легче. Она не расстроена, это всего лишь промах. Но он чувствует себя так, словно совершил ошибку. Интересно, чего еще он не знает о ней.

— Нет, не собираюсь.

Он идет за ней в кухню. Она стоит спиной к нему и моет свою чашку. Хочется обнять ее, сказать, что ему жаль, что так получилось с ее отцом, что он и представить не может себе, каково это — потерять отца, если бы он был уверен, что она не закричит: «Не прикасайся!» Поэтому двигаться продолжает только ее локоть, когда она вертит чашку в руках. Ему кажется, что они могут стоять так вечно.

— Хочешь получить свой подарок прямо сейчас?

Сполоснув чашку, она ставит ее на сушилку и, не оборачиваясь, отвечает:

— Еще рано. Как ты относишься к тому, чтобы немного поиграть в нарды? — При этих словах она слегка поворачивает голову, позволяя голосу улететь к нему через плечо.

Он кивает:

— Пойду расставлять.

Этой игре его научила она. Поначалу он мало что понимал, поскольку на доске не было ни цифр, ни букв. Но уже успел полюбить размеренность, с которой шашки передвигаются с одного пункта на другой, словно толстые джентльмены, гуляющие вечером по улице. Освобождая журнальный столик от книг, чтобы разложить доску, он замечает стопку полароидных фотографий.

— Думаешь, удача не покинет тебя сегодня?

Она бросает диванную подушку на пол возле столика.

— Еще бы! — отвечает он. — Ты их для чего-то бережешь?

Он берет полароидные снимки и раскрывает их веером, словно держит игральные карты. Более дюжины Клэр смотрят на него одним глазом, другой скрыт следующей фотографией.

— Возможно. — Она требовательно протягивает руку, и он отдает ей снимки. — Тебе же они не нужны?

— Нет.

Ему нужна только одна ее фотография, и только когда он находится не дома, — самая свежая. Ему и в голову не приходило, что она делает с теми, которые он выбрасывает.

— Хочешь пойти первым? — Она передает ему кости и ухмыляется: — Все равно проиграешь.

Они играют до самого вечера, вставая только для того, чтобы включить свет, поменять пластинку или налить еще вина. Она выигрывает шесть раз подряд, прежде чем он сдается:

— Ладно, хватит. Пришло время для твоего подарка.

Он встает с пола и идет в прихожую. Достает ключ из сейфа и отпирает входную дверь. Он берет ее подарок на лестничной площадке и возвращается в квартиру. Кладет подарок на пол, чтобы снова запереть дверь и убрать ключ обратно в сейф.

— Закрой глаза, я еще не завернул его, — говорит он, возвращаясь. Стоя у двери в гостиную, он прижимает подарок к груди. — Готова?

Когда он входит в комнату, она стоит у стола. И вид у нее такой, будто она вот-вот расплачется.

— Что случилось?

Она поджимает губы и быстро моргает:

— Я слышала, что ты отпираешь входную дверь. Подумала, ты собираешься отпустить меня. — Она делает глубокий вдох. — Думала, это и есть мой подарок.

Он не знает, что сказать, ему и в голову не приходило, что все может так обернуться. Просто лестничная площадка — лучшее место, чтобы спрятать подарок: туда она точно не пойдет.

— Нет, подарок другой. Вот он. — Он кивает на чемодан, который держит в руках. Она по-прежнему ничего не говорит, и он подносит чемодан и ставит на пол перед ней. В ее руку он вкладывает связку крошечных ключей. — Поздравляю с Рождеством!

Они оба смотрят на красный чемодан. Его бока потрепаны, углы ободраны. Она смотрит на ключи, затем на него. Он нетерпеливо выхватывает у нее ключи, наклоняется и вставляет один из них в замок чемодана. Первая защелка открывается, и он нажимает на вторую, а затем поднимает крышку. Внутри уютно устроился аккордеон: в глубине его мраморно-красного корпуса мерцает свет, а клавиатура перламутрово сверкает, как внутренняя поверхность ракушки.

Она издает тихий звук — то ли смешок, то ли вздох, но ему не хочется уточнять.

— По-видимому, на нем нетрудно научиться играть, и у меня есть несколько книг, есть несколько разных вариантов игры, и ты можешь попробовать все и посмотреть, что тебе подойдет. — Слова наскакивают друг на друга, когда он говорит.

Он выпрямляется и отступает на шаг.

Она присаживается на корточки, проводит пальцами по сетке, по ромбовидной эмблеме, отпечатанной на закрытых мехах:

— Энди, он прекрасен.

Он стоит затаив дыхание. Она придвигается ближе и достает аккордеон из футляра. Он протягивает руку, чтобы помочь ей просунуть голову под кожаный ремень, и она не возражает. Затем он снова отступает в сторону.

Аккордеон он нашел на блошином рынке несколько недель назад и раз за разом возвращался туда, где продавался этот инструмент, стараясь не показывать свою заинтересованность, чтобы женщина-продавец не отказалась торговаться. Его безысходность, похоже, была написана у него на лице, потому что в итоге он заплатил больше, чем аккордеон стоил. Но инструмент был так прекрасен, а его назначение и рабочее состояние столь очевидны, что он покорял с первого взгляда.

Клэр расстегивает кожаный ремешок, который удерживает мех в сложенном виде, и аккордеон со вздохом раскрывается. Осторожно нажимая на клавиши, она разводит мех, и в квартиру просачивается хриплая нота.

— Ой, Энди, так забавно. Он совсем как живой. А звук такой, будто храпит!

Она сводит и разводит мехи, аккордеон фальшивит, но как-то по-доброму.

— Жаль, что мой храп не такой музыкальный.

Он доволен, что аккордеон ей нравится, и рад, что он все сделал как надо. Мать часто играла на аккордеоне. Выдавливала из него детские песенки и народные мелодии, а отец смотрел на нее ошеломленно. Инструмент всегда очаровывал Энди, но когда он пытался играть, руки уставали так быстро, что мать сама начинала вести мех, подсказывая ему, на какие клавиши нажимать, чтобы он все-таки умудрился выжать мелодию.

Клэр не может извлечь из него ничего узнаваемого, но ей, похоже, все равно.

— Да это же настоящий зверюга, Энди! — Она расхаживает по комнате, извлекая из аккордеона разные ноты, и смеется над своим неумением. — Но такой забавный. Спасибо!

И когда она тянется к нему, чтобы поцеловать, аккордеон встает между ними, впиваясь ему в ребра. Это все равно что обнимать свою мать.

Она привыкла ждать. Изучая фотографию, она научилась искусно настраивать освещение, перенаправлять блики. Превращать одно время суток в другое. Когда она только начинала фотографировать здания, все было по-другому, потому что здания хотели, чтобы их заливал солнечный свет. И ей нередко приходилось ждать, пока появится солнце или, наоборот, исчезнет. Пока облака не сделают небо более светлым или более темным. Пока не появится контраст — тяжесть в воздухе. Она ждала, когда в сумерках в зданиях зажгутся огни, открывая все, что находится внутри.

И вот теперь она снова ждет — пытается перечислить мельчайшие изменения, отличающие один день от другого. Поскольку ей больше не на что тратить свое время, она обналичивает его. Когда-то она многое отдала бы за это время! Она самозабвенно выстраивает минуты и часы, и в результате выясняется, что есть два временных периода — когда Энди дома и когда его дома нет. Нет никакого движения. Время больше не проходит, оно просто переходит из одного настоящего в другое. Она чувствует себя виноватой. Ее всегда учили, что время драгоценно, его нельзя тратить впустую и нельзя копить. Ему все должны уделять внимание, и от него нельзя убежать. Оно ни к кому не благоволит и никому не мстит. А теперь все эти истины иссякли.

В начале (которое имеет мифический резонанс, заставляющий ее чувствовать себя так, словно она живет в сказке) она пыталась заставить себя бережно относиться ко времени. Но потом, осознав, что конца пути нет, и она не знает, на что стоит рассчитывать, перестала. Теперь она пробует отследить преобразование пространства. Она двигает предметы по квартире и смотрит, будут ли они занимать места больше или меньше, если их перевернуть вверх ногами или поставить в противоположный угол комнаты относительно того места, где они находились изначально. Она строит высокие башни из книг и наблюдает, не упадут ли они.

Она начинает интенсивно осознавать движение, поскольку сама является его единственным источником. От этого в окружении вещей она чувствует себя неловко, потому что они не могут двигаться без ее вмешательства. Она часами наблюдает за комнатным растением, пытаясь уловить мгновение, когда оно растет, или понять, узнает ли оно ее каким-либо образом. Но растение не тянется к ней, чтобы обнять ее листьями, вместо этого оно тянется к окну — наверное, как она предполагала, оно хочет убежать. Чтобы ее не накрыло одиночество, она оставляет пластинку вращаться, поставив иглу в последнюю канавку, тогда из колонок доносится тихое шипение. Она боится, что замерзнет без времени и без движения. Она не может сидеть спокойно: правая нога начинает непроизвольно подрагивать. Дергается сама по себе, и она наблюдает за этим подергиванием ступни и спрашивает себя, действительно ли эта ступня является частью ее тела?

Время — это измерение или состояние? Теперь, когда она знает, что оно может исчезнуть, ей кажется важным прояснить этот вопрос Жалко, что под рукой нет энциклопедии «Мир науки», которую отец подарил ей на десятый день рождения. В ней содержалось так много ответов. Время — это ~ Пространство — это… Приводились единицы измерения, определения, различные параметры. Обычно энциклопедия забирала вопросы из ее рук и делала их прерогативой кого-то более знающего. Энди — это… Клэр — это-. Она пробует сочинить определения, адекватно объясняющие ситуацию, в которой она оказалась, но ей не удается установить даже самые элементарные неопровержимые факты. Любит он ее — и поэтому так поступает с ней — или ненавидит? Но она тут же отбрасывает вопрос о любви, как только задает его. Сущность любви Энди — иллюзия, отвлекающий маневр, уводящий ее от любых практических выводов о сложившейся ситуации. Она не может знать ответ, не может знать, что происходит в его сознании, так же как не может с уверенностью сказать, что происходит в ее голове. Разумеется, она не любит его, но разве она ненавидит его? Ни одно из этих слов, похоже, не описывает ситуацию в ее нынешнем виде. Все ее мысли находятся под таким влиянием запертой входной двери, — константы, которую ей не изменить, — что кажутся чужими. Это сконструированные мысли, созданные ее телом, чтобы скоротать время и функционировать в течение дня в этом маленьком пространстве, но они принадлежат не ей.

У нее растет подозрение, что потеря собственных мыслей, ее неспособность отслеживать время и сомнительные эксперименты с пространством — все это негативно повлияет на других. Пространство и время являются абсолютными величинами, которые не следует подвергать сомнению, не говоря уже о том, чтобы пренебрегать ими. Несомненно, если она и дальше будет искажать их, то последствий не избежать, и она хочет подготовиться. Похоже, ее потерявшиеся мысли, скорее всего, находятся в каком-то другом месте, где их удерживает кто-то другой. Мысли о фотографии и архитектуре, идентичности и предназначении. Все те некогда хорошо знакомые мысли, которые она носила с собой всю жизнь, а теперь вытесненные нынешними обстоятельствами. Она не создана для мыслей о заключении и побеге, неуважительном отношении и страхе: она не должна была оказаться в таком месте, как это.

Она сходит с ума? Этот вопрос она адресует своему отражению в зеркале, но отражение не отвечает, а просто повторяет за ней, как школьный хулиган. «Я схожу с ума?» — передразнивает отражение, и она отворачивается, возвращаясь к отслеживанию пространства и передвижений. Раз она спрашивает, значит, не сходит с ума. Просто зависла. Время останавливается, когда человек влюблен, так поется в песнях, и ее новые, захватившие ее сознание мысли говорят ей, что это правда. Вертушка проигрывателя крутится, башни из книг падают, а она ждет, когда Энди вернется домой.

— По-моему, тебе понравился бы мой отец.

Он удивляется своим словам, но, произнося их, признает, что не лжет. Отцу понравилась бы Клэр, было бы здорово познакомить их.

— Так пригласи его к нам, — говорит она, делая выпад вперед и наклоняясь к ступням.

Прежде чем ответить, он ждет, пока она выпрямится.

— Ты же понимаешь, что я не могу этого сделать.

Жаль, что она постоянно заставляет его повторять как заклинание эту фразу. Он не любит напоминать ей, что они могут и чего не могут делать.

Она пожимает плечами, поворачивается на пятках и снова делает выпад. Он купил ей книгу по йоге, и сейчас она лежит открытая на подоконнике перед Клэр.

Вчера вечером они с отцом встретились, чтобы пропустить стаканчик, и он чуть было не упомянул Клэр. Он лихорадочно пытался сообразить, как рассказать о ней, когда отец вытащил из кармана листок бумаги и положил его на стол. Среди кубиков и пунктирных линий знакомыми каракулями отца синими чернилами были нацарапаны имя матери и номер телефона.

— Она хочет видеть тебя, Андреас. Спрашивала, как ты поживаешь, но я не стал рассказывать. Сказал, что ты позвонишь.

— Зря сказал.

Мысли о Клэр улетучились. Он поставил стакан с пивом на записку, бумага намокла от запотевшего стекла, и чернильная надпись растеклась, словно закровоточила.

Отец неодобрительно фыркнул и взял газету.

— Она приедет сюда летом. Ты не можешь избегать ее вечно.

— Почему нет?

Допив свой стакан, отец встал.

— Потому что ничто не длится вечно. Зачем усложнять ситуацию еще больше, если она и без того уже сложная? — Он протянул Энди листок бумаги и, когда тот отказался взять его, положил на стойку бара. — Энди, у нее были свои причины. И она более чуткая, чем многие другие. Вот и не справилась с ситуацией.

— Зато все остальные справились. — Он не понимал, почему отец так легко капитулировал.

— Видишь ли, некоторые люди — некоторые из нас — приняли ситуацию такой, какая она сложилась, но это не значит, что так было правильно. А у твоей мамы принципы. Она не могла принять такой простой вариант.

— Она ушла! — выпалил Энди. — И ей больше не пришлось иметь дело с этой ситуацией. Скажи еще, что это не простой вариант!

Отец покачал головой:

— Ты и понятия не имеешь, как все было. Позвони ей. Будешь потом сожалеть, если не позвонишь.

Энди открыл рот, но не произнес ни слова. Он смотрел, как, собираясь уйти из бара, отец надевает пальто. О сожалении он знал все.

— Если бы все сложилось иначе, ты могла бы познакомиться с ним, — говорит он Клэр. — Просто сейчас это не совсем удобно.

Она не отвечает, и он гадает, не считает ли она вполголоса, заставляя его ждать. В такие моменты он обижается на ее непосредственность, будто в комнате все должно замереть в ожидании ее слова или движения.

— Клэр, ты думаешь обо мне, когда меня нет дома?

— Иногда.

Ответ проскакивает у нее между ног, и он с благодарностью ловит его:

— Только иногда?

Она выпрямляется, поднимает руки:

— Только иногда.

— И что ты думаешь обо мне?

На этот раз она отвечает сразу:

— Ничего необычного.

— И все-таки интересно, что ты думаешь обо мне.

— Каким ты был в детстве. Когда я увижу тебя в следующий раз. Как мы встретились

Он кивает, довольный ее ответом. Иногда ему кажется, что она его воображаемый друг. Ворвалась в его жизнь из другого мира. У них нет общих знакомых, и они ничего не знали о мирах друг друга до того, как произошла эта встреча. Они знают друг о друге только по историям, которые рассказывают. А вдруг она лгала ему, выдумывая все эти истории? Он не лгал ей никогда. Но у него нет никого, кто мог бы подтвердить ее личность: она может оказаться кем угодно.

— Я все время думаю о тебе, — говорит он.

Она не отвечает и усаживается на пол. В нижней части ее спины он видит слабый след от синяка, слегка напоминающий загар, который появился от качания пресса на деревянном полу. Будто она становится перезрелым плодом, слишком сладким, и вот-вот превратится во что-то другое. Его возбуждает мысль, что он единственный человек, который видит, как меняется ее тело.

— Я знаю. — Она кивает, когда произносит эти слова.

Он действительно думает о ней все время. Беспокоится, что, когда вернется, не застанет ее дома, и каждый раз, выяснив, что она дома, вспоминает, какую огромную и непоправимую ошибку он совершил. Каждое утро к тому времени, когда он доходит до низа лестницы, его охватывает тревога, правильно ли он запомнил ее.

— А как насчет твоей мамы? — Дрожа от напряжения, она балансирует на одной ноге, другая нога вытянута вперед. — Если бы все сложилось иначе, я бы познакомилась с ней?

— Она бы тебе не понравилась, — говорит он, не в силах даже представить, при каких обстоятельствах могла бы пройти эта встреча.

— Почему?

Он пытается объяснить, как есть:

— Не такая уж она замечательная.

— Что ты имеешь в виду? — Клэр перестает выполнять растяжки.

— Ну, например, когда мне было пять лет, она оставила меня в детском саду… я любил ходить туда. Для меня, единственного ребенка в семье, садик был волнующим миром друзей и игр. Но однажды мать задерживалась, и мне пришлось ждать с воспитательницей, которая злилась, что не может уйти домой вовремя. Мне очень хотелось в туалет, и, в общем, я не выдержал и обмочился. Воспитательница ничего не сказала, просто смотрела на меня.

Клэр сидит на полу, скрестив ноги по-турецки, и слушает.

— А что сказала твоя мама?

— Ничего. В конце концов пришел отец. Он посадил меня на плечи, чтобы отнести домой, и понял, что произошло. Я навсегда запомнил, как мы тогда возвращались домой. Мне пришлось бежать, чтобы не отстать от него, и мокрые брюки терлись о ноги. Я чувствовал только запах мочи и думал, что все смеются надо мной. Я был очень зол на мать за то, что она оставила меня в детском саду.

— Это же было так давно. И наверняка она сделала так не специально.

— Но ведь сделала!

Клэр встает, поднимает обе руки, затем наклоняется, касаясь пальцев ног:

— Возможно, у нее была причина. — Ее голос приглушают колени, и, когда она выпрямляется, у нее раскрасневшееся лицо. — Даже не сомневаюсь, что она забыла тебя не просто так.

Конечно, она его не забыла. Возможно, ей было бы легче, если бы забыла.

— Бабушка болела. И мать поехала на поезде в Ганновер, чтобы навестить ее.

— В Западную Германию? — Она перестает выполнять упражнение. — Разве можно было просто взять и поехать?

Западная Германия. Все еще звучит как вымышленное далекое место, куда никто никогда не добирался и никогда не возвращался оттуда. Почему он решил, что Клэр сможет понять, каково это было тогда?

— Некоторые ездили. В общем-то, было не так уж и трудно. Клэр, все было не так, как ты думаешь. Люди постоянно ездили в Западную Германию и возвращались обратно. Мы же не в тюрьме жили.

Как только слово «тюрьма» слетает с его губ, он жалеет, что произнес его. Но она ничего не говорит, только продолжает вставать на вытяжку и кланяться перед телевизионной башней.

— Клэр, у меня для тебя сегодня два подарка.

Он входит в гостиную из коридора, держа руки за спиной.

— Только два?

Его подарки начинают раздражать. Она надеялась, что он устанет от нее. Что их отношения станут такими же, как у любой пары: они начнут отдаляться друг от друга, и их различия станут несовместимыми. И он отопрет дверь. Но его воодушевление по поводу сложившейся ситуации не ослабевает. Почти как в анекдоте: «Когда же ты откроешь дверь? — Когда ты будешь готова уйти». Поэтому теперь она отвечает с ноткой упрямства и ждет, что будет дальше.

— Клэр, ты неисправимая пессимистка. Большинство людей были бы счастливы, если бы им приносили домой два подарка в день.

— Большинство людей были бы счастливы, если бы их не запирали на целый день в квартире.

На его лице появляется раздражение, но он сдерживается, и ей становится легче. Иногда подобное замечание так злило его, что он переставал разговаривать с ней, притворялся, что ее вообще нет в комнате. Нехорошо, когда ты невидимка для единственного человека, которого можешь видеть.

— Давай больше не будем об этом. Ты же знаешь, так будет лучше.

Она пристально смотрит на него, пока он не отводит взгляд, но, когда он так делает, раздражение вспыхивает у нее. Неужели он не понимает ее?

— Итак, какая рука — левая или правая?

Она медлит. Хотя какая разница.

— Правая.

— Прекрасный выбор.

Он протягивает ей бумажный пакет, и она садится за стол, чтобы открыть его. Внутри лежит книга с бумажными моделями. «Великие здания коммунистической эпохи». Она листает книгу и видит, что каждое здание сделано плоским и его можно «выбить» из картонного листа и построить, такой маленький город вдохновляющей архитектуры.

— Энди, это невероятно! — Она не может скрыть восторг.

Некоторые здания она уже видела — среди них ее любимые телевизионные башни, о других даже никогда и не слышала.

— Смотри! — Она указывает на Дворец бракосочетания в Тбилиси, в Грузии. Его стены закругляются сами по себе, сохраняя вертикальную линию, и каким-то образом оно наводит на мысль о поклонении, не говоря при этом какому богу, если вообще нужен какой-то. — А это словно сложено из брусков для игры в дженгу. — И она указывает на Министерство автомобильных дорог на берегу реки Мтквари.

— Я так и думал, что тебе понравится. — Он улыбается. — Там даже есть Дворец Республики. — Он берет у нее книгу и листает ее, пока не находит нужную страницу, затем отдает ей обратно.

Она сразу узнает это здание, его тонированные окна ничего не отражают, словно в них вставлены не стекла, а медные листы. Интересно, наверное, сейчас оно уже полностью демонтировано. Картинка возвращает ее в следующий день после встречи с Энди, в тот день, когда она решила, что пора уезжать из Берлина.

— А что было в другой руке?

Наклонившись, он поднимает другой пакет и передает ей.

Для своего размера он тяжелый, и на ощупь кажется, что в нем лежит граната. Странная ассоциация, потому что она никогда не видела гранату, не говоря уже о том, чтобы держать ее в руках, но именно это сравнение приходит ей на ум, и на мгновение возникает желание, чтобы он вручил ей именно гранату: выход для них обоих. Согласилась бы она? Но когда она открывает пакет, то находит в нем жестяную банку с медом из эвкрифии и понимает, что даже если она швырнет ее в окно, то самое большое, чего она достигнет, — это разбитое стекло и липкое месиво на асфальте во дворе.

— Где ты его нашел? — Она вертит банку в руках. Красножелтые буквы на этикетке так хорошо знакомы ей. Она помнит этот мед с детских завтраков: его вкус нельзя спутать ни с каким другим. — Его же делают только в Тасмании.

Он пожимает плечами:

— Нашел место, где можно заказать его. Разрешишь мне тоже попробовать?

У нее возникает ощущение, будто ее настигло детство, и она не знает, к чему может привести это пересечение временных линий. Энди возвращается из кухни с чайной ложкой и, поддев крышку, открывает ее. Расплывается знакомый запах; она берет у него ложку и погружает ее в мед По консистенции он что-то среднее между кремом и маслом. Его надо намазывать, а не капать, и, когда она слизывает мед с ложки, она переносится далеко и на много лет назад.

— Восхитительно, — говорит он, облизывая губы. — Никогда не пробовал ничего подобного.

— Он такой необычный, он… — Она подыскивает нужное слово, но он обрывает ее, прижимаясь губами к ее губам.

Она должна отстраниться, она понимает, что должна. Ей кажется, что вернулся тот Энди, которого она встретила в первый раз, и что дверь не заперта. Как в ту самую первую ночь, когда все пошло так ужасно неправильно.

— Я не могу.

Она отталкивает его, желая лишь снова притянуть к себе. Вместо этого она направляет свои слова на чайную ложку, которую держит в руке.

— Не можешь что? Что ты имеешь в виду?

— Не могу все… Это неправильно, я не должна находиться здесь.

— А где же ты должна находиться? — Он ставит банку на стол и с умоляющим взглядом берет Клэр за обе руки. — Клэр, это же я. И всегда был я.

И потому, что она хочет верить ему, она целует его в ответ. Потому, что, если она даст ему все, чего он хочет, он, возможно, освободит ее. Или потому, что поцелуй поможет ей перестать чувствовать себя так ужасно, будто она вот-вот расплачется. Через несколько минут они уже сидят на диване, и его руки ласкают ее под одеждой. И она уговаривает себя остановиться, потому что поступает неправильно. Она не может заниматься сексом с мужчиной, который держит ее в заточении. Но не останавливается; просто она так благодарна, что с ней, наконец, происходит хоть что-то, делающее этот день отличным от всех остальных. И пока он скармливает своим голодным рукам все ее тело, Клэр чувствует себя так же, как и раньше, и именно там, где ей хочется находиться.

Он сидит на корточках, для равновесия опираясь одной рукой о пол. Клэр достала все полароидные снимки, которые он выбросил, и приколола на стену. Они следуют вдоль плинтуса друг за другом, с понедельника по пятницу. Он с удивлением понимает, что помнит, как делал каждый из этих снимков. Вот она пьет из желтой кружки, это было в четверг. В тот день он проводил уроки в старших классах; он помнит, как смотрел на ее фотографию, пока ученики составляли диалоги по ролям. А тут она получилась в профиль: как раз в тот момент, когда он делал снимок, из кофейника на плите пошел пар, и она обернулась, проверяя, что он не залил огонь. Он с радостью предвкушает новые фотографии, которые последуют за теми, что уже здесь.

Он встает и идет к сейфу, чтобы забрать телефон и ключ. На работу идти не хочется; теперь он никогда не хочет уходить, с тех пор как она вернулась к нему. Ее тело каждый день являет что-то новое, и он не может насытиться им. Он все еще удивляется каждый раз, когда она подпускает его к себе, каждый раз, когда впускает в себя. Он берет с полки фотоаппарат «Полароид». Она еще спит, но ему нужна свежая фотография.

Обычно он будит ее, и она, сонная, с затуманенным взглядом, смотрит в объектив, но сегодня утром, включив лампу, он ложится рядом с Клэр на кровать и, поймав в объектив оба их лица, делает снимок. Она не просыпается. Он стоит у кровати, размахивая квадратным листком, дожидаясь, пока фотография проявляется. Снимок получился темный, и один глаз Клэр затерялся в подушке, но все равно это безошибочно ее снимок. Он убирает фотографию в карман и стягивает простыню в ноги. Она спит на боку, одно колено подтянуто к груди, другая нога отставлена, будто она находится в прыжке. По бедру тянутся красные линии, и он, наклонившись, старается рассмотреть их получше. Когда они снова начали спать вместе, никаких линий не было. Он в этом уверен: он изучил каждый миллиметр ее тела, все, что пропустил. Линии появились совсем недавно, прямые порезы на обеих ногах, скользящие по поверхности ее кожи, но достаточно глубокие, чтобы выступила кровь.

Он не знает, как их понимать. Однажды он упомянул о них, и она ответила, что это царапины от ее ногтей, что во сне у нее возникает зуд. Он не поверил, но так и не смог придумать, откуда еще они могли взяться. Несомненно, они сделаны намеренно. Их всего пять, и все разной длины. Почему-то он чувствует, что ответственность за появление этих царапин лежит на нем, каким бы нелепым ни казалось это предположение: она сама нанесла их себе. Он протягивает руку, хочет коснуться их, но не касается. Знает, каково им, этим самозванцам, не принадлежащим ее коже. Неужели она уродует себя, чтобы стать непривлекательной для него? Он накрывает ее простыней и выключает лампу.

Клэр — совсем не тот человек, каким она думала, что станет. Она не является своим истинным «я», она стала другим существом. Сумка с фотоаппаратом в углу комнаты напоминает ей, какой она была раньше: ответственной и уверенной в себе. Завоевывала мир и ставила новые задачи. Теперь она проводит все дни в квартире, одетая в футболку, от которой пахнет этим новым «я», поношенные трусики и шерстяные носки. Зачем надевать больше одежды только для того, чтобы снова снимать ее? Она включает обогреватель и выполняет прыжки «звезда», чтобы согреться, забивается под одеяло на диване или сидит на полу, прислонившись спиной к радиатору. Интересно, если долго сидеть около него, спекутся ли ее внутренности?

Сколько времени прошло с тех пор, как он запер дверь? Сколько времени прошло с тех пор, как она перестала молчать? Она прикладывает все старания, практикуя свой подход мягкой силы. «Не упоминай о войне, — повторяет она себе, каждый день дожидаясь его в квартире. — Не упоминай о запертой двери».

Она удивлена дерзости собственного тела. Оно проживает день за днем и вроде почти не меняется, но когда она смотрит на себя в зеркало, она вдруг замечает, что стала другой. Палец давно зажил, даже никакого намека на синяк не осталось, хотя иногда, когда она пытается играть на аккордеоне, рука напрягается слишком сильно и чувствуется скованность в суставах. Она тренирует тело с помощью упражнений йоги, и оно подчиняется без возражений. Отметины на ногах меняются с каждым днем — единственное напоминание о том, что она настоящая; и она ждет, когда Энди заметит эту проблему.

Если не думать о том, что стены сдвигаются, то она чувствует себя хорошо. У них бывали ночи, когда они отрывались по полной: засиживались до рассвета, передавали друг другу косяки и пили вино. Отрывались в полный рост на диване, словно он был батутом, рассказывали длинные истории и произносили целые речи о состоянии мира. О прошлом они говорят с нежностью — о том, как познакомились и какими были раньше. О будущем они не говорят. Еще они говорят о музыке, фильмах и еде. Его теплое тело по ночам — успокаивающее противоядие от дней одиночества. Она думает о том, что уедет, будто куда-то собирается, но не о том, что сбежит. Но чтобы все хорошенько обдумать, времени всегда не хватает. Наступает завтра, послезавтра и снова послезавтра, и скоро наступит день, когда Энди смягчится. И вознаградит ее верность, поймет, что ему нечего бояться и можно отпереть дверь.

Когда он приносит подарки, она чаще всего изображает признательность. Нередко эти подарки оказываются бесполезными: вязаный шарф, увлажняющий крем с солнцезащитным фильтром. Однажды он приносит домой клубнику, но она к ней не притрагивается. Ягоды гниют, погружаясь в своем лукошке друг в друга, и запах брожения свидетельствует об их гибели. В конце концов, Энди выбрасывает их в мусорное ведро. Все возвращается на круги своя, если не считать двери, которая остается запертой.

Она сочиняет вежливое письмо своему издателю, которое никогда не будет отправлено. В нем она объясняет, почему опоздает с книгой.

Уважаемый Дэниел,

надеюсь, это письмо застанет Вас в добром здравии. Пишу Вам, чтобы сообщить, что, к сожалению, задерживаюсь в Берлине. Молодой человек, которого я встретила на углу улицы, похитил мое сердце (а позже и все остальное), и, боюсь, у меня не получится придерживаться согласованного графика.

Я сделала много интересных фотографий, которые, на мой взгляд, вы одобрите. Бетонные блочные дома в Варшаве и на окраинах Риги были прекрасными образцами модернизма, лишенного иллюзий, но телевизионные башни, эти бесспорно фаллические салюты возможностям коммуникации, просто взбудоражили мое воображение. В то время как Берлинскую телебашню узнают многие, самой красивой, безусловно, является телебашня Ештед в Чехии. Она «выстреливает» прямо из вершины горы, будто может стартовать в любой момент. В бетонное ядро здания вставлены даже стеклянные «метеориты», будто вся эта конструкция только что врезалась в Землю.

В любом случае, прошу извинить меня за задержку. Мне действительно очень жаль, уложиться в оговоренный срок не получается. Я бы хотела перенести сроки, но не уверена, что и они не нарушатся.

С наилучшими пожеланиями,

Клэр

Своей матери она сочиняет письма с извинениями.

Привет, мам,

как дела? У меня все хорошо. Ну, или почти хорошо. Полагаю, что у меня все хорошо (потому что не хочу, чтобы ты волновалась), но я вроде как вляпалась в одну ситуацию и надеюсь, что ты сможешь помочь мне. Понимаешь, я встретила мальчика, ну, в общем, мужчину, и все случилось (уверена, ты можешь представить что именно), и теперь я, похоже, застряла у него в квартире: он не хочет отпускать меня.

Да, я просила его пойти на компромисс: мы много говорили об этом и пытались выработать его, но, похоже, у нас разногласия в фундаментальных вопросах. Знаю, ты считаешь меня слишком придирчивой, но, поверь мне на слово, это не тот случай. Зря я вообще согласилась пойти к нему домой, обещаю, больше не буду делать таких глупостей, но, если бы ты послала кого-нибудь за мной, я была бы очень признательна.

Надеюсь, скоро получу от тебя весточку,

Целую. Клэр.

Клэр представляет себе, что Энди пишет в своих электронных письмах, выдавая себя за нее, и пытается придумать, как можно украсть их, сказать ему, что включить в них, и использовать эти письма, чтобы предупредить кого-нибудь о своей ситуации. Но всякий раз, когда она пытается прояснить, в чем именно заключается ее ситуация, мысли путаются, теряясь среди грез наяву.

Она проводит похожие друг на друга дни, жалея, что не понимает, где ошиблась, но в полной уверенности, что сделала бы так же снова: она не может представить себе жизнь без него, жизнь, где ее любимое лакомство — не клубника. И поэтому она упрекает себя за эти грезы наяву — неотправленные письма и обыгрывание момента ее освобождения, — потому что все это бессмысленно. Он связал все концы так крепко, что до тех пор, пока он не передумает, есть только такая жизнь, и никакой больше.

Но грезы приносят и облегчение. Она позволяет мыслям двигаться в этом направлении, слишком измученная, чтобы вернуть их к здравому смыслу. В том, что он прячет ее, заключается некоторое освобождение, и она не принимает участия в этом мире. Ее разум может свободно витать, не обремененный попытками вставить следующую фотографию в рамку или отыскать наименее банальный снимок.

Некоторые из отметин на бедрах уже зажили, и она проводит пальцами по их серебристому следу. Они напоминают ей капли дождя, стекающие по оконному стеклу и оставляющие за собой следы из них самих. Жаль, что она сделана не из стекла, могла бы легко скользить по поверхностям. Но быть такой хрупкой — все равно что жить с сильным похмельем. Когда нет уверенности, сколько весит та или иная вещь. Пришлось бы жить очень осторожно, чтобы не упасть и не разбиться. Однако, если она стеклянная, тогда ее шрамы — это паутинка, рисунок на стекле, а не капли дождя. Забытые нити спутывали ее ноги, держа колени у бедер, словно веревочки у марионеток. Но она отбрасывает эту мысль: она устала оттого, что ее разум утаивает от нее правду. Ибо шрамы — это не причудливые метафоры или завуалированные пейзажи, они вообще ни на что не похожи.

— Ложись на кровать.

Ему нравится, что ее слова звучат резко и властно. Будто она очистила себя от всех эмоций, свалив их в кучу на дальней полке в шкафу, и она роется в этой куче, когда ей требуется что-то особенное. Эмоции на все случаи жизни.

Он лежит на спине и ждет. Она делает глоток вина, ставит бокал на тумбочку, и он ловит ее за руку и притягивает к себе. Она целует его с открытыми глазами. Они вглядываются друг в друга, находясь слишком близко, чтобы что-то разглядеть. Она закидывает одну ногу ему на живот — у нее на губах вкус красного вина, — и когда она отстраняется, он чувствует, как между ними врывается прохладный воздух. Он дергает ее обратно вниз, и они занимаются сексом, будто дерутся. Она царапает его. У него вырывается стон. Он хочет отшвырнуть ее от себя и в то же время подмять под себя. От вина весь мир кажется мягким. Он не чувствует, что когда-нибудь кончит.

И вдруг все кончено. Покрытый потом, который холодит разгоряченное тело, он переворачивается, чтобы посмотреть на нее. Она подрагивает. Он сам не знает почему. Он кладет руку ей на бедро и чувствует шрамы, протянувшиеся вверх по ноге.

— Я же велел тебе не делать так больше.

Она пытается отползти, но он крепко держит ее.

— Клэр, не надо так делать. Это неправильно.

Порезы у нее на ногах прибавляются. Она объяснила, что так измеряет свой болевой порог, будто это обычное дело. С чего бы ей вдруг захотелось причинить себе еще больше боли? Ситуация и так достаточно сложная для них обоих.

— Если ты сделаешь так снова, мне придется наказать тебя.

Она фыркает и отпускает его.

— Вот не буду больше покупать тебе табак.

— Да пошел ты!

Но ругается она без всякого чувства, и он знает, что победа за ним. Больше она не будет резать себя. Почти так же сильно, как эти порезы, ему не нравится, что она курит. Запах, обволакивающий ее тело, напоминает ему о матери: от нее пахло так же, будто она явилась из более будоражащего места, которое находится не здесь, но где она предпочла бы быть. Аромат льнет к пальцам Клэр и преследует Энди, куда бы он ни пошел.

— Клэр, что я могу сделать для тебя самое худшее?

Он приподнимается на локте и подпирает голову рукой. Другой рукой он распутывает ее волосы. Несколько прядей застряли в уголке рта, и он высвобождает их Какой же это красивый вид!

— Не знаю.

— Я бы никогда этого не сделал. Что бы это ни было, Клэр, я никогда не поступлю так с тобой.

Она вроде как собирается кивнуть, но движение замедляется, поглощенное подушкой.

— И это прекрасно, — говорит он.

Она отворачивается от него и протягивает руку за бокалом вина.

— Это мы, — продолжает он, отвечая на ее незаданные вопросы.

Комната буквально насыщена ею. Вся квартира несет на себе отпечаток ее присутствия, намеренный и случайный. Ее книги, разбросанные на полу. Галерея полароидных снимков. Отметины на стене, похожие на речную гальку, происхождение которых он долго не мог понять, пока она не сказала, что делала стойку на руках упершись ногами в стену. Он представил ее себе вот такой, перевернутой вверх ногами, с красным, сморщенным, как корнеплод, лицом и дрожащими руками.

— Клэр, это же невероятно! Весь наш мир находится здесь, в этом промежутке между тобой и мной.

Он для нее все. Она не смогла бы жить без него. За пределами этой квартиры мир раздробленный и множественный, но здесь он исключительный. Энди чувствует себя уверенно, будто наконец перестал к чему-то стремиться.

Много лет назад, когда он жил в Лондоне, он звонил отцу поздно по вечерам, и тишина, разделявшая их, висела между ними над затемненным континентом.

— Андреас, тебе надо больше путешествовать, — сказал отец, когда Энди сообщил ему, что вернется домой в конце учебного года. Он слышал в трубке, как переворачивается страница, и между ними повисла рассеянная пауза — это отец отмечал место в книге, где остановился. — В твоем возрасте я бы с удовольствием посетил многие места.

— Так посети сейчас, — ответил он, но отец лишь скептически усмехнулся.

В те дни жизнь отца проходила среди книг; он путешествовал так же, как и всегда, через придуманные истории. Будто границы никогда и не открывались. И Энди хотелось протянуть руку в телефонную трубку, вырвать книгу из рук отца и забросить ее так далеко, что тому пришлось бы, по крайней мере, встать с кресла, чтобы вернуть ее себе. Хотя и это вряд ли: он не смог вернуть даже собственную жену.

Но Энди тоже не хотел путешествовать: его обуревала тоска по пустынным берлинским улицам. Он всегда считал свой город таким же суматошным, как и любой другой, пока не попал в Лондон, где практиковал свой английский и работал над акцентом. Огромные торговые центры перебрасывали друг другу, с одной главной улицы на другую, людей, будто те попали в пинбольный автомат. Казалось, что любой поверхности назначена своя цена, изогнутая элегантность фунта стерлингов подавала знаки с каждого рекламного щита. Поэтому он с легким сердцем вернулся в Берлин: привычность родного города успокаивала.

Берлин оказался единственным местом, где он обретал душевное спокойствие, единственным городом, где ему было хорошо и где, как он знал, у него не было ни малейшего шанса даже случайно встретиться с матерью. Он так и не смог понять, почему, уезжая, она выбрала совершенно новый мир, такой отличный от того, что она знала. Поскольку он так и не понял, почему отец позволил ей уехать, место, куда она отправилась, не имело значения.

— Клэр, ты рада, что осталась?

В конце концов она смотрит на него, и он адресует ей улыбку.

— Рада?

— Рада? — Она повторяет его вопрос — Рада?

В ожидании он почти перестает дышать, хотя уже знает ответ. Она выглядит совсем не так, как выглядела, когда только приехала. Ее волосы стали длиннее, а кожа побледнела. Веснушки почти исчезли, отчего лицо сделалось пепельно-бледным.

— А что мне оставалось делать? — Отвечая на его вопрос она выгибает брови, и он открывает рот, переводя дух:

— Да что угодно. Могла бы… уехать куда-нибудь еще. — Он тактично предлагает ей эту альтернативу, не зная, в каком она сегодня настроении.

— Наверное, — соглашается она. И это хороший знак. — А могла бы уехать домой?

Из-за ее восходящей интонации в конце утверждения появляется вопросительный знак, и это неправильно. Он отменяет приговор и отпускает его, как огромный воздушный шар с надписью «Выздоравливай скорее».

— Ноу тебя же не было дома, — напоминает он ей в качестве балласта, — только арендованное место на складе.

— Верно. — Пока она размышляет об этом, в нем зарождается сомнение, не следовало ли ему просто промолчать. Их разговор похож на танец на пуантах, и напряжение на всем его протяжении вызывает у него беспокойство. — Но я могла бы вернуться в Австралию.

В его воображении Австралия представляется огромным стадионом, окруженным горящими деревьями. Посередине находится Сиднейский оперный театр, паруса которого залиты солнцем, а на ступенях стоит его мать. Она машет ему рукой и кланяется. Она везде, где нет его.

— Хорошо, что ты не уехала, Клэр. Без тебя мне было бы очень одиноко.

Она поднимает свой бокал:

— И мне без тебя.

— За тех, кто остался, — произносит он тост.

— Остался, — словно эхо, повторяет она за ним.

— Снимай одежду, — говорит он.

— Не буду.

Он удивленно смотрит на нее. Она какая-то самостоятельная. Проще же сделать, как он просит, и забыть. И сколько он хочет за это? Ей нужна мера: какая валюта здесь у них в ходу?

— Клэр, ну же! — Он смеется. Он смеется над ней. Похоже, он не верит в ее нежелание.

Она чувствует, как по лицу расползается уродливая ухмылка.

— Ты уже видел все, что может предложить мое тело. — На мгновение она замолкает. — И не только ты.

Она сама не знает, зачем говорит это. Слышит свой голос, но он как будто принадлежит кому-то другому. В словах звучит неуверенность — она говорит по-английски так, словно этот язык для нее неродной. Она перестала употреблять сокращенные грамматические формы.

Он подходит к кровати. Наклоняется и снимает с нее простыни. Он связывает их и бросает на пол, и она не может сдержать улыбки. Пельё. Он всегда произносит их название как «пельё», рифмуя «белье» и «мое». Смысл не теряется, хотя это и неправильно. Он неправильный, и это доставляет ей удовольствие.

— Снимай одежду.

— Нет.

— Я не буду ждать.

Она знает, что будет. Он будет ждать. Он смотрит на нее в упор, но она не шевелится.

— Клэр. — Его нижняя губа выпячивается, как у разобиженного ребенка.

— Да пошел ты, Энди!

Это она сказала? Она не уверена. Ее бестелесный голос похож на голос радиоведущей. Она встает, пытается поймать его взгляд, но он упорно не смотрит на нее. Он поднимает руку и замирает. Его запястье не напряжено, и кисть руки поворачивается то туда, то сюда. Он собирается снова дать ей пощечину? Неужели именно это он и собирается сделать? Он держит кисти рук, вращая ими так, словно не может до конца поверить, что они принадлежат ему. А может, просто восхищается ими. Трудно сказать наверняка.

Ее щеки кажутся больше, чем все лицо. Прямо сейчас они — начало и конец любого смысла существования. Она ждет, что он даст ей пощечину, и, когда ничего не происходит, стягивает через голову футболку и позволяет трусикам упасть на пол. Она выходит из них и стоит, обнаженная, в ожидании. Щеки покалывает.

Когда он идет к ней, ей кажется, что все эмоции, которые она когда-либо переживала, вернулись. Тело улавливает вибрацию его шагов, низ живота напрягается в предвкушении. Он поднимает руку, и она вздрагивает. Теплой ладонью он обхватывает ее лицо и держит, изучающе рассматривая его.

Отпустив ее лицо, он наклоняется и поднимает с пола сброшенную одежду. Она садится на край кровати и ждет, что он опрокинет ее на спину. Он не опрокидывает. Она ложится на спину и ждет, что он опустится рядом с ней на колени. Он не опускается. Его шаги удаляются. Она слышит, как он складывает одежду в сумку и застегивает молнию:

— Я в прачечную. — И он выходит из комнаты.

Он никогда не ожидал, что познакомится с одержимостью. Ею страдают другие люди. Не такие сильные и всю жизнь плывущие по течению. Одержимость — нечто, за что цепляешься, когда обычного мира недостаточно. И вот он, и его мысли заняты ею. Тем, как она ходит, что все ее слова звучат как вопрос. И каково это — трахать ее. Удивительно, как много времени он тратит на такие размышления. Иногда он ловит себя на этих мыслях прямо во время полового акта, когда прямо под ним двигается ее тело, и он спрашивает себя: а вдруг это просто удивительно яркий сон наяву? Он так хорошо знает ее тело, как она выгибается, чтобы добраться до него, как неистово она удерживает его внутри себя. И он внезапно замечает, что ищет ответ на вопрос, как убедиться, что это не сон; ему хочется ущипнуть ее и посмотреть, проснется ли она. Когда он проводит руками по внутренней стороне ее бедер и его пальцы ощущают рубцы, он понимает, что она настоящая.

Эта одержимость сделала его никчемным. Он не способен полноценно думать о работе и о своих повседневных нуждах. Она лишила его всякой цели. Каждый миг на протяжении дня он сознает, что она ждет его. Ждет, когда он вернется домой. Чтобы отправиться в постель. Чтобы сидеть рядом с ней. Он чувствует, что каждая отдельно взятая минута наполнена его потребностью в ней. И ее потребностью в нем. Смотреть на нее, когда она свернулась калачиком на диване, положив голову на подлокотник. Смотреть на ее бледные ноги: они блестят на свету, и их цвет приглушается по краям, где кожа сливается с тенями. Смотреть на нее, как она вытягивает прядь волос, накручивает ее на палец и отпускает, а затем снова накручивает.

В тот день, когда он впервые увидел ее, он был одинок, и она тоже была одинока, и они оказались в одном и том же месте. Он вспоминает, как она стояла позади него в книжном магазине. Как они шли домой, держась за руки, а затем он буквально парил по квартире, пока готовил ей ужин. И теперь они никогда больше не будут одиноки на той же улице, в том же магазине, в любой квартире. Прошло несколько месяцев, и вот они так же хорошо знакомы друг с другом, как и со своим собственным отражением.

Он ненавидит себя за то, что дал ей пощечину, напугал ее. Он не хочет поступать так опять. И не может притвориться, что все произошло случайно: он дважды ударил ее, хорошенько подумав, прежде чем дать каждую из этих пощечин. И с какой стати она решила, что ее мать чем-то отличается от его матери? Не поедет она никуда и не станет искать ее.

Когда он просыпается ночью, первая мысль, которая приходит ему на ум: рядом с ним спит Клэр. А что будет дальше? Ситуация не из приятных. К тому же неудобная. Когда он находится не дома и ее нет поблизости, он представляет, что она рядом с ним. Что бы она сказала о странном наряде этого человека в поезде? Какой сыр она выберет в гастрономе — твердый или мягкий? В школе он ловит себя на том, что говорит о ней слишком часто. «Когда же ты познакомишь нас со своей таинственной Клэр?» — спрашивают коллеги. Что она о них подумает? А они о ней? Ее постоянное присутствие в квартире изматывает. Тоска по ней, когда они расстаются, изматывает еще сильнее.

Но он жалеет, что ударил ее. Хотя было так чертовски приятно заставить ее понять, но обычно он не такой. Не стоит даже в мыслях допускать такой поступок: это была ошибка. Ей не нужно бояться его. Он сделал все возможное, чтобы они оба знали, чего ожидать от наступившего дня. И самое прекрасное в этой ситуации — каждый из них знает свое место.

Он встает, и она снова засыпает. Он принимает душ, а она лежит с закрытыми глазами, наслаждаясь нагретыми простынями, зная, что сегодня у нее нет никаких дел и нет причин вставать. По мере того как пробуждается ее тело, она вытаскивает себя из-под простыней. Иногда по утрам присоединяется к нему в душе, иногда — нет. Он делает ее фотографию и уходит. А потом начинается ожидание. Она переходит из комнаты в комнату, пытаясь поспеть движение солнца, наступая на солнечные «лужицы» и надеясь увидеть, как что-то меняется. Она берет вчерашнюю фотографию и прикрепляет ее к стене. Вырезает буквы из газеты и складывает из них английские слова. Достает аккордеон, растягивает и сжимает мехи, заставляя его издавать скорее шум, чем мелодию, скорбные вопли, вполне соответствующие ее настроению. Она играет для комнатного растения и телевизионной башни. И никогда не играет для Энди.

Вот уже несколько недель у книжного стеллажа в полиэтиленовом пакете стоит еще один его подарок — пазл, к которому она так и не притронулась. Она не относит себя к любителям пазлов. Когда в конце концов она решает, что, возможно, все-таки относится к таким людям, она закрывает глаза и достает коробку из пакета. Так же, с закрытыми глазами, она открывает коробку и кладет крышку на пол рядом со столом, картинкой вниз. Она не хочет знать, какую картинку предстоит сложить. Она так изголодалась по разгадыванию какого-либо замысла, что ей требуется дополнительный стимул для доведения занятия до завершения.

Она опрокидывает коробку с фрагментами пазла на стол. Сделанные из картона, они очень легкие. Как развлечение они давно вышли из моды, потому что мало чего дают. Похоже, пазлы не являются чем-то существенным в мире, где каждый хочет получить что-нибудь материально ценное. Делая покупки, люди хотят приобрести нечто весомое, будто легкость — это недостаток. Но в отношении людей недостатком как раз является вес. Ей нравится раскладывать по полочкам противоречивую природу людей. Это занятие успокаивает. Она поднимает руку, и та остается поднятой. Она роняет ее обратно на стол. Кажется, собственные руки ничего не весят, как и голова. Она ставит локоть на стол и опускает голову на ладонь, стараясь перенести тяжесть с шеи на ладонь. Но ничего не получается: голова никак не хочет наливаться тяжестью.

Отодвинув стул от стола, она смотрит на ноги. Приподнимает одну ногу и дает ей свободно упасть, потом поднимает другую. И та и другая нога ударяется об пол с удовлетворительным стуком, и все же не чувствуется, что у них есть хоть какой-то вес. Она утыкает пальцем в бедро, а когда отнимает палец, кожа будто нехотя приобретает свой прежний вид. Она не пружинит, и возникает впечатление, что под ней ничего нет. Она пустая. Клэр идет в кухню и достает из ящика нож. Он кажется тяжелым, будто это может оказаться важным, и она вспоминает слова Чехова. Хотелось бы, конечно, чтобы на стене висело ружье, но его нет, а есть только этот тяжелый нож, и она постоянно возвращается к нему.

Она откидывается на спинку стула. Кусочки пазла свалены в кучу на краю стола, и возникает желание избавиться от них. Ножом она сгребает кусочки к себе, и они падают с края стола, как лемминги. Некоторые безжизненно падают в канавку, образованную ее сжатыми ногами, другие дождем сыплются на пол. Они невесомы, и она едва ли может утверждать, что они упали на нее. Она раздвигает ноги, позволяя кусочкам пазла упасть еще ниже. Она вдавливает нож в кожу около колена и ожидает услышать звук, с которым воздух будет выходить из нее, раздувая ее челку, когда пронесется мимо. Она воображает, что Энди приходит домой и находит на стуле только ее кожу, похожую на сдутый воздушный шарик.

Но воздух не выходит, только выступает яркая капля крови, которая становится все больше и больше, по мере того как она проталкивает нож вниз. Капля выглядит так, словно будет вечно сохранять свою сферическую форму, но затем она все же лопается, и вниз по бедру устремляется струйка крови. Клэр вытаскивает нож, и кровавая струйка усиливается. Она старается наносить прямые порезы: не хочет, чтобы новый порез пересекся с каким-нибудь из старых, уже привычных. Такое ощущение, что она наносит порезы на бумагу; боль пронзает тело и превращается в покалывание в кончиках пальцев. Нет, она лжет, это вообще ни на что не похоже. Кровь капает на кусочки пазла. Температура крови такая же, как и кожи. Возможно, она сама уже не тяжелая, но, по крайней мере, знает, что ей тепло.

Интересно, что произойдет, если… Но она останавливает себя. Энди, когда объясняет, не использует в формулировках «возможно» и «если», и ей хочется быть такой же определенной. Может, эта прямота и относится к области языка, но и в этом случае она бодрит, в сравнении с чересчур подробными и бессмысленными речами многих людей, которых она знает, включая себя. ( «Знала», — поправляет она себя. Людей, которых она знала.) Незаконченные предложения, неправильное употребление предлогов, существительные, лениво замаскированные под глаголы. Она жаждет полных предложений и развития повествования в заданном направлении.

Ее дни и ночи кажутся более реальными, чем когда-либо прежде. Здесь, в квартире Энди, она прямо сейчас проживает дистилляцию своей прежней жизни. Впервые живет в настоящем, потому что больше нет другого места, где она могла бы находиться. Ее прошлое и будущее для нее недосягаемы, она свободна от обязательств перед ними.

Клэр ждет, пока кровь свернется, с удивлением рассматривая, как она справляется с выходом в новый мир, а затем кладет нож на стол, подбирает с пола кусочки пазла и принимается выкладывать картинку.

Отныне, когда бы она ни доставала этот пазл, она достает и нож, он лежит на столе, пока она перемешивает кусочки. Они цепляются друг за друга, и она разъединяет их Она отбирает фрагменты, образующие край картинки, ищет четыре угла. В пазле присутствует вся палитра индиго и голубого, яркие оранжевые и желтые блики отражаются от поверхности кусочков. Со временем она обнаруживает, что на картинке изображен горизонт Сиднея, вид, который ей хорошо знаком, как полагал Энди, покупая этот пазл. Она догадалась по кусочкам, на которых изображены фрагменты парусов Оперного театра. Для таких моментов узнавания ей следует завести дневник. Для момента, когда какое-то место ощущается как дом, когда песня становится привычной, а любовник — знакомым, для моментов, которые больше не повторятся.

В месте, где кровь соприкасается с воздухом, порезы на поминают ей о том, каким образом ее тело все еще принадлежит ей самой. Энди, может, и главный, но он не видел, как тело наносит порезы. Она расхаживает по квартире полуодетая, с голыми ногами, и следит за каждым новым порезом, чтобы убедиться, что они заживают нормально. Перед его возвращением она натягивает джинсы, и он ничего не говорит ей, если ночью, в постели, чувствует под рукой эти линии порезов.

В тишине квартиры, пока она собирает пазл, ей достаточно глухих щелчков, с которыми картонные кусочки встают на место. Их края обтрепались. Перед приходом Энди она разбивает пазл и убирает его обратно в коробку. Она не хочет оставлять его на виду, чтобы он следил, как далеко она продвинулась, или вечером лениво перемешивал свободные кусочки. Но и собирать пазл до конца она тоже не хочет. Тогда чего же она хочет?

— Когда ты родился, мне было столько же лет, как тебе сейчас, — говорит ему отец.

Энди стоит на кухонном столе и снимает абажур, а отец на четвереньках ищет один из упавших винтиков. Последний винт никак не хочет откручиваться. Сколько бы Энди ни стучал по нему, стараясь высвободить абажур, винт держится крепко. Руки горят от усталости, и он не отвечает отцу.

— Вообще-то мы не задумывались о детях. Твоя мать намного моложе меня… и времени в запасе хватало. Так что на самом деле ты оказался сюрпризом.

Его ладони широкими полосами скользят по линолеуму, будто он кормит цыплят. Энди удовлетворенно хмыкает и смотрит, как отец дюйм за дюймом прощупывает пол кухни, словно слепой, который ищет смысл своего рассказа. Снова обратив взгляд к потолку, Энди резко толкает абажур пяткой ладони. Третий винт со звоном падает на пол, и отец бросается поднимать его.

— Ну и как сюрприз, понравился, надеюсь?

Он опускает руки, и кровь снова приливает к пальцам. Ждет, пока отец поднимется на ноги, и только тогда протягивает ему абажур.

— Конечно. — Отец держит абажур обеими руками, как подношение. — Знаешь, я всегда хотел ребенка, с самого детства. Наверное, потому что у меня не было ни братьев, ни сестер. У тебя такое же чувство, Андреас?

— Нет.

Он протягивает руку, чтобы вывернуть лампочку. Ему всегда хотелось, чтобы у него была сестра, миниатюрная копия его матери. Когда другие мальчишки бежали после школы домой, оставляя своих сестер в праздных стайках позади, он представлял, как они с сестрой шли бы рядышком и разговаривали обо всем. Она стала бы его тенью, и у них была бы полноценная семья.

— Полагаю, когда ты встретишь подходящую женщину, у тебя появится желание завести детей. Ты с кем-нибудь встречаешься?

Энди и его отец заменяют старые лампочки. Должен ли он рассказать ему о Клэр? Отцу она понравилась бы — он бы сразу понял, что она не такая, как все. Расспрашивал бы ее о путешествиях и о местах, откуда она родом, и внимательно слушал бы ее, готовый задавать новые вопросы. Энди представляет, как они увлекаются беседой, и их еда остается нетронутой, только его столовые приборы одиноко выстукивают на тарелке джигу.

— Нет, я ни с кем не встречаюсь.

Он вкручивает новую лампочку и протягивает руку за абажуром. В каком-то смысле он считает детей публичным позором. Потом они остаются как свидетели распавшихся браков, их лица представляют собой мешанину заимствованных выражений, служащих только для того, чтобы постоянно напоминать родителям о партнерах, которых они больше не могут терпеть. Если бы Энди не существовало, нельзя было бы определить, что его отец так и не смог полностью избавиться от воспоминаний о матери — нездоровой одержимости прошлым. Но Энди есть, и отец хранит ее вещи нераспакованными, с нетерпением ждет ее писем, а теперь беззастенчиво ожидает ее приезда.

— Ну, я уверен, что ты скоро кого-нибудь найдешь. Обычно такая встреча происходит, когда ждешь ее меньше всего. — Отец протягивает ему два винта, которые держит большим и указательным пальцами обеих рук, как миниатюрные маракасы. — Андреас, я хотел бы дать тебе один совет. — Он держит винты, не выпуская их, пока Энди уже в упор не смотрит ему в глаза. — Когда найдешь ее, не отпускай.

— Не отпущу, папа. — Он направляет свою уверенность на абажур лампы, закрепляя его винтами.

На старости лет отец стал таким сентиментальным, возможно, и мать тоже. Он протягивает руку за последним винтом.

— Особенно если у тебя есть дети. Вот тогда надо не отпускать по-настоящему.

Отец передает ему винт и смотрит на негодную лампочку, которую держит в руке, словно не понимая, как она туда попала.

Абажур надежно закреплен, и Энди спрыгивает со стола на пол, рядом с отцом. Ему хочется заключить его в объятия, и он уже поднимает руки, но в последний момент ему кажется, что это нелепый жест, и он просто похлопывает отца по плечу.

— Постараюсь сделать все, что в моих силах, — говорит он, и они оба смотрят на помутневшую лампочку, гадая, что же делать с ней дальше.

Когда ее глаза привыкают к темноте, она различает на стене серый квадрат окна. При таком освещении он выполняет роль классной доски, и Клэр, желая поупражнять на ней свой почерк, выводит рукописные буквы, наклон и соединение которых далеки от изящества. У одной стены спальни стоит приземистый шкаф, он будто обижен, что кровать занимает центральное место. На тумбочке скопились кружки и стаканы — беженцы из кухни.

— Клэр?

Она смотрит в направлении, откуда раздается его голос, но в темноте не может разглядеть его лицо. Снова мельком взглянув на окно, она улавливает боковым зрением блеск его глаз и силуэт с взъерошенной шевелюрой. Опять смотрит в его сторону, и он исчезает: ее взгляд не в состоянии выманить его очертания из темноты. Она отворачивается, и он появляется в окне, подперев голову рукой. Эта неуловимость ее не волнует: в нем всегда больше смысла, если не смотреть на него прямо.

— Что?

— Ты еще не спишь?

Он должен знать, что она не спит. В темноте он видит лучше, чем она. Наверное, даже различает черты ее лица. Не пытаясь изменить выражение лица, она спрашивает себя, какое оно сейчас. Она не чувствует, что ее губы напряжены, скорее всего, она не улыбается. Верхние и нижние зубы соприкасаются — возможно, она надулась. В последнее время она стала относиться к нему более настороженно, не желая раздражать его и не решаясь лишний раз напомнить о себе. Но он так мучился угрызениями совести и так старался принести ей свои извинения, что она немного ослабила бдительность, а вместе с ней и решимость. Короче говоря, она не знает, что должна чувствовать и как себя вести. И что полагается делать в такой ситуации? Она уверена, что все делает неправильно.

— Нет. А ты?

— И я нет. — Он снова опускает голову на подушку. — Не могу уснуть.

Волна воздуха вырывается из-под простыни и касается ее лица. И снова затишье. Разве воздух не знает, что выхода нет?

Они лежат на спине, уставившись в потолок. Теперь она видит светящийся шар, словно спелый плод, висящий на огромном стебле. Gliihbirne. Светящаяся груша. В этом названии так много смысла, что она усмехается. Жаль, что сейчас он не смотрит на нее и ничего не замечает. Ему нравится видеть ее счастливой.

— Я тоже.

Они вздыхают в один голос, довольные, что могут разделить свое недовольство на двоих.

— Бывало, я пытался представить тебя, — говорит он. — Лежал один в этой постели, зная, что однажды встречу женщину, рядом с которой смогу засыпать каждую ночь. И я старался представить, какой она будет.

— Она была хоть в чем-то похожа на меня?

Жаль, что она не может хотя бы раз поспать в одиночестве целую ночь, раскинувшись, как морская звезда, на всю кровать.

— Нет, — отвечает он. В его голосе звучит притворное удивление. — Она была совсем не похожа на тебя.

Она не верит его словам. Большинство женщин во многом примерно одинаковы.

— Я и понятия не имел, какая ты. Но теперь, когда ты здесь, не могу представить, что когда-то мы были не знакомы. Разве это не странно?

Она чувствует его жар. Он не смешивается с остальным воздухом. Глазурь пота ложится между ее грудей и вокруг промежности. Она отдала бы все на свете, чтобы легкий ветерок разогнал это затишье и снова смешал его пульсирующий жар с окружающим воздухом. Она сдергивает с себя простыню, и на мгновение, когда пот испаряется, прохлада маняще касается ее тела. Он берет простыню и машет ею так, что она вздымается над их телами, как парашют.

— Слишком душно, чтобы уснуть. — Он отпускает простыню и на ощупь находит ее руку. — Идем.

В гостиной он включает свет, ставит пластинку Нины Симон[26]. Стоя у окна, она закуривает сигарету, затягивается и тушит ее. На телевизионную башню не влияет моросящий дождик, который пристает к городу. Клэр разочарована: она надеялась, что башня немного сникнет.

— Мы можем построить целый город, — кричит он с того места, где сидит на полу.

Книга по советской архитектуре раскрыта перед ним, и он выбивает одну из картонных заготовок с ее креплений на странице. Клэр опускается рядом с ним на корточки, и он целует ее в плечо. Она наблюдает, как он рвет картон вдоль перфорации, стараясь сохранить все язычки. Он выбрал Дворец республики. Его форма проще простого, и уже через несколько минут дворец стоит на полу, как большая обувная коробка.

— Твоя очередь.

Она перелистывает страницы и выбирает страшный Народный дом в Бухаресте. Слишком большой для одной страницы, он нарисован на развороте: такой затмит все остальные здания. Она аккуратно сгибает картон вдоль линии и вставляет язычки в пазы.

— Им пришлось трижды перестраивать центральные лестницы, — рассказывает она Энди. — Память уносит ее к прыщавому гиду с кадыком, подпрыгивающим над красным галстуком из полиэстера. Тощими руками он указывает на сдвоенную лестницу, словно стюард показывает, где находятся выходы. — Очевидно, Чаушеску хотел идти по одной лестнице, в то время как его жена спускалась бы по лестнице напротив, и они все время смотрели бы друг другу в глаза. Но его жена была выше его ростом, поэтому строителям пришлось изменить высоту его лестницы, чтобы она не смотрела на него сверху вниз и чтобы они все равно оказались внизу в одно и то же время.

— От коротышек всегда одни неприятности, — смеясь, говорит он.

Она не согласна.

Они собирают модели, пока от книги ничего не остается, зато пол уставлен зданиями. Он смешал им мятные джулепы, и когда утреннее солнце врывается в комнату, на миниатюрный мегаполис падают зеленые тени от кувшина с остатками мяты и оставленных где попало стаканов. Она наблюдает, как Энди расставляет здания вдоль половиц, создавая миниатюрные улочки и бульвары. Он то и дело посматривает на нее, словно в поисках ее одобрения, и она ловит себя на том, что охотно одобряет. Она узнает эмоцию, которая обвивается вокруг ее лодыжек, поднимается по ногам к бедрам, целится в сердце. Она вполне довольна. Но это чувство так близко к счастью, что она стряхивает его и возвращается в постель.

*

Акцент Клэр ужасен, и Энди хочется смеяться,

— Ich mochte ein Kaffee, bitte[27].

— Nein, ich mochte ein-en Kaffee, bitte [28].

— Einen[29]. — Она повторяет с той же выразительностью, что и он. — Потому что это винительный падеж, да?

— Ja, sehr gut[30]. — Он встает из-за стола и, наклонившись, целует ее в лоб. — Кофе? Или ты предпочитаешь пиво?

— Гм… пожалуй, пиво. Сегодня я уже выпила два кофе, и так нервы на пределе.

— Тогда пиво, мы же не хотим, чтобы ты лезла на стены.

Он идет в кухню и достает из холодильника два пива. Он чувствует, что этот день может до бесконечности идти кувырком, и ему не хочется, чтобы завтра было таким же.

— Ты неплохо учишь немецкому. Его легче преподавать, чем английский?

— Насчет «легче» не знаю, — отвечает он, возвращаясь к столу и протягивая ей пиво. — Но я определенно предпочитаю его.

— Почему? — Она берет банку пива и чокается с его банкой.

— Потому что я научу этому языку тебя.

— Хороший ответ. — Она улыбается. — Но знаешь, что мне непонятно… как ты выучил английский? Я думала, что в школе у вас был только русский.

— Мы правда учили русский язык, он относился к обязательным предметам. Но, честно говоря, он мало кого интересовал. Английский предлагался факультативно, и всем было понятно, что от него будет больше пользы, хотя никто и подумать не мог, что Стена когда-нибудь рухнет. — Он садится и проводит влажным от конденсата пальцем по ее руке. У нее такие красивые руки. — И еще, наверное, потому… что мой отец был учителем английского языка, хотя его больше интересовала литература, чем язык.

Он вспоминает, как отец сидел в своем кресле с включенной лампой и раскрытой книгой на коленях. Он всегда читал английские книги, но Энди никогда не спрашивал, о чем они. Романы, наверное, но с уверенностью утверждать не мог. Сейчас отец покупает книги через Интернет и каждый раз удивляется, как быстро их доставляют.

— Энди, есть книги, посвященные чему угодно, — с энтузиазмом рассказывал ему отец. — Набираешь любую тему, какая только может в голову прийти, и кто-нибудь уже обязательно написал об этом книгу. — Создавалось впечатление, что отец только что открыл для себя другой мир, который существует за пределами его собственного.

— Вот так они и познакомились, мои родители. Он преподавал ей английский в университете. — Энди делает глоток пива. — Пообедав, они сидели за столом и читали друг другу рассказы и стихи на английском и немецком языках…

Он давно не вспоминал об этом, но, рассказывая ей, почти услышал их голоса.

— У моей матери акцент был далеко не таким заметным, как у отца, — вспоминает он. Тогда он ничего не знал про акцент, но теперь знает. Возможно, у нее вообще больше нет акцента. — Похоже, она была намного моложе его, когда начала учиться. Ну, она всегда была намного моложе его, а он старше на десять с лишним лет. А какая разница в возрасте у твоих родителей? Или они одного возраста?

Она не отвечает, и до него доходит, что, вероятно, она думает о том, как давно не видела свою мать и что ее отцу уже нисколько лет. Такие промахи он допускает всякий раз, когда расслабляется и позволяет себе думать, что все идет хорошо. И каждый раз, запирая утром за собой дверь, он считает, что это совершенно нормально, так же, как когда он не может вспомнить, каково это — засыпать в одиночестве.

— Возможно, она всегда считала его немного слишком старым. Она ушла от него…

— Одного возраста, — перебивает она его. — Они родились в один и тот же месяц и год. — Она смотрит на него с улыбкой. — Всегда вместе праздновали свои дни рождения. Мама пекла для папы торт, а он покупал ей цветы. — Она отодвигает стул и встает. — Я собираюсь прогуляться.

Она оставляет пиво на столе, и он слышит, как она берет свою куртку, которая висит рядом с его верхней одеждой в коридоре. Раздается звук закрывающейся двери спальни, и он знает, что она не выйдет, пока не стемнеет.

Интересно, показывает ли он кому-нибудь эти фотогра фии?

— Посмотри на меня.

Она смотрит на него.

— Улыбнись.

Она не улыбается. Энди нажимает на кнопку, и фотоаппарат выдает в ответ вспышку. Она моргает, и он берет снимок, который выскальзывает из фотоаппарата, и машет им в воздухе:

— Вернусь домой поздно. — Он продолжает размахивать фотографией, обращаясь к туманному призраку Клэр: — Хорошо?

Она кивает, и ее изображение появляется на полароид-ном снимке, кивая в унисон с размахивающей рукой Энди.

Он вынимает из ежедневника вчерашнюю фотографию и кладет на ее место сегодняшнюю:

— Клэр, твои волосы становятся длиннее. — Прежде чем закрыть дневник, он изучающе смотрит на обе фотографии, затем оставляет одну из них на столе. — До скорого, детка.

Он целует ее в губы. И она отвечает ему. Она не хочет, чтобы он уходил. Но он уходит.

Она подходит к окну, сворачивает папиросу, закуривает и машет ею перед лицом. Она не затягивается. Хочет, чтобы табак ускорил ее мысли, но этого не происходит. Папиросный дым долетает до закрытого окна, ищет выход и так каждый день. Она возвращается к столу и берет вчерашнюю фотографию. Ее волосы прямо сейчас становятся длиннее, и скоро придется их подстричь. Вчера она выглядела более счастливой. Или нет?

Она идет с фотографией в ванную и сравнивает ее со своим отражением. Вроде одинаково. Но она не может быть прежней. Она стала на день старше и уже не та, что была прежде. Она беременна.

Она держит фотографию рядом с лицом, и ее взгляд перебегает со снимка на отражение и обратно. Она пытается отыскать схожие черты. Или различия. На фотографии она смотрит не прямо вперед, а чуть влево. Вчера, когда он делал этот снимок, она смотрела на стол, пытаясь понять, есть ли в газетном заголовке буква «С». Ей нужна была буква «С». В зеркале ее отражение неотрывно смотрит прямо перед собой. И ей не удается подловить его.

Она тушит папиросу в раковине и возвращается в гостиную. Взяв из банки на книжной полке кнопку, она прикрепляет фотографию на стену. Полароидные снимки, которые она начала размещать от плинтуса, ползут вверх по стене, как плющ по решетке. Они добрались сначала выше ее талии, затем миновали голову. Она не считала, сколько ее копий поселилось на стене, но если они доберутся до потолка, то она начнет все заново, заполняя пробелы. Все изображения похожи на соседние, но если посмотреть на снимок снизу и тот, что сверху, заметно, что они совершенно разные. Ее волосы чуть длиннее, а кожа другого цвета. Лица, запечатленные давно, совсем не похожи на нее. Или, может, более поздние лица, что оказались наверху, не знакомы ей?

Она отступает назад, осматривая стену. Линия снимков выглядит как галерея фотороботов преступника. На какое преступление она тянет по своему внешнему виду? Она не выглядит пьяницей или неопрятной, может, только немного растрепанной. Галерея снимков смотрит на нее с упреком. Это его преступление, оправдывается она перед ними. Но она знает, что и ее тоже. Присяжные ждут ее оправданий, выражения их лиц непроницаемы. Ее лицо исхудало. Вот в чем дело. И веснушки поблекли. И на какое же изображение она похожа больше всего?

Она смотрит вниз, на свои ноги. Бедра покрыты серебристыми шрамами. Голени заросли волосками, а под ними сухая кожа. Что она употребляла, чтобы выглядеть так? На глаза наворачиваются слезы, и вверх по шее ползет жар стыда. Она делает глубокий вдох. Почему она не может вспомнить, как выглядела? Поднимает руки, осматривает кисти. Вроде ее. Но неужели веснушки поблекли и там? А мускулы? Раньше ее мускулы были больше? Она сгибает ногу и внимательно наблюдает. Мускулы скручиваются под кожей, а затем с облегчением опадают.

Она поднимает футболку и осматривает живот. Пытается представить, как он растет, как натягивается кожа, но ничего не получается. В ее представлении ребенок попал в ловушку и теперь отчаянно будет пытаться выбраться, и никак иначе. Месячные, такие регулярные, прекратились. По утрам она чувствует себя плохо. Хотелось бы найти этому другое объяснение, но она знает, что это не так.

Она бежит в ванную. Снимает одежду. Лобковые волосы отросли. Она смотрится в зеркало. Плечи сутулятся больше или меньше? У нее появился затравленный взгляд или нет? Она оборачивается, стараясь поймать в зеркале свое отражение. Видит розовое пятнышко вокруг прыщика на плече. Сколько их появилось, а она и не заметила? Внезапно у нее возникает навязчивая мысль засвидетельствовать всю себя. Она не хочет меняться, но знает, что в ближайшие месяцы обязательно изменится. Она не хочет забывать, как выглядит.

Теперь она понимает, зачем Энди фотографирует ее каждый день. Сначала она решила, что это милый жест с его стороны. «Хочу, чтобы у меня с собой была самая свежая твоя фотка, — как-то сказал он ей. — Хочу влюбляться в тебя настоящую, а не вчерашнюю».

В гостиной она достает с полки фотоаппарат «Полароид». Прошло уже много времени с тех пор, как она держала в руках хоть какой-нибудь фотоаппарат, и теперь этот кажется игрушкой. Под линзой проходит радужная полоса, и около красной кнопки написано слово «Presto!»[31]. Ее фотоаппараты по-прежнему лежат в сумке. Здесь они бесполезны — ни фотолаборатории, ни компьютера. Вот почему Энди был так доволен, когда принес домой этот «Полароид». «В нем все логично, — говорил он. — Вот фотоаппарат делает фото, а вот и сам снимок».

Она держит камеру обеими руками и направляет ее себе на ноги. Нажимает на кнопку, и лампочка вспыхивает. Листок выталкивается из щели. Она наклоняется еще ниже и фотографирует колени. На снимке они будут перевернуты, но для нее это неважно. Немного выпрямившись, она фотографирует свои поблекшие лобковые волосы. Живот, который выглядит точно так же, как и всегда, такой спокойный на поверхности. Груди, которые выглядят как чужие. «Полароид» выплевывает фотографии одну за другой, она, не глядя, бросает их на стол.

Одной рукой она фотографирует другую руку. Ее локоть. Затем, взяв фотоаппарат в левую руку, она проделывает то же самое еще раз.

Она нацеливает объектив на попу и нажимает кнопку. Фотографирует ноги сзади, что получается менее удачно. Как сфотографировать спину? Судорожно изгибаясь, она пробует несколько вариантов. Одну фотографию делает снизу, другую сверху. Затем фотографирует затылок. Закончив, она чувствует, что замерзла. Но она больше не напугана.

Принимая душ, она натирает мылом все тело. Одеваясь, она радуется, что тело исчезает под одеждой, избегая дальнейшего дотошного изучения. На столе все сделанные снимки разложены на всеобщее обозрение. Однако трудно сказать, изменилась ли она, поскольку ей не с чем сравнить эти изображения. Но, во всяком случае, у нее есть этот отчет. Она собирает фотографии; получается совсем маленькая стопка, и, тем не менее, это все ее тело. Она стоит перед стеллажом, не зная, какую книгу выбрать. В конце концов, закрыв глаза, она берет книги наугад. В каждую из них она помещает полароидную часть своего тела. Климту она предлагает груди — считает, что они понравились бы ему.

Возвращая книги обратно на полку, она с удовлетворением отмечает, что результаты проделанной работы незаметны. Размахивая руками, она подходит к окну, где ее приветствует телевизионная башня.

«Привет, — говорит она. Ее голос звучит незнакомо. Как-то по-другому, когда она одна, а не с Энди. — Привет, башня». Голос звучит немного жалко.

Интересно, а как он звучит для Энди. Голос никогда не звучит для человека так же, как он звучит для других Она знает это по сообщению, которое записала на свою голосовую почту. В записи голос звучит ниже, чем… чем что? Ниже, чем должен звучать? Ниже, чем ей кажется? Что ближе к истине: звук твоего голоса, как его слышишь ты или как его слышит кто-то другой? Каково это, когда компанию тебе составляет не только комнатное растение? Тот, кто ответит на ее вопросы, услышит ее голос и скажет ей, если он будет звучать неправильно.

— Это мой голос? — спрашивает она себя вслух — Или это мой голос? — Поймав себя на том, что ждет ответа, она мотает головой. — Вот дерьмо, я схожу с ума.

Она лежит на полу, уперев взгляд в потолок. Энди проходит через комнату к стереосистеме. В проигрывателе нет пластинки, но громкость включена на максимум. Такое ощущение, что находишься внутри раковины, а вокруг шумит океан. Он убавляет громкость, и динамики замолкают: больше не слышно ни шепота, ни потрескивания.

— Клэр?

Она даже не пошевелилась. Лежит на спине, заложив руку под голову. Другая рука подносит ко рту папиросу. Эту руку она держит возле самых губ.

— Да?

На ней только его футболка и ее трусики. Серые шерстяные носки плотно облегают ноги.

— Что делаешь?

Она поднимает одну ногу и ставит ступню на пол. Тушит папиросу в чашке с чаем, которая стоит тут же, рядом с ней, и кладет под голову обе руки:

— Жду.

Он стоит около нее, и его ступни совсем близко от ее согнутого локтя.

— Чего ждешь?

Она смотрит на него, и ее взгляд ничего не выражает.

— Тебя, Энди. Я жду тебя.

— Ну, теперь можешь прекратить свое занятие.

Он переступает через нее, и она оказывается между его ног. Он протягивает ей руку, чтобы помочь подняться, но она не хватается за нее.

— Ладно тебе, Клэр. Вставай.

Она не встает, и это раздражает его.

Он слегка подталкивает ее ногой:

— Клэр. — Он старается сохранить приветливый тон. — Клэр, ну, вставай же.

Она никак не хочет ни шевелиться, ни даже просто смотреть на него. Не хочет замечать его присутствие.

Он опускается на колени, она по-прежнему лежит между его ногами. Удерживая ее взгляд, он расстегивает пряжку ремня и джинсы. Он непременно хочет убедиться, что она знает о его присутствии. Подавшись вперед, он опирается на руку рядом с ее головой, а другой стаскивает с себя трусы. Его движения несколько неуклюжи, и он не хочет, чтобы она заметила это. Но она по-прежнему не шевелится.

Наклонившись, он целует ее в шею. Раздвинув колени шире, усаживается на нее. Теперь он не видит ее глаза и радуется этому. Прикрыв глаза, он отодвигает в сторону ее трусики и чувствует, какая она влажная.

— Ты ждала меня, — шепчет он и стремительно входит в нее, еще больше возбуждаясь от того, как ее тело приветствует его.

Толчок, еще толчок. Коленям на полу неудобно, но ее тело отвечает. Слишком быстро он позволяет себе кончить, он не пытается сдержаться и выпускает из себя все до последней капли, затем, усталый, опускается на нее. Он лежит на ней, дожидаясь, когда восстановится дыхание, прислушиваясь к тишине квартиры, потом заставляет себя подняться с пола. Он стоит рядом с ней, застегивая джинсы.

Она смотрит на него, и он понимает, что ее изначальное положение совсем не изменилось. Ее руки по-прежнему заложены под голову.

— Что? — Раздраженный, он швыряет ей этот вопрос.

— Ничего. — Она заставляет себя сесть и тянется за папиросной бумагой и табаком.

Ногой он отшвыривает их в сторону и попадает ботинком по ее руке.

— Ой! — Она с визгом отдергивает руку и трясет ею, будто стараясь стряхнуть удивление от внезапной боли. — Больно!

— Не надо так много курить.

Хочется схватить ее и вышвырнуть из комнаты, но он не делает так. Он больше не будет участвовать в этом. Да что с ней? Она не такая, какой обещала быть. Уходя, он хлопает входной дверью.

Он направляется к реке, над деревьями видна дуга колеса обозрения. Оказавшись на мосту, он почти бежит и все равно не может уйти достаточно далеко. Только дойдя до парка, он замедляет шаг. Затем сидит на скамейке, наблюдает за детьми: на площадке они забираются на лесенки и с криками съезжают с пластмассовой горки.

— Я спущусь быстрее, чем ты!

— Ты меня не поймаешь!

Он не может отвести взгляда от этих детей. Замечает, что они не смотрят друг на друга: они слишком заняты собственной траекторией движения и обращают внимание только на то, за что бы ухватиться в следующий раз, на какую ногу спрыгнуть.

Надо перестать глазеть на них, иначе люди решат, что он странный. Он встает со скамейки и идет прочь от детской площадки к деревьям. Осторожно опускается на землю, гадая, сырая она или просто прохладная. Растянувшись на спине, он сцепляет руки за головой. До него все еще долетают крики детей, один мальчишка командует больше, чем остальные. Он думает о Клэр, вот так же лежащей на полу в квартире. Интересно, она и сейчас лежит, ожидая его возвращения?

Иногда, вернувшись домой, он отпирает и запирает дверь как можно тише, снимает обувь в прихожей. Затем, едва ступая, подходит к спальне и проскальзывает внутрь. Растянувшись на кровати, он закрывает глаза и вдыхает знакомый запах секса и стирального порошка. Ему кажется, что он один и никто его не потревожит.

— Что делаешь? — Она неизбежно обнаруживает его.

Он осторожно открывает глаза:

— Ничего.

Вот и сейчас он лежит на траве с закрытыми глазами. Солнце уже зашло, и он слышит, как родители зовут своих детей, сообщая им, что пора идти домой.

— Клаус, давай быстрее!

— Почему? — отвечает своей матери маленький мальчик.

— Потому что пора домой.

— Почему?

— Потому что я так сказала.

— Почему всегда ты устанавливаешь правила?

— Потому что я твоя мама.

— Почему?

— Потому что я люблю тебя.

До него доносится глухой стук, когда мальчишка, спрыгнув с лесенки, приземляется на землю. А затем его невероятно легкие шаги, когда он бежит к матери.

По щекам Энди текут прохладные слезы. Он зажмуривается, будто хочет остановить их, но от этого они бегут только быстрее. Ручеек слез стекает на подбородок, сначала с правой стороны, потом с левой. Он сглатывает и, стиснув зубы, заставляет себя сесть. Обхватывает ноги, словно пытаясь успокоить их, будто они и есть причина его слез.

На детской площадке безлюдно. Он видит яркие цветные пятна: это ребятишки исчезают в сумерках, обгоняя своих родителей. Как он хотел бы отправиться с ними! Чтобы главным был кто-то другой, кто заберет его с детской площадки, оденет в пижаму и уложит в постель.

Он все еще плачет. Удивляется стойкости своих слез: они пришли непрошено и отказываются исчезать, хотя он изо всех сил старается не обращать на них внимания. Он уже давно не видел, чтобы Клэр плакала. Либо она научилась не плакать, либо у нее нет причин для слез. И неизвестно, какое из этих объяснений лучше.

Становится зябко, земля скорее мокрая, чем холодная. Пора возвращаться домой. Она будет ждать его.

— Почему? — воображает он, как она спрашивает.

— Потому что я люблю тебя.

— Ты всегда так отвечаешь, — возразит она.

— Потому что это правда, — скажет он. Но возвращаться домой все равно не хочется.

*

Как только она приходит к выводу, что времени больше не существует, ей становится легче. Да, разумеется, будут восходы и закаты. Но даже они мало влияют на нее, потому что, когда ей хочется, чтобы было светло, она включает свет, а когда хочется полумрака, выключает.

Если Энди нет рядом, она часами думает о нем. Она так часто думает о нем, что в ее мыслях он присутствует намного больше, чем когда находится в одной квартире с ней. В такие моменты Энди превращается в тему для размышлений, и она не совсем понимает, что это дает ей. Семантика слов оставляет для чувств не так уж и много пространства.

Ее любимым местом стала кровать. Лежа на половине, еще теплой после Энди, она чувствует себя умиротворенно. К ней приходят сны, они шествуют через сознание, словно в город въезжает бродячий цирк. Лежа в постели, она думает о людях, которых не видела много лет, о местах, где, как ей кажется, никогда не бывала. Каждую ночь она засыпает с мыслью, что все не так уж и плохо. И где бы она ни находилась, сны никуда не денутся, и неважно, кто лежит рядом с ней, ее сны останутся прежними. В этом она уверена, потому что сны принадлежат ей.

Когда она не связана своими снами, она замечает, что в центре ее внимания находится Энди, что вынуждает ее признать факт своего заточения. Она старается избежать этого, поскольку ей неприятно наблюдать его попытки по-своему объяснить происходящее. Она испытывает к нему жалость, даже когда лениво подкалывает его вопросами. И все равно она продолжает спрашивать, дожидаясь, когда наступит момент отчаяния, и его взгляд встретится с ее взглядом, и он наконец ответит:

— Потому что я люблю тебя, Клэр.

У этого безумия свое объяснение.

В ответ она перечисляет причины, по которым любит его. Любит, ведь так? Он любит ее. Он заботится о ней. Он приложил столько усилий, чтобы заполучить ее, и вот она неотлучно находится здесь. Его упорство достойно восхищения: не многие люди стали бы так стараться.

По вечерам, наблюдая за ним, она держится отстранен-но. Подобно зрителю, она следит за каждым его движением, старается прочесть символику его действий и, если необходимо, реагирует на них. Довольная, она становится шумной; разочарованная, остается вежливой. В такие минуты разговор между ними не клеится. Он спрашивает, а она отвечает на вопросы как надо. Пока наблюдает за ним, она предпочитает вести себя как можно нейтральнее. Она в подробностях хранит его образ в памяти, и в другое время, когда кажется, что Энди не похож на себя, тот образ помогает ей вспомнить, какой он есть на самом деле.

Он спросит, как прошел ее день, и она ответит. Она спросит его, как прошел его день, и он ответит. Она будет задавать более сложные вопросы, а он все так же будет отвечать. Как в любом разговоре, который люди ведут в обычных обстоятельствах. Они оба будут шутить, как правило, о словах и произношении. Он будет учить ее, как что-то называется по-немецки, и она будет повторять за ним. Он улыбнется, если она повторит правильно, и именно ту улыбку она будет вспоминать, когда он выйдет из себя. Он остановится, посмотрит ей прямо в глаза и улыбнется. Она старается как можно чаще вызывать у него эту улыбку. Хочется, чтобы в запасе их было столько, сколько нужно.

Исчезновение времени связано с некоторыми закономерностями. Энди сразу возвращается домой. (Она привыкла называть эту квартиру «домом», потому что именно так она чувствует. Дом там, где находится сердце. Она полагает, что в этом высказывании есть доля истины, но не желает развивать эту мысль.) Итак, Энди возвращается домой. Один из них готовит еду. Если ее очередь, он или смотрит на нее с порога кухни, или идет к стереосистеме, чтобы поменять пластинку. Если готовит он, она сидит на скамье и старательно приманивает его улыбки.

После ужина они устраиваются в гостиной. Они похожи на двух собак, которые крутятся и вертятся, утаптывая траву, прежде чем улечься. Они сидят в гостиной и болтают. Именно эти разговоры удивляют ее больше всего, потому что они всегда разные. Интересно, откуда берутся новые темы? Будто каждый день приходит посылка с темами для разговоров, и они вместе открывают ее. Они говорят о людях. О местах, где бывали. Высказывают свои мнения обо всем. Они говорят о персонажах книг и как-то нерешительно о своих семьях (обычно с легкой иронией, будто члены их семей тоже являются персонажами), небрежно и отстраненно, и она задается вопросом, насколько им помогают эти небрежность и отстраненность.

Именно в такие моменты она забывает, что входная дверь заперта, и подозревает, что он тоже забывает об этом. Такие вечера напоминают те, какие у них были до запертой двери, и ее любовь к нему выплескивается наружу, и она чувствует себя ребенком, который отчаянно пытается спасти положение. Что гораздо лучше, чем чувствовать себя ребенком, который поднимает ложную тревогу.

— Откуда ты знал, что все будет именно так? — спросила она однажды вечером.

Он вопросительно посмотрел на нее:

— Что будет?

— Всё. С нами. Откуда ты знал, что, если я останусь, все будет именно так?

*

— Представь, что в чаще леса падает дерево. Если нет никого, кто услышал бы, как оно падает, оно не издает ни звука. Я нуждался в тебе. Не хотел падать в безмолвии.

Тогда она поняла, что он боится. И что он знает, насколько все это неправильно.

— Но ведь дело не только в том, что мы нужны друг другу, — сказала она.

— Ав чем же еще?

Теперь, часто замечая, что он замыкается в себе, она задается вопросом, не болен ли он на самом деле, преданный своим разумом. Она думала, что, возможно, он жесток или эгоистичен. Или чересчур серьезен, слишком увлечен работой и в порыве забывает о других. Большинство объяснений, которые она распространяет на Энди, часто дают в отношении маленьких детей. Интересно, не заведет ли его неустойчивое сознание в психоз, куда она не сможет последовать за ним. И еще неясно, к лучшему это или к худшему. И если это тот самый случай, то любовь ли она чувствует? Или только сострадание? Одно ли это и то же?

Она хочет помочь ему, сказать, что все будет хорошо и что она все понимает. Возможно, у нее получится помочь ему. Потому что, хотя и неправильно держать ее взаперти в этой квартире (она хорошо это понимает и напоминает себе об этом каждый день), она, пожалуй, сможет все исправить. Если она поможет ему не упасть, то, наверное, она делает добро, и это правильно. А раз так, ей больше не нужно волноваться. Не нужно исправлять сложившуюся ситуацию, пытаясь выбраться отсюда, потому что она помогает ему быть в порядке.

Ночью, когда он затихает, она подбирается ближе и прижимается к его спине. «Энди, с тобой все будет в порядке. С нами все будет в порядке. — Она спрашивает себя, почему „будет в порядке" тот предел, к которому стремятся люди. — Мы станем лучше, чем сейчас. Мы станем».

Она шепчет обещания, которые надеется сдержать. Она и есть тот самый ребенок, который отчаянно пытается спасти положение. Увидела струйку воды и шагнула к ней, чтобы заткнуть брешь. Она спасет Энди от него самого, от падения в молчании, и она сдержит потоки раздражения.

— Клэр, ты хотела бы ребенка? — спрашивает он.

Она замолкает, не донеся ложку до рта, в широко распахнутых глазах страх. Он буквально видит, как страх, будто туман, оседает на радужках ее глаз.

— Ребенка?

В последнее время у нее появилась привычка повторять за ним слова, будто она никогда не слышала их раньше. Словно в ожидании, что он научит, объяснит ей, что эти слова значат. Это повторение раздражает его. С какой стати он должен ей что-то объяснять?

— Да, ребенка.

Он не хочет играть в ее игру. Хочет говорить прямо. Не так уж это и трудно.

— Я не думала об этом.

Она роняет ложку в тарелку, и та с нежным чмокающим звуком ударяется о печеное яблоко.

— Да наверняка думала. Все так делают. — Ему нужны не ее рассуждения, а просто ответ. — У тебя в руке эта противозачаточная штука. И после этого ты утверждаешь, что не думала о детях.

— Ну, допустим, думала. — Она съедает еще ложку яблочной мякоти. — Нет, Энди. Я не хочу ребенка.

Он наблюдает, как она проводит пальцем по противозачаточному импланту, вживленному в ее бицепс. Имплант смущает его, когда он чувствует эту инородную штуку у нее под кожей, но ей, похоже, он не доставляет неудобства.

— Зато я хочу. — Даже произнося эти слова, он не знает, правду ли он говорит.

Она берет тарелку и подходит к стене со своими фотографиями:

— Энди, по-моему, это не очень хорошая идея. Сейчас не подходящее время. — Она разговаривает с полароидными снимками; ему видно, как она покачивает головой, словно советуясь с каждым из них.

— А по-моему, идеальный вариант. Мы стали бы настоящей семьей.

Наконец он понял. Прогулки по парку, сбор осенних листьев, чтение книжек с картинками по вечерам. Он пытается не обращать внимания на присутствие своей матери, когда она поднимает листья или протягивает руку, чтобы перевернуть страницу книги.

— Энди, и как ты себе это представляешь? — Она прислоняется спиной к стене, и кажется, что лица на всех фотографиях повторяют ее слова. — Ты бы позволял ребенку выходить из квартиры? Или ему тоже пришлось бы постоянно находиться взаперти?

Почему она всегда возвращается к одному и тому же? Это ж такие мелочи, и можно найти компромиссное решение. И именно тогда, когда он все придумал и ему удалось сделать так, как он хотел.

— Клэр, дело не в этом. — Он идет через комнату к ней, забирает тарелку и ставит ее на пол. Затем, взяв Клэр за руки, тянет ее подальше от стены, на которой теснятся фотографии. — Мы вместе создадим нечто совершенное, нечто новое…

Он легонько целует ее в губы, воображая, что кожа ребенка будет еще нежнее. Нащупывает пальцами имплант. Удалить его не составит труда. Потребуется только небольшой разрез.

— Пытаешься найти мне замену? — Сжав его руки, она вглядывается ему в глаза.

На мгновение кажется, что она шутит, и он ждет, когда же наконец появится улыбка.

— Я правильно угадала?

Она встряхивает его руки, словно желая вырвать ответ, и он высвобождает их.

— Конечно нет. — И он отворачивается.

— Ты мог бы оставить ребенка и отпустить меня…

Она идет за ним через всю комнату к дивану, где он садится. Устраивается рядом с ним, и ее руки-бабочки касаются его щеки.

— Нет!

Он отталкивает ее руку и, когда она замирает, несильно пихает ее в плечо. Упав на пол, она заливается смехом.

— Ничего не получится, Энди, — хихикает она, когда садится. — Нельзя просто заделать еще одного человека для пополнения своей коллекции.

— Заткнись, Клэр.

Он переступает через нее и выходит из комнаты. Почему она все так усложняет?

Она делает, как он говорит, и ложится на кровать. Не хочет с ним спорить. Она не боится, просто не хочется, чтобы он сердился на нее. Пусть день сменяется следующим днем без всяких терок, отскакивая от мягкой поверхности каждого утра и вечера, в ожидании, когда ее больше не будет здесь. Она хочет рассказать ему, что решила прекратить: она больше не будет наносить себе порезы, потому что боится последствий для ребенка. Но тогда ей придется рассказать ему и о ребенке.

У нее есть дар вызывать у него разочарование; она пытается держать этот дар под контролем. Он перестал приносить ей табак (будто понял, что ей больше не следует курить), и с тех пор ей нечем занять пальцы. А им так хотелось что-то держать, быть занятыми. Увидев последнюю красную полосу на ее бедре, будто кошка царапнула ее в том месте, где уже были шрамы, он разозлился намного больше, чем обычно. В ярости его лицо краснеет, и высоко на скулах появляются два багровых пятна. Ей нравится, что его лицо легко реагирует на ее действия, но вскоре она испытывает угрызения совести, будто дразнит животное, которое может не справиться с собой. Нехорошо злить другого.

Она неотрывно смотрит в потолок. В Мельбурне в ее спальне потолок был белый с желтой потолочной розеткой, и ей казалось, будто солнце никогда не заходило. Когда она впервые посетила галерею «Тейт Модерн»[32], там проходила инсталляция. Зал чем-то напоминал турбинный. Высоко на дальней стене находился полукруг, который отражался в зеркальном потолке, образуя полный круг — этакую апельсиновую луну. Люди лежали на полу и смотрели в потолок на самих себя, размахивая руками, словно делали снежных ангелов. Они создавали целые композиции с другими, незнакомыми им людьми (потому что нельзя создать композицию в одиночку); словно члены команды по синхронному плаванию, они сгибали руки и ноги, переплетая конечности с конечностями тех, кто лежал рядом. Жаль, что здесь никого, кроме нее, нет, а так хотелось бы быть одной из многих.

Почувствовав на бедре холодную нотку металла, она возвращает свои мысли в настоящее. Ей не видна линия, по которой движется лезвие, но она хорошо знает его след. Интересно, это тот же нож, которым пользуется и она.

— Тебе ведь нравится, да?

Разумеется, нет. Но тело предает ее. По коже бегут мурашки, и она ёжится. Или она ёжится, и по коже бегут мурашки. Тело реагирует так же, как если бы он проводил пальцами по ее пояснице, касался губами шеи. Оно реагирует так, как всякий раз реагирует на любого мужчину, и эта реакция когда-то заставляла ее чувствовать себя запрограммированным роботом. Теперь же она чувствует, что происходит что-то не то. Но вряд ли стоит беспокоиться. Потому что это уже не ее тело. Оно принадлежит ему. Приняв это решение, она чувствует облегчение, оно позволяет сознанию переключиться на другие вопросы.

Поглаживая одной рукой ее лицо, он проводит кончиком ножа по внутренней стороне ее бедра от колена до промежности. Для этого ему пришлось раздвинуть ей ноги, но она не чувствует стыда за свою некрасивую позу. На периферии ее зрения очертания его руки становятся расплывчатыми. Его уверенность поражает: он держит нож так, будто и раньше ему приходилось наносить порезы. Шея начинает болеть, оттого что она смотрит на него из неудобной позы, поэтому она откидывается на подушку и снова упирает взгляд в потолок. Она могла бы проецировать потолочную розетку. Каждый день — другую. Может, попросить у него проектор? Он бы снимал в течение дня небо и, вернувшись домой, отдавал ей, а она разбрасывала бы небо в пикселях по потолку.

Он снова ведет ножом по ее ноге, на этот раз более уверенно, и она сжимает колени, резко, с шумом, втягивая воздух. Острие ножа вонзается; она чувствует, как теплая струйка крови вырывается из-под кожи и стекает по ноге. У нее выступают слезы, но она не хочет плакать. Вместо этого она стискивает зубы. Так еще больнее, чем когда она делает это сама. Рыдание угрожает захватить ее всю, но она не позволяет ему вырваться. Она все еще держит ситуацию под контролем. Ей придется быть сильной; теперь ей есть о ком позаботиться. Она представляет какими узорами покрыла бы потолок, если бы только здесь были зеркала и люди, которые помогли бы ей.

— Открой глаза.

Она не хочет открывать глаза, но научилась повиноваться. Он держит перед ее лицом зеркало. Его локоть пригвоздил ее к кровати, как кол.

— Не закрывай глаза. Хочу показать тебе, как ты выглядишь, когда кончаешь.

Он быстро проводит ножом по ее ноге. Нож жалит, поскольку ее провинившееся тело открыто воздуху. Она смотрит на девушку в зеркале, пытаясь не отвести взгляд от ее глаз, которые прямо перед ней, когда они судорожно жмурятся. Возможно, он прав и она на самом деле так выглядит, хотя и не подозревала об этом.

Она ждет, когда из нее начнет выходить воздух, но ничего не происходит. Он будто разбирает ее тело, раскладывает его части на промасленном брезенте и строит планы, как в один прекрасный день соберет ее обратно, как слаженно работающую машину. Вставая, он бросает нож на пол, и циновка из морской травы приглушает ожидаемый стук.

— Клэр, если ты порежешь себя еще раз, я тоже буду резать тебя. Всякий раз, когда ты сделаешь порез, я буду делать тебе еще один такой же. Нельзя постоянно менять себя таким образом.

Выйдя из спальни, он хлопает дверью. Шар света дрожит на конце своего шнура. Если он упадет, обожжет ли он ее? Она закрывает глаза и думает о порезанной ноге. Струйка теплой крови стекает на матрас. На ногах кровь уже подсыхает и похожа на узловатую веревку.

Клэр встает с кровати и идет за ним в гостиную:

— Тебе не следует так поступать со мной.

— Тебе не следует так поступать с собой.

Но это не одно и то же. Как он этого не понимает? Она ненавидит его за то, что он отнял у нее это развлечение, доказал ей, что внутри у нее нет ничего, кроме крови.

— Тело не твое. Не твое. И я могу делать с ним все, что захочу.

— И ты хочешь этого? Хочешь разрушать себя? — На его лице появляется недоверчивое выражение, но оно выглядит неискренне. Он указывает на ее ноги, и пренебрежение буквально сочится из его пальцев. — Хочешь вот этого?

Она смотрит на его пальцы и жалеет, что сама не умеет вести себя так уверенно и прямо. И отрицательно качает головой.

— Ты просто ищешь внимания, — говорит он. — Но оно у тебя уже есть. Неужели ты считаешь, что в моей голове есть место для чего-то другого, кроме тебя? Я думаю только о тебе. И эти мысли сводят меня с ума!

Она чувствует к нему жалость — ему так трудно ее понять.

— Пойду прогуляюсь.

Она ждет, что он возразит ей, но он ничего не говорит, поэтому она возвращается в спальню и закрывает дверь.

Если бы у нее был проектор, она бы спроецировала на стены целый лес Надевала бы несколько слоев одежды, заматывала шею шарфом и выходила между березами в балтийскую зиму. Раздевалась бы до майки, намазывала себя солнцезащитным кремом и… включала бы изображения эвкалиптов для австралийского лета. Вместо этого она бросается на кровать. Лежа на спине, упирается ногами в стену. Никогда больше она не почувствует запах эвкалиптов.

Руки не обнаруживают никаких изменений. Ее всегда удивляло, почему беременные женщины поглаживают себя по животу еще до того, как он становится большим. А теперь она знает. Они стараются не пропустить момент, когда живот начнет расти. И она отказывается удивляться, будучи готовой к этому. Усталость, тошнота… Или она думала, что все обойдется без них?

Ее груди наливаются с каждым днем. Она чувствует их тяжесть, они хотят отстраниться от нее, тянутся к кровати, будто самой ей следует находиться в каком-то другом месте. Она сможет лежать на спине до тех пор, пока ребенок не станет слишком большим. А потом она будет лежать на боку.

Когда она встает, у нее кружится голова, и приходится подождать, когда пройдет темнота в глазах. Она находит имплант у себя в руке, сжимает его пальцами. Они не работают вечно, самое большее — несколько лет, и теперь у нее есть доказательство, что все это время имплант функционировал исправно, пока она думала, что одна. Больше она никогда не будет такой.

Несмотря на постоянное присутствие ребенка, растущего внутри нее, она все острее чувствует одиночество. Ее дни в квартире стали еще более вялыми. Проекты, которые она придумывала для занятия ума, отпали. Газеты с нетронутыми заголовками свалены в кучу, пазл лежит перемешанный. Она чувствует себя спокойной, будто ни внутри, ни снаружи нет ни приливов, ни отливов, и для нее нет местечка, за которое можно было бы ухватиться и причалить.

Ей хочется свалить всю вину за ее беременность на него, но она знает, что это всего лишь дело случая. Или времени, в которое она уже давно перестала верить. Она не хочет рассказывать ему о ребенке, но как можно не сказать? Заметил ли он, что тампоны в шкафчике в ванной лежат нетронутые, а ее тело изменилось?

Комнатное растение обвиняет ее в неверности. «Раньше мы были только вдвоем — я и ты, — будто говорит оно ей. — Ине предполагалось, что ты приведешь в нашу жизнь кого-то еще. Здесь нет места для большой компании».

Она старалась не обращать внимания на растение, но оно продолжает изводить ее. Всякий раз, когда она кладет руку на живот, его листья неодобрительно шелестят. Поэтому она каждый день уносит растение в ванную и возвращает его в гостиную только перед приходом Энди. Когда она идет в туалет, она накрывает его полотенцем, чтобы не видеть. Жаль, что вес полотенца недостаточно укрощает растение и оно не оставляет ее в покое. Когда она снимает полотенце, его листья, кажется, разворачиваются еще шире, продолжая источать свое разочарование в ней. Взяв горшок с растением в руки, она прижимает его к бедру, ногой распахивая дверь ванной, и вдруг понимает, что держит растение так же, как будет держать ребенка. Близко к себе, надежно обхватив руками. Не позволяя ему выскользнуть из рук.

Он перекатывается на другой бок, откидывает одеяло и проводит рукой по ее плечу. Она не просыпается. С таким же успехом она может находиться далеко, и его раздражает, что он не посвящен в ее мысли.

— Сны интересны только тому, кто видит их, — отвечает она на его расспросы.

Он просит ее рассказать, что происходит в ее сознании ночью, но она отказывается. Он боится, что ей снятся места, в которых он никогда не был и о которых не знает. А вдруг она предпочла бы находиться именно там?

— Тебе снится Австралия?

— Я же сказала, мои сны ничего не значат. Пляж, скалы. Часто снятся джунгли, и в них лианы раскачиваются, как в мультиках. В моих снах нет реальных людей, нет смысла. Энди, сны — всего лишь обрывки мыслей, оставшиеся после прошедшего дня.

Но однажды ночью она внезапно проснулась, тяжело дыша, словно долго бежала.

— Мне приснилось, что у меня выпадают зубы. Все до единого. И даже больше, чем у меня было. Они просто продолжали вырастать, заполняя рот, и мне приходилось выплевывать их. Они рассыпались по всему столу, падая один за другим между моими пальцами.

Обняв ее, он расспрашивал о подробностях, страстно желая проникнуть в этот крошечный фрагмент ее мыслей. Но больше она ничего не рассказывает, ее страх проходит так же быстро, как и возникает. В конце концов она снова уснула и на следующий день ничего не упоминала о ночном кошмаре.

Слушая ее тихое дыхание рядом с собой, он ревнует; ему редко снятся сны. Чаще он лежит в состоянии беспокойного бодрствования: его сознание лихорадочно работает, а тело умоляет дать ему отдохнуть. Он и сейчас чувствует то же самое, прижимаясь к ней, словно стараясь наполнить себя ее покоем. Но ничего не выходит, она продолжает спать, а он встает с кровати и идет в ванную.

Он уже начал задумываться о жизни без Клэр. В такие моменты она так далеко от него, что ее физическое присутствие скорее приносит мучение, чем успокаивает. Конечно, он понимает, что ее следует отпустить, но его беспокоит, что будет дальше. Она все расскажет полиции, и он отправится в тюрьму. Вот как разрешится ситуация, и это единственное правильное решение. И хотя и трудно смириться с такой вероятностью, все-таки именно жизнь без Клэр беспокоит его больше, чем жизнь в тюрьме. Отправка писем, ожидание часов свиданий с посетителями — всего этого было бы недостаточно. Хотя и намного хуже, чем долгие дни, которые он проводит на работе, с нетерпением ожидая возвращения домой. Станет ли она навещать его? Но эту мысль он отбрасывает. Она любит его и обязательно будет приходить на свидания.

В ярком свете ванной комнаты он изучает в зеркале свое лицо. Темные круги под глазами, кожа кажется какой-то обвисшей, будто череп стал меньше. С каждым днем он все больше напоминает своего отца, неуклюжего и взволнованного, будто его постоянно застают врасплох. Он боится, что, вырвавшись из их маленького мирка, она забудет проявлять свою любовь. И у него, как и у отца, не останется ничего, кроме воспоминаний о лучших временах. Нет, он не может отпустить ее.

Он заслужил любовь Клэр, сделал все, чтобы это случилось. Возможно, именно в этом отец и допустил ошибку. Посчитал, что любовь возникает уже полностью сформированной. А когда его жена ушла, у него будто украли это чувство, и ничто не могло заполнить образовавшуюся пустоту. Энди уверен, если бы отец уделял их любви больше внимания, мать не ушла бы. Ничто нельзя принимать как должное.

Он выключает свет в ванной и возвращается в спальню. Забирается под одеяло и обнимает ее:

— Клэр?

Он знает, что она не спит, а только притворяется.

— Клэр?

Он целует ее в шею, проводит рукой по бедру.

— Ну что еще?

— Клэр, давай поговорим.

— Я сплю. — Она потягивается, будто хочет продемонстрировать свое сонное состояние.

— О чем ты думаешь?

— Я не думаю, я сплю.

— Клэр… — Он притягивает ее и, развернув, прижимает к себе.

Ее глаза медленно открываются, смотрят на него, закрываются.

— Ну, давай поговорим.

Теперь они не так много разговаривают, как раньше, и он беспокоится, что дело дойдет до полного молчания. Были ночи, когда они, казалось, не могли перестать трахаться, чтобы поговорить. Или перестать говорить, чтобы потрахаться. И вот они почти не занимаются ни тем, ни другим, и он снова спрашивает себя, настоящая ли она. Боится, что его втянули в какую-то сложную игру. Неужели она надоела ему?

— Ты не хочешь разговаривать со мной?

Она снова открывает глаза и смотрит на него с презрением:

— Да, Энди, я не хочу разговаривать с тобой. Я хочу спать.

Он чувствует, как внутри скручивается гнев, готовый выстрелить как пружина.

— Ну, ведь не всегда бывает так, как ты хочешь, верно? — Он придерживает ее за плечи, чтобы она не могла отползти.

В коридоре горит свет, и от него ее волосы кажутся красным ореолом вокруг лица. Он ждет, что она зарычит, как сказочный лев. Но она молчит, и ее глаза остаются открытыми. Ее тело напрягается, она становится более настойчивой, и ему все труднее удерживать ее в своих объятиях.

— Ладно, я проснулась. О чем ты хочешь поговорить, милый?

Милый. Он отпускает ее плечи, отворачивается и ищет. Ее рука пробирается к его груди, но натыкается на сложенные руки. И все на ощупь, как существо, привыкшее жить под землей.

— Энди, ну, что случилось?

Другая ее рука проскальзывает между его шеей и подушкой, пальцы поглаживают его по щеке. Ему хочется повернуться и поцеловать их, но он сдерживается.

— Мне снился снег, — говорит она. — И еще снеговик, которого мы слепили, когда я была совсем маленькой. Мы поднялись на вершину холма недалеко от нашего города, там снег лежал лишь местами — пятнами, а между ними виднелась трава, и, вероятно, на следующий день он растаял. Но мы собрали достаточно снега, и нам хватило на снеговика, а в моем сне он был даже больше меня.

Он представляет себе этого снеговика: с кривой улыбкой и животом до земли.

— А из чего были его глаза?

Она на мгновение замолкает, затем отвечает:

— Из эвкалиптовых орешков. А рот — из эвкалиптового листика. — Она крепко прижимается к нему. — Может, мы как-нибудь сходим погулять, когда выпадет снег?

Ее голос громко раздается в его ухе. Он согласен пойти гулять, когда выпадет снег. Согласен, чтобы все закончилось. Он устал от забот, устал от того, что время отказывается признавать само их существование. Ничто не изменилось и не стало лучше, все осталось по-прежнему, и он хотел бы не усугублять ситуацию еще больше, а свободно приходить и уходить, когда ему заблагорассудится.

И тогда он рассказывает ей о своем детстве, говорит о снеге, каким видит его в воображении, а не о той серой, затоптанной слякоти, по которой пробирается зимой на работу. Рассказывает, как катался на санках с матерью. Она обхватывала его ногами, и он сидел будто в автомобильном кресле, а над его головой раздавался ее пронзительный голос, когда они съезжали с холма: «Быстрее, Андреас! Быстрее, как ветер!»

И он волновался, что не сможет ехать быстрее, но она, казалось, не возражала, и когда они добрались до конца спуска, она так смеялась, что свалилась с саней. И ее ноги, все еще обвитые вокруг него, увлекли его за собой в снег.

— Энди, ты, наверное, скучаешь по ней?

Голос Клэр успокаивает, и он не хочет разочаровывать ее.

— Конечно. — Но правда заключается в том, что он не скучает по ней. Нет смысла скучать, если не можешь вернуть.

— Сколько тебе было лет, когда она ушла?

Сначала он решает не отвечать и притвориться спящим. Вспоминает коробки, составленные в незанятой комнате в квартире отца. На коробках нет адреса, куда их можно было бы отправить. Вещи, которые были не нужны его матери, но с которыми отец не хочет расставаться. Он все еще не выбросил клочок бумаги, который дал ему отец, с ее телефоном и знаком плюс, указывающим на то, что номер международный. Он не звонил по этому номеру и не хочет знать, в какой стране она живет. Но сейчас уже почти лето. Скоро она приедет в Берлин, и он чувствует, как его мир опадает в себя. Он стал взрослым, но она осталась прежней, той самой мамой для его пятилетнего «я».

— Пять, — произносит он наконец.

— Ого! Совсем немного.

— Я уже рассказывал тебе.

— Когда?

— Помнишь, рассказывал, как ждал тогда в детском саду, — отвечает он.

— Это когда твоя мама уехала навестить бабушку?

— Да. — Удивительно, почему он не говорил об этом раньше? Все получилось так легко и теперь не кажется таким уж важным. — В тот день я видел ее в последний раз.

Он слышит, как она судорожно вздыхает.

— И она ни разу так и не приехала?

— Она поехала навестить свою бабушку и осталась там. — Он поворачивается к ней. И она не отрывает взгляда от его лица. — Она всегда хотела уехать из Восточной Германии. Отец говорит, что это был ее единственный шанс.

— Почему же она не взяла с собой тебя? Почему вы не уехали все вместе?

— Не могли. Ей дали визу для посещения Запада только при условии, что она оставит нас здесь, мужа и ребенка, это как страховка. Посчитали, что тогда она обязательно вернется. Мать воспользовалась Берлинской стеной как предлогом, чтобы никогда не возвращаться, а отец — как поводом, чтобы не следовать за ней.

— А твой отец знал? Они вместе придумали этот план? Энди никогда не задавал отцу этот вопрос: ответ был так же очевиден, как и коробки, составленные в незанятой комнате, ждущие, когда она вернется и распакует их.

— Мой отец просто жалок. Он взял и отпустил ее.

— Но он знал?

— Она оставила ему записку, что бабушка заболела и что она уезжает в Ганновер и вернется через несколько дней и чтобы он забрал меня из детского сада. Он не знал, что она никогда не вернется. Даже считал, что она может вернуться после того, как рухнула Стена. Больше от нее не было никаких новостей. И все же он ждал. И до сих пор ждет.

— До сих пор?

— Она приедет в Берлин.

— Когда?

— Скоро. — Энди отворачивается от Клэр и смотрит в потолок, пытаясь разглядеть в темноте, где горит свет. Считая в уме, он быстро-быстро моргает, не позволяя слезам покинуть глаза. — Я не собираюсь встречаться с ней.

Клэр ничего не говорит, а ему так надо, чтобы она что-нибудь сказала.

— Да я ее и не знаю. Она чужая. — Он поворачивается к Клэр и целует ее в нос. — В отличие от тебя. О тебе я знаю все.

Каждый день она придумывает что-нибудь новенькое, что покажет Энди, когда он вернется домой. Пытается отвлечь его внимание от себя, от своего меняющегося тела, оттянуть надвигающуюся катастрофу. Все началось с книг: она расставила их в соответствии с цветом корешков, в следующий раз определяющим критерием была высота.

Она оттачивает у стены стойку на руках. Занятие напоминает ей о школьных перерывах на обед, когда, заправив платья в панталоны, они кувыркались во дворе. Было так много свободы в том, чтобы находиться вверх ногами, и еще это было недоступно мальчишкам. Она опускает руки на пол и рывком поднимает ноги вверх, но первые несколько секунд ей не удается удержать ноги, и они опускаются на пол одна за другой. Поначалу она проделывала это упражнение очень осторожно — не привыкла забрасывать свое взрослое тело вверх ногами. Но теперь она просто опускает руки, закидывает ноги назад, позволяя им удариться о стену. В таком положении она чувствует, как к лицу приливает кровь и начинают дрожать руки. Касаясь головой стены, она выгибает спину и в конце концов, когда уже больше не может держаться, с глухим стуком опускает ноги на пол.

Она делает стойку на руках посреди комнаты, удерживая равновесие и считая до пяти, потом до восьми, затем до десяти. Она ходит на руках, сначала быстро, инерция толкает ее вперед, но по мере того, как она все лучше и лучше держит равновесие, «шаги» ее рук становятся медленнее и увереннее.

Она упражняется в стойке на руках каждый день, и от ее пяток уже появились отметки на стене, показывающие ее перевернутый рост. Но вот отметки от пяток забыты, и она задумывается о матери Энди, о своей маме, о мире, который остался где-то далеко. Почему мама до сих пор не разыскала ее? У нее так много вопросов, которые она хочет задать своей матери. Неловко, конечно, было бы обсуждать с ней эту ситуацию, и Клэр сомневается, что когда-нибудь станет это делать. Но она прокручивает разговору себя в голове, отвечая на свои вопросы так, как, скорее всего, ответила бы ее мама. Она спрашивает свою мать, не повредит ли стойка на руках ребенку. Мама смеется и интересуется, зачем Клэр вообще стоит на руках.

После того как мама развеяла все ее тревоги, Клэр достает из жестяной банки все пакетики с чаем и кладет их в кастрюльку. Она льет на них горячую воду, и чай на глазах становится темно-коричневым. С помощью зубной щетки Энди она рисует этим недоделанным чаем на стене. Получается не очень хорошо: жидкость струйками бежит вниз. Она относит кастрюльку обратно в кухню и, быстро помешивая, добавляет в чай муку. Вернувшись в гостиную, она рисует на стене истребители, из-под крыльев которых вылетают огонь и бомбы, падающие на землю. Рисует спирали дыма, который поднимается от самого пола, и пилотов под парашютами, спускающихся к плинтусам. Такую картинку любила рисовать ее сестра, когда они были маленькими. Она же, напротив, рисовала пейзажи: река, извивающаяся среди холмов, в углу страницы — солнце, лучи которого бьют вниз. Все в перспективе, старательно стремящейся к исчезающей точке Обычно она приправляла этот пейзаж коттеджем, овечками, похожими на облачка, железнодорожными путями, прудом, заросшим тростником, — всем необходимым для сельской безмятежной жизни. Но для квартиры эти сказочные картинки слишком статичны, ей хочется, чтобы изображения двигались, поэтому она рисует двухмерные самолеты в стиле мультсериала «Роджер Рамджет»[33] — с пузырчатыми окнами и крыльями, изогнутыми от скорости.

В спальне она рисует над кроватью радугу на всю стену.

Она делает смесь из зеленого чая и еще одну из томатного соуса, но радуга все равно получается довольно мрачная, и Клэр приходит к выводу, что малышу такая радуга не понравилась бы.

Он хочет сделать ей больно. Хочет избавиться от ее удушающего присутствия. Это неистребимое желание нарастает медленно. Он просыпается и чувствует рядом с собой ее тело. Его руки скользят под ее грудями, обнимая ее. Она расслабленная и податливая, и он входит в нее сзади. Она двигается в такт с ним, и, когда он кончает, ему хочется оттолкнуть ее. Слишком просто. Он хочет узнать, где находятся грани цы, как далеко он может войти в нее.

Вернувшись с работы, он ходит по квартире, проверяя, что изменилось за день. Рассматривает картины, нарисованные на стене. Они ужасны, наивны, будто их рисовал ребенок, и какие-то злые. Коричнево-зеленые, цвета выцветшего камуфляжа. Он смоет их; он должен заставить смыть их ее. Куда бы он ни посмотрел, он замечает что-то от Клэр. Его квартира больше не имеет отношения к нему, и возникает желание упаковать все ее вещи в коробки, составить их в углу, а стены снова покрасить в белый цвет. Он стоит перед галереей приколотых полароидных снимков и разглядывает ее изображения. Он приносит к стене стул от обеденного стола и забирается на него. Теперь ее последние фотографии оказываются на уровне его глаз. Ее лицо стало более прямоугольным. Он идет в прихожую и достает из сумки утреннюю фотографию. Сравнивает ее с тем, как она выглядит сейчас.

— Ты подстригла челку. — Он чувствует, как в висках стучит кровь. Она обрезала волосы где-то в промежутке между тем моментом, когда он сфотографировал ее, и сейчас. Весь день, пока он находился на работе, фотография была неточной. — Ты изменила свою внешность. — Он старается говорить ровным голосом. Держит снимок в руке. — Я фотографирую тебя и поэтому знаю, как ты выглядишь каждый день, а ты самовольно изменила внешность.

Она медленно кивает. Подстриженные волосы кивают вместе с ней.

— Клэр, да ты достала уже! Я не прошу многого, пусть просто все остается как было! Зачем ты так поступаешь со мной? — Схватив ее за руку, он заставляет ее взглянуть на снимок, который достал из сумки. — Вот посмотри! Вот так ты выглядела утром. И я считал, что именно так ты выглядела сегодня. А когда я прихожу домой, выясняется, что ты выглядишь совсем по-другому. Зачем ты так поступаешь со мной?

— Я решила, что так будет красиво. Хотела сделать тебе сюрприз. Думала, тебе понравится.

— Покажи мне! Покажи мне, как ты это сделала. Ты взяла кухонные ножницы, да?

Не выпуская ее запястья, он направляется в кухню. Открывает ящик со столовыми приборами, достает ножницы. Между их лезвиями застрял рыжеватый волос.

— И что потом? Ты пошла в ванную?

Широкими шагами он идет по коридору, чувствуя, как она дергается у него за спиной.

— Энди! Энди, ладно. Я покажу тебе. Покажу!

Он вталкивает ее перед собой в ванную и включает свет. Он хочет видеть в точности, как она это сделала, хочет знать, что она делает, когда его нет дома.

— Покажи мне, как ты это сделала.

Он бросает ножницы в раковину. Ударившись о фаянсовую поверхность, они лязгают, затем затихают. Он видит волосы в раковине, несколько волосин прилипли к мылу. Те самые волосины, которым следует все еще быть у нее на голове.

Она берет ножницы. Свободной рукой приглаживает волосы вперед.

— Я всего лишь хотела чуть-чуть подстричь их, — оправдывается она дрожащим голосом. — Вот так я взяла ножницы и вот так подрезала волосы. — Она изображает, как ножницы пересекают лоб по прямой линии.

— Почему же ты не спросила меня, Клэр? Я бы сам подстриг тебя. Нельзя просто взять и все изменить. На все есть свои причины, уже давно пора бы это усвоить. И это касается не только твоей внешности.

Она не смотрит на него, опустив руку с ножницами:

— Это всего лишь волосы. Они снова отрастут. Это же такой пустяк!

Он делает шаг вперед и выхватывает у нее ножницы. Стоя позади нее, одной рукой он удерживает ее тело, заставляя ее смотреть в зеркало прямо перед собой. Он прижимается к ней всем телом, пропустив левую руку у нее под мышкой, он держит ее за подбородок. Он впитывает в себя их отражения, особенно их голов, которые находятся совсем близко друг к другу. Он доволен тем, что его тело больше, а она намного меньше его.

— Ты понимаешь, что ты стала совсем другой? Видишь, как все изменилось, когда я смотрю на тебя?

Он вглядывается в отражение ее широко раскрытых глаз. Их взгляд устремлен на его двигающиеся губы. Он смотрит на ее челку, на открывшийся лоб. Он никогда бы не подстриг ей челку таким образом: такая челка придает ей туповатый вид.

Он раскрывает ножницы и подносит их к ее лицу:

— Когда твои волосы отрастут до этой линии, я сам подстригу их тебе.

Ее тело напрягается под его рукой. Он выбирает у нее на лбу точку и с силой вдавливает ей в кожу острие ножниц.

— Энди!

Он тут же отнимает ножницы, и кожа медленно расправляется. Одним плавным движением он проводит лезвием ножниц по ее лбу. Из неглубокого пореза сочится кровь, и он с удивлением замечает, как легко прощупывается под ножницами кость ее лба. Бросив инструмент в раковину, он смотрит на ее отражение. По ее щекам катятся слезы, а кровь скапливается под кожей лба в одном месте. Он пристально смотрит на свое отражение. Он выглядит так же, как и сегодня утром, после того как почистил зубы.

Ее тело дрожит, и он притягивает ее к себе:

— Не плачь, Клэр. Только не плачь. Я лишь показал тебе, что существуют определенные правила. Без них никак. — Прижимая ее к себе, он водит пальцами по ее волосам. Она дрожит, похоже, слезы заканчиваются. Он отпускает ее, но хватает за руку: — Ничего не нужно менять. — Он целует ее в лоб, и ее кровь остается у него на губах. — Я люблю тебя такой, какая ты есть. Больше не поступай так с собой.

Нежно сжав ее руку, он выходит из ванной.

Так дальше продолжаться не может. Она поднимается с пола и тянется. Делает круговое движение плечами, сначала одним, потом другим. Движения получаются более плавными, когда она перекатывает плечи назад, а не вперед. Суставы хрустят и трутся. Интересно, это нормально или нет, но затем она решает, что это неважно. Нормально или нет, есть так как есть. Похоже, ее тело сжимается, хотя ему положено расти. Икроножные мышцы исчезли, и, когда она встает, колени дрожат. Она пытается встать на одну ногу и шатается.

Она не знает точно, сколько времени уже находится в этой квартире. Солнце светит ярче, чем раньше, и дожди идут реже. Но когда они все-таки идут, это настоящий ливень. Теперь она знает разницу между дождиком и ливнем. Между дождем и мокрым снегом. Небо часто бывает голубым — наверное, близится лето.

Она понимает, что это не так уж трудно выяснить по газетным датам, но она предпочитает не делать этого. Это ложь. Она намеренно сворачивает газеты так, чтобы даты были не видны. Она не хочет знать, прошла ли она уже полпути или все еще впереди. Если ей суждено остаться здесь навсегда, то никакой отметки половины пути не будет. Она поднимает одну руку над головой, потом другую.

Встает на цыпочки. Она может тянуться только несколько секунд, затем падает вперед. И делает еще одну попытку.

Раздается звонок в дверь. Она даже и не знала, что на двери есть звонок, но сразу же узнала его звук. Кто пришел навестить ее? Она опускает руки и подходит к проигрывателю, чтобы сделать музыку тише.

Снова раздается звонок в дверь. Она выключает музыку и ждет.

— Андреас? — С лестничной площадки доносится женский голос. — Андреас? Bist du da?[34]

Она тихо проходит в прихожую и останавливается у входной двери.

— Andreas, ich bin’s, Ingrid. Ich bin’s, Deine Mama [35].

Она чувствует приступ тошноты. Мама Энди. В животе возникает ощущение тяжести, ее вот-вот вырвет. Она протягивает руку к двери, как будто хочет ее открыть, но, конечно, не может.

Она убирает руку и прислоняется к двери головой. При этом раздается негромкий глухой стук, и, услышав его, мать Энди говорит с большей настойчивостью:

— Андреас? Эй? 1st jemand da?[36] Есть тут кто?

— Привет. — Это слово само слетает с губ Клэр, и непрошеного приветствия достаточно, чтобы вызвать ответ.

— Привет? Wiirden Sie mich bitte hereinlassen? Ich bin Andreas' Mutter[37].

— Tut mir Leid, aber ich spreche Englisch[38].

Извиняясь, она надеется, что мама Энди поймет безнадежность этого разговора и уйдет. Он не захочет видеть свою мать, в этом она уверена. Ингрид не может оставаться здесь, не может находиться здесь, когда он вернется.

— Вы говорите по-английски? Андреас живет здесь? Андреас. Женщина постоянно повторяет это имя, и оно звучит как совершенно чужое. Может ли человек по имени Андреас быть менее сложным, чем тот, кого зовут Энди? Ей нельзя разговаривать с его матерью: он будет в ярости. Но она не может и лгать.

— Да.

Молчание.

— Меня зовут Ингрид. Я мама Андреаса. Можно я войду?

— Нет, к сожалению, нельзя.

И это правда. Она довольна, что ей не приходится выкручиваться.

— Вы не можете меня впустить?

— Нет.

— Так вы девушка Андреаса? — Пауза. — Или его жена?

Клэр представляет свадьбу, на которой эта женщина и отец Андреаса, заплаканные от счастья, будут сидеть на церковной скамье и обмениваться поздравлениями и объятиями с ее матерью.

— Да, его девушка. — Фраза звучит так, словно она говорит на неродном языке.

— Простите, я не хотела показаться грубой.

— Все в порядке. — Она сама удивляется легкости своего голоса. Он звучит почти жизнерадостно. — Я его девушка.

— Прекрасно. Я имею в виду, я рада, что у него есть девушка. — Пауза. Как вас зовут?

— Клэр.

— Клэр. Очень красивое имя.

— Спасибо. — Ей нравится, как развивается разговор.

Она ни разу не сказала чего-то неправильного.

— Клэр, когда Андреас вернется домой? Мне бы очень хотелось повидаться с ним. Можно я подожду его в квартире?

— Я не знаю точно, когда он вернется. И его нельзя ждать здесь.

— Почему?

Она уже подумывает о том, чтобы вернуться на свое место на подоконнике и спросить телевизионную башню, как именно ей следует поступить. Она не помнит, как выглядит сегодня. Возможно, Ингрид не ожидает, что она будет выглядеть именно так. Клэр почти раздета и уж точно одета не так, как нужно для встречи с матерью Энди. Она не может отпереть дверь.

— Это плохая затея, — говорит она. — Мы не принимаем гостей.

И нгрид не сразу нашлась что ответить.

— Ну… может, тогда вы скажете ему, что я приходила? Я недолго пробуду в Берлине, но очень хотелось бы увидеть его. И еще, Клэр, мне хотелось бы познакомиться с вами, как подобает.

Она думает, что тоже хотела бы познакомиться с Ингрид. В конце концов, она же какая-никакая, но мать. И у Клэр накопилось много вопросов к любой матери. Но, наверное, будет лучше просто спросить у себя самой.

— И нгрид, по-моему, он не захочет видеть вас. И я не могу обещать, что скажу ему о вашем визите. Не хочу расстраивать его.

— Но он же мой сын, Клэр. Я хочу увидеть его.

— Я понимаю.

По обе стороны двери повисло молчание. Она гадает, когда Энди вернется домой. Водит ладонями по глянцевой поверхности двери; интересно, мать Энди делает так же?

— Вы ведь не видели его с тех пор, как он был ребенком, так?

Ингрид долго не отвечает, и Клэр уже начинает сомневаться, не ушла ли та.

— Так. Но прошло уже столько времени.

Молчание льется через край, и она смакует его: приятно что-то делить с другим человеком

— Тогда все было очень непросто, со Стеной и… и с тем, как сложилась жизнь, — продолжает Ингрид. — Получилось совсем не так, как я хотела.

— Вы бросили его здесь?

— Да.

Ингрид вздыхает, и Клэр хочется взять ее за руку.

— Ингрид, вам, пожалуй, пора идти. По-моему, будет нехорошо, если он застанет вас здесь. Он все еще очень расстроен тем, что вы уехали, и не хочет видеть вас. — Слова так и льются, и она слишком много говорит. Ей не следует ничего объяснять: Энди рассердится, если узнает.

— Клэр, у вас все хорошо?

А Ингрид говорит совсем как ее мама: слова переполнены участием, и голос, пробившись за дверь, устремляется к Клэр, чтобы поцеловать ее в щеку. И она не может говорить, горло сжимается, а глаза становятся слишком велики для головы.

— Клэр?

Она больше не может разговаривать с его матерью. А вдруг она скажет что-то не то, тогда лучше и не представлять, что последует дальше.

— Все нормально, — шепчет она тихим голосом и снова натягивает поводья, и ее голос крепнет. — Я в порядке, и у нас все хорошо.

— Ну, если вы в этом уверены…

Она ничего не говорит.

— Клэр, я оставлю Андреасу записку. Там мои контакты, и он сможет связаться со мной. Вам не нужно ничего говорить, просто передайте ему ее.

Она слушает, как Ингрид роется в сумочке в поисках ручки. Слышит, как та царапает слова на листке, приложенном к другой стороне двери. Внизу раздается шуршание, и листок бумаги проталкивается под дверь.

— А теперь, Клэр, я пойду.

— Хорошо.

Пауза.

— Пожалуйста, сделайте, как я прошу, ладно? Надеюсь, мы скоро увидимся.

— До свидания.

— До свидания, Клэр.

Она уносит листок в гостиную. Ингрид написала свое имя, название отеля и его адрес, номер мобильного телефона и адрес электронной почты. Так много персональных данных. Lieber Andreas, manchmal muss man weit weg gehen, um der Liebe willen. Es tut mir leid. Ich liebe Dich, Deine Mama[39].

Она складывает листок пополам и кладет его между страницами книги. В спальне она снова ложится на кровать. День близится к концу, и потолок становится того же цвета, что и небо. Она закрывает глаза — ей хочется спать.

Ей снится мама. Она приехала в Берлин, разыскивая ее. Стучит в дверь и извиняется. Окликает ее. Клэр открывает дверь, но им нечего сказать друг другу. Мать небрежно целует ее в щеку, спрашивает, нет ли у нее сумок или пальто. Они стоят в дверях, смотрят друг на друга и ждут. Свет в коридоре гаснет, и, когда Клэр выходит к ней на лестничную площадку, матери там нет. Она снова включает свет и оглядывает лестничную площадку. Перегибается через перила. Никого. Она возвращается в квартиру и закрывает за собой дверь.

Когда она просыпается, уже темно, а Энди еще нет дома. Она встает с кровати. Тихо идет в гостиную и достает из книги записку Ингрид. Ей хочется скрутить этот листок в папиросу, но она не позволит себе выкурить ее, пусть слова просто горят, уплывая к потолку. Они пропитали бы кончики ее пальцев, и когда Энди, морща от запаха нос, поцеловал бы их позже, ей не пришлось бы рассказывать ему о записке.

Когда поезд останавливается на его станции, он не встает. Пассажиры выходят, двери с лязгом закрываются, и поезд идет дальше. Он еще глубже сползает на сиденье, и колени касаются пустой скамьи напротив. Сейчас он как никогда похож на отца. Того самого отца, который, вероятно, теперь дома, наливает кофе его матери и старается всячески угодить ей. Он представляет, как отец показывает ей квартиру, убирает книги с кресла или дивана, предлагая ей сесть. Интересно, покажет ей отец ту незанятую комнату? И попросит забрать коробки с ее вещами? Но он знает, что не попросит. Вместо этого отец покажет ей коробки и, воспрянув духом, захочет вместе с ней покопаться в воспоминаниях. А мать, стоя на пороге — возможно, она даже не войдет в ту комнату, — не почувствует ничего, кроме сожаления. Не потому, что ушла, а потому, что вернулась.

Поезд останавливается на следующей станции, а Энди продолжает сидеть. Он рано ушел с работы. Ученики на каникулах, оценки за экзамены выставлены. И все же он не хочет возвращаться домой, там для него ничего нет. Поезд идет дальше. И дело не в Клэр, а в нем самом. Он замечает, что при виде ее у него вспыхивает гнев. Она цепляется за каждую мысль и вырывает ее у него из рук. Он не имеет ни малейшего представления о том, что делает; каждый день так похож на предыдущий, что он запутался. Хочется схватить ее, оттолкнуть в сторону, прижать к стене и заставить исчезнуть. Без нее ему нет смысла существовать; каждый изгиб его сознания жаждет ее. Такое ощущение, будто оно так действует не иначе как в отместку.

Когда поезд снова останавливается, он выходит. Он никогда раньше не был на этой станции. Клэр тоже никогда здесь не была. С таким же успехом это может быть и другая страна. Поднимаясь по ступенькам на улицу он смотрит на часы: на это занимательное путешествие ушло всего несколько минут от его дня. и ему некуда идти, кроме как домой.

*

Полароидные снимки Клэр доходят почти до потолка. Каждый день ей приходится забираться на стул, чтобы прикрепить новый снимок чуть выше предыдущего. Она вдавливает кнопку в стену. Смотрит на недавние фотографии, на которых ее лоб прочертила линия. На первом снимке и на следующем эта линия злая и темная. Затем она прерывается, становится пунктирной, как линия «от-резать здесь» на купоне. На более поздних изображениях линия розовеет. Если посмотреться в зеркало, она хорошо заметна: линия чуть более гладкой кожи, проходящая над глазами, как горизонт, но на снимках она уже не такая отчетливая. Пленка может прощать. А вот она знает, что эта линия никогда полностью не исчезнет.

Обычно она прикрепляет фотографию утром, но не сегодня. Сейчас уже далеко за полдень, и Энди будет дома через час. Он приходит, когда еще светло: дни стали длиннее. Она слезает со стула, не обращая внимания на головокружение — теперь этот обычное дело, — и подходит к окну.

Самоубийство — это то, что совершают другие люди. Но теперь она не видит другого выхода. Она чувствует, как ее тело разрезают и его лоскуты откидывают в стороны, чтобы достать сформировавшийся плод. Ей нельзя втягивать в это дело никого другого. Она устраивается на подоконнике. От нее пахнет. Она не носит носков, уступая погоде. Только футболку. И трусики. Так она ему нравится больше всего. «Мне нравится видеть столько твоего тела, сколько возможно, — говорит он. — А одежду я могу посмотреть и на других». Она не любит себя такой, но кого это волнует.

Глядя на свои ноги, покрытые шрамами от порезов, она видит себя отвратительной, отталкивающей и, наконец, уродливой. Ничто из этого ей не свойственно, но она знает, что должна быть такой. Она смотрит на свои ноги и не может сказать уверенно, принадлежат ли они до сих пор ей.

Внутри разрастается паника. Теперь это чувство так хорошо знакомо ей: живот скручивает и переворачивает, во рту скапливается слюна. Зрительный фокус сужается, под мышками покалывает от пота. Она не должна быть здесь. Ей нужно выбраться отсюда. Но она не может выбраться, выхода нет. Значит, придется умереть. Она не может совершить самоубийство. Она не хочет умирать. Она беременна. Ей нельзя быть беременной. Она не хочет расставаться с Энди. Да что же это такое?! Что с ней не так?

— Да что со мной не так? — Она пробует произнести этот вопрос вслух. Он уплывает безответный.

Она прислоняется головой к стеклу. Пятью этажами ниже — земля. Да даже если и один этаж, и двадцать… Ей не выбраться отсюда.

— Мое место здесь.

Она хочет, чтобы кто-то возразил ей, но никто не возражает.

— Он не может жить без меня.

Ответа по-прежнему нет.

Она смотрит на бледные, испещренные шрамами ноги:

— Никто не опознает меня.

Она идет по коридору к входной двери, касается ее, поворачивается и возвращается к окну гостиной, касается его. Она повторяет этот маршрут снова и снова, будто плавает по кругу в бассейне. Чувствует, как слабеет, но именно этого она и добивается. Упасть, и пусть все исчезнет. Наконец она останавливается у входной двери. В сумраке неосвещенного коридора дверь расплывается в глазах белым пятном. Клэр дергает за ручку, и дверь открывается.

Держась за дверную ручку, Клэр смотрит на лестничную площадку. Сейф, как она и предполагала, стоит у стены. На площадке темно, и только тускло поблескивают ла-кированные перила. Она делает шаг из квартиры. Бетонный пол площадки холодный. Она не отпускает дверь. Это инстинкт: не дать двери захлопнуться, не оказаться запертой снаружи.

Когда она в последний раз пробовала открыть дверь? Она не может вспомнить. Вначале она проверяла дверь много раз в день. Когда Энди уходил, а потом пока весь день ждала его возвращения. Затем она оставила эти попытки — они казались тщетными. Но как она вообще могла допустить такую мысль, если сейчас дверь открыта? Она чувствует себя обманутой. Как давно он оставляет дверь незапертой на второй замок?

Ей надо уходить. Но уйти в таком виде нельзя. Она снова входит в квартиру, собираясь закрыть дверь за собой. Но она не доверяет двери, поэтому, подпирая ее ногой, дотягивается до сейфа и поднимает его. Она возвращается в квартиру и осторожно опускает сейф на порог, чтобы дверь не закрылась полностью. Надо торопиться: он скоро вернется домой.

Она бежит в спальню, вытаскивает из шкафа свой рюкзак Какой же он большой! Отставив его в сторону, она натягивает джинсы. Рядом с рюкзаком валяется ее обувь, она так давно не носила ее, что кажется, будто это вовсе и не ее обувь.

Время от времени она останавливается и смотрит на дверь, проверяя, что та по-прежнему приоткрыта. В гостиной она перекидывает сумку с фотоаппаратом через плечо. Потом снимает ее и снова кладет на стол. Пододвинув стул к стене с фотографиями, она забирается наверх и решительно отрывает один из снимков. За ним спрятан сложенный листок, который она роняет на пол. Это записка от матери Энди. Ей следовало передать ее Энди еще несколько дней назад. «Иногда приходится уезжать далеко, ради любви». Она перевела записку с помощью словаря Энди, слово за словом, стараясь понять намерения Ингрид. Ужасно, когда мать пишет такие слова сыну, но у нее не хватило духу передать записку. Хотелось уберечь его от боли, потому что она знала, что это в ее силах. Развернув листок, она оставляет его на полу, а снимок кладет в карман куртки. Телевизионная башня подмигивает ей. Скорее, скорее! Она хватает сумку с фотоаппаратом и бежит в прихожую.

Она широко распахивает дверь, все еще удивляясь, что снова может передвигаться, и переступает через порог. Она снаружи. Отодвигает сейф в сторону, чтобы захлопнуть дверь, но на мгновение закрадывается страх оказаться запертой с другой стороны, и она оставляет дверь приоткрытой. На лестнице темно, хоть глаз выколи. Она водит рукой по стене, стараясь нащупать выключатель. Ничего. Она снова и снова водит рукой вверх и вниз по прохладному бетону. Ничего. Скорее, скорее! Она несется вниз по лестнице в темноте, спотыкаясь и цепляясь за перила. Внизу сквозь наружную дверь просачивается дневной свет, и она, распахнув ее, бросается во двор. Липа приветствует ее великолепной яркой зеленью, и она идет через дворик, через следующий двор, под арку и на улицу. Она поворачивает налево. На улице есть люди. И она тоже на улице. Она бросается бежать, и сумка неловко болтается на плече, когда она лавирует между людьми, которым некуда торопиться. На перекрестке она смотрит налево и видит телевизионную башню. Та дружески подмигивает ей. Ее красные и белые огни все так же включаются и выключаются, и Клэр с благодарностью направляется в ее сторону.

На мощеных улицах ноги подгибаются от слабости. Она постоянно смотрит не в ту сторону, ожидая встречного автомобиля: боится, что рефлекс приведет ее под колеса. Хочет притормозить, но не может, понимает, что люди смотрят на нее как-то странно, но она бежит, убегает, и ей нельзя останавливаться. Она тяжело дышит и все время озирается вокруг, ожидая увидеть Энди, и удивляется, что видит других людей.

Когда она наконец добирается до Александерплац, ее легкие горят, а ноги дрожат. На площади полно людей, они несут пакеты с покупками, пьют на ходу кофе и разговаривают по мобильным телефонам. Они не обращают на нее внимания, и ей хочется затеряться среди них. Она переходит на шаг и тяжело дышит. Завернув за угол универмага, она видит вывеску скоростной железной дороги. В кассовом зале прохладно, хотя воздух несколько затхлый. Она вливается в людской поток, который движется вниз по лестнице на платформу, и позволяет себе плыть по течению.

Он же не знает, где она. Будет волноваться… Надо было оставить записку. И тут она спохватывается. Она свободна! И больше никогда не увидит его! Теперь она знает, что делать. Она убегает от него как можно дальше.

Когда Ингрид доходит до верхней площадки, ее шаги становятся медленнее. Каждая ступенька кажется знакомой, важность ее предыдущего визита навсегда запечатлела эту лестницу в ее памяти. Она спрашивала о Клэр отца Андреаса. Кто эта подружка их сына? Он ничего не смог сказать. Он никогда не встречался с Клэр, и Ингрид подозревает, что до того момента, как она спросила, даже не слышал о ней. Не получив ответа на свою записку, она больше недели рассеянно бродила по улицам Берлина, пытаясь то вызвать воспоминания, то оттолкнуть их. Ей не хотелось давить на Андреаса, не хотелось навязываться ему, но, устав ждать, она направилась к его квартире, решив удивить сына и сделать больше, чем просто поговорить с загнанным голосом через входную дверь.

Поднявшись на верхнюю площадку, она уже заносит руку, чтобы постучать, и вдруг понимает, что дверь открыта.

— Андреас?

Из квартиры не слышно ни звука.

— Клэр?

Ей хочется встретиться лицом к лицу с этим голосом, отчаянно хочется услышать приближающиеся легкие шаги. Неужели Клэр оставила дверь открытой для нее? Приглашение? Или она не может встретиться с ней, потому что Андреас запретил? Она стучит в дверь, снова и снова выкрикивая их имена. Ни звука. Открыв дверь шире, она входит в квартиру. Похоже, дверь не закрывается из-за сейфа, такие обычно используются в малом бизнесе для хранения мелкой наличности, и их держат в ящике стола. Прикрыв дверь до сейфа, Ингрид опять зовет:

— Эй? Есть тут кто-нибудь?

В квартире она одна. Звук отскакивает от твердых поверхностей и замирает в ее теле. Ей хорошо знакомо это явление. Она идет по коридору мимо ванной и спальни. И не может удержаться, чтобы не заглянуть в спальню, хотя в глубине души чувствует неловкость в том, что мать видит место, где спит ее взрослый сын. Кровать не застелена, белые простыни каскадом спадают на пол, устланный циновками из морской травы. Шторы задернуты, но она замечает рюкзак, выглядывающий из шкафа, словно человек.

В конце коридора она сворачивает в гостиную. Летний свет льется через большие окна, обрамленные белыми шторами. На одной из стен нарисована картина: самолеты и парашюты. Обычно так рисуют для маленького мальчика. У Андреаса есть ребенок? У нее есть внук? Она ищет подсказки, желая понять, каким человеком он вырос. Она ожидала, что его квартира будет темной и закрытой; светлые тона и мебель из ИКЕА удивили ее. Она бы предпочла, чтобы он оказался несчастным. На диване и кресле лежат яркие подушки, на журнальном столике свалены пластинки. В воздухе чувствуется папиросный дым, и она надеется, что Андреас или Клэр скоро вернутся, что они просто вышли пройтись по магазинам или прогуляться в соседнем парке. Она идет через комнату к окну. Смотреть в окно кажется единственным законным занятием для чужого человека, в одиночестве ожидающего возвращения хозяев. Она вспоминает свою квартиру в Берлине, в которой жила много лет назад. Окна были гораздо меньше, а телевизионная башня — еще дальше. Но, в общем-то, все то же самое, и она рада, что они с Андреасом хотя бы в этом похожи.

Она слышит глухой удар. Похоже, хлопнула дверь в подъезд? Ее сердце сжимается; отвернувшись от окна, она смотрит на дверь гостиной. Где же ей встать? Как он отреагирует, когда увидит ее? И тут она замечает стену.

От плинтуса до потолка вся стена покрыта сеткой полароидных снимков. Она выглядит как художественная инсталляция, каждая фотография прикреплена в строгом порядке относительно соседних. На них одно и то же изображение, нет, одна и та же девушка, и инстинктивно она понимает, кто это. Она подходит к этой галерее, чувствуя, как шаги на лестнице повторяют ее собственные. Фотографий очень много — может, две или три сотни, — и с каждой на нее смотрит Клэр. Она улыбается и гримасничает, смотрит вдаль, смотрит в пол, смотрит в окно на телевизионную башню, будто приветствуя знакомого друга. Но куда бы ни падал ее взгляд, каждый снимок изображает только ее. В верхней части стены не хватает одной фотографии, и Ингрид забирается на стул, чтобы посмотреть на снимки по обе стороны от пустого квадрата, очень надеясь получить разгадку к отсутствию Клэр.

На лестничной площадке раздаются шаги, и тогда она видит. На фотографии слева от пустого места Клэр с длинными волосами. А на фотографии справа у нее есть челка и лоб пересекает сердитая линия.

— Клэр? — кричит он, закрывая входную дверь.

Спускаясь со стула, Ингрид слышит, как он поворачивает ключ в замке.

— Клэр, ты здесь?

Его шаги следуют по коридору за голосом.

Она поворачивается и встречается с сыном.

Выражение благодарности

Спасибо всем, кто помог мне пройти путь с этой книгой. Моим родителям, Аннет и Джону, которые всегда поддерживали меня, а также моим сестрам и братьям Стефани, Александру, Ханне, Бриджит и Николасу. Моим друзьям за то, что они позволили мне уединиться. Особая благодарность Анне Иган, Наоми Салигари и Эмме Уэйклинг, которые читали ранние черновики и давали честные и полезные отзывы. Спасибо Франке Тухельт, Дамиану Лентини и Тобиасу Титцу за их помощь по всем немецким вопросам. И огромное спасибо Аланне Иган за все те часы, которые она провела в обсуждении этой книги, и за то, что напоминала мне, зачем мы пишем.

Спасибо всем сотрудникам Scribe, я вас всех очень люблю, особенно Николу Редхаус и Яна Зее. И самая большая и искренняя благодарность — Авиве Таффилд, чей ум и проницательные расспросы сделали эту книгу намного лучше, а мне добавили писательского мастерства.

Примечания

1

Музейный остров — северная оконечность острова Шпреинзсль на реке Шпрее в Берлине, где расположена группа знаменитых берлинских музеев.

2

Небольшой садовый участок (нем.).

3

Остальгия — ностальгия по временам и культуре ГДР.

4

Эгон Шиле (1890–1918) — австрийский художник, яркий представитель австрийского экспрессионизма.

5

Густав Климт (1862–1918) — австрийский художник, яркий представитель венского модерна.

6

Адель Блох-Бауэр (1881–1925) — модель некоторых картин и роковая женщина художника Густава Климта.

7

Шпрее — река, протекающая через Берлин.

8

«Японские тапочки» (англ. Japanese Slippers) — алкогольный кисло-сладкий коктейль, известный также под названиями «Японские шлёпки», «Японские туфельки» и «Японские башмачки».

9

Десятичная классификация Дьюи — система классификации книг, разработанная в XIX веке американским библиотекарем Мелвилом Дьюи.

10

Форт-Нокс (англ. Fort Knox) — хранилище слитков золота в США.

11

Джингл (англ, jingle) — короткая, законченная музыкальная фраза с вокальной пропевкой, представляющая собой музыкальный или вокальный продакшн-элемент оформления радио- или телеэфира; является идентификатором станции, то есть позиционирует ее в эфирном пространстве.

12

Дом террора (или Музей террора) — музей в Будапеште, располагается в здании бывшего Управления государственной безопасности Венгрии и посвящен трагическим периодам тоталитарной истории Венгрии.

13

Штази — Министерство государственной безопасности ГДР (нем. Stasi образовано от Ministerium fur Staatssicherheit).

14

Meine — моя (нем.).

15

Meine Liebe — моя любимая (нем.).

16

Пока (нем.).

17

Эдит Пиаф (1915–1963) — всемирно известная французская певица и киноактриса.

18

«Эйр» {англ. Air) — французский дуэт, основанный в 1995 году, музыку которого относят к жанру электронной музыки, в частности к стилю трип-хоп.

19

The Puhdys — одна из старейших рок-групп Германии, играющая хард-рок и рок-н-ролл.

20

Karat — немецкая рок-группа, основанная в ГДР в 1975 году.

21

City — немецкая рок-группа из Восточного Берлина, основанная в 1972 году.

22

Silly — поп-группа, основанная в ГДР в 1978 году.

23

Unterwasche — нижнее белье (нем.).

24

Damen — женщины (нем.).

25

Доктор Сьюз — американский детский писатель и мультипликатор (1904–1991).

26

Нина Симон (1933–2003) — американская певица, пианистка, композитор, в основном джазовой традиции. Однако в ее творчестве встречается разный исполнительский материал, она сочетала джаз, соул, поп-музыку, госпел и блюз.

27

Один кофе, пожалуйста (нем.; с ошибкой).

28

Один кофе, пожалуйста (нем.).

29

Здесь: один (нем.).

30

Да, очень хорошо (нем.).

31

Здесь: нажать (итaл.).

32

Галерея «Тейт Модерн» в Лондоне — британский национальный музей мирового современного искусства.

33

«Роджер Рамджет» (англ. Roger Ramjet) — американский мультипликационный комедийный сериал, впервые появившийся на экране в 1965 году. Сериал отличается ограниченной, зачастую условной мультипликацией.

34

Ты здесь? (нем.)

35

Андреас, меня зовут Ингрид. Я твоя мама (нем.).

36

Кто-нибудь есть? (нем.)

37

Не могли бы вы впустить меня? Я мама Андреаса (нем.).

38

Сожалею, но я говорю по-английски (нем.).

39

Дорогой Андреас, иногда приходится уезжать далеко ради любви. Мне жаль. Я люблю тебя, твоя мама (нем.).

Content

Мелани Жюстин Берлинский синдром

Жюстин Мелани Берлинский синдром

Часть I

Часть II

Выражение благодарности

Примечания