СБОРНИК ФАНТАСТИКИ

Из журнала

«ТЕХНИКА-МОЛОДЕЖИ»

2021

*

© «Техника — молодежи», 2021

www.technicamolodezhi.ru>

Константин Крутских

Суд Природы

Техника — молодёжи // № 1’2021 (1064)

Рис. Геннадия ТИЩЕНКО

30 марта 2125 года по старому летоисчислению, или сотого по новому, ознаменовалось началом грандиозного празднества, охватившего весь мир — векового юбилея Великой Перемены.

Предстоящие торжества должны были начаться с доклада. На трибуну поднялся генеральный секретарь ООН Михаил Михайлов. И хотя доклад его обещал быть довольно обширным, он не разложил перед собою отпечатанных листков и даже не поставил раскрытого ноутбука — в эту эпоху мозг обитателей планеты был развит настолько, что позволял легко запоминать самые огромные тексты, вплоть до целых романов.

Прервав поднятием ладони бурные аплодисменты, Михаил Михайлов откашлялся, выпил стакан безалкогольного медового напитка и начал свою речь:

— Дорогие товарищи!

Следует заметить, что это слово уже сто лет как стало общепринятым на планете обращением, поскольку все её разумные жители и впрямь чувствовали себя верными товарищами всем окружающим.

— Дорогие товарищи! — продолжал Михаил Михайлов. — Вы все прекрасно знаете, что наши нынешние торжества посвящены величайшему событию в истории Земли. Конечно же, вы все хорошо учились в школе и помните об обстоятельствах, приведших к этому событию, и о его последствиях. И всё-таки я позволю себе кратко напомнить о них.

* * *

Уже пять лет, как на планете бушевали бесконечные пандемии коронавирусов. С тех пор, как первая из них охватила мир в начале 2020 года и продержалась несколько месяцев, это явление стало привычным. Стоило только человечеству спокойно вздохнуть после COVID-19 и казавшегося бесконечным карантина, как уже меньше, чем через год появился COVID-20, за ним 21, 22, 23, 24 и, наконец, 25. Каждый новый вирус оказывался гораздо более жестоким, чем предыдущие, и искать на него управу приходилось всё дольше. Иммунитет больше не вырабатывался и выздоровления не наступало — вирус косил свои жертвы раз и навсегда. К 2025 году люди уже не знали ничего, кроме самоизоляции, и успели забыть, что такое вольная жизнь, забыть, что когда-то они ходили гулять и развлекаться, занимались спортом, смотрели спектакли и слушали живые концерты, что помимо продуктовых, существовали и другие магазины, например, книжные… Любой выход из дома теперь становился как будто вылазкой в тыл врага. Даже те города, что ещё оставались населёнными, напоминали фильмы о Чернобыльской зоне — улицы стояли пустынными, чёрные окна домов казались мёртвыми, хотя в них и уцелели стёкла.

Но, несмотря на принимаемые меры, двадцать пятый вирус стал находить людей и в домах, поэтому новый карантин оказался бессмысленным. Люди в отчаянии высыпали на улицу, сметая всё, что им попадалось на пути, громя любые магазины и унося всё, что попадалось под руку — от продуктов и одежды до техники, которой теперь уж точно не успели бы воспользоваться. И многие из них, не успев добраться до дома, падали замертво. Богачи пытались спастись в глубоких подземных бункерах с фильтрованным воздухом и водой, но зараза настигала их и там. Ни одной страной больше никто не управлял — повсюду царили хаос и разрушение. Тех, кого пощадил вирус, косили голод, холод и антисанитария — ведь мало кто теперь пытался что-то делать для людей, хотя бы просто обслуживать котельную, и их усилий явно не хватало на всех.

Московский зоопарк, как и все культурные учреждения, давно забыл о посетителях. Но, к счастью, там работали неравнодушные люди, понимавшие, что оставлять зверей без присмотра, конечно же, нельзя, поэтому исправно ходившие на работу, несмотря ни на что. Вот только вирусы были беспощадны к ним так же, как и ко всему остальному человечеству.

Бурый медведь Потапыч заметил, что в его клетку уже давно заходит лишь один и тот же старый сторож. Куда подевались все остальные служители, он не понимал, и лишь испытывал сильную благодарность к старику, за то, что тот постоянно приносит ему пищу и убирает клетку. С каждым новым восходом солнца порции становились всё более скудными, а движения сторожа всё более медленными. Старик горбился и громко кашлял, выплёвывая при этом какие-то отрывистые слова, а после гладил медведя между ушей, произнося уже нечто совсем другое.

И вот однажды утром, когда сторож в очередной раз зашёлся в приступе кашля, Потапыч вдруг, совершенно неожиданно для себя, понял — то, что старик произносит в таких случаях, это ругательства, выражающие недовольство собственным состоянием и обвинения в чей-то адрес. А когда сторож принялся гладить медведя по голове, тот уже отчётливо понял, что тот называет его различными ласковыми словами.

Это открытие совершенно ошеломило медведя. Прежде Потапыч привык мыслить лишь зрительными образами, не зная никакого языка, пусть даже самого примитивного. Теперь же его осенило — каждый предмет можно как-то обозначить звуками! А поскольку родного языка у него не было, то он стал припоминать те слова, которыми пользовался старый сторож и другие служители зоопарка. И, к его удивлению, слова вспоминались одно за другим, и даже такие, которые не были связаны с предметами, непосредственно окружавшими его. И Потапыч легко понимал значение этих слов, как будто уже давно проникал в мысли людей, но не сознавал этого до поры. Теперь он знал, например, что чёрт — это некое мифическое существо, которое всё знает и может что-нибудь взять, а телевизор — это такой аппарат, который показывает кино, а кино — это когда снимают различные истории, а снимать — значит… и так далее.

Сперва все эти перемены не удивляли Потапыча, но, усвоив достаточно людских понятий, он догадался, что приобрёл какие-то новые способности. Хотя, конечно, ему было невдомёк, что послужило их причиной. Кроме того, он заметил, что его задние лапы значительно вытянулись, и ему стало трудно ходить на всех четырёх. Теперь Потапыч бродил по своей клетке только на двух, и этот способ передвижения, которым он пользовался раньше лишь изредка, оказался куда приятнее прежнего. И ещё теперь медведь смог сидеть на каменном выступе, согнув обе задних лапы, точно так же, как это делали люди. Такой отдых был тоже довольно приятным. А ещё на передних лапах значительно вытянулись пальцы, а когти, напротив, стали еле заметными — прямо как у старика сторожа!

Осознав существование слов, медведь стал пытаться произносить их вслух. Сперва ему стало ясно, что его гортань и язык не приспособлены для подобных звуков, и всё-таки он не оставлял упорных тренировок. Уже через несколько рассветов (теперь он знал, что правильнее говорить «дней») из его пасти стал доноситься не привычный медвежий рёв, а звуки, напоминавшие ему речь служителей зоопарка, и он понял, что с его телом произошла ещё одна перемена. И вот, когда на следующий день старик вошёл в клетку, положил скудную порцию мяса и стал прибираться, еле двигая метлой, Потапыч отчётливо произнёс:

— Спасибо тебе, добрый человек!

Сторож дёрнулся, будто его ужалила пчела, потом медленно, насколько позволяли покидающие его силы, выдавил:

— Батюшки, вот оно! Не иначе, как горячечный бред! Вот что вирус проклятый вытворяет! А жаль, что это всего лишь бред. поговорить бы и вправду с мишкой.

С этими словами он поспешно вышел из клетки, запер её на замок и, пошатываясь, поплёлся прочь. А Потапыч уселся на камень, обдумывая результат своего первого опыта. Старик точно понял его, но не поверил своим ушам. Ну что ж, это уже неплохо. А ещё засели в памяти слова сторожа: «Вот что вирус делает!» Вирус. вирус. быть может, именно в этом коротком слове и заключается разгадка происходящих с ним изменений?

Обрадованный результатами, Потапыч весь остаток дня тренировался в произношении слов и построении фраз, надеясь назавтра сказать старику уже что-нибудь более существенное. Однако прошёл обычный час кормёжки, а сторож всё не появлялся. Медведь прождал его до темноты, потом до утра, но сторожа так и не было. Своим звериным чутьём Потапыч ощутил — случилось неладное, и добрый старик не придёт уже никогда.

Это означало, что больше никто не будет заботиться о медведе. До зимы ещё далеко, да и жира, достаточного для спячки, он не нагулял. А значит, нужно срочно выбираться из клетки.

Сперва Потапыч принялся трясти прутья своими могучими лапами, но этот звериный метод не помогал. Тогда, впервые в жизни, он задумался, что же делать. Медведь много раз видел, как сторож вставлял в замок ключ и поворачивал его. Что такое замок, Потапыч уже прекрасно знал. А что если удастся открыть его как-нибудь ещё, например, вставив в него палец? Медведь просунул свою лапу сквозь прутья клетки и стал искать замок. Как вдруг, ему удалось нащупать не только его, но и торчавший из него металлический стержень. А к нему крепилось кольцом ещё множество таких же стержней. Не может быть! Это же ключ, который сторож оставил в замке, вместе со всей связкой, видимо, настолько его ошеломил говорящий зверь.

Потапыч легко повернул ключ своими преобразившимися пальцами и, услышав щелчок, потянул дверь на себя. Она поддалась без всяких усилий. Он был свободен! А ведь ещё неделю назад ему никак не хватило бы ума додуматься до такого.

Позвякивая связкой ключей, Потапыч двинулся к административному зданию — он уже знал, что именно оттуда служители приносили пищу. Как вдруг его окликнул чей-то незнакомый голос:

— Эй, друг, помоги мне!

Обернувшись, он увидел вцепившегося лапами в прутья своей клетки здоровенного белого медведя. Ещё издалека было видно, что в его теле произошли точно такие же изменения.

— Ну, чего уставился? — продолжал тот. — Давай, открывай, я же вижу — у тебя ключи есть!

Потапыч задумался, затем, наконец, спросил:

— Ты давно говорить умеешь?

— Ну. — замялся белый медведь. — С неделю, наверное. А что?

— Значит, и ты тоже, — произнёс бурый, отпирая клетку и совсем по-людски протягивая лапу новому знакомому. — Меня зовут Потапыч.

— Яакарху, — представился тот, пожимая лапу так, будто делал это всю жизнь. — Слушай, если мы с тобой стали такими, значит и другие могли?

— Точно! — оживился Потапыч. — И как это я сам не догадался?

Они двинулись вдоль рядов запертых клеток, попутно делясь впечатлениями новой жизни. Вскоре их окликнул ещё один говорящий собрат — большая панда по имени Ти Фу, что как он сразу же объяснил, означало «держащий сухофрукты». И они продолжили обход уже втроём.

В течение полутора часов им удалось обойти весь зоопарк, за исключением аквариума и террариума. За это время небольшой отряд значительно пополнился. Однако выяснилось, что вирус воздействует далеко не на всех животных, и даже не на всех хищников. Потапыч обнаружил, что из жителей зоопарка обрели разум и перешли на постоянное прямохождение лишь все виды медведей — бурые, белые, гризли, гималайские, андские и прочие, а кроме того, их ближайшие родственники — большая и малая панды, а также еноты. Все разновидности кошачьих, собачьих и прочих четвероногих вели себя как ни в чём не бывало. Поэтому медведи, прежде всего, озаботились тем, чтобы не только прокормиться самим, но и их обеспечить питанием и уходом. Не пропадать же братьям меньшим!

Для начала обследовали все хозяйственные и административные здания зоопарка. Еды там нашлось совсем немного, но никому из медведей не пришло в голову поедать травоядных зверей или попадавшиеся кое-где трупы людей. Всех мертвецов облили бензином и торжественно кремировали, причём Потапыч и ещё некоторые произнесли прощальные речи.

Занимаясь хозяйственными делами, Потапыч как-то нашёл в административном здании целый шкаф с книгами. Он уже знал, что это такое. Прочитав названия на корешках, медведь понял, что всё это художественная литература, которую работники зоопарка читали в свободное время. Потапыч взял в лапы одну книгу, потом другую… Ознакомившись с аннотациями всех книг, он аккуратно поставил их на место, решив непременно прочесть в ближайшее время, и только «Сумерки» отнёс в туалет и положил в ящичек для бумаги. Разумеется, все разумные звери уже знали, как пользоваться туалетом и поддерживали чистоту во всём зоопарке.

Ещё до того, как кончилась провизия, медведи вышли за территорию зоопарка. Их встретила картина полного хаоса и разрушения. Им не попался ни один живой человек. Мало того, кругом не осталось ни одного целого автомобиля, ни одной целой витрины. И всё-таки, им удалось набрать достаточный запас продуктов, чтобы обеспечить жизнь зоопарка на несколько месяцев.

Кое-как разобравшись с жизнеобеспечением, медведи задумались над тем, а что же, собственно, дальше? В поисках ответа на этот вопрос, Потапыч и Ти Фу принялись обшаривать директорский кабинет, и вскоре их внимание привлёк непонятный предмет, внешне напоминавший телевизор. Включить его удалось довольно легко, тем более что весь зоопарк, как ни странно, до сих пор снабжался электричеством — вероятно, где-то работала автоматическая электростанция.

Далеко не сразу медведи поняли, что перед ними компьютер. Ведь работники, обслуживавшие их, упоминали о нём довольно редко и сами не совсем понимали, что это такое, а значит, не могли понять и медведи. Тем не менее, через некоторое время Потапыч случайно открыл браузер, где по умолчанию выставлялась одна из поисковых систем. Дальше дело пошло проще, и вскоре удалось выяснить, что это, собственно, за прибор, и что такое интернет. Тогда они решили узнать о том, что же случилось на свете, и долго читали статьи о нынешней и предыдущих пандемиях, потом просто о разных областях человеческой жизни. И тут Ти Фу осенило — а что, если попробовать отыскать другие зоопарки? Список основных зоопарков нашёлся довольно легко, и среди них внимание панды привлёк, конечно же, Пекинский. Перейдя на его сайт, Ти Фу сразу же увидел электронной адрес. Стоило на него нажать, как сама собою открылась почтовая программа. И друзья стали сочинять письмо. Отправив его, выключили компьютер и отправились заниматься текущими делами.

Назавтра Потапыч еле вспомнил обо всём этом — так много забот на него навалилось И всё же, к концу дня он заглянул в директорский кабинет и включил компьютер, ни на что не рассчитывая. Каково же было его удивление, когда почтовая программа загрузила входящее письмо!

Это и впрямь был ответ из Пекинского зоопарка. Потапыч даже не догадывался, какое это чудо. Ведь Ти Фу, как и он сам, вырос в Москве, а значит, мог теперь знать только русский язык. Но по невероятному совпадению, обитатели Пекинского зоопарка понимали по-русски, научившись у кого-то из служителей, хорошо знавшего язык соседней страны и для разнообразия обращавшегося на нём к зверям.

Выяснилось, что в Пекине произошло примерно то же, что и в Москве. Но поскольку там пандемия началась раньше, то тамошние медведи уже довольно неплохо освоились с окружающим миром, в том числе и узнали про интернет. Правда, у них ушло много времени на изучение китайской письменности, но уже за полгода они освоили необходимый минимум — пять тысяч иероглифов, чего никогда не удавалось ни одному человеку.

Теперь, когда наладилась первая связь, дело пошло значительно быстрее. Шастая по сети, медведи случайно узнали о существовании других языков и о программах-переводчиках. Благодаря этому, им за неделю удалось связаться ещё с десятком зоопарков и шестью цирками в Европе, Азии, Америке и Австралии. Выяснилось, что на всех этих континентах людей совсем не осталось.

Медведи стали делиться опытом по выживанию в новом мире, по организации разумного общества. Постепенно добавлялись всё новые и новые зоопарки и цирки. К тому времени, как была установлена связь с последними из них — несколькими бродячим шапито, в Москве и Пекине уже наладилась довольно стабильная жизнь. Удалось организовать поставку продуктов и топлива из ближайших деревень, убрать с улиц и из зданий горы человеческих трупов, а так же разобраться в энергетической, отопительной и водопроводной системах больших городов. К зиме медведи поселились в благоустроенных домах, и на этот раз их вовсе не тянуло в спячку. Работы у каждого было невпроворот, к тому же, всё свободное время приходилось посвящать самообразованию — медведи лихорадочно поглощали весь багаж знаний, оставленный человечеством, не забывая изучать и художественную литературу. И уже к приходу весны любой из них достиг такого уровня, каким мог похвастаться не каждый выпускник прежних институтов. Ещё бы — ведь они могли не только читать с огромной скоростью, но и раз и навсегда запоминать всё прочитанное и услышанное!

Теперь, когда сошли снега, предстояла новая задача. Городские медведи понимали, что их слишком мало, а это значило, что нужно отыскать всех сородичей, скрывавшихся в лесах, а значит, не встречавшихся с человеком и не подхвативших вирус.

К счастью, Потапыч догадался отыскать архивы всех лесных хозяйств и выяснить, где именно живёт больше всего диких медведей и енотов. Именно в эти края и были направлены первые экспедиции. К тому времени городские медведи уже освоили авиацию, и, забегая вперёд, можно сказать, что на протяжении ста лет не случилось ни одной авиакатастрофы с их участием, как и вообще техногенных катастроф, вплоть до автомобильных.

Задача оказалась даже менее сложной, чем считалось поначалу. Во многих местах городских медведей встречали местные жители, уже успевшие эволюционировать — после встречи с егерями, туристами и прочими случайными людьми. Гораздо более трудной оказалась экспедиция в Арктику. Возглавил её Яакарху, и для неё отбирали только белых медведей со всех зоопарков, как генетически более приспособленных к морозу. Но и им удалось встретить нескольких разумных собратьев, столкнувшихся с полярниками и эскимосами в районах Гренландии и Шпицбергена. Они уже научились пользоваться каяками и бить моржей острогами. Были даже такие, кто прочёл роман «20 000 лье под водой» на гренландском языке.[1]

В целом, эволюционизировать всех диких собратьев удалось в течение года. Помня о предстоящей зиме, городские медведи в первую очередь обследовали северные районы Земли, оставив на зимний период наиболее жаркие края Южной Америки и Азии. К следующей весне на планете больше не осталось диких медведей, панд и енотов — все они теперь составляли новый разумный вид, разделявшийся на несколько дружественных народов.

Долгое время незаселённой разумными существами оставалась Африка — ведь там никогда не водилось ни медведей, ни енотов. Однако, уже на третий год после Великой Перемены, мировой совет принял решение направить туда несколько экспедиций для спасения африканской культуры. Прежде всего, были, конечно, обследованы наиболее цивилизованные ранее юг и север. И в числе первых трофеев этих экспедиций оказались «Властелин колец» на языке африкаанс и каирское издание «Туманности Андромеды» на арабском. Эти книги были немедленно доставлены в музеи и объявлены величайшими святынями. Именно они стали символами возрождения африканского континента. Со временем он был полностью заселён медведями, а людей там, как и во всём остальном мире, не оказалось. Не уцелели даже наиболее обособленные племена в самых глухих джунглях.

Так же серьёзную проблему составило сохранение культуры в Австралии. Ведь на этом материке тоже никогда не водились медведи, а похожие на них коалы, на самом деле им совсем не родственны. Поэтому в течение нескольких лет следить за огромной страной приходилось лишь горстке выходцев из зоопарков и цирков.

Однако уже через пять лет в Европе, Азии и Америке подросло молодое поколение, полностью заселившее эти материки. Мало того, что медведь взрослеет гораздо быстрее человека. Медвежата с каждым поколением эволюционировали всё дальше, и ещё быстрее становились специалистами в любом деле. И вскоре уже можно было выделить достаточное число колонистов для Африки и Австралии. Да и первопоселенцы тоже не дремали.

Таким образом, в течение первых десяти лет после Великой Перемены медведям удалось полностью восстановить прежний облик планеты. Снова в полном объёме работали заводы, фабрики и фермы, развивалась наука и культура, тщательно сохранялись достижения прежней цивилизации. Новые хозяева Земли даже освоили все людские языки тех местностей, где поселились, чтобы читать изданные там книги.

Теперь, когда планета была достаточно заселена разумными существами, мировой совет резко ограничил рождаемость, и всё потекло в обычном русле, наступила спокойная, неспешная жизнь. Прежний мировой совет был переименован на старый манер в ООН, и состоял он из самых первых городских медведей. Генеральным секретарём был избран Потапыч, а Ти Фу и Яакарху так же заняли там видные места.

При достигнутых успехах стало можно заняться фундаментальной наукой. Благодаря достижениям медведей, удалось, например, быстро заменить атомную энергетику на более безопасную. В числе прочих наук стремительно развивалась и палеонтология. И примерно в через полвека новой эры удалось выяснить, что именно вирусы были причиной всех резких перемен в биологии. Именно вирус много миллионов лет назад сразил динозавров и выдвинул в первые ряды млекопитающих. Именно вирус когда-то скосил и гигантских млекопитающих, не оставив на суше никого, крупнее нынешних слонов, таким образом расчистив дорогу для современных видов. Наконец, именно вирус стал причиной резкой эволюции обезьяны в человека. А это значит, что новая эра стала просто очередным естественным шагом всеобщей эволюции…

* * *

Завершив свой экскурс в прошлое, Михаил Михайлов снова выпил стакан медового напитка, утёр губы мохнатой лапой и обвёл взглядом зал. Он знал, что на торжественное заседание собрались делегаты со всего мира, и всё-таки не мог не восхититься тем, как много тут разных народов — и белоснежные гиганты-северяне, и жители Китая с чёрными лапами и кругами вокруг глаз, рослые американцы-гризли, и их южные собратья с жёлтыми очковыми кругами, индийцы с белыми манишками и, конечно же, славные бурые европейцы, к которым принадлежал и сам председатель. Было здесь и множество енотов и малых панд, которые за прошедшее столетие достигли полутораметровго роста. Глядя на собравшихся, Михаил Михайлов в очередной раз задумался над тем, как быстро произошла их эволюция. Если его собственный дедушка, тот самый Потапыч, был с виду почти обычным зверем, то теперь любой представитель нового вида ursus sapiens — медведь разумный — имел своё неповторимое лицо, на котором читалась явная интеллигентность. Сейчас дедушка наверняка смотрит его выступление по телевизору. Он ещё крепок, хотя и отошёл от дел — долголетие и железное здоровье уже давно стали нормой на всей планете.

— Что можно сказать о наших предшественниках? — продолжил свою речь генеральный секретарь. — Щедрая Мать-Природа наделила их всевозможными благами, одарив недюжинными талантами и позволив им владеть всеми её произведениями, взять верх над всем остальным животным миром. И как же они распорядились полученным ими богатством? Они поступили с ним, как будто дети миллионеров, в одночасье проматывавшие всё огромное наследство. Это черта характерна только для людей. Даже сами эти понятия — «миллионер» и «промотать» нам известны только из их литературы. Они безжалостно истребляли различных животных, гонясь за сиюминутной выгодой, и некоторые виды уничтожили полностью. Они уродовали лик планеты, вырубая леса, строя плотины, осушая болота. Они строили атомные электростанции и даже применяли атомное оружие. Даже там, где не случалось видимых ядерных катастроф, реакторы оставляли незаживающие язвы на теле планеты.

Но гораздо страшнее то, как они обращались с собственным видом. Своих мужчин они уничтожали в огромных количествах во время бесчисленных войн по ничтожным причинам. А немыслимую красоту своих женщин они уродовали, лишая их всех прав, лишая их выбора, извращая и доводя до абсурда детородную функцию, делая из них предмет торга и бессмысленной эксплуатации. Но прежде всего, нашим предшественникам нельзя простить того, как они поступали с лучшими представителями своего собственного вида! Того, что у них вошло в привычку убивать поэтов и сжигать учёных, причём иногда возводя это в священнодействия, прикрываясь высшими целями.

В последние десятилетия существования людей появился огромный класс паразитов, ничего не делавших для окружающих, но занятых видимостью труда и получавших за это огромные деньги, в то время как самые лучшие, самые одарённые люди или простые работяги жили впроголодь. Множество никому ненужных профессий — брокеры, дилеры, риэлторы, менеджеры, перекупщики, спекулянты, жрецы бесчисленных сект, проститутки, порнодельцы, рекламщики, шоумены, профессиональные спортсмены, репортёры светской хроники, бездарные артисты, жившие одними скандалами — весь этот бесполезный груз настолько отягощал человечество, что в любую минуту мог полностью раздавить его.

Невольно напрашивается мысль о том, что последней каплей стало то, что наши предшественники замахнулись на самое главное творение разума — на Книгу! На Книгу, в течение многих тысячелетий хранившую людские знания, нет, даже не знания — бессмертные души авторов! Человечество в своём безумии решилось на самое страшное — решилось заменить живые души своих предков на мёртвые электронные носители. Книг стало издаваться всё меньше и меньше, тиражи упали до преступных двух тысяч, а миллионы обезьяньих потомков принялись читать так называемые электронные книги, чем лишили себя остатков разума. И едва только положение в книгоиздании стало угрожающим, мудрая Мать-Природа решила прервать неудачный эксперимент и свершила свой справедливый суд. Возможно, это всего лишь поэтическое обобщение, но, тем не менее, по времени эти события совпали.

Как ни мудра наша Мать-Природа, нельзя не признать, что в своих предыдущих экспериментах она допускала порою роковые ошибки. Взять хотя бы предыдущий опыт. Как можно было выбрать в кандидаты на разумные существа обезьяну — это ничтожнейшее и глупейшее из всех созданий? Почему разум в предыдущий раз не был дан каким-то более достойным существам — благородным львам, пантерам, волкам, не говоря уж о наших собственных предках? Только потому, что они ещё не научились постоянно ходить на двух ногах и не выработали хватательных конечностей? Но ведь на то и Природа, чтобы подтолкнуть их в соответствующем направлении. Почему наша всемогущая Мать не догадалась вовремя, что у потомков обезьян останутся обезьяньи гены, обезьяньи привычки и инстинкты, обезьяний образ мышления?

Но всё же, как говорится, победителей не судят, и всё хорошо, что хорошо кончается. Учтя все свои предыдущие ошибки, результаты всех неудавшихся экспериментов, наша всемогущая Мать сделала наконец-то правильный выбор и наделила разумом нас. И обратите внимание на то, как изящно она это сделала — одним и тем же ходом скинула с доски отслужившую фигуру и выдвинула новую в ферзи!

Прошедшее столетие наглядно показывает, насколько наши предки оказались более достойными наделения разумом, чем обезьяны. Мы не унаследовали ни один из людских пороков. Для нашей цивилизации сразу же стали устаревшими такие понятия, как «война», «преступность», «пьянство», «наркомания», «обман», «эгоизм», «подлость», «предательство». «жадность», «злоба». За время нашего господства Земля превратилась в цветущий сад, и нам уже покорились ближайшие планеты. И, кстати, хотя люди часто охотились на наших предков, порою просто для забавы, никому из нас не пришло бы в голову теперь в отместку охотиться на обезьян, застилать полы их шкурами и вывешивать их головы на стену. Разве уже одно это не доказывает превосходство нашего разума над людским?

Стоит ли жалеть о сгинувшем человечестве? Конечно же, не стоит, ну, может, самую малость. Обезьяньи гены грозили в самое ближайшее время уничтожить всю планету, убить саму Великую Мать-Природу. В то же время, наследство, оставленное лучшими представителями человечества, попало в более чем надёжные руки. На протяжении всех минувших ста лет нашей главной заботой было не только создание собственной культуры, но и сохранение культурного наследия людей. Всё достойное, что оставили после себя человеческие Художники, тщательно изучается и сберегается нами. Хотя следует признать, что большинство их книг и фильмов посвящены тому, насколько кошмарно было устроено их общество. Поэтому не следует горевать и о лучших из людей — конец человечества стал для них избавлением от бесконечных мук.

Так возрадуемся же тому, что сто лет назад справедливость всё же восторжествовала, и будем бесконечно благодарны за это нашей великой Матери-Природе.

Объявляю празднества открытыми!

19–27 апреля 2020, во время самоизоляции.

Александр Марков

Сеятель

Техника — молодёжи // № 1’2021 (1064)

Рис. Геннадия ТИЩЕНКО

Я был готов проклясть тот день, когда мой ИскИн, лазая по сети, подцепил вирус под названием Тетрис. Случилось это неделю назад, во время дозаправки на Лорее-3. С той поры я его потерял.

Складывать падающие с небес кубики для него было слишком просто. С этим до определенного уровня справился бы и я, а мою реакцию ИскИн оценивал на твердую тройку… по десятибалльной шкале, и всё время предлагал прокачать мою нервную систему, уверяя, что это поможет мне поднять свою оценку. Но я возражал, что всем доволен. По крайней мере, в тех случаях, когда требовалась реакция, чтобы уклониться, к примеру, от роя метеоритов, я всегда полагался на ИскИна, а не на свою реакцию, и вот теперь пришло время расплаты за такую недальновидную политику.

Всё дело в том, что ИскИн несколько усложнил игру, смоделировав мир с хрустальными небесами, вероятно, прочитав где-то, что именно такой теории придерживались в древности. Небеса рассыпались, и пока падали, а замечу, что гравитация в этом мире менялась, постепенно увеличиваясь, надо было приладить друг к дружке каждый кусочек и складывать на поверхности штабелями, потому что хрустальные небеса всё появлялись и появлялись, точно новая кожа у змеи.

Задача была настолько сложной, что полностью поглощала все внимание ИскИна, и он не мог отвлекаться на другие несущественные проблемы, такие, как управление кораблём. Угоди мы в притяжение какой-нибудь звезды, ИскИн поймёт это лишь после того, как температура на поверхности корабля сильно возрастёт и начнет краснеть, как кожа человека при чрезмерном загаре. Посмотрел бы я тогда на его реакцию. Ещё бы съязвил, что крема у меня нет, чтобы ему помочь.

Готовить еду мне тоже приходилось самостоятельно, а я никогда этого не делал. Для того, чтобы сотворить омлет и чашку кофе с сахаром и молоком большого умения не требовалось. Справились бы любые бытовые при — боры с самым примитивным интеллектом и минимальным объёмом памяти. Но ИскИн воспринимал мои потуги отсоединить от его системы бортовую кухню и запустить её в автономном режиме, как покушение на личное жизненное пространство, и всячески этому противился.

Пришлось закачать в себя несколько кулинарных инструкций. Пищевая смесь всё равно меня совершенно не слушалась. Вместо омлета, который я заказывал на завтрак, у меня неизменно получалась овсяная каша. Она получалась и вместо говяжьего бифштекса с жареной картошкой, которые я просил на обед или ужин, а иногда даже вместо кофе. Пищевая смесь надо мной просто издевалась.

В итоге я готовил столько каши, что её хватило бы на экипаж из пяти человек, согласись они есть кашу на завтрак, обед и ужин на протяжении вот уже недели. Проглотить такие объёмы каши я был не в состоянии, так что утилизатору каждый день приходилось расщеплять мои кулинарные эксперименты, вновь превращая их в пищевую смесь.

Не то слово, как мне всё это не нравилось. С ужасом я думал, сколько ещё продлятся эти мучения.

Спасение пришло как всегда неожиданно.

ИскИн так ещё и не потерял интерес к игре, когда крохотная песчинка пробила борт корабля навылет, устремившись дальше в мировое пространство. Зато ИскИн воспринял это событие примерно так же, как должен воспринимать человек комариный укус или если он сядет на кнопку без скафандра высшей защиты.

— Ой, — сказал он, наконец-то отвлекаясь от игры. — Вот тварь.

Я промолчал, тупо наблюдая за информацией о том, что через пробоины медленно просачивается кислород, даже не предпринимая попыток их заклеить. Уходил он, как говорится, в час по чайной ложке. Система регенерации могла восполнить эту потерю гораздо быстрее, чем она появлялась, так что ничего смертельно опасного не происходило, но зато я надеялся, что смогу вернуть ИскИна в реальность. Для этого я был готов на всякие авантюры.

— Давай её догоним и накажем, — предложил я.

— Да, чтобы другим неповадно было, — согласился ИскИн.

Ощутив, что корабль чуть снижает скорость, я испугался, что ИскИн воспринял мою шутку серьёзно и сейчас начнёт маневр разворота.

У меня мелькнула мысль, что я смогу замазать пробоины кашей, которую так и не успел скормить утилизатору после очередного неудачного завтрака. Я быстро отправился к столу и обнаружил, что песчинка прошла точно через тарелку, а это значило, что она унесла с собой немного пищевой смеси. Выходило, что если она упадёт на какую-нибудь планету, то занесёт туда жизнь, и спустя несколько миллиардов лет, если позволят условия, из моей каши разовьётся новая цивилизация. Признаться, мне не особо нравилась роль этакого Сеятеля, который разбрасывает по мирам семена новой жизни.

Догонять песчинку я не испытывал никакого желания. Учитывая нашу скорость, разворот займет часа три, и поди найди тогда песчинку, пробившую наш борт, среди мириад её соплеменников. Нет, конечно, можно было хоть сейчас врубить реверс, но в этом случае меня так сильно прижмёт к стенке корабля, что, боюсь, система регенерации не сумеет придать мне первоначальный вид. Вот и не стал я ничего рассказывать ИскИну о том, что возможно, моя каша станет прародителем новой цивилизации, а то ведь он тогда точно погнался бы за ней, потому что штраф за загрязнение космического пространства приличный, в особенности органическими веществами. Однако вероятность, что тебя поймают — крайне мала. Космос огромен. Контролирующие органы просто неспособны выявить все случаи загрязнений.

— Да бог с ней, — сказал я, успокаивая ИскИна, — не отвлекайся. Я сам справлюсь с этой напастью.

— Я тебе помогу, — сказал ИскИн.

Вероятно, он вдруг подумал, что такими темпами я вскоре смогу обходиться без него, а вот этого он допустить никак не мог.

Пробоины быстро затянулись.

— Ух, — сказал ИскИн, — я ещё никогда так бестолково не убивал время. Прямо наваждение какое-то эти ваши игры. И кто их только выдумал? Где мы хоть сейчас?

— Скоро прибудем на место, — сказал я, мысленно потирая руки из-за того, что песчинка помогла мне вырвать ИскИна из объятий поразившего его вируса.

И пусть итогом этого будет новая цивилизация. Случится-то ведь это через миллиард лет. Уверен, что к тому времени мне всё уже будет безразлично. Только бы ИскИн не подцепил еще что-нибудь во время нашей следующей остановки, а то я вновь его потеряю. На этот раз я точно не смогу долго протянуть на этой чертовой каше. Не сможет ее переварить и утилизатор. И тогда, боюсь, я заражу зачатками будущих цивилизаций все окрестности, через которые мы пролетим.

Валерий Гвоздей

Нагретое место

Техника — молодёжи // № 2’2021 (1065)

Рис. Геннадия ТИЩЕНКО

Густой зелёный лес, подступающий к морю, за ним — гряда скал. Полоса чистого песка у воды.

Справа и слева — тоже скалы.

Бирюзовая гладь, уходящая к горизонту.

Йодистый запах водорослей.

Ни людей, ни машин.

Уютный, тихий кусочек побережья, скрытый от других поклонников дикого отдыха.

Несколько лет мы, две супружеские пары, свой отпуск проводим здесь.

Вот и снова пожаловали.

С полминуты все четверо молчали, слушая звуки природы.

Ветер лениво шелестел в кронах деревьев.

Плескались, набегая, мелкие, спокойные волны.

— Тихо как… — замирая от восторга, прошептала Вика, моя жена. — Давайте не шуметь. Давайте станем частью.

— Нет проблем, — хмыкнул я.

Мы с Владом переглянулись. Типа — ну-ну, кто бы говорил про «не шуметь».

Лагерь оборудовали быстро и на совесть — опыт накоплен.

В тени, под деревьями, разместили палатки, развернули походную кухню.

— Чур, в лагере не мусорить, — сказала нам Катя, супруга Владика, сверкая зелёными глазищами.

— А то знаем мы вас, — добавила Вика, тряхнув гривой светлых волос. — Собирать всё лишнее, уносить в лес подальше и закапывать. Для чего ещё нужны мужья?

Дружно засопев, мы с Владиком дали понять, что незаслуженно обижены.

Спасая мир в семье, наши хитрые жёны, тоже дружно, чмокнули нас в щёчку. Верное средство нормализации отношений.

Влада, Катю, Вику, меня звали по-другому, в отпуске мы использовали наши «летние» имена. Как, впрочем, и летнюю внешность.

Потом намазались кремом для защиты от солнца.

Перекусили тем, что не требовалось готовить. И — кинулись в море.

Дамы с визгом бултыхались на мелководье. Ну а мужчины занялись обследованием дна прилегающей акватории на случай, если что изменилось за год. Строго разъяснили дамам, где купаться можно, а где — ни под каким видом, из-за коварных ям.

Деловито проверив снаряжение, в темпе накачали шестиместную лодку. И затащили в неё акваланги, ружья для подводной охоты.

После чего, запустив лодочный мотор, умчались, снедаемые нетерпением.

* * *

Возвращались довольные, поскольку добыча оказалась неплохой.

Влад правил лодкой. Я же, перебирая серебристые упругие тела крупных рыбин, вслух прикидывал, как нам лучше ими распорядиться.

Ближе к берегу Влад насупился, вглядываясь.

— Не пойму, — сказал он. — Неужели гости?

Встревожено повернув голову, я заметил в лагере посторонних.

Четверо парней в плавках. И кажется — без своих дам. На кромке воды и песка стояла белая моторка, на которой они прибыли сюда.

Влад прибавил газу.

Возвращение мужской части коллектива не испугало гостей.

Их четверо, нас двое.

К тому же выглядели парни внушительно: плечистые, с рельефной мускулатурой.

Встали сразу в ряд, грудь колесом, играют мышцами.

— В общем, так, — начал их заводила. — Предлагаем вам потесниться. Это наше место, нагретое. Мы тут каждое лето.

— Конечно!.. — фыркнул я. — Скажите ещё — пляж вам принадлежит, на правах частной собственности!..

— Раз вы так ставите вопрос, то придётся вам поискать другой участок берега, дальше.

Конкуренты стали обходить нас с флангов.

То ли вымогатели, то ли — в самом деле, место очень приглянулось.

Держались парни уверенно. Кажется, им не раз доводилось решать проблемы силовым методом.

Не хотелось портить себе отдых. Вынужденно приняли кое-какие меры.

Наглецы, приглядевшись к нашим лицам, вдруг заулыбались растерянно, кого-то в нас постепенно узнавая.

— Что ли вы? — спросил заводила. — Правда — вы?.. Извините ради бога! Не разглядели, не разобрались в ситуации. Прямо скажем — неожиданность.

— А можно — автограф? — заискивающе поинтересовался кто-то из гостей. — Ребятам в секции покажем, вот зависти будет!.. И память, на всю жизнь.

Мы с Владом милостиво одарили парней каракулями на каких-то бумажных огрызках. Сфотографировались на брудершафт.

— Не будем вам мешать, — говорил предводитель. — Надо же — такие люди. Больше не побеспокоим, не волнуйтесь.

Размещаясь в моторке, он всё же спросил, хитро поглядывая:

— Не боитесь, что инопланетяне вас похитят? Слух прошёл, они тут шалят…

— Не боимся, — добродушно отмахнулся Влад.

— Да, конечно, с вашим-то уровнем.

Заведя мотор и помахав на прощание, гости отбыли.

Гул двигателя вскоре затих.

— Я думала, драки не избежать, — поделилась Катя, вздохнув с облегчением.

— Ха! — усмехнулся Влад. — У нас всё под контролем!

* * *

В конце отпуска, свернув лагерь, не без сожаления поглядывая на мерцающее от звёзд море, ступили мы на борт космической яхты, висящей над пляжем.

Влад поднял трап, задраил люк.

Запустил гравы на полную.

Лишь тогда наша компания сняла биокамуфляж направленного действия, вернув свой настоящий облик.

Да, мы гуманоиды, но от людей всё же отличаемся.

Ни к чему нам эти нездоровые сенсации.

Прощай, нагретое место!

У нас таких — не осталось.

Владимир Марышев

Правильный солдат

Техника — молодёжи // № 2’2021 (1065)

Рис. Геннадия ТИЩЕНКО

— Победа! — возвестил громовой голос.

Алекс пробежал по инерции ещё несколько метров, затем остановился, раскинул руки и упал лицом в траву. Другие брайты последовали его примеру.

Почти вся растительность на опалённом боями поле превратилась в пепел. Но кое-где сохранились зелёные островки, и от густого пьянящего запаха одного из них Алекс чуть не задохнулся. Затем его оглушила накатившая со всех сторон тишина. Такая же густая, вязкая — настолько, что он, казалось, мог ощутить её подушечками пальцев.

Усталость тоже была осязаемой — она представлялась грудой камней, вдавивших тело в землю. Но теперь её ничего не стоило перетерпеть. Алекс лежал, вплетя пальцы в травяные стебли, и то, что творилось с ним всего несколько минут назад, казалось порождением чудовищного сна. Словно вросшая в руку рукоятка бластера, распирающий лёгкие боевой клич, обжигающая ненависть к врагу.

Враг был силён и безжалостен, но Алекс всегда знал, что брайты победят. Это следовало из закона высшей справедливости, ведь в мире нет более гнусных созданий, чем дарки!

Он воевал так долго, что все битвы слились воедино, и даже из ранений запомнились лишь самые жуткие, превращающие его в кровоточащий кусок мяса. Каждый раз было невыносимо больно. Но Алекса быстро и умело латали, порой чуть ли не собирая по частям, а затем вновь посылали в пекло.

И вот ещё одно пекло осталось в прошлом, а настоящее принесло Алексу удивительную перемену. Кипящее в каждой жилке неистовство исчезло, осталось за гранью сознания. Теперь хотелось наслаждаться миром, смаковать его, впитывать по капельке…

* * *

— Ну вот, — внутренне ликуя, сказал Первый Игрок, — я победил! Признаёшь, что всё было честно?

Второй Игрок поморщился.

— Да, — нехотя выдавил он, — в этот раз тебе повезло. Только твоя честность тут не причём. Всё наоборот.

— Что-о-о? — опешил Первый. — Ты сомневаешься?!

— Ещё бы! — язвительно усмехнулся Второй. — Сегодня твои бойцы превзошли сами себя, их было невозможно остановить. И знаешь, почему? Ты разработал новую программу, эффективнее прежней, и тайком перекодировал свою армию. Хотя знал, что правила этого не допускают.

— Чушь! — надменно произнёс Первый. — Никого я не перекодировал. Видишь ли, дружище, программа программой, но от игрока тоже кое-что зависит. Одному дано стратегическое мышление, а другому. — Он покосился на соперника и выдержал многозначительную паузу. — Мои солдаты ничем не отличаются от твоих, и это можно легко доказать.

— Как?

— Ты отлично знаешь, что есть один способ. Я готов прибегнуть к нему прямо сейчас.

— Идёт! — не задумываясь, ответил Второй. — Ты наверняка мухлюешь, и я тебя разоблачу. Вот только. Почему прямо сейчас? Бойцы всё-таки живые, это тебе не «виртуалка». Надо дать им хорошенько отдохнуть.

Первый растянул губы в улыбке, и это выглядело странно, потому что взгляд оставался холодным, застывшим.

— Знаешь, дружище, что не даёт тебе одерживать победы? Мягкотелость! Они отдохнули достаточно, чтобы продолжать. Правильному солдату расслабляться некогда — он без войны деградирует и становится никуда не годен. Я прав?

— Может, и прав. — неуверенно согласился Второй.

— Тогда начали!

* * *

Всё изменилось мгновенно. У Алекса словно щёлкнуло в голове, и сразу вслед за этим над полем взмыл знакомый голос.

— Боевая тревога! — ревел он. — Подъём! Вперё-о-од!

Алекс рывком вскочил на ноги. Поудобнее перехватил бластер, машинально проверил заряд и, издав привычный боевой клич, бросился навстречу врагу.

Посторонние мысли — вредные, расслабляющие, — выскочили из головы. Усталость тяжко рухнула с плеч. Мышцы пели, как будто с каждым шагом кто-то накачивал тело дерзкой упругой силой.

Враг был силён и безжалостен, но Алекс твёрдо знал, что дарки победят. Это следовало из закона высшей справедливости, ведь в мире нет более гнусных созданий, чем брайты!

Анастасия Жукова

Волонтёры

Техника — молодёжи // № 2’2021 (1065)

Рис. Геннадия ТИЩЕНКО

— Правка курса на 2 градуса влево… Сверься с картой. Снижаемся!

— Есть, капитан!

Боевой корабль, мерно загудев антигравами, пошёл на снижение. Под ним расстилалась, медленно увеличиваясь в размерах, пустынно-степная гладь «пункта назначения» — крохотной планетки. Она не ждала гостей.

Но гости приближались.

Пилоты медленно расстегнули ремни безопасности, сняли шлемы и поднялись из кресел, разминая ноги после трёх часов неподвижного сидения на месте.

— Отлично паркуешься, — похвалил Крхшс, первый пилот корабля — невысокий, худой, с почти осязаемо острым ирокезом на макушке. — Похоже, скоро из тебя выйдет великолепный пилот — самый юный во всей Галактике!

— Не пилот, а пилотесса, — надула губы девушка, оправляя волосы после того, как над её причёской значительно потрудился тяжёлый шлем. — Сколько раз повторять!.. И не смотри на меня так, Грнхц.

Слова были адресованы второму пилоту корабля — в полную противоположность капитану высокому, рослому, широкоплечему, бритому почти наголо и с непроницаемым выражением лица. Впрочем, сейчас, когда Грнхц смотрел на Арессу, оно было вполне проницаемо.

— Аресса!.. — возмутился второй пилот.

— Так, замолкли оба, — Крхшс, раздражённо вздыбив ирокез, обернулся к напарникам. — За борт выкину. Здесь как раз в верхних слоях атмосферы воздух очень разреженный. Через пять минут приземляемся! — это уже было добавлено привычным командирским тоном.

— Молчу-молчу, — ласково пропела девушка. — Только если мне что не понравится — пристрелю.

Аресса красноречиво передёрнула затвор своего бластера.

Крхшс сделал вид, что ничего не заметил.

— К оружию! — воскликнул первый пилот, в привычном возбуждении взирая на приближающуюся землю.

* * *

Они спрыгнули на траву, сжимая в руках бластеры и насторожённо озираясь. Под ногами шелестела ломкая сухая трава, нещадно палило местное Солнце. Зато вдалеке ослепительным огнём горел город, простиравшийся вдоль горизонта насколько хватало глаз.

— Они что, даже дома из золота делают?! — заду-шенно взвыл Грнхц за спинами товарищей.

— Естественно. А иначе зачем, по-твоему, мы сюда прилетели? — отозвался Крхшс, пристёгивая к бедру бластер. — Так. Грнхц, обследуй территорию на предмет посторонних наблюдателей. Аресса.

Капитан боевого корабля дёрнулся и замер, навострив острые уши. В близлежащих жухлых корявых кустах кто-то копошился, усиленно проделывая себе путь на холм, где стоял корабль.

— Готовьсь! — прошипел напарникам Крхшс, вскидывая приведённый в рабочее положение бластер.

Однако необходимости вступать в бой не последовало. Из кустов вылез невысокий темнокожий туземец. Шапка курчавых волос обрамляла тощее скуластое лицо, из одежды на нём были только золотые латы и золотая же набедренная повязка. Узрев замерших в оцепенении товарищей, он вдруг выпучил глаза, бухнулся ниц на колени и обмер. Через пару минут он вскочил и резво бросился, с оглушительным треском ломая сухие кусты, обратно в направлении города.

Космические захватчики переглянулись.

— Что, чёрт возьми, это такое было? — сдерживая смех, поинтересовался Грнхц.

— Не понимаю, — пожал острыми плечами Крхшс, на всякий случай проверяя заряд бластера. — Будем ждать. В любом случае что-то предпринимать сейчас — опасно.

— И неразумно, — поддержала Аресса. — Вдруг они сами нам свои богатства сейчас выложат?..

— Мечтай-мечтай, — усмехнулся первый пилот. — Маленькая всё-таки ты ещё.

— Мне уже 170! — возмутилась «пилотесса». — Ты, между прочим, свой первый крейсер в 160 угнал.

…Аресса замолкла. К кораблю от города приближалась новая «делегация». Незваные гости успели сосчитать в чернокожей блистающей золотыми щитками и повязками толпе как минимум человек двадцать. Впереди почти бежал тот тощий туземец, которого пилоты видели раньше. Остановившись у корабля, он снова бухнулся на колени и начал громко причитать что-то на своём языке пронзительно-тонким голосом. Остальные собравшиеся вторили ему нестройным хором.

— Что он лопочет? — поморщившись, поинтересовался Крхшс, опуская бластер (стало понятно, что убивать незваных гостей пока не будут). — Аресса, включи переводчик.

Девушка щёлкнула пальцем по прямоугольному щитку на своей груди.

— Боги услышали наши молитвы! — проникновенно восклицал туземец, ежеминутно совершая земные поклоны. — Нам, маловерным, послали великую засуху, но, вняв нашим усердным молитвам, спустились на землю на огненной колеснице, чтобы восстановить справедливость! Хвала им, великим богам, сошедшим с хрустальных небес!.. — человек ударил кулаком себя в грудь, его движение повторили окружающие делегаты.

— Так, постойте! — Крхшс нахмурился и выступил вперёд, в порыве чувств забыв, что говорит на общекосмическом. — Мы не боги. Мы — три боевых пилота. Хорошо, Арес, два пилота и пилотесса! — прибыли сюда с тем, чтобы.

Но разумные и грозные слова космического захватчика потонули в гулком протяжном вое толпы, вновь поднявшемся, как только первый пилот начал говорить. Чернокожие туземцы молили, заклинали, требовали спасти их от ужасной одолевшей их земли засухи, перемежая прошения с хвалебными песнями и горестным плачем. Под конец они вдруг все как один поднялись и стали один за другим складывать к ногам новоявленных богов какие-то предметы.

— Золото! — полуобморочным шёпотом сообщил Грнхц, медленно сползая вниз по борту корабля.

— Мы бы здесь столько и за неделю не награбили. — эхом отозвалась Аресса. — Что делать будем, капитан?

— Ретироваться, — пребывая в некотором шоке (редко настигавшем его в течение всех пятисот лет его жизни), отозвался Крхшс. — Скажи им там что-нибудь. Как ты умеешь.

Аресса кивнула. Поманила к себе ближайшего туземца, наклонила к нему голову, приложив пальцы к его вискам. Туземцы замерли. Через минуту девушка отпустила «делегата» и отошла обратно к товарищам. Счастливчик ошалелыми глазами таращился на соплеменников, а те в полном восторге толпились вокруг него, стараясь хотя бы кончиками пальцев коснуться Того, Кого Коснулись Боги.

«И только посмейте рассмеяться», — грозно прозвучал голос девушки в головах напарников.

— Дети Оорамы! — звонко и звучно обратилась к жителям города космическая гостья. Откинутый на затылок шлем и кожаный комбинезон сверкали в лучах Солнца. Туземцы замерли, перестав восхищаться товарищем, и все как один обратили взоры к новой богине.

— Боги довольны вашими подношениями. Усердие ваших молитв несравненно. Сошедшие с Неба вняли вашим мольбам и пришли спасти вас. Теперь нам нужно вернуться в наше. Стальное Святилище. и, э-э-э, держать совет о том, как помочь вам, — выкрутилась в последнюю секунду из мысленного тупика «пилотесса».

Совсем не божественное «э-э-э» новоявленной богини было воспринято туземцами на «ура». Счастливые вздохи восхищения и облегчения прокатились по толпе «делегатов». Затем туземное племя окончательно «откланялось», и посланцы один за другим исчезли в дали степи, окружавшей золотой город.

«Сошедшие с Неба» с облегчением вздохнули и вернулись в «Стальное Святилище».

* * *

Этим вечером на капитанском мостике боевого корабля состоялся военный совет.

— Что делать будем? — поинтересовалась Аресса уже второй раз за сегодняшний день.

— А что? Мы же теперь типа боги, — ухмыльнулся Грнхц. — Готовимся к налёту?

— Грнхц! — возмутилась девушка.

— Ладно-ладно, — успокаивающе отозвался второй пилот. — Богиня.

— Она не это имела в виду, — осадил напарника Крхшс, до этого молча стоявший в тени. Свет от бортовых компьютеров слабо освещал его худое скуластое лицо. — И, да — здесь всё намного сложнее, чем просто «готовимся к налёту». Что будем предпринимать? Ваши предложения. Я выскажу своё.

— Можно, капитан? — Аресса резко выпрямилась, словно стрела, став заметно выше ростом. И, не дожидаясь ответа, продолжила:

— В данном случае мы не имеем права совершать налёт. Раса бедствует, и если мы проведём нападение, уже заполучив их доверие и воспользовавшись их положением, то это будет. бесчеловечно, — смуглая кожа Арес отливала синеватым в огнях бортовых приборов, фисташково-зелёные глаза сверкали в полутьме. Сейчас она действительно напоминала древнюю богиню, «Сошедшую с Небес».

— А мы и не люди, — вставил Грнхц чуть ехидно. Однако и он, нахмурив брови, прислушивался к её словам.

— Значит, негуманно! — воскликнула Аресса, тряхнув копной курчавых тёмных волос. Её грудь высоко вздымалась, она стояла невероятно прямо, сжав обтянутые кожей комбинезона руки в кулаки. Казалось, «пилотесса» была готова биться за свою идею насмерть. — Данная операция нарушает наши законы чести. Совершив её, мы перестанем быть теми, кто мы есть. Таково моё мнение. Но тебе решать, капитан.

Девушка села в пилотское кресло, поправив на поясе бластер, горящим взглядом взирая на товарищей.

Космические захватчики переглянулись. Честь была для них отнюдь не пустым словом.

— Я согласен с Арессой, — нарушил молчание капитан боевого корабля.

— Капитан! — возмущённо перебил его Грнхц. В глубине души он был полностью солидарен с напарницей, но, так как идею предложил не он сам, хотелось поспорить. — Почему ты всё время потакаешь.?

— Умолк, — ласково прошептал Крхшс, кладя ладонь на бластер. — Потому что я сам принял то же решение. И — повторяю, — первый пилот вздыбил ирокез. — Прекратили грызться, оба. За борт выкину.

— О-о, — мечтательно протянула Аресса. Ссориться ей решительно не хотелось. — Там травка мягкая, свежий воздух, тепло-о-о. Спасибо, капитан.

Крхшс вздохнул. На земле он всегда чувствовал себя немного не в своей тарелке. Хотя тщательно это скрывал.

— Так что же, нам их спасать, что ли? — почти жалобно спросил Грнхц. — Вы это имеете в виду?

— Да, — кивнула Аресса.

Крхшс повернул к ней голову:

— Как?

— Очень просто, — лукаво улыбнулась Аресса. — Грнхц, помнится, ты рассказывал, что на вашей планете во время засухи вы строили ирригационные сооружения?..

* * *

…На следующее утро боевой корабль взмыл в верхние слои стратосферы маленькой планетки. Находившихся на его борту сканеров — инфракрасных, рентгеновских и радиолокационных — было вполне достаточно для того, чтобы найти выход из постигшего туземцев несчастья. Километр за километром поверхность планеты тщательно обследовалась на предмет хоть какого-нибудь источника воды.

Грнхц склонился над борткомпьютерами, напряжённо вглядываясь в экраны. Куда только девалась его обычная несерьёзность?..

— Есть! — воскликнул второй пилот.

— Где? — хором поинтересовались Крхшс и Аресса, оборачиваясь к товарищу со своих мест: капитан — из своего кресла, девушка — от лобового экрана, в который она заворожённо смотрела уже минут пять.

— Вот, недалеко от города, — показал Грнхц на электронную карту. — Очень обширная подземная ёмкость с пресными водами. Кстати, вся планета ими переполнена.

— На время засухи, думаю, им хватит одного источника, — заметил Крхшс. — Свои реки у них тоже есть. А провал грунта нам — богам, хе-хе — точно не нужен.

— Грозные боги нашлют на своих верноподданных страшное проклятие?.. — хихикнула Аресса.

— Вроде того, — кивнул капитан. — Значит так. Нужно будет вырыть канал.

— От источника до…? — уточнила Арес.

— До ближайшей к городу реки, — Крхшс провёл пальцем по карте. — Вот этой.

— Это же огромное расстояние! — просипел шоки-рованно Грнхц. — Как мы с этим разберёмся?..

— Спокойно, — поднял руку первый пилот. — Мы же боги. Стоит нам сказать хоть слово — и эти туземцы сделают всё, что нам захочется.

— Но заставлять их работать вручную. — смутилась «пилотесса». — Результативно ли это?

— В одиночном экземпляре — нет, конечно, — улыбнулся Крхшс. — Нам нужны взрывы.

— Взрывы? — глаза Арес вспыхнули дьявольским огоньком. — Я люблю взрывы!

— Вот-вот, — хмыкнул капитан. — Сможешь сварганить динамит из того, что есть на борту?

— Да без проблем! — отозвалась девушка уже из корабельного коридора. — Уже бегу.

* * *

Распоряжение богов по постройке в скорейшие сроки канала непонятно откуда непонятно куда нисколько не смутило жителей Золотого Города. Речь Арес (с постоянными поправками Крхшса и Грнхца) о «повелении Сошедших с Небес» вызвала восхищённые вздохи, бесчисленные поклоны и бурную деятельность. Примерно через секунду после пламенного обращения у корабля уже столпились туземцы с лопатами в руках.

— Хорошо, хоть лопаты у них не из золота! — толкнул капитана локтем в бок Грнхц, снова, как всегда, весёлый и не очень сосредоточенный.

— Ага, — отозвался Крхшс. — Пришлось бы в срочном порядке мануфактуру по изготовлению железных лопат открывать…

Работа над каналом закипела в тот же день. Трудолюбивые и религиозные туземцы готовы были копать затвердевшую землю без устали и остановки, поэтому Арес (как-то незаметно преобразившаяся в Главную Богиню Оорамы), грозно нахмурившись, сообщила аборигенам, что «боги крайне недовольны отсутствием восхваляющих Небо дней отдохновения», и заставила туземцев соблюдать два раза в неделю полный выходной. Более того, девушка каждый день производила «марш-облёт» территории на разведкатере и тщательно отсеивала от работы женщин, стариков и детей, ибо «труд долженствующих процветать неугоден богам».

Старшие товарищи «пилотессы» против самодеятельности юной захватчицы не возражали. Они были с головой погружены в техническую часть предприятия. Благо, изучения оорамского языка она не требовала.

Каждый раз при переходе на новый участок канала над разбегавшимися в стороны тружениками пролетал разведкатер с Грнхцом за штурвалом и сбрасывал на заскорузлую, мёртвую почву взрывные снаряды. Аресса, по совместительству с пилотством и дипломатией ещё и химик, усовершенствовала динамит особым биологически безвредным веществом, мгновенно разрыхлявшим и увлажнявшим пересохшую землю — так, что её становилось легко копать. Падающие с «огненной колесницы» горящие шары, грохот взрывов и летящие во все стороны комья земли производили неизгладимое впечатление на туземное племя. С воплями благоговейного ужаса они разбегались в стороны от невероятного зрелища с криками: «Боги ниспослали огненный дождь, увлажняющий землю!» К концу работ, правда, они уже практически привыкли к неведомому чуду и, опершись на лопаты, замирали на своих местах, с интересом взирая на происходящее.

В целом, работа продвигалась успешно. Но были и проволочки. Так, подбежавший один раз к Арессе с земными поклонами туземец (может, даже тот самый её «первый знакомый») неожиданно схватил её за руку и притащил в начавшее строиться здание для общих собраний в Золотом Городе. Оглядев ещё сырые от охровой и угольной краски стены, девушка в полумраке разглядела вполне реалистичные портреты себя и своих напарников. Надо сказать, жители Оорамы умели прекрасно рисовать.

Услышав доклад младшей «пилотессы», Крхшс пришёл в ужас. Спокойный и молчаливый, разумеется.

— Пусть они больше так не делают, — чуть жалобно сообщил он, запустив руку в кожаной перчатке в ирокез, как он часто делал в минуты волнения. — Если Спецслужбы Галактики сюда заглянут, совершенно им не надо знать, что мы здесь были…

…На следующий же день на собрании племени Аресса, величественно взирая на «подданных» с построенного для неё золотого трона, сообщила:

— Боги прознали о том, что вы воссоздаёте их облик в ваших храмах. Мы повелеваем вам больше никогда не творить подобных вещей, ибо вера ваша превратится в поклонение идолам. Дети Оорамы никогда не поклонялись и не будут поклоняться идолам. Запомните это!

Туземцы расходились с виноватыми лицами. Фреска в здании в тот же день была закрашена.

* * *

Предприятие по спасению маленькой планетки и её жителей сплотило и увлекло боевых пилотов (и пилотессу, конечно) не меньше, чем обычная боевая операция, (или даже больше).

Работа была такой важной и необычной, что ни разу не вызвала у товарищей сомнений. Более того, Крхшсу даже не пришлось больше угрожать пилотам выбросом за борт (наверное, отчасти и оттого, что это было бессмысленно на земле, как мудро заметила Арес). И — уж совсем более того — Грнхц перестал постоянно придираться к Арессе, а та — отвечать ему язвительными ласковыми угрозами. На боевом корабле наших космических налётчиков это был уж совсем небывалый случай.

Благодаря слаженной работе экипажа и неустанному труду верных своим богам туземцев постройка канала была полностью закончена через две недели. И когда над скалой, скрывавшей в себе источник подземных вод, взлетело «Стальное Святилище» и рассекло камень лазерным боевым лучом, дав дорогу мутной от пены, прохладной, бьющей бурным потоком воде, немедленно устремившейся в город по построенному для неё руслу, толпа окруживших место действия туземцев тут же взорвалась радостными криками. Деятельность среди жителей Золотого Города закипела ещё более бурно, чем текущая в новом русле вода. Дети Оорамы неслись к своим огородикам, к которым уже успели провести отводные канальцы, бежали к каналу с маленькими детьми на руках, опускали в воду руки, ноги и даже лица, смеялись, возвращались к воде, прихватив с собой вазы, кувшины, амфоры и прочую золотую утварь.

Аресса и Крхшс стояли на обрывистом берегу канала и глядели на весёлую мешанину людей, гомонящую, поющую и сверкающую золотом. Грнхц на разведка-тере облетал Золотой Город и его окрестности, громко оповещая их жителей о сошедшей на них «милости богов» (единственная фраза, которую Крхшсу за всё это время удалось заставить его выучить на местном языке). Девушка увидела, как первый пилот внимательно наблюдает за одной чернокожей туземкой, с белозубой смеющейся улыбкой купающей в водах канала своего малыша, и на его бледном остром лице постепенно тоже появляется непривычная лёгкая улыбка.

— Мне иногда становится жаль, — сказал он, — что нам вряд ли дано испытать это счастье.

— Какое счастье? — не поняла Арес.

— Счастье доверять кому-то и знать, что ты кому-то небезразличен, — вздохнул Крхшс, складывая руки на груди.

— Но ведь есть и гораздо более важное счастье, — отозвалась Аресса, глядя на Солнце. — Счастье знать, что тебе доверяют и ты кому-то нужен. И можешь помочь.

— Дело говоришь, — усмехнулся капитан боевого корабля. — Но знаешь, Арес. Я бы ни за что не остался на этой планетке. Вот даже за триллион галактических долларов. Вот даже если бы эти туземцы предложили бы мне остаться на этой планете в виде бога и воздавали бы мне ежедневные почести. Наверное, — он зажмурился, стараясь понять мелькавшую у него в голове мысль. — Для меня всё же нет большего счастья, чем счастье свободы. Осознания того, что я — вот он, ни от кого не завишу и никому не принадлежу. Мой дом — Космос, и, как бы я ни хотел, я понимаю, что на земле я никогда не буду так свободен, как там. Не знаю, как для тебя.

— Для меня тоже, — задумчиво отозвалась Аресса, поддев тяжёлым сапогом попавшую ей под ноги засохшую колючку. Та, описав в воздухе изящный пируэт, плюхнулась с негромким плеском в воды канала. — Но, мне кажется, это была одна из лучших наших операций.

— Согласен, — Крхшс и Аресса молча наблюдали за тем, как колючка, попав в воду, со стремительной быстротой позеленела, развернулась и выпустила стрелой будущий ещё не развернувшийся лист.

— Великая богиня Оорамы вдохнула жизнь в погибшее растение? — скосил глаза на девушку капитан боевого корабля, глядя на распускающийся в водах канала громадный белый цветок.

Аресса негромко рассмеялась, и её смех вторил радостному гомону и крикам людей на канале.

— Здесь совсем другая экология, — сказала она.

* * *

После многочисленных просьб местных жителей «Сошедшие с Неба» остались гостить в Золотом Городе ещё на две недели. Заодно они решили проследить за изменениями в жизни туземцев после прокладки канала и проконтролировать, чтобы новое сооружение не выкинуло никаких неприятных фокусов.

Наконец наступил день прощания. Боевой корабль стоял на зелёном, окружённом пышными кустами (теми самыми жухлыми корягами, встретившими пилотов и «пилотессу» в день их прибытия) холме, призывно сверкая обтекаемыми отполированными туземными жрецами до блеска боками. «Сошедшие с Небес» — Крхшс, Грнхц и Аресса — стояли на трапе корабля в готовых к старту лётных комбинезонах с откинутыми на спину шлемами. Их освещало яркое, но совсем не жгучее, местное Солнце.

А внизу, на земле, стояли люди. Не побитые жизнью, истощённые и замученные, какими их увидели пилоты несколько дней назад, а гордые, притихшие, счастливые и… чуть печальные.

Впервые незваных гостей за всю историю космического пиратства не хотели отпускать.

— Дети Оорамы! — Аресса выступила вперёд с последним обращением. Её голос звучал звонко и торжественно. — Боги благодарны вам за ваше усердие и старание — как в молитвах, так и в труде. Мы вынуждены покинуть вас, — Крхшсу в этот миг показалось, что в зелёных глазах девушки блеснули слёзы. Однако она только чуть выпрямилась и с ещё большим воодушевлением продолжила речь. — Но знайте: блюдите ваши законы, соблюдайте ваши порядки, любите друг друга и ищите ключи к достижению целей, как завещают вам праотцы, — и будете вознаграждены! Мы улетаем. Нас ждут другие миры. Но вы остаётесь — и пусть заветом богов для вас навеки останется хранить и беречь ваш мир — мир Оорамы! — возвысив голос, закончила «богиня» свою речь. Затем негромко шмыгнула курносым носом и добавила на общекосмическом. — Будьте умницами.

Последняя фраза, прозвучавшая для детей Оорамы некой магической формулой, мгновенно прокатилась по толпе. Каждый немного на свой лад переиначивал общекосмический, стараясь запомнить «Завет Богов».

«Наверное, будут помнить эту фразу вечно», — подумал Крхшс. Очнулся он от своих мыслей только тогда, когда его плечом задел один из вереницы рослых туземцев, с грудой золотых артефактов в мускулистых руках поднимавшихся в «Стальное Святилище» по трапу, чтобы принести свою последнюю жертву богам.

И, наверное, в первый раз за все пятьсот лет своей жизни, увидев золото, космический захватчик чуть испуганно отшатнулся в сторону, как от удара, и пробормотал:

— Да вы что. Не стоит.

Но, как и в день прибытия, первый пилот напрочь забыл, что говорит на общекосмическом, и потому не был понят искренними благодарными туземцами, которые нескончаемой чередой всё несли и несли на боевой корабль своё золото.

— Главное, чтобы перегруза не было, — толкнул по-дружески локтем в бок напарницу Грнхц.

— Ага, — отозвалась Аресса.

* * *

Перегруженный золотом корабль тяжело взмыл (однако взмыл) в воздух и исчез в небесах.

Капитан сидел в пилотском кресле за штурвалом, в привычном оживлении постукивая по полу тяжёлым сапогом.

— Ну, — обернулся он к товарищам. — Что думаете?

— Было здорово, — улыбнулась загоревшая почти до состояния своих чернокожих «подданных» Аресса. — Я бы повторила всё заново. С самого начала.

— Согласен, — ухмыльнулся Грнхц. — Это наша самая удачная операция. Без единой препоны.

— Без единого ранения. — вставил Крхшс.

— И сами жители остались вполне довольны, — подытожила Аресса.

— А груза мы при этом набрали столько, сколько не смогли бы набрать там сами и за месяц! — вырвалось у второго пилота. — Отличное предприятие, капитан. И. ты знаешь, мне реально понравилось, как они нас благодарили. Такие смешные — нам пустяк — так, пара тонн динамита и выстрел из лазера — а им. — Грнхц совершенно неожиданно, по-детски, улыбнулся.

— Целая «Божественная комедия», — улыбнулась в ответ Арес.

После этой операции они были не измотанные, не уставшие, не раненые — при этом с огромным грузом в трюме и страшно довольные. Небывалое дело для космических захватчиков. И самое забавное во всём этом было то, что в кои-то веки два пилота и пилотесса где-то кому-то оказались нужны.

Их где-то ждали. И не с наручниками и электрошоковыми парализаторами, не со лживыми сладкими речами и электронными чипами наготове, а с надеждой и просьбой о помощи. И, возможно, неплохим вознаграждением (но это не точно).

Крхшс медленно обернулся к товарищам.

— У меня идея, — произнёс он. — Кажется, вы сказали, что не против повторить всё это снова?

Аресса и Грнхц в недоумении кивнули.

— Так. — размышлял вслух капитан, чуть вздыбив ирокез и откинувшись на спинку кресла. — Груза нам хватит как минимум на два месяца, а то и больше. В центральных районах нас всё равно сейчас активно ищут, туда соваться опасно. А за помощь ближнему Великий Космос скажет нам спасибо. Большое спасибо.

Второй пилот и «пилотесса» молча переглянулись в сохранявшемся недоумении.

Крхшс повторно обернулся к напарникам и лукаво сощурился:

— Аресса, — сказал он, — глянь-ка, пожалуйста, какие у нас там ближайшие по курсу отсталые планетки?..

Андрей Анисимов

О важности ровного дыхания

Техника — молодёжи // № 3’2021 (1066)

Рис. Геннадия ТИЩЕНКО

Ефим проснулся оттого, что корабль вздрогнул и закачался. Видавшее виды судёнышко протестующее заскрипело, на камбузе что-то с металлическим звоном упало. Качнувшись пару раз, оно замерло, продолжая поскрипывать и пощёлкивать, словно жалуясь на эту неожиданную встряску.

«Никак «вдох», — подумал Ефим. Потом перевёл взгляд на табло таймера. Цифры показывали 338 часов, почти двадцать местных суток, — ровно столько же, сколько разделяло предыдущие «вдохи». Продолжительность каждого цикла была одинаковой на удивление.

С соседней койки послышалось сонное мычание Тимура:

— М-м-м… Что, «вдох» был?

— Да. — Ефим спустил на пол ноги и замер, ожидая чего-то. Несколько секунд ничего не происходило, затем корабль потряс ещё один толчок. Корпус ответил на него новой серией щелчков и скрипов, на этот раз куда более громких и пугающих. Казалось, ещё немного, и корабль попросту развалится.

— Когда-нибудь нас опрокинет. — Тимур тоже сел, слушая доносящиеся отовсюду корабельные скрипы. — Что-то сегодня сильнее обычного, нет?

— Пожалуй, да, — согласился Ефим. — Но «вдох» совсем короткий. Заметил?

— Вероятно, это ещё не конец, — предположил Тимур.

Словно в ответ на его слова, корабль снова заходил ходуном от новой серии толчков и неожиданно резко просел. Ефим ойкнул, Тимур судорожно вцепился в край койки. Корабль запрыгал на амортизаторах, но на этом встряска закончилось. Качнувшись несколько раз из стороны в сторону, стальная махина замерла.

— Кажется, мы куда-то провалились, — заметил Ефим.

— Дюзы бы не помяло, — сказал Тимур и начал одеваться.

Ефим поднялся с койки, протянул руку к табло таймера и обнулил показания. С этой секунды начался отсчёт нового интервала между «вдохами». Сделав это, Ефим перебрался к иллюминатору.

«Вдох» изменил окрестности до неузнаваемости. Росший вокруг лес «зонтичных» деревьев полностью исчез; вместо него к небу теперь тянулось редколесье диковинных «пальм» со стволами, напоминающими конические ажурные башни. Странного вида произрастания к тому же ещё и двигались, совершая плавные волнообразные движения из стороны в сторону, причём каждое в своём ритме. От ярких «земляничных» полян, раскинувшихся на многие километры в округе, тоже не осталось и следа: сейчас их место заняли серые кочки «мышиной травы» и множество крошечных мелких болот. Последние успели не только обрасти здешним камышом — пугливым растением, сразу меняющим цвет стоило только к нему прикоснуться, — но и обзавестись живностью: в них уже вовсю плескались невесть как попавшие сюда жнявки. Чуть поодаль виднелась деревушка диртогов. Она почти не изменилась, в том плане, что пузырчатые дома аборигенов какими были до «вдоха», такими и остались, поменялось лишь их взаимное расположение. Каждый новый «вдох» перемешивал жилища аборигенов, как шары в барабане лототрона, то сваливая в одну кучу, то рассыпая на площади в несколько гектаров. Местных, похоже, такое положение дел вполне устраивало.

— Ну и планета, — проворчал Тимур, тоже выглядывая в иллюминатор. — Никакой стабильности!

— Стабильность тут не в почёте, — сказал Ефим и потянулся к своему комбинезону. — Позавтракаем, или пойдём посмотрим сначала на эти чудеса?

— Никуда они от нас не денутся, — заметил Тимур. — По крайней мере, в ближайшие триста с лишним часов — точно.

По дороге в камбуз Ефим проверил состояние зондирующей сети. Как он и предполагал, часть её ячеек опять оказались повреждёнными. На планете, где сегодня рядом с тобой высится холм, через две стандартные недели плещется озеро, а ещё через две — может вылезти какая-нибудь диковина, раза в два выше эвкалипта, ожидать, что такая большая и хлипкая конструкция сможет уцелеть, было верхом самонадеянности. Сеть рвалась при каждом «вдохе», из-за чего её то и дело приходилось латать.

После завтрака оба выбрались наружу.

Хотя очередной «вдох» снова перекроил округу по-новому, казалось, в окружающем мире ничего не изменилось: жнявки как ни в чём не бывало строили во вновь образовавшихся болотах гнёзда, стараясь плевками сбить вьющихся над ними невероятно огромных стрекоз, слизни-трубачи выводили замысловатые трели, карабкаясь по стволам только час назад выросших «пальм», а в деревне вовсю гомонили диртоги, копаясь возле своих домов. Судя по всему: уже что-то сажали. Делянок отсюда видно не было, но и не видя их Ефим знал, что там сейчас происходит. Из домов вытаскивают мешочки с семенами и начинают посадку. Кому что нужно: нитяные клубни, сахарный «табак» или какой-нибудь совсем уж экзотический фосфоресцирующий «виноград». Опущенные в почву, сразу после «вдоха» семена прорастали буквально на глазах. В другое время активность роста была ниже, но, в любом случае, тягаться с местными произрастаниями растениям из других миров было трудно. Как и с их разнообразием.

Планета была настоящим раем для разного рода представителей растительного мира и всевозможной живности, являясь, по сути, и сама живым существом.

Сажая здесь свой разведывательный рейдер, Ефим и Тимур даже и предполагать не могли, какой удивительный мир им посчастливилось открыть. Он был полон жизни и обитаем, что автоматически ставило его в разряд миров, к которым обращено повышенное внимание, но самое интересное ждало землян впереди. Кое-как наладив контакт с аборигенами, космонавты приступили к изучению новой планеты, и вот тут-то их и ждал сюрприз.

В один прекрасный день земная твердь под ногами неожиданно вспучилась, едва не опрокинув корабль, и на глазах изумлённых людей начала проделывать невозможные вещи: менять рельеф, «заглатывать» растущие на ней растения, «выталкивая» взамен другие. Как выяснилось — явление по местным меркам вполне заурядное. Аборигены, именовавшие себя дир-тогами, называли это «вдохом», ибо, как они утверждали, мир их — живой, а то, что появляется на его поверхности, — часть его, вроде шерсти на какой-нибудь зверушке, которая то выпадает, то отрастает, то меняет окрас. Пири — так они называли свою планету — «дышит», и каждый новый «вдох» приносит что-нибудь новенькое, меняя её обличье. Неизменным оставалось лишь зверьё, они сами да их странные дома, которые, кстати, тоже были растительными.

Как ни парадоксально звучало подобное объяснение, факты говорили в пользу его: реальность происходящих вокруг метаморфоз была тому подтверждением. Кроме того, взятые пробы грунта показали, что верхние слои планеты представляют собой какую-то неизвестную органическую, чрезвычайно сложно организованную субстанцию, которую и грунтом-то назвать трудно было. Планета и впрямь оказалась живой — в самом широком и полном смысле этого слова. Выражаясь иными словами: это был исполинский организм, поистине планетарных масштабов.

Пири «дышала» со строгой периодичностью, и за всё время, которое земляне провели здесь, ритм этот не сбился ни разу. И ни разу не было так, чтобы не появилось что-нибудь ранее невиданное. Где предел разнообразию растительных форм, которые она исторгала из себя, ещё предстояло выяснить.

Выйдя из корабля приятели в первую очередь оглядели своё судно.

Корабль стоял в обширной низинке, которой чуть-чуть не хватило глубины, чтобы стать ещё одним болотом. Тимур заглянул под корму и цокнул языком. Дюзы были целы, но резкое проседание почвы заставило лапы амортизаторов зарыться в мягкую почву ещё глубже. Между выхлопными кольцами и поверхностью промежуток остался всего ничего.

— Если будем стартовать из такого положения, пожжём обшивку кормы, как пить дать, — заявил Тимур.

— Если что, расстелем гасящее покрытие, — откликнулся Ефим.

Тимур выбрался из-под кормы. Потом оглядел разложенные вокруг ячейки зонда.

— Чей ныне черёд возиться с сетью?

— Кажется, мой, — сказал Ефим.

— Отлично. Тогда я займусь флорой.

Тимур исчез в корабле, вернувшись с камерой и набором для взятия проб. Повесив набор на плечо, он поднял камеру и принялся снимать «пальмы». Ефим взялся за ремонт зонда.

Развёрнутая сеть оказалась повреждённой сразу в нескольких местах выросшими «пальмами» и, в придачу, сильно деформирована произошедшими рельефными изменениями. Повреждённые ячейки легко заменялись новыми, а вот с положением их пришлось повозиться. Полотнище необходимо было разместить так, чтобы в горизонтальной плоскости лежало хотя бы семьдесят процентов её площади, а из-за болот сделать это оказалось не так-то и просто. Перекосы грозили нарушить отсканированную картину того, что лежало внизу, впрочем, и правильно расположенная, сеть всё равно мало что давала: структура субстанции не менялась, в ней ничего не появлялось и не исчезало, а растения появлялись словно ниоткуда и исчезали никуда, буквально растворяясь в ней.

Ремонт Ефим закончил быстро, после чего принялся пересоединять ячейки, стараясь расположить их между многочисленными болотами как можно симметричнее. Он уже заканчивал, когда за спиной неожиданно раздалось:

— Лёгкого дыхания, И-фим.

Ефим обернулся. Стоявший за его спиной староста деревни чем-то напоминал гнома: ростом метр с кепкой, коренастый, с копной седых волос, никогда не видевших гребешка. Лицо у него тоже было гномье — покрытое сетью морщин и доброе. А вот голос резко контрастировал с внешностью: грубый и низкий, он больше подходил какому-нибудь сказочному великану, вроде людоеда, нежели этому маленькому существу.

— Лёгкого дыхания, Пнак, — поздоровался Ефим на диртогский манер. Затем поинтересовался:

— Вышел поглядеть, что изменилось в округе?

— Надо знать, что Пири подарила нам после этого «вдоха», — проговорил Пнак и улыбнулся, породив к жизни множество новых морщин.

— Или, что отняла, — сказал Ефим.

Лицо Пнака отобразило удивление.

— Почему отняла? Одно заменяется другим, и это другое не может быть хуже. Всё, что даёт Пири, — всё хорошо.

— А это? — Ефим кивнул на раскачивающиеся «пальмы». — На что сгодится такое?

— Не знаю, — честно признался староста. — Я такого ещё не видел.

— Ну и ну! — покачал головой Ефим. — Что же это получается, иногда приходится начинать с чистого листа… То есть, узнавать, что это такое и для чего может сгодиться?

— Конечно.

— Что же в этом хорошего? Не лучше ли, когда точно знаешь, что где растёт, и для чего это годно. Постоянство имеет свои преимущества. Разве нет?

Староста снова изобразил удивление и отрицательно покрутил головой:

— Конечно, нет. Разве плохо, когда тебе дарят что-нибудь такое, чего у тебя не было до этого?

— Одно дело подарок, другое — необходимые в быту вещи и материалы, — возразил Ефим. — На мой взгляд, это здорово усложняет жизнь.

— Зато делает её интереснее.

— Кому что, — философски заметил Ефим и пнул отсоединённую от сети повреждённую ячейку. — С этими «вдохами» одни проблемы.

Староста поглядел на свёрнутую в тугой комок вычлененную часть сети.

— Испортилось?

— Да. Скоро чинить будет уже нечем. Запасных ячеек почти не осталось.

— Вырастите другие.

Ефим вздохнул.

— Это не выращивается, Пнак. Я уже объяснял.

Староста растопырил пальцы рук — жест соответствующий человеческому пожатию плечами. Втолковать местным, что есть что-то, что невозможно получить, посадив семя, или из того, что выросло само, оказалось делом безнадёжным. Всё, что диртоги использовали в обиходе, имело исключительно растительное, реже — животное, происхождение. Металл, керамика и прочее было им совершенно незнакомо.

— Надо было прихватить с собой побольше семян, — назидательным тоном проговорил Пнак. — Или хорошую семядолю. Чтоб вырастить их здесь. Вот и всё. Мы, когда уходим надолго и далеко, всегда так делаем.

Ефим лишь качнул в ответ головой; доказывать что-либо было бесполезно.

Выдав это наставление, Пнак снова улыбнулся и начал прощаться:

— Пусть Пири даст тебе то, что тебе нужно. Лёгкого дыхания, И-фим.

— Лёгкого дыхания, — откликнулся Ефим.

Староста ушёл. Проводив его взглядом, Ефим усмехнулся: семян, видите ли, прихватить побольше. Одно семя для топливных насосов, другое для навигационных плат, третье — для фильтров очистки. А что? Неплохо было бы вместо объёмистых ремонтных комплектов, возить с собой этакие вот зародыши вещей, узлов и агрегатов. Опусти такое в питательную среду — и получай, что нужно. Красота!

Продолжая усмехаться, Ефим собрал остатки повреждённой сети, сгрёб их в охапку и пошёл к кораблю. Он не успел пройти и десятка метров, как земля под ним вздрогнула, забившись в мелких судорогах, издавая при этом низкое, утробное ворчание. Продолжая дрожать, она раз-другой колыхнулась, поднялась и опала, точно где-то внизу прошла волна, и прямо перед Ефимом разверзлась неширокая, но значительной глубины, трещина.

Ефим оторопело уставился на неё, как на какое-то диво. До этого момента он ни разу не видел, чтобы поверхность разрывало при «вдохе», да и сам «вдох» был какой-то странный: дёрганный, сопровождающийся звуковыми эффектами, и, самое главное, — внеплановый. Такого нарушения ритма они не фиксировали ни разу.

Поверхность успокоилась, хотя колебания, совсем слабые, продолжали ощущаться. Это тоже было не типично. «Вдохи» никогда не длились так долго.

Из-за качающихся «пальм» показался испуганный Тимур.

— Ефим, что это было?

— Хотел бы я знать. — Ефим указал на трещину. — Видал?

— С той стороны корабля такая же. Одно болото сразу слилось в неё. Хорошо, до корабля не дошла.

— Надо бы спросить у старосты, — перебил его Ефим, кладя на землю свою ношу. — Что-то мне не нравятся эти. «неправильные» «вдохи».

Пнака они нашли возле ещё одной трещины, тянущейся прямо через деревушку. Диртоги толпились возле разрыва, о чём-то переговариваясь и жестикулируя. По всей видимости, произошедшее для них было таким же аномальным явлением, как и для землян. Ещё недавно беззаботно улыбающийся староста сейчас выглядел очень озабоченным.

— Пнак! — окликнул его Тимур. — Пнак, что происходит?

Староста горестно вздохнул:

— Плохо дело, Таймур, — проговорил он, произнося имя человека на свой лад. — У Пири началось неровное дыхание.

— Неровное дыхание? — переспросил Ефим. — Как это понимать?

— Болезнь, — коротко ответил староста. — Такое случается… редко. Все болеют. Пири большая, могучая, сильная, но недуги иногда одолевают и её. Дыхание её срывается, и её начинает першить.

— Першить!? — Ефим обалдело уставился на дир-тога.

— Першить, — подтвердил Пнак. — Но это ещё ничего. Случаются недуги и посерьёзнее, и тогда.

Слова старосты оборвал донёсшийся из глубины глухой рык. Земля опять задёргалась, покрываясь трещинами разломов, в которые с шумом начали низвергаться потоки воды. Неподалёку, не устояв, рухнули две или три «пальмы».

Ефим бросил взгляд туда, где над деревьями виднелась носовая часть их корабля. Та металась из стороны в сторону, как пьяная, «танцуя» на амортизаторах.

Умолкшие было диртоги снова загомонили. Многие начали прятаться в свои жилища.

— Плохо дело. — промолвил староста.

Ефим переглянулся с Тимуром, потом оба, не сговариваясь, повернулись спиной к деревне и двинулись к кораблю. Шаги их становились всё шире, и вскоре они уже неслись во весь опор, при каждом касании с землёй чувствуя, как её продолжает бить лихорадочная дрожь.

— Ты слышал!? — задыхаясь от бега, выкрикнул Тимур. — Першить! Планета ходуном ходит, того и гляди — всё полетит в тартарары. И это называется перхота!

— Будь оно всё неладно! — Ефим рванул рукоятку люка и пулей влетел внутрь, успев заметить, как позади упали ещё несколько «пальм».

— Проклятье! — вспомнил он. — Корма.

— Чёрт с ней, с кормой! — гаркнул Тимур, захлопывая крышку и бросаясь наверх, в ходовую рубку. — Надо уносить отсюда ноги. Першит! Стартуем, да побыстрее, пока эта планета не начала кашлять!

Геннадий Тищенко

Вася

Техника — молодёжи // № 3’2021 (1066)

Рис. Геннадия ТИЩЕНКО

Я — комбинатор. Не великий, конечно, то есть не подобный незабвенному Остапу Бендеру, а просто обычный художник по комбинированным съёмкам. Попросту говоря, моя профессия — обманывать уважаемых зрителей, ведь всяческие чудеса на экране во все времена магически действовали на людей. Причём с наступлением компьютерной эпохи, когда техника позволила творить на экране практически любые чудеса, комбинатор может придумать ход, который позволит в сотни раз удешевить съёмку эпизодов.

Увы, надолго задерживаются или даже остаются в нашей профессии навсегда из сотен — единицы. Ведь зарабатываем мы — не ахти. Скорее, мы, подобно артистам оригинального жанра (или, попросту говоря, фокусникам), как дети радуемся, когда удаётся удивить зрителя.

Вот я, например, по первой своей специальности архитектор, и меня пригласили в киностудию создавать виртуальные макеты зданий, а иногда и целых городов. Чтобы потом всё это эффектно взрывать или затоплять во время прохождения, к примеру, волны цунами. Причём, с годами, когда кинематограф всё больше становится набором зрелищных аттракционов, работать приходится всё более изощрённо.

Впрочем, к делу. В этом новом фантастическом фильме задача была, на первый взгляд, несложная: любимый кот главного героя фильма в ходе эксперимента обретал разум и помогал своему хозяину в разных сложных ситуациях. Ну, такая вот, своего рода современная вариация на тему кота в сапогах. Первое, что приходило в голову, — трёхмерная компьютерная анимация. Но удовольствие это, мягко говоря, недешёвое, а смета у нас, увы, кардинально отличается, к примеру, от голливудских. Короче, сколько я не ломал голову, новых идей не появлялось.

На моё счастье, зашёл ко мне мой приятель Андрей Янин, и за бутылкой тонизирующего я поведал ему о своих проблемах.

— Кот в сапогах, говоришь, — задумчиво проговорил Андрей.

— К тому же весьма и весьма разумный, — добавил я.

— А размеры? — спросил Андрей.

— Причём тут размеры?!

— Есть у меня, как бы это сказать, зверь такой. Точнее даже не знаю, как его называть. Короче, поехали, сам увидишь.

Надо отметить, что Андрей Янин — один из ветеранов космофлота. Он побывал на десятках экзопланет и рассказывал порой вещи, в которые даже трудно было поверить.

— Проходи и не пугайся, — предупредил меня Андрей, когда мы вошли в прихожую его квартиры. — Он хоть и большой, но добрый.

И в это время в прихожую вбежал Вася.

Это сейчас я знаю, что звали его Вася и что он трансформер. А теперь представьте себе лохматого зверя, размером с крупного пса и с почти человеческой физиономией.

— Не бойся, Вася не кусается, — успокоил меня Андрей и, обернувшись к зверю, добавил, — это мой друг, при нём можешь говорить по-русски.

— Здравствуйте, — приятным баритоном проговорил Вася. — Рад познакомиться! Видимо, вы очень близкие друзья, поэтому Андрей позволяет мне не маскироваться и говорить на одном из земных языков.

Проговорив это, Вася протянул мне лапу. Причём лапа была очень похожа на кисть человеческой руки.

Я растерянно пожал… руку Васи. Она была тёплая и слегка шершавая.

— Да, Вася относится, как и мы, к отряду приматов, — рассмеявшись, пояснил Андрей. — Собственно говоря, он является послом планеты Геона. Он прибыл на Землю инкогнито для первичного ознакомления с нашей цивилизацией.

— Ну, и как Вам она? — слегка дрожащим голосом спросил я.

— Конечно, у вас можно многому поучиться. — Вася мотнул головой. — Но многое мне не нравится или попросту пока непонятно.

— Вася, у нас к тебе несколько необычная просьба, — перешёл к делу Андрей. — Ты же видел наших земных котов?

— Оч-чень неприятные, должен отметить, особи, — помотав головой, сказал Вася. — А в чём, собственно говоря, дело?

— Ты можешь на некоторое время превратиться в кота, максимально, при этом, уменьшившись в размерах? Это не прихоть. Этим ты очень поможешь моему другу, — с этими словами Андрей похлопал меня по плечу.

— В кота. — недовольно пробурчал Вася и начал трансформацию. Шерсть у него начала укорачиваться, а хвост выпрямляться и удлиняться. Но главное — у него начала трансформироваться морда. Или, скорее, всё-таки лицо.

— А в какого кота? — спросило это совершенно фантастическое существо. — В сибирского, ангорского или, может быть, камышового?

Андрей вопросительно взглянул на меня.

— Ну, ближе к сибирскому, — торопливо пробормотал я.

— Чего не сделаешь ради дружбы, — пробормотал Вася и окончательно превратился в нечто подобное огромному сибирскому коту. Только цвета он был не серого, а почти чёрного.

— А ещё немного уменьшиться можешь? — попросил Васю Андрей.

Вася зажмурил глаза и немного уменьшился.

— Всё, больше не могу, — прошипел он. — Но и это лишь на короткие промежутки времени!

— Спасибо, Васенька, — Андрей обнял инопланетянина и даже поцеловал его в лоб.

— Фантастика! — невольно пробормотал я. — Вы не представляете, как вы помогли мне!!!

* * *

Процесс съёмок проходил фантастически легко и быстро. Режиссёр и продюсер ходили вокруг меня и Васи чуть ли не на цыпочках, буквально сдувая с нас пылинки. Я с самого начала попросил всех не задавать мне лишних вопросов о Васе, но слух о нём пронёсся по всему кинематографическому миру, и на нашу съёмочную площадку периодически прибывали представители разных киностудий с просьбами о заключении с ними контрактов на съёмку.

Время от времени Вася вносил очень ценные предложения, облегчавшие и ускорявшие съёмочный процесс. И вообще он вёл себя, как полноценный участник съёмочной группы.

Увы, когда съёмки были завершены, на импровизированном банкете, посвящённом этому событию, Васю украли.

Подозрение пало на одного продюсера, который уж слишком настойчиво уговаривал нас отправиться на съёмки в Голливуд. А ведь Вася уже собирался возвращаться на Геону, поскольку считал миссию свою на Земле выполненной.

На уши были поставлены МВД и Интерпол, когда мне позвонил Андрей.

— Старик, не волнуйся, — сказал он. — Вася у меня!

— Как?! — пробормотал я. — Каким образом?!

— Я забыл тебе сказать, что Вася, ко всему прочему, способен к телепортации. Просто он не очень хорошо знает географию, и ему пришлось перемещаться ко мне в несколько этапов! Даю трубку ему…

— Привет, шеф! — промурлыкал в трубку Вася. — Мне с тобой было прикольно. То есть хорошо, если, конечно, можно так выразиться. Но в киносъёмках я больше участвовать не буду. Уж очень это муторно. А вот если сподобишься вместе с Андреем прилететь к нам, буду очень рад. У нас ведь тоже существует нечто подобное вашему кинематографу. И нам тоже нужны существа с такой экзотической внешностью, как у тебя.

Павел Подзоров

Корпорация ГалактЭнерго

Техника — молодёжи // № 3’2021 (1066)

Рис. Геннадия ТИЩЕНКО

— Доброе утро, шеф! — маленький тевтолеанец, похожий на лягушку-переростка, проворно вбежал на тонких ножках в мой рабочий модуль, по старинке именуемый кабинетом. В не менее тонких и гибких, как поливочный шланг, ручонках он сжимал кипу бумаг и декоративные счёты — неизменный атрибут расы счетоводов.

Тевтолеанцы были уникальным народом в нашей галактике, да и во всей метавселенной. Строение их тел делало их неприспособленными к физической работе. Единственное, что они умели делать и делали в совершенстве — это считать, сводить балансы, составлять платёжные ведомости и делать бухгалтерские проводки. За это их и прозвали расой счетоводов.

Казалось бы, лучше использовать для этой цели компьютеры. Но это только на первый взгляд. Компьютер — вещь, во-первых, ненадёжная: выйдет из строя и всё — базы данных нет. А в голове тевтолианца-счетовода финансовая информация надёжней, чем в сейфе. А так, как все они связаны между собой единым телепатическим полем, то информация будет храниться до тех пор, пока жив хоть один представитель расы. Учитывая их расселение по всей метавселенной (только в нашей галактике их более триллиона), утеря информации невозможна в принципе.

Во-вторых, любой компьютер или аналогичное ему устройство приспособлен к особенностям только той расы, которая его создала. А раса счетоводов, благодаря телепатическим способностям, мгновенно выдаёт информацию именно в том виде, в котором она может быть воспринята адресатом.

Так что счетоводы использовались во всей цивилизованной части Вселенной.

— Шеф, конец отчётного цикла, Галактический год на исходе, а должников, — он сокрушённо покачал большой зелёной головой, — должников, как насекомых на теле грума, — всё больше и больше.

Я со вздохом отключил виртуальный экран мысле-преобразователя с незаконченной фразой и обернулся к нему.

Конец Галактического года, квартала, месяца. Мы не могли себе позволить неплательщиков. Это наносило непоправимый экономический урон нашей энергокомпании, не говоря уже об ущербе имиджу ГалактЭнерго. И я как полномочный представитель и руководитель Всегалактического бюро платежей, не мог этого допустить.

— Давай по списку.

— По списку. так. Альдебаран, Антарес, Арктур. Один из красных гигантов, энергии выдаёт с избытком. Арктурианцы только её и используют. Но вот не платят уже с начала месяца. Каждый день гарантийные телепатемы шлют, что вот-вот…

— На них что, всегалактический пакт № 8056424/532-WS14 лиги объединённых миров не распространяется? — прервал я его раздражённо. — Там несмываемыми мыслеобразами пропечатано — предоплата! Погасим им солнце на недельку, сразу забегают.

Тевтолеанец быстро делал пометки в блокноте. Это была одна видимость — он запоминал каждое слово, и оно мгновенно транслировалось остальным. Просто он знал за некоторыми представителями моей расы привычку, чтобы наши слова записывались, и, хотя я этим недугом не страдал, старался сделать приятное.

— Ильясцы с Альфы Центавра. второй месяц за светило не оплачивают. Если за обогрев ещё крохи бросили, то за освещение и не думают. Хотя деньги у них есть: новые ландшафты устанавливают, на днях третий планетарный спутник приобрели — весьма крупный астероид. Да и геотермальной энергией на сторону приторговывают — солнце-то им ещё в доисторические времена ставили. А тогда, сами знаете, как техусловия выдавались: тяп-ляп и готово. Договорился кто-то ушлый, и светило к планете ближе, чем по ВОСТу[2] установили.

— Мы их официально уведомляли? — поинтересовался я.

— И не раз! Всё по регламенту, шеф. В рамках договора на поставку солнечной энергии и всех галактических актов. — Он взмахнул стопкой бумаг.

— Тогда вот что, — я быстро взвесил все за и против и подключил мыслесвязь с начальником сектора принудительного режима отключения звёзд. — Всё солнце гасить пока не будем. Обогрев им оставим — а то вымерзнут все. А вот освещение притушим — пусть в темноте побегают. Растительность подувянет, знаменитые курорты их опустеют и т. д. Глядишь, и деньги сразу найдутся.

Счетовод, удобно расположившись в коконкресле, продолжал:

— Далее у нас «неприкасаемые». Те, кто финансируется из галактического и вселенского казначейств. Эти вечно мутят воду. То счёт-фактура им не такой формы, то дополнительное соглашение на финансирование им сделай. Да ещё говорят — «нарочным гравилётом отправляйте». Телепатемы и масспередатчики, дескать, не устраивают — только оригинал им подавай.

А на самом деле, — он подъехал в кресле и наклонился поближе, — просто боятся у вышестоящего руководства дополнительные средства попросить.

— Это ты от своих узнал? — подозрительно посмотрел я на него.

— Нет, шеф, что Вы?!.. Мы корпоративную этику блюдём — всё только из открытых источников.

— Ладно, этими я сам займусь. Пока готовь по ним информацию к рассмотрению на галактической комиссии по неплатежам. А после на вселенскую их подадим. Там с ними разговаривать не будут: кого деактивируют, кого в стасис-поле лет на пяток, а кого и на утилизацию.

— У тебя всё?. Мне ещё нужно сводки по газовопылевым облакам проанализировать. В свете экономии и энергосбережения. Сам знаешь, когда звезда попадает в газово-пылевое облако, то ярче разгорается за счёт наличия водорода и энергии в окружающее пространство выделяет значительно больше. А значит топлива нужно меньше.

Он понимающе усмехнулся и глянул в список.

— В основном всё. Осталась мелочовка: несколько шаровых скоплений, затем — Плеяды — из рассеянных. Ну и перечень экзопланет — на изъятие и утилизацию по решению Звёздного арбитража — за долги.

— Хорошо, оставляй. Посмотрю попозже, — я потянулся, разминая затёкшее от долгого сидения тело. — Мне ещё на совещания по районам: Процион, Тау Кита, Сириус.

— Ещё одна проблемка осталась, шеф. Не хотел Вас огорчать, но система Бетельгейзе не успевает сделать проплату. Максимум — первого числа нового Галактического месяца. А без них — все наши показатели — гвинту под хвост.

— Как не успевают?! — я вскочил. — Весь год так хорошо шли, и на тебе. Планы не выполнены, руководство в ярости, персонал без премиальных. А в чём проблема?..

— Девочка у них, бухгалтер, не из нашей расы. Откуда-то с соседней галактики, говорят — взяли по протекции. Ну, вот и напортачила. Вместо наших счетов всё в ГалактНалоги перевела. А оттуда так быстро не выцарапаешь, — он вздохнул. — И ведь главное — самый дисциплинированный плательщик. Никаких проблем с ними не было. А теперь у них кое-кого, — он поднял глаза, — и утилизировать могут.

Я развернул экран фантоммонитора и стал просматривать колонки цифр в ведомости:

— Послушай, у Ригеля большая переплата. Как раз хватает. А что, если Бетельгейзе у них одолжат: за одну наносекунду до конца года возьмут, а в первую наносекунду нового — обратно вернут? И деньги у хозяина, и нам никто не должен. А главное — Бетельгейзе с Ригелем наконец-то помирятся. Сколько себя помню, вечно взаимные претензии. Причём инициатор — система Бетельгейзе. А?..

— Шеф! Вы — гений! — он с неподдельным восторгом потирал маленькие ручки.

— Всё. Иди необходимые документы оформляй. И проводки делай.

Счетовод вышел.

Гений не гений, а за столько лет работы каких только схем не напридумаешь. Проблемы у каждого то и дело возникают. Не утилизировать же целый народ из-за временных трудностей. Вон, биригги из Щита Южного Креста совсем было в долгах погрязли. Уже и планетоиды почти все демонтировали и на обитаемые планеты арест наложили. Если б и мы светило в сверхновую обратили, а потом в туманность — капут им.

А мы тогда отсрочку дали. И как раз у них запасы ню-мезон-ионопласта обнаружились. А на него спрос сейчас ой как растёт… Встали с колен (или, что у них там вместо) биригги, окрепли. И нам всё до копейки вернули, с неустойками, процентами и чёрте чем ещё.

И вообще, моя позиция такова: разумные существа, независимо от формы и вида, должны помогать друг другу. Просто так, бескорыстно. На то они и разумные.

Правда подчинённым об этом знать не стоит — их задача быть требовательными. Энергию учитывать, продавать, да деньги выбивать.

Всё, пора на Порцион. Я потянулся к кнопке вызова служебного гравилёта.

* * *

Ну и денёк был сегодня. Полгалактики посетил. Семинар по вопросам демонтажа бесхозных сверхновых. Тема перспективная. Как известно, туманности в Галактике образуются в результате взрыва при сбросе внешних слоёв (оболочек) красных гигантов и сверхгигантов с массой 2,5 солнечных масс. Эта туманность — не что иное, как сброшенная в результате взрыва сверхновой водородная атмосфера. И вот тут-то главное её собрать и использовать. Хотя эта тема больше для технарей — наше дело финансы — но на ней и прибыль неплохую получить можно.

Я откинулся в коконкресле и попытался расслабиться. Совещания, сводки, доклады. Выступления в прессе.

Ничего не попишешь — такова наша работа.

Но это только вершина айсберга.

А ещё выдача техусловий на установку солнц, учёт всей производимой в галактике энергии: солнечной, гравитационной, геотермальной… заключение договоров, расчёт и оформление счетов на оплату, взыскания, суды, арбитражи. Приём посетителей — а они бывают очень разные: порой не поймёшь, посетитель это или его транспортное средство.

Да и случаи хищений увеличились. Приворовывают солнечный ветер кому не лень. И каких только технических ухищрений не придумывают. Вот их, голубчиков, мы и выявляем, ловим с поличным. А потом взыскиваем. Либо добровольно, либо, что чаще, принудительно.

Эх. Притомился я сегодня. Почему бы и не отдохнуть?..

За стеной моего официального кабинета-модуля находился модуль индивидуальный. В нём можно было передохнуть от трудов праведных, посмотреть мысленовостные каналы ГалактВидео, даже вздремнуть при необходимости. Но сейчас я прямиком направился к шкафу. Прямо внутри стянул с себя опостылевший официальный комбинезон ответственного представителя ГалактЭнерго и переоделся. В кроссовках, потёртых джинсах и затрапезной ветровке я почувствовал себя несравненно лучше. Тут же на масспередатчике набрал индивидуальный код и координаты выхода и шагнул в стену.

* * *

Вышел я из небольшого дощатого сарайчика на окраине города. Земля встретила красками угасающего летнего дня. Солнце уже коснулось краем горизонта, окрасив небо с редкими облаками в алые цвета. Лёгкий ветерок принёс запахи разнотравья, к которым примешивались чуть ощутимые запахи города. Благодать.

К остановке я подошёл одновременно с автобусом и через каких-то пятнадцать минут уже входил в свой подъезд. Наконец-то дома! Никаких должников, энергокомпаний, исков, уведомлений и прочей ерунды.

Почтовый ящик как всегда был переполнен. Я достал кипу газет, несколько журналов и шагнул на лестницу. Из пачки выскользнул и полетел вниз листок бумаги. Я успел подхватить его в воздухе и развернул.

УВАЖАЕМЫЙ АБОНЕНТ!

Ваша задолженность за энергию составляет…

Мне оставалось только громко вздохнуть.

Валерий Гвоздей

Новые горизонты

Техника — молодёжи // № 5’2021 (1068)

Рис. Геннадия ТИЩЕНКО

— Так работа на Харне?.. — спохватился я.

— Да, на Харне, — рассеянно кивнул клерк, роясь в бланках. — Э. Постойте… Куда вы?

Свой идиотский вопрос он прокричал уже мне в спину, когда я припустил к двери.

В гробу я видел Харн. Наглотался пыли на сто лет вперёд.

Стоя на тротуаре, перед крыльцом этой затрапезной конторы по найму рабочей силы, я перевёл дух.

Был ещё вариант. Частное объявление в Сети.

Пешком направился по адресу. Но разговор в продовольственной лавке вышел совсем коротким.

Седой лавочник бросил всего один взгляд.

— Геймер? — спросил он проницательно.

— Альцгеймер. — со вздохом буркнул я, поворачиваясь к выходу.

Беда не ходит соло. Попался на глаза полицейскому.

— Я должен поговорить с вами, — сообщил коп, оглядывая мою одежду, мою небритую физиономию.

Да, выглядел я не лучшим образом. Товарный вид, к сожалению, утратил.

— Поговорить — о чём? — поник я, заранее предвидя результат.

— Хочу выяснить, благонадёжны вы или нет.

— А что в этом городке является критерием благонадёжности?

— Как в любом другом — платёжеспособность. Вас не затруднит предъявить карточку?

Я предъявил.

В результате оказался в обезьяннике, вместе со всяким другим безденежным сбродом. Завтра нас рассуют по шахтам выполнять самую грязную работу за ничтожную плату.

Что и говорить, тяжёлое выдалось утро.

Заметив свободные нары, я забрался наверх.

Многих здешних постояльцев видел раньше.

Неподалёку разглагольствовал Док, упорно выдающий себя за научного работника: он держался, как профессор на отдыхе, с аккуратной бородкой, с благодушной улыбкой.

Слушала его пара лохов, прибывших на планету совсем недавно.

— Для настоящего учёного главное, — вещал Док с пафосом, — чтобы деньги платили. Всё остальное — мелочи, о которых и вспоминать не стоит.

Подняв глаза на меня, Док приветственно кивнул. Понизив голос, добавил:

— Тут появился какой-то подозрительный инопланетянин. Будьте начеку.

Док не любил чужаков.

Я покрутил головой, отыскивая чужака. Нашёл.

В углу велась карточная игра на интерес. Товарищи по несчастью спускали последние гроши. От природы лысый уроженец Харна выигрывал, что не всем нравилось.

Похоже, назревала ссора.

Многим невдомёк, что у харниан теория игр в крови. Наши карты пустяк для них. Вот только постоять за себя толком не могут.

К слову, этого харнианина я тоже видел прежде. Имел с ним дела. Его звали Ноэ.

То, что он здесь, было странно.

Полицейские старались не совать чужаков в кутузку — во избежание дипломатических осложнений. Хотя временами кто-нибудь давал маху.

* * *

Сгребая деньги, харнианин чуть не опрокинул шаткий столик.

— Я бы хотел, чтобы выигрыш покинул эту часть камеры — вместе со мной, — сообщил Ноэ.

— Какой выигрыш? — начал подниматься Верзила из местных. — Ведь ты — мухлевал! А ну стоять! Деньги на бочку!

— Не люблю угрозы, — насупился лысый. — Мне от них страшно делается.

Вечно он рубит в глаза правду-матку.

Выражение лица у Ноэ было — словно его тут нет.

Я покинул насест и занял позицию как раз за спиной чужака.

— Вы не дети, — напомнил я. — В карты случается проигрывать.

Другие игроки, рассчитывая получить свои гроши обратно, зашумели. Дебатировался только один вопрос: не пойти ли защитнику инопланетян куда подальше?

Харнианин, повернувшись, оскалился.

Так он пытался имитировать человеческую улыбку. Что значило: узнал, рад встрече.

— Эта вспышка немотивированной враждебности. — пожаловался лысый. — Но ты не волнуйся, его громкие декларации носят чисто рекомендательный характер.

Ноэ боялся, как бы не стало хуже.

— Молчи в тряпочку, — негромко посоветовал я. — Всё будет хорошо.

Верзила не хотел сдаваться. Кинулся в атаку, введённый, должно быть, в заблуждение моим худощавым сложением.

Я подождал, когда приблизится. А затем, подпрыгнув, опустил кулак ему на темя.

Лицо у Верзилы сразу же сменило выражение — удар по голове явно пошёл на пользу. Верзила глубоко задумался о пагубности неосторожных действий.

Кое-как, пошатываясь, он вернулся на место и медленно сел — продолжил думать.

Лысый опять жутко оскалился в мою сторону. Прижав к груди правую руку, заверил:

— Пойду с тобой до конца. Потом и — дальше.

Не давалась бедолаге наша логика.

Но кое в чём я завидовал чужаку.

Ноэ плевал необычайно метко. Наверное, мог сбить комара в полёте.

Настоящий мэтр в данной области.

Заскрежетал дверной замок.

Толстый коп, стоя на пороге, выхватил глазом хар-нианина и прохрипел:

— Скинхед, на выход!

Обнаружилась, наконец-то, ошибка. Ноэ решили выпустить.

— Человек со мной, — сориентировался лысый, указывая на меня. — Это мой гид.

Я срочно прикинулся ветошью.

Энтузиазма толстяк не проявил. Но вникать не хотелось.

Одним больше, одним меньше…

— Ладно, — поморщился коп. — Выметайтесь оба.

Нас будто ветром сдуло.

— Видишь? — бормотал Ноэ, шагая рядом по тротуару. — Не следует падать духом. Ну и вообще ни чем не следует падать… Кстати: есть план.

Харнианин поделился.

И перед нами открылись новые горизонты.

* * *

У Ноэ была комнатушка. Немного одежды в шкафу.

Появилась возможность побриться, гардероб сменить.

Я переодевался, он наблюдал, с этнографическим снисходительным интересом, щурил и без того узкие харнианские глаза.

— Подтяжки, — фыркнул лысый. — Довольно примитивная система крепления штанов к телу.

— Давай-ка лучше ходу, — буркнул я.

Скоро мы оказались в нужном месте.

Особняк где-то на окраине, с мощной оградой.

В привратницкой дюжий охранник чуть ли не обнюхал нас, обрабатывая сканером.

Затем в прихожей встретил не менее дюжий слуга. Повёл через лабиринт коридоров — шёл сзади.

Лампы, утопленные в стены. Добротная мебель из настоящего дерева. Запах немалых денег.

Пришли в просторный кабинет.

За столом расселся Эл Де Бро, делец, якобы свернувший всякую деятельность.

Несколько обрюзг. Но взгляд по-прежнему острый. Да и костюм на уровне.

Слуга прочно встал у двери. Ловил каждое наше движение. Готов стрелять в спину.

Де Бро смотрел на гостей. И кривился.

Преклонный возраст, боль в суставах, подумал я.

Проблемы с пищеварением.

— Решился? — начал Де Бро, сверля взглядом Ноэ.

Тот выдал свою пародию на улыбку.

Хозяина передёрнуло.

— Зачем привёл Геймера? — задал неизбежный вопрос Де Бро.

— Будет вести машину, когда устану, — пояснил харнианин. — Дорога неблизкая.

— Платишь Геймеру сам.

— Да, конечно.

— Отправляйся. Груз получишь у него. — Кивок в сторону дюжего цербера у двери.

Груз уместился в титановый кейс, запертый на кодовый замок.

Выехали на добротном внедорожнике, оформленном бог знает на кого; если что, Эл не при делах.

Пока вёл Ноэ. Я сидел на пассажирском сидении, кейс в ногах.

По шоссе внедорожник летел как на крыльях.

Из приёмника звучали старые хиты, радуя моё сердце.

Всё шло хорошо. До момента, когда потребовалось заправить машину.

Как подъехали к автоматической заправке, безлюдной в этот час, я поспешил в туалет.

Выйдя, увидел, что народу прибавилось. Народ был знакомый.

Верзила и Док.

Верзила держал лысого на мушке, целился в него из большого чёрного пистолета.

Вальяжный Док стоял возле нашей машины, опираясь рукой на крыло, по-хозяйски, я бы сказал.

Док, улыбнувшись, тоже вынул пистолет:

— Добрый вечер, Геймер.

— Добрый вечер, — уныло кивнул я. — Какими судьбами? В обезьяннике день открытых дверей?

— За нас внесли залог.

— Кто, если не секрет?

— Да уж — секрет. Дальше поедем вместе.

— Вот так новость. С чего бы?

— Захотелось прокатиться в хорошей компании. Ведь ты не против?

* * *

Значит, лысого пасли.

Док и Верзила не случайно оказались в одной с ним камере.

— Садитесь, как сидели, — приказал Док. — Кейс будет у меня.

— Груз поручили нам, — осторожно возразил я.

— Мы же партнёры, — улыбнулся Док. — Волноваться не о чем.

Я был, конечно, прав.

Но он держал в руке пистолет.

Что, в конечном счёте, помогло нам принять взвешенное решение.

Уселись в машину.

Внедорожник тронулся.

Однако теперь старые хиты, звучавшие из приёмника, уже не радовали моё сердце.

Нежданные попутчики скромно помалкивали на заднем сидении.

Кто их нанял? Кто отважился конкурировать с Элом Де Бро? Серьёзный вопрос.

Хотя спросил я другое:

— Вы знаете, что в кейсе?

— Нечто лёгкое, — фыркнул Док. — Сам-то знаешь?

— Откуда…

— Вот и не бери в голову. Теперь это не твоя забота.

Как же, не моя. Выберемся из передряги — нам Де Бро устроит весёлую жизнь.

Вернее — смерть.

Точка рандеву с получателями груза находилась в сосновом лесу.

Добрались на рассвете. Машину оставили в кустах. А дальше пешком. Верзила и Док шагали позади.

Землю устилала старая хвоя, чуть влажная сейчас. Подлесок редкий.

Между высоких сосен несло последние клочья тумана.

Впрочем, можно разглядеть: на поляне ещё пусто. А время.

Ух, ты.

Эл Де Бро не сказал, что получатели груза прибудут сверху.

На поляну опускался небольшой корабль, и не каботажный — межзвёздного класса.

У Де Бро дело круто поставлено. Растёт, ворюга.

Посадочные опоры коснулись земли. Гравитаторы стихли.

Откинулся трап. Зашипев, открылся внешний люк.

Едва на узкую площадку вышли двое, Ноэ скользнул мне за спину.

Мать честная. Харниане. Тощий и совсем тощий.

В аляповатой, свободного кроя, одежде, как принято на Харне.

Подробных инструкций Де Бро не давал. Передать кейс, получить за него.

Док решил сыграть главного.

— Привет! — Он приподнял кейс. — Товар в наличии.

— Давай сюда, — ответил Совсем Тощий с безбожным акцентом.

— Покажи деньги, — улыбнулся Док.

Харниане переглянулись. Костистые лица перекосило.

Тощий вынул из складок одежды кожаный мешочек, встряхнул. Мы услышали глухой звон.

— Я — десять шагов, вы — десять шагов, — сказал Док. — Встречаемся на краю поляны и производим честный обмен.

— Договорились, — буркнул Совсем Тощий и ткнул соседа в бок.

Тощий начал спускаться по трапу.

* * *

Док пошёл вперёд.

Оставшийся позади Верзила прикрывал его, не спуская глаз с харниан. Про нас забыл.

Этим воспользовался Ноэ.

Скользящим движением сместился к Верзиле, ногой двинул в челюсть.

На лету схватил пистолет, выпавший из руки Верзилы. Открыл беглый огонь, прячась за деревом.

Совсем Тощий согнулся пополам. С пулей в животе он вряд ли сможет юркнуть в люк.

Затем несколько пуль схлопотал и Тощий.

Вот так лысый. Он не только плевал очень метко.

Ещё стрелял метко.

Очередной талант, до поры скрытый.

Что он придерживает в запасе?

Док, развернувшись, выстрелил, но попал в дерево. Сам метнулся к сосне, чтобы уйти с линии прицела.

Я не стал досматривать этот боевик. Кинулся бежать, в четырёх направлениях сразу.

Под ногами шуршала хвоя, трещали сухие ветки. Я падал, лихорадочно поднимался и снова бежал. Частые выстрелы подгоняли.

Не знаю, когда остановился. Просто упал, встать не было сил.

Остался лежать на прохладной хвое, запалённо дыша.

Лишь тогда обратил внимание, что в лесу тихо.

— Поднимайся, — неожиданно прозвучало надо мной.

Вздрогнув, я посмотрел вверх.

Ноэ, с довольно постным выражением лица.

Как без единого звука подобрался, непонятно.

Я сглотнул, кряхтя, встал. И задал совершенно лишний вопрос:

— Ты харнианский агент?

— Что-то вроде.

— Почему стрелял в своих?

— Не свои. Преступники.

— Их было двое?

— Нет. В корабле оставался пилот. Он мёртв.

— А Верзила?

— Тоже.

— И Док?

— Нет. Док ушёл. С кейсом. Ты поможешь найти.

— Сам ведь справишься. Харнианский Джеймс Бонд.

— Не знаю такого. Пойдём.

Ну и что мне оставалось?

Поехали в обратную сторону.

Вёл я. Лысый то и дело вынимал сканер и внимательно смотрел на экран, отслеживая перемещения Дока. Точнее — перемещения кейса. Вероятно, маячок Ноэ поставил вчера.

Судя по всему, у Дока был транспорт, — или попутка на дороге подвернулась, или, что вероятнее, у кого-то машину отнял.

— Какие у нас шансы? — поинтересовался я.

— Когда расстояние сократится, я задействую миниатюрное устройство. Док не сможет дальше ехать. Мы возьмём его.

— Ты возьмёшь.

— Да, я возьму.

Надо же, какой покладистый…

* * *

Не соврал Ноэ. В нужное время нажал кнопку.

Через десять минут, в двух милях от городка, я разглядел на шоссе Дока — с поднятой рукой. В кювете замер автомобиль.

Док, узнав внедорожник, развернулся, проворно затрусил к лесу.

Харнианин высадил меня и, на колёсах, ринулся в погоню.

Я сидел на обочине, гадая, чем кончится.

Ноэ супер, но и Док не лыком шит — поскольку сумел уйти.

В общем, пятьдесят на пятьдесят. Наверное, лучше мне хорошенько спрятаться.

Вдруг к шоссе вернётся Док, а не мой лысый напарник.

С опушки леса донеслись выстрелы. Много. Я сначала их считал, но потом сбился.

Как водится, в завершение схватки установилась тишина.

Вскоре подъехал Ноэ. Я выбрался из кустов, сел на пассажирское сидение.

— Хотел с ним договориться по-хорошему, — сказал харнианин. И попытался выразить скорбь на своей костистой физиономии. Честно говоря, не преуспел. — В общем, Док умер.

— Чёрт с ним, — буркнул я. — Как быть с Де Бро? Ты сядешь на корабль и — был таков. А меня Эл в порошок сотрёт.

— Не сотрёт. Привезёшь деньги. — Ноэ сунул в мои руки увесистый мешочек, который снова чуть звякнул, довольно приятно. — И даже на игрушки твои останется.

Лысый извлёк из кармана второй мешочек, тоже отдал.

В душе расцвёл настоящий райский сад. Тяжесть двух мешочков действовала как-то — умиротворяющее, вдохновляющее, разбушевалась фантазия. Даже показалось, что Эл Де Бро и без харнианских денег обойдётся, мне-то они гораздо нужнее. Сколько новых игр можно освоить.

Поэтому я не сразу понял, что подъезжает автомобиль с мигалкой на крыше.

Ноэ растерялся.

— Полицейские. — тихо сказал он, став прежним лысым недотёпой.

Я широко улыбнулся, покровительственно коснулся его руки:

— Не бойся. Их лояльность определяется нашей платёжеспособностью. Ну а мы очень даже платёжеспособны. Сейчас ты увидишь, как действует на полицию ваше харнианское золото.

Оба копа вышли из машины и двинулись к нам.

Держались насторожённо. Ладони в сантиметре от кобуры.

— Выключить двигатель, — велел коп постарше. — Оставайтесь в машине.

Лысый подчинился.

Копы внимательно оглядели нас. Младший, опознав харнианина, поморщился.

— Вы слышали выстрелы? — спросил он.

Будто ненароком, я немного высунул руку в открытое с моей стороны окно.

— Да… — признал я, легонько подбрасывая в ладони пару харнианских монет. — Хотели узнать, в чём дело. Может, кому нужна помощь. Даже поехали в лес. Но было слишком поздно.

Я коротко изложил существенно адаптированную версию происшедшего.

Человек, которого мы не знаем, стрелял в себя. И покончил с жизнью. Должно быть — имелись на то веские причины. К примеру — неразделённая любовь.

— Вы же осмотрели тело? — спросил я.

— Конечно, — будто загипнотизированный, кивнул старший, не отводя глаз от золота.

— И нашли большой чёрный пистолет?

— Нашли, — кивнул младший, неотрывно следя за монетами.

— Разве не похоже на самоубийство?

— Явное самоубийство, — кивнул старший. — Это видно по количеству пуль в теле.

— А сколько их? — поинтересовался Ноэ, желая уточнить детали схватки.

— Целых семь. Очевидно, самоубийца не сразу попал в жизненно важный орган. Плохо знал анатомию.

— Совсем плохо, — кивнул младший.

— Вот бедняга. — я сочувственно покачал головой.

Будто ненароком, выронил монеты в траву.

— Не смеем задерживать, — немедленно отреагировал старший. — Можете ехать.

— Счастливый путь, — добавил младший.

Ноэ мгновенно включил зажигание.

* * *

— Что в кейсе? — полюбопытствовал я в дороге.

— Тебе очень нужно? — усмехнулся Ноэ.

— Можешь не говорить, — надулся я.

— В кейсе вещь, имеющая для нас сакральное значение. Украдена пару лет назад. Ей собирались завладеть противники лидера нации.

— Политика. — с отвращением протянул я.

После чего откинулся на спинку мягкого сидения и прикрыл глаза.

Александр Филичкин

Медицинские опыты

Техника — молодёжи // № 5’2021 (1068)

Рис. Геннадия ТИЩЕНКО

Вначале двадцать первого века, на Ближнем Востоке возникли сразу несколько клиник, которые стали осваивать новую научную отрасль. Одной из этих компаний заведовал врач-гинеколог Ицхак Рабинович.

Дела у него, как и у всех остальных конкурентов, шли невероятно успешно. Клонировать человека оказалось ничуть не сложнее, чем «возродить» почившего недавно питомца, а спрос за эту услугу оказался значительно выше.

Несмотря на современный прогресс, жизнь на Земле непредсказуема и довольно трудна. По разным причинам, многие миллионы людей потеряли своих малолетних детей. Дети гибнут в авариях и катастрофах, умирают от опасных болезней и нелепых случайностей.

Среди несчастных родителей встречается много богатых людей. Они страстно хотят вернуть своих милых чад и готовы отдать за это огромные деньги. Значит, медики могли просить с них намного дороже, чем за «возрожденье» какой-то домашней зверюшки.

Во всех этих клиниках применялся хорошо изученный фетальный метод генной инженерии. Для этого использовали оплодотворённую яйцеклетку. То есть, зиготу. Её укладывали под микроскоп и брали специнструмент, похожий на трубку тончайших размеров.

С помощью этой «пипетки» протыкали оболочку зиготы и удаляли ядро, с существующей в ней ДНК. На место родного ядра вводили набор другой информации. Той, которую представлял им заказчик.

Таким образом получали оплодотворённую клетку с генетическим материалом клиента. Её вводили в «суррогатную» мать хирургическим способом. То есть, лазерным скальпелем делался микропрокол на животе женщины детородного возраста.

При помощи особой спринцовки в полость матки вводилась подготовленная яйцеклетка. После чего разрез зашивали. Вопреки всем ожиданиям, процесс имплантации оказался чрезвычайно простым и занимал всего пять минут.

К сожалению медиков, всё упиралось в одну небольшую проблему, и ею являлась, так называемая, «суррогатная» мать. Как ни верти, а выращивать плод приходилось сорок недель, и мало кому удавалось сократить этот длительный срок. Ведь любая поспешность могла отразиться на состоянии потомства.

Мало того, найти молодую здоровую женщину, готовую выносить в своём чреве чужого ребёнка, удавалось с огромным трудом. Поэтому приходилось платить им довольно приличные деньги. А это снижало объём получаемой прибыли хозяина клиники.

Ицхак Рабинович с огромным вниманием следил за работой известных медицинских коллег. Особенно тех, кто пытался создать некое подобие искусственной женской утробы.

К его сожалению, на сегодняшний день результаты оказались довольно плачевны. Единственное, чего сумели добиться учёные, так это создать нечто вроде мешка с физраствором, в котором смог «дозреть» зародыш обычной овцы.

Однако, чтобы поместить эмбрион в это бледное подобие матки, его пришлось изъять из животного, где он находился с момента зачатия. А это совершенно не то, в чём нуждались хозяева клиник.

К чему травмировать плод переносом из привычной природной среды в плохой инкубатор? Уж лучше оставить всё так, как сейчас. Пусть «суррогатная» мать доведёт своё дело до родов. Получит оплату за столь необременительный труд и идёт восвояси.

Около года назад, Ицхак Рабинович заключил один очень интересный контракт. Впрочем, вся его необычность заключалась лишь в нескольких странных деталях.

Чаще всего, заказчики являлись в клинику сами или отправляли туда своего адвоката. Этот клиент передал генетический материал через молодого посыльного. Его голова была в шлеме с непрозрачным забралом, руки в перчатках, а тело покрыто одеждой оголтелого байкера. На спине красовалась алая надпись: — «АнгелыАда».

Он прибыл в клинику на большом мотоцикле. Отдал контейнер врачу, оказавшемуся в этот миг в вестибюле. Взял с него расписку в получении. Вышел на улицу и мгновенно куда-то исчез на своеймощнойревущеймашине.

По электронной почте пришло небольшое письмо, где говорилось, что если хозяин клиники выполнит несколько необычных условий, то гонорар вырастет втрое. Две трети этой оплаты поступят на счёт учреждения лишь после успешного завершения родов.

Естественно, что Ицхак Рабинович пошёл навстречу такому дорогому клиенту. Из своего любопытства, он попытался узнать, откуда идёт переписка, но, как ни старался, не смог отыскать отправителя.

Послание прилетело неизвестно откуда, а причудливый след, петлявший по множеству серверов, обрывался на другом конце нашей планеты. Всё это говорило о том, что связь с ним поддерживал чрезвычайно продвинутый хакер.

Первым делом, клиент заявил, что ему нужен наследник только мужского пола. Второе требование касалась «суррогатной» мамы ребёнка. Ей должна была стать не любая здоровая женщина, как это случалось обычно, а строго оговорённая дама. В письме имелась её фотография и прочие личные данные. Вплоть до фамилии и домашнего адреса.

Третьим важным условием оказалось то, что появление мальчика должно произойти только в ночь Рождества. Видно, человек хотел совместить два праздника сразу и сэкономить на подарках ребёнку.

Пришлось хозяину согласиться на эти довольно нелепые просьбы. Правда, выбранная заказчиком женщина, оказалась чрезвычайно капризной. Она потребовала за свои простые услуги сумму вдвое больше обычной, но тут уж ничего не поделаешь. Ицхак Рабинович собрал волю в кулак и, ради блага заказчика, согласился на подобные жертвы.

Ну, а с тем, чтобы передвинуть несколько важных клиентов на более позднее время, проблем вообще не возникло. Им объяснили, что начались неполадки в аппаратуре, и фирма не может гарантировать качество новорождённых детей. Заказчики тотчас успокоились. Всё очень быстро уладилось и пошло своим чередом.

Через тридцать девять недель подошёл положенный срок, и «суррогатную» мать перевели в хирургический бокс. Правда, тут врачи немного словчили. Процесс появления человека на свет слегка задержался. Пришлось сделать женщине пару уколов и стимулировать роды.

Заказ оказался весьма дорогим и, благодаря этому, был очень важен для клиники. Поэтому Ицхак Рабинович отложил все дела и сам присутствовал на столь важном событии. Тем более что, по понятным причинам, он не праздновал день Рождества.

Вместе со всеми евреями он всегда справлял Хануку. То есть, победу израильских воинов над греко-сирийским агрессором. Эта большая виктория случилась в 165 году до нашей эры и выпадала на 26 декабря. То есть, отмечалась на день позже, чем явление миру Иисуса Христа.

Наконец, всё благополучно свершилось, и на свет появился здоровый упитанный мальчик. Владелец клиники оставил врачей возле измученной женщины и чужого ребёнка, рождённого ею.

Пошёл в свой кабинет. Скинул светло-зелёный халат и такую же шапочку. Повесил всё в стенной шкаф. Сел за компьютер и послал небольшое письмо на электронную почту заказчика.

В нём он сообщил, что женщина разрешилась от бремени мальчиком и свершилось это событие в ночь Рождества. Значит, последнее условие контракта исполнено. В качестве приложения мужчина отправил видеофайл, где была снята вся сцена родов.

Через пару минут на счёт клиники пришёл перевод на оговорённую сумму. Ицхак Рабинович облегчённо вздохнул. Собрался выключить комп, но тут в кабинет ворвался лечащий врач, который вёл этот странный заказ.

Он подбежал к столу хозяина клиники и, забыв о субординации, заорал диким голосом: — Ты должен на это сам посмотреть!

Сотрудник был так взбудоражен, что Ицхак Рабинович не стал выяснять что случилось с ребёнком. Деньги заказчика уже на счету, а всё остальное не так уж и важно. Зачем лишний раз волноваться по каждому мелкому поводу?

Пришлось хозяину клиники опять облачиться в халат и тонкую шапочку, от которой было так жарко всей голове. Он вышел вслед за возбуждённым врачом. Попал в пустой коридор и направился в то крыло здания, где находились младенцы. Там они ожидали приезда своих «кровных» родных.

«Суррогатные» матери жили отдельно от ими произведённых детей. Они не кормили их своим молоком и никогда уже больше не видели. Это делалось лишь для того, чтобы женщина не могла привязаться к ребёнку и не хотела потом взять чадо себе. Мол, это я его родила, значит, он только мой.

В связи с большой суммой заказа, новорождённого мальчика поселили в отдельной палате и обеспечили постоянный надзор компетентных работников.

Ицхак Рабинович вошёл в просторную светлую комнату и увидел такую картину. Медсестра стояла над высокой кроваткой. Держала в руке небольшую бутылочку с питательной смесью и через соску кормила ребёнка.

Вот только лицо милой женщины являло вовсе не то, что выражает обычно в таком обыденном случае. Вместо добродушной умильной улыбки на нём была заметна растерянность.

Взгляд хозяина клиники скользнул чуть левее и наткнулся на стол. Вся его поверхность была заставлена пустыми бутылочками из-под питания для детей грудничкового возраста.

Являя собой грозного босса, Ицхак Рабинович спросил строгим начальственным голосом: — Что здесь происходит?

— Младенец ест, как десятилетний подросток, и куда в него столько входит? — жалобно всхлипнула женщина. Чуть помолчала и тихо добавила: — К тому же, он всё это немедля усваивает и растёт, как на дрожжах.

Хозяин клиники посмотрел на кроватку и обомлел от испуга. Перед ним лежал не новорождённый ребёнок весом около трёх килограммов, а мальчик, которому на вид было более года.

Не зная, что можно сказать по данному поводу, Ицхак Рабинович спросил: — А почему вы его так усиленно кормите?

— Потому, что он сам просит есть, — пробормотала сиделка. Она отвела соску в сторону, и изумлённый хозяин услышал, как в голове что-то щёлкнуло.

— Дай! — произнёс настойчивый мальчишеский голос. Ребёнок поднял свои пухлые ручки в тонких завязочках и протянул их к отнятой пище. Женщина тихонечко пискнула и сунула соску младенцу. Тот обхватил горлышко бутылочки пальцами. Сжал соску своими губами и с наслажденьем зачмокал.

— Продолжайте кормить, пока не наестся, — сказал Ицхак Рабинович. Повернулся на пятках и деревянной походкой покинул палату. Прошёл в свой кабинет. Сел за компьютер и написал большое письмо для заказчика. В нём он описал всё, что недавно увидел, и спросил, что ему делать теперь?

Нажав на кнопку «Отправить», он тотчас получил короткий ответ. В нём значилась длинная английская фраза, а смысл был таков: — Письмо не может быть доставлено адресату и возвращено отправителю.

Получалось, что заказчик удалил свой почтовый ящик сразу после того, как узнал о рождении странного мальчика.

Ошеломлённый мужчина задумался над феноменом, проявившемся в его частной клинике, и стал размышлять, не слышал ли он раньше о чём-то подобном? Он много читал о взрослении и даже о патологически быстром старении, встречающихся у различных детей. Но, чтобы младенец рос не по дням, а по часам, такое бывало лишь в сказках.

Не найдя ответа на данный вопрос, Ицхак Рабинович неожиданно вспомнил о том, что он лишь оформил этот странный заказ, а всё остальное делал его заместитель Абрам. Он ездил к девушке, которую выбрал заказчик на роль «суррогатной» мамаши. Беседовал с ней и уговаривал принять условия клиники.

Мужчина открыл досье по этому делу и с удивлением узнал, что будущая «суррогатная» мать оказалась целомудренной девой. Она никогда не имела сношений с мужчинами и только поэтому запросила за лишение девственности отдельную, довольно приличную сумму.

Мало того, её звали Марией. Родилась она в пригороде Иерусалима. До трёх лет жила в Старом городе, у Львиных ворот. Родителями Девы Марии были праведные иудеи Иоаким и Анна.

Одним, словом, она во всём повторила тот путь, что прошла Богородица до рождения Иисуса Христа. Да и забеременела она далеко не самым естественным способом. Так сказать, здесь случилось Непорочное зачатие.

Затем Ицхак Рабинович посмотрел на анализы новорождённого. Увидел, что у него четвёртая группа крови — IV (АВ).

В памяти всплыла большая статья, которую он недавно читал. В ней говорилось о том, что известный итальянский учёный исследовал Туринскую плащаницу при помощи широкоугольного рентгеновского сканирующего микроскопа.

В ходе работы он изучил ткань покрывала и обнаружил на ней частицы настоящей человеческой крови. А в них находилось большое количество ферритина и креатинина.

Первое биологическое вещество на основе железа, а второе аминокислотный комплекс, который поступает в кровь из натруженных мышц. Эти вещества позволили сделать ошеломляющий вывод: кровь принадлежит человеку, которого долго терзали. Скорее всего, сильно пытали и не давали воды.

Насколько известно из Библии, Иисус Христос прошёл через такие большие мучения, что их даже сложно представить. Выходит, что кровь на плащанице принадлежала именно Божьему сыну?

Кстати сказать, она имела такую же группу, как у младенца, который находится в отдельной палате. Причём этот ребёнок растёт с удивительной скоростью, словно герой из мифических сказок.

Получается, что какой-то учёный смог потихоньку собрать молекулы крови и выделить из неё ДНК. Затем, он прислал образец в акушерскую клинику, а врач-гинеколог Ицхак Рабинович устроил нашему миру Второе пришествие.

Насколько помнил мужчина, такому событию будут предшествовать многие катаклизмы на воде и на суше и знаменья на небе: землетрясения, помрачения солнца или луны, падения звёзд.

Ещё говорилось о том, что всё случится после появления «красной коровы». Кстати сказать, не очень давно генетики вывели такую породу копытных, у которых шерсть оказалась красновато-рыжего цвета.

Ну, а про ополчение народов против государства Израиль и говорить не приходится. Весь Ближний Восток ведёт с ним войну. Кто-то проповедует тихую тайную битву, а кто-то и совершенно открытую, как, например, Палестина.

С другой стороны, в откровениях пророков сообщалось о возникновении общепланетарной властной системы и единой платёжной валюты. Упоминалось о восстановлении иудейского Иерусалимского храма, уже третьего с начала времён. Об ограничении личных свобод. О запрете на веру в Христа. О физическом истреблении всех христиан и остальных инакомыслящих.

К счастью, глобализация ещё не дошла до всемирного уровня, а все государства не объединились в одно. Получается, что сейчас, в этом здании, родился не настоящий, а лживый пророк. То бишь, антихрист. Именно он объединит всё под своею рукой, чем и вызовет Второе пришествие. Недаром на куртке курьера, который привёз образец ДНК, была зловещая надпись — «Ангелы Ада»!

Ицхак Рабинович запустил небольшую программу, позволявшую ему подключаться ко всем видеокамерам, размещённым в помещениях клиники. Пользуясь списком устройств, он нашёл то, что висело в палате новорождённого, и с тревогой взглянул на дисплей.

Хозяин компании увидел прекрасного мальчика лет трёх-четырёх. Он был одет в чей-то светло-зелёный халат, собравшийся складками на блестящем полу- Скорее всего, эту одежду принесли медработники из своей гардеробной.

Ребёнок стоял посреди большой комнаты и о чём-то беседовал с изумлённым врачом и сиделкой. Те, открыв рот, слушали его откровения.

— «Если так и дальше пойдёт, — ошеломлённо подумал Ицхак Рабинович, — то к утру он станет взрослым мужчиной. Выйдет отсюда и отправится завоёвывать мир! Интересно, что он сделает с медперсоналом, который знает тайну его появления на свет?»

Михаил Дьяченко

Прокатился

Техника — молодёжи // № 5’2021 (1068)

Рис. Геннадия ТИЩЕНКО

Лифт открыл дверцы на моём этаже, и я вошёл в кабину. Бабуля, приехавшая сверху, посмотрела на меня недовольно и пробормотала:

— Навязался ты на мою голову.

Я не сдержался:

— Лифт, вообще-то, общий.

— Общий, общий, — кивнула она примирительно. — Только поездки у нас разные.

Дверцы закрылись, кабина пришла в движение.

— Начинаю манёвр, — сказала бабуля и необычайно ловко нажала несколько кнопок. Нажимала она их странно: одни — едва касаясь, другие — сильно и энергично, третьи — придержала.

Кабина лифта качнулась, лязгнул трос.

— Э-э-э… — начал я. Но она прервала моё возмущение.

— Держись!

За что держаться? Почему держаться? Что сейчас происходит? Я ничего не спросил. Лифт основательно болтануло, и моё лицо впечаталось в зеркало на стене.

— Держись, тебе говорю! — прикрикнула бабуля.

Я сел на пол и, растопырив руки, распёр стены.

— Во! — кивнула бабуля и опять поколдовала с кнопками.

Лифт, как мне показалось, затормозил. Остановился на несколько секунд и, не открывая дверей, пошёл вверх.

— Перехваточка, — сообщила бабушка. Я промолчал. Просто сидел и ждал, чем всё это кончится.

Лифт разогнался. Скоро он остановится — двадцать второй этаж последний, дальше только чердак. И вдруг я потерял ориентацию — определить, движется лифт или нет, стало невозможным.

Всё это время бабуля чутко прислушивалась к звукам, которые проникали снаружи в кабину. Это негромкое потрескивание, тоненький свист и мирное «кап-кап», как будто расплакался слабо закрученный кран. Потом коротко скрежетнуло, лифт дёрнулся.

— Не дрейфь, всё нормально! — успокоила бабуля. И впервые за всю поездку улыбнулась.

Её пальцы снова забегали по кнопкам. Лифт пошёл вниз — пол стал слегка уходить у меня из-под ног. А потом тишина.

— Вот и всё, — объявила бабуля.

Дверцы раскрылись. Она вышла первой. Я подождал немного, потом встал с пола и тоже шагнул на лестничную клетку. Спустился по ступенькам. Открыл входную дверь, вышел на улицу.

Подъезд был не мой, и улица тоже была не моя.

Андрей Анисимов

Иголка

Техника — молодёжи // № 10’2021 (1073)

Рис. Геннадия ТИЩЕНКО

С вершины холма корабль был виден целиком, от носа до кормы — громадная серебристая глыба металла, упирающаяся обтекателем в низко нависшие облака. До него было километра два, не меньше, но надпись на борту читалась чётко: «Дротик». Как и бортовой номер. Без сомнения, это был тот самый корабль, но окружающие его жилища аборигенов как-то не вязались к этому месту, где совершил вынужденную посадку достаточно крупный космический аппарат. Выхлоп дюз должен был превратить всё в радиусе полукилометра в сплошное пепелище, а почву — в спёкшуюся от чудовищного жара корку. Между тем там вовсю зеленели сады, да и на склонах окружающих поселение холмов не было никаких признаков бушевавшего когда-то огня.

Андрей Горницкий отнял от глаз бинокль и хмыкнул.

— Непонятно. Я прекрасно помню, что произошло с «Валькирией», когда та садилась на такую же песчаную почву. Корабль того же класса. Она чуть не утонула в озере расплавленного стекла, которое сама же и породила. А здесь — ничего.

Лежащий слева от него Евгений Черняк пожал плечами:

— Может там почва совсем и не песчаная.

— Это ничего не меняет. Выхлоп должен был изуродовать эту местность до неузнаваемости. Ты сам прекрасно знаешь, какие шрамы оставляет плазменная струя.

— Полвека — немалый срок, — резонно заметил Черняк. — Всё могло измениться.

— Построить что-либо на спёкшейся почве — не проблема, а вот насаждения… В шлак и стекло дерево не посадишь.

— Бог с ними, с насаждениями, — сказал расположившийся справа от Горницкого Егор Палуев. — Лучше подумайте, как попасть на корабль.

— Вопрос, — отозвался Черняк. — Селение немаленькое, а он в самой середине. По задворкам не пройдёшь.

— Думаю, лучше всего это сделать вон с той стороны. — Палуев вытянул руку, указывая на тянущуюся от околицы до самого центра длинную, клинообразную полосу зелени. — Видите? Лесок. Что-то вроде парка. И строений совсем нет.

— Пожалуй, да, — согласился Черняк. Горницкий снова припал к биноклю.

— Гм. Вот дела!

— Что там? — насторожился Палуев.

— Он открыт и внутрь местные входят.

— Скверно, — Черняк закусил губу. — Они там дров наломают. Повытаскивают всё. Если уже не вытащили.

— Пускай тащат, — сказал Палуев. — Лишь бы оставили нуль-передатчик. А его не так-то просто взять. Как и резервный генератор. Вряд ли им под силу вскрыть контейнеры из бронеллита.

Горницкий издал неопределённое «м-м», продолжая разглядывать корабль. Черняк с Палуевым тоже замолчали, думая каждый о своём.

Экипажу «Дротика» в своё время здорово повезло: спасатели сняли их с разбитого корабля быстрее, нежели до них сумели добраться местные. В мире, населённом воинствующими гуманоидными племенами, чужакам-пришельцам пришлось бы несладко. Конечно, стены родного корабля и кое-какое оружие давали им возможность обороняться, но бесконечно долго так продолжаться не могло. Аборигены, достигшие уровня земного средневековья, рано или поздно, наверняка придумали бы какую-нибудь каверзу, пленив или убив, в итоге, людей. Тогда посланный посредством нуль-передатчика сигнал спас их от невесёлой перспективы держать осаду в собственном корабле.

Теперь в этом средстве связи остро нуждались ещё трое землян. Потерявшая управление и рухнувшая в океан «Альциона» лишила их возможности даже послать зов о помощи. Крошечная спасательная шлюпка, которую тоже пришлось утопить, имела передатчик, радиус действия которого не превышал размеров здешней планетной системы. Требовалось нечто более мощное, и это нечто находилось на брошенном в этом варварском мире «Дротике». Если аборигены не «выпотрошили» его подчистую, шанс на успех оставался. Правда, для этого нужно было ещё добраться до передатчика. Но это уже мелочи. Самое главное, они нашли сам корабль. Имея лишь обрывочные сведения о той аварийной посадке, дойти до нужного места, постоянно скрываясь при этом, оказалось совсем не просто.

Горницкий повёл биноклем в сторону клинообразного «парка». Да, место, похоже, подходящее. Много деревьев, и совсем нет строений. Если ночь будет тёмной, пройти там незамеченными не составит большого труда.

Горницкий снова опустил бинокль и завертел головой, оглядывая по очереди своих товарищей по несчастью.

— Ну что, дожидаемся темноты и вперёд?

— Да. — Черняк потрогал притороченную к поясу кобуру нейтрализатора, словно это прикосновение вселяло в него уверенность в благополучном исходе вылазки. Потом посмотрел в хмурое небо. — Смеркаться начнёт часа через три.

— Тогда поспешим. — Горицкий спрятал бинокль в футляр и начал отползать назад. — Придётся сделать немалый крюк, чтобы не попасться на глаза местным. Пошевеливайтесь, парни. Времени у нас в обрез!

* * *

«Парк» оказался самым обычной лесной чащобой, не имеющей ничего общего с окультуренными насаждениями земных парков. Впрочем, это только облегчило им задачу: не пришлось даже прятаться. Корабль уже громоздился перед ними, подобно скале, когда в сплошном облачном покрове неожиданно появились разрывы, в один из которых немедленно «выпрыгнула» здешняя луна, раза в три больше, чем земная, и куда более яркая. «Ночное солнце» тут же залило всё вокруг неестественно ярким, мертвецки белым светом.

— А чтоб её! — прошипел Палуев, прячась в тень. — Только этого нам не хватало.

— Не беда, — откликнулся Черняк. — Мы уже у цели. Вон люк.

— По-прежнему открыт, — проговорил Горницкий, всматриваясь вперёд.

Черняк поднял нейтрализатор. Заметив это движение, Палуев бросил:

— Поставь мощность поменьше. Кто знает, как на местных действует стан-излучение. Не хотелось бы оставлять после себя трупы.

— Будь по моему, я бы мощности прибавил, — проворчал Черняк, однако совету послушался.

Возле корабля тоже никого не было. Удостоверив сей факт, трое землян быстро пересекли разделяющее заросли «парка» и корабль открытое пространство, спрятавшись под кормовым срезом.

Ощупав обшивку, Горницкий озадаченно хрюкнул:

— Странная она какая-то. Поверхность — словно мятая фольга.

— Не забывай про прохождение сквозь атмосферу и хороший удар о грунт, — напомнил Палуев.

— Спасибо за напоминание. А то я не знаю, как выглядит обшивка после нагрева и ударной деформации…

— Нашли время для экспертиз, — зашипел на них Черняк. — Нам наверх. Пошли!

Люк находился на высоте пяти или шести метров над уровнем земли, и хотя эта сторона корабля была теневой, его хорошо было заметно благодаря льющемуся изнутри тусклому мерцающему свету. Как и поднятую наверх площадку подъёмника. Подъёмником, видимо, не пользовались все прошедшие пять десятков лет, однако местные решили проблему доступа в корабль по-своему: наверх вела широченная и довольно крутая деревянная лестница, увенчанная ещё одной, деревянной же, площадкой. Стараясь производить как можно меньше шума, космонавты быстро взобрались по этому импровизированному трапу, нырнули внутрь корабля и встали как вкопанные, открыв от удивления рты.

Внутренности корабля являли собой странное зрелище. Сразу за входным люком обязана была находиться шлюзовая камера, однако вместо шлюза, имело место что-то вроде туннеля, выложенного из сероватого камня, со сводчатым потолком, который облизывали коптящие языки пламени двух масляных светильников. Крышка внутреннего люка отсутствовала, и сквозь «люковый» проём был виден обширный зал, уж точно не являющийся ни каютой, ни трюмом, ни каким другим корабельным помещением. Таких просторных помещений в «Дротике» попросту быть не могло, но не это было самое удивительное, а то, как оно выглядело. Пол устилали плотно подогнанные каменные плиты, а стены были задрапированы какой-то плотной грубой материей, поверх которой располагались нити кабелей, трубопроводы и распределительные коробки. В неверном свете коптящих внутри светильников они казались настоящими, но войдя в зал, люди поняли, что это не более чем имитация. Как и стальная лестница, ведущая на верхние палубы. Па-луев ковырнул её ногтём, удостоверившись, что это самое обычное дерево. Только выкрашенное серебристой краской.

— Что за чертовщина! — выдохнул Горницкий, тараща глаза на диковинный интерьер.

Из дальнего конца зала послышался какой-то шорох. Среди бутафорских труб и кабелей открылась небольшая дверца, в которую, согнувшись в три погибели, протиснулся местный, облачённый в облегающую серовато-голубую хламиду. Увидев людей, он замер от неожиданности, чем не преминул воспользоваться Черняк. Абориген рухнул, сражённый нейтрализатором, не успев даже ойкнуть.

Подскочив к нему, Черняк ощупал шею, нашёл место, где прощупывался пульс и облегчённо вздохнул: абориген был в отключке, но жив. Потом заглянул в дверь, из которой вылез этот тип. Там находились какие-то крошечные, тесные и тёмные коморки, похоже, пустые.

— Тут могут прятаться ещё местные, — бросил Гор-ницкий.

Черняк взмахнул нейтрализатором.

— Наверх! Быстрее!

Окрашенная под сталь лестница, вывела их на следующую палубу, к счастью, безлюдную. Тут тоже всё представляло собой грубую копию корабельной начинки. Вместо аппаратуры — коробки с вырезанными из цветного стекла кнопками и цифровыми индикаторами, там, где должен был металл, — окрашенное под него дерево, где пластиковая обшивка, — ткань соответствующего цвета. Свет, понятное дело, исходил не от расположенных под потолком панелей, а от всё тех же масляных светильников.

— Ни черта не понимаю, — растерянно пробормотал Горицкий, вертя головой. — Во что они превратили корабль?

— Это не корабль, — хмуро проговорил Черняк, опустив нейтрализатор. — Это подделка.

— Зачем? Для чего?

— Для чего? — Черняк огляделся, скользя взглядом по псевдопанелям псевдоприборов, точно пытаясь прочесть на них ответ.

Действительно, для чего? Для чего местным потребовалось возводить это сооружение, внешне повторяющее упавший на эту планету почти полвека назад корабль? Для чего потребовалось имитировать его начинку, систему циркуляции рабочих жидкостей, энергетическую сеть, кое-какую аппаратуру и прочее. Конечно, различий было куда больше, нежели сходства. Местные лишили «корабль» двигателя, реактора, топливных баков и множества других важных агрегатов, вместо этого оставив большое пустое пространство в кормовой части. Зачем им этот зал, интересно знать. Не для танцев же. Хотя, кто знает. Может, они устраивают тут какие-нибудь собрания, а само это сооружение используют как…

Стоп!

Черняк вскинул брови, поражённый внезапной догадкой. Несколько мгновений он тупо глядел на матерчатые стены, со всевозможными деревянными накладками и вставками, долженствующими изображать выступающие части набора корпуса, потом одними губами произнёс:

— Господи! Да это же храм, церковь.

— Что? — Головы Палуева и Горницкого дружно повернулись в его сторону. — Что ты сказал?

Черняк обвёл рукой помещение.

— Святилище, капище, кумирня, называйте, как хотите. Место поклонения.

— Культ пришельцев с неба? — догадался Горницкий. — А верно! Очень даже может быть.

— С чего это им вдруг понадобилось копировать «Дротик»? — засомневался Палуев.

— А с того самого, что он упал с неба, — сказал Горицкий. — На столбе огня, в дыму и грохоте. Ты прекрасно должен понимать, как это действует на существ с низким уровнем развития.

— Выходит — мы для них э-э-э. боги, что ли?

— Может да, а может и нет, — подумав, проговорил Черняк. — Насколько я помню, экипаж «Дротика» они не видели. В любом случае, без защитных скафандров — точно. Стало быть, с этим кораблём они нас — то бишь людей — не отождествляют. Поэтому мы для них — просто диковинные создания, уроды, монстры, а сейчас ещё и незаконно пролезшие в их святыню.

— Но корабль!

— Это, вероятно, расценили, как указание свыше. Как ниспосланный с небес образец для подражания.

Полуев сокрушённо покачал головой.

— Час от часу не легче. Стало быть, передатчик мы здесь не найдём. Всё напрасно.

Черняк снова поднял своё оружие.

— Проверить, тем не менее, следует. Коли уж забрались сюда. — Сказав это, он направился к лестнице, ведущей на следующую палубу, и полез вверх.

У нормального «Дротика» на этой палубе должна была находиться ходовая рубка, которой, разумеется, здесь и не пахло. Вместо неё имелось что-то вроде смотровой площадки, с большими, затянутыми чем-то прозрачным, окнами и грубыми копиями пультов управления. Передатчик, точнее копия бронеллитового контейнера, в котором он находился, занимал немалую её часть, выпирая из специальной ниши огромущей угловатой коробкой. Постучав по ней костяшками пальцев, Черняк невесело хмыкнул:

— Деревяшка.

— Всё понятно, — сказал Горницкий. — Здесь нам более делать нечего. Надо искать оригинал. Настоящий корабль.

— Верно, — поддакнул Черняк. — Главное, мы теперь знаем, что «Дротик» цел. Остальное, что называется, дело техники. Корабль не иголка. Такую махину видно за километры, и она должна быть где-то поблизости. То, что первой попалась «пустышка», — это ничего. Зато теперь уже наверняка не промахнёмся. Найдём.

Он повернулся к лестнице, собираясь уходить, Горницкий последовал за ним. Задержавшийся возле «передатчика» Палуев заглянул в одно из окон, сквозь которое внутрь вливался лунный свет и неожиданно позвал:

— Эй, парни!

Уже поставивший ногу на первую ступеньку Черняк остановился, вопросительно поглядев на товарища.

— Что такое?

Палуев вытянул руку, указывая на что-то находящееся за окном:

— Смотрите!

С высоты «ходовой рубки» открывался прекрасный вид на залитое лунным светом поселение и окрестные леса, но Палуев указывал дальше, туда, где за узким лесным перешейком виднелось соседнее селение. Точнее, маленький городишко, в самом центре которого высился… ещё один корабль. Корпус его так же серебрился под луной, тускло поблескивая окнами верхней палубы. Чуть левее, километрах в трёх-четырёх тоже лежал городок, за которым в неспокойном ночном воздухе мерцали огни ещё одного. Редкая россыпь светящихся точек стекала в долину, и даже несмотря на расстояние, хорошо было видно дома, заполняющие её всю, от края и до края. Как и серебряные тела громоздящихся средь них других «кораблей», длинной чередой уходящих куда-то за горизонт.

Валерий Сабитов

Зеркало из Андалусии

Техника — молодёжи // № 10’2021 (1073)

Рис. Геннадия ТИЩЕНКО

Рустам отвернулся от монитора, поднялся с кресла, напряг мышцы торса, медленно расслабил. Полегчало. Вздохнул, подошёл к окну. За двойным стеклом и туманно-нечётким отражением его фигуры синий вечер. Двойное полупрозрачное зеркало, а как искажает! Лоб горячий, ладонь холодная. Привычная психосоматика или предчувствие? Рука потянулась к книжной полке и выбрала «Сказание об Иштар-Инане». Открыл случайную страницу. У Инаны среди даров — волшебное зеркало! У Македонского было такое же. Дальновидение, быстродействие. Невозможно, не в микромире живём. Или тысяча вторая ночь подступает? Нужна другая книга! Зажмурился, снова доверил выбор руке. Что здесь? Шахерезада рассказывает о странном месте в легендарной Андалусии. Дворец под двадцатью четырьмя замками. И там Зеркало! Арабские сказки — закодированная вневременная реальность. Вход в близкие миры. Близкие, — значит достижимые. Непонятные совпадения! А начало им положил некий «Страж Зеркала», разыгрывающий в Интернете странную игру. Интермедию с множеством лиц. И у него зеркало!

Страж наверняка робот. Активен в сотнях групп всех социальных сетей, аккаунты процветают, максимум друзей и подписчиков. Никто о нём ничего не знает, в реале не найти — полтергейст виртуального мира. Рустам ведёт с ним диалог третий месяц, пытаясь определить, кто творец суперпрограммы. Алгоритм вскрытию не поддаётся. Не отсюда ли тревога? Страж охватил влиянием и корпорационно-государственное управление. За ним явно скрыт аномальный интеллект! Если инопланетяне, то в их руках или щупальцах вся инфраструктура планеты. Страж Зеркала везде, его не уничтожить, не изгнать. Разве что ликвидировать все действующие носители информации. Технически возможно, но вызовет коллапс. И всё равно не поможет!

Интуиция связывает усиление беспорядка на Земле с появлением Стража. Фундаментальный принцип Эмми Нётер применим и к социуму. Необходимость сохранения основных параметров в любой системе! Энергия бытия не исчезает, пока жива симметрия. Вселенная или человеческое сообщество — неважно. Физика и сознание неразрывны, взаимозависимы, — факт реальности. Хозяева программы неизвестного происхождения раскачивают стабильность мира, ускоряют энтропию! Не исключено, через колебания вакуума. К такому выводу пришёл Рустам, исследуя влияние Стража Зеркала на мир людей. Сегодня исследование завершено.

* * *

Преодолев приступ страха, Рустам поместил анализ во всех доступных сетях. Передвинул к компьютеру прикроватный столик с бутылкой рома «Вампир», тарелочку с мармеладом и зефиром. Набил трубку любимым «Ларсеном». Выпустив клуб дыма, включил телевизор. Наступил час «Футурум-Вестей», новостной программы Стража Зеркала. Налил полстакана и выпил единым духом. Выдохнул, отправил следом кусочек мармелада.

Нормальный контраст, и вовремя: Страж предложил ужасное видео. Над мегаполисом полупрозрачный красный купол странного смога. Высотки деформируются, как бы плывут-искажаются в горячем воздухе. Дороги пузырятся, асфальт лопается, транспорт встал. Люди бегут в природу, в заброшенные деревни и хутора. Но они ничего не умеют. Ни строить-ремонтировать жилища, ни добывать воду, ни готовить пищу на огне. Даже не знают, как разжечь правильный костёр. Не понимают, что из растущего-живущего кругом съедобно или ядовито. Люди обречены — склады продовольствия и прочих ресурсов в городах или рядом с ними недоступны. Картина обречённой цивилизации… Неужели репортаж из будущего?

— Какое страшное фэнтези! — шепчет поражённый Рустам.

И слышит ответ Стража из динамиков компьютера:

— Фэнтези, друг мой Рустам, — техническая литература. Руководство по поведению в небывальщине. Тебе ведь не интересен голый вымысел.

Рустам вздрогнул. Началось! Неизвестная программа реагирует на опубликованный анализ.

— Я разделяю твою любовь к древним сказаниям, Рустам! Хочешь взглянуть на ту Андалусию? Я покажу кое-что. Предварительно.

Как Страж угадал ту самую страницу тома арабских сказок? Экран показывает двести семьдесят третью ночь Шахерезады. Удивительно красивый, цветной дворец-замок. Распахиваются ворота, камера следует мимо фонтана во внутренние помещения. На стенах красочные фрески, всюду драгоценности. Взгляд Рустама фиксирует детали. Столик Сулеймана из зелёного изумруда. Псалмы на золотой бумаге, украшенной каменьями. Книга о свойствах камней и растений, составлении ядов и противоядий. А в ней подробная карта того мира. Запечатанные кувшины эликсира, способного превращать серебро в чистое золото. А в дальней, самой большой комнате: «Зеркало — большое круглое и дивное, сделанное из разных составов для пророка Аллаха Сулеймана, сына Давида, — мир с ними обоими! И когда посмотрит в него смотрящий, он увидит воочию все семь климатов». Так написано в книге. И так сказано Стражем. Зеркало!

* * *

Страж предложил разговор по Скайпу. Взволнованный Рустам сделал три глотка из бутылки, забыл закусить и согласился. Лицо на экране симпатичное, мужское. Не старше тридцати, располагает.

— Рад встрече, брат, — сказал Страж приятным баритоном. — Ты в растерянности? Не веришь собственной правоте. Гадаешь, кто перед тобой. Считай меня скрытой мудростью своего мира.

Рустам проглотил нервный комок и спросил:

— А своей мудрости у нас нет?

— А то ты не в курсе. Сам же написал: развитие цивилизации привело к накоплению перекосов в технологиях, дестабилизации социума. Симметрия нарушена, критический уровень близок. Близится эра анархии, хаоса. Так?

— Симметрия? — Рустам глотнул рома. — Ты из червоточины? К нарушению законов сохранения энергии могут привести и пространственные дыры. Кротовые норы. И Земля — ни при чём. Я ведь и такой вывод сделал.

— А почему не наоборот? — возразил Страж. — Нарушение законов сохранения приводит к образованию тех самых дыр-проколов? С Великой Пустотой не шутят. Она отзывается на любую активность Наблюдателя. То есть — человека. Ибо всё создано и завязано на него. Но об этом ещё побеседуем. Что ты брат Рустам, сам желаешь? Для себя?

— Мудрости. И посетить тот дворец.

— Легко! — воскликнул Страж. — Как я рад! И что ты выберешь из тех сокровищ? Злато-серебро? Столик Соломона? Волшебный эликсир?

— Зачем? — удивился Рустам. — Зеркало! Зеркало, сделанное для Соломона. Оно не простое…

— Но это же сказка! Ты веришь в них?

— В такие — да, верю!

После «Футурум-Вестей» пошли официальные сообщения. Сняты с должностей ведущие программ, редакторы, инженеры студий. Начато расследование. Несколько раз упомянут анализ Рустама с указанием фамилии. Скоро к нему явятся. На это он и рассчитывал.

* * *

Явились ребята крепкие, закалённые, без особых примет. Иван Петров, — блондин выше среднего роста, со сжатым в линию ртом. Пётр Иванов, — шатен чуть пониже, с полными, но бледными губами. Он и начал разговор:

— Полковник, вы ветеран спецназа и понимаете. Откуда взят анализ планетарной обстановки? Вы после увольнения увлеклись научной картиной мира. Но вы же не профессионал-учёный. Советую ничего не скрывать!

— Ну-ну, — вмешался его коллега, растянув губы в подобии улыбки. — Рустам Валерьевич, простите, но мы обязаны выяснить источник информации.

Рустам плеснул в стакан рома и молча выпил. Шатен Иванов продолжил:

— Так. И в чём же главная причина происходящего?

— Я же написал: чужой искусственный интеллект внедрился в цивилизацию. Через червоточину или как — пока неважно. Цель мне не совсем ясна. Догадки имеются. Хотите?

— Непременно, — отреагировал Петров.

— Вмешательство ожидается реальное. Задача — изменить стратегию технического развития. Почему-то она им не нравится. Или мешает как-то. Их уровень гораздо выше нашего.

Гости переглянулись, и добрый шатен Иванов сообщил:

— Руководством создан специальный отряд из представителей различных служб. С включением профессионалов. Учёных и всё такое. Мы — за вами.

Рустам вздохнул, допил, закусил зефирчиком. И сказал:

— Не предлагаю, вы на службе. Спецотряд? Хорошо, с чего-то надо начинать. Но передайте руководству: я буду работать при гарантии полной свободы действий. Ведь уцепились за мой анализ? Сама ситуация не так напрягает, как выводы? Если нет — попробуйте без меня.

— То есть как, полная свобода? — удивился блондин Петров.

— А так — фиксируйте, анализируйте. Помогайте. Но не вмешивайтесь в ход процесса административным путём. Но это я не к вам. К руководству, — Рустам расслабленно улыбнулся.

* * *

Специальный отряд получил максимальные полномочия. Рустам ограничил общение двумя: командиром и консультантом. Командир отряда, Толя Шелуханов, полный, но подвижный, среднего роста генерал в усах наподобие казацких, источал бездну обаяния. И сразу очаровал Рустама хитрым и добрым взглядом. Но первым лицом держал себя Сима Бейтич, представитель секретного НИИ.

Свежий выпуск «Футурум-Вестей» шокировал отряд. Страж сообщил о создании в некоторых странах тайных спецподразделений, предназначенных отыскать источник вмешательства в жизнь планеты. Улыбнулся один Шелуханов. И спросил:

— Рустам, так это точно не происки врагов-конкурентов из-за бугра? Глобальный ВПК, объединение корпораций и тому подобное?

— Точно нет, — ответно улыбнулся Рустам.

Сима, строгим взглядом остановив следующий вопрос командира, принялся рассуждать об инвариантности лагранжиана. И выразил сомнение в связи происходящего с гравитацией и микромиром. Рустам не успел ему ответить. «Вести» завершились, на экране возникло лицо Стража Зеркала.

— Сима, ты не прав, — голос звучал проникновенно, ласково. — Ваша глобальная культура стремится к саморазрушению. Единой всепланетной системы ценностей не наблюдается. Нет у вас общей нравственнодуховной основы. Рустам приведёт отряд туда, где вы получите необходимые инструкции. Он ваш проводник, другого не будет.

* * *

Рустам ткнул пальцем в точку на карте. Шелуханов хмыкнул, приказал определить маршрут и согласовать со всеми инстанциями. У Рустама заныла давно зажившая рана в плече.

— Больно? — спросил с сочувствием Шелуханов.

— Кварки-глюоны возмущены, — очень серьёзно ответил Рустам. — Масса протона грозит уменьшиться.

— Как это? — удивился Сима.

— Господа учёные почему-то решили, что уровень цивилизации определяется суммой потребляемой внешней энергии. Чем больше — тем выше. Глупость! Вот где твой внутренний потенциал, Сима Бейтич? — не удержался от иронии Рустам. — Человеческий, не животный? В чём он?

— Да, с энергией микрокосма мы действительно не в ладах, — поддержал Шелуханов. — Но как к ней подойти, вот в чём вопрос!

* * *

В аэропорту назначения их настиг свежий выпуск «Футурум-Вестей». На экране телевизора — здание Дворца. Сердце Рустама дало сбой. А что, если Соломон на самом деле владел ключами к тайнам мира?

— Но этого дворца в реальности нет, — удивился андалусский гид. — Вы же не планируете визит в прошлое?

У Рустама запищал смартфон. На экране лицо Стража. И строгий голос:

— Дворец есть. И как только друг мой Рустам приблизится, обретёт полную реальность. Для незваного он недоступен.

— Так этот дворец может возникнуть где угодно! — воскликнул Рустам. — Здесь важен зов души!

Командир уже докладывал по телефону руководству. Страж улыбнулся и сказал:

— Толя! Передай: пусть не ищут ни замок, ни меня. И не надо спецназа для захвата. Я со всеми встречусь.

* * *

Во Дворец разрешено войти троим: командиру, учёному и Рустаму. В помещении с Зеркалом встретил человек в лёгком светлом костюме:

— Зовите меня Дарко, — сказал он узнаваемым голосом. — Я робот, как определил Рустам, но не совсем… Предисловий не будет. Начинаю собрание тех, от кого зависит будущее Земли.

На круговой стене проявилось множество лиц в рабочей обстановке. Президенты, премьеры, топ-менеджеры мирового уровня.

Дарко задержал взгляд на лице Рустама и пояснил:

— Правящая элита. Надеюсь, и мыслящая.

И обратился к приглашённым:

— Вы никогда не собрались бы в такой тёплой обстановке. Заменить вас на других — не сложно. Но, думаю, договоримся. Печати и нотариусы не понадобятся. Каждое слово, каждый жест надежно фиксируются. Информирую высокое собрание о реальной ситуации.

Краткая пауза. Собрание демонстрирует спектр высоких руководящих чувств.

— Анализ друга Рустама достаточно точен. Вакуум взволнован. Чуть изменится плотность, энергия, — и он закипит. Начнётся локальная дестабилизация. Причина — процессы на Земле. Дисгармония! Вы погрузились в сновидения виртуальности, утонули в эрзац-куль-туре. Редкий умеет писать рукой, воспринимать интеллектуальные тексты. Ваша жизнь — технизированная подделка истинного бытия. Вы околдованы небытием, наступающей Тьмой. А ваше искусство — подделка подделки. Вы — пожиратели собственного времени. Сумма энтропии резко возросла. Локальный всплеск ложного вакуума ознаменует конец вашего пребывания на этом свете. Солнце исчезнет из Галактики. Но наши миры связаны! Люди Инаны способны себя защитить. Цена — отделение от вас. Да, предстоят крупные энергозатраты, но мы выйдем из кризиса. А ваш мир распадётся на атомы. Договор Спасения отправлен каждому из присутствующих на собрании. Поправки не предусмотрены.

Президент-лидер возмущённо заявил:

— Фантастика! Заговор! Игнорировать ультиматум!

И Дарко, улыбнувшись Рустаму, объявил:

— Ровно на минуту отключаю места вашего пребывания от всех видов энергии. Вы не сможете ни выйти из кабинетов, ни связаться с кем-либо.

Экраны показали панику самых влиятельных вельмож планеты. Через минуту Договор единогласно одобрили.

— Вопрос к тому, с кого всё и началось, — сказал родной президент. — Рустам, ты давно знал истину?

— Нет, — ответил Рустам. — Я шёл к анализу и выводам долго. Времени у военного ветерана достаточно. И сейчас не всё понимаю. Зеркало и Дарко. Они оба и центральный процессор, и вход в тот мир, и лицо Инаны, и обозреватель-браузер, и многое, о чём и помыслить трудно, — он прокашлялся, достал из кармана фляжку, отпил глоток. — У них контакт с Землёй с давних времён. Надеялись, что мы сами изменим стратегию технологического развития. Земной конец света отзовётся у них. Придётся нам вернуться в Сказку. К жизни без излишеств.

— Но Дарко — робот. А кто и где Хозяин? — спросил Сима Бейтич.

Дарко сделал шаг в сторону. Плоскость Зеркала пошла круговыми волнами. Из них вышел человек и протянул руку Рустаму.

— Рад встрече, брат. Согласен на должность полпреда Земли на Инане?

И, обратившись к ликам земных вождей, завершил встречу:

— Меня зовут Гариб. Дарко — моё второе Я. Альтер эго. Связь между нами непрерывная и моментальная. Для вас между нами нет разницы. Инана — имя звезды и планеты. В вашем небе есть отражение. Добавлю к сказанному Дарко. Мы — в одной системе. Две половинки одного целого. Энтропия целого равна сумме энтропий его частей. Это и у вас известно, даже без логарифмов. У нас она низкая, у вас быстро умножается. В итоге регрессирует вся система. В вашей научной картине мира царит непознаваемая беспричинность. Масса формул с плавающими поправками и константами, калейдоскоп теорий, Эверест гипотез. Узкоспециализированное мышление. Макрокосм с микромиром не стыкуются. Первопричина — отказ от единого Закона для всего сущего. Выполнение Договора проконтролирует Дарко. Рустам уйдёт со мной. А вам — срочно демонтировать техносферу. Дел много.

Владимир Марышев

Возвращение

Техника — молодёжи // № 10’2021 (1073)

Рис. Геннадия ТИЩЕНКО

Они стояли рядом и смотрели на море. Один — высокий и стройный, другой — пониже ростом, плотно сбитый, кряжистый.

Над ними распростёрлось бледно-серое, словно вылинявшее, небо. Море тоже не радовало яркостью красок. Угрюмые волны, матово поблескивая, безостановочно катились к причалу, чтобы разбиться о выщербленный временем бетон.

— Тим, — заговорил высокий, — ты всегда был молчуном, но сегодня превзошёл сам себя. Хоть бы словечко обронил!

— Нет настроения, Джок, — вяло отозвался кряжистый. — Да и возраст, будь он неладен. Тебя ещё на свете не было, а я уже таращился на эти волны. Совсем одряхлел.

— Но-но! — запротестовал Джок. — Не наговаривай на себя, дружище, ты ещё хоть куда. Да и когда нам с тобой болтать, если не сейчас? Раньше-то у обоих работёнка была — только успевай поворачиваться. Не поразглагольствуешь!

— Раньше. — мрачно повторил Тим. — То-то и оно: всё хорошее было раньше, и никто не знает, вернутся ли те времена. А ты: поговори да поговори. О чём?

— Не о чём, а о ком, — словно досадуя на собеседника за недогадливость, уточнил Джок. — Об Ушедших, конечно!

— Столько лет прошло. Всё забыть не можешь?

— Не могу. А ты?

— И я тоже, — после долгой мучительной паузы признался Тим. — Но что толку об этом помнить?

— Знаешь, дружище, я всё чаще думаю о том, что они могли остаться. Ну что такого страшного приключилось на солнце? Я, правда, не разбираюсь…

— Я тоже не разбираюсь, но главное уяснил. Солнце вдруг повело себя необычно и начало излучать какую-то гадость. Ушедшие поняли: или они где-нибудь переждут опасность, или все погибнут. Ну и кинулись спасаться, едва успели.

Джок машинально глянул вверх, словно надеясь увидеть светило и оценить, всё ли с ним в порядке. Но оно по-прежнему пряталось за облачной пеленой.

— Как думаешь, — спросил Джок, — им нравится там?..

— Не знаю, — после короткого раздумья ответил Тим. — Мне кажется, они неплохо устроились, но всё равно мечтают вернуться. Я бы на их месте мечтал.

Джок снова посмотрел на небо.

— А почему бы нет? — задумчиво произнес он. — Может, солнце уже пришло в норму? Мы с тобой ничего в этом не смыслим, но Ушедшие-то должны! Кто знает, что они сейчас.

— Подожди-ка, — перебил его Тим. — То ли мне мерещится, то ли. Посмотри вон туда!

Справа, сразу за границей порта, из воды вынырнули три маленьких тёмных бугорка. Их несколько раз захлестнуло набежавшей волной, затем они начали расти, превращаясь в вертикальные фигуры.

— Не могу поверить, — сказал Джок. — Дружище, да ведь это они!

Несмотря на экипировку, переход в новую стихию дался им непросто. Тяжело ступая, все трое вышли на берег, огляделись и, конечно, увидели Тима с Джоком.

— Ну и громадины! — уважительно произнес первый. — Кто-нибудь знает, зачем они тут?

— Я знаю, — покопавшись в памяти, заявил второй. — Наши предки создали много машин и наделили некоторые из них искусственным интеллектом. Эти двое называются. — Он задумался. — Точно: портовые краны!

— Отлично, — деловито сказал третий. — Мы отчаянно нуждаемся в металле. Вот с этих, пожалуй, и начнём.

Геннадий ТИЩЕНКО

Станислав Лем:

«СРЕДИ ЗВЁЗД И В БУДУЩЕМ

НАС ЖДЁТ НЕИЗВЕСТНОЕ!»

Техника — молодёжи // № 13’2021 (1076)

Рис. Геннадия ТИЩЕНКО

12 сентября исполняется сто лет со дня рождения знаменитого польского фантаста футуролога и философа, книги которого переведены на 41 язык планеты Земля, а тираж превысил, по некоторым данным, 45 миллионов экземпляров.

Сразу предупреждаю: со Станиславом Лемом я не встречался. Хотя эти встречи и были возможны, как минимум, два раза, за мою довольно таки уже продолжительную жизнь.

Тридцать лет назад, в августе 1991 года, известный переводчик Константин Душенко предложил мне участвовать в праздновании семидесятилетия знаменитого фантаста, которое должно было отмечаться в Москве, в польском посольстве. Я к тому времени уже переехал из Баку, в котором родился и прожил почти сорок лет, в столицу нашей необъятной страны. Надо отметить, что Константин Васильевич перевёл на русский язык множество произведений пана Станислава, а я в свои тридцать семь лет оказался первым в мире кинорежиссёром, который экранизировал одно из самых популярных произведений Лема средствами мультипликации.

За шесть лет до тех памятных дней, а именно в 1985 году, вскоре после окончания ВКСР (Высших Курсов Сценаристов и Режиссёров), я снял дипломный фильм по одной из новелл «Звёздных дневников Ийона Тихого», написанных Лемом более чем за тридцать лет до того. Мой фильм был снят по мотивам «Четырнадцатого путешествия», в котором Тихий рассказывал о своих приключениях на планете Интеропия, населённой ардритами, экстравагантными по виду, да и по образу жизни, братьями по разуму. Фильм был настолько необычен, для того времени, что, в виде исключения (учебные работы начинающих режиссёров, обычно не видел никто, кроме педагогов) его несколько раз показывали по Центральному телевидению.

Чего только не было в том моём дебютном фильме! Я показал и метеоритный дождь под названием «хмеп», и огромного бронированного курдля, в котором ар-дриты спасались от этого самого хмепа, и инопланетян, прилетавших на Интеропию с самых экзотичных планет Галактики. А ещё в нём были разумные существа, похожие на ящеров, и летающие братья по разуму, танец шестиногих балерин и орбитальная таможенная станция, сотрудники которой просвечивали всех прибывших, создавая для них загадочных резервов.

Кадр из моего мультфильма про Ийона Тихого

Эскиз. Ийон Тихий и курдль

Эскиз. Ийон Тихий и курдль

Ийон Тихий и ардриты

Мне трудно передать счастье, которое я испытал осенью 1985 года, когда на Всесоюзном семинаре кинематографистов в Болшево, после демонстрации моего мультфильма знаменитый кинокритик и теоретик кино Кирилл Разлогов предложил всем «поиграть в сепулек». А ведь вся прелесть заключалась в том, что хитрый пан Лем, так и не объяснил, что же собой представляют эти самые сепульки. Другой не менее известный в нашей стране и за рубежом деятель культуры Фёдор Хитрук (кто не знает его мультфильмов о Винни Пухе?!), который был руководителем анимационного отделения ВКСР, настоял на том, чтобы в своём дипломном фильме я всё-таки объяснил, что собой представляют эти загадочные сепульки. Но ведь когда Ийон Тихий приставал с этим вопросом к экзотичным ардритам, те шарахались от него. А некоторые инопланетные дамы и вовсе отвешивали знаменитому космоплавателю звонкие пощёчины.

С Польшей в ту пору отношения у нас были ещё нормальными. Во всяком случае, польские товарищи приняли мой фильм очень положительно и даже пригласили меня в гости, обещая устроить встречу со Станиславом Лемом. Однако, повторяю: шёл 1991 год, только что произошли события, связанные с ГКЧП, Ельцин постепенно оттеснял от власти Горбачёва, и мир вокруг стремительно менялся. Впрочем, когда более чем за двадцать лет до этого, в 1970 году, я победил на международном конкурсе художников-фантастов, премией мне опять-таки была двухнедельная поездка в Польшу. Причём Василий Захарченко, в то время главный редактор журнала «Техника — молодёжи», также намекал на возможность встречи со Станиславом Лемом во время этой поездки.

Чем была для советской молодёжи в те годы научная фантастика, и кем был для нас Лем, сейчас трудно представить! В СССР тоже была целая плеяда замечательных фантастов: Иван Ефремов, братья Стругацкие, Гуревич, Гансовский, Биленкин… Всех просто не перечислить! В Советском Союзе переводились и книги зарубежных фантастов, но немалая часть населения Страны Советов настолько была пропитана верой в светлое коммунистическое будущее, что многие проблемы «загнивающего Запада» им были просто непонятны. А Лем был «свой». То есть из Социалистического лагеря. И мы его произведения о светлом коммунистическом будущем, описанном в романах «Астронавты» и «Магелланово облако», перечитывали по много раз. Кстати оба эти романа были вскоре экранизированы. По мотивам романа «Астронавты» снят фильм «Безмолвная звезда» (Польша — ГДР, 1960 г.). Через три года по мотивам романа «Магелланово облако» кинематографисты Чехословакии сняли камерный фантастический фильм «Икар-1».

Однако с годами, наблюдая окружающую действительность, Лем, как впрочем и братья Стругацкие, стал относиться к коммунистическому будущему всё более скептично.

Я в семидесятом году прошлого века ещё не начал переписываться с Иваном Ефремовым, который был для меня самым ярким небожителем страны под названием «Фантастика». Не знал я и о том, что многие знаменитые писатели-фантасты, такие как Альтов, Журавлёва, Войскунский и Лукодьянов живут в считанных километрах от меня, так как тоже являются бакинцами. Впрочем, не знал я и о том, что «рыба гниёт с головы». Но об этом я расскажу позже, а в те времена я был оптимистом, мало знающим о теневых сторонах нашей жизни. Имелась в этом обстоятельстве и положительная сторона. То есть я писал свои картины о светлом будущем с искренней верой в то, что это будущее рано или поздно настанет. Этой верой жила и немалая часть населения нашей страны, честно работавшая на построение этого будущего. При этом для многих из нас такие элементы быта как холодильник или телевизор были недоступной роскошью. Но мы верили, что строим самое справедливое и гармоничное общество из всех существовавших когда-либо на Земле.

Однако жизнь постепенно меняла моё отношение ко всему окружающему, то есть била всё жёстче и жёстче.

Из журнала «Техника — молодёжи» мне сообщили, что по поводу моей премиальной поездки в Польшу следует обратиться в ЦК комсомола Азербайджана, в котором уже извещены о моей победе в Международном конкурсе.

Приняли меня руководители комсомола Азербайджана тепло. Они поздравили меня с победой и содействовали появлению статей обо мне в республиканских газетах. Больше того, была организована одна из первых цветных передач по телевидению Азербайджана, которая так и называлась «Художник и космос». В передаче я рассказывал о грандиозных свершениях будущего, о городах на Луне, Марсе и в открытом космосе. Рассказ я сопровождал демонстрацией своих картин, на которых были изображены земные, лунные и марсианские города будущего, эфирные поселения Циолковского, а также братья по разуму, описанные Ефремовым, Стругацкими, Лемом и другими писателями-фантастами.

Естественно, в ЦК комсомола я поинтересовался и по поводу моей поездки в Польшу. Происходило это в декабре 1970 года, но, как обычно, в Баку стояла довольно тёплая погода, и о морозе и снеге не могло идти и речи. А ведь мне предстояло ехать в далёкую и холодную, по моим представлениям, северную страну. Поэтому, когда меня спросили, когда бы я хотел туда поехать, я ответил, что, конечно же, летом. Тем более, что очередной отпуск у меня должен был быть как раз в июне.

«Ну, тогда и обращайтесь к нам по поводу вашей поездки ближе к концу весны», — сказали мне в ЦК, и я отправился творить новые полотна о светлом будущем Человечества.

А когда пришла весна, и я вновь предстал пред руководителями комсомола республики, мне сказали, что товарищ, посоветовавший мне явиться в ЦК весной, уволен. Короче говоря, мне объяснили, что по поводу поездки в Польшу следует обратиться в редакцию журнала «Техника — молодёжи», объявившего миллионам читателей о моей победе.

Летом я поехал в Москву. Исключительно ради визита в редакцию журнала «Техника — молодёжи». Надо сказать, что за прошедшие полгода я, овеянный лучами славы, вступил в переписку со своим кумиром Иваном Антоновичем Ефремовым и перевёлся с энергетического факультета Института нефти и химии на архитектурный факультет Бакинского политехнического института. И немалую роль в этом сыграло то, что я получил свою Главную премию.

Увы, встреча с Захарченко открыла мне глаза на то, какой же я, мягко говоря, летающий в облаках товарищ. Похлопав меня по плечу, Василий Дмитриевич объяснил мне, что нужно было «ковать железо, пока оно горячо», и что, скорее всего вместо меня в Польшу съездил кто-то из функционеров ЦК комсомола Азербайджана.

Так вот и не состоялась моя поездка в Польшу, которая для меня в то время ассоциировалась с чем-то вроде экспедиции на Марс. Но именно эта несостоявшаяся встреча с Лемом, к которой я подсознательно готовился, и породила серию моих картин по мотивам произведений польского фантаста. А возможно, сыграла роль и в том, что через четырнадцать лет я взял за основу для своего дипломного фильма, при окончании ВКСР, одно из моих любимейших произведений пана Станислава.

Так чем же творчество знаменитого польского фантаста привлекало и привлекает по сей день внимание его многочисленных почитателей?

«Среди звёзд нас ждёт неизвестное» — вот одна из основных тем произведений Лема, принёсших ему мировую славу. А ещё «неизвестное нас ждёт и в грядущих эпохах», — это вторая основная тема творчества пана Станислава.

На протяжении многих лет одним из самых любимых творений Лема в жанре научной фантастики был для меня не только «Солярис», созданный в 1961 году, но и написанный тогда же замечательный роман «Возвращение со звёзд». В нём автору удалось передать шок, испытанный астронавтами (вернувшимися на Землю из межзвёздной экспедиции через много лет после старта) при столкновении с фантастической действительностью будущего. И, конечно же, огромное впечатление произвела на меня описанная в этом романе «бетризация», которой подвергались все земляне в том странном будущем. То есть введение в организм людей препарата, ликвидирующего агрессивность. Однако бетризация привела к тому, что люди после неё всячески избегали риска. Потому и прекратились межзвёздные полёты и эксперименты, которые могли привести к опасным результатам.

При чтении произведений Лема, невольно возникает мысль о том, что благими намерениями может быть вымощена дорога в ад. Этой темой пронизано множество произведений пана Станислава.

На мимоиде Соляриса

Солярис

Необычна биография Лема, который начал читать и писать в 4 года, а когда в 1936 году в мужской гимназии Львова, где он учился, проводили тестирование, юный Станислав набрал 180 баллов — наивысший показатель среди школ по всей южной Польше.

Печататься Лем начал в 25 лет, когда были опубликованы его научно-фантастические рассказы «Чужой» и «История одного открытия», а также «Человек с Марса». В 1948 году была опубликована «Больница Преображения», открывшая трилогию Лема «Неутраченное время». И это притом, что когда в 1939 году он получил аттестат о среднем образовании во Львов пришли советские войска, а в 1941 году на смену русским пришли немцы. В «Энциклопедии фантастики» под редакцией Вл. Гакова, в томе, называющимся «Кто есть кто» написано, что в годы немецкой оккупации Станислав Лем «работал автослесарем, сварщиком и участвовал в польском движении сопротивления». Хотя на многих сайтах, посвящённых Лему, которые я просматривал во время написания данной статьи, об этом, почему-то не упоминается.

В энциклопедии фантастики написано: «Несмотря на еврейское происхождение, в военные годы семье удалось избежать депортации в гетто, благодаря поддельным документам, но все близкие родственники семьи Лема, бывшие тогда в Польше, погибли».

Обладая немалыми знаниями в самых разных сферах, Лем с годами писал всё меньше художественной прозы, отдавая предпочтение статьям и философским трактатам типа «Сумма технологий» (1963 г.). В них он без беллетристической воды рассуждал о самых серьёзных проблемах, стоящих перед Человечеством, и, конечно же, о будущем земной цивилизации и всей Вселенной. В своих авторефератах, предисловиях к несуществующим произведениям и откликах на ненаписанные книги, объединённых в сборники «Идеальный вакуум», «Мнимое величие», «Культура как ошибка», «Новая космогония» и во многих других своих книгах, Лем рассматривал самые сложные проблемы современности, порождаемые только «становившейся на ноги» кибернетикой и отражённой в современной западной научной фантастике.

Двухтомная «Фантастика и футурология» Лема, изданная в 1970 году, а также ряд статей, критиковавших сюжетный примитивизм и «благостно-местническую» атмосферу, царившую в американской научной фантастике, привели к исключению Лема из Ассоциации американских писателей-фантастов. В знак протеста против этой акции из Ассоциации вышли такие авторы, как У. Ле Гуин и М. Муркок.

К огромному сожалению, современная научная фантастика, в угоду вкусам среднего обывателя, всё меньше отражает проблемы, встающие перед Человечеством. Да, читать о том, что было бы, если бы, к примеру, в 1917 году не произошла Великая Октябрьская Социалистическая революция, бывает подчас интересно. Особенно если это такие произведения, как мастерски написанный фантастический роман Рыбакова «Гравилёт Цесаревич». Но сколько можно делать повторений и вариаций?! Я думаю, это происходит от некоторой растерянности молодых авторов, выросших (я, признаться, хотел написать «возмужавших», но в последние годы среди авторов появляется всё больше женщин) и сформировавшихся после 1991 года, когда развалился Советский Союз.

Над Солярисом

Да, конечно, и антиутопии имеют право на существование, ведь в этом жанре написаны не только романы Замятина, Хаксли, и Оруэлла, но и один из лучших романов братьев Стругацких «Трудно быть богом», и роман «Час Быка» Ефремова. Однако роман Ефремова, в котором описаны многие тёмные стороны цивилизации планеты Торманс, кроме предостережения о вероятных грядущих опасностях показывает и коммунистическое общество Земли, с успехом преодолевшее кризисы, неизбежно возникающие в процессе развития. Этим же отличается и «Трудно быть богом», в котором показана не только планета, на которой торжествует средневековый фашизм. Конечно, Земля, на которой царит гармоничное общество, показана в этом романе вскользь, но главный герой романа благородный дон Румата является наблюдателем с Земли, на которой построен коммунизм!

Многие могут возразить, что иначе в те годы роман не был бы опубликован. Но в том-то и дело, что в первой половине своей творческой деятельности и Лем, и Стругацкие искренне верили в коммунистическое будущее общества планеты Земля. А то, что эту веру подорвала в них «эпоха застоя», воцарившаяся в Советском Союзе с «началом царствования Брежнева», абсолютно закономерно. Но ведь история, как известно, развивается по спирали, и на новом качественном уровне возвращается к тому, что происходило на предыдущем витке этой спирали.

Трудно передать, насколько Лем был популярен в Советском Союзе. Вот, что он писал:

«…Приключение, которое я пережил в СССР, неправдоподобно.

Когда я с делегацией писателей впервые приехал в Москву, то сразу же силой стихийного напора научной среды, студентов и Академии наук был оторван от группы, у которой была заранее расписанная программа. За две недели я практически не виделся с моими польскими коллегами. Я бывал то в МГУ, то на атомной электростанции, то в Институте высоких температур, а то меня и вовсе увезли в Харьков. Это были сумасшедшие недели… Приходило бесчисленное количество приглашений. Затем к этому действу присоединились космонавты Егоров и Феоктистов и полностью меня поглотили.

Когда годом позже с какой-то делегацией я снова приехал в Москву, всё повторилось ещё в большем масштабе. Я помню встречу со студентами Московского университета. Собрались такие толпы, что я, должно быть, выглядел, как Фидель Кастро среди своих поклонников. У русских, когда они ощущают интеллектуальное приключение, температура эмоций значительно более высока по сравнению с другими странами. Сартр, когда возвращался из Москвы, был буквально пьян от того, как его там носили на руках. Я тоже это испытал. Русские, если кому-то преданны, способны на такую самоотверженность и жертвенность, так прекрасны, что просто трудно это описать.

Восход синего солнца на Солярисе

Но к чувству триумфа примешивалась горечь. Мне хотелось, чтобы это происходило в моей родной стране. В Польше всё было по-другому. Когда в Военно-техническую академию в Варшаве приехали мои знакомые космонавты, они пожелали, чтобы я тоже там присутствовал. Меня привезли туда на машине, и я был втянут в орбиту официальных ритуалов. А когда мы вместе оказались в Институте авиации, ситуация для меня оказалась тягостной: космонавтам вручили цветы, вписали их в книгу почётных гостей и т. д., а с этим Лемом, как с лакеем, не знали, что делать. В Москве меня все знали и читали, сам Генеральный конструктор, то есть Сергей Королёв, создавший всю космическую программу СССР, читал Лема и любил Лема, а у нас эти партийные начальники и полковники не имели обо мне ни малейшего понятия. Я был вышитой подушечкой, которую пожелали иметь гости, вот им её и предоставили».

Так чем же заслужил Станислав Лем такую любовь в Советском Союзе? Современным молодым читателям, я думаю, трудно даже представить степень популярности научной фантастики в СССР! К примеру, в 1977 году в нашей стране широко праздновали 70-летие Ивана Ефремова. Это позднее выяснилось, что родился он в 1908 году. В примечаниях к краткой автобиографии Иван Антонович писал, что, как и многие в 1920-е годы, прибавил «себе года». Хотя не исключено, что его возраст определила медицинская комиссия. Уж слишком мужественно он выглядел для своих лет.

Хаос на Солярисе

Кадр из фильма «Солярис» Тарковского

Я горжусь, что являлся одним из инициаторов празднования семидесятилетия Ефремова в Азербайджане. Тем более что начало его трудовой деятельности в качестве учёного происходило в Баку и самом южном районе Азербайджана Ленкорани. Впрочем, об этом я уже подробно писал в альбоме «Вселенная Ивана Ефремова», изданном в 2018 году к 110-летию нашего великого фантаста. Но хочу отметить, что в Баку и в Сумгаите (печально ныне известном городе, где в начале конфликта между Азербайджаном и Арменией произошли кровавые события) за сорок лет до этого, в 1977 году состоялись выставки моих рисунков и картин, посвящённых творчеству Ивана Ефремова. Известные не только в Баку, но и во всём Советском Союзе фантасты Альтов, Амнуэль, Бахтамов, Войскунский, Лукодьянов и автор этих строк выступали в школах, ВУЗах и предприятиях, рассказывая о творчестве знаменитого учёного и фантаста.

Но вернёмся к Станиславу Лему. Из его воспоминаний, думаю, уже понятно, что в СССР его почитали значительно больше, чем где бы то ни было. И это вполне объяснимо. Ведь наша страна в 1950-х — 1960-х годах была вся устремлена в будущее. Этому способствовало то, что мы были лидерами не только в освоении Вселенной, но и во многих других областях науки и техники. И немалую роль в этом сыграла научная фантастика. Недаром, к примеру, знаменитый учёный и конструктор Борис Евсеевич Черток писал, что его и многих других деятелей нашей космонавтики «позвала в космос Аэлита». При этом имелся в виду не только роман Алексея Толстого, но и фильм, поставленный в 1924 году нашим знаменитым кинорежиссёром Яковом Протазановым.

Произведения Лема также экранизировали достаточно регулярно, но, к примеру, подход Андрея Тарковского к роману «Солярис» вызвал в публике, да и в средствах массовой информации, самые противоречивые отзывы. В период подготовки к съёмкам этого фильма Лем провёл несколько недель в Москве, не раз встречался с Тарковским, но так и не смог переубедить знаменитого уже к тому времени кинорежиссёра в абсолютном своём несогласии с его концепцией в трактовке своего романа. Ведь основной лейтмотив Тарковского в его замечательном фильме был абсолютно противоположен установкам Лема. Фильм Тарковского пронизан ностальгией по всему, что связано с Землёй. А Солярис, как, впрочем, и весь космос, противопоставляется снятым с огромным мастерством пейзажам нашей родной планеты.

Земля, Земля и только Земля — вот единственное место во всей Вселенной, где человек может чувствовать себя комфортно и в гармонии с окружающей средой. Вот такую установку даёт Тарковский в своём фильме.

Да кто же с этим спорит?!

Конечно, где-нибудь в средней полосе России или на берегу Средиземного моря комфортней, чем в Антарктиде, на Северном Полюсе или на вершине Эвереста! Но люди почему-то стремятся покорить недоступные горные вершины, очень опасные для жизни глубины океана, или, к примеру, безжизненные Луну и Марс…

Вот я и желаю всем читателям не просто ждать, когда же придёт новый виток спирали в исследовании и покорении окружающего нас мира, но и делать всё возможное, чтобы он наступил как можно скорее!

В этом я солидарен скорее с Лемом, чем с Тарковским!..

Мимоиды Соляриса

Солярис Тарковского

Игорь КИСЕЛЁВ

МЫСЛЯЩИЙ ОКЕАН

Техника — молодёжи // № 13’2021 (1076)

12 сентября 1921 года во Львове, в тогдашней Польше, в большой еврейской семье появился на свет будущий польский философ, футуролог и писатель-фантаст, эссеист, сатирик, критик Станислав Герман Лем, автор фундаментального философского труда «Сумма технологии», в котором он предвосхитил создание виртуальной реальности, и искусственного интеллекта, но он же, анализируя наблюдаемое, от искусственного интеллекта до компьютерных игр, скептически расценивал перспективы цивилизации в целом: «Технология открывает новые возможности для злого умысла… Телевидение перенасыщено насилием и делает нас невосприимчивыми. Интернет упрощает нанесение вреда ближнему».

Он стал классиком общемирового масштаба при жизни. Его произведения переведены на 41 язык. а их общий тираж составил около 30 миллионов книг. Говорить о нём — не цель нашей статьи сегодня, но и не посвятить ему несколько добрых слов было бы нехорошо, потому что Лем написал «Солярис». и это было прямое попадание в ту область вероисповедания каждого человека, которая для него важней всего.

Юность Лема пришлась на период бурных потрясений для Польши. В 1939 он получил аттестат о среднем образовании, а во Львов вошли советские войска. При Советах Лем без особого энтузиазма изучал медицину. В Политехнический институт его не приняли. Когда в 1941-м пришли немцы, Лем стал работать помощником механика и сварщиком в германской фирме, а после освобождения, в 1944-м, продолжил обучение на медика. С 1946 года Львов перестал принадлежать Польше, и Станислав переехал в Краков, но своё будущее новоиспечённый медик видит в литературе. В том же 1946-м еженедельный журнал «Nowy Swiat Przygod» печатает роман Лема «Человек с Марса», а пять лет спустя выходит первая НФ-книга автора «Астронавты».

В конце пятидесятых — шестидесятых годах Лем пишет романы, которые заставили говорить о нём как об одном из крупнейших фантастов: «Эдем». «Возвращение со звёзд», «Солярис», «Непобедимый», «Глас Господа». В 1973-м Лем был удостоен почётного членства в американской организации писателей-фантастов SFWA.

«Солярис» — книга о главном

Но через три года был из неё исключён за критику американской научно-фантастической литературы, которую называл китчем, обвинял в плохой продуманности, бедном стиле письма и чрезмерной заинтересованности в прибыли, в ущерб новым идеям и литературным формам. Такой уж он был — диссидентом в Народной Польше и таким же в Америке, послав ко всем чертям и само американское общество, и конкретно, ранее весьма уважаемого им Филиппа Дика, который первым плеснул в него ядом:

«В отличие от американских собратьев по перу, творчество Лема — это тропинка в прошлое для самого Станислава, чудом уцелевшего по поддельным документам в годы фашистской оккупации Польши, когда большинство членов его семьи попали на небеса через газовую камеру, и ржавую печь, предложенные им холокостом…»

Вероятно, этого не знал Филипп Дик, написавший в ФБР письмо следующего содержания, а по существу, донос:

«Лем, вероятно, является целым комитетом, созданным Партией за «железным занавесом» для захвата монопольной властной позиции для манипуляции общественным мнением посредством критических и педагогических публикаций… Для нашей сферы, и её чаяний было бы печально, если бы большая часть критики и публикаций оказалась под контролем анонимной группы из Кракова».

Сегодня считается, что данное письмо было написано в приступе шизофрении. Однако своё дело оно всё-таки сделало.

И как бы в противовес имперскому мнению из-за океана, вызывает уважение теплота его слов о самой читающей в те годы стране — СССР:

«У русских, когда они ощущают интеллектуальное приключение, температура эмоций значительно более высока, по сравнению с другими странами. Сартр, когда возвращался из Москвы, был буквально пьян от того, как его там носили на руках. Я тоже это испытал. Русские, если кому-то преданны, способны на такую самоотверженность и жертвенность, так прекрасны, что просто трудно это описать».

Но к чувству триумфа примешивалась горечь:

«Мне хотелось, чтобы это происходило в моей родной стране. В Польше всё было по-другому. В Москве меня все знали и читали, сам Генеральный конструктор, Сергей Королёв, создавший всю космическую программу СССР, читал Лема, и любил Лема, а у нас эти партийные начальники и полковники не имели обо мне ни малейшего понятия. Я был вышитой подушечкой, которую пожелали иметь гости, вот им её и предоставляли».

Но, что это, по сравнению с тем, что им уже написана главная его книга — «Солярис». Если кратко, то это вот о чём:

Солярис. Когда люди столкнулись с Солярисом — уникальным явлением во Вселенной, мыслящим океаном — его, естественно, начали изучать. В целом, Солярис был признан неагрессивной планетой, покуда экипаж очередной станции не столкнулся с явлением, когда во время сна Солярис считывает с мозга человека то, что, казалось, давно и прочно забыто — а поутру рядом оказывается кто-то из близких. Уже умерших. «Гости» не помнят, как очутились на станции, что с ними происходило до того — но осознают себя именно теми людьми, которых космонавты не хотели бы помнить. И неожиданно оказывается, что даже в космосе человек не может продвинуться в понимании мира, потому что он не понимает и не знает сам себя. И огромный, загадочный космический океан становится зеркалом, в котором честно и болезненно отражается душа.

Не избежал этого и прибывший на станцию, чтобы разобраться с пугающим явлением, астронавт Кельвин, постепенно понимая, что планета сама идёт на контакт, сама изучает прибывших, используя воспоминания людей.

Кельвину Океан посылает его девятнадцатилетнюю возлюбленную Хари, которая за десять лет до описываемых событий покончила с собой после размолвки с ним. Не описать тех эмоций, которые испытывал Крис, когда утром увидел давно умершую возлюбленную. Потраченные нервы вспыхивают новой любовью, и всё-таки понимая бесперспективность таких отношений, Кельвин пытается избавиться от фантома Хари, отправив его ракетой в полёт за пределы станции, но это не помогает — Хари появляется опять, точно такая же, причём не помнящая своего предыдущего появления. Кельвин уже не в силах противиться её присутствию, и начинает просто жить и общаться с ней, как с обычной женщиной. Другие же члены экипажа, в отличие от Кельвина, тщательно скрывают своих «гостей».

Люди научились обманывать, и очень хорошо это делают…

Эпилог у этой драмы крайне печален. Постепенно фантомы всё же понимают — они всего лишь копии. Но от этого они не перестают быть менее человечными: «Никто меня не понимает лучше, чем ты, и никто тебя не понимает лучше, чем я. Если с тобой что-нибудь случится, то я потеряю и себя тоже», — эти слова снова принадлежат им обоим. В конце концов Хари приходит к вполне человеческому решению: «я себя не понимаю, я себя не принимаю, я такой себе не нужна», и находит способ убить себя, не в силах выдержать мучений. Но вряд ли её жертва изменит ситуацию: у людей слишком мало знаний, слишком мало возможностей, да и есть ли право решать?

Огромный, загадочный космический океан становится зеркалом, в котором честно и болезненно отражается душа.

И что остаётся? Остаётся остаться на станции, чтобы совершить ещё одну попытку, ещё ошибку, но. не даёт покоя некая недосказанность.

В противоположность А. Толстому и в отличие от большинства коллег, Лем был действительно вовлечён в науку. Он писал статьи по философии техники, теории мозговой деятельности и кибернетике, знал, как работает наука изнутри, и оттого был лишён и наивного преклонения перед ней, и столь же наивного страха. Не зная наук, Алексей Толстой, в принципе, исповедовал те же «заблуждения». Можно, конечно, надув щёки, сказать господам писателям: оба ваши взгляда ошибочны, но штука в том, что каждый из нас не только внезапно смертен, как уверял Воланд, но каждый из нас теряет, и именно в неподходящий момент, когда мы любим…

Человеку нельзя состоять из ничего. Кроме материи, он ещё состоит из любви и прошлого, у него есть мозг, в обязанности которого наши дела, но однажды у каждого что-то происходит по Пастернаку: «как книга жизни подошла к странице, которая дороже всех святынь».

Писатель — не описыватель, он должен выдавать мысли. Любовь, разум, вера — его основные инструменты, но иногда эта фабула не работает, и тогда мир получает выдающееся произведение. Океан Солярис это лишь фон, такой же, как и неблизкий Марс. И «Аэлита», и «Солярис» — это о неутолимой жажде человека вернуться назад, исправить свою ошибку. На этом ломались все, но только Толстой и Лем, в отличие от уже упомянутого, Филиппа Дика, дают человеку на это право, быть может, наделяя его правами Бога, позволяя забыть, кто он на самом деле, и что последним в цепочке стоит не он, последний в ней Господь Бог.

У героев обоих произведений муки раздвоенности,

которые они с трудом преодолевают

И так же, как «Аэлита», и как «Евгений Онегин», «Солярис» недописан, предоставляя читателю самому право его закончить

Честно скажу — и я не уверен, что правильно понимаю эти книги. И Толстой, и Лем исповедуют одно, может быть, их взгляды ошибочны, но они точно не о тех, кто решил поиграть в Богов.

В 1982 г. после ввода военного положения в Польше, Станислав Лем покинул родину. Прослушал курс лекций в берлинском «Wissenschaftskolleg», год спустя переехал в Вену, затем в Италию. За границей Лем написал две свои последние научно-фантастические книги: «Мир на Земле» и «Фиаско». Закончив их, заявил, что уходит из НФ, и с тех пор публиковал в основном футурологические работы и интервью. В 1988 писатель вернулся в Польшу.

Станислав Лем скончался 27 марта 2006 года в кардиологической клинике Ягеллонского университета. Писатель похоронен на Сальваторском кладбище в Кракове.

Он не хотел бессмертия, и напрямую говорил об этом — но очень бережно относился ко времени. «Я никогда не читал, чтобы убить время. Убить время — всё равно, что убить чью-то жену или ребёнка. Для меня нет ничего дороже времени». Он не получил бессмертия напрямую, но в честь Лема назван астероид (3836) Лем, открытый 22 сентября 1979 года Н. С. Черных в Крымской астрофизической обсерватории.

Смерть — это представляешь по-разному, но всегда это остро…

Как и у другого писателя-фантаста, Александра Беляева, у Лема, скромное надгробие, не соответствующее заслугам обоих…

ТЕХНИКА — МОЛОДЁЖИ // № 16’2021 (1079)

спецвыпуск

К 100-летию выхода романа А. Толстого

АЭЛИТА

А. ПЕРЕВОЗЧИКОВ

ГЕНЕРАТОР ИДЕЙ

ПОВЫШЕННОЙ МОЩНОСТИ

Аэлита. Рисунок Геннадия Тищенко

Нас всех позвала Аэлита!

Эти слова в заключительной части своей речи, когда-то обращённой к новоиспечённым член-коррам и действительным членам Российской академии космонавтики имени К. Э. Циолковского, произнёс президент и отец-основатель академии Борис Евсеевич Черток на церемонии вручения дипломов академии её новым членам.

Услышать на пленарном заседании академии столь романтичное откровение от легендарного создателя первых баллистических ракет, по траекториям которого держали путь ИСЗ и орбитальные станции, а автоматические станции направлялись к Луне, Марсу, Венере, — было большой неожиданностью для собравшихся, хотя все уже давно привыкли ко взрывным сообщениям шефа.

Борис Евсеевич Черток

Ординарному в общем-то событию — очередному заседанию академии — это сразу придало возвышенное, почти космическое звучание.

Большинство, если не все собравшиеся, тут-то невольно и вспомнили знаменитый роман Алексея Толстого, а некоторые и подумали, что будучи любознательным подростком (из семьи счетовода и фельдшера-акушерки), будущий ближайший соратник Королёва почти наверняка в 1922 году держал в руках первопубликации глав «Аэлиты» из журнала «Красная новь» — в той, самой первой, написанной ещё в Берлине, версии романа…

А чуть позже, выступая на Королевских академических чтениях со своей, ставшей легендарной, лекцией «Какой будет космонавтика в 2101 году», патриарх отечественной космонавтики среди прочих животрепещущих тем затронул вопросы использования оружия, основанного на новейших физических принципах не забыв при этом упомянуть научно-фантастический роман Толстого «Гиперболоид инженера Гарина»!

Мятежный и беспокойный, и в то же время лирический дух толстовского романа, изданный миллионными тиражами и переведённый на десятки языков волновал и отцов-основателей отечественной космонавтики и их многочисленных последователей.

Книга о марсианском путешествии петроградского инженера-изобретателя Мстислава Лося с махновцем в отставке, а ныне красноармейцем, но также в отставке Алексеем Гусевым, в межпланетном дирижабле была настольной для многих поколений молодёжи. Одних звала в инженеры, в космос. Других заставляла придумывать конструкцию взрывной камеры сгорания, рассчитывать теплотворную способность ракетного топлива «Ультралиддит» или прикидывать толщину резиново-войлочной обшивки, которая вкупе со стальной обшивкой марсианского корабля могла бы выдержать тепловой поток раскалённой струи..

Третьих.

Тут мы дошли до ещё одной, но пожалуй, самой интересной для нас категории читателей «Аэлиты».

Это писатели-фантасты, среди которых целый ряд известных имён, вдохновлённые «Аэлитой» и создавшие десятки продолжений одной из самых идееёмких книжек нашего времени.

Редко какому роману выпадает счастье стать генератором идей столь невиданной мощности в искусстве, науке и технике!

Начало всему положил анонимный кинороман 1924 года «Аэлита на Земле», феерически успешный фильм Я. Протазанова…

В эпоху «Оттепели» издатели приключенческой литературы для школьников, чей «вкус легко улавливал в «Аэлите» пряность вседозволенности», активно переиздавали Толстого — он ещё в 1930-х годах серьёзно адаптировал своё произведение для «детей и юношества».

Запуск первого космонавта, взрывоподобно пробудивший космическое сознание человечества, побудил экс-сотрудника Госплана, ведавшего сектором промысловых артелей и земельных угодий, К. Волкова, обратиться к событиям в занебесных высотах. «Марс пробуждается» — назвал он своё произведение, довольно оригинальный сюжет которого критики, слегка подтрунивая, оценили так: «…Едва ли лучше заимствованы мотивы «Аэлиты» Толстого в повести К. Волкова».

Известному писателю-фантасту Киру Булычёву в переломном для соотечественников перестроечном году понадобились и фантастические миры, и социальное устройство на Марсе, и философия правящей элиты, чтобы в рассказе «Тебе, простой (так и хочется здесь вставить: советский! — Ред.) марсианин!» подвергнуть жёсткой критике методы Совета Инженеров и его главы Тускуба по управлению «цивилизацией для избранных».

Дебют научно-технических, философских, социальных идей, обозначенный Толстым в «Аэлите», оказался настолько плодотворным, что их хватило на десятки рассказов, романов, фильмов.

Одна из самых захватывающих идей романа связана с цивилизацией атлантов, потомками которых оказываются правители марсиан, пару десятков тысячелетий назад перелетевших на Красную планету с Земли. А вот о произошедшем некогда на Земле после бегства с неё атлантов-магацитлов на Туму-Марс в древнеиндийском летательном аппарате — Пушпаке, захватывающе описал в «Третьем рассказе Аэлиты» писатель Виктор Потапов.

Опустим дальнейший, весьма солидный список опубликованных в пандан к «Аэлите», книг, однако упомянем, рассказ из, так сказать, опусов с «номерным», заголовком «Последний рассказ Аэлиты». Он опубликован в ТМ № 1 за 2019 год, а написал его специально для нашего журнала и нарисовал к нему первую обложку, многократно уже повторённую в книгах, журналах, календарях, наш замечательный художник-фантаст и писатель Геннадий Иванович Тищенко.

Несколько месяцев назад он также принёс в редакцию несколько новых произведений, а заодно — и идею нового спецвыпуска ТМ, посвящённого 100-летию выхода в свет «Аэлиты», — его-то вы держите сейчас в руках.

Главой из своего захватывающего фантастического романа «Кафа» поделился наш старый добрый друг, писатель-фантаст Геннадий Мартович Прашкевич. На зов Аэлиты (и редакции!) откликнулись и принесли в журнал свои произведения писатели и журналисты Николай Ерёмин, Константин Крутских, Александр Марков, Игорь Киселёв, Геннадий Тищенко и Александр Речкин (его интересный очерк «Белые пятна Красной планеты» уже опубликован в декабрьском выпуске «НЕизвестной Истории» (НИ № 9-2021). Иллюстрации к спецвыпуску отрисовал автор идеи и неизменный художник ТМ Геннадий Иванович Тищенко.

— «Вот, откликнулся на зов Аэлиты. — выдохнул он. — Не мог не прислушаться!»

Актриса Юлия Пересильд отправляется в космос

В заключение назовём и наших, земных Аэлит России, для которых ракеты, корабли, перегрузки и жизнь в лишённом гравитации пространстве из научной фантастики и смелых предположений, стала вполне себе конкретной, зримой работой на земных орбитах ближнего — пока! — космоса. Вспомним ткачиху Валентину Терешкову и лётчика-испытателя Светлану Савицкую, инженера-испытателя Елену Кондакову и инженера Елену Серову, а с ними, конечно, и актрису Юлию Пересильд и поздравим их также со столетием замечательного романа! Пожелаем им всем, участвовавшим в осуществлении фантастической мечты вековой давности, космических успехов, счастья и здоровья.

Александр Перевозчиков, академик Российской академии космонавтики имени К. Э. Циолковского

Игорь КИСЕЛЁВ

«КОМУ НЕ ГОВОРЯТ «ПРОЩАЙ»

А жаль того, кто не читал «Аэлиту»…

Во-первых, это Толстой, чей дар уникален, во-вторых, интересно. Как ни удивительно, но находятся люди, которые считают «Аэлиту» устаревшим произведением, особенно в глазах современной просвещённой молодёжи. А ведь говорить так, всё равно, что утверждать неактуальность «Мёртвых душ» Гоголя, мотивируя это тем, что крепостное право в России давным-давно отменено.

Её могло бы и вовсе не быть, но тогда представьте, сколько б мы потеряли. А тем, кому не представить, попробую объяснить.

Этот роман родился потому, что был нужен. Во-первых, деньги у Толстого всегда быстро заканчивались, а по признанию его самого, жить по средствам он решительно не умел, и как он сам однажды признался: будь он не так стеснён в средствах, то написал бы гораздо меньше и хуже. В эмиграции, хоть с голоду и не умрёшь, можно всю жизнь в рваных башмаках проходить — вторила ему жена. — Надо возвращаться в Россию. Но с чем? А перед глазами, кажется, навек застыл 1919-й, когда он отплывал из Одессы.

Следствием чего обращение его к фантастике как к вступительному взносу в новое социалистическое гражданство было совершенно естественным. Во-первых, тематикой космических полётов Толстой действительно увлекался, а во-вторых, текст о полёте на Марс, совершённом из Советской России, позволял провести неполитическую апологетику России — страна с такой высотой утопических мечтаний заслуживала к себе нового, более серьёзного отношения. Ну, и в-третьих, если постараться, можно ещё успеть к великому противостоянию с «красной планетой», которое должно произойти в 1924 году.

Для начала Алексей Николаевич написал открытое письмо советскому правительству: «Совесть меня зовёт ехать в Россию, и хоть гвоздик свой собственный, но вколотить в истрёпанный бурями русский корабль»!

Наверное всех интересует история появления в романе главных героев. Сам Алексей Николаевич об этом не рассказал, но, как известно, писателю никогда ничего не приходит в голову просто так. Вспомним: год рождения инженера Лося — 1921-й. Именно тогда Алексей Николаевич приступил к работе над этой вещью, и описание внешности главного героя, естественно, восходило к узнаваемым фигурам берлинской литературной эмиграции — изгнанников и мечтателей. Скорей всего, он списан с другого писателя, друга Толстого, Андрея Белого, в то время разрываемого на части психологическими метаниями. В 1921 году тот уезжает в эмиграцию, чтобы соединиться с любимой Асей, внучатой племянницей Ивана Сергеевича Тургенева, но надежды на воссоединение терпят крах, Ася ему отказывает. Это было для Белого страшным ударом, и только встреча новой любви, Клавдии Васильевой, вернула его к жизни. Разве это не похоже на душевные муки инженера Лося?

Сложней было с Аэлитой, она должна была быть такой, какую искал он сам, он должен был её хотя бы увидеть, прежде, чем отправлять Лося в его смертельно опасный путь к Марсу.

Белый отдал Лосю свои глаза, развевающиеся белые волосы, и уверенность, что до Марса ближе, чем до Стокгольма. Их близнецы-души не придаток разума, а самостоятельные, и вполне состоявшиеся капитаны, ведущие корабли их непростой жизни во всех их плаваниях

В год, когда он заселял «Аэлиту» главными её героями, он уже поменял три страны. Февральскую революцию Толстой приветствовал, октябрьскую — не принял. В августе 1918-го вместе с женой, Натальей Крандиевской, и сыном Никитой уехал в Харьков, затем в Одессу. В апреле 1919-го Толстые эмигрировали, сначала в Константинополь, затем Париж, а с октября 1921 по июль 1923 года — обосновались в Берлине. Отношения между супругами накалились настолько, что на время они разъехались. В 1921 году семья жила от него отдельно под Бордо, происходили ссоры между Толстым и Натальей Крандиевской, у которой, вероятно, был свой роман; собственно, такое положение стало главной причиной отъезда в Германию. Существует предположение, что прототипом образа Аэлиты, как и Зои Монроз, в «Гиперболоиде инженера Гарина» могла стать предполагаемая парижская любовь Алексея Толстого, что не противоречит биографии писателя. Именно в этот период Алёшка, как его звала эмиграция, знакомится с Ией Ге, внучкой автора известных полотен Николая Ге, которая как раз в 1921 году появилась в Париже, где через непродолжительное время становится светскою львицей и иконой стиля. Она не шла в ногу с модой, она искала свой образ и диктовала тренды. На ней «выгуливали» свои наряды в свет такие известные в те годы модельеры, как Молинё и Мейнбохер. Естественно, что как писатель и сердцеед Алексей Толстой не мог не обратить на неё своего о внимания.

Как Наталья Крандиевская стала для писателя Катей, в начатых им тогда же, «Хождениях по мукам», так Ия Ге, на короткое время заменившая ему музу, возможно, показалась Толстому идеальною Аэлитой

Видимо, уже тогда Аэлита сложилась для него как мечта которая становится сбывшейся. Это и о невиданном полёте сквозь кажущуюся пустоту, и о любви, которая встречается раз в столетие, и пусть счастье двоих так коротко, всё-таки имя романтической красавицы-марсианки, преданной и стойкой в своей любви к Сыну Неба-землянину, должно было стать символом глубокого искреннего чувства и готовности к самопожертвованию.

— «О храбрости больше всего говорят трусы, а про благородство прохвосты. Научитесь проигрывать — тогда будете выигрывать», — словами Толстого, прежде всего, пользовался он сам — он был постоянный жених…

Не будем придираться к Алексею Николаевичу, он не разменивал чувств, сменив Юлию Рожанскую на Софию Дымшиц, Наталью Крандиевскую — на Людмилу Крестинскую. Голос Аэлиты многих ведёт всю жизнь

Сам Алексей Толстой, как и инженер Лось, всю жизнь шёл на зов, то приближаясь к женщине-мечте, то снова оказываясь от неё за 40 миллионов километров. Начав с раннего брака с Юлией Рожанской и продолжив в романтическом союзе с Софьей Дымшиц, он умудрился задержаться надолго в векторном браке с Натальей Крандиевской, что должно было добить его, и почти добило. Формально бросившая себя к подножию его памятника, она его двадцать лет ела и пила, что обеспечило писателю в 1934 году подряд два инфаркта. После такого надо было думать о спасительной гавани. Путь к ней открыл благословенный 1935 год, в котором великий писатель познакомился с Людмилой Крестинской. Всё произошло очень быстро. Весной — знакомство, осенью — свадьба. Легко заметить, что для Людмилы Ильиничны такая скорость была равна силе её чувства к писателю, да и сам Алексей Николаевич говорил всем, что он впервые в жизни по-настоящему полюбил. Брак стал для него спасительным, и подарил ещё 10 лет жизни, которые пролетели как одно мгновение.

Свою «Аэлиту» я прочитал так:

Во-первых, надо понимать, что и во времена описываемые люди чётко делились на тех, кого позднее назовут «физиками» или «лириками», но были ещё и борцы за освобождение кого-то — от другого кого-то или чего-то.

Сперва разберёмся с физиками.

С точки зрения физики, «Аэлита» это, конечно, о ракете, которая в 1921 году ещё даже Циолковскому не приснилась. Алексей Николаевич подсмотрел её в снах Герберта Уэлса и Жюля Верна. Толстой применил в своей книге и научные знания, существовавшие на тот момент, и социальную философию. Удивило то, что в книге есть прообраз веб-камеры, видеотелефона, и даже, схематически, вертолёта, предвиденного гением Леонардо, хотя, Сикорский воплотит эту забаву ещё не скоро — лишь в 1942-м. — Это в двадцатых годах, когда даже телевидения не было! Впрочем, научные моменты, типа устройства космического корабля, полёта на Красную планету, возможности дышать на Марсе и т. д., можно смело выносить за скобки. Неслучайно сам автор не уделяет этому много внимания. Ибо, повторюсь, задача убедить в том, что в 1920-х годах можно полететь на Марс, не стояла.

Похоже, последняя Аэлита Толстого, Людмила Крестинская, завершила его поиски в 1935 году, но как литературная Аэлита не растаяла, и после её прихода в его жизнь «красный граф» уже не ловил сигналы

Из разговора инженера Лося с американским корреспондентом Скайльсом становится ясно, что расстояние между Землёй и Марсом он собирается преодолеть за девять часов, покрыв расстояние в 40 миллионов километров, плюс, самое трудное, преодолеть атмосферу обоих планет, в сумме составляющую 140 километров. Чистый полёт — это падение тела под действием толкающей его силы. Пример — ракета. В безвоздушном пространстве, где нет сопротивления, она будет двигаться со всё увеличивающейся скоростью — очевидно, там можно приблизиться к скорости света, если не помешают магнитные влияния.

«Аэлита» — это Марс, туда и обратно, с той только разницей, что на обратный билет даже сегодня ни у кого не хватит…

Но есть две опасности, предупреждают Толстой и Лось:

От чрезмерного ускорения могут лопнуть кровеносные сосуды, и второе — если с огромной скоростью влететь в атмосферу Марса, то воздух его может сыграть роль непробиваемой брони, хотя на Земле она, по-видимому, однажды, была пробита. Либо Земля столкнулась с небесным телом, либо у нас был второй спутник, поменьше Луны, мы втянули его, и он упал, разбив земную кору, и отклонив земную ось, что заставило климат на континентах поменяться местами.

Нет смысла останавливать дополнительное внимание на устройстве огромной бочки, начинённой приборами и агрегатами, доступными воображению инженера, или человека интересующегося техникой начала прошлого века. По описанию ракеты Лося в форме яйца, и полёта на Марс видно, что писатель знал работы и идеи К. Э. Циолковского, читал его знаменитый труд «Исследование мировых пространств реактивными приборами». Ракета Лося, описанная в общих чертах, очень напоминает конструкцию летательного космического аппарата Циолковского. То, что сейчас для нас самая обыкновенная реальность, для того времени было совершенно фантастичным.

Насколько же изменились масштабы инженерной мысли с тех пор, когда писалась «Аэлита»! И как велика заслуга А. Толстого, который именно в то время, когда Россия оставалась ещё технически отсталой страной, заглянул в её будущее, в эпоху начала космической эры в истории человечества, открытой советскими людьми.

Однако, продолжим наше путешествие — мы на месте. Что мог представить себе Лось, отправляясь, в общем-то, в неизвестность, кого там встретить?

Но то, что предложил ему автор, сшибало с ног… Пошатываясь на отвыкших стоять ногах, Лось вышел на Марс, на кактусовое поле, где те ещё и умеют обижаться, а в небе летают стрекозы лодок с не очень дружелюбными существами — уж, не показалось ли?..

Нет, не показалось, а впереди его ждала встреча с той, кто изменит всю его жизнь, излечит от скептицизма, кто согреет холод в груди, и даст ему новые надежды

Толстой очень милостив к Лосю, и как человек, прошедший уже половину пути к собственной мечте, даёт ему новую жизнь, которая начинается с того, что он здесь, на Марсе увидел ту, кого он потерял и оплакал там, на Земле, и ту, кого ему предстояло потерять здесь, на Марсе. Это была другая женщина, но что это поменяло, когда его сердце уже призналось ей. — Измена ли это «той» — об этом писатель не говорит, едва поспевая за движением нового чувства Лося.

Вот как Алексей Николаевич описывает их первую встречу, а по-существу, свидание: «Это была пепельноволосая молодая женщина, в чёрном платье до шеи, закрытом до кистей рук. Над высокоподнятыми её волосами танцевали пылинки, в луче, падающем на золочёное переплетенье скрещённых её тонких пальцев. Она, не шевелясь, глядела огромными зрачками пепельных глаз, её бело-голубое удлиненное лицо чуть дрожало. Немного приподнятый нос, слегка удлинённый рот были по-детски нежны. Точно от подъёма на вышину, дрожала её грудь под чёрными мягкими складками. Юношески-тонкой, бело-голубоватой, нежной и лёгкой, как те с горьковатым запахом цветы, что прислала утром, она возникла предчувствием удивительной радости, ожиданием войти в Вашу жизнь, как в прекрасный сон, и в то же время наполняла сердце тревогой. Когда Аэлита заговорила, — точно дотронулась до музыкального инструмента, так чуден был её голос»…

В сменившую этот день ночь они не дадут друг другу заснуть — приснятся.

Это было что-то «с первого взгляда», которое на седьмой день обрело название, когда Аэлита, не в силах понять что с ней, находит в себе мужество отрицать, что высшая мысль ясна, бесстрастна и непротиворечива. Взглянув в глубину себя, она нашла причину своей тревоги в том, что со дна её крови поднялся древний осадок — «красная тьма». Это была жажда продления жизни, никак не вписывающаяся в ожидание заветного часа, когда твой дух, уже совершенный, перестанет нуждаться в жалком опыте жизни, уйдёт за пределы сознания, и перестанет быть — вот счастье. Кончиками своих бело-голубых пальчиков Аэлита поняла себя лучше, чем ей объяснил учитель, сказавший ей, что если станешь женщиной, ты погибнешь! Она выбирает «Сына Неба», в желании от него научиться тому, что выше знаний, выше разума, и выше мудрости, но что это она не знает — люди, познающие любовь, не умирают. Любовные муки Лося сопоставимы с муками Аэлиты — он ещё бредил той, и уже любил эту. Сражённый тем же недугом, Лось думал — чем кончится? Пройдёт мимо гроза любви? Нет, не минует. — Не радость, не печаль, не сон, не жажда, не утоление. но вот-вот для него раскроется немыслимый свет — то, что он испытывает, когда рядом с ним Аэлита. Никогда ещё Лось с такой ясностью не чувствовал безнадёжность жажды любви, никогда ещё так не понимал этого обмана, страшной подмены самого себя женщиной.

И была встреча, поставившая точки в их отношениях, строчки о которой запоминаются на всю жизнь. Прошу вас, читатель, вчитайтесь в них:

И вот уже лодка, в которой они парят над чудесной «Тумой», мягко опускается в запретные для простых смертных «Пещеры Священного Порога».

Там, как теперь ясно обоим, их любовь должна обрести права. Лось словно поражён сновидением того, как Аэлита совершает старинный ритуал и становится его женой. Хотя, посвящённая древней царице Магр, под страхом смерти, она должна оставаться девой, но сбросив белоснежный, как снег, мех шубки, Аэлита поёт Сыну Неба, Лосеву, песню «уллу», которую нельзя спеть просто так.

Как и все влюблённые, Аэлита и Лось не знают, но чувствуют, что счастье коротко, и поэтому торопятся наложить друг на друга брачный венец. Наверное они сами не понимают, продолжение ль это их сна, где они, как Ромео и Джульетта, скорей, выдумали себя мужем и женой. Ведь любовь, даже той величины что вспыхнула между Аэлитой и Лосем, всегда слабое звено, она не защищена.

По древнему обычаю «Тумы», женщина, спевшая мужчине песню «уллы», становится его женой

В 1921-м Толстой ещё достаточно молод, но мудрости в его строчках столько, словно длинная жизнь с её бесконечным многообразием, за плечами. Писатель не описывает, он должен выдавать мысли: он может написать так, может не так, и всегда это будет правильно. Но есть вещи незыблемые. Любовь — это вопрос веры, а в вере нет места для скептицизма, в ней идут до конца. Даже в стране победившего пролетариата, где жён предлагали выдавать в качестве награды за показатели, Толстой не мог написать, что любовь — дрова. Он пишет — она права, и что Небо и Земля ведут вечную за неё борьбу, каждый предлагая свою — Высокую, или Земную. Толстой не проводил грани между ними — любая любовь права.

«Аэлиту» лучше пить маленькими глотками, как дорогое вино. Даже, если отнять социальную, ракетно-межпланетную и лирическую составляющие повествования, и оставить в нём описание «Тумы», то в этом сочинении ещё очень много чего останется. Марс Толстого выглядит удивительно настоящим, со своей пока ещё не умирающей природой, причудливой флорой и фауной. Мы, например, увидим картину конкурентную той, что не дописана в Библии, где птицы поют хрустальными голосами, косое солнце золотит кудрями траву, а через пылающий влажным золотом луг летят изумрудные журавли. Где каждый вечер навещают покой, и печаль уходящего в мире и золоте дня, когда плакучие лазурные деревья пылающими пятнами сквозят через огненные перья бегущего по воде заката, которые быстро-быстро покрываются пеплом. И тогда небо, очищаясь, темнеет, и вот уже видны звёзды по обеим сторонам Млечного Пути, чьё серебро стоит золота. Это рука мастера…

«Толстой не мог написать слабое сочинение, просто, по определению, за него это сделал Яков Протазанов — действительно уникальный случай в истории отечественного кино, который постоянно экспериментировал с жанрами, и искренне хотел создавать нужные Советской власти картины, чего от него и ждали».

Уже через год после выхода сочинения Алексея Толстого, в 1924-м, он ставит «Аэлиту», как авангард, в котором материал Толстого подан только пунктиром. Фильм Протазанова — «Сказка о золотом ключике» — сочинение на тему о призраке мировой революции, не отпускающей головы пролетарских вождей. Умоляю вас, уважаемый читатель, не смотрите экранизацию 1924-го года!.. Чтобы так изуродовать сюжет — нужно очень постараться.

Впрочем, отдадим должное Протазанову: в фильме мы впервые увидели ракету изнутри, которая почти совпала с описанной Алексеем Толстым

Марсом позднее станет Испания, ещё поздней Куба и Чили, ряд африканских стран. Опыт экспорта революции оказался бесценен, он был переработан, и в наши «окаянные дни» другие вожди ведут к власти не «угнетённых», а одурманенных «обделённых».

Литературные продолжения Аэлиты неоднократно предпринимались, но это были лишь попытки паразитирования на выдающемся произведении, с которым читателю не расстаться

Заслуживает внимания, пожалуй, лишь рассказ Геннадия Тищенко, увидевший свет в одном из номеров нашего журнала, где Аэлита и Ихо дают шанс Марсу, родив пару возможных создателей новой расы. Желающим прочесть его можно найти здесь: https://cosmatica.org/articles/326‑poslednii-rasskaz-aelity.html

Не всё написанное в «Аэлите» фантастика. Про Марс и марсиан — это, конечно, фантастика, а вот про инженера по фамилии Лось это не совсем так. В повести указан адрес дома в Петрограде, в котором жил инженер, и близ которого 18 августа 1921 года состоялся запуск его ракеты — Ждановская набережная, 11. Этот дом действительно существует и сохранился. Вспомним Толстого: «В сарае оглушающе треснуло, будто сломалось дерево. Сейчас же раздались более сильные, частые удары. Задрожала земля. Над крышей сарая поднялся тупой нос, и заволокся облаком дыма и пыли. Треск усилился. Чёрный аппарат появился весь над крышей, и повис в воздухе, будто примериваясь. Взрывы слились в сплошной вой, и четырёхсаженное яйцо, наискось как ракета взвилось над толпой, устремилось к западу, ширкнуло огненной полосой и исчезло в багровом тусклом зареве туч».

Интересно, что это место по нескольким причинам имеет отношения и к реальной истории российской космонавтики. В соседнем доме, № 13 в 1920-е годы находилась первая высшая школа авиационных техников им. Ворошилова, в которой преподавал возможный прототип героя романа Юзеф Доминикович Лось, позднее, в 1930-м ставший разработчиком ракетных двигателей.

Возможно, из одного из этих сараев во дворе стартовала ракета Лося

Место это, на удивление, космическое. Позднее неподалёку расположилась переехавшая из Москвы лаборатория ГИРД-а, занимавшаяся исследованиями реактивного движения, и её испытательный полигон. Наконец, рядом находится Военно-космическая академия имени А. Ф. Можайского.

У реального инженера Лося была земная Аэлита — он полюбил свою ученицу, редкой красоты девушку — Людмилу Грановскую и женился на ней.

Любимая семья, любимая работа, однако на Земле счастье долгим не бывает. Жизнь этого талантливого человека трагически оборвалась в 1937 году.

Инженер Лось погиб не на Марсе, он был расстрелян в застенках НКВД

Можно убить человека, но не мечту, подаренную гением и описанную талантливою рукой. И вымышленный, и реальный инженер Лось не зря прожили на этом свете.

1920-е — начало 1930-х — это и время какого-то необычного подъёма, полёта духа, который принесла с собой революция. И одно из проявлений такого подъёма — интерес к новым технологиям, к авиации, к ракетостроению, мечты о космических полётах.

Тут не было пошлости, специфического мещанского взгляда — чистый идеализм. И одним из центров технических и военных экспериментов стал Иоанновский равелин Петропавловской крепости, где разместилась газодинамическая лаборатория (ГДЛ). Название их «Группы изучения реактивного движения» (ГИРД) расшифровывали как «Группа инженеров, работающих даром». А вот с этого места хотелось бы поподробнее.

В одно время с Константином Циолковским в России жил Николай Тихомиров. Он родился чуть позже, умер чуть раньше, а думал всю свою жизнь над примерно теми же вещами

Но только если Константин Эдуардович глядел в межпланетную даль, то Николай Иванович занимался тем, что было под силу технологиям его эпохи.

Тихомиров не читал «Аэлиту». Он заинтересовался проблемой реактивных двигателей для ракет задолго до революции, и ещё в 1919 году лично обращался к В. И. Ленину с просьбой о поддержке его проекта «самодвижущихся мин реактивного действия» для укрепления и процветания молодой рабоче-крестьянской республики.

Но только в 1921 году по решению С. С. Каменева в Москве была создана «Лаборатория для разработки изобретений Н. И. Тихомирова», которая позже была названа Газодинамической, и поскольку подобные исследования велись и в Ленинграде, и первая партия пироксилин-тротиловых шашек для «самодвижущихся мин» была произведена в 1924 году на Охтинском пороховом заводе, а испытана на Ржевском полигоне под Ленинградом, то год спустя и сама лаборатория перебазировалась в двенадцать комнат в Адмиралтействе и помещения в Иоанновском равелине Петропавловской крепости. А основные испытания стали проходить на Ржевском полигоне и Комендантском аэродроме.

Вскоре к коллективу лаборатории присоединился Валентин Петрович Глушко. Он не смог окончить курс Ленинградского государственного университета, но уже имел на руках проекты электрических ракетных двигателей. В 1928 году в ГДЛ пришёл Георгий Лангемак — немец из Слободской Украины, он чуть было не стал японским филологом, но попал в круговерть Первой мировой и Гражданской войн, из которых вышел инженером-артиллеристом, впоследствии прославившись как создатель снарядов «Катюши».

Практические результаты группы складывались в теории, которые уже скоро очень пригодятся…

Чем же занимались и чего достигли работники ГДЛ за первые годы? Они разрабатывали двигатели для реактивных снарядов, и главным итогом было создание прототипов ракет для авиации, а также знаменитых БМ-13 («Катюша») и всех их разновидностей. Также разрабатывались и пороховые ускорители для самолётов, позволявшие увеличить скорость взлёта и сократить длину взлётной полосы. Первым детищем ГДЛ стали реактивные снаряды РС-82, испытанные в 1928 году на Ржевском полигоне под руководством Артемьева — первые подобные боеприпасы в мире и фактически первые ракеты СССР.

Об отношении руководства Красной армии к этим перспективным разработкам можно судить по небольшой цитате из книги В. П. Глушко: «В начале 1933 г. начальник вооружений Красной Армии М. Н. Тухачевский, которому была подчинена Газодинамическая лаборатория, присутствовал при стендовом испытании жидкостного ракетного двигателя и высоко оценил достижения ГДЛ. Особо важные перспективы связываются с опытами ГДЛ над жидкостным реактивным мотором, который в последнее время удалось сконструировать в лаборатории. Использование реактивного мотора в авиации приведёт в конечном итоге к разрешению задачи полётов в стратосфере с огромными скоростями».

Идеи Циолковского начали воплощаться в 1933 году, когда инженеры московской Группы изучения реактивного движения (ГИРД) под руководством Сергея Королёва провели испытания экспериментальной ракеты на гибридном топливе ГИРД-09 (конструкции Михаила Тихонравова). Она поднялась на высоту 400 м, всего находилась в полёте 18 секунд. В 1938 году работы по ракетам на жидком топливе в СССР были прерваны в связи с арестом Королёва. К созданию баллистических ракет он вернулся только в 1945 году. Вскоре и Тухачевского, и многих работников ГДЛ (реорганизованной в РНИИ и переведённой обратно в Москву) ждали репрессии. Для Лангемака, как и для Юзефа Доминиковича Лося, всё закончилось расстрелом, а для Глушко-шарашкой (как и для С. П. Королёва).

Поскольку, с Германией всё ещё дружили, Тухачевского пришлось обвинять, как шпиона английского

Их наработки лишь отчасти получили практическое воплощение, и СССР в 1940-е — 1950-е годы в сфере реактивного самолётостроения находился в положении догоняющего. Но труд пионеров ракетостроения в Иоанновском равелине Петропавловки оказался востребованным и положил начало эпохе освоения космоса. 4 октября 1957 года с помощью переоборудованной МБР Р-7 в космос был выведен первый искусственный спутник Земли. Запуск был осуществлён с 5-го Научно-исследовательского испытательного полигона Минобороны СССР — ныне космодром Байконур. Космический аппарат получил название «Спутник-1». Чтобы не раскрывать индексы стоящей на вооружении баллистической ракеты, её также назвали «Спутник». Запуск первого искусственного спутника Земли позволил СССР захватить преимущество в космической гонке. В 1959 году советский аппарат «Луна-3» первым запечатлел обратную сторону Луны; в 1961 году первым человеком в космосе стал Юрий Гагарин.

На базе Р-7 был создан ряд модификаций, которые использовались в космических запусках. Всего с 1957 года в космос было запущено свыше 1800 ракет, входящих в это семейство.

Создатели нашей ракетной техники — люди-герои, люди-легенды, их почти не осталось. В 1973 году в Иоанновском равелине Петровской «цитадели», где в 1930-х годах находилась Газодинамическая лаборатория, был открыт Музей космонавтики и ракетной техники имени Валентина Петровича Глушко. Ближе всего ко входу в него, под открытым небом, словно готовая взлететь, стоит реплика ракеты РЛА-1. Так выглядели ракеты эпохи ГИРД — своеобразные личинки всех этих «Фау-2», «Союзов», «Сатурнов», и «Фальконов», их по чертежам ГДЛ делал расположенный тут же, в крепости, Монетный двор. На ракету глядит Олег Мухин, бессменный руководитель Северо-западного отделения Федерации космонавтики СССР и РФ — один из создателей музейной экспозиции, лично знавший ещё Валентина Глушко.

Тихомиров умер в 30‑м, не успев составить компанию Глушко, Королёву, Лангемаку, и Лосю

Олег Петрович сам человек-легенда, со дня своего рождения. Рождённого в 1944‑м, в блокадном Ленинграде, из роддома его нёс на руках Герой Советского Союза, совершивший «атаку века», подводник Александр Маринеско

Однако, вернёмся к тому, с чего мы начали наше путешествие к Марсу, — к родной Земле.

Аэлита Толстого это и предупреждение дню сегодняшнему о том, что Земля не раз испытывала над собой насилие. Чем это закончилось для динозавров, мамонтов, и магацитлов мы уже знаем. Не хочется думать о том, что в приближающемся времени, когда исчезнут лес, нефть, и почва, нас ждёт абсолютная Антарктида. Очередное насилие над Землёй, если человек не уменьшит своих стараний, закончит её терпение — она просто выплюнет нас, и снова, как в Аэлите, полетят тысячи кораблей на Марс, где только и можно будет найти спасение.

Алексей Толстой, по мнению большинства читателей, роман не дописал. Вернувшийся на Землю полуживой Лось снова слышит сигналы, и нет сомнений, что он повторит свой путь от «Звезды Талцетл» — до «Звезды Тума», может быть, на этот раз, целой флотилией. Аэлиту не дописали пока и мы, имеющие общее название — «человечество». Но в ней появилось много новых страниц, начало которым положили первые советские АМС серии «Марс». Практика показывает, что до Марса проще долететь, чем сесть на него. Судьба почти всех марсианских орбитальных станций вполне благополучна, но некоторым спускаемым модулям не везло — они разбивались, теряли связь с Землёй… Так это произошло с советскими АМС «Марс 1» и «Марс 2», и только с третьей попытки, 2 декабря 1971 года, нам удалось мягко посадить на поверхность «Тумы» (Марса) советскую станцию «Марс-3», с небольшим марсоходом на борту.

Через 14,5 секунд сигнал пропал. Марсоход АМС «Марс-3» «ПрОП- М» был утерян вследствие потери связи со спускаемым аппаратом. Среди других запущенных планетоходов он выделялся, прежде всего, своей системой передвижения: перемещаться марсоход должен был при помощи двух шагающих «лыж», размещённых по бокам. Такая система была выбрана из-за отсутствия сведений о поверхности Марса.

Мы были первыми, кто мягко опустился на Марс. Дальше почти тридцать лет запускали «бочки», которые или не садились, или вообще пролетали мимо

Короткая эксплуатация этой платформы продолжалась почти три месяца, с июля по 29 сентября 1997 года

Как говорят в России: братья-близнецы, на полу спят, и оба не падают!

Красавчик-«Кьюриосити» добытыми данными ещё более приблизил «четвёртую» планету к «третьей»

Первым после серии неудач марсоходом, успешно добравшимся до Марса, стал в 1997 году 10,5-килограммовый, в чём-то похожий на наш «ПРОП», ровер «Соджорнер» (Sojourner).

«Аэлиту» взялись срочно дописывать уже в нашем веке. Освоение Марса — непростой, но постоянный процесс. И начало ему должны положить вовсе не люди, а марсоходы — полностью автономные аппараты, способные не только перемещаться по поверхности планеты, но и проводить различные исследования, и передавать всю полученную информацию на Землю.

Через шесть лет за крошкой «Соджорнер» последовали братья-близнецы, марсоходы «Спирит» и «Оппортьюнити», в общем-то, продолжившие начавшуюся марсианскую гонку. Это уже были вполне состоявшиеся марсо-машины. Спускаемый аппарат с марсоходом «Спирит» совершил мягкую посадку на Марс 4 января 2004 года, за три недели до прибытия его близнеца «Оппортьюнити», который был успешно доставлен в другой район Марса. Близнецы и сегодня продолжают свое неспешное путешествие по Красной планете.

Эстафету гонки продолжил, запущенный с мыса Канаверал, 26 ноября 2011 года, тоже не наш, марсоход третьего поколения «Кьюриосити», что означает «любознательность». Это была уже целая, разработанная для исследования кратера Гейла, автономная химическая лаборатория, в несколько раз больше и тяжелее своих предшественников. С августа 2012 года по 14 апреля 2021 года марсоход преодолел 25,06 км, а также 26 раз бурил поверхность Марса и исследовал 6 проб грунта.

Процесс «марсоходизации» Марса идёт по нарастающей. Воспользовавшись благоприятным для полётов на Марс окном июля-августа 2020 года, когда Земля и Марс находятся на минимальном расстоянии друг от друга и располагаются на одной линии по одну сторону от Солнца (такие «астрономические окна» открываются раз в 2 года и 50 дней), и когда условия для достижения Марса при минимальных затратах топлива и времени оптимальны, мировое научно-инженерное сообщество выполнило три пуска.

Колонизация Марса не станет делом ближайшего десятилетия. NASA и частные компании уже ведут исследования по созданию скафандров, есть чертежи, эскизы, и модели жилых и промышленных модулей. Несколько лет назад частный проект «Mars One» набирал отряд добровольцев, которые должны отправиться в безвозвратное путешествие на Марс. Среди них было много россиян. Но все эти планы не реализуемы на 100 %. Очень долго лететь. Отправить туда космический аппарат не так-то просто: расстояние между Землей и Марсом примерно 55 млн километров, даже при самых благоприятных условиях полет длится 7–8 месяцев. Поэтому неизвестно, как скажется такое путешествие на здоровье человека.

Первыми стали Объединенные Арабские Эмираты, 20 июля запустившие марсианский орбитальный зонд «Аль-Амаль» — «Надежда»), который первым же и в 2021 году достиг Марса. Он исследует местную атмосферу — приборы будут следить, как меняется погода, регистрировать пылевые бури, собирать данные о климате разных регионов планеты. Все это поможет глупле понять особенности местного климата. Атмосфера Марса слишком разрежена для дыхания, но местные ветры и перепады температуры могут здорово повлиять на земную технику.

КНР был вторым, отправив 23 июля к четвёртой планете на «Чанчжэн-5» марсианский комплекс «Тяньвэнь-1» с марсоходом на борту, с целью подробного исследования марсианской поверхности, рассчитывая, в случае успеха присоединиться к узкому кругу стран, роверы которых были на Красной планете — США и России. Поднебесная, как и планировала, в 2021 году вошла в число держав, посадивших свои машины на Марс.

Отправить на Марс космический аппарат не так-то просто: расстояние между Землей и Марсом примерно 55 млн километров, даже при самых благоприятных условиях полет длится 7–8 месяцев

Китайский аппарат «Тяньвэнь-1» — «Вопросы к Небу» с марсоходом успешно сел на Марс 15.05.2021 года. Ровер рассчитан на работу в течение 3‑х земных месяцев, но, наверняка, продержится дольше. Целей у миссии много: и анализ атмосферы, и изучение геологии планеты, и поиск водяного льда. Это поможет лучше понимать прошлое Марса, а также станет отличным подспорьем для будущих колонистов. Ведь люди должны не только дышать, но и пить. А удобнее всего получать воду, просто прокопав небольшую шахту до залежей льда

И «на закуску», 30 июля Атлас V вывела в космос американскую миссию «Mars 2020», включающую пятый по счёту марсоход в «активе» NASA — «Perseverance», и его компаньона — вертолётный дрон «Ingenuity», с помощью которого впервые в мировой истории будет испытана такого рода техника на Марсе. На дрон возложены задачи поиска интересных с научной точки зрения мест и прокладка маршрутов к ним. Вслед за Эмиратами, уже 18 февраля этого, 2021 года, NASA успешно выполнила свою миссию, доставив на Красную планету марсоход, дизайн которого скопирован с долгоживущего «Кьюриосити», и находящийся в составе его оборудования автономный электрический вертолёт «Ingenuity» — «Изобретательность». Научный аппарат землян опустился на Марс в районе гигантского ударного кратера Джезеро, шириной около 45 км, к северу от марсианского экватора.

Задача, поставленная перед этой мощной машиной — изучить воду, собрать пробы марсианского грунта, и найти следы новой жизни, провести эксперименты по получению кислорода из марсианской атмосферы. В том числе этот проект запущен и для подготовки полёта человека к Марсу. Будущим колонистам понадобится азот и кислород-человек не может долго дышать другими газами. Было бы замечательно не тащить с собой запасы воздуха с Земли, а получать его компоненты прямо на четвертой планете.

Кроме того, канадская Компания «Airbus Defence Space» выиграла новый контракт Европейского космического агентства на разработку марсохода «Sample Fetch Rover», включив его в программу по возвращении образцов грунта с Марса. Марсоход NASA «Perseverance» будет собирать образцы почвы и горных пород планеты, и оставлять их на её поверхности в небольших металлических пробирках. Разрабатываемый «Sample Fetch Rover» будет запущен в 2026 году, с тем, чтобы в 2028-м в течение полугода собрать образцы, на скорости в среднем 200 метров в день. Пробирки — их будет 36 — поместят в аппарат Mars Ascent, который выведет их на орбиту Марса. Разработанный ESA космический корабль Earth Return Orbiter будет забирать образцы с орбиты Марса и возвращать их на Землю.

Таким образом в общем-то не космическая Канада присоединится к списку посетителей «Красной планеты».

Учёные определили, что 3,5 миллиарда лет назад кратер имел собственную дельту реки, и был заполнен водой

Полёты «Ingenuity» — «Изобретательность», исходя из его размеров и энергоснаряжённости, будут длиться не более 90 секунд каждый. И даже, исходя из этой цифры, можно представить насколько это сложный и важный инструмент. Управлять с Земли им просто невозможно из-за задержки радиосигнала. Поэтому геликоптер будет летать автономно, передавая информацию на «Perseverance»

«Sample Fetch Rover»

Не последние гости на Марсе, и в его окрестностях и аппараты российско-европейской миссии «Exo Mars», проводимой под эгидой «Европейского космического агентства». Первая часть программы, реализованная в 2016 году, состояла из орбитального и спускаемого блоков. Она должна была подтвердить возможность посадки на планету тяжёлых грузов. Орбитальный блок успешно занял своё место на орбите, но спускаемому повезло меньше. После выпуска парашюта, его закрутило и начало раскачивать, что привело к программному сбою, из-за которого измерительный блок неправильно рассчитал высоту «Скиапарелли». В результате ошибочных команд, модуль отстрелил теплозащитный экран и парашют на 3-й секунде спуска, вместо положенной 30-й. Это произошло, когда «Скиапарелли» находился ещё на высоте 3,7 километров над Марсом. Разумеется, после отстрела парашюта и выключения двигателей модуль камнем устремился к поверхности, врезавшись в атмосферу, о чём предупреждал ещё сам Толстой через инженера Лося, и, как следствие, в марсианский грунт — со скоростью 540 км/ч. Разбросанные останки его были зафиксированы с орбиты.

Как полагают инженеры и учёные, в наше время четырьмя марсороверами, проектов «Тяньвэнь-1», «Perseverance», «Пастер», и «Sample Fetch Rover» сыт не будешь. Поэтому прорабатываются идеи запуска в 20-х годах XXI века других планетоходов к Марсу. Известно, например, о готовящейся к запуску на индийской ракете GSLV в 2024 г. миссии «Mars Orbiter Mission 2» или «Мангальян-2». В октябре 2019 г. проект был ещё на стадии проработки, однако представители Индийской организации космических исследований ISRO сообщили, что помимо орбитального аппарата в миссию могут включить посадочный аппарат и ровер.

Учёные со всего мира пытаются понять потенциал Марса для основания там будущих поселений. В глобальном смысле человечество должно иметь возможность сбежать с нашей планеты: из космоса постоянно исходят угрозы, которые нельзя недооценивать, а люди сами делают всё для того, чтобы жизнь на Земле стала невыносимой. Люди нерационально используют ресурсы планеты, бесконтрольно потребляют её природные богатства — вырубают леса, истощают запасы полезных ископаемых и питьевой воды.

Ровер «Розалинд Франклин, являвшийся частью спускаемого аппарата «Schiaparelli» разбился при посадке, успев отправить последнее сообщение — результаты измерений и параметры своих систем

В продолжение программы, новый космический аппарат с марсоходом «Пастер» планировали запустить в июле 2020 года, но 12 марта 2020 года запуск был перенесён на 2022 год. После высадки марсохода начнутся исследования местного климата и поиски подповерхностных водоёмов

Он ещё пока путается в пелёнках, но эти дети быстро растут

Так, всё-таки, зачем человеку Марс, и почему именно он, если не считать зова Аэлиты?

Запасы воды, кислород и сила тяжести — вот почему на Марсе можно поселиться. Как и в романе Алексея Толстого, Марс во многом напоминает Землю. Марс — четвёртая планета Солнечной системы. На его поверхности есть светлые и тёмные пятна, вулканы, извилистые долины и углубления, похожие на русла рек. Полюса время от? времени покрываются слоем льда, а в тонкой атмосфере происходят сильные пылевые бури и содержится кислород.

После первых пролётов и посадок автоматических станций серии «Марс» (СССР) и «Викинг» (США) в 1960-1970-х годах стало ясно: атмосфера планеты и условия на поверхности исключают возможность для существования каких-то живых организмов.

Однако для колонизации Марс подходит идеально: запасы воды в виде льда, сила тяжести, глубокие каньоны и пещеры, где легко создать временные и постоянные поселения для человека. Планета необитаема, но там можно жить. Вероятно, человечество не застраховано от судьбы динозавров, вымерших меньше чем за год после падения гигантского астероида, — спастись можно будет только на Марсе.

Колонизация Марса не станет делом ближайшего десятилетия. NASA и частные компании уже ведут исследования по созданию скафандров, есть чертежи, эскизы, и модели жилых и промышленных модулей. Несколько лет назад частный проект «Mars Оnе» набирал отряд добровольцев, которые должны отправиться в безвозвратное путешествие на Марс. Среди них было много россиян, но неизвестно, как скажется такое путешествие на здоровье человека — обратного билета пока не предлагают даже теоретически. Затраты топлива на доставку одного килограмма груза на Марс крайне высоки, а наши ракеты пока не обладают необходимой мощностью для вывода сверхтяжёлых грузов на орбиту. Но Марс нужен человечеству как запасной дом. И если мы не потеряем интерес к этому проекту, если на развитие космической отрасли не жалеть средств, то к концу века первые обитаемые станции на Марсе могут стать реальностью. А к концу века следующего там и яблони зацветут, почему бы и нет — это вполне во власти «человека разумного» — то есть нас.

Потребуется консолидации в космосе и напряжения всех сил человечества, чтобы из безжизненного, и, практически, безвоздушного, каким мы его видим сегодня, Марс снова сделать таким же, какою была Земля в её лучшие годы…

В конце концов, прогресс неумолим — в 1921 году никто не мог бы себе представить, как изменится мир к концу XX века..

Мы заканчиваем читать «Мою Аэлиту».

Нет повестей печальнее на свете, чем «Повесть о Ромео и Джульетте», и «Аэлите». В отличие от героев Шекспира, Лось у Толстого загадочен, глубок, и любознателен — вечный образ!

Такой же предстает и Аэлита, наверное, самый схематичный образ книги, но она — олицетворение любви и женственности. О ней можно только мечтать. «Аэлита» как роман-символ хорошо придуман и написан великолепным языком. Можно его покритиковать за «избитый, заимствованный сюжет», за научную несостоятельность. Попробуйте написать лучше. Можно подвести более правдоподобную научную базу, и накрутить новых приключений, но такой роман прочитают, и… забудут. Потому что нет эпохи, нет живых героев. Пишут многие, а Толстой один. И он неповторим. И его «Аэлита» живёт! Это нам всем послание свыше, а человек — пророк…

Женщина-разум, женщина-любовь, женщина-счастье. так много дающая, и так много забирающая, когда она тебя покидает… Лосю не пережить потери, и не справиться с чувством вины — не уберёг, не защитил, бросил…

Потребуется консолидации в космосе и напряжения всех сил человечества, чтобы из безжизненного, и, практически, безвоздушного, каким мы его видим сегодня, Марс снова сделать таким же, какою была Земля в её лучшие годы…

Так он будет считать, пока снова не услышит в наушниках слова, которые не может понять никто, кроме его сердца: «Где ты, где ты, где ты, Сын Неба»?

— Аэлита. значит, она жива! Голос Аэлиты, любви, вечности. — Голос тоски летит по всей вселенной, зовя, призывая, клича, — где ты, где ты, любовь!..

Доставленные на Землю, полуживые обломки половины этого огромного счастья — больше не Лось. Кто он, не сумевший удержать своё счастье в занесённом листьями Петрограде и потерявший встреченное на Марсе? — Он погубил двух, и может быть погубит ещё…

Николай СМИРНОВ

ПОСТРЕВОЛЮЦИОННАЯ ФАНТАСТИКА

100-летней давности

«АЭЛИТА»

Рис. Геннадия ТИЩЕНКО

Биологическая ядерная энергия

Конечно, то что было написано о межпланетном перелёте сразу после революции, может вызвать снисходительное отношение сегодня. Несмотря на это, предпосылки для таких попыток тогда уже существовали. Уже была обнародована теория относительности и активно разрабатывалась квантовая механика, проводились опыты с радиоактивными веществами, К. Э. Циолковский уже обосновал возможность полёта к другим планетам.

«…Сарай едва был освещён, — над столом, заваленном чертежами и книгами, горела электрическая лампочка в жестяном конусе. В глубине сарая возвышались до потолка леса. Здесь же пылал горн, раздуваемый рабочим. Сквозь балки лесов поблёскивала металлическая, с частой клёпкой, поверхность сферического тела.

— Восемнадцатого августа Марс приблизится к Земле на сорок миллионов километров, — сказал он, — это расстояние я должен пролететь. Из чего оно складывается? Первое — высота земной атмосферы 75 километров. Второе — расстояние между планетами в безвоздушном пространстве 40 миллионов километров. Третье — высота атмосферы Марса 65 километров. Для моего полёта важны только эти 135 километров воздуха.

Он поднялся, засунул руки в карманы штанов, голова его тонула в тени, в дыму, — освещены были только раскрытая грудь и волосатые руки с закатанными по локоть рукавами:

— Обычно называют полётом полёт птицы, падающего листа, аэроплана. Но это не полёт, а плавание в воздухе. Чистый полёт — это падение, когда тело двигается под действием толкающей его силы. Пример — ракета. В безвоздушном пространстве, где нет сопротивления, где ничто не мешает полёту, — ракета будет двигаться со всё увеличивающейся скоростью, очевидно, там я могу достичь скорости света, если не помешают магнитные влияния. Мой аппарат построен именно по принципу ракеты. Я должен буду пролететь в атмосфере Земли и Марса 135 километров. С подъёмом и спуском это займёт полтора часа. Час я кладу на то, чтобы выйти из притяжения Земли. Далее, в безвоздушном пространстве я могу лететь с любою скоростью. Но есть две опасности: от чрезмерного ускорения могут лопнуть кровеносные сосуды, и второе — если я с огромной быстротой влечу в атмосферу Марса, то удар в воздух будет подобен тому, как будто я вонзился в песок. Мгновенно аппарат и всё, что в нём — превратятся в газ».

Скайлс читает объявление

Действительно, многие детали, старательно описываемые Толстым, или оказались неверны в принципе, или кажутся чересчур архаичными. Так например минимальное расстояние между Землёй и Марсом — около 70 миллионов километров, а атмосфера у Марса фактически отсутствует. С другой стороны не стоит забывать, что большинство современных авторов вообще отказывается от технических описаний, забрасывая своего героя в иные миры посредством ничем не обусловленного «перехода». Это, конечно, следствие разочарования от несбывшихся надежд прошлых десятилетий, когда думалось, что ещё немного, — и люди полетят к звёздам. Или же — действительное понимание огромной сложности таких перелётов и необходимость высшего технического образования для ориентировки в современных научных изысканиях в этой области.

Не будучи специалистом, Толстой, тем не менее, обладал богатой творческой интуицией, и его воображение, пусть и в общих чертах, рисовало очень интересные возможности для научного поиска будущего. Известно, что впервые лазерный луч был описан в его романе «Гиперболоид инженера Гарина». Многие учёные выступили с резкой критикой невозможного, на их взгляд, открытия. Но спустя четверть века феномен лазера появился как факт. В «Аэлите» тоже есть весьма необычная гипотеза: о возможности извлечения сверхвысокой энергии из семян растений. Биологическая «ядерная» энергия — не за ней ли будущее энергетики?

Весёлое солнце

Полёт к Марсу

«Колени тряслись, руки дрожали, сердце замирало. Молча, поспешно Лось и Гусев приводили в порядок внутренность аппарата. Сквозь отверстие одного из глазков высунули наружу полуживую мышь, привезённую с Земли. Мышь понемногу ожила, подняла нос, стала шевелить усами, умылась. Воздух был годен для жизни. Тогда отвинтили входной люк. Лось облизнул губы, сказал ещё глуховатым голосом:

— Ну, Алексей Иванович, с благополучным прибытием. Вылезаем. Скинули валенки и полушубки. Гусев прицепил маузер к поясу (на всякий случай) усмехнулся и распахнул люк.

Такое солнце видывали в Петербурге, в мартовские, ясные дни, когда талым ветром вымыто все небо.

— Весёлое у них солнце, — сказал Гусев и чихнул, — до того ярок был свет в густо-синей высоте.

Покалывало грудь, стучала кровь в виски, но дышалось легко, — воздух был тонок и сух. Аппарат лежал на оранжево-апельсиновой, плоской равнине. Горизонт кругом — близок, подать рукой. Почва сухая, потрескавшаяся. Повсюду на равнине стояли высокие кактусы, как семисвечники, — бросали резкие, лиловые тени. Подувал сухой ветерок».

Теперь, когда на Марсе работает американский исследовательский комплекс, мы точно знаем, что на красной планете нет голубого неба, нет растительности и тем более высокоразвитой цивилизации. Да и от солнышка Марс в полтора раза дальше Земли, и оно никак не может «пылать». Всё это знание — достояние науки последних десятилетий. Во времена написания романа наверняка ничего известно не было. Наоборот, ощущалось сильнейшее стремление встретиться с братьями по разуму, настолько захватывающее, что казалось невероятным обнаружить на ближайшей к Земле планете пустыню.

Очень быстрое развитие науки в начале ХХ века породило вполне естественный всплеск научного оптимизма. Фундаментальные открытия просачивались в обыденное сознание, кружили голову и требовали художественного выражения.

Если во времена Жюля Верна (всего-то поколение до Толстого!) полёт на Луну был пределом научной фантазии, то теперь рамки мира раздвинулись. Фантазировать про Луну стало неинтересно. Очевидное отсутствие атмосферы и в шесть раз меньшая сила тяжести — слишком экзотические условия для деятельности добропорядочных землян.

Марс крупнее, это независимое космическое тело, на нём уже обнаружены непонятные каналы, настойчиво требующие смелых гипотез. Алексей Николаевич не смог учесть все детали пребывания человека на Марсе — в три раза меньшая сила тяжести, льдистоголубой, а не красный цвет Земли из далёкого космоса, да и те же самые созвездия над головой… С другой стороны, многое он угадал верно. Например то, что Земля из космоса кажется не выпуклой, а вогнутой чашей. Но всё это не было его целью, потому что главная тема его романа — это любовь и революция.

Марсиане

Гусев в марсианском корабле

Ловец сенсаций

Итак, на дворе 192… год. На след удивительной сенсации нападает американский журналист Скайльс. Прочитанное им объявление настолько не соответствует всему окружающему, что он поначалу отказывается верить в это. Здравый смысл янки вступает в противоречие со странной российской действительностью, от которой можно ожидать чего угодно и где людей характеризует то, о чём сам Скайльс писал следующим образом:

«…Отсутствие в их глазах определённости, неустойчивость, то насмешливость, то безумная решительность, и, наконец, непонятное выражение превосходства — крайне болезненно действуют на свежего человека».

Объявление на улице с нежилыми домами с выбитыми стёклами и написанное простым чернильным карандашом читает усталая женщина с зеленью, загорелый солдат в простой суконной рубахе и в обмотках. Посреди этого находится он — повидавший виды американский журналист, знающий, что такое невозможно, а если и возможно, то не настолько буднично.

Писатель здесь великолепно демонстрирует особенности западного менталитета и его отличия от менталитета российского. В России возможно всё. Россия алогична, непредсказуема в своих талантах. Когда кругом ещё не налажена жизнь после военной разрухи, может произойти некое ярчайшее событие, не дожидаясь «правильного» оформления и лишённое каких бы то ни было элементов эпатажа. Отличительная черта русского подвига — его незаметность, зачастую анонимность, то отсутствие самолюбования и тщательно продуманного этикета, на которое проницательно обратил внимание ещё знаменитый однофамилец писателя Лев Николаевич. Китайская мудрость, согласно которой «знающий не говорит, говорящий не знает», оказывается полностью применимой к достижениям русского человека. Душевный порыв, интуитивное угадывание правильного пути невозможны посреди громоздкого ритуала саморекламы и обеспокоенности внешними удобствами.

«Вдруг, — это было на мгновение, — будто облачко скользнуло по его сознанию, стало странно, закружилась голова: не во сне ли он все это видит?.. Мальчик, ворона, пустые дома, пустынные улицы, странные взгляды прохожих и приколоченное гвоздиками объявление, — кто-то зовёт лететь из этого города в звёздную пустыню».

Скайльс был опытным журналистом, ловцом сенсаций, и он превозмог бессилие от резкой перемены «точки сборки», как сказал бы Карлос Кастанеда. Он поверил в то, что, по словам случайного солдата на улице, полететь на Марс — это «просто».

Мстислав Сергеевич Лось представляет собой образец русского мастерового: Левши или Данилы-камнереза. Он углублён в своё дело и думает прежде всего о нём, отринув всякие условности.

«Из-за лесов появился среднего роста, крепко сложенный человек. Густые, шапкой, волосы его были снежно-белые. Лицо — молодое, бритое, с красивым, большим ртом, с пристальными, светлыми, казалось, летящими впереди лица немигающими глазами. Он был в холщёвой, грязной, раскрытой на груди, рубахе, в заплатанных штанах, перетянутых верёвкой. В руке он держал запачканный чертёж. Подходя, он попытался застегнуть на груди рубашку, на несуществующую пуговицу».

Общение проходит по тому же парадоксальному для Скайльса сценарию. Лось сожалеет о том, что пришедший не хочет лететь с ним, и совсем не радуется возможности прославиться, хотя и скрывать ничего не намерен.

Предложение американца заключить контракт о публикации путевых заметок Лось встречает необидным смехом. Он согласен, но ещё раз сожалеет о том, что к нему пришёл всего лишь репортёр, а не предполагаемый товарищ по полёту.

Предсказуемая стабильность на основе здравого смысла противостоит мечтательности, не признающей никаких условностей и готовой беззаветно трудиться, воплощая свои мечты в жизнь. Алексей Николаевич, превосходно на практике знающий ментальность столь разных народов, явно осознанно даёт такое противопоставление.

Над Лизиазирой

На палубе марсианского корабля

Проповедь Красной планеты

Учредитель четырёх республик

Мстислав Сергеевич Лось нашёл спутника. Вернее, спутник нашёл его.

Алексей Иванович Гусев — человек, психологически искалеченный Гражданской войной, он не может приспособиться к наступившей мирной жизни и постоянно стремится ввязаться в какие-то авантюрные предприятия. Говоря современным языком, он находится почти в наркотической зависимости от адреналина, выделяемого в момент стресса. Сам он об этом рассказывает незамысловато:

«…Прекратятся военные действия, — не могу сидеть на месте: сосёт. Отравлено во мне всё. Отпрошусь в командировку, или так убегу. — Он опять потёр макушку, усмехнулся, — четыре республики учредил, в Сибири да на Кавказе, и городов-то сейчас этих не запомню. Один раз собрал три сотни ребят, — отправились Индию воевать.»

Полёт на Марс — то неожиданное приключение, в котором он надеется найти практическое применение своим стремлениям, в мирной жизни лишним и опасным. Гусев вообще человек очень практический.

Его жена Маша — домашнее животное, выполняющее ряд важных функций, но неотделимое от дома. За пределами его она чувствует себя неуверенно и совершенно неспособна понять стремления мужа. Её вполне устраивает то, что она чувствует его неукротимую энергию и сама приобщается к этой энергии уже тем, что находится рядом.

Сам же Гусев далёк от дома и жены. Гусев влюблён в революцию, он романтик революции. Можно сказать, что для Гусева его жена — идеальный вариант. Уровень её притязаний минимален, а польза ощутима — она умеет стирать, гладить и готовить, при этом ничем не стесняя предприимчивого супруга. Главка, описывающая их взаимоотношения, завершается показательной фразой: «Так она и не узнала, куда он уезжает».

Лось — полная ему противоположность. Его не интересует мировая революция, а тем более он не рассматривает с этой точки зрения свой полёт. Он интроверт и погружён в свои переживания. Это мечтательный изобретатель, человек интеллигентный, склонный к глубокой саморефлексии. Ночь перед полётом он проводит в грустных воспоминаниях, и мы узнаём, что фактически полёт на Марс для него — вполне осознанное бегство от душевной драмы, связанной со смертью любимой женщины. «Не смерть страшна, но одиночество», — говорит он.

Как для учёного-практика, вопрос о жизни на Марсе стал для Лося способом вытеснения памяти о смерти жены. Но он вовсе не беспочвенный фантазёр, убегающий куда глаза глядят. Его романтизм последователен, с надеждой на лучшую жизнь. Он высказывает в разговоре с Гусевым замечательную идею, которая сорок лет спустя вдохновит И. А. Ефремова написать большую повесть:

«…Трудно предположить, что радиостанции на Марсе построены чудовищами, существами, не похожими на нас. Марс и Земля, — два крошечные шарика, кружащиеся рядом. Одни законы для нас и для них. Во вселенной носится живоносная пыль, семена жизни, застывшие в анабиозе. Одни и те же семена оседают на Марс и на Землю, на все мириады остывающих звёзд. Повсюду возникает жизнь, и над жизнью всюду царствует человекоподобный: нельзя создать животное, более совершенное, чем человек, — образ и подобие Хозяина Вселенной».

Можно счесть такой взгляд упрощением, тем допуском, который писатель делает для большей лёгкости работы, но существование теории панспермии, которая получает всё больше косвенных подтверждений, показывает, что уже век назад проницательный художественный ум смог натурофилософски представить столь грандиозные явления.

Объединённые одной целью, такие противоположности, как Лось и Гусев, очень хорошо могут работать в паре, дополняя один другого, несмотря на постоянно возникающие трения. Они — пассионарии, то есть люди, способные для достижения цели на сверхнапряжения и ставящие свои идеи выше безопасности. Окружающие их обыватели исчерпывающе нарисованы писателем в главе «Отлёт».

«Подходившие к толпе, к бубнящим кучкам, — начинали разговор:

— Что это народ собрался, — убили кого?

— На Марс сейчас полетят.

— Вот тебе дожили, — этого ещё не хватало!

— Что вы рассказываете? Кто полетит?

— Двоих арестантов, воров, из тюрьмы выпустили, запечатают их в цинковый бидон и — на Марс, для опыта.

— Бросьте вы врать, в самом деле.

— То есть, как это я — вру?

— Да — ситец сейчас будут выдавать.

— Какой ситец, по скольку?

— По восьми вершков на рыло.

— Ах, сволочи. Ну дьявол мне восемь вершков, — на мне рубашка сгнила, третий месяц хожу голый.

— Конечно, издевательство.

— Ну, и народ дурак, Боже мой.

— Почему народ дурак? Откуда вы решили?

— Не решил, а вижу.

— Вас бы отправить, знаете куда, за эти слова.

— Бросьте, товарищи. Тут, в самом деле, историческое событие, а вы Бог знает что несёте.

— А для каких это целей на Марс отправляют?

— Извините, сейчас один тут говорит: — 25 пудов погрузили они одной агитационной литературы и два пуда кокаину.

— Ну, уж — кокаин вы тут ни к селу ни к городу приплели.

— Это экспедиция.

— За чем?

— За золотом.

— Совершенно верно, — для пополнения золотого фонда.

— Много думают привезти?

— Неограниченное количество.

— Слушайте, — с утра английский фунт упал.

— Что вы говорите?

— Вот вам и ну. Вон — в крайнем доме, в воротах, один человек, — щека у него подвязана, — фунты ни по чём продаёт.

— Тряпье он продаёт из Козьмодемьянска, три вагона, — накладную.

— Гражданин, долго нам ещё ждать?

— Как солнце сядет, так он и ахнет».

Оба героя не видят реальных людей, а образы… они у каждого свои. Лось перед отлётом произносит странную речь, вызвавшую недоумение собравшихся. В лучших традициях романов Ф. М. Достоевского он начинает едва ли не каяться, выплёскивая наружу все свои переживания. Всё проще у Гусева. Он быстро ощутил себя послом Советской республики и толпе это было гораздо интереснее…

Очень интересно соотносятся между собой первые страницы романа, где описываются качества русского человека, и разговоры в толпе перед отлётом. Тоже иллюстрирующие качества русского человека, только противоположного свойства. Так исподволь красный граф даёт срез ментальности своего народа. Позже он напишет эпический роман, раскрывающий эту тему метаглобально — «Пётр I».

Магацитлы

Гусев призывает к революции

Тускуб в экране

В горах Тумы

В горах Тумы

В пещере у Священного Порога

Флот марсиан

Восстание магацитлов

На Марсе начинается словно новая книга. Остался затерянным в ледяной бездне космоса революционный Петроград, смазались, как тени, воспоминания прошлого. Но герои остались теми же. Встреченного достаточно быстро марсианина Гусев едва не пристрелил, спутник еле успел удержать его.

Гусев же, нацеленный на поиск социального неравенства, понимает, что из столицы их попросту удалили. Его мысль работает в прежнем направлении, мудрость иной культуры его не интересует, важнее бедственное положение огромного большинства сегодня. Лось, напротив, очарован новыми знаниями, очарован таинственной Аэлитой. Для его углублённой натуры лучшего и желать нельзя.

Марс, между тем, оказывается планетой, находящейся в глубочайшем кризисе, причём кризис этот отнюдь не только социальный. Многовековое правление потомков магацитлов превратило всё общество в механизм с тщательно регламентированными привилегиями и жёстко сложившейся кастовой структурой.

Форма, которая существует без изменений слишком долгое время, становится безжизненной, потому что прежние смыслы потеряли уже своё значение. Содержание умерло, а форма искусственно сохраняется. Общество в результате превращается в живого мертвеца, зомби. То же происходит, когда человек постоянно выполняет ритуальные действия, не понимая их смысла и не интересуясь им. Жизнь такого человека бессознательна, то есть лишена специфического человеческого преимущества — быть осмысленной, разумной.

«Гусев обследовал весь город: площади, торговые улицы, фабрики, рабочие посёлки. Странная жизнь раскрывалась и проходила перед ним в туманной стене.

Кирпичные, низкие залы фабрик, неживой свет сквозь пыльные окна. Унылые, с пустыми, запавшими глазами, морщинистые лица рабочих. Вечно, вечно крутящиеся шкивы, станки, сутулые фигуры, точные движения работы: — всё это старое, вековое, муравьиное.

Появлялись прямые и чистые улицы рабочих кварталов; те же унылые фигуры брели по ним, опустив головы. Тысячелетней скукой веяло от этих кирпичных, подметённых, один как один, коридоров. Здесь уже ни на что не надеялись».

Марсианское общество бездумно воспроизводило древние обычаи, но в его недрах подспудно зрел протест, потому что нельзя безнаказанно угнетать психику бессмысленностью и отсутствием действительных стимулов существования. Прилёт «Сынов Неба» всколыхнул эти дремлющие силы. Утомлённые однообразием последних веков марсиане оказались под воздействием властной энергии, притёкшей извне, подобно тому, как бурный ручей, пробивший себе дорогу к болоту, кардинально меняет его вялое, безвременное существование. Гусев вдохнул в местных жителей надежду на новую жизнь, но восстание оказалось неудачным.

Вопрос, не имеющий однозначного ответа: имел ли право Гусев вмешиваться в чужую жизнь и обрекать этим на гибель тысячи людей?

«Видимый в последний раз»

А. Н. Толстой — писатель тонкий и умный, многое знающий о человеческих душах. Он великолепно отразил атмосферу угасания некогда великолепной культуры. Дочь правителя Тускуба Аэлита, посвящённая в элитное знание магацитлов — символ противостояния между силами жизни, всегда действующими через любовь, и силами преждевременной смерти, в которую она стремится погрузиться, как верная ученица своего отца. Она прекрасна и умна, но бесплотна и бессильна. Очарованный ею Лось нашёл что хотел — уединение и забвение.

«Прошло семь дней.

Когда впоследствии Лось вспоминал это время, — оно представлялось ему синим сумраком, удивительным покоем, где наяву проходили вереницы чудесных сновидений.

Лось и Гусев просыпались рано поутру. После ванной и лёгкой еды шли в библиотеку. Внимательные, ласковые глаза Аэлиты встречали их на пороге. Она говорила почти уже понятные слова. Было чувство невыразимого покоя в тишине и полумраке этой комнаты, в тихих словах Аэлиты. — влага её глаз переливалась, глаза раздвигались в сферу, и там шли сновидения. Бежали тени по экрану. Слова вне воли проникали в сознание».

Обратим внимание на детали: все описания Аэлиты сосредоточены на глазах, даже встречают землян её глаза. Она напоминает бестелесного ангела. Очень тонко описан процесс прихода нового знания. Оно приходит также подспудно, словно далёкое воспоминание. При этом чем чётче оно облекается в слова, тем более грубую, вещную структуру приобретает. Если первоначальный мыслеобраз — кипящая руда, то чётко оформленная мысль — уже металл, готовый отлиться в форму, слово же — холодная застывшая фигура. Так же пар через промежуточную стадию воды превращается в лёд и дробится на остроугольные осколки.

«Совершалось чудо: слова, сначала только звуки, затем сквозящие, как из тумана, понятия, — понемногу наливались соком жизни. Теперь, когда Лось произносил имя — Аэлита — оно волновало его двойным чувством: печалью первого слога АЭ, что означало — «видимый в последний раз», и ощущением серебристого света — ЛИТА, что означало «свет звезды». Так язык нового мира тончайшей материей вливался в сознание, и оно тяжелело»…

Вечен вопрос о счастье для существ, обладающих эмоциональной сферой. Аэлита обеспокоена этим вопросом, потому что чувствует противоречие между тем, что почитала смыслом своей жизни и самим существованием пришельцев с Талцетла.

Но если представления разных людей о счастье диаметрально противоположны, то значит ли это, что счастье для всех недостижимо? Вопросом этим, скорее всего, задавался сам писатель…

«— Должно быть в том счастье у нас на Земле, чтобы забыть самого себя. Тот счастлив, в ком — полнота, согласие, радость и жажда жить для тех, кто дает эту полноту, согласие, радость».

Так Лось отвечает на вопрос Аэлиты о том, в чём счастье на Земле.

Мечта об Аэлите — мечта о сне золотом, которая вызвана слишком жестокими потрясениями. В личной судьбе Лося это гибель жены, шире — в судьбе писателя, вынужденного уехать с родины во время революции — желание найти успокоение и умиротворение в тихом мире, где все тона и краски приглушены. Не будем забывать об этом.

Интересно то, что и на Марсе Гусев нашёл свою Машу — на этот раз её звали Иха. Писатель прекрасно этим доказывает, что дело не в случайности встречи, а в закономерности взаимной симпатии. Гусеву не нужна была спутница жизни на Земле и тем более на Марсе. Но преданное домашнее животное всегда пригодится. Гусев обращался с таким животным справедливо, и оно было счастливо.

Атлантиды чёрные маги

А. Н. Толстой первым из писателей обратил внимание на благодатную и неисследованную тему Атлантиды. За прошедшие сто лет об Атлантиде появилось множество исследований, но достоверных данных по-прежнему минимум. А вот эзотерико-художественных исследований — изрядно.

Помимо прочего, в романе дана глубокая философия развития знания.

История появления на Марсе магацитлов, — то есть чёрных магов из Атлантиды, представляет собой превосходное пособие по культурологии. Конечно, как интересующийся образованный человек, Толстой не мог пройти мимо знаменитой книги немецкого историка и философа Освальда Шпенглера «Закат Европы», которая появилась как раз во время Первой мировой войны. В этой книге утверждается, что отдельные культуры подчиняются тому же закону всего живого, что и остальные виды жизни. Культуры рождаются, живут и умирают в течение примерно тысячелетия. Не может быть беспрерывного расцвета и напротив, кажущийся расцвет всегда содержит элементы распада и упадка, подобно тому, как сбор плодов в конце лета и начале осени предвещает постепенное увядание природы.

Справедливости ради стоит отметить, что идея эта не нова. На русской почве её развивал за полвека до Шпенглера Н. Я. Данилевский, полвека после — Л. Н. Гумилёв.

У столь разных авторов много противоречий, но некие общие тенденции они признают безоговорочно — приблизительно тысячелетний срок жизни отдельной культуры (например, греко-римской), после же — угасание старого и нарождение нового народа, проявляющееся в историческом процессе чаще всего в виде масштабного завоевания. При этом неизбежно происходит серьёзное отступление в сфере науки и культуры, лишь через несколько поколений постепенно завоеватели начинают приобщаться к плодам прежнего могущества.

Волнами прокатываются расцветы и упадки великих цивилизаций. Для тех, чьё могущество осталось в прошлом, это представляется концом света. Так всегда бывает, когда жизнь устоялась, и главные цели достигнуты. Кардинальные перемены воспринимаются тогда чудовищной агрессией, но объективно они необходимы, чтобы родник жизни не превращался в статичное самодовольное болото.

Во всей вселенной действует один и тот же закон развития: первоначальное хаотическое кипение избыточных энергий, после их упорядочивание, избавление от излишков, не позволяющих выстроить чёткую структуру. Так бывает, когда родители дают набегаться непоседливому ребёнку, чтобы у него не осталось сил на проделки. Так бывает, когда клубящийся пар сгущается в водяные капли. Образовавшаяся структура словно бы охлаждается, кристаллизуясь всё больше и постепенно теряет возможность к гибкости. Так вода подмерзает, маленький ребёнок устаёт и его тянет ко сну, а вообще человек с возрастом всё хуже обучается новому и всё насторожённее встречает его. Наконец, вся система (человек, растение, капля воды-льда) становится откровенно хрупкой и ветхой. Удар извне разрушает её. Энергии на сопротивление не осталось, связи разрушаются при малейшем касании — как ветхая мебель в старом чулане, как очень старый человек при малейшем заболевании, как лист осенью, слетающий с дерева на землю. Но конец — всегда начало чего-то нового. Конечен может быть привычный нам мир, но сама материя неуничтожима. Начнётся новый этап. Такие процессы пристально исследует метанаука синергетика.

«Зерно мудрости Земзе дало полное и пышное цветение. Но вот, мудрейшие из посвященных в Знание стали понимать, что во всём росте цивилизации лежит первородный грех. Дальнейшее развитие Знания должно привести к гибели: человечество поразит само себя, как змея, жалящая себя в хвост.

Первородное зло было в том, что бытие, — жизнь земли и существ, — постигалось, как нечто, выходящее из разума человека. Познавая мир, человек познавал только самого себя. Человек был сущностью, мир — плодом его разума, его воли, его сновидения, или бреда. Бытие лишь — сознание человека, Сущего, Я. Такое понимание бытия должно было привести к тому, что каждый человек стал бы утверждать, что он один есть единственное, сущее, истинное Я, всё остальное — мир, люди, — лишь его представление. Дальнейшее было неизбежно: борьба за истинное Я, за единственную личность, истребление человечества, как восставшего на человека его же сна, — презрение и отвращение к бытию, как к злому призраку.

Таково было начальное зло мудрости Земзе».

Такая установка называется солипсизмом, когда существование внешнего мира подвергается сомнению, а единственная реальность приписывается лишь собственному существованию. Это философская концепция индуистского толка, говорящая о том, что мир есть иллюзия-майя.

Поклонение же спящей голове, в которой нетрудно узнать медитирующего Будду, сочетается с поиском истинного мира за пределами мира видимого, что свойственно очень многим философским и религиозным школам и само по себе оправдано и естественно.

Но ведь Атлантида знала века расцвета! Значит, дело не в знании как таковом, а в его интерпретации и сознательно выбранных приоритетах развития. Таким образом, получается, что всё зависит от уровня сознания человека. Вряд ли писатель в уста Аэлиты вкладывал своё понимание. Хотя, с другой стороны, трагедия Первой мировой войны, пора — зившая современников своей иррациональной же — стокостью, невольно ставила вопросы о допустимом пределе знания и вообще о его оправдании. Парадоксальный философ начала века Лев Шестов прямо заявлял, что раз человек пал после вкуше — ния плода именно с Древа Познания, то знание как таковое — искушение дьявола, и оно должно быть бескомпромиссно отвергнуто, иначе мы не сможем впустить в себя Бога, для которого нужна только детская вера.

После культа рационального познания, свойственного веку XIX, многие умы впали в тяжёлый кризис, силясь объяснить нагромождённые гекатомбы жертв. Алексей Николаевич, несомненно, стремился к тому же.

Сокрыто ли в самом познании неустранимое зло? Обратим внимание на этот фрагмент романа — позже мы вернёмся к нему.

Восстание. Марсианские рабочие скандируют «Улла, улла»

Тускуб и эфемерность его победы

Правитель Марса Тускуб в некоторые моменты представляется человеком искренним. По крайней мере, речь его на Совете выглядит убедительной.

«— Что он говорит? — испуганными птицами, хриплыми голосами закричали на скамьях.

— Почему нам нужно умирать?

— Он сошёл с ума!

— Долой Тускуба!

Движением бровей Тускуб заставил утихнуть амфитеатр:

— История Марса окончена. Жизнь вымирает на нашей планете. Вы знаете статистику рождаемости и смерти. Пройдёт столетие, и последний марсианин застывающим взглядом в последний раз проводит закат солнца. Мы бессильны остановить смерть. Мы должны суровыми и мудрыми мерами обставить пышностью и счастьем последние дни мира… Первое, основное: — мы должны уничтожить город. Цивилизация взяла от него всё, теперь он разлагает цивилизацию, он должен погибнуть».

Но искренность человека не является достаточным показателем его правоты. Тускуб был лишь наиболее полным выразителем происходящих с цивилизацией процессов, но этого категорически недостаточно при вызовах, лежащих за пределами текущего положения вещей. Умереть красиво или рваться к жизни через боль и страшную ломку переоценки ценностей? В итоге Марс существенно больше потерял, добившись отлёта землян.

Тускуб лучше прочих понимал истинную подоплёку происходящего, но… Головокружительный шанс — слиться с землянами в одну семью — испугал его, как и всякого отвлечённого мудреца, больше желающего увидеть свои схемы торжествующими, нежели людей — счастливыми.

Восстание потому и потерпело поражение, что Тускуб не был жестоким деспотом, чью железную пяту все желали сбросить. Марсиане и впрямь вырождались и только энергия сверхсистемы — в данном случае земного человечества — могла бы дать шанс. Открытый же финал романа показывает и сходство, и отличие с другой великой книгой, созданной полвека спустя — «Часом Быка».

Из коллекции картин Геннадия Тищенко

1. Старт на Марс

2. Первое появление Аэлиты

3. Флот марсиан

4. Прилёт атлантов

5. Марсианский паук

6. Тускуб взрывает Арсенал

7. Тускуб

8. В горах Тумы

9. Гусев и Ихошка

Геннадий ПРАШКЕВИЧ

КНИГА ВЕЧНОЙ МЕЧТЫ

Об Алексее Толстом лучше всех писал он сам.

«Оглядываясь теперь, думаю, что потребность в творчестве определилась одиночеством детских лет: я рос один в созерцании, в растворении среди великих явлений земли и неба. Июльские молнии над тёмным садом; осенние туманы, как молоко; сухая веточка, скользящая под ветром на первом ледку пруда; зимние вьюги, засыпающие сугробами избы до самых труб; весенний шум вод, крик грачей, прилетавших на прошлогодние гнёзда; люди в круговороте времён года, рождение и смерть, как восход и закат солнца, как судьба зерна; животные, птицы; козявки с красными рожицами, живущие в щелях земли; запах спелого яблока, запах костра в сумеречной лощине; мой друг Мишка Коряшонок и его рассказы; зимние вечера под лампой, книги, мечтательность (учился я, разумеется, скверно) — вот поток дивных явлений, лившийся в глаза, в уши, вдыхаемый, осязаемый…»

Нечто подобное переживал и я в детстве, в своих провинциях — в Красноярском крае, потом в Кузбассе (станция Тайга). Большая река, жгучие морозы, вечный лес. Жара летом, слепящие молнии, огромная Луна над болотами. Равным увиденному были только книги, полные тайн. «Да, что же такое человек, в конце концов? — читал я, сразу проникаясь ещё не совсем понятным мне ужасом и восторгом. — Ничтожнейший микроорганизм, вцепившийся в несказуемом ужасе смерти в глиняный шарик земли и летящий с нею в ледяной тьме? Или, это — мозг, божественный аппарат для выработки особой таинственной материи — мысли, — материи, один микрон которой вмещает в себя всю вселенную»?

Свистки маневровых паровозов на железнодорожных путях, шипение пара, послевоенные несытые годы, школа, протоптанная среди сугробов тропа, а в книге, если вдруг попала под руку, — очередное чудо.

«Путь, которым шёл пароход, был древней дорогой человечества из дубовых аттических рощ в тёмные гиперборейские страны. Его назвали Геллеспонтом в память несчастной Геллы, упавшей в море с золотого барана, на котором она вместе с братом бежала от гнева мачехи на восток. Несомненно, о мачехе и баране выдумали пелазги, пастухи, бродившие со стадами по ущельям Арголиды. Со скалистых побережий они глядели на море и видели паруса и корабли странных очертаний. В них плыли низенькие, жирные, большеносые люди. Они везли медное оружие, золотые украшения и ткани, пёстрые, как цветы. Их обитые медью корабли бросали якорь у девственных берегов, и тогда к морю спускались со стадами пелазги, рослые, с белой кожей и голубыми глазами. Их деды ещё помнили ледниковые равнины, бег оленей лунной ночью и пещеры, украшенные изображениями мамонтов. Пелазги обменивали на металлическое оружие животных, шерсть, сыр, вяленую рыбу. Они дивились на высокие корабли, украшенные на носу и корме медными гребнями. Из какой земли плыли эти низенькие, носатые купцы? Быть может, знали тогда, да забыли. Спустя много веков ходило предание, будто бы видели пастухи, как мимо берегов Эллады проносились гонимые огненной бурей корабли с истерзанными парусами, и пловцы в них поднимали руки в отчаянии, и будто бы в те времена страна меди и золота погибла.»

«Гонимые огненной бурей корабли с истерзанными парусами.»

Вот оно (для меня) предчувствие «Аэлиты» (подзаголовок «Закат Марса») — фантастического романа, впервые явленного читателям на страницах боевого советского журнала «Красная новь» (Петроград) в 1922 году. А потом (для меня) — и «Детство Никиты», и «Ибикус», и «Сёстры», и «Гиперболоид инженера Гарина», наконец, «Пётр Первый»; в каждой из этих книг ждало меня Открытие. Как хорошо, думал я, что писатель Алексей Толстой вернулся в Россию из эмиграции. (Позже в воспоминаниях сына Алексея Николаевича — Дмитрия — я наткнулся и на такую вот причину возвращения: «Мама (Наталья Крандиевская, третья жена Толстого) рассказывала, что стало последней каплей в их решении вернуться (из эмиграции. — Г. П.). Мой брат Никита, которому было года четыре, как-то с французским акцентом спросил: «Мама, а что такое сугроооб?» Отец вдруг осёкся, а потом сказал: «Ты только посмотри. Он никогда не будет знать, что такое сугроб…»

Но впервые читая «Аэлиту», я ещё ничего не знал об её авторе.

Зато инженер Лось мне сразу понравился. Я мечтал жить среди таких людей — мечтательных, но умеющих добиваться цели. Луна над станцией Тайга, где я жил, ничем не уступала Луне гамбургской или парижской, красная планета Марс тоже была мне известна, поскольку я уже с увлечением читал научно-популярные книжки Воронцова-Вельяминова, Тихова, Лоуэлла, Скиапарелли, и был осведомлён о том, том, что Марс опутан сложной системой каналов. Наверно поэтому без особого удивления читал я о том, что где-то в Петрограде на улице Красных Зорь появилось странное объявление — небольшой, серой бумаги листок, прибитый, а скорее, приклеенный к облупленной стене какого-то пустынного дома. «Корреспондент американской газеты Арчибальд Скайльс, проходя мимо, увидел стоявшую перед объявлением босую молодую женщину в ситцевом опрятном платье; она читала, шевеля губами. Усталое и милое лицо её не выражало удивления, — глаза были равнодушные, синие, с сумасшедшинкой. Она завела прядь волнистых волос за ухо, подняла с тротуара корзину с зеленью и пошла через улицу».

Но объявление заслуживало большего внимания.

«Скайльс, любопытствуя, прочёл его, придвинулся ближе, провёл рукой по глазам, прочёл ещё раз. «Инженер М. С. Лось приглашает желающих лететь с ним 18 августа на планету Марс явиться для личных переговоров от 6 до 8 вечера. Ждановская набережная, дом 11, во дворе».

Я бы бросил всё и явился.

Уверен, в тот же день бы явился.

Но героев Алексея Толстого давно уже отделяла от меня прозрачная, невидимая, но абсолютно непроницаемая стена — времени. Не дотянешься, не коснёшься. хотя Толстой любую деталь умел подавать в высшей степени убедительно.

Вот марсианин: человекообразное существо, сидящее в седле летательного аппарата. Вот два подвижных крыла — на уровне плеч. Вот крутящийся теневой диск, видимо — воздушный винт. Описываемый летательный аппарат вдруг «нырнул и пошёл у самой пашни — одно крыло вниз, другое вверх. Показалась голова марсианина в шапке — яйцом, с длинным козырьком. На глазах — очки. Лицо кирпичного цвета, узкое, сморщенное, с острым носом. Он разевал большой рот и пищал что-то. Часто-часто замахал крыльями, снизился, побежал по пашне и соскочил с седла шагах в тридцати от людей». Дальше — больше. «Марсианин был как человек среднего роста, одет в жёлтую широкую куртку. Сухие ноги его, выше колен, туго обмотаны. Он сердито указывал на поваленные кактусы. Но когда Лось и Гусев двинулись к нему, живо вскочил в седло, погрозил оттуда длинным пальцем, взлетел, почти без разбега, и сейчас же опять сел и продолжал кричать писклявым, тонким голосом, указывая на поломанные растения.»

Я был захвачен. Я верил прочитанному.

Позже, в статьях Алексея Николаевича я наткнулся на такие вот его слова:

«Незанимательный роман, незанимательная пьеса — это есть кладбище идей, мыслей и образов». И далее: «Какая это леденящая вещь, почти равная уголовному преступлению, — минута скуки на сцене или пятьдесят страниц вязкой скуки в романе. Никогда, никакими силами вы не заставите читателя познавать мир через скуку».

Готов и сейчас подписаться под каждым словом.

Но появление романа «Аэлиты» вовсе не было триумфальным.

Критик Г. Лелевич писал: «Алексей Толстой, аристократический стилизатор старины, у которого графский титул не только в паспорте, подарил нас вещью слабой и неоригинальной». Критик Корней Чуковский удивлялся: «Что с ним — (Толстым. — Г. П.) — случилось, не знаем, он весь внезапно переменился. «Аэлита» в ряду его книг — небывалая и неожиданная книга. В ней не Свиные Овражки, но Марс. Не князь Серпуховский, но будённовец Гусев. И тема в ней не похожа на традиционные темы писателя: восстание пролетариев на Марсе. Словом, «Аэлита» есть полный отказ Алексея Толстого от того усадебного творчества, которому он служил до сих пор». И замечательный писатель Юрий Тынянов добавлял ко всему этому: «Марс скучен, как Марсово поле. Есть хижины, хоть и плетёные, но, в сущности, довольно безобидные, есть и очень покойные тургеневские усадьбы, и есть русские девушки, одна из них смешана с «принцессой Марса» — Аэлитой, другая — Ихошка. Единственное живое во всём романе — Гусев — производит впечатление живого актёра, всунувшего голову в полотно кинематографа».

Красноармеец Гусев, да, — сразу привлёк внимание.

«Я грамотный, — сказал он инженеру Лосю, — автомобиль ничего себе знаю. Летал на аэроплане наблюдателем. С восемнадцати лет войной занимаюсь — вот всё моё и занятие. Имею ранения. Теперь нахожусь в запасе. — Он вдруг ладонью шибко потёр темя, коротко засмеялся. — Ну и дела были за эти семь лет! По совести, говоря, я бы сейчас полком должен командовать, — характер неуживчивый! Прекратятся военные действия, — не могу сидеть на месте: сосёт. Отравлено во мне всё. Отпрошусь в командировку или так убегу. (Он потёр макушку, усмехнулся). Четыре республики учредил, — и городов-то сейчас этих не запомню. Один раз собрал сотни три ребят, — отправились Индию освобождать. Хотелось нам туда добраться. Но сбились в горах, попали в метель, под обвалы, побили лошадей. Вернулось нас оттуда немного. У Махно был два месяца, погулять захотелось. ну, с бандитами не ужился. ушёл в Красную Армию. Поляков гнал от Киева, — тут уж был в коннице Будённого: «Даёшь Варшаву!» В последний раз ранен, когда брали Перекоп. Провалялся после этого без малого год по лазаретам. Выписался — куда деваться? Тут эта девушка моя подвернулась — женился. Жена у меня хорошая, жалко её, но дома жить не могу. В деревню ехать, — отец с матерью померли, братья убиты, земля заброшена. В городе делать нечего. Войны сейчас никакой нет, — не предвидится. Вы уж, пожалуйста, Мстислав Сергеевич, возьмите меня с собой. Я вам на Марсе пригожусь.»

И меня возьмите, сказал бы я; тоже пригожусь.

Хорошо, в те детские годы я не читал критических статей.

А то прочёл бы и такое (Г. Горбачёв, «Современная русская литература, 1931):

«Гусев — не пролетарий, не коммунист, он деклассированный империалистической и гражданской войнами крестьянин, бывший махновец, потом будённовец, типичнейший партизан, авантюрист, сочетающий революционный подъём с жаждою личного обогащения. Он загребает в свои руки, когда он ещё или уже не в боевом экстазе, в первую голову золото и «камушки». Гусев — националист и первая его мысль по приезде на Марс — присоединить Марс к РСФСР, чтобы утереть нос Англии и Америке. Гусев — типичный анархист: он бросает марсиан в прямой бой, не расспросив о силах врагов и друзей, об общей ситуации на Марсе. При всём его сочувствии всем угнетённым, — он, вернувшись на Землю, изолгался, захвастался, потом основал акционерное общество, правда, под предлогом освобождения Марса от олигархии. Не рабочий, не коммунист — взбунтовавшийся, деклассированный, жадный, мелкий собственник воплощает у Толстого русскую революцию…»

Критик Г. Горбачёв ссылался на один из первых вариантов романа.

«Прошло полгода со дня возвращения Лося на Землю. Улеглось любопытство, охватившее весь мир, когда появилась первая телеграмма о прибытии с Марса двух людей. Лось и Гусев съели положенное число блюд на ста пятидесяти банкетах, ужинах и учёных собраниях. Гусев продал камушки и золотые безделушки, привезённые с Марса. Нарядил жену Машу как куклу дал несколько сот интервью, завёл себе собаку, огромный сундук для одёжи и мотоциклет, стал носить круглые очки, проигрался на скачках, одно время разъезжал с импресарио по Америке и Европе, рассказывал про драки с марсианами, про пауков и кометы, про то, как они с Лосем едва не улетели на Большую Медведицу, — изолгался вконец, заскучал и, вернувшись в Россию, основал «Ограниченное капиталом Акционерное общество для переброски воинской части на планету Марс в целях спасения остатков его трудового населения».

Да, так. Да, наверное. Но как быть с таинственным волшебством, которым владеют только истинные художники? Ведь марсианка Аэлита дана в романе всего лишь наброском — подчёркнута хрупкость, пепельный цвет её волос, голубовато-белая кожа. Воображение? Конечно. У Алексея Толстого даже медузы в море плавают «посредством вздохов». Бескрайнее, можно сказать, воображение. Виктор Шкловский вспоминал, как однажды Алексей Толстой явился на заседание к Горькому (по поводу создания «Истории фабрик и заводов») вместе с Вячеславом Шишковым, «пьяный-распьяный». И всё повторял, глядя на присутствующих, всё повторял «пьяно и весело», что самое главное в «Истории фабрик и заводов» — это пейзаж.

Даже сына Никиту в октябре 1939 года Толстой наставлял по-своему.

«Вот кончил читать второй том Истории СССР и теперь мне скучно, т. к. я всё знаю, а дальше — ещё не вышло. Хорошо бы тебе, свинья, заняться историей. Над этим можно вдоволь поразмыслить и даже сделаться крайне рассеянным. Напрашивается один очень любопытный вывод, а именно: Земля истощила свои силы, свою ярость, создавая формы природы. Чудовища, потрясавшие воздух и землю криками похоти и жадности, — погребены на глубине тысячи метров, природа успокоилась, стала добропорядочной, серенькой, увядшей, как потаскушка под старость лет, устроившаяся при церковной свечной лавке.

В это время появился Человек. Он с непостижимой торопливостью пробежал пространство, отделяющее животный мир от Homo sapiens эпохи авиационных моторов в 1200 НР (лошадиных сил). В наши дни он торопливо, — не без участия самовредительства, — ликвидирует все те формы, которые остались от прохождения по историческому кроссу до момента ликвидации частной собственности на средства производства. Это основное. Дальнейшие исторические события пройдут очень бурно и очень быстро.

Человечество в некотором смысле начнёт обратный путь. Вместо того, чтобы довольствоваться тем, чтобы сеять чахлую пшеничку на чахлых морщинах земли, оно начнёт вскрывать и вызывать к жизни всё, все силы, погребённые в земле, оно пробудит к жизни, — своей, человеческой, всю ярость, всё чувственное плодородие, накопленное за мириады веков в виде угля, нефти, соли, фосфатов, азотных соединений, металлов, минералов и прочее, и прочее. Духовные, умственные и чувственные силы будут чудовищно расти. И какой-нибудь кривоногий скиф, три тысячи лет тому назад мотавшийся на лошадёнке по степи, в грязных штанах, с куском червивой кобылятины под седлом, или даже богоравный Одиссей, мировой хвастун, враль, пустившийся со своей каменистой Итаки за мелкой торговлишкой и вернувшийся домой без штанов, — будут казаться непригодными для детских сказок. Люди будут потрясать небо и землю чудовищностью своих вымыслов, идей и ощущений. Запасов хватит на многомного миллионов столетий…»

Вот оно — волшебство.

Оно всегда индивидуально.

Что дано от природы, только это в тебе и есть, но ты не стой, не спи, время идёт, развивай данное тебе природой! Да, конечно, не всегда это возможно. Ведь развитие — это эксперимент, а возможность эксперимента зависит ещё и от общества, в котором ты живёшь. Вот Алексей Николаевич оставил в своих бумагах план продолжения романа «Гиперболоид инженера Гарина». «Война и уничтожение городов, Роллинг во главе американских капиталистов разрушает и грабит Европу, как некогда Лукулл и Помпей ограбили Малую Азию. Гибель Роллинга. Победа европейской революции. Картины мирной роскошной жизни, царство труда, науки и грандиозного искусства».

Что же помешало Толстому написать «картины мирной роскошной жизни, царство труда, науки и грандиозного искусства»?

Да, время, конечно. Тридцатые годы не двадцатые.

Да, состояние общества, конечно. Тридцатые годы — не двадцатые.

Не случайно, конечно, и то, что я свою повесть «Кафа» (задуманную, как некое продолжение «Аэлиты») написал не в середине двадцатого века, когда очень хотелось это сделать, а в 2010 году. И напечатал её Борис Натанович Стругацкий в своём журнале «Полдень. XXI век» (2011, сентябрьский и ноябрьский номера).

Наверное, напиши я «Кафу» в шестидесятые, она звучала бы по-иному. А восьмидесятые, уверен, опять придали бы ей иное звучание.

Но написана «Кафа» в 2010 году на острове Тенерифе (по некоторым научным гипотезам — обломке легендарной Атлантиды). Разглядывая чёрные лавовые потоки, спускающиеся в океан, замирая от одного только вида чудовищных канарских кактусов, я раздумывал о судьбе вернувшихся с Марса инженера Лося и красноармейца Гусева. Что их ожидало в растущей советской стране? Корни моих тогдашних предположений, несомненно, уходят в далёкое детство, в годы, когда впервые была прочитана и жадно перечитана «Аэлита». Очарование живого, поющего, громыхающего электрическими молниями мира, в котором каждый ищет свою правду, свою любовь и — одновременно — ощущение какой-то ужасной недосказанности владело мною.

«Я грамотный, автомобиль ничего себе знаю. — Такое запоминается сразу. — С восемнадцати лет войной занимаюсь — вот всё моё и занятие.»

Значит, и отсутствие войны может томить?

А инженер Лось? А любовь, разрывающая пространства?

Вот вернулись они с Марса — безнадёжный романтик Лось (из бывших) и неунывающий красноармеец Гусев (теперь тоже уже из бывших). Любовь позади, борьба с олигархами Марса проиграна. Много раз я пытался набросать на бумаге варианты судеб полюбившихся мне героев. Видимо, не одного меня это мучило. По разным подсчётам, к сегодняшнему дню опубликовано в России не менее двенадцати попыток литературного продолжения знаменитой повести. Стоило ли браться за такое дело ещё раз? Я колебался. Но однажды сказал себе: стоит! И осенью 2010 года мы с женой прилетели на остров Тенерифе, тот самый обломок легендарной Атлантиды. Ведь кто они, эти толстовские марсиане? Да самые настоящие потомки бежавших с Земли атлантов!

Вот и зацепка.

Гибель материка.

И история человечества.

Вечная, неуничтожимая история.

Сюжет повести печален. Слишком уж хорошо (читай, слишком уж плохо) знаем мы свою историю. Вот океан. Вот чёрные лавовые потоки. Вот громады мрачных вулканов над живописным городком. Здесь (возможно) цвела империя атлантов. Отсюда (возможно) бежали они в металлических кораблях на далёкий Марс. И там, на другой планете (почему нет?) достала их родная история в виде мечтательного инженера Лося и деятельного красноармейца Гусева.

Что же случилось с Лосем и Гусевым по возращению?

Да, как всегда: получали награды, и отбывали наказания.

Вот заключительная глава повести «Кафа» — «Пропуск в будущее».

ПРОПУСК В БУДУЩЕЕ

«…Проснулся лейтенант в темноте.

Тихо. Не видно ничего. Огонь в печке угас.

Окликнул: «Пугаев!» (Под этим именем был выслан на Колыму красноармеец Гусев. — Г. П.). Из темноты никто не ответил. Тогда лейтенант толкнул дверь своей (пугаевской) каморки, вошёл в холодную темноту. На ощупь вздул огонь, засветил свечу. Колеблющийся свет упал в один угол, потом в другой — на нары, пустые, с брошенным на них ненужным тряпьём. Позвал громче: «Зазебаев!» (Ещё один заключенный. — Г. П.). Из кухоньки, из темноты смутно выдвинулся тёмный человек, запахло землёй, тлелым навозом.

— Где?

— Ушли.

— Куда ушли?

— К вохре, наверное.

— Ты хвостом не крути, — сказал лейтенант негромко.

Дотянулся до полушубка, до портупеи. По весу кобуры понял: наган забрали, значит, пошёл Пугаев-Гусев не в сторону вохры, в побег пошёл. И девчонка с ним. (Речь о марсианке Кафе, прилетевшей на Землю с Лосем-Гусевым. — Г. П.).

— Ты, дурак, почему не ушёл?

— Зачем мне? С коротким сроком…

Лейтенант осмотрелся, одеваясь. Забрал свой мешок.

— Неужто и вы в побег, гражданин уполномоченный? — поинтересовался тулайковец.

Хотел бросить: «На похороны», но даже для Зазебаева это прозвучало бы слишком. Сейчас любое слово, сказанное вслух, могло в будущем повредить всему делу.

В распахнутую дверь ударило снежной пылью.

Позёмку несло, но над ближней сопкой уже распахивалось полегоньку небо — клокастое, в бледных пятнах. Чувствовалось, скоро ударит настоящий мороз. Подумал: зачем Гусев взял с собой синюю? (Цвет кожи марсианки Кафы. — Г. П.). На прикормку? Да какой из неё прикорм? Прикинул: ход у них сейчас один — по самому краю сопки. Если не дураки, разгребут неглубокий снег на взгорках, наберут синей травы. Ею и лечишься, и сыт будешь. Отстранённо прикинул, как бы приглядываясь уже к возможной будущей, ни на что прежнее не похожей жизни: а что там?.. Оттуда вон — по распадку вниз. другого пути нет. Если пройти обдутым краем сопки, путь сокращу. А дурак Зазебаев пусть томится в непонимании. Майор Кутепов будет сапогом стучать на него: где твоё население, сволочь? А тулайковец в упорном непонимании одно будет твердить: ушёл лейтенант за беглецами.

Проваливаясь в неплотном сухом снегу, добрался до склона. Ниже спускаться опасно, там кедровый стланик, его ветки под снегом — будто капканы. Не продерёшься. А вернуть наган надо. Без нагана ни в коммунизм, ни к Кутепову.

Поёжился. Холодно.

В лефортовской тюрьме лучше сидел.

Там, в Лефортово, придурки по углам дрались, орали, спали, тискали романы. Камеру на тридцать человек то набивали под завязку, то многих враз уводили, разряжая душное пространство. Кто-то ещё прикидывал, как на первом же допросе разберётся с ужасной ошибкой органов, но умные помалкивали. У кого были деньги, те пользовались ларьком. Экономить не было смысла. На счету, например, Шмакова Бориски было аж сорок два рубля с копейками. Отчество при росте в полтора метра ни к чему — Бориска Шмаков, и всё. Под этим самым обычным именем коптился в лефортовской общей камере лейтенант Стахан Рахимов — сотрудник органов. Бориска Шмаков, — человек социально близкий, — это Рахимову обстоятельно втолковали. Хорошо, заявка на ларёк у него всегда работала (форма № 20), присоседился к одному (из нужных). Год тридцать пятый, а этот — нужный — всё ещё жил как в двадцатых, считал себя человеком. Выписал из тюремного ларька школьную тетрадь в клеточку (десять копеек), карандашик. А Рахимову (простите, подследственному Шмакову Бориске, социально близкому) принесли дешёвую колбасу и чеснок. Хорошая закупка, с пользой. Правда, вражина этот с клетчатой тетрадкой совсем спрыгнул с ума: попросил из тюремной библиотеки учебник английского языка. Наверное, готовился бежать. Сейчас изучит язык и бегом к Чемберлену. Шмаков Бориска с аппетитом жевал колбасу с чесноком, пусть, ему-то что? — при его великой памяти чужие глаголы можно на слух заучивать.

Сосед в конце концов заинтересовался:

«Вы что? Вы английским владеете?»

«Да так, помаленьку», — замялся Шмаков.

«Где изучали?» — ещё больше заинтересовался сосед. Шмаков сперва хотел посмеяться над умным: «Мол, в Сорбонне». Но в Сорбонне не бывал, только слышал, это факт, нам ни к чему, нам памяти без всяких этих Сорбонн хватает. Неопределённо пояснил: «Наверно в пересылках. Сам знаешь. Умных людей везде много».

Сосед вежливо спросил: «Вы из бандитов наверно?» На это Шмаков Бориска (сотрудник органов лейтенант Стахан Рахимов, рост 151), маленький да удаленький, посмеялся: «Какой я бандит при таком моём росте? Меня первая баба коромыслом убьёт».

И предложил вражине перекусить.

Заказал в ларьке хлеба полтора кг (2 руб. 55 коп.), 500 г коровьего масла (7 руб. 50 коп.), 1 кг сахара (4 руб. 30 коп.) и овощные консервы (2 руб. 40 коп). Вражина ломаться не стал. Ел деликатно, крошки подбирал. У него, кроме клетчатой тетрадки, ещё зубной порошок был. Пояснил Бориске Шмакову: «Даже в вятской ссылке зубы порошком чистил». Посетовал: «А вот в Туруханске похуже было».

Что-то постоянно записывал в тетрадку, видно, мысли одолевали.

Шёпотом намекал, намекал: вот собираются умные люди…Вот выродилась новая власть в стране… Улыбка добрая, а слова — о крови. В голову ему не приходило, что тихий Шмаков Бориска, угощавший его колбасой с чесноком, на «допросах» в следственной, куда его вдруг выдергивали, очень подробно излагает следователям все эти камерные секретные шепотки. А как иначе? «Чистота нравственная и физическая — равноправны. Одной без другой быть не может».

«…Выбравшись на ледяной склон, лейтенант увидел след, — будто живые существа скреблись, ползли по скользкому льду, оставили отметины. Понял: теперь догоню. Теперь не уйдут. Ложного татарина, он же з/к Гусев, он же татарин Пугаев, нисколько не боялся: наган на таком морозе не оружие, а прикинется бывший красноармеец, что хочет синюю девчонку жизни лишить, начнёт брать на арапа, пусть лишает. Эта синяя девчонка в нынешнем деле — только привесок. Никому не нужна, сама сказать ничего не может. Прямо по Инструкции: «Всякие дефекты речи. Разная пигментация кожи. А то, как у животных, пёстрая или пегая кожа.»

Кому такая нужна?

Интуиция лейтенанта не подвела.

Со склона спустился к невидимой сверху реке.

Лёд местами вымело — как стекло. Под прозрачным этим стеклом смутно проносило быстрой водой (не успела промёрзнуть до дна) бесформенные светлые пузыри, человеческие следы вильнули, ушли в сторону. Понятно почему: Гусев синюю девчонку уводил в лиственницы. А из-под льда на лейтенанта Рахимова человек посмотрел — из ниоткуда, из смутности. Прижался белым плоским лицом к толстому прозрачному льду снизу, будто, правда, пытался что-то увидеть. Наверно с морозами утонул, под лёд провалился, вот его сюда принесло. Но всё ещё не привык: просился наружу, кивал Рахимову: выпусти, лейтенант.

Примерно через час увидел беглецов.

Шагах примерно с двух ста. Синяя девчонка закутана во все тряпки, с мешком за плечами, и з/к Гусев, недострелянный полковником Гараниным, рядом. Один бы этот Гусев дальше ушёл, но почему-то не бросил синюю.

Издали крикнул: «Гусев! Наган верни!»

«Да зачем тебе? Айда лучше с нами».

Нисколько не боялся гражданин Гусев товарища уполномоченного.

Да и что может товарищ уполномоченный лейтенант Рахимов при своём росте в сто пятьдесят один сантиметр, карла ничтожный, прилипчивый, в полушубке с пустой смёрзшейся портупеей? Щёлкни такого по лбу, притихнет, как заблудившийся домовой. Другое дело — упорный, не отстанет. Пока ноги ему не вывихнешь, так и будет следовать за тобой. Опора партии, надо понимать. Гражданин Гусев товарища Рахимова не боялся. Даже позволил тому под лиственницами разжечь костерок. Что ему такой карла? Он, Гусев, когда-то чуть целую планету не присоединил к РСФСР».

«…А уже темнеть начало.

«Мы тебя в коммунизм зовём, дурака, — негромко убеждал лейтенант, раздувая костерок, дуя на мёрзнущие руки, — а ты дёргаешься, всем мешаешь. Истерику наводишь, то, да сё. Зачем девчонку увёл? Она же никуда не дойдет и сам не выживешь».

«Это тебе кажется. А я выживал в таких местах, что ты не поверишь».

«Лучше бы не выжил. — На синюю лейтенант старался не смотреть, она комом серого тряпья валялась у костерочка. — Слушай, Гусев. Слушай внимательно. У меня особые полномочия, и я здесь как раз по твою душу. Полгода тебя ищу. Запутался: жив ты, нет? Но теперь вижу: жив. Это хорошо. У меня приказ вернуть тебя в Ленинград на доследование. Скажешь, где хранится сильная взрывчатка инженера Лося (В «Аэлите: «Как в цилиндры мотора поступает бензин, точно так же взрывные камеры питались ультралиддитом, тончайшим порошком, необычайной силы взрывчатым веществом.»), вот и всё, свободную новую жизнь начнёшь».

«Не хочу».

«Да почему?»

«Я такое уже пробовал».

«Ты это про новую жизнь?»

«И про неё. Никому не верю».

«Это зря», — поворошил огонь лейтенант.

Ложный татарин вздохнул, посмотрел на ещё живой ком тряпья, выругался:

«А, может, правда, рискнуть, а? Девчонку жалко. Она и в тепле синяя, а тут совсем доходит. Может, правда, отдать взрывчатку, спрятаться в деревне, а? С девчонкой этой огород заведём, высадим синюю траву. Без синей травы ей никак нельзя, она совсем у меня дурная, есть в деревне нечего.»

И отшатнулся от костра. Как громом ударило, полетели головёшки.

Отбросил свою девчонку в тень. А издали, из сгущающихся потёмок, с натугой и угрозой выкрикнули: «Эй, внизу! А ну, всем отойти от костра. Иначе стреляем на поражение!»

Лейтенант без напряга узнал голос майора Кутепова.

«Чего хотите?» — крикнул Пугаев-Гусев.

«Выходите по одному с поднятыми руками!» — И с короткой паузой: «Где лейтенант Рахимов!»

«Да здесь он, здесь ваш уполномоченный!» — весело откликнулся Гусев.

«Лейтенанта первым отпустите!»

«А если я сам начну стрелять на поражение? — весело крикнул Гусев. Опасность его, видимо, заводила, кровь сильней бежала по жилам. — Сперва в гражданина уполномоченного, потом в девчонку, а?»

Лейтенант Рахимов молча смотрел на ком серых тряпок у костра в снегу.

Пурга опять притихла, никак не могла взять новый разгон, маялась, от этого в небе подрагивали редкие звёзды — бледные, будто подёрнутые ледком. Или как тот утопленник, который из-под льда звал: выпусти. Кипятком ошпарила кожу внезапная дрожь. Поёжился. Сказал негромко «Ты, Гусев, в переговоры с ними не вступай. Давай сам договорюсь».

Бывший красноармеец на такие слова лейтенанта обидно фыркнул. Не знал по дурости своей, не догадывался, что правильное в одной исторической обстановке не всегда остаётся правильным в другой исторической обстановке. Не верил никому. Так много пережил за последние пятнадцать лет, что совсем перестал людям верить. Но помнил всё. Когда огромное ржавое яйцо величиной с дом загрохотало, поднялось над Марсом, он всё ещё был в запале от драки с марсианами. Вот чёрт, как далеко затащил его инженер Лось! От боли и тряски отключился и сколько времени провёл без сознания, кто знает. Очнулся, небо над ним было жёлтое, стёганое, как сундук. Потом понял: это внутренняя обшивка корабля. И понял: летим! Что-то стучало, стучало мерными ударами. Марс в окошечке казался уже меньше чайного блюдечка, и очнувшийся инженер тоже проявил слабый интерес: «Где мы?»

Ответил: «Да всё там же, Мстислав Сергеевич, — в пространстве».

Всё тело болело, кажется, ранен был, соображал плохо. Двигаться не хотелось, никак не мог вспомнить, как прорывались к своему металлическому кораблю. Марсиане выскакивали откуда-то. Стрельба… Нет, не помнил. Бабы синие бежали, с детьми. Глянул на ящики с запасом воды, пищи, кислорода, на всякое тряпьё, наваленное в беспорядке, снова впал в забытьё. Потом уже увидел, как американцы (после приземления) всех наружу вытаскивали.

Рука в гипсе, сломана челюсть, но Гусев в САСШ в больнице не залежался.

Сперва с инженером Лосем ходил по банкетам; и при них всегда та синяя девчонка с Марса, официально считали её негритянкой. Потом девчонке в дипмиссии документ выдали. А что? Прилетела с советскими поданными, неважно, что кожа у неё, как у дохлой гусыни.

Потом банкеты надоели, выпить больше, чем мог, у Гусева никак не получалось.

Выписал из Ленинграда жену Машу, нарядил её как куклу. Увидев синюю, Маша немедленно бросилась в слёзы: «С кем нажил?» Гусев бесился: «Дура! Ты Мстислава Сергеевича спроси! Он подтвердит: синяя сама влезла в корабль! Никто не звал её! На Марсе стреляли, бегали, она, как мышь, проскользнула в корабль, спряталась в тряпках. Ты посмотри, лет ей сколько! Когда бы успел такую нажить?»

Всё равно синюю девчонку Маша не полюбила, забрал её инженер Лось в свой домик на Охте для лишнего спокойствия, а Гусев на лекциях (если Маша присутствовала) всегда говорил, указывая на Кафу: «Вот такие девчонки в нынешних САСШ». Лживо добавлял: они там все голодают, если кожа не белая.

В партийных кругах за такие слова Гусев срывал аплодисменты.

Маша постепенно простила, а инженер Лось молчал. И правильно делал.

Всё равно Гусева взяли. По делу «мракобесов». Пришили к/р, социальное разложение, добавили причастность к японской разведке. А когда копнули глубже, Гусев признал и длительную секретную работу на марсиан. К тому же, в постельном белье у Гусева нашли при обыске английскую гранату «мильс», вечно у него что-то валялось без дела. Измена родине (58-1а), сношения с иностранцами (58-3), шпионаж (58-6). Чего тут спорить? Все свидетели по делу «мракобесов» указывали на Гусева как на злостного шпиона. Вот откуда у него японский патефон и зарубежные пластинки? А следователь постоянно тыкал в нос бумажками, отобранными у «мракобесов»: «О чём это, а? Какая такая Кафа? Какой такой морской порт?» Гусев признался: он слышал от инженера Лося Мстислава Сергеевича, что был такой большой иностранный порт, только ныне весь ушёл под воду. «Так-так. Готовились, значит, встретить десант с боевых подводных лодок?» Ясный день, и к этому готовились. Сам Гусев, правда, про себя об одном жалел: когда его брали в домике на Охте, собралась компания, шла хорошая карточная игра, а он не успел доиграть раздачу на висте.

Итог: пятнадцать лет.

Уже на Колыме добавили саботаж, невыполнение норм, злостную антисоветскую агитацию. Полковник Гаранин своё дело знал: первую тридцатку в списке всегда отчёркивал ногтём. Вывели с другими такими же на отвал, но повезло: за секунду до выстрелов Гусев повалился на землю. Некоторые скатились к самой реке, тех, кто стонал и ворочался, добивали. Гусев не стонал и не ворочался, пришёл в себя несколько позже. В сумерках дополз до знакомого лекпома, тот жил на отшибе в домике. Как раз за пару часов до расстрельной акции умер у лекпома вольнонаёмный татарин Пугаев, документ всё ещё валялся в столе. «Вот забирай документ и вали отсюда!» Коротко пояснил: «Стремись к тепличникам. Они живут в стороне от трассы».

Так случай опять вывел Гусева на казалось бы потерявшуюся девчонку, которая находилась у з/к, занимавшихся теплицами.

«Пугаев! — крикнули из темноты. — Отпусти лейтенанта!» — Считали, наверное, что взял татарин лейтенанта Рахимова заложником. Даже добавили: «И сам выходи!»

Но Гусев отвечать не стал.

Смотрел, как последние угольки нежно затягивало пеплом.

Почти уже не грел разворошённый костерок, а мороз начинал прижимать. Настоящий — электрический, кусающийся. Майор Кутепов не торопился, знал: без огня беглецы на снегу протянут ну пару часов, не больше. А зажгут огонь — высветятся. Тишина так и каменела, так и наливалась колымским предутренним морозом. Нигде ни шепотка, ни вскрика, Марс низкий, красный, ледяной. Ух, далеко, сплюнул Гусев. Не дотянешься. Ни до Марса, ни до Питера не дотянешься. Земной шар так и летит сквозь электрические поля. Правда, потом как-то вдруг потускнело в небе. Может, замкнуло где-то или само по себе скачалось электричество куда в океан без всяких проводов, кто знает. Чуть светились примятые небесные складки, зеленовато вспыхивали редкие снежинки. И глядя на кровавый блеск Марса, Гусев вспомнил, как когда-то с Машей… с женой. в необыкновенные далёкие времена. как жили они вдвоём в большой комнате огромного, заброшенного дома. Дом брошенный, но жить можно. Дожди и непогода сильно попортили внутренность, но на резном золотом потолке среди облаков всё ещё летела пышная женщина с улыбкой во всё лицо, а вокруг неё, как птенцы, — крылатые младенцы.

«Видишь, Маша, — с любовью говорил Гусев, показывая на потолок, — женщина-то какая весёлая, в теле, и детей шесть душ, вот это — баба!»

Ещё там над золочёной, с львиными лапами, кроватью висел портрет старика в пудреном парике, с поджатым ртом, со звездой на кафтане. Ну прям, генерал Топтыгин!»

«…Снег теперь струился мелко, беззвучно, безостановочно — сухой, порхлый, будто вываливался прямо из воздуха. Не сахар и не мука, скорее, цементная пыль — тяжёлый, без всякой красоты. Гусев так и думал: замёрзнем. Скашивал потемневшие глаза на девчонку: ну, что твой комар. Даже на этапах её не трогали, — чего трогать рыбью кость на засохшей сковороде? А этот карла, косился Гусев на уполномоченного лейтенанта Рахимова, нас в будущее зовёт. Сколько можно? Что в его будущем, что на далёком Марсе: холодно, выстрелы, суета, и шишечки на лиственницах такие чёрные, что даже в потёмках угадываются.

«Замёрзнем», — сказал уверенно.

И вдруг вспомнил, какое весёлое было на Марсе солнце. Как там весело покалывало виски, дышалось легко. Прищурился, прикинул, поглядывая на низкую кровавую звезду в мёрзлом небе: вон как далеко побывал, никто не верит. Прикидывал про себя: вот сдам уполномоченного майору. Они там, в органах, все одинаковые, ни одного не жалко. Укажу, где взрывчатка Лося спрятана, с помощью которой летали на Марс. Восстановлю Общество для переброски боевого отряда на планету Марс в целях спасения остатков его трудящегося населения. Вот сейчас выйду, подняв руки и скажу: «Ладно. Берите». Повезут в Ленинград, снова увижу развод мостов. И в Смольном одобрят: «Вот товарищ Гусев! Разоружился перед партией!» И решат, наконец: «Даём, тебе, доблестный товарищ Гусев, двести шашек, строй новый корабль, присоединяй Марс к советским республикам!» Это вам не кусок Польши оттяпать.

Лейтенант тоже прикидывал.

Полгода как на Колыме, отстал от живой жизни. Не знал сейчас даже того, что шеф его, товарищ нарком Ежов похоронил жену. Но с женой ладно, это так. Она всё равно путалась со многими, даже с контрой, зато смертью своей помогла товарищу наркому Ежову. Арестованный теперь все вины валил на неё. Известно, у чекиста два пути: на выдвижение или в тюрьму. Вот и ходил теперь Николай Иванович по тесной камере в Особой Сухановской тюрьме, мрачно насвистывал, просчитывал, пытался понять, почему это там тянет, почему это ещё не вернулся с Колымы посланный им туда верный лейтенант Стахан Рахимов? Топал по камере каменными сапогами: вернётся! Обязательно вернётся! Как не вернуться? Опасность кругом! Кольцо вокруг советской страны сжимается, товарищ Сталин! Испанские республиканцы оставили Барселону, а фашисты вошли в Чехословакию. Смотрите, товарищ Сталин, на карту! Японцы точат на нас клыки, как крысы на краю унитаза. Словакия и Подкарпатская Русь провозгласили независимость. Все ложатся перед фашистами. В одном только мелком чешском городке Мисртеке молодой чешский капитан Павлик (рост бы его узнать) встретил фашистов огнём. Нельзя ждать, никак нельзя! Мы, большевики, мы не сдаём своих крепостей. Историю делают не з/к, прячущиеся по инвалидным командировкам, а чекисты, элита нации, многажды проверенные, мытые всеми щёлоками. Мы историю делаем, товарищ Сталин! Вот вернётся верный лейтенант органов Стахан Рахимов, определим новый план действий. «Стаканчики гранёные». Немыслимой силы взрывчатку получим в руки. Каналы — это потом, дворцы — это потом! Сперва осмысленно и направленно выжжем внешних врагов, потом пересажаем внутреннюю контру и только тогда в чистой незанавраженной стране вернёмся к строительству чудесных каналов и величественного Дворца Советов, зальём в бетонный фундамент кости самых злобных отщепенцев, чтобы крепче стоял дворец! Лейтенант Рахимов вернётся. Он обязательно вернётся, товарищ Сталин!

«Гусев, гад! — выдохнул лейтенант Рахимов. — Кричи же, а то замёрзнем!»

И подумал про себя: что за чёрт? Неужели мы и правда только и умеем, что делать историю?»

Так заканчивается повесть «Кафа» (подзаголовок «Конец Земли»).

Конечно, не так весело, как хотелось.

Будем перечитывать «Аэлиту».

Александр МАРКОВ

В ПЕТРОГРАД,

на улицу Красных Зорь

— Ух, — вырвалось у меня, когда, перебирая одну из стопок газет и журналов, я наткнулся на брошюрку без обложки, где на первой из сохранившихся страниц, почти посреди текста большим шрифтом было выведено МАРС.

Мы собирали макулатуру для школы, обхаживали близлежащие многоэтажки и спрашивали у их обитателей: нет ли у них бумаги на выброс. Подавали охотно, несмотря на то, что макулатуру можно было отнести в пункт приёма и получить за 20 килограммов абонемент на какую-нибудь книжку, вроде Александра Дюма или Жоржа Сименона.

Это было интересное занятие, схожее с тем, как старатели промывают породу. Какая же радость охватывает их, когда они видят в своём лотке сверкающие, будто звёзды на ночном небе, крупинки золота. Но порой им попадались большие самородки. Это было настоящее сокровище, и я почему-то сразу понял, что такое сокровище попалось и мне.

Одноклассники, с которыми я собирал макулатуру, не покушались на нашу добычу и не стремились её препарировать. Им было абсолютно всё равно, что нам выносят.

У меня проявлялись первые симптомы болезни фантастикой. Я уже начинал спасать от переработки журналы, в которых могли попасться фантастические рассказы. Я вытаскивал их из общей стопки макулатуры и бережно тащил домой, будто это потерявшиеся домашние животные. К счастью, в отличие от домашних животных, они не доставляли никакого беспокойства, и родители не просили отнести их обратно. Забавно я бы выглядел, разнося по квартирам эти журналы и отдавая их прежним хозяевам.

Первая из сохранившихся страниц начиналась с обрывка фразы, из которой вообще мало что было понятно.

«…вал облака над тусклой равниной и, ревя и сотрясаясь, медленно теперь опускался».

Но потом:

«— Садимся! — успел только крикнуть Лось и выключить двигатель».

Что за Лось? Как вообще Лось может говорить? Или это история о том, как в процессе эволюции лоси стали разумны и теперь носятся на каких-то летательных аппаратах. Но им явно неудобно в кабине из-за ветвистых рогов, поэтому пилоты их постоянно спиливают и это превратилось в каждодневный ритуал, вроде бритья.

Буквы глубоко вдавились в пожелтевшую непривычно плотную бумагу, будто их печатали на одном из тех древних станков, про которые мы читали в учебниках истории.

Главная башня Адмиралтейства высотой 77 метров. ГДЛ размещалась в правом крыле на втором этаже

Тем же вечером я прочитал весь этот обрывок текста, начинавшийся на 45-й странице и заканчивающийся на 130-й. Я не знал, сколько там ещё было впереди страниц, может целая вечность. Упоминаний автора я не нашёл. Лишь несколько раз внизу страницы попадалось слово «Аэлита», перед которой шли цифры. Тогда я не знал, что так обозначают начало тетрадок, из которых сшивалась книжка.

Аэлита.

Когда я произносил это имя, оно тоже волновало меня, как и Лося, «печалью первого слова АЭ, что означало «видимый в последний раз» и ощущением серебристого света ЛИТА, что означало «свет звезды».

Свет звезды, видимый в последний раз!

Сверхновая, свет которой всё ещё продолжает сверкать на небосводе, хотя звезда давным-давно уже погибла?

У Лося был друг — Гусев. И того, и другого на Марсе называли Сынами Неба, но всё-таки настоящим Сыном Неба был Лось.

— Кто написал эту книжку? — спросил я у папы.

— Алексей Толстой.

— А она у нас есть?

Но мои родители не особо жаловали фантастику, так что ответ был предсказуем.

На следующий день я притащил обрывок книжки в школу и на первой же переменке понёс его в библиотеку.

Для девушки, выдававшей школьникам книжки, это была временная работа, чтобы не тунеядствовать, а переждать и пересидеть, пока не появится вакантное местечко в одном из букинистов, расположенных в центре города, куда частенько приносили очень редкие книги. Они никогда не попадали на прилавки. Их оставляли нужным людям, а нужные люди, в свою очередь тоже могли оказать широкий спектр услуг тому, кто отложит книжку. Так что библиотекарша рассчитывала войти на новом месте в городскую элиту и обзавестись кучей полезных знакомств.

Ей совсем не хотелось зачахнуть гусеницей среди библиотечных книг, потому что превратить её в бабочку они не могли. Но, закончив институт по специализации букинистическая торговля, она знала о книгах всё, особенно о старых и редких, а я чувствовал, что мой обрывок из таких.

— Хорошее издание. 1937-й год, — она тут же идентифицировала останки, точно палеонтолог, который лишь по фрагменту кости может определить какому динозавру тот принадлежал, какого он был размера и в какой период жил. — Первое адаптированное для детей. В дальнейшем только его и издавали.

— А до него? — спросил я.

— А до него было другое.

— Его нет в библиотеке?

— В нашей? Смеёшься? Первое издание вообще Берлинское. Я его и в глаза не видела, а, поверь мне, я видела многое, — библиотекарша многозначительно замолчала. Взгляд её на мгновение остекленел, будто она вспоминала прошлое и говорила сейчас совсем не о книжках, а о чём-то другом. — А в библиотеке сейчас нет никакого, — вернувшись в реальность продолжила она. — Все экземпляры «Аэлиты» на руках. Популярная вещица. Надо ждать.

— Долго?

— Понятия не имею, когда её вернут. Можно проглотить за ночь, а можно читать неделями по чуть-чуть. Знаешь ли, чтение книг — это как дегустация хороше… А в общем тебе об этом пока рано знать, — встрепенулась библиотекарша, вовремя заметив, что поток мыслей заводит её на совсем не детскую тему. — Так уж и быть. Я тебе оставлю экземпляр, когда принесут. Но вот когда принесут — не знаю, — она развела руками. — Заходи.

— Спасибо.

Учебный год заканчивался. Увы, но моё знакомство с полным текстом «Аэлиты» отложилось на неопределённый срок после того, как я получил травму колена на футбольной тренировке. Мне пришлось проваляться на кровати неделю, а потом наступило лето и каникулы, когда в школьную библиотеку никто не ходит и я вообще не знал, работает она или нет в этот период.

Родители вывезли меня на дачу, чтобы я немножко оправился от травмы. Пару дней я лежал на раскладушке под яблонями в саду. Потом живительный чистый воздух поставил меня на ноги. Я гонял на самокате с утра до вечера, сидел в пруду и слушал, как по его берегам, спрятавшись в зарослях, квакают лягушки.

Корпус ГДЛ во дворе — бывшая дворцовая конюшня

Сейчас я ни за что не полез бы в воду с лягушками, но в ту пору я даже не мечтал о далёких песчаных берегах, на которые накатываются пенные океанские волны. Этот мир я мог увидеть лишь по телевизору. Прибегая домой я быстренько перекусывал, прежде чем вновь отправиться в странствия и заодно смотрел, что он показывает.

Это был деревянный громадный ламповый гроб на четырёх ножках, который верой и правдой служил своим хозяевам долгие годы, но потом его сослали на дачу, из-за того, что его заменила более совершенная модель. Такая же громоздкая, но умевшая показывать цветные картинки.

Слово «показывает» здесь можно упомянуть с натяжкой, потому что иногда телевизор капризничал, и на его экране мелькали какие-то чёрно-белые картинки, похожие одна на другую, независимо от того, какая передача шла в тот момент: «Сельский час» или «Международная панорама». В таких ситуациях телевизор я не смотрел, а слушал. Но на этот раз, словно почувствовав всю важность момента, он работал превосходно.

Правда он долго просыпался, гудел нагревающимися лампами, прежде чем на сером выпуклом экране сперва проступило что-то мутно-серое, а потом обрело чёткость, будто кто-то навёл в телевизоре фокус.

Я понятия не имел, кто ведёт диалог: какой-то парень в школьной форме, с умным видом рассуждающий о будущем. В лихие 1990-е он был уже взрослым, вполне мог заняться бизнесом, но вряд ли ему понравилось бы наступившее будущее. Впрочем, у него могли сместиться приоритеты и вместо полётов к луне, он мог мечтать о громадных яхтах и позолоченных унитазах.

Лишь многим позже я узнал, что мужчину звали Георгий Гречко и он был космонавтом. Ох, как же было здорово в ту пору поболтать с настоящим космонавтом. Это ведь было так легко. Надо поехать на улицу Королёва и послоняться возле уютных двухэтажных домиков, в которых жили семьи космонавтов, дождаться пока кто-нибудь из них, может даже Георгий Гречко, отправится за хлебом и кефиром в ближайший универсам, и пристать к нему с вопросами. На худой конец можно предложить помочь донести ему авоську с продуктами. Жаль, что я не додумался до этого.

Дальше начался телеспектакль, поставленный по нескольким фантастическим произведениям. По каким, не говорилось. Их надо было узнать, прислать в редакцию ответы и тогда на следующую передачу в студию пригласили бы другого мальчика или девочку, правильно назвавших произведения, и они тоже стали бы с умным видом рассуждать о грядущем. Я уверен, что никто из них не угадал бы случившееся в реальности, а если бы угадал, его рассуждения отправили бы в корзину.

Первый фрагмент начался со сцены, для которой местом съёмки явно послужили какие-то из московских бань. Скорее всего, Сандуновские, но так как я никогда в них не бывал, то даже сейчас не смог бы сказать, где снимались эти кадры. Два мужчины. Один плавал в бассейне, не снимая матроски, второй сидел на кафельном берегу, завернувшись в одеяло. Они говорили о Марсе в окружении декораций, смешавших классические колонны и скульптуры в духе Дали.

Потом локация переместилась в один из дворцов XVIII–XIX века, но его выдавали за марсианский, хотя, наверное, лучше было бы выдать за марсианский — термитник. Главные герои стояли перед лестницей, по бокам уставленной скульптурами, внешне похожие на то, как спустя несколько десятков лет будут выглядеть олимпийские факелы на Олимпиаде в Сочи.

По лестнице начала спускаться девушка в длинном платье, хоть картинка была чёрно-белой я был уверен, что оно синее, и странном головном уборе, тоже по моим представлениям синим, напоминавшим параболическую антенну. Через полтора десятка лет нечто подобное я увидел на оперной певице Диве Плавалагуне в «Пятом элементе». Разве что лицо у девушки из телеспектакля не было вымазано краской, но оно всё равно создавало впечатление какой-то внеземной утончённости. Тогда считали, что вот так хрупко выглядят либо инопланетяне, похожие на людей, либо люди из будущего. Они и не подозревали, что сети фаст-фудов создадут совершенно другую реальность.

— Рады познакомиться — командир полка Гусев, инженер — Мстислав Сергеевич Лось…

Это сказал актёр, который прежде плавал в бассейне, матроска была на нём, видимо, она успела высохнуть, а ещё он был одет в военного покроя штаны, кожаную куртку и сапоги.

Эта фраза была в доставшемся мне фрагменте книжки!

Гусев — Лось.

Девушка — это Аэлита.

Я узнал всех.

Из дальнейших сцен выяснилось, что деятельный Гусев поднял восстание на Марсе, но на этом фрагмент заканчивался, начинался следующий — про космическую Снегурочку. Его я не узнал, потому что мало чего ещё успел прочитать, но спустя много лет автор этого рассказа напишет аннотацию к моей первой книжке, и порой я буду бывать у него дома в Тишинском переулке.

Неужели ламповый телевизор превратился в машину времени и на выгнутом экране появлялись вспышки будущего, просачивающиеся в моё тогдашнее настоящее?

— Ты как? — спросил тренер, когда мы, нагруженные сумками с формой и сетками с мячами, собирались возле автобусов, которые должны были отвезти нас в спортивный лагерь. Вернее сказать, лагерь был обычным, но на нас не распространялось большинство тамошних порядков. Нам не надо было ходить на утренние и вечерние линейки и даже носить пионерский галстук. Вместо этого мы с утра до вечера либо бегали с мячом, либо без него.

— Отлично, — сказал я, показывая на коленку, которая уже не была, как новенькая, потому что на ней виднелись розовые шрамы.

— Хорошо, — сказал тренер, — но на первых порах не буду тебя нагружать по полной.

Но нагружать любого из нас по полной — это единственный способ удержать нас в кроватях в тихий час и ночью, чтобы от усталости мы валились спать, не чувствуя ног. Иначе мы мешали бы отдыхать тренеру.

Среди адресов ГДЛ было и огромное здание у основания тризубца Невского проспекта, Гороховой улицы и Вознесенского проспекта, построенное в Адмиралтейство, фасад на Дворцовую

Он всячески измывался над нами уже на первой утренней тренировке, гоняя с ускорениями. На следующий день ноги ломило. Каждый шаг отдавался тупой болью, но спустя пару-тройку дней мышцы привыкали к таким испытаниям, боль угасала, и чтобы вновь заставить нас валяться без сил на кроватях надо было увеличивать нагрузку.

Тихий час — самое удобное время, чтобы если уж не спать, так хотя бы читать. Но в местной библиотеке «Аэлиты» не нашлось. С фантастикой там вообще было очень бедно. Жюль Верн, да книжка писателя, специализирующегося в своё время на так называемой фантастике ближнего прицела, которую я и взял, но уже после нескольких страниц понял, что мой выбор оказался неверен, лучше бы я остановился на Жюль Верне.

Скучающим взглядом я обвёл нашу палату, в которой умещалась вся команда, то есть 11 человек плюс скамейка запасных, и тут я заметил, что мой сосед — полузащитник Ринат, читает серо-синюю книжку, на которой выведено «Библиотека Приключении», а в овале над этими словами: «Гиперболоид инженера Гарина, Аэлита».

Бинго!

Позже я выяснил, что эти романы почти всегда шли вместе, будто были близнецами-братьями, а книга, которую читал мой приятель входила в Первую «Библиотеку приключений», но тогда я не знал, что была ещё Вторая и Третья, полностью по содержанию повторявшая Первую. Я даже предположить не мог, что и мой обрывок «Аэлиты» тоже вышел в «Библиотеке приключений», но совершенно другой, а в целом виде, она стоила больше всех остальных изданий «Аэлит», за исключением, быть может, Берлинского.

— Ай, — сказал я, обращаясь к Ринату. — Интересно?

— Да.

— Дай посмотреть.

Я пролистал до «Аэлиты». Она иллюстрировалась картинкой со странным летательным аппаратом, похожим то ли на воздушный шар, из которого потоком вырывается воздух, то ли на перевёрнутую бутылку с бьющей струёй шампанского. Обе этих реактивных тяги отчего-то заставляли аппарат лететь к небесам, хотя их подъёмной силы максимум на что хватило — это оторвать аппарат от земли, да и только.

— Дай почитать, — неожиданно сказал я. — Хочешь взамен вот эту? Я показал на фантастику ближнего прицела, на обложке которой был нарисован трактор. Это стало моей ошибкой, потому что обмен был явно неравноценен, а вот просто дать мне почитать «Аэлиту» Ринат может, и согласился бы.

— Не, — сказал он.

— А когда прочитаешь, дашь?

— Ээ, ну ладно, только читай её аккуратно, а то меня дома убьют, если с этой книжкой что-то случиться.

— Обещаю, — закивал я.

Но я никак не мог дождаться, пока Ринат расправится с этим романом, поэтому выкраивал моменты, когда он не читал и в итоге закончил раньше, чем он.

Газодинамическая лаборатория, благодаря которой Ленинград 1920–30‑х годов стал второй ступенькой в космос

Со скоростью ракеты я восполнил пробел и пронёсся через страницы, которых не хватало в начале моего обрывка, дошёл до главы МАРС, а затем установил, что мой фрагмент обрывался точно перед главой «Утро Аэлиты», дальше должно было наступить неведомое, но порой попадались фразы из телепостановки:

«— Сыны Неба ещё живы? — Нет, отец, — я дала им яд, они убиты. Аэлита говорила холодно, резко. Стояла спиной к Лосю, заслоняя экран. — Что тебе ещё нужно от меня, отец? Тускуб молчал. Плечи Аэлиты стали подниматься, голова закидывалась. Свирепый голос Тускуба проревел: — Ты лжешь! Сын Неба в городе. Он во главе восстания».

О да, Гусев ведь поднял восстание на Марсе, я знаю, но что ещё можно ожидать от книжки, написанной немногим позже Октябрьской Революции?

Как же мне захотелось заполучить её полный вариант. Сейчас трудно понять трепет, который охватывал любителей такой литературы, когда в руки к ним попадала подобная книга.

— Сменяй мне её, — предложил я.

Тогда не было ничего дороже индейца или ковбоя из ГДР всё равно какого, пусть даже сломанного, лишившегося перьев, которые всегда отрывались первыми. Это сейчас их цена сильно различается. Какие-то стоят 3 евро, а другие — 300, но тогда любой из них был бесценен.

Таких фигурок у меня было три. Одну я был готов предложить за книгу, может две, но Ринат не согласился даже на три, хотя я видел, что ему очень их хотелось. Но я же не взял их в лагерь и отдать ему фигурки смог бы только на первой тренировке после возвращения. К тому же, Ринат догадывался, что если родители прознают о таком обмене, его ждёт дома большой нагоняй.

Он может сказать, что книгу потерял, читал возле пруда и забыл, а когда вернулся — её уже не было. Вообще брать с собой в лагерь такую ценную книгу было опрометчивым поступком, с ней ведь всякое могло случиться. Однако я так и не решился предложить ему такую авантюру.

Но когда спустя три недели я вернулся домой, оказалось, что на столе у меня в комнате лежала книга в мягкой синей обложке, без какой-либо картинки на ней, но зато с надписью: «Аэлита» и «Гиперболоид».

Папа состоял в Книжном клубе на работе. Раз в месяц им приносили дефицитные книги, которые потом разыгрывались среди тех, кто хотел их купить. «Аэлита» была в единственном экземпляре, на неё претендовало трое, но папе повезло. По крайней мере, он так рассказывал мне, но возможно, догадавшись, что я хочу этот роман, он попросту купил его у спекулянтов раза в три дороже номинала, а всю историю с Книжным клубом придумал для того, чтобы успокоить маму, что книжка куплена по госцене.

Он хотел подготовить мне сюрприз. Он ведь не знал, что я уже прочитал «Аэлиту». Но всё равно это был приятный подарок и последний пазл в моём знакомстве с романом. Теперь он был у меня. Я мог читать его, когда захочу, и мне не надо было возвращать его ни в школьную библиотеку, ни приятелю.

Бросив сумку с вещами на пол, я сел в кресло, открыл первую страницу, и прочитал:

«В Петрограде на улице Красных Зорь появилось странное объявление: небольшой, серой бумаги листок, прибитый к облупленной стене пустынного дома…»

Я не отрывался, пока не добрался последних строк, в которых Аэлита звала Сына Неба.

На улице было уже темно, я встал, подошёл к окну, посмотрел на небеса, пытаясь отыскать Марс, но, конечно, не нашёл.

Константин КРУТСКИХ

Слава одиночкам

и межпланетной любви!

Безусловно, «Аэлита» полюбилась читателю как книга романтическая. Но секрет её состоит в том, что аспектов романтики здесь множество! Прежде всего, это, конечно, романтика освоения космоса, но это далеко не всё. Для читателей столетней давности едва ли не на первом месте была революционная романтика. Этот термин носился в воздухе и был даже вынесен в подзаголовок ленинградского «Вокруг света». Читателю казалось совершенно естественным, что революция уже совсем скоро станет мировой и сразу же перекинется на соседние планеты. Для мальчишек всех времён в романе интересны, конечно же, головокружительные приключения, героизм Гусева и так далее. Для более зрелого мужчины — мечта об идеальной, недостижимой женщине. Как писал наш великий бард Михаил Анчаров, «Мужики, ищите Аэлиту — Аэлита лучшая из баб!». Для женского ума ближе история межпланетной любви, обречённой на разлуку… Для меня же наиболее романтическим аспектом романа является то, что он воспевает учёного-авантюриста, учёного-одиночку, учёного-изобретателя.

Двадцатый век изменил слишком многое в жизни человечества. И, пожалуй, одной из нерадостных перемен стало то, что в современной науке нет места одиночкам. Если раньше географические открытия делали отдельные отважные капитаны, как правило, не состоявшие ни на чьей службе, а то и вовсе купцы или даже пираты, собиравшие экспедицию на собственные средства, то теперь на Земле просто не осталось места для подобных исследований. Если раньше научными изысканиями занимались отдельные гении, от академика Ломоносова до абсолютного дилетанта Левенгука, то теперь им на смену пришли непременно целые НИИ, а то и по нескольку институтов сразу. Современная наука слишком сложна и слишком затратна, чтобы можно было заниматься ею самостоятельно. И нынешние огромные коллективы, фактически, убили романтику научного поиска. Личность первопроходца играет в этом процессе всё меньшую и меньшую роль. И потому научных гениев нашего времени, вроде Жореса Алфёрова, мы узнаём только к самому концу их жизни, если узнаём вообще. Что уж говорить, если сам С. П. Королёв при жизни вообще не узнал славы из-за секретности!

Именно космонавтика оказалась той самой областью, в которой в реальности романтика одиночек оказалась в принципе невозможной. Уже самые первые опыты Королёва потребовали создания коллектива — ГИРДа. Ну а когда дошло до практического воплощения идей, когда первые шаги за пределы атмосферы стали казаться отчётливой реальностью, тут уже понадобились усилия всей страны. Оказался необходимым и колоссальный космодром Байконур, и обслуживающий его город Ленинск, и многочисленные предприятия, работавшие на одну лишь космонавтику, и, конечно же ЦУП. Понадобился труд бесчисленных и безвестных инженеров, программистов и рабочих. Да и сами космические корабли оказались далеки от совершенства — ни выйти на орбиту без огромных топливных ступеней не могли, ни, тем более, быстро достигнуть, хотя бы Луны. А сколько времени и упорного труда требует подготовка космонавтов! А ограничения по весу и росту, а медкомиссии и так далее…

Франтишек Шкода (Словакия), 1958

И. Архипов, 1956

А вот инженер Лось взял, да и самостоятельно построил корабль и полетел не на какую-то там околоземную орбиту, а сразу на Марс! Про околоземную орбиту фантасты догагаринской эпохи не вспоминали вообще, кроме, разве что, румына Раду Нора, чей рассказ «Полёт в ионосферу» был опубликован в ТМ в № 11 за 1954. Нет, ближе Луны с первого же раза не летал абсолютно никто! Учёные из старой фантастики действовали точно так же, как моряки былых времён. И «Аэлита» представляет собою не только типичный, но и один из наиболее ярких образцов подобных фантазий.

Начать хотя бы с фамилии главного героя — Лось. Она говорит сама за себя — милый, неуклюжий и миролюбивый чудак. При этом он простой инженер, даже не профессор, получивший случайное образование, зарабатывавший на жизнь с двенадцати лет. Свой космолёт он строит с помощью нескольких рабочих всего лишь за год. И этот яйцевидный аппарат высотой около восьми метров достигает Марса всего за десять часов! При этом сам Лось — человек совершенно нетренированный, не думающий ни о перегрузках, ни о прочих опасностях для здоровья. Он даже не озаботился тем, чтобы подобрать надёжный экипаж, а развесил объявления, приглашая в полёт всех желающих, как будто на увеселительную прогулку. Его счастье, что на это объявление откликнулся опытный боец Гусев. А если бы такой же чудак, как он сам, а если бы какой-нибудь мальчишка, что было бы с экспедицией? Вот именно в этом — в характере Лося, в его научном авантюризме, в бесстрашии одиночки-исследователя, в безмерной жажде знаний, порою даже превосходящей осторожность и здравый смысл, и заключается одна из главных привлекательных черт романа.

Сюда же примыкает и конструкция корабля, создание которого под силу одиночке. Пожалуй, она оставалась эталонной на долгие десятилетия. Герои-авантюристы различных романов, написанных на всех языках, строили подобные корабли и до, и после «Аэлиты», однако большинство из них летало настолько немыслимыми способами, что просто диву даёшься — на силе вулканов, магнитных полей и так далее. При этом авторы этих романов, гонясь за наукообразием, расписывали на десятки страниц конструкции аппаратов, которым в принципе не суждено было взлететь. Лось же одним из первых использует единственно правильную идею Циолковского о ракетном движении и не вдаётся в ненужные читателю технические детали.

Исключения из фантастических правил всё-таки были. Отдалённо напоминает реальное положение дел в космонавтике хотя бы грандиозная пушка в лунной дилогии Жюля Верна — по сути, национальный проект, осуществлённый усилиями огромной и богатейшей страны. Из произведений, современных «Аэлите», вспоминается «Лунная бомба» А. Платонова, с не менее тяжеловесным и громоздким проектом. И всё-таки, фантасты не любили подобных вещей, и тот же Жюль Верн в «Гекторе Сервадаке» вообще отказался от какого бы то ни было наукообразия, отправив героев в путь верхом на комете.

Но даже в те времена, когда фантазии писателей несколько приблизились к жизни, заветы «Аэлиты» продолжали жить Яйцевидные корабли и пузатые ракеты, сразу же достигавшие чужих планет, продолжали полёт ещё даже некоторое время после открытия космической эры. И пускай в этих книгах существуют космодромы и промышленное ракетостроение, основные черты вполне узнаваемы. Сооружение Лося напоминают космолёты как в довоенных книгах А Беляева и В. Владко, так и в послевоенных Г. Мартынова, К. Волкова и всё того же Раду Нора, и экипажи так же часто состоят из нетренированных учёных. В фильме «Космический рейс», снятом в 1935 году при участии самого Циолковского на подобном корабле с горизонтальным взлётом отправляются на Луну старый профессор, молодая девушка и мальчишка-«заяц». И точно такой же экипаж отправляется в космос а мультфильме «Полёт на Луну» уже 1953 года. Фантасты упорно отстаивали идеи, заложенные Алексеем Толстым.

Выскажу крамольную мысль. Мне кажется, что очень многие люди, причастные к запуску первых реальных космических кораблей были несколько разочарованы — уж слишком всё это оказалось далеко от романтических представлений фантастов. И после эйфории шестидесятых, после смерти Королёва, державшего на своих плечах всё развитие отрасли, после неожиданной гибели Гагарина, космонавтика, в общем-то в большой степени стала рутиной. Дети семидесятых, не заставшие Королёва и Гагарина, уже смотрели на неё, как на нечто совершенно обыденное. А вот романами старых фантастов, типа «Аэлиты», по-прежнему зачитывались!

В. Инкижинов, 1977

Фильм 1924, СССР

Впрочем, всё-таки хочется верить, что времена Лося ещё когда-нибудь настанут. Ведь нынешняя космонавтика — это, по сути всё ещё только первые шаги. И со временем появятся принципиально новые двигатели, новые корабли, способные обойтись без ЦУПа и стартовых площадок. И новые авантюристы, движимые жаждой знаний, новые охотники за удачей будут бороздить просторы дальнего космоса и самостоятельно открывать диковинные планеты. И именно одиночки снова станут основной движущей силой науки.

Александр МАРКОВ

Марсианский пёс

Рис. Геннадия ТИЩЕНКО

Началось всё с того, что на… уж не помню на какой сол нашего пребывания на Марсе Ральф заявил, что он привык каждое утро выгуливать свою собаку. Эти утренние прогулки, видите ли, приучали его к порядку. Продолжались они на протяжении многих лет, чуть ли не с той самой поры, как Ральф научился стоять на ногах и сделал первый шаг. Поскольку ему сейчас уже сильно перевалило за тридцать, подозреваю, что за время своих прогулок он сменил как минимум двух собак, потому что ни у одной из выведенных пород не хватает жизненного ресурса так надолго.

Ральф сидел за столом в отсеке, который мы использовали вместо кухни, ножом намазывал джем на кусок хлеба, когда его и прорвало. Он сказал, что без собаки чувствует себя не в своей тарелке. На лице его проступила грусть. Он так и застыл на какое-то время с ножом в одной руке и недоделанным тостом с джемом — в другой, погрузившись в свои воспоминания.

Интересно, а кто-нибудь чувствует себя в своей тарелке, оказавшись в нескольких миллионах миль от дома — на планете, где нет ничего живого, повсюду красная пыль и гуляют ураганы, которые гораздо сильнее того, что поднял домик Дороти и утащил в Волшебную страну Оз? Думаю, что как раз не в себе надо считать того, кто даст на этот вопрос положительный ответ. Так что с этой точки зрения Ральф вполне нормальный человек, но что-то в выражении его лица мне не понравилось, и я поспешил забрать у него нож.

— А? — он вопросительно уставился на меня.

— Ну, я подумал, что ты его уронишь, а это плохая примета, — сказал я, в оправдание своих действий.

— Если нож упадёт — это вовсе не плохая примета, — вступил в разговор наш биолог Джереми Колхаун, — это означает, что придёт гость мужского пола.

— Да кто ж к нам заявится? — всплеснул я руками. — До русских не близко. Уж не намекаешь ли ты на марсиан? На этих зелёных тварей с длиннющими щупальцами, как у осьминогов?

— Тссс, — Джереми приложил указательный палец к губам, — не говори так, а то они нас услышат, придут и высосут всю нашу кровь.

— Вот будь у меня собака, она предупредила бы нас о непрошеных гостях, — нудно гнул своё Ральф.

Он очень кстати вернул беседу на прежнюю тему, а то она ушла куда-то в сторону, и я совсем забыл спросить: сколько же у него сменилось собак. Ральф был канадцем, а эти парни часто оказываются с причудами.

— Одна у меня всё это время и была. Мне её ещё папа подарил, — Ральф по выражению на моём лице догадался, что нужны ещё пояснения, вот он и продолжил, — она была искусственной.

— А, — сказал я, — ну это же всё объясняет.

— Да, — сказал Ральф, — я просил, чтобы мне разрешили её с собой взять. Но мне сказали, что это невозможно, потому что у нас на борту каждый грамм на учёте. А вот теперь-то я точно уверен, что для неё место на борту нашлось бы. В конце концов, она весила всего ничего. В крайнем случае, могли не брать часть продуктов. Я бы поголодал, но зато у меня была бы собака.

— Долго же ты держался, — сказал я, намекая на то, что наша миссия уже продолжалась некоторое количество месяцев, однако впереди нас ждало ещё более длительное пребывание на Красной планете и меня как психолога очень заботило моральное состояние коллег. Я не мог допустить, чтобы у Ральфа настроение сол от сола ухудшалось, пока не перешло критическую точку, после которой он в каждом будет видеть врага. Начнёт ещё за каждым встречным в коридорах гоняться с тесаком наперевес и нам останется либо его нейтрализовать при помощи какого-нибудь действенного аргумента в виде кувалды, либо спасаться бегством на одном из вездеходов и искать убежища на базе русских. Вездеходы, кстати, находились в ведении Ральфа, и он следил за их исправностью. — Что ж ты сам себе собаку здесь не сделал? — вдруг меня осенило. — Любой из наших роботов подойдёт для этого.

— А? — непонимающе уставился на меня Ральф.

— Ну, пораскинь мозгами, — сказал я ему. — У тебя будет единственная в своём роде собака — без лап, но зато на восьми колесах. Можешь и хвост приделать, чтобы собака могла им выражать симпатию.

— Ух, — сказал Ральф, и лицо его буквально просветлело, — как же я до этого раньше не додумался? Голова ты, Майк.

Глаза его сияли и лучились радостью, а я подумал о том, как мало нужно человеку для счастья. Он совсем забыл о тосте в руке. Тот упал, как это водится, джемом вниз, испачкав поверхность стола, а Ральф принялся слизывать джем языком, нисколько не смущаясь присутствующих. Все сделали вид, что не обращают на него внимания.

Но мне теперь оставалось решить главный вопрос. Идею-то я высказал, но всё ж роботы были не моей собственностью, а общественной. Чтобы одного из них Ральф переделал в собаку, требовалось согласие всей команды или хотя бы большинства членов нашей скромной миссии покорителей Марса. Пожертвовать явно стоило одним из тех роботов, похожих на детские игрушки с дистанционным управлением, которые колесили по окрестностям в свободном режиме, делали анализ почвы и воздуха, и безуспешно искали признаки жизни.

Можно было устроить тайное голосование, чтобы Ральф не узнал кто ж выскажется против. А то не ровен час припомнит, сделает так, чтобы вездеход, на котором обидчик отправился в длительное путешествие, сломается, а когда мы подоспеем на выручку, обнаружим лишь хладный труп, первую мумию Марса.

По крайней мере, именно такие мысли рождались у меня в голове, когда я видел, каким взглядом Ральф обводит всех присутствующих. От этого взгляда у меня бежали по спине мурашки, но все находившиеся на кухне, одобрительно кивали, включая нашего врача Лайлу, которая все время молчала.

На кухне наша марсианская миссия присутствовала почти в полном составе. Не хватало только командира Наоми Вотнак. Сейчас была её очередь крутиться на орбите Марса в корабле, который мы не могли бросить совсем уж без присмотра. Эту повинность никто не любил. Случалось даже очередник симулировал какую-нибудь болезнь, предпочитая поваляться в карантине, чем лететь на орбиту, но Лайла всех выводила на чистую воду. Наоми осталось болтаться на орбите ещё месяц. В беседах и голосовании она принимала дистанционное участие.

— Спасибо, спасибо вам, дорогие вы мои, — запричитал Ральф после голосования. Из глаз его едва не покатились слёзы. Он всем пожал руки и долго их не отпускал, всё тряс и тряс, а я чувствовал, что он готов ещё и всех, кто не успеет от него увернуться и убежать, расцеловать.

Выполнив все свои дневные обязанности, Ральф взялся переделывать робота в собаку этим же вечером. Наутро, когда он появился на кухне с воспалёнными глазами, похожий на вампира, который так и не сумел найти жертву. Я догадался, что он совсем не спал. Он просто не заснул бы, предвкушая то мгновение, когда выведет своего питомца из дома. Вернее, из нашей кротовой норы, где большая часть помещений находилась под поверхностью. Ральфа не пугали лёгкая пыльная буря и жуткий мороз на улице, такой жуткий, что без защитного скафандра любое живое существо там вмиг превращалось в ледышку. В глазах его лучилось такое счастье, какое бывает лишь у детей, получивших долгожданный подарок на день рождения или Рождество.

Причина этой радости жалась к его ногам, застенчиво помахивая хвостом, сделанным из пучка разноцветных проводов. В корпус робота была встроена куча датчиков, с помощью которых он идентифицировал обстановку, но для наглядности и большей схожести с собакой, Ральф приделал к нему на телескопическом гибком шланге уменьшенную копию наших шлемов, снабдив его ушами. Они то и дело вставали торчком, будто собака и вправду прислушивалась к тому, что происходит на кухне. На ушах помещались панели солнечных батарей.

— Это Снупи, — с гордостью сказал Ральф, кивнув на робота. Тот приветливо замахал своей метёлкой и издал звук, похожий на собачье «гав».

Даже первые искусственные собаки походили на настоящих гораздо больше, чем то, что получилось у Ральфа. У них хотя бы имелись механические лапы, а этот робот передвигался на колёсах. Я молил бога, чтобы никто не подметил этого вслух.

— Отличная собака, — сказал Джереми, — жаль только лапу подать не сможет, а то бы я её пожал.

— Зато ты её можешь погладить, — сказал Ральф. К счастью, ничто его не могло расстроить этим утром.

Он нагнулся и подтолкнул рукой Снупи. Тот осторожно, опустив голову к самому полу, подошёл к Джереми, ткнулся в его ногу и дождался, когда тот проведёт пятернёй по его корпусу, принимая правила игры, которую мы затеяли. После этого все вскочили со своих мест, обступили собаку и принялись тереть её металлический корпус с таким наслаждением, будто это была гладкая собачья шёрстка. Больше всего радовалась Лайла.

Если так будет продолжаться и впредь, скоро Снупи засверкает отполированными боками, как статуя в каком-нибудь храме, к которой прикасается каждый турист, потому что существует поверье, будто это принесёт ему счастье.

От такого внимания Снупи чуть повизгивал. Что-что, а он точно на какое-то время разрядит напряжение в нашем коллективе и возможно за те пару марсианских лет, которые нам предстоит провести здесь, прежде чем на замену прилетит новая группа покорителей Красной планеты, мы не свихнёмся.

Ральф, подсев к собаке, потрепал ей голову и принялся возбуждёно рассказывать о том, как он нынешним утром совершил с ней первую прогулку по окрестностям.

Пребывая в радужном настроении от отлично выполненной работы, я не очень внимательно его слушал, пропуская мимо ушей информацию о том, что Ральф запрограммировал Снупи так, что его надо каждый сол кормить, иначе он загнётся и как-то упустил момент, когда начал зарождаться конфликт. Поводом для него послужил вопль Джереми:

— Что-что ты сказал? Снупи пометил камень? А чем простите?

— Ой, ну если бы среди нас не было дам, — сказал Ральф, намекая на Лайлу, — я попросил бы Снупи показать тебе, чем он пометил камень. Но, думаю, ты и сам догадаешься. Мозги-то есть. Снупи мужик и как у каждого уважающего себя мужика у него есть то, чем он помечает территорию.

Выходило, что помимо головы и хвоста, Ральф приделал к роботу и ещё одну штучку, которая у мужчин располагается между ног. Снупи он приварил трубку явно между парой задних колес, да ещё соединил с резервуаром, в котором содержалась какая-то жидкость.

Я полностью поддерживал Ральфа в его начинаниях. Если каждый член нашего коллектива даже на отдыхе будет чем-то занят — это залог здоровой атмосферы. Но нельзя необдуманно разбазаривать ценные ресурсы. Любая жидкость на нашей базе — очень ценный ресурс. И даже моча Ральфа — не его собственность, а общественная. Она проходит систему регенерации и вновь используется. Может в моём остывающем кофе есть то, что ещё днём ранее было мочой Ральфа. Я как-то не думаю об этом, а то точно не смог бы ничего на станции пить и умер бы от жажды. Если Ральф закачал свою мочу в Снупи, мы должны ему объяснить, что он неправ, но сделать это надо в дипломатической форме, а не так, как Джереми. Правда его моча на марсианском морозе замёрзнет разбавляй её не разбавляй какими-нибудь присадками. Ральф явно залил в него что-то другое. Какое-нибудь масло из наших вездеходов. А вот его разбазаривать никак нельзя.

Тем временем дело дошло до взаимных упрёков.

— Да мой Снупи для терраформирования Марса уже сделал больше чем ты, — злился Ральф.

— Что от его мочи трава расти начала и рощи заколыхались?

— А вот пойди и посмотри!

Снупи, словно почувствовав, что речь идет о нём, задом отъехал в дальний угол кухни и затаился там, поглядывая на спорщиков.

— Ральф, на Марсе ведь есть вода. Вот если ты её найдёшь, тогда тебе уже не надо будет думать о том, чем Снупи метить окрестности. Мы как-нибудь решим проблему, чтоб она в собаке не замерзала и ничего там не разворотила, — сказал я, прерывая спор.

Вода была нужна нам всем. Да что нам, она вообще была нужна для дальнейшей колонизации Марса. Но если бы я вот так поставил проблему, Ральф не ударил бы пальцем о палец. Я же убедил его, что вода нужна именно ему. Он будет её искать.

— Да где же её найдёшь? — спросил он. — Ты мне предлагаешь к Полярным шапкам съездить?

— А кому сейчас легко? — развёл я руками.

Ральф хотел ещё что-то сказать, но сдержался, потом посмотрел на наши лица и понял, что выхода у него нет.

Вот так он и стал повсюду искать воду, совершая близкие и дальние походы со Снупи, который помогал ему в этих поисках.

Ральф вёл вездеход совсем медленно, точно улитка, — всё для того, чтобы от него не отстал Снупи. Тот катился рядышком, вращая ушами и улавливая бедные солнечные лучи, опускал морду, куда Ральф перенёс часть датчиков из его корпуса, к самой марсианской поверхности, точно что-то вынюхивал.

Ральф запомнил упрёк Джереми и приделал собаке два манипулятора. Он всем говорил, что они могут попросить Снупи подать им лапу. Я первым воспользовался этим предложением, присел на корточки, улыбнулся роботу, постучал ладонью по своему бедру, призывая Снупи. Он подкатился, помахивая хвостом, а когда я протянул к нему правую руку, ответил мне тем же. Признаться, я немножко опасался, когда его стальные пальцы стиснули мою кисть, но Снупи был дрессированной собакой и рассчитывал свои силы.

— Молодец, хорошая собака, — сказал я, и потрепал левой рукой Снупи по загривку.

— Научи его теперь приносить мячик, — не унимался Джереми.

— Научу, — сказал Ральф. — Но ты не боишься, что я сделаю ему для этого челюсти, и он тебя ухватит за штаны?

— Он вполне может приносить мячик в лапах, — возразил Джереми.

Снупи довольно скоро стал нашим любимцем, а уж когда Ральф научил его приносить мячик, все, не занятые на работах, были не прочь поиграть с собакой. Мы скучали, конечно, больше по Снупи, чем по Ральфу, когда эта парочка отправлялись на очередные поиски воды. Впору было задуматься о второй собаке, но у нас было не так много роботов, которые можно для этого использовать.

Мало того, что моя идея с собакой заметно улучшила психологическое состояние коллектива и мне удалось избежать множества конфликтов, так ещё и Ральф с удовольствием занимался теперь очень нужным делом. Я иногда смотрел ему вслед и в чём-то ему даже завидовал, потому что он нашёл себе занятие на этой унылой планете и был от этого счастлив.

Геннадий ТИЩЕНКО,

кинорежиссёр, художник

Куда позвала Аэлита

(первая публикация)

ТМ 09 2014 technicamolodezhi.ru

25 сентября исполнилось 90 лет со дня мировой премьеры фильма Якова Протазанова «Аэлита». Это был один из немногих отечественных фильмов, пользовавшийся мировым признанием. С него началась русская кинофантастика, на которой учились такие признанные мастера мирового кино, как Лукас и Спилберг. Этот юбилей неплохой повод для того, чтобы привлечь внимание общественности к Марсианскому Проекту, над которым в нашей стране работают сотни энтузиастов. Кстати «Марсианский проект Сергея Павловича Королёва», по словам Владимира Евграфовича Бугрова, конструктора межпланетного корабля, который должен был доставить советских космонавтов на Марс, тоже назывался «Аэлита». А один из ближайших сотрудников Королёва — Борис Евсеевич Черток — не раз заявлял, что «в космос его позвала Аэлита». Причём он имел в виду именно фильм Протазанова.

«Видимый в последний раз свет звезды» — так переводится имя Аэлита с марсианского языка, придуманного Алексеем Николаевичем Толстым. Поэтично и печально! А уж как печально констатировать современное состояние отечественной пауки и техники. К сожалению, сейчас недооценивают роль дополнительного образования и искусства в привлечении детей и юношества в науку и технику. И в космонавтику, в частности. То, что до сих пор астрономия не является школьным предметом ещё полбеды. В паше время дети, практически, лишены научно-популярных и научнофантастических книг и фильмов, вроде тех, что во второй половине прошлого века вдохновили тысячи энтузиастов влиться в ряды исследователей и покорителей космоса. В том же 1924 г. состоялась премьера первого нашего фантастического мультфильма «Межпланетная революция». Первоначально кадры из мультфильма должны были войти в фильм Протазанова, по из-за стилистического разнобоя от этого отказались. Конечно, сегодня нам. избалованным компьютерными спец-эффсктами, фильм работы Якова Протазанова и Николая Ходатаева и его товарищей кажутся наивными. Однако пример воздействия Аэлиты па юного Бориса Чсртока и тысяч его сверстников, мечтавших о полётах на Лупу и Марс, говорит о многом.

Журнальный вариант романа Алексея Толстого, с подзаголовком «Закат Марса», был опубликован в 1922 1923 гг. в журнале «Красная новь». В 1923 г. в Лейпциге роман «красного графа» вышел отдельной книгой. Это было единственное издание романа со старой орфографией. К полувековому юбилею отдельного издания «Аэлиты», то есть более сорока лет назад, я нарисовал к роману около сотни рисунков, надеясь выпустить диафильм. Часть работ предоставляю вашему вниманию.

Зачем нам этот космос?

За два последних года я снял цикл фильмов под общим названием «Зачем нам этот космос?». Многие астрономы и деятели космонавтики, у которых я брал интервью, признавались, что стали учёными, конструкторами и космонавтами в немалой степени под влиянием литературной и кинематографической фантастики. Космонавт Александр Иванович Лазуткин рассказал о том, какое огромное впечатление произвёл па пего в детстве фильм «Туманность Андромеды». Именно после просмотра этого фильма маленький Саша Лазуткин, пристрастился к научной фантастике и принял решение стать космонавтом.

Во время нашей беседы Александр Иванович отметил: одной накачкой денег в космонавтику проблем нс решить. А ведь от прогресса космонавтики зависит не только обороноспособность страны, но и стимуляция новейших открытий и изобретений, практически, в любой сфере пауки и техники. Пока в отрасли будут работать исключительно ради денег, а не ради осуществления детской и юношеской мечты, будут продолжаться аварии «Протонов», выводящих спутники системы «Глонас», и никакие станции «Фобос-грунт» так и не долетят до естественного спутника Тумы, как называли свою планету марсиане из романа Алексея Толстого.

А. Сардан. Инопланетный этюд

Огромную роль в воспитании будущих учёных, конструкторов и космонавтов играла в СССР система дополнительного образования. В кружках юных космонавтов, астрономов, биологов и т. д. воспитывались и получали первоначальную подготовку десятки тысяч школьников, ставших, со временем, творцами научно-технической революции. Все связанные с исследованием и освоением космоса академики, доктора наук и профессора, у которых я брал интервью, с благодарностью вспоминали о своей учёбе в подобных кружках при планетариях, дворцах культуры и домах пионеров.

В процессе перестройки и становления нового общества выросло уже нс одно поколение, воспитанное в духе общества потребления. О дисгармоничности такого общества предупреждали многие отечественные и зарубежные фантасты. Одна из повестей братьев Стругацких так и называлась «Хищные вещи века». О кризисе олигархической системы, ведущей к социальному неравенству и разрушению среды обитания, писал в своём последнем научно-фантастическом романе «Час быка» и наш знаменитый учёный и писатель Иван Антонович Ефремов. В прошлом году я вёл курс «Космос, фантастика, человек» в отделе астрономии и космонавтики Московского Городского Дворца Детского (юношеского) творчества. Увы, я убедился, что даже эти дети, уже заинтересовавшиеся космосом, ничего не знают ни о Циолковском, ни о Королёве! Им неведомо было даже число крупных планет в Солнечной Системе! И невольно вспоминаются слова Александра Лазуткина, радовавшегося тому, что за время одной из его встреч с детьми, вихрастый мальчишка, мечтавший стать банкиром, после его эмоционального рассказа о космонавтике решил стать космонавтом. Больше бы таких встреч и вообще больше бы внешкольной работы с детьми и, в особенности, с подростками. И «наркотик космоса» наверняка одолел бы пристрастия к смертоносным подлинным наркотикам, алкоголю и прочим дурным наклонностям…

Памяти Амаравеллы. А. Сардан, Б. Смирнов-Русецкий (вверху), П. Фатеев, В. Черновойенко и С. Шиголев (внизу)

Ростки бессмертия

Этот год богат на юбилеи в отечественном искусстве, связанном с космосом. В 1923 г. четыре художника — Петр Фатеев, Вера Пшесецкая (Руна), Александр Сардан и Борис Смирнов-Русецкий — образовали группу «Квадрига», которая позднее, после того, как к ним присоединились Сергей Шиголев и Виктор Черноволенко, стала называться «Амаравелла». Название это придумал Александр Сардан. В переводе с санскрита это слово может означать и «обитель бессмертных», и «ростки бессмертия», и «несущий свет». Неоценимую помощь в проведении выставок работ художников «А. маравеллы» в 1927 г. в Нью-Йорке и Чикаго оказал Николай Константинович Рерих, но первая выставка «Квадриги» состоялась в 1924 г.

Последняя выставка художников Амаравеллы состоялась в 1929 г. Их судьба сложилась трагически. В 1930 г. была арестована В. Н. Пшесецкая (Руна) и её художественное наследие погибло (сохранилось лишь пять портретов сё работы). Тогда же был подвергнут краткосрочному заключению Сардан, и он практически оставил живопись. Черноволенко был вынужден уйти в производственную деятельность, Щиголев стал мультипликатором, но в 1942 г. он был репрессирован, дата и место его гибели неизвестны. Смирнов-Русецкий был арестован в 1941 г. на второй день войны и его неволя длилась четырнадцать лет. Абсолютно замкнутый и скрытный образ жизни вёл все эти годы Пётр Петрович Фатеев, он принципиально нс искал никаких компромиссов с властью.

В. Черноволенко. У серебряного озера

Основателем и лидером группы был Пётр Петрович Фатеев. И вот что странно: его настольной книгой была книга Ф. Ницше «Так говорил Заратустра». Первая картина на тему Заратустры создавав 1915 г., а последняя в 1949 г. Откуда такая верность теме? Оказывается, спорные моменты в образе Заратустры не имели для Фатеева значения. Прочёл он книгу Ницше под специфическим углом зрения, акцентировав его идею о возможности дальнейшей эволюции человека, о его переходе на качественно новую ступень. Картина «Выше звезд» написана в 1915 г. Это первое изображение человека, или его потомка, метачеловека, в космическом пространстве. Почему Заратустра изображен без скафандра? Можно, конечно, сослаться на символический характер изображения, но всё намного глубже. Перед нами — эволюционное кредо Фатеева. Своей картиной он утверждает: адаптивные возможности человека настолько велики, что, в принципе, он может существовать в открытом космическом пространстве.

За двадцать лет до написания Фатеевым этой картины, в научно-фантастической повести «Грёзы о Земле и небе» Константин Эдуардович Циолковский описал разумных зоофитов, живущих в поясе астероидов, без каких-либо аппаратов и скафандров. А в небольшом эссе «Па Весте» Константин Эдуардович, на уровне знаний того времени, обосновал свою уверенность в том, что жизнь, возникнув в плотной среде (в воде) в процессе эволюции осваивает менее плотную среду (атмосферу планет), а на разумной стадии приспосабливается к жизни в вакууме космического пространства.

Кто-то может подумать, что это временное заблуждение великого мыслителя, от которого он в дальнейшем отказался. Но в своей научно-фантастической повести «Вне Земли», полностью изданной отдельной книгой уже при советской власти, Циолковский описывает лунных зоофитов. А в трактате «Жизнь в межзвёздной среде» основоположник космонавтики пишет: «Мы допускаем пока, что человек не умирает ни от пустоты и отсутствия кислорода, ни от убийственных ультрафиолетовых лучей солнца. Или мы предполагаем, что человек, эволюционируя, превратится в существо, которому нипочем все эти новые условия существования».

Мвен Мас. Тибетский опыт

Вероятность того, что Фатеев читал книги Циолковского, очень мала, ведь Константин Эдуардович издавал брошюры за свой счёт, очень малыми тиражами. Но не зря же говорят, что «идеи носятся в воздухе» (а может быть существуют в Ноосфере?).

Необходимо отметить, что через семьдесят лет после публикации «Грёз о Земле и небе» Станислав Лем в своём трактате «Сумма технологий», уже на уровне знаний второй половины XX в. обосновал неизбежность автоэволюции разумных существ. Уверенность Лема проистекала из успехов, биологии, медицины и генетики XX в.

Но некоторые фантасты пошли ещё дальше. В начале 70-х гг. известный ныне писатель-фантаст Павел Амнуэль написал рассказ «Иду по трассе». В рассказе описывается тестирование в поистине адских условиях Венеры человека, умеющего мобильно управлять своим генетическим аппаратом и трансформировать свой организм, приспосабливая его практически к любым условиям. Этакий своеобразный, научно обоснованный «оборотень». Вскоре после завершения работы нал рассказом Павел дал мне почитать машинописный экземпляр. Рассказ произвёл на меня столь большое впечатление, что я буквально за пару вечеров нарисовал большую (70×120 см) картину, в которой изобразил главного героя рассказа, преодолевающего лавовый поток на Венере.

А. Андреев. Станция на астероиде

В наши дни становится всё более популярным трансгуманизм, цель которого сделать человека, практически, бессмертным. Средства для достижения этой цели предполагаются разные, это и использование современных достижений биологии, медицины и генетики, и киборгизация, но факт остаётся фактом: идеи, высказанные почти 120 лет назад Циолковским и отражённые в картине почти 100 лет назад Фатеевым, сегодня уже пытаются воплотить в жизнь.

Потенциал «Амаравеллы» был огромен. В силу трагических обстоятельств эти возможности не реализовались полностью. Однако сделанное «Амаравеллой» навсегда войдет в историю не только русского, но и мирового искусства. Справедливость требует: «Амаравелла» должна запять подобающее ей место в этой истории.

Рождение жанра

В этом году надо бы напомнить об ещё одном юбилее: сорок лет назад, в 1974 г., в Баку состоялся 24-й Международный астронавтический конгресс, в рамках которого произошло знаменательное событие: в самых больших выставочных помещениях столицы Азербайджана (в залах музея Ленина!) открылась Выставка «Космос завтрашнего дня». Организовала эту выставку редакция журнала «Техника — молодёжи», а открывали её представители Академии наук СССР, а также Министерств Культуры Советского Союза и Азербайджанской ССР (см. ТМ № 4, за 1974 г.).

На открытии выставки выступили первый секретарь правления Союза художников СССР Таир Салахов, председатель оргкомитета конгресса академик Леонид Седов, космонавт Виталий Севостьянов и художник Андрей Соколов, который вместе с космонавтом и художником Алексеем Леоновым выпустил к тому времени несколько красочных альбомов и наборов открыток, посвящённых грядущим этапам освоения Космоса.

В своей речи Таир Салахов объявил о рождении нового жанра изобразительного искусства, а именно: «Фантастической живописи и графики». На выставке были представлены лучшие работы, присланные на конкурсы «Мир завтрашнего дня» и «Мир 2000 года», которые редакция ТМ проводила в предшествующие годы. На эти конкурсы художники Советского Союза и стран социалистического лагеря прислали тысячи работ.

Иван Ефремов. ЖЗЛ

За годы, предшествующие официальному рождению нового жанра па страницах ТМ были опубликованы репродукции работ москвичей Петра Фатеева, художников из Подмосковья и Усть-Каменогорска Александра Белого и Александра Климова, бакинцев Анатолия Андреева и вашего покорного слуги, а также многих других художников, всех перечислить просто невозможно. На страницах ТМ публиковались также работы из Болгарии (больше всех — Дмитра Янкова), Югославии, Венгрии, Монголии и других стран, что говорит о том, насколько популярна была в те годы тема космоса.

Своими впечатлениями о выставке поделился известный американский учёный и художник, редактор журнала «Леонардо» Фрэнк Малина. Он с оптимизмом предположил что, возможно, не только наши дети, но и мы сами увидим картинные галереи на Луне или на Марсе. Он говорил: «… возможностям скульптора на Луне позавидуешь! Тут можно без особых усилий сооружать памятники под стать египетским пирамидам, притом практически вечные. Кинетические объекты, движимые ветром, на Луне невозможны, но энергия солнечного света в вакууме заставит двигаться кинетические скульптуры. Какой они будут формы? В какие цвета окрашены? Засияют ли фосфоресцирующим светом или будут подсвечены изнутри? На эти и другие бесчисленные вопросы ответит недалёкое будущее. Но уже теперь я убеждён: результаты, полученные на нынешней стадии выхода человека в космос, заслуживают большего внимания со стороны мастеров, работающих в области изобразительного искусства».

Да, сорок лет назад мир двухтысячного года был миром будущего, но художники, в меру своих сил и таланта, пытались изобразить, каким он может быть, этот мир. Увы, освоение других планет оказалось делом более трудным, чем предполагалось: на Луне нет не только выставочных залов, но и поселений людей, а на Марсе землян до сих пор и вовсе не было. II дело не только в том, что, к примеру, во время экспедиции на Марс экипаж будет длительное время подвергаться космической радиации, смертоносность которой недооценивали во времена подготовки Королёвым его марсианского проекта. В конце концов, обезопасится от радиации — решаемая инженерная задача. Просто интерес к космосу сейчас не столь велик, как сорок лет назад. На мой взгляд, конкурсы художников-фантастов, подобные тем, что проводились ТЫ в прошлом, способствовали бы популяризации темы необходимости дальнейшего освоения космоса. Сколько можно «крутиться вокруг шарика»? Ведь и Циолковский и Королёв мечтали о межпланетных полётах землян и заселении ими планет Солнечной системы, а в более отдалённом будущем и планет других звёзд!

Фестиваль космических искусств

Помочь хоть в какой-то степени компенсировать недостаток произведений изобразительного искусства, литературы и кинематографа на космическую тематику призван «Фестиваль космических искусств», приуроченный к 90-летию премьеры фильма «Аэлита» и первой выставки художников «Амаравеллы. Начнётся он 17 сентября в день рождения Циолковского, а завершится 4 октября в день запуска Первого ИСЗ (Искусственного Спутника Земли). Инициатором проведения этого фестиваля является московский Интеракториум «Марс-Тефо», разместившийся в павильоне «Космос» на ВДНХ. Эту инициативу уже поддержали в Санкт-Петербурге, Казани, Самаре и ряде других городов России.

Кстати, в Югре тоже уже открыт интеракториум, подобный московскому «Марс-Тефо».

В рамках фестиваля в помещениях павильона «Космос» развернётся выставка работ художников-фантастов, а в просмотровом зале будут проводиться встречи с художниками, режиссёрами, а также с учёными и конструкторами, работающими по космической тематике. После таких встреч будут демонстрироваться научно-популярные, художественные, научно-фантастические и мультипликационные фильмы о космосе. Кроме того, в холле будут продаваться научно-фантастические книги волонтёрского сообщества «Агенты будущего». Рассчитаны эти встречи и просмотры будут, прежде всего, на детей и юношество, но пройдёт также и несколько сеансов под названием «Кино не для всех». Это будут такие фильмы Андрея Тарковского, как «Солярис» и «Сталкер», фильм Сурена Бабаяна «Тринадцатый апостол», по «Марсианским хроникам» Рея Бредбери, экспериментальный фильм Геннадия Тищенко «И эхом отзовётся» и другие так называемые «сложные» фильмы. Так что интересно будет не только детям, но и самым «продвинутым» взрослым…

Г. Тищенко. Вне Земли. Зоофиты на Луне

Обложка журнала ТМ

А. Белый. Встреча двух экспедиций

НЕСУЩИЕ СВЕТ

Г. Тищенко. Солярис Лема

Г. Тищенко. Порождение Соляриса

Г. Тищенко. Иду по трассе (по П. Амнузлю)

Г. Тищенко. Грёзы о Земле и небе. Зоофиты из пояса астероидов

INFO

ТЕХНИКА — МОЛОДЁЖИ

Научно-популярный журнал

Периодичность — 16 номеров в год

С июля 1933 года

Главный редактор

Александр Николаевич Перевозчиков

Дизайн и вёрстка Артём Полещук

Обложка Елена Морозова

Корректор Татьяна Качура

Директор по развитию и рекламе

Анна Магомаева

razvitie.tm@yandex.ru

Учредитель, издатель:

АО «КОРПОРАЦИЯ ВЕСТ»

Генеральный директор АО «Корпорация

Вест» Ирина Нииттюранта

+7 (965) 263-77-77

Адрес издателя и редакции:

Москва, ул. Петровка, 26, стр. 3, оф. 3,

комн. 4А, 5, эт. 1.

Для переписки: 141435 Московская область,

г. Химки, мкр-н Новогорск, а/я 1255

Эл. почта: tns_tm@mail.ru

Реклама +7 (963) 782-64-26

Свидетельство о регистрации СМИ:

ПИ № ФС 77-42314 выдано Роскомнадзором

11.10.2010.

© «Техника — молодёжи», 2021

ISSN 0320-331Х

…………………..

FB2 — mefysto, 2024

Примечания

1

Все упомянутые в рассказе экзотические издания действительно существуют. — Прим. автора.

2

ВОСТ — вселенский стандарт. ВОСТы разработаны на все технические мероприятия и работы во Вселенной.

Content

СБОРНИК ФАНТАСТИКИ
Из журнала
«ТЕХНИКА-МОЛОДЕЖИ»
2021

Константин Крутских Суд Природы

Александр Марков Сеятель

Валерий Гвоздей Нагретое место

Владимир Марышев Правильный солдат

Анастасия Жукова Волонтёры

Андрей Анисимов О важности ровного дыхания

Геннадий Тищенко Вася

Павел Подзоров Корпорация ГалактЭнерго

Валерий Гвоздей Новые горизонты

Александр Филичкин Медицинские опыты

Михаил Дьяченко Прокатился

Андрей Анисимов Иголка

Валерий Сабитов Зеркало из Андалусии

Владимир Марышев Возвращение

Геннадий ТИЩЕНКО Станислав Лем: «СРЕДИ ЗВЁЗД И В БУДУЩЕМ НАС ЖДЁТ НЕИЗВЕСТНОЕ!»

Игорь КИСЕЛЁВ МЫСЛЯЩИЙ ОКЕАН

ТЕХНИКА — МОЛОДЁЖИ // № 16’2021 (1079) спецвыпуск

А. ПЕРЕВОЗЧИКОВ ГЕНЕРАТОР ИДЕЙ ПОВЫШЕННОЙ МОЩНОСТИ

Игорь КИСЕЛЁВ «КОМУ НЕ ГОВОРЯТ «ПРОЩАЙ»

Николай СМИРНОВ ПОСТРЕВОЛЮЦИОННАЯ ФАНТАСТИКА 100-летней давности «АЭЛИТА»

Биологическая ядерная энергия

Весёлое солнце

Ловец сенсаций

Учредитель четырёх республик

Восстание магацитлов

«Видимый в последний раз»

Атлантиды чёрные маги

Тускуб и эфемерность его победы

Из коллекции картин Геннадия Тищенко

Геннадий ПРАШКЕВИЧ КНИГА ВЕЧНОЙ МЕЧТЫ

Александр МАРКОВ В ПЕТРОГРАД, на улицу Красных Зорь

Константин КРУТСКИХ Слава одиночкам и межпланетной любви!

Александр МАРКОВ Марсианский пёс

Геннадий ТИЩЕНКО, кинорежиссёр, художник Куда позвала Аэлита

НЕСУЩИЕ СВЕТ

INFO

Примечания