Дарья Кочерова

Золотой век предательства. Огни Хякки Яко

© Дарья Кочерова, 2024

© Софья Борисова, иллюстрация на обложку

© В оформлении макета использованы материалы по лицензии shutterstock.com

© ООО «Издательство АСТ», 2024

Пролог

Рё потратил последние силы на то, чтобы как можно скорее добраться до земель князя Содзёбо. Он переводил дух в тени старой камелии и наблюдал, как медленно умирает день.

Скоро князю доложат о его возвращении – даже на подходе к Лесу Скрытой Силы у Содзёбо повсюду были шпионы. Но Рё уже знал, что следовало сказать, чтобы князь выслушал его, а не приказал отдать на прокорм своему ненасытному стражу. Рычание горного демона и голодные глаза, с жадностью следившие за каждым, кто проходил мимо его клетки, порой снились Рё в кошмарах.

Когда лощёный бок солнца скрылся за ближайшей горой, Рё поднялся и отряхнул кимоно. В протекавшем неподалёку от горной тропы ручье он тщательно умылся и разгладил лапками шёрстку на мордочке. Как бы ни сложилась его судьба, Рё достойно предстанет перед князем и никому не позволит назвать себя грязным оборванцем!

Как он и предполагал, на подходе к Лесу Скрытой Силы его уже поджидали слуги князя. Словно по немой команде, они расступились, стоило им только завидеть приближение Рё. А когда он поприветствовал их, один лишь хмыкнул в ответ, а второй, похожий на обтянутую кожей жердь, даже не удостоил взглядом. Брезгует, похоже, знаться с таким духом на побегушках, как он. Но даже невзирая на прохладный приём охраны, Рё не пал духом. Уверенность в том, что новости, которые он принёс, придутся князю по душе, крепла с каждым шагом.

Вскоре тропа резко вильнула вбок и скрылась за густыми зарослями глицинии. Рё раздвинул гибкие ветви, ниспадавшие до самой земли, и шагнул на поросшую сочной зелёной травой поляну.

В прохладном вечернем воздухе волнами раскатывалась музыка. То на сямисэнах играли наложницы князя. Рукава и подолы дорогих шёлковых кимоно стлались за прекрасными девушками, будто притоки горных ручьёв. Ветер играл длинными распущенными волосами наложниц, которые они никогда не собирали в высокие странные причёски, как людские женщины. От каждой из девушек исходил просто умопомрачительный запах – даже зацветающей по весне сливе не по силам было сравниться с его утончённой прелестью.

Рё быстро зашагал мимо красавиц, не смея даже дышать в их сторону. Князь Содзёбо был очень ревнив, и потому не стоило нарываться на неприятности.

Сам же князь отдыхал под навесом в дальнем конце поляны. Сейчас он принял свой излюбленный облик огромного человека с красной кожей, покрытой узорами древних, как мир, защитных заклинаний. Роскошное шёлковое хаори было украшено причудливой вышивкой, изображавшей Хя́кки Яко́, Ночной Парад Сотни Демонов. Каждый год духи со всей округи шествовали к Лесу Скрытой Силы, чтобы выразить князю своё почтение. Уже совсем скоро должна была настать заветная ночь, и князю, похоже, не терпелось дождаться этого события. В огромных крепких пальцах князь Содзёбо сжимал деревянную стопку, наполненную сливовым вином. Глаза были закрыты – похоже, наслаждался музыкой.

Рё порыскал глазами вокруг. Серокожего, словно громадный валун, горного демона нигде не было видно, и потому ёкай не сумел сдержать тихого вздоха облечения. Сразу его демону не скормят, и то ладно.

Но стоило Рё приблизиться к князю, как тёмные, словно дно бездны, глаза обратились на него. Рё тут же поспешил опуститься на колени и распластаться перед князем в самом почтительном поклоне. Травинки защекотали нос, и Рё едва сдерживался, чтобы не чихнуть. Ему показалось, что прошла целая вечность, пока князь наконец изволил обратиться к нему.

– Вот и ты, – рокочущий бас князя прокатился по поляне. Рё разогнулся и уселся прямо на траву, поджав лапы под себя – он не преступник, чтобы стоять перед князем на своих двоих. – Не думал, что вернёшься так скоро. Чем порадуешь меня в этот чудесный вечер?

Рё позволил себе немного расслабиться. Похоже, князь находился в добром расположении духа, а на бо́льшую удачу ёкай и рассчитывать не смел.

– У меня есть новость, которая заинтересует вас, князь, – начал Рё.

Содзёбо осушил рюмку. Стоявший неподалёку прислужник с бледно-зелёной, как брюхо рыбины, кожей тут же оказался рядом, подхватил рюмку и снова наполнил её из пузатого кувшина.

Когда пальцы князя сомкнулись на рюмке, он снова заговорил:

– Нашёл?

– Да, князь.

– Прекрасно! – С этими словами Содзёбо протянул свободную руку. Огромная ладонь раскрылась, словно чашечка какого-то хищного цветка.

Видя, что Рё медлит, князь нахмурился. Чтобы не усугублять своё положение ещё больше, ёкай принялся объяснять:

– Я нашёл Кёсин, как вы и велели, князь. Но…

– Не принёс его, так? – перебил Содзёбо, не дав и шанса оправдаться. На лицо его набежала тень, а от взгляда, и без того внушавшего опасения, затряслись лапы. – Отвечай.

– Не принёс, – прошелестел Рё.

Только теперь он понял, что голос его прозвучал в полной тишине. Музыка смолкла, и Рё ощутил на себе недовольные взгляды наложниц. Если князь разгневается, то достаться может и им тоже.

– Но зато я нашёл кое-кого ещё, – поспешил добавить Рё, пока над Лесом Скрытой Силы не разразилась самая настоящая буря. – Человека, которого вы жаждали отыскать не меньше, чем зеркало.

Теперь во взгляде князя заблестел интерес. Он взмахом руки отпустил наложниц – по траве зашуршали полы дорогих одежд – и наклонился ближе к Рё.

– Говори, – смерив его подозрительным взглядом, приказал Содзёбо. – И если я заподозрю в твоих словах хотя бы каплю лжи, наступления ночи ты уже не увидишь.

Рё с трудом сглотнул и принялся рассказывать о встрече, которая произошла каких-то жалких несколько часов назад. Он старался не упускать ни малейшей подробности: описал, как изменилось лицо того молодого монаха, как только он взглянул в зеркало, как в отражении промелькнул демонический лик со сверкающими глазами, от одного воспоминания о котором по-прежнему становилось не по себе…

Князь слушал очень внимательно. Пока Рё говорил, напряжение, исказившее черты лица князя, уступало место сосредоточенности. Даже когда ёкай закончил свой рассказ, князь не пошевелился и ни разу не моргнул – настолько глубоко, похоже, он погрузился в свои мысли.

Наконец Содзёбо встрепенулся и опрокинул в себя очередную рюмку. Но когда прислужник дёрнулся, чтобы снова наполнить её, князь покачал головой. Слуга с почтением поклонился и, прихватив с собой бутыль, засеменил прочь.

– Если его и впрямь все эти годы прятали среди монахов, тогда ничего удивительного, что поиски ни к чему не привели, – пробормотал князь себе под нос. Но Рё неотрывно следил за каждым его движением, и эти слова не ускользнули от его внимания.

Он до сих пор не мог взять в толк, зачем князю искать какого-то человека. Все знали, что тэнгу сильнее прочих ёкаев недолюбливали людей, считая их причиной множества бед, обрушившихся на Тейсэн – в том числе и оскудения магии. Но князю Содзёбо не было дела до досужих домыслов, раз за столько лет его желание вести поиски так и не ослабло. Напротив, он был готов простить Рё, что тот не принёс ему Кёсин – зеркало, которое князь желал вернуть уже давно, – за одни лишь сведения о нужном ему человеке. Значит, тот и впрямь был очень важен для князя.

И Рё непременно собирался выяснить почему.

– Где сейчас этот монах? – От неожиданного обращения князя погрузившийся в свои мысли Рё вздрогнул.

– В Ганрю. Мы условились, что я вернусь за зеркалом сегодня в час Крысы. Он поклялся именем Владыки, что отдаст зеркало.

К изумлению Рё, князь расхохотался.

– Глупый мальчишка! Такими клятвами не разбрасываются на пустом месте.

– Ему зачем-то понадобилось зеркало, – припомнил Рё. – И он пытался убедить меня, что не обманет и вернёт его.

– Что же, это только облегчит тебе работу. – В глазах князя мелькнул хищный блеск, от которого Рё стало не по себе. – Возвращайся в Ганрю и не спускай с монаха глаз. А когда представится удобный случай, убеди его прийти сюда – вместе с Кёсин, разумеется. Сделаешь, как велено, и можешь быть свободен.

Рё замер на месте, не в силах поверить в услышанное.

– Вы правда отпустите меня, князь? – с трудом выдавил он.

– Содзёбо всегда держит своё слово, – последовал надменный ответ, и более Рё не удостоился даже взгляда.

Пока князь не передумал, ёкай поспешил убраться с поляны. Прежде чем пуститься в обратный путь, он хотел немного отдохнуть и захватить в дорогу какой-нибудь снеди – охотиться в здешних лесах толку не было. Всю лучшую дичь забирали себе тэнгу, а есть всякую падаль он был не намерен.

Помощник повара узнал его и помог собрать небольшой узелок, куда положил несколько лепёшек, рисовых колобков и парочку вяленых рыбин. Бо́льшим разжиться Рё попросту не успел. На кухню заявилась одна из наложниц, которая всё ещё была сердита на сорванную игру на сямисэнах, и, провожаемый её бранью, Рё поспешил отправиться восвояси.

Глава 1. Уми

Воды реки Ито утягивали Уми всё глубже на дно, а глазастые тени надвигались со всех сторон всё плотнее. Когда первая из них коснулась запястья, Уми с трудом сдержалась, чтобы не вскрикнуть.

Теперь она начала жалеть о том, что так опрометчиво сунулась в воду. Появление матери обрушилось на неё, словно ледяной дождь, убивающий молодые и неокрепшие всходы на полях. Ей лишь хотелось оказаться от этой женщины как можно дальше.

И понять, почему она так жестоко поступила с ней. Почему ушла тогда, не сказав ни слова.

«Покажите мне, – мысленно воззвала Уми к теням, перебегая взглядом от одного зыбкого лица к другому. – Я должна знать…»

Но закончить мысль Уми не успела. Тени протянули к ней свои призрачные руки – и она начисто забыла и об охватившей её злости, и о немигающих взглядах, на дне которых сумела различить отблески давно минувшего. Как и тогда, в пруду, перед глазами поначалу замелькала нескончаемая вереница смазанных образов – так осенний шквалистый ветер срывает пёстрые листья с деревьев и уносит их вдаль.

Но в следующий миг перед внутренним взором Уми раскинулась гладь реки, укутанная ночным мраком. По воде плыла лодка, на носу её, разгоняя тьму, висел бумажный фонарь. В лодке сидели двое – мужчина и женщина. Когда свет озарил бледные лица людей, Уми узнала в них своих отца и мать.

– Миори, – проговорил отец, как показалось Уми, с затаённой в голосе глубокой печалью. Такого тона у отца ей ещё не доводилось слышать, и потому Уми сделалось страшно от охватившего вдруг острого чувства неминуемой беды. – Может, не стоит с этим спешить? Я найму лучших лекарей из столицы или даже из Глэндри, только, прошу…

– У нас нет на это времени, – голос матери был сдавленным, будто она сдерживала слёзы, но слышалась в нём и решимость. Уми с горечью узнала в этой интонации свойственное себе упрямство следовать пути, который избрала, и никуда с него не сворачивать.

Мать хотела сказать что-то ещё, но видение переменилось так же неожиданно, как и началось. Теперь с неба ярко светило солнце, а от широкой реки остался лишь её небольшой приток, на берегу которого сидели женщина и девочка лет шести.

– Мама, почему же мы раньше не пошли в балаган? – Девочка носилась вокруг матери, а та, бледная, будто только что увидела жуткого духа, опустилась на траву. – Тут так здорово!

«Почему снова она?» – хотела закричать Уми, но не смогла выдавить из себя ни звука. В видениях теней она была не более чем безмолвным призраком – отголоском будущей жизни, в которой мать отказалась от неё.

– Что с тобой? – маленькая Уми вдруг замерла возле матери и требовательно заглянула ей в лицо. – Тебе плохо?

– Вовсе нет, – слабо улыбнулась Миори Хаяси. – Просто хочу полюбоваться горами вместе с тобой.

Она похлопала по траве подле себя.

– Садись-ка. Я хочу рассказать одну историю. Думаю, она тебе понравится. Как-то на свете жила одна принцесса…

Но услышать продолжение рассказа Уми так и не довелось. Всё перед глазами снова смешалось, и на сей раз она оказалась в саду родного дома – видимо, то было воспоминание сущностей из пруда.

Мать сидела на берегу совсем одна. Глаза у неё были покрасневшими и припухшими, будто она долго плакала. Вечерний ветерок развевал выбившуюся из причёски прядь, но Миори Хаяси глядела прямо перед собой и, казалось, совсем ничего не замечала вокруг.

Когда рядом с ней вдруг выросла небольшая тень, Миори даже не вздрогнула. Не оборачиваясь, женщина сдавленно проговорила:

– О-Кин, дай мне слово, что позаботишься о ней.

Дзасики-вараси опустилась рядом. Такого мрачного лица у ёкай Уми не видела, даже когда ворюга Сан навлёк на них гнев тэнгу из Леса Скрытой Силы.

– О-Кин обещает, – глухо ответила ёкай. – Но больше О-Кин беспокоится за тебя.

– Не стоит, – мать ласково улыбнулась ей. – Ты не хуже меня знаешь, что есть вещи, которые мы не в силах предотвратить.

– Это не так! – горячо воскликнула дзасики-вараси, и её тёмные глаза заблестели от подступивших слёз. – К ночи О-Кин успеет собрать духов со всей округи, и вместе мы прогоним эту дрянь!

Но Миори лишь тяжело вздохнула и покачала головой.

– Она стала намного сильнее, чем прежде. Такого врага не победить грубой силой…

Как Уми ни старалась, она не могла взять в толк, о чём шла речь. У неё не оставалось ни малейших сомнений, что этот разговор был важен, но его смысл ускользал, словно юркий сверчок из сачка.

Неожиданно стопы Уми прорезала боль, и видение снова оборвалось. Но на сей раз ему на смену не пришло новое. Окружавшие Уми тени исчезли, словно их никогда не было. Зато порезанные камнями ноги снова пронзила острая боль – и Уми опустила голову.

Из глубины на неё уставилась пара налитых злобой глазок. Лодыжки Уми обхватили крепкие, покрытые склизкими перепонками пальцы.

Похоже, кровь разбудила спавшего на глубине реки ка́ппу.

От нехватки воздуха мучительно сдавило виски. Но Уми всё же нашла в себе силы, чтобы как следует дёрнуть ногой – и удар пришёлся точно в цель. Не ожидавший отпора каппа отпрянул, держась за плечо, и злобно зашипел. Но вместо ругательств у него из клюва вырывались одни пузыри.

В другой ситуации это зрелище позабавило бы Уми, но только не теперь. Это на суше каппа был слаб и почти безобиден, но сейчас он находился в родной стихии и потому стал гораздо сильнее. И опаснее.

Не дожидаясь, пока каппа придёт в себя, Уми быстро заработала ногами, устремившись к слабому зеленоватому свету, где был воздух – и вся её жизнь. Хвала Дракону, что она не последовала за тенями далеко на глубину, и потому вскоре смогла вынырнуть, жадно хватая ртом воздух.

Но каппа набросился на неё со спины и снова утянул под воду. Его когтистые пальцы больно вцепились в спину, и крик Уми потянулся к поверхности вереницей пузырей. Вместе с воздухом, без которого ей была уготована верная смерть.

На границе видимости мелькнула тень. Похоже, ещё один каппа учуял кровь и теперь спешил разделить с собратом нежданное угощение.

Но нет, Уми не желала, чтобы всё для неё закончилось вот так. Стать ужином для ёкаев, что может быть унизительнее! В конце концов, на зов её силы отзывается стихия воды. Быть может, если обратиться к ней, вода защитит её – как тогда, в святилище Поющих Сверчков?

«Помоги мне, Симидзу!» – мысленно взмолилась Уми, пытаясь сбросить с себя каппу. Теперь она знала имя стихии и надеялась, что та ответит.

Но река молчала. Силы покидали Уми, перед глазами замелькали тёмные пятна. Почуяв, что жертва ослабла, каппа крепко обхватил Уми поперёк груди, выдавливая остатки воздуха, а затем потащил за собой на дно.

Уми могла лишь трепыхаться в его хватке, словно вытащенная на сушу рыбина. В ушах начало шуметь, тьма застилала взор, а тело разом стало тяжёлым, будто каменным…

Но в угасающем сознании неожиданно ярко возникли слова:

«То, что ками расценили как подношение, забирать нельзя, иначе быть беде».

Уми не помнила, кто мог сказать ей такое и где. Но теперь это было неважно. Сама толком не сознавая, что делает, Уми стянула с запястья браслет из драконьей слезы, который ей подарил Ёсио, и выпустила его из слабеющих пальцев.

«Прими его, – мысли путались, но Уми настойчиво продолжала твердить про себя нужные слова, точно молитву. – Прими моё подношение, Симидзу, и помоги, прошу…»

Когда второй каппа вцепился ей в ноги и провёл по ранам своим поганым языком, Уми уже не смогла найти в себе сил, чтобы сопротивляться. Темнота обступала со всех сторон, всё внутри пылало огнём от недостатка воздуха…

Но вдруг хватка ёкая разжалась, и какая-то сила вытолкнула Уми наверх. Миг – и вспененные воды реки оказались прямо под ней, а сама Уми словно зависла на гребне волны, которая вскоре с грохотом обрушилась вниз.

Всё закрутилось, утонуло в шуме реки, и на глаза Уми опустилась темнота.

* * *

Очнулась она уже на берегу. Откашливаясь от воды, которая попала в нос и в рот, Уми с трудом села и огляделась. Кривая сосна, раскинувшая ветви прямо над головой, показалась Уми знакомой. Похожая росла на склоне у самых окраин Отмели.

Но как она оказалась здесь? Неужели сила стихии протащила её против течения реки?

Как бы то ни было, вода всё же помогла ей. Уми не только сумела сбежать от голодных ёкаев, но и оказалась не так уж далеко от дома. Она припомнила, что на вершине склона была протоптана небольшая тропка, по которой можно добраться прямо до усадьбы Хаяси. Идти по улице босиком и в насквозь промокшей одежде точно не стоило. По словам Томоко, в городе сейчас неспокойно, а нарываться на неприятности Уми не хотела. Пройти по задворкам квартала будет наилучшим решением.

Порезанные камнями стопы и царапины на спине, оставшиеся от когтей каппы, неприятно саднили. Но даже боль не сумела заглушить вереницу мыслей, от которых Уми не могла отделаться. Из головы не шёл странный разговор между отцом и матерью и обещание О-Кин. Кого ёкай поклялась защитить? Неужели её, Уми?

И балаган, снова этот Владыкой про`клятый балаган! Уми будто наяву вновь услышала насмешливый голос ведьмы: «Ты совсем ничего не знаешь, девочка. Не знаешь, что предательство впиталось в твою суть вместе с молоком матери, бежит по жилам вместе с кровью трусливого отца…»

Уми отчаянно замотала головой, силясь отогнать непрошеные воспоминания о том вечере в балагане. Но отрицать правоту слов ведьмы всё же не могла.

О том, что произошло почти четырнадцать лет назад, когда ушла мать, Уми знала лишь со слов отца. Долгие годы она собирала слухи, которые могли бы пролить свет на случившееся, но так толком ничего и не смогла выяснить. Поговаривали, что Миори Хаяси просто устала от жизни с якудза и сбежала – одна или нашёлся провожатый, тут уже местные сплетники пускались кто во что горазд.

Но факт оставался фактом: однажды мать просто исчезла, собрав немного вещей и прихватив несколько украшений из своего приданого, – и больше о ней никто ничего не слышал. И никто не видел. До сегодняшнего дня, пока она не надумала вернуться обратно…

От невесёлых размышлений Уми отвлёк тихий плеск, раздавшийся неподалёку. Она повернулась к реке. Её внимание приковал к себе омываемый волнами валун, покрытый водорослями. Поначалу из-за блеска воды показалось, что он приближается к берегу.

Но вскоре девушка поняла, что ошиблась. Никакой это был не камень. Над кромкой воды злобно блестели налитые кровью глазки, уставившиеся прямо на Уми.

Похоже, каппа так и не смирился с тем, что добыча ускользнула прямо у него из-под клюва. Нужно убираться подальше от реки, и как можно скорее.

С трудом справившись с очередным приступом кашля – раздражённое горло словно кошки изнутри драли, – Уми побрела прочь. Босые израненные ноги мучительно ныли, и Уми, согнувшись, словно древняя старуха, принялась взбираться на песчаный склон. Она не оглядывалась: даже если каппа станет преследовать её, на суше ни за что за ней не угонится.

Наверху вдруг затрещали кусты. Уми замерла, уцепившись за торчавшую из склона корягу. Неужели запах её крови учуял ещё какой-то находившийся поблизости дух?

Но когда из-за веток показалось сердитое кукольное личико О-Кин, Уми не смогла сдержать вздоха облегчения.

– Вот ты где, – проворчала дзасики-вараси, протягивая руку. Уми ухватилась за прохладную и гладкую ладошку, и ёкай с лёгкостью вытянула свою горе-подопечную на вершину склона, словно та весила не больше шкатулки с рукоделием.

Песок и мелкие камешки посыпались вниз, на берег, и Уми обернулась.

Каппа уже вылез из воды и теперь, ощерившись и смешно задрав голову, глядел прямо на неё из-под тяжёлых зеленоватых век.

О-Кин хмыкнула и взмахнула рукой. Земля под ногами каппы вдруг вздыбилась, и ёкай с громким плеском упал в реку. Уми с равнодушием смотрела, как расходились круги на том месте, где скрылся дух.

Больше каппа не показывался.

– Тебя уже все обыскались, – голос О-Кин был ледянее ветра, что холодил промокшую до нитки Уми. – Идём.

И, спрятав руки в рукава кимоно, ёкай зашагала по тонкой, едва заметной тропинке, вившейся между соснами.

– Спасибо, – с запозданием проговорила Уми, едва поспевая за дзасики-вараси. Идти было больно: в порезы от камней забился песок. С каждым новым шагом земля будто бы вгрызалась в израненные стопы.

Ёкай хмыкнула в ответ.

– О-Кин всегда рада случаю насолить каппам, – надменно задрав подбородок, возвестила дзасики-вараси. – Они глупы и прожорливы. Умный не стал бы лезть к тому, кого защищает О-Кин.

– Значит, ты до сих пор исполняешь обещание, которое дала моей матери?

Ёкай замерла и смерила её удивлённым взглядом. Но в следующее мгновение, словно прочитав что-то в лице Уми, сделалась мрачнее тучи, которая вот-вот готовилась пролиться дождём.

– Вот потому-то О-Кин и терпеть не может водных духов. Они болтливее служанок в усадьбе Хаяси.

– А что ещё ты ей пообещала? – продолжила допытываться Уми, когда ёкай замолчала. Девушка дрожала от холода, ноги мучительно ныли, но, видит Дракон, откладывать этот разговор больше было нельзя. –  Уж не запечатать ли мою силу?

– Догадалась, значит, – проворчала дзасики-вараси, отвернувшись. Уми удивлённо захлопала глазами: она и подумать не могла, что добиться признания от О-Кин будет настолько легко.

Но следующие слова ёкай огорошили ничуть не хуже, чем купание в ледяной воде:

– Только это не О-Кин наложила печать. О-Кин лишь обеспечивала тебе защиту, как и обещала.

– Тогда кто это сделал? – Уми обхватила себя руками, чтобы хоть немного согреться, но вскоре осознала, что дрожала вовсе не от холода.

Ёкай поморщилась.

– О-Кин не может сказать. Но ты сама скоро обо всём узнаешь.

Сколько бы Уми ни билась, ответ О-Кин оставался прежним. Наконец, оставив попытки разговорить дзасики-вараси, Уми спросила:

– Как ты узнала, где искать меня?

– О-Кин почувствовала, как волнуется река. Живущие в воде ками и духи хотели познакомиться с тобой, вот и слетелись к Ито со всей округи.

От одного лишь воспоминания о бездонных глазах теней Уми стало не по себе, и потому она поспешила сменить тему:

– В вечер представления я видела тэнгу в балагане. Что там произошло? Вам удалось изловить Сана? Усадьбе больше ничего не угрожает?

Стоило Уми упомянуть имя вора, как личико О-Кин перекосило от досады:

– Хозяева леса всегда держат своё слово. О-Кин передала им вора и награбленное, а они оставили нас в покое, как и обещали. Только этот… гад всё-таки успел поглотить чешуйку Сэйрю и спалить целый шатёр. Но тэнгу всё равно его изловили.

– И что с ним теперь станется?

Несмотря на вероломство Сана, Уми всё равно было немного жаль непутёвого духа. Он мог бы спокойно прижиться в усадьбе, если бы не рвался к власти и силе. Сан по собственной глупости погубил себя – и мог утянуть за собой их всех.

– Если ему удастся убедить князя Содзёбо, что живым он окажется куда полезнее, то останется до поры на службе в Лесу Скрытой Силы, – с явной неохотой ответила ёкай. Похоже, вспоминать о встрече с тэнгу ей хотелось не больше, чем отвечать на вопросы Уми о её матери. – О-Кин слышала, что многие духи, перешедшие дорогу тэнгу, были вынуждены заключить с князем договор, чтобы он помиловал их.

Упоминания князя Содзёбо в последнее время доводилось слышать всё чаще, и это отчего-то навевало тревогу. Уми даже себе не могла объяснить, в чём тому причина. Словно в имени того, кто стоял над духами Тейсэна, сгустился злой холод скованных морозом зимних ночей, вся тьма, которая заставляла забыть о тепле и солнце…

Когда впереди раздались чьи-то торопливые шаги, Уми замерла. Но стоило ей заслышать встревоженный голос Сибаты, звавшего её, напряжение заметно ослабло.

Вскоре на тропинке показался и сам Сибата. Лицо его было покрасневшим, на лбу блестели жемчужинки пота – похоже, всё это время он бегал по округе и искал её.

– Молодая госпожа Хаяси! Вы не ранены? – на одном дыхании выпалил Сибата, поравнявшись с ней.

– Ничего серьёзного, просто немного… поцарапалась.

– Идёмте скорее, я отведу вас домой.

Уми посмотрела туда, где мгновением ранее стояла О-Кин, но, как и ожидалось, ёкай уже и след простыл. Дзасики-вараси не любила покидать дом, а за последние несколько дней ей пришлось сделать это дважды – чтобы защитить всю усадьбу от гнева тэнгу и чтобы теперь помочь Уми отвязаться от оголодавшего каппы.

* * *

До забора, окружавшего усадьбу Хаяси, они добрались быстро. Даже с такого расстояния до слуха Уми донеслись встревоженные голоса братьев клана и прислуги. Ну и наделала же она шуму!

– Ничего не рассказывай отцу, – попросила она Сибату. – И передай остальным, чтобы держали языки за зубами. Как улягутся волнения в городе, погуляете в идзакая за мой счёт.

Сибата заверил, что всё сделает, и его слова немного успокоили Уми, хотя она до сих пор испытывала мучительный стыд за свою несдержанность. Убежала из дома босая и зарёванная, словно глупая девчонка! Такое поведение не пристало дочери главы клана Аосаки. Оставалось лишь надеяться, что за прочими, куда более серьёзными событиями, случившимися в Ганрю в последние дни, её опрометчивое бегство быстро позабудется.

На стук в ворота отворили почти сразу – видать, поджидали возвращения Уми. Дежуривший у ворот брат не сказал ни слова, лишь почтительно поклонился. И вообще никто не заговорил с ней, кроме Нон, которую Уми сразу же послала за водой, бинтами и мазью. Чтобы не натащить в дом песок, следовало сначала промыть и обработать раны на стопах. А потом уже заняться следами когтей на спине.

Уми уселась на веранде, постаравшись придать своему лицу самое непринуждённое выражение, будто бы купание в ледяной реке было для неё делом привычным. Расторопная Нон не заставила себя долго ждать, и в течение нескольких болезненных минут, пока она промывала раны на ногах, а потом наносила на них пахнущую травами мазь, Уми не могла больше сосредоточиться ни на чём ином.

Наконец, когда первая часть мучений осталась позади, Уми в сопровождении Нон заковыляла к себе. В доме стояла непривычная тишина: даже на кухне не слышалось привычной возни Томоко и служанок, помогавших с готовкой. Должно быть, домоправительница всё ещё находилась в комнате матери. Похоже, Томоко и впрямь оказалась единственной, кто по-настоящему обрадовался возвращению своей госпожи.

Все мысли о матери Уми по привычке постаралась задвинуть в самый дальний уголок сознания. Но ничего не вышло. Воспоминания водных сущностей поколебали уверенность в том, что мать по злому умыслу или по легкомыслию могла бросить их с отцом. Судя по тому, что увидела Уми, Миори Хаяси по-настоящему любила их – и её искренние слёзы, и дрожавший от волнения голос были тому подтверждением.

Может, и впрямь стоило поступить так, как Дзиэн совсем недавно советовал Ямаде? Отринуть обиду, чтобы она не мешала ясно видеть происходящее… Но Уми не могла заставить себя сдвинуться с места – даже после того, как Нон обработала и забинтовала царапины на спине и помогла переодеться и высушить волосы полотенцем.

Комната матери была совсем рядом – надо только выйти в коридор и миновать двери, ведущие в комнату Томоко. Но никогда прежде столь малое расстояние не казалось Уми таким непреодолимым.

Она надеялась, что водные сущности помогут развеять тревогу, но видения лишь повергли сердце в ещё большее смятение. Уми не знала, что ей делать и за что взяться. Прислушивалась к голосам, доносившимся со двора: не вернулся ли отец? Или Ёсио, с которым Уми, несмотря на случившееся, всё-таки жаждала поговорить. Узнать, почему он так поступил. Попытаться понять, что сподвигло его на предательство.

И куда запропастился Ямада? С самого утра от него никаких вестей, и Уми это тревожило куда сильнее, чем она готова была признаться даже самой себе. За эти дни она привыкла к тому, что Ямада постоянно находился рядом – немногословный и надёжный, всегда готовый прийти на выручку.

С другой же стороны, Уми была рада, что никто, кроме слуг и братьев клана, не видел её слёз. Больше она такого позора не допустит.

Безрадостные размышления Уми прервал знакомый голос, донёсшийся со стороны окна:

– Никогда не слышал, чтобы молодые девушки столько вздыхали.

Уми вздрогнула и обернулась. Ставни на окне были раздвинуты, и в щели между ними виднелась киноварно-красная морда обезьяна, с которым они встретились в балагане. Не по-звериному умные глаза ярко блестели, с интересом наблюдая за Уми.

– А я никогда не слышала, чтобы звери разговаривали, – нашлась она с ответом. – Что ты здесь делаешь?

Обезьян одним ловким прыжком перемахнул через окно и оказался в комнате.

– Да вот осматривался и решил заглянуть ненадолго. Поблагодарить за помощь.

– Вот Ямаду и благодари, это он помог твоим друзьям. Я тут совершенно ни при чём, – пожала плечами Уми. Приписывать себе чужие заслуги она бы не стала. – Это он притащил тебя сюда?

– Не притащил, а привёл, – с видом оскорблённого достоинства осклабился макак. – Я был пленником балагана, и больше мне пока некуда податься.

Уми смерила его задумчивым взглядом. Появление обезъяна ненадолго отвлекло от тяжёлых мыслей, но с его уходом они обязательно вернутся в прежнее русло. И Уми очень хотела бы этого избежать. Отсрочить неотвратимое хотя бы ненадолго.

– Тогда, может, расскажешь о себе? – предложила она. – Раз уж ты теперь живёшь в доме моего отца.

Дважды макака просить не пришлось. Он с готовностью уселся, подтянув колени к груди.

– Это справедливо, – кивнул он и чуть наклонил голову в приветственном жесте. – Меня зовут Тэцудзи, и на мне лежит заклятие.

Глава 2. Тэцудзи

На лице Уми Хаяси не отразилось изумления. Похоже, она с самого начала догадывалась, что Тэцудзи не был простым зверем. Но она смерила его таким тяжёлым и подозрительным взглядом, что принц окончательно растерялся.

Прежде ему не доводилось испытывать в присутствии женщин ничего подобного. Тэцудзи всегда мог найти подход к даме любого возраста и положения в обществе. Все они млели, когда он улыбался и говорил им какие-нибудь приятные мелочи, вроде: «Ваш нежный голос ласкает мой слух, как журчание первого весеннего ручейка…»

Но Уми Хаяси могла кого угодно вывести из равновесия одним своим надменным видом. Она была ладно сложена и мила лицом, но у принца, даже будь он в человеческом облике, не возникло бы и мысли приударить за ней.

«Интересно, находились ли вообще такие смельчаки?» – гадал Тэцудзи, исподтишка рассматривая Уми. Между тёмными бровями пролегла глубокая морщинка, тонкие пальцы рассеянно теребили край рукава рубахи. На лице её не осталось ни следа недавних слёз. Обычно девушки стыдились плакать при посторонних – и особенно при прислуге. Должно быть, этим утром что-то по-настоящему потрясло Уми.

Теперь же девушка чинно сидела напротив принца, прямо у низенького столика, на котором стояло несколько шкатулок. В похожих его мать хранила украшения. В комнате сильно пахло лекарственной мазью, и Тэцудзи припомнил, как служанка на веранде помогала Уми накладывать бинты на ноги. Принцу было любопытно, где она могла так пораниться, но допытываться ни о чём не стал. Вряд ли Уми стала бы с ним откровенничать.

Из-под рукава белой рубахи безо всякого рисунка виднелась морда дракона, который был вытатуирован на предплечье Уми. Нетрудно догадаться, к какой прослойке общества принадлежала семья девушки. Чем дольше принц глядел на иредзуми, тем сильнее становилось желание схитрить и не открывать Уми всю правду о себе. Она якудза, и слухи об этих людях ходили самые разные. Но все сводились к тому, что ради выгоды якудза готовы многим поступиться. Вдруг Уми или кто-то из её семьи решит взять Тэцудзи в заложники и требовать выкуп с императорской семьи?

С другой стороны, особого выбора у принца не было. Без подсказки Уми вряд ли Ямада вмешался бы и спас его и пленных ёкаев от белой ведьмы и её прихвостня Араки. Теперь духи были свободны, а принц – в безопасности, под защитой якудза и владеющего колдовством монаха. Ответить ложью и недоверием на помощь было бы со стороны Тэцудзи величайшей неблагодарностью. Пускай помощь эта пришла с той стороны, откуда ожидалось меньше всего.

Наконец, сумев побороть все одолевавшие его сомнения, Тэцудзи принялся пересказывать Уми всё, что с ним приключилось: с того самого злополучного дня, как его пытались отравить странным чаем.

Стоило Уми заслышать, кто на самом деле сидел перед ней, как она недоверчиво поджала губы. В этот миг Тэцудзи понял, что убедить её будет куда сложнее, чем Ямаду. Вчера ему пришлось открыться монаху, ведь тогда, в балагане, он дал слово, что не утаит от него правды. В обмен на помощь принц готов был пойти на многое, лишь бы оказаться подальше от этого прокля́того места. Хотя Ямада и оказался поражён рассказом Тэцудзи, но не усомнился в его словах – будто и впрямь откуда-то знал, что за личиной говорящего обезьяна скрывался не простой оборванец, но сам наследный принц.

Пока Тэцудзи говорил, Уми молчала, хмуро уставившись в пол. Больше она не выказывала недоверия, но и преклонить голову не спешила.

– Говоришь ты складно, не могу не признать, – хмыкнула Уми, когда Тэцудзи наконец закончил свой рассказ. – Вот только в то, что ты и впрямь наследный принц, не стану скрывать, верится с трудом. Но если бы ты смог чем-то подтвердить свои слова…

И впервые за всё время их беседы Уми посмотрела прямо на него: упрямство так и сверкало в не по-женски суровом взгляде.

Тэцудзи же замялся, гадая, какие доводы помогли бы ему перетянуть эту упрямицу на свою сторону.

– Раз одного моего слова недостаточно, то, думаю, вряд ли тебя убедит список фамилий приближенных ко двору знатных семей и самурайских родов, которые мой наставник заставлял зубрить, сколько я себя помню, – невесело усмехнулся Тэцудзи.

– Отчего же? – задумчиво протянула Уми. – Моя мать родилась в столице, в богатой самурайской семье. Они с отцом бежали от войны и так оказались в Ганрю. Если среди тех, кого ты назовёшь, я услышу фамилию матери, под которой она ходила в девичестве, то поверю, что ты и впрямь наследный принц.

От изумления у Тэцудзи едва не отвисла челюсть. Он наудачу ляпнул первое, что пришло на ум. Кто бы мог подумать, что якудза из далёкой восточной провинции окажется потомком самурайского рода? Если, конечно, мать Уми не приукрасила своё происхождение, чтобы впечатлить сватов и семью жениха.

Уми испытующе смотрела на него и ждала. Тэцудзи вполне мог не отвечать – он не обязан был оправдываться перед этой якудза! Но теперь в нём взыграл азарт: принцу хотелось доказать, что Уми заблуждалась на его счёт.

И он принялся заученно твердить имена, обладателей которых за долгие годы жизни во дворце знал если не близко, то в лицо. Кого-то ему доводилось видеть на приёмах отца, иные приходили с прошениями во дворец… Император считал, что каждый правитель должен быть хорошо осведомлён о том, кто ему служит и как долго. Поэтому его сыновей учили запоминать не только фамилии, но и семейные гербы того или иного рода. По одежде и регалиям можно многое узнать о человеке, даже не спрашивая его имени.

Длинный список фамилий вельмож и самураев перевалил уже за половину, а в холодном взгляде Уми так и не мелькнуло ни тени узнавания. Наконец, когда принц закончил и перевёл дух, Уми лишь пожала плечами и отвела взгляд.

И это всё, чем она решила его удостоить?

Больше Уми ничем не выдала своего разочарования, но Тэцудзи это уже не волновало. Его охватила досада. Он был уверен, что никого не упустил: за годы учёбы эти знания накрепко засели в памяти.

– Я готов поклясться, что назвал всех придворных и самураев, которые до сих пор служат моему отцу, – Тэцудзи скрестил лапы на груди, показывая, что сам факт неверия Уми оскорблял его до глубины души. – Раз среди них не оказалось фамилии твоей матери, то я бы крепко задумался, так ли хорошо ты знала, кто она такая на самом деле.

Эти слова, похоже, пошатнули уверенность Уми. На лице её промелькнуло какое-то болезненное выражение – и тут же исчезло. Неужели своими доводами Тэцудзи, сам того не желая, попал точно в цель?

В комнате повисло напряжённое молчание. Принц подумал было, что Уми обидели его слова и теперь она вообще больше не заговорит с ним. Но она всё-таки первая нарушила тишину:

– Фукуи. Отец говорил, что она из рода Фукуи.

Она. Не «матушка» и даже не «моя мать», а простое и безликое местоимение, за которым могло не скрываться ничего. Или же таилось столько невысказанных чувств, которые неспособно в себя вместить ни одно слово в любом человеческом языке.

Но лезть не в своё дело Тэцудзи не собирался. Куда больше его заинтересовала названная Уми фамилия.

– Это невозможно, – покачал головой он. – Хотя в исторических трактатах имя Фукуи встречалось мне довольно часто. Когда-то этот род и впрямь славился доблестными воинами, которые состояли в личной императорской гвардии. Но слава Фукуи давно померкла и осталась в прошлом: больше ста лет назад род прервался. Последний из Фукуи умер в ссылке на островах, не оставив потомков.

Уми ничего на это не ответила: лишь ещё яростнее принялась теребить край рукава, словно это могло хоть как-то помочь примириться с тем, что она сейчас узнала. С лица её окончательно сошли все краски, глаза потускнели. Сыграть такое искреннее смятение вряд ли было бы под силу простой девице, пускай она и мнила себя отпрыском старинного самурайского рода. Выходит, чувства её и впрямь оказались неподдельными. Какое, должно быть, разочарование охватило теперь Уми, когда она выяснила: её мать оказалась вовсе не той, за кого себя выдавала.

Тэцудзи хорошо знал приторную горечь этого чувства. Пока велись поиски брата, каждая история о чудесном спасении от цунами заставляла сердце трепетать в предвкушении: вот-вот вернётся Такаси и они снова заживут как прежде. Но дни тянулись друг за другом так же неумолимо, как скользила луна по ночному небосклону, и через месяц поиски наследного принца Тайга-но Такаси прекратились. В день, когда отец объявил по всей империи траур по безвременно погибшему старшему сыну, в сердце его выжившего брата словно что-то навсегда отмерло.

Словно море забрало себе не только жизнь одного наследного принца, но и душу второго…

Уми вдруг хлопнула себя по коленям, и этот резкий звук заставил Тэцудзи встрепенуться.

– Что ж, пока не доказано обратное, сойдёмся на том, что ты не солгал.

Он поднял на неё глаза. К тому моменту, похоже, Уми окончательно взяла себя в руки, и ничто больше не выдавало её смятения, кроме небольшой морщинки, которая залегла между бровей. Она не стала возвращаться к разговору о матери, и Тэцудзи не настаивал. Его это не касалось.

– И на том спасибо, – отозвался принц, отвесив ей шутливый поклон. Пока что ему терять нечего, он же обезьяна. А напряжение, повисшее между ними, его проделка всё же немного разрядила: на лице Уми мелькнула тень улыбки, отчего Тэцудзи почувствовал облегчение.

– Что от тебя хотел Рюити Араки? – вдруг огорошила его новым вопросом Уми.

Тэцудзи засопел, спешно придумывая объяснение, которое могло бы удовлетворить Уми. Вторжение чужака в соломенной шляпе он решил выставить как неудачное покушение на свою жизнь. Ни к чему якудза было знать о Фусецу. Принц даже Ямаде не рассказал о мече – в конце концов, эту тайну знали далеко не все приближённые императора. Даже он сам, наследный принц, ни разу Фусецу в глаза не видел, настолько ценным и древним было это оружие!

– Не имею ни малейшего понятия, – с нарочитой беззаботностью пожал плечами Тэцудзи. – Но из нашего пренеприятного разговора я сделал вывод, что колдуны хотят поквитаться с моим отцом за годы притеснений после восстания клана Мейга.

– И потому решили затеять новый мятеж, – продолжила его мысль Уми, хотя на лице её читалось явное сомнение. – Что ж, в этом и правда что-то есть. Под прикрытием бродячих артистов они могли много лет ездить по всей стране, не привлекая к себе внимания.

– Да и эта госпожа Тё не так проста, – поддакнул Тэцудзи. От одного лишь воспоминания о белой маске ведьмы его охватила дрожь, и потому он поспешил добавить: – Вот почему я должен как можно скорее вернуть себе человеческий облик и отправиться в столицу, чтобы рассказать обо всём отцу.

– И как ты намерен это сделать? – теперь в тоне Уми послышался искренний интерес.

– Отыскать Ямамбу и убедить её помочь мне. Я слышал, что она самая могущественная ведьма из всех ныне живущих.

Уми с сомнением поджала губы, но ничего на это не ответила. Да и откуда у якудза из провинции сведения, где искать горную ведьму? Те духи из балагана, Фуюмэ и Ясу, наверняка что-то знали, но Тэцудзи попросту не успел расспросить их – не до того ему было, когда они с Ямадой в любой момент могли попасться Араки или кому-то из его помощников. А теперь духи разбежались, и принц не имел ни малейшего представления, доведётся ли ему встретить их вновь.

Но Тэцудзи продолжал упрямо надеяться на свою удачу. В конце концов, раз он сумел сбежать из лап колдунов, то и до Ямамбы обязательно доберётся. Если бы логово горной ведьмы невозможно было отыскать, то откуда о ней могли разузнать простые люди вроде того же старика Кудо?

– Томоко сказала, ты был ранен, – вдруг снова заговорила Уми. – Это дело рук Рюити Араки?

– Нет, это тот тип в шляпе, который ворвался в мои покои.

В доказательство своих слов Тэцудзи вытянул лапу, замотанную свежей тряпицей. После дня относительно спокойной и сытой жизни рана стала тревожить его гораздо меньше. Поводов для радости в последнее время выпадало немного, поэтому Тэцудзи довольствовался и этой малостью.

Но тоска по привычной жизни всё ещё точила сердце. Если с ним что-то случится, матушка будет безутешна. Как-то она там теперь?..

Когда внизу раздались мужские голоса, Уми встрепенулась, прислушиваясь к каждому слову. Принц тоже навострил уши, но толком ничего не смог разобрать: с такого расстояния даже звериное чутьё оказалось бесполезным.

Похоже, вскоре любопытство всё же одержало над Уми верх, потому как она поспешила распрощаться с Тэцудзи и выскочила из комнаты. Принц даже и рта раскрыть не успел, как её торопливые шаги дробно застучали по лестнице.

Тэцудзи хмыкнул и почесал бок. С одной стороны, его так и подмывало последовать за Уми и узнать, куда она так мчалась. С другой же – это было не его дело, совсем не его.

Но когда этот довод его останавливал? Тэцудзи всегда делал что хотел, и порой даже собственный отец был ему не указ.

Если в огромном дворце принц в любой момент мог найти себе занятие по душе, то теперь, когда Уми и Ямада оказались его единственными невольными компаньонами, Тэцудзи откровенно заскучал. Монах спозаранку куда-то отправился и до сих пор не показывался в усадьбе, а теперь вот и Уми сбежала, ничего не объяснив. Наверняка подслушивает под дверьми отцовского кабинета, чтобы разузнать хоть какие-то новости. Тэцудзи и сам не раз так делал, когда подозревал, что отец утаивал от него что-то важное. Правда, после гибели брата это развлечение уже не доставляло ему такого удовольствия, как прежде…

В конце концов интерес всё же пересилил занудный голос здравого смысла, и Тэцудзи, просочившись сквозь щель, которая осталась в неплотно задвинутых дверях, тихонько последовал за Уми.

За столько дней, проведённых в теле обезьяны, принц успел более-менее свыкнуться с тем, как по-новому теперь раскрывался для него окружающий мир. У всего был свой яркий запах, даже у ёкаев. Он длинным шлейфом, словно тяжёлые придворные одежды, тянулся за своим обладателем, и потому для Тэцудзи не составило бы труда отыскать любого обитателя усадьбы, возникни в том надобность. При условии, что этот человек или дух не успели уйти далеко.

Запах Уми напоминал Тэцудзи о миндале и сливе: ореховая терпкость сглаживалась нежным цветочным ароматом. Она и сама была такой же противоречивой: то ярко блестели глаза, отчего лицо Уми начинало будто светиться изнутри, то вдруг становилась холодной и отстранённой, погружаясь глубоко в свои мысли…

Долго искать ему не пришлось. Уми притаилась за углом веранды и с таким вниманием вслушивалась в происходящее в комнате, где были приоткрыты ведущие в сад сёдзи, что даже не заметила подобравшегося к ней вплотную принца.

– Тебя не учили, что подслушивать нехорошо? – прошептал он.

Уми вздрогнула. На лице её попеременно отразились испуг, изумление, а затем и гнев.

– Разорви тебя Дракон, – одними губами произнесла она, а потом добавила тихим шёпотом: – Уходи, не мешай.

– Зачем, если я могу помочь?

Уми испытующе глядела на него, явно не догадываясь, к чему он клонит, и Тэцудзи пришлось развить свою мысль:

– Никто не обратит внимания на простого обезьяна, который будет как бы невзначай прохаживаться по веранде. А потом он любезно передаст тебе всё, что услышит. Без обмана, слово наследного принца.

Размышляла Уми недолго: похоже, от неудобного сидения на дощатом полу у неё изрядно затекли ноги. К тому же отсюда ей наверняка не было слышно и половины из того, о чём говорили внутри, а подобраться ближе и остаться незамеченной Уми попросту не смогла бы.

Наконец, решившись, она торопливо кивнула, а затем дождалась подходящего момента и скрылась в доме.

Тэцудзи же лениво побрёл в сторону приоткрытых сёдзи, усиленно делая вид, что наслаждается ласковым солнцем. Но на деле он сосредоточил всё своё внимание на том, что происходило в комнате. Оттуда доносился только один голос, хотя витавшие в воздухе запахи подсказывали принцу, что внутри сидели двое мужчин.

– …на что ты рассчитывал, – в голосе говорившего слышалась смертельная усталость, но он явно принадлежал человеку зрелому и властному. Наверное, то был глава клана якудза, Итиро Хаяси. – Но расплачиваться за свои ошибки тебе придётся сполна. Не мне тебе рассказывать, что сейчас творится в городе. Клану предстоит нелёгкое время, и я со своей стороны мог бы взять и казнить тебя за измену без лишних разговоров.

Казнить? Вот это новости. Чем же собеседник так разозлил главу якудза, что тот решил устроить самосуд? Тэцудзи развалился на веранде, подставив солнцу шерстяной бок, а сам обратился в слух.

– Понимаю и приму любое ваше решение, – судя по голосу, второй из участников диалога был значительно моложе. Но голос его казался тусклым и слабым, словно у тяжелобольного. В запахи людей вплёлся ещё один – и от него шерсть на загривке Тэцудзи встала дыбом.

Кровь! Похоже, кто-то из них был ранен, и притом совсем недавно.

За приоткрытыми сёдзи повисла гнетущая тишина. Тэцудзи так пригрелся на солнце, что начал было клевать носом, но тут молчание снова нарушил второй:

– Я знаю, что не вправе что-либо у вас требовать, оябун, но позвольте мне встретиться с ней. Один раз, о большем я не прошу.

От этих слов навеянную теплом дремоту как рукой сняло. Тэцудзи ощутил будоражащую волну интереса, которая всегда поднималась в груди, стоило ему коснуться любовных сплетен вне зависимости от степени свежести и достоверности. Вовлечение в чужие тайны будто бы приобщало к чему-то несоизмеримо большему, помогало почувствовать всю полноту жизни.

Неужели здесь была замешана запретная любовь? Это объясняло бы, почему Уми так резво побежала подслушивать разговор отца с кем-то из его подчинённых. Тэцудзи понятия не имел о том, какие порядки заведены у якудза. Быть может, парня могли изгнать из клана просто за то, что он положил глаз на дочку своего главы.

Хотя, если его собирались казнить, дела могли обстоять гораздо серьёзней.

– Нет, – отрезал Итиро Хаяси. – Видит Дракон, я и так сделал больше, чем ты заслуживаешь. Знал бы ты, с каким трудом мне удалось убедить руководство клана заменить изначальный приговор исключением из рядов Аосаки-кай и изгнанием без права возвращения в провинцию Тосан… Но к демонам это всё. Завтра до начала празднования Обона ты должен покинуть Ганрю.

Тяжёлый вздох, шелест бумаг на столике.

– А теперь уходи.

– Оябун…

– Я больше не твой глава. А ты мне больше не сын.

Гулко застучали шаги по татами, зашуршали раздвижные двери, и в комнате воцарилась тишина. Чиркнула о коробок спичка, и из распахнутых сёдзи потянуло табаком. Тэцудзи подкрался к щели и заглянул внутрь. Отец Уми сидел к веранде вполоборота. Курил – да так жадно, словно от этой сигареты зависела вся его жизнь.

Запах крови стал ощущаться отчётливее. Тревожный и тяжёлый, он исходил от Итиро Хаяси. Лишь когда отец Уми поднёс левую руку к лицу, Тэцудзи понял, в чём было дело. Всю кисть руки обхватывала плотная повязка, пропитавшаяся кровью на том месте, где когда-то был мизинец.

Тэцудзи передёрнуло. Вида крови и увечий он не переносил.

Вскоре Итиро Хаяси затушил сигарету, здоровой рукой собрал в охапку какие-то бумаги и ушёл, грузно топая, словно каждый шаг давался ему с трудом. Возможно, так оно и было.

Никем не замеченный, Тэцудзи прошмыгнул внутрь. Комната оказалась совсем небольшой. Вдоль одной из стен возвышался открытый стеллаж, заваленный пыльными бумагами. Рядом с ним стоял пузатый комод из тёмного дерева. Истёртые до блеска медные ручки сверкали из глубины комнаты, словно глаза какого-то затаившегося в полумраке духа. Принцу стало не по себе от таких ассоциаций, и он поспешил перевести взгляд на низенький столик.

В отличие от стеллажа, на нём царил почти идеальный порядок. Тушечница и кисти для письма рядком лежали в углу, как и чистые листы бумаги, придавленные массивным держателем в форме оскалившегося дракона.

На другой стороне стола обнаружились открытые письма. Быстро пробежав глазами по тому, что лежало на самом верху небольшой стопки, Тэцудзи поспешил вернуть его на место. Он не должен здесь находиться. Хоть принц и был в теле обезьяны, от гнева главы клана якудза это вряд ли убережёт.

Пока хозяин кабинета не вернулся, принц бочком двинулся в сторону приоткрытых сёдзи. Но вдруг его внимание привлекло нечто белевшее под столешницей.

Прислушавшись, не идёт ли кто, Тэцудзи метнулся к столу и с лёгкостью залез под него – хоть какая-то польза от того, что он застрял в мартышечьем теле!

Прямо из-под крепкой крышки стола торчал белый бумажный краешек. Письмо! Но как оно там оказалось? Приглядевшись повнимательнее к древесному узору на столе, Тэцудзи увидел, что в нескольких местах он не совпадал. Похоже, под столешницей Итиро Хаяси умудрился оборудовать тайник, и одно из писем неудачно зажало между тонкой дверцей – его-то и заметил Тэцудзи.

Принц аккуратно поддел когтем дверцу тайника, и она с тихим шорохом отошла в сторону. Тайник был небольшим, туда поместилось всего с десяток перевязанных плотной лентой писем. Тэцудзи достал их, чтобы посмотреть хотя бы на имя, написанное на самом верхнем письме, и замер.

В коридоре, совсем рядом с кабинетом Итиро Хаяси, раздались чьи-то тяжёлые шаги.

Сердце провалилось в пятки. Надо было бежать, и срочно – спрятать стопку обратно в тайник он уже не успеет!

Недолго думая принц выскочил на веранду, прижимая к груди украденные письма главы клана якудза, и поспешил прочь.

Глава 3. Уми

Несмотря на заверения Тэцудзи, что никто не обратит на него внимания, пока он будет околачиваться рядом с кабинетом главы клана, Уми всё равно было тревожно. Даже с того места, где она скрывалась до прихода обезьяна, в тоне отца ясно слышался гнев.

Не желая нарываться на неприятности, Уми вернулась в дом и затаилась на лестнице. Когда Ёсио выйдет из кабинета – а в том, что отец разговаривал именно с ним, сомнений не было, слишком хорошо Уми знала голос старого друга, – тогда-то она его и подловит. И узнает, что вообще, демоны его раздери, происходит.

Долго ждать не пришлось. Зашуршали раздвижные двери, и в коридоре показался Ёсио. Медлить было нельзя. Уми сбежала с лестницы, схватила его за руку и потащила за собой.

– Что…

– Тсс! – шикнула Уми.

Они выскочили на веранду, с которой открывался вид на задний двор и часть сада. Уми опустилась на колени и выудила из-под веранды две пары поношенных сандалий: их обычно держала здесь прислуга на тот случай, если нужно быстро обуться и выйти из дома не через прихожую. Убедившись, что никого поблизости нет, Уми повела Ёсио вглубь сада. Они спрятались за разросшимся деревом камелии, где их до поры точно никто не заметит.

Лишь теперь Уми удалось как следует рассмотреть Ёсио, и от увиденного у неё защемило сердце. Парень был бледнее обычного, под глазами залегли тёмные тени. Голову обхватывала свежая повязка, полностью скрывая волосы – лишь на лоб выбилась тёмная прядка. На макушке багровело пятно: кто бы ни оглушил Ёсио, он сделал это исподтишка, со спины.

Она много чего хотела ему сказать, пока поджидала в доме, но сейчас все заготовленные слова разом вылетели из головы, словно их сдуло налетевшим с реки ветром. Уми вдруг некстати вспомнила, как Ёсио обнял её тогда, в балагане. Его тепло чувствовалось даже через одежду…

Ёсио нарушил молчание первым. Его непривычно побелевшие губы искривила болезненная усмешка:

– По глазам вижу, что всё знаешь уже. Извиняться не буду – словами тут ничего не исправить.

Его нарочито спокойный тон задел Уми. Ёсио больше не смотрел на неё, и она не могла понять, что он чувствует на самом деле.

– Что они решили? – наконец сумела выдавить из себя Уми, и поразилась тому, как чуждо прозвучал собственный голос – будто бы принадлежал и не ей вовсе.

– Оя… кхм, твой отец убедил руководство клана заменить казнь изгнанием, – он попытался скрыть за кашлем оговорку, а Уми лишь крепче сжала край рукава. Хотелось встряхнуть Ёсио за грудки или крепко врезать – сделать хоть что-нибудь, лишь бы он объяснил, зачем…

Но поднявшаяся в груди ярость остыла так же быстро, как и появилась. Уми потёрла лоб, дав себе время, чтобы вернуть самообладание. Она не могла не признать, что Ёсио прав: не стоило даром сотрясать воздух. Решения, принятые руководством клана, нельзя оспорить. Если ты не хочешь стать следующей жертвой.

– Спасибо, – вдруг проговорил Ёсио и улыбнулся – почти так же, как раньше. Почти. Никогда прежде во взгляде старого друга Уми не замечала столько вины и печали. – Я и не надеялся, что встречу тебя сегодня…

Он осёкся. Должно быть, хотел сказать что-то ещё, пытался подобрать слова.

Та ночь в балагане и впрямь изменила каждого из них. Раньше Ёсио всегда говорил то, что было у него на уме. Никогда ещё повисшая между старыми друзьями тишина не казалась столь тяжёлой. Она словно отдаляла их друг от друга, уносила, как безжалостное течение реки Ито.

– Мне нужно идти, – Ёсио понизил голос почти до шёпота. – У тебя будут неприятности, если кто-то увидит нас вместе.

К глазам подступили слёзы, и Уми крепко зажмурилась, чтобы отогнать их. Достаточно слабостей для одного утра. Пускай Ёсио больше не часть клана Аосаки, он долгие годы был её другом.

Слёзы не украшают прощание, а делают его лишь тяжелее.

– Береги себя. – Уми хотела потрепать Ёсио по плечу, но в самый последний момент отвела руку и заправила выбившуюся прядь волос под повязку.

Ёсио, похоже, разгадал её манёвр, но ничего не сказал. Лишь улыбка его стала чуть теплее, а глаза заблестели с той же лукавой хитрецой, что и прежде.

– Я привык доверять своему чутью и потому не прощаюсь. Есть у меня отчётливое ощущение, что мы ещё встретимся.

Он не стал дожидаться ответа, а Уми не удерживала. Лишь провожала взглядом до тех пор, пока Ёсио не скрылся за углом дома, и только после этого позволила себе навалиться всем весом на ствол камелии и прикрыть глаза.

Шершавая кора неприятно царапнула кожу, но Уми было всё равно. Тёплый древесный запах не успокоил, а лишь разбередил тоску, стянувшую грудь тугим узлом.

Когда слезинка скатилась по щеке и утонула в прожилках тёмной коры, прямо над головой Уми что-то зашуршало.

– Щекотно!

Уми спешно вытерла щёку рукавом и подняла глаза. Из густой листвы на неё уставилась любопытная мордочка ёкая – по-видимому, духа этого дерева.

– Подслушивать нехорошо, – проворчала Уми, невольно повторив недавние слова обезьяна Тэцудзи.

– Я тут живу вообще-то, – надулся ёкай. – Нашли бы другое место, если так хотели поболтать наедине…

Дух всё говорил и говорил, но Уми уже не вслушивалась в его ворчливое бормотанье. На неё вдруг снова навалилась слабость – похоже, сказывалось колдовство ведьмы Тё.

– Эй! – громкий окрик ёкая заставил Уми вздрогнуть. – Не дерево, а проходной двор какой-то! Что ты-то здесь забыл, лохматый?

Уми снова задрала голову. На одной из веток сидел Тэцудзи. Глаза обезьяна, и без того огромные, теперь были круглыми, как плошки. К груди он прижимал какие-то бумаги, перевязанные лентой.

– Что это с тобой?

– Н-ничего. Я, знаешь ли, в полном порядке, да.

Уми искренне в этом усомнилась, но допытываться пока не стала. Она вдруг осознала, что голодна. И хотя до обеда было ещё далеко, стоило наведаться на кухню и попытаться раздобыть какой-нибудь снеди.

Как и ожидалось, от предложения перекусить Тэцудзи отказываться не стал. А доносившиеся с кухни аппетитные запахи заметно ободрили его, и он окончательно успокоился. Но свою ношу из лап так и не выпустил и вздрагивал от малейшего шороха.

Вывод напрашивался сам собой: эти бумаги обезьян стащил. Но Уми не спешила ловить его на воровстве. Тэцудзи никуда от неё не денется – как и присвоенное им добро.

Они обосновались в чайной, в тот час там было пусто. Одна из служанок пришла с подносом, на котором стояли чайник с двумя пиалами и небольшое блюдо с онигири. При виде еды Тэцудзи оживился, и служанка замерла у порога – видимо, хотела посмотреть, как обезьян будет есть. Но Уми отослала её. Не хватало ещё, чтобы кто-то подслушал, как она разговаривает с животным! Утреннее бегство и купание в реке и так, должно быть, породило достаточно сплетен, которые прислуга не устанет обсуждать ещё долго. Так что не стоило давать пищу для новых пересуд.

Когда служанка скрылась в коридоре, Уми последовала примеру Тэцудзи и воздала должное онигири. Они оба были голодны, и вскоре блюдо опустело.

– Ну, теперь рассказывай, что тебе удалось узнать, – потребовала Уми, пока разливала чай по пиалам.

– Не так уж много, беседа у них вышла короткой. – Обезьяну едва удалось сдержать зевок, и он прикрыл рот лапой. – Уж не знаю, с кем твой отец разговаривал в таком тоне, но он велел этому человеку убираться из города завтра же, как начнётся Обон.

Подумать только, уже завтра… Время пролетело быстрее облаков, что ветер гонит к западу. Похоже, Ёсио не стал говорить о точной дате своего отъезда, чтобы не доставлять ей ещё больших огорчений. Он знал, как трепетно Уми относилась к Обону. Как любила помогать Томоко готовить поминальные блюда, чистить и украшать домашний алтарь, надевать тонкое летнее кимоно, в котором можно танцевать до самой темноты, пока не начнут зажигать жаровни и фонарики у каждого дома, чтобы духи предков смогли отыскать дорогу из Страны Корней.

Но завтрашнее празднование Обона обещало стать самым печальным на памяти Уми. Свадьба её оказалась сорвана, жениха изгнали из города, да и сам Ганрю ещё толком не успел оправиться после буйства сумасшедшей ведьмы Тё. В этом году имён на поминальных табличках в храмах станет значительно больше. Словно страшный мор прошёлся по округе…

– Но это ещё не всё, – продолжил Тэцудзи, и беспокойство в его тоне заставило Уми поднять взгляд. – Я кое-что нашёл.

С этими словами он положил на столик связку писем.

– Только не говори, что утащил их из кабинета отца, – тяжело вздохнула Уми, осознавая, чем это может грозить.

– Так вышло, – хмыкнул обезьян, пряча глаза. – Я лишь хотел посмотреть тайник, а потом услышал, как кто-то идёт. Ну и… в общем, вот.

Уми смотрела на письма так, словно вместо них на столе извивался клубок ядовитых змей. Демоны Хякки Яко! Если отец узнает, что они стащили письма – да ещё из его тайника, – им конец. Следовало как можно скорее вернуть их обратно, пока никто ничего не заметил.

Но Уми медлила. Другой возможности заглянуть в переписку могло больше не представиться. Вдруг её содержимое хоть как-то поможет пролить свет на случившееся в тот год, когда исчезла мать?

Неспроста отец держал письма подальше от чужих глаз, да ещё и в тайнике. Значит, они были важны. И… к демонам всё! Слишком долго она добивалась правды, чтобы теперь отступить.

Решившись, Уми протянула руку за стопкой и развязала ленту.

– Будь настороже, – бросила она Тэцудзи. – Если услышишь чьё-то приближение, дай знать.

Уми решила положиться на чуткий звериный слух – человеческий ему явно во многом уступал, а рисковать было нельзя. Обезьян кивнул, глаза его засверкали ещё ярче, будто бы от едва сдерживаемого любопытства. Он подобрался к Уми поближе и уселся у неё под боком, без всякого стеснения заглядывая в первое письмо.

– Что? – с самым невинным выражением лица отозвался Тэцудзи, когда Уми строго кашлянула у него над ухом. – У подданных империи Тейсэн не должно быть тайн от своего будущего правителя.

Спорить с ним было некогда – в любой момент их могли прервать, – и потому Уми сосредоточилась на письмах. Всего их оказалось четырнадцать, и написаны они были одним и тем же изящным незнакомым Уми почерком. Иероглифы ровными столбцами выстраивались на листе, словно крепкие бамбуковые побеги. Содержимое писем оказалось пугающе схожим: «Все условия договора соблюдены точно в срок. Пленник жив. Жду подтверждения не позднее одной луны с момента получения сего». Именной печати не было – лишь в нижнем углу каждого послания Уми обнаружила странный узор тушью, отдалённо напоминавший мотылька.

И прямо поверх этого узора темнели отпечатки человеческого пальца.

– Жуть какая, это же кровь, – поморщился Тэцудзи, обнюхав самое первое письмо. Похоже, оно было получено последним, и потому запах ещё не до конца выветрился. – Твой отец что, связался с какими-то колдунами?

– Кровь может быть не его, – пробормотала Уми, всё ещё просматривая каждое из писем. Вдруг она что-то пропустила?

– Его-его, точно тебе говорю.

Уми ничего на это не ответила. Она была так огорошена прочитанным, что не могла толком ухватиться ни за одну из одолевавших мыслей. На ум будто сами собой пришли слова каннуси Дзиэна, которые он произнёс, как только узнал о поразившем Уми проклятии: «На крови оно завязано, и только кровью смоется…»

Она вздрогнула и отложила письмо. Сан рассказывал, что Рюити Араки, нанимавший духов на службу в балаган, просил их подписаться кровью, если они не хотели называть свои настоящие имена. А немногим позже в балагане пролилась настоящая кровь – она стекала с бледной маски ведьмы, сочилась из про`клятой метки…

Когда воспоминания о пережитом отразились настоящей болью в предплечье – столь знакомой и пугающей одновременно, – Уми тихонько охнула и прижала похолодевшую ладонь прямо на то место, где под рукавом рубахи остался шрам в виде иероглифа «проклятие». Метка больше не пульсировала, как живая, – теперь она была такой же мёртвой, как и лик маски госпожи Тё, Уми чувствовала это. Но что-то всё-таки пробудилось в ней – похоже, остаточные следы колдовства, о которых рассказывали каннуси Дзиэн и Ямада.

Нечто злое и тёмное, что, возможно, теперь останется с нею навсегда.

Тэцудзи был поглощён изучением писем и потому не заметил резкой перемены в настроении Уми. Когда боль в предплечье окончательно затихла, она снова вернулась к размышлениям.

Уми не могла поверить, что отец и впрямь связался с каким-то колдуном. Зачем ему это? Он же никогда не верил ни в духов, ни в магию. Много лет Итиро Хаяси даже не желал поверить в дар собственной дочери! Что же заставило его переменить своё мнение?

Какая-то смутная догадка мелькнула на краю сознания. В памяти возникли видения, которые показали этим утром речные сущности. Странные слова матери, её слёзы и обещание, которое она взяла с О-Кин, чтобы та защищала Уми…

Четырнадцать лет назад Миори Хаяси сбежала из дома, не сказав никому ни слова. Четырнадцать писем лежало на столе перед Уми.

Слишком много странностей происходило вокруг в последние дни, чтобы счесть их все простым совпадением.

Тэцудзи вдруг встрепенулся и повернулся к раздвижным дверям.

– Кто-то идёт, – прошептал он.

Уми бросилась складывать письма, уже не особенно заботясь соблюдать тот порядок, в котором они изначально лежали. Хотя руки её чуть дрожали, в сердце с каждым мигом всё крепче становилась решимость.

Нужно прямо спросить отца о том, что происходит и как он во всём этом замешан. Письма станут хорошим подспорьем, чтобы доказать: Уми настроена серьёзно и ни за что не отступит.

Теперь уже и она слышала в коридоре знакомую тяжёлую поступь отца. Уми перевязала письма лентой и спрятала их в рукаве ровно в тот миг, когда с шорохом разъехались раздвижные двери.

– Так и знал, что застану тебя здесь. – Отец не улыбался, но в голосе его слышалась теплота.

Когда он опустился за низенький столик прямо напротив Уми, она с горечью отметила, что выглядел отец немногим лучше Ёсио. Те же следы бессонницы под усталыми, запавшими глазами, та же бледность, делавшие родное лицо совсем чужим и непривычным. Томоко говорила, что его ранили в балагане…

Но расспросить отца о самочувствии Уми не успела, он заговорил первым:

– Прости, что не смог поговорить с тобой раньше. Думаю, ты уже наслышана о том, что случилось. Со времён разборок с кланом Ямамото у нас не намечалось такого… веселья. А я уже, как выяснилось, стал слишком стар для всего этого.

Он устало поморщился и потёр виски, будто его одолевала головная боль. Лишь теперь Уми заметила повязку на его руке – и отсутствовавший мизинец, на месте которого на бинтах проступило буроватое пятно засохшей крови.

От неожиданной догадки Уми пробрала ледяная дрожь. Любое неповиновение клану могло смыться только кровью. А кровь главы Аосаки-кай была слишком ценна – ценна настолько, что лишь благодаря ей казнь предателя могли заменить изгнанием.

От отца не укрылась перемена в её настроении, но он поспешил спрятать покалеченную кисть в рукав и не произнёс ни слова. А Уми не знала, как подступиться к нему с вопросом, почему он это сделал.

Должно быть, и впрямь дорожил Ёсио как родным, раз согласился пойти на такое.

– Что теперь будет? – только и смогла прошептать она. Украденные письма будто жгли кожу. Уми с трудом сдерживалась, чтобы не пошевелить рукой – шорох бумаги мог выдать её раньше времени.

– Ничего хорошего, во всяком случае, пока, – хмыкнул отец. – Горожане в ярости. Клан Аосаки потерял два десятка убитыми. «Толстый тануки» едва не сгорел, и это только начало. До Обона нам удалось усмирить гнев людей: пока они провожают погибших в последний путь, им будет не до нас. Но потом они придут, и нам придётся держать ответ перед всем городом за то, что произошло в балагане.

– Но ведь это всё ведьма! – горячо воскликнула Уми. – Нужно рассказать им правду о том, что случилось: как она обрела власть над разумом людей и заставила сражаться против вас…

– Сначала её нужно поймать. – Отец отвёл взгляд, и девушке это не понравилось. Неужели одно лишь упоминание о госпоже Тё заставило отца так занервничать?

– Но нам и без того есть кого судить. Её помощник Араки крепко увяз во всём этом деле. И лишь то, что он в конечном итоге выступил на нашей стороне, помешало тайной полиции казнить его на месте.

Насмешливый и такой знакомый взгляд. Дорогое, расшитое журавлями хаори. И свист цепи, рассекающей мрак…

– Но его всё равно ждёт смерть, – пробормотала Уми.

– Да. Тайная полиция установила, что Рюити Араки оказался тем самым поджигателем святилищ, который не давал нам покоя.

– Где его держат?

Похоже, волнение в голосе дочери насторожило Итиро Хаяси, потому как он поднял на неё тяжёлый взгляд.

– Почему ты спрашиваешь?

Уми с трудом сглотнула вставший поперёк горла ком – и слова вдруг полились потоком, сдерживать который у неё больше не осталось сил.

– Я знаю его настоящее имя. Знаю, кто он такой. У дядюшки Окумуры я нашла семейный портрет, на котором он изображён вместе со своей покойной супругой и… сыном, Дзёей. Не думайте, что по прошествии стольких лет я его забыла. Он был очень дорог мне, и потому я сразу узнала его, как только увидела в балагане, – пускай он и представился другим именем.

Ни один мускул не дрогнул на лице отца. Лишь глаза стали темнее, чем Уми когда-либо доводилось видеть.

– А сегодня вдруг вернулась она, – неумолимо продолжала Уми, чувствуя, как глаза предательски защипало. – И вы позволили ей снова переступить порог этого дома. Сохранили её возвращение в тайне, словно не было этих четырнадцати лет. Словно вы уже забыли, что она предала нас!

– Миори была и остаётся твоей матерью, как и моей супругой, – низкий голос отца раскатился по комнате, заполнив собой каждый уголок. – Она имеет такое же право находиться в усадьбе Хаяси, как и мы с тобой.

Если прежде Уми поёжилась бы от строгости, сквозившей в тоне отца, то теперь ей хватило смелости упрямо сжать кулаки и вздёрнуть подбородок.

– Тогда объяснитесь. – Ей вдруг самой стало страшно от того, как дерзко она осмелилась говорить с отцом, но остановиться уже не могла: отныне пути назад не было. – Что произошло четырнадцать лет назад, когда исчезли Дзёя и… мать? И как это связано с договором, о котором идёт речь в этих письмах?

С этими словами Уми достала из рукава украденную Тэцудзи связку и положила на стол прямо перед отцом.

С лица Итиро Хаяси разом сошли все краски. Он смотрел на письма так, будто собирался прожечь в них дыру.

– Я должен был догадаться, что рано или поздно это случится, – глухо заговорил отец. Он вдруг показался Уми таким усталым и постаревшим, что сердце её невольно наполнилось жалостью к нему. – Ты слишком на неё похожа: так же не отступишься от своего до самого конца.

Он вдруг покосился на Тэцудзи, о присутствии которого Уми напрочь успела позабыть. А обезьян всё это время тихо сидел подле неё и не издавал ни звука, ловя каждое слово.

– И звери к тебе тянутся, как и к Миори, – продолжал отец, а потом посмотрел на неё полным боли взглядом. – Томоко рассказала, что произошло этим утром. И… мне жаль. Не проходит ни дня, чтобы я не сожалел о том, что случилось…

Уми замерла, не смея даже вдохнуть. Неужели ей наконец удалось добиться своего и отец сейчас всё расскажет?

Но он замолчал, а потом вдруг залпом опрокинул пиалу с уже остывшим чаем, который не допила Уми, и поднялся:

– Что ж, теперь, когда все наши кошмары воплотились наяву, я не вижу смысла молчать. О многом ты уже догадалась сама, и… Я расскажу тебе всё, Уми. Расскажу, даю слово. Но не здесь. Разговор предстоит долгий, а времени у нас нет. Собирайся. Поговорим по дороге.

– По дороге куда? – недоумевала Уми. Отец оставил письма на столике, и, прежде чем броситься за ним следом, она снова спрятала их в рукаве.

– На гору Риндзё. Окумура завещал развеять свой прах над городом, и, разорви меня все демоны Хякки Яко, я собираюсь исполнить последнюю просьбу своего друга, чего бы мне это ни стоило!

Глава 4. Горо

Харчевня встретила его закрытыми дверями и запахом гари, который чувствовался даже сквозь стены. До Горо доходили слухи, что вчера «Толстый тануки» подожгли, но огонь удалось остановить прежде, чем случилось непоправимое.

Статуи тануки у входной двери больше не было – похоже, унесли куда-то, чтобы воинствующие горожане не расколотили глиняного духа. Люди искренне верили, что обидчивые тануки перестанут покровительствовать хозяевам места, где так неуважительно обошлись с их изображением. А памятуя о том, какими вспыльчивыми и обидчивыми порой бывали ёкаи, Горо не мог не признать, что поверья эти имели под собой самые веские основания.

Горо постучал в запертые двери, но на стук никто так и не отозвался. Тогда он заглянул в проулок, который вёл на задний двор, но и там не оказалось ни души. Лишь когда он подошёл к раздвижным дверям, откуда в прошлый раз его вывела бабушка Абэ, они чуть приоткрылись. И из полумрака раздался прокуренный и грубый голос, принадлежавший человеку средних лет:

– Монах, что ли? Чего тебе тут надо?

Холодный приём ничуть не огорошил Горо. Якудза, должно быть, опасались нового нападения, раз так затаились.

– Я пришёл к каннуси Дзиэну, – терпеливо объяснил он. Ответом ему послужило красноречивое молчание, и Горо пришлось пояснить: – Старик в священническом облачении, живёт в одной из комнат, которые сдаются наверху…

– А, понял теперь. – Сторож приоткрыл дверь чуть шире, и взору Горо предстало его осунувшееся лицо с покрасневшими от бессонницы глазами. Седые всклокоченные волосы были небрежно собраны в пучок на макушке. Левое ухо у стража отсутствовало. С одной стороны на поясе висели ножны, где покоился длинный кинжал, а с другой – кожаная кобура, из которой торчала рукоять револьвера.

– Старик ушёл на рассвете, и до сих пор нет его, – бросил сторож, не сводя с Горо полного подозрения взгляда.

По спине пробежал неприятный холодок. Этим утром дух-фонарик принёс сообщение от каннуси, где тот предлагал встретиться в «Толстом тануки». Хотя Горо знал Дзиэна не так уж давно, он всё же был уверен: каннуси не стал бы назначать встречу, чтобы потом не явиться на неё. Невольно в сердце начали закрадываться подозрения, не случилось ли с ним чего.

Но выказывать своего волнения перед якудза не стоило. Поэтому Горо постарался придать лицу самое спокойное выражение, на какое только был способен в сложившихся обстоятельствах:

– А он не говорил, куда отправился и когда вернётся?

Якудза смерил его мрачным взглядом.

– Больно много хочешь знать. Ты вообще кто такой будешь?

– Не горячись, Уэда, он наш. – Раздвижная дверь раскрылась ещё шире, и бабушка Абэ поприветствовала его слабой улыбкой.

Горо с жалостью в сердце отметил, что за те несколько дней, пока они не виделись, старушка будто бы истончилась. Задень её – и она разобьётся, как хрупкая фарфоровая пиала…

– Каннуси должен скоро вернуться, так что заходи, не стесняйся. Подождёшь его внутри, нечего на пороге стоять.

Не успел Горо сделать и шагу, как бабушка Абэ ухватила его за рукав и затащила внутрь. Что же, не всё так плохо, как ему показалось поначалу. Хватка у старушки оставалась крепкой.

– А пока можешь присоединиться к нам, мы только сели завтракать, – с этими словами бабушка Абэ увлекла Горо на лестницу, ведущую наверх.

Он начал отнекиваться: после пожара, случившегося в «Тануки» накануне, объедать старушку было попросту совестно. Но бабушка Абэ и слышать ничего не желала.

– Ты нас нисколько не стеснишь, – проговорила она и добавила, бросив внимательный взгляд на Горо: – А за каннуси не переживай. Что бы ни творилось в городе, священника никто не тронет – особенно теперь, когда наконец поймали поджигателя святилищ.

Горо не разделял уверенности бабушки Абэ, но в открытую возражать не стал. Откуда ей было знать, какая опасность могла грозить хранителю Глаза Дракона? Хотя поджигателя святилищ поймали, ведьме в белой маске удалось улизнуть. Тогда, в балагане, она показалась Горо куда опаснее Рюити Араки.

Старушка тем временем привела его в небольшую комнату, которая оказалась едва ли просторнее той, что досталась Дзиэну. Вокруг низенького столика сидели уже знакомые Горо мальчик-разносчик Сатору и ворчливый повар Фукуто. Но помимо них в комнате находилось ещё четверо мужчин бывалой наружности, которых Горо видел впервые. Судя по тому, какими мрачными и усталыми казались их лица, им этой ночью, как и одноухому Уэде, едва ли удалось сомкнуть глаза.

На приветствие Горо радостно отозвался только Сатору, остальные удостоили лишь сдержанными кивками. Но Горо это ничуть не огорчило: куда больше он порадовался порции тёплого риса с бобами да жареной рыбе, от запаха которой рот тут же наполнился слюной. Чтобы встретиться с каннуси Дзиэном, Горо покинул усадьбу Хаяси ещё до завтрака. Поэтому он был от всего сердца благодарен бабушке Абэ за приглашение к трапезе. Разговор с каннуси предстоял не из простых, и потому следовало набраться сил, пока выдалась такая возможность.

Насытившись, якудза один за другим принялись расходиться. Повар прихватил с собой порцию риса, накрытую крышкой, и затопал вниз – наверное, понёс еду тому охраннику, Уэде. Сатору то и дело бросал на Горо любопытные взгляды, но заговорить с ним не решался.

Наконец, когда они остались за столом втроём – бабушка Абэ неторопливо попивала чай из пиалы, – Сатору не выдержал:

– А я всё гадал, когда же вы к нам вернётесь…

Горо с удивлением поднял на него глаза.

– Хотел поблагодарить вас, – на одном дыхании выпалил мальчик. – Ну за то, что помогли тогда с очагом.

Горо чуть не подавился рисом. Хорошо, что Сатору хватило ума дождаться, пока все разойдутся. Вряд ли Итиро Хаяси рассказал всем своим людям, что его дочь охранял колдун.

– Не стоит, – покачал головой Горо. – Это меньшее, что я мог сделать для вас.

Бабушка Абэ пила чай с таким отсутствующим видом, будто бы её нисколько не касалось, о чём говорили под этой крышей.

– И Фукуто тоже вам благодарен, – продолжал мальчишка. – Хоть он и ворчит по большей части, но я его хорошо знаю – ему точно было приятно, что вы помогли!

– Я очень рад это слышать. Только ты никому больше не рассказывай о случившемся, хорошо? – Горо понизил голос и наклонился над столом, глядя Сатору прямо в глаза. – Сейчас в городе тайная полиция, и у нас всех могут быть серьёзные неприятности.

– Конечно, я понимаю, – заговорщически зашептал мальчик, сделав большие глаза. – От меня они точно ничего не узнают, клянусь!

Не успел Горо поблагодарить его, как внизу послышался знакомый перезвон медных колец. Горо спешно отправил в рот последний кусок рыбы и, распрощавшись с Сатору и бабушкой Абэ, выглянул в коридор.

Дзиэн медленно поднимался по лестнице. Рядом с ним, перепрыгивая через ступеньку, скакал дух-фонарик.

– О, я же говорил, каннуси, что он уже здесь! – воскликнул ёкай, завидев Горо.

– Вижу-вижу. – Дзиэн немного запыхался, но всё равно тепло улыбнулся ему. – Прости, брат мой, я припозднился.

Горо заверил, что всё в порядке, и они проследовали в дальний конец коридора. У самой комнаты их нагнал Сатору с подносом, на котором стояла порция завтрака для Дзиэна. Мальчик не удостоил стоявшего рядом духа-фонарика и взглядом – значит, тот сделался невидимым для людей, не владевших колдовством. Что ж, тем лучше. Только неудобных вопросов про ёкаев им сейчас не хватало.

Когда Сатору оставил поднос на низеньком столике, каннуси поблагодарил мальчика и вручил медный сэн из кошеля, который прятал в складках пояса. Глаза Сатору радостно заблестели, он поклонился и выскочил в коридор – быстрые шаги дробно застучали по деревянному полу.

– Где вы были, каннуси? – спросил Горо, задвинув дверь за Сатору. Но старик лишь покачал головой, дав понять, что ещё не время для откровений, и отцепил от пояса небольшой мешочек. Достав оттуда горстку храмовой земли, Дзиэн дунул на неё в сторону двери – и Горо заметил синеватый отблеск колдовства, который замерцал в воздухе.

– Ну вот, теперь нас точно никто не подслушает, – Дзиэн с довольным видом сел за столик и взялся за палочки. Горо опустился чуть поодаль, положив посох рядом.

– Бура́, – обратился Дзиэн к духу-фонарику. – Передай брату Горо всё, что тебе рассказала Уми Хаяси. Да смотри, ничего не упусти.

Имя Уми заставило сердце встрепенуться в груди, но Горо постарался не выказывать волнения. Когда он покинул усадьбу, Уми ещё не пришла в себя. Столкновение с колдовством ведьмы Тё стало для неё тяжёлым испытанием, но Горо был уверен, что её жизни ничего не угрожает – особенно под защитой О-Кин.

И всё же он тревожился за неё – тревожился сильнее, чем того требовало его временное положение телохранителя…

Дух-фонарик тем временем начал говорить, и Горо пришлось оторваться от размышлений, чтобы не упустить ни слова. Вряд ли каннуси позвал бы его в такую рань, если бы дело было пустяковым.

Рассказ духа оказался коротким, и суть его сводилась к тому, что именно госпожа Тё, ведьма в белой маске, выдававшая себя за простую гадательницу в балагане, стояла у истоков поиска Глаза Дракона. А Рюити Араки, который сжигал святилища и убил каннуси Кодо и послушника Кайри, был всего лишь её помощником.

– Но ведьму Тё так и не поймали, – пробормотал Горо.

– Не поймали, – покачал головой Дзиэн. – Она оказалась не по зубам даже тайной полиции. Но я не думаю, что она сбежала.

Горо был того же мнения. Вряд ли ведьма так просто оставит поиски Глаза. Особенно теперь, когда она точно знает, кто был его хранителем. Сожжение святилища Луноликой Радуги не оставляло сомнений в том, что колдуны-отступники, прибывшие в Ганрю под прикрытием заезжего балагана, всё-таки догадались, где был спрятан Глаз Дракона.

– Но я позвал тебя не только для того, чтобы раскрыть истинную личину врага. – Дзиэн отложил палочки в сторону и со всей серьёзностью посмотрел на него. – Мне нужно твёрдо знать, что ты решил, брат Горо. Могу ли я рассчитывать на твою помощь? Обон уже завтра, и времени на дальнейшие раздумья у нас не осталось.

Горо не нужно было напоминать об этом дважды. Он и без того все эти дни ломал голову над тем, как помочь каннуси.

И длительные размышления всё же принесли свои плоды, пускай и неожиданные.

– Кроме обители, есть ещё одно место, где можно до поры спрятать Глаз, – осторожно начал Горо.

– Где оно находится? Как далеко от Ганрю?

В тёмных глазах каннуси вспыхнула надежда, и Горо ощутил угрызения совести от того, что не может открыть Дзиэну всей правды. Это знание не поможет делу, а только всё усложнит. Теперь Горо следовало следить за каждым словом, чтобы ненароком не сболтнуть лишнего.

– Далеко в горах, дорогу туда мало кто знает, – уклончиво ответил он. – Я смогу добраться туда за две недели, если по пути не случится непредвиденных задержек.

– Две недели, – задумчиво проговорил каннуси. – Ещё дальше, чем до обители. Что же это за место такое?

Горо поморщился. Этой правды ему не скрыть, как бы он ни старался.

– Убежище Ямамбы.

Седые брови Дзиэна взлетели так высоко, что едва не скрылись под тёмной шапочкой.

– Ямамба? Ты предлагаешь отнести Глаз Дракона прямо в руки горной ведьме?

Горо тихонько вздохнул. Чего-то подобного и следовало ожидать. Ямамбе было всё равно, что о ней говорят люди, и порой это выходило боком не только ей одной.

– Я знаю Ямамбу уже очень много лет, – терпеливо начал объяснять он. – Только благодаря её помощи Светлейший Гёки принял меня в обитель. Я доверяю ей. Думаю, что у Ямамбы Глаз будет даже в большей сохранности, чем если окажется в обители, особенно при нынешнем настоятеле. Макото честолюбив. Разузнав о Глазе, он перестанет спать спокойно, пока не завладеет им.

«Или же пока не придумает, как бы сбыть его подороже», – закончил про себя мысль Горо и едва сдержался, чтобы не скривиться.

Дзиэн лишь хмыкнул в ответ и поджал губы. Горо понимал его сомнения и не мог осуждать за них. Слухи о Ямамбе и впрямь ходили разные, и далеко не все из них могли послужить к чести горной ведьмы. Она брала оплату за свои труды, и оплату немаленькую. Для некоторых просителей долг перед ведьмой становился непосильным бременем.

Но какой бы мелочной и вредной ни была Ямамба, она всегда держала своё слово. За столько лет, что прошли со дня смерти бабушки Рэйко, Ямамба ни разу не отказала Горо в помощи, когда он приходил к ней за очередным амулетом. Именно Ямамба приняла его, когда Горо изгнали из обители. Если бы не ведьма, одному Владыке ведомо, что бы с ним сталось…

– Я ручаюсь, что у Ямамбы Глаз будет в безопасности, – снова заговорил Горо, видя, что Дзиэн не торопится нарушить повисшее между ними молчание. – И…

Но Дзиэн не дал ему договорить.

– Я нисколько не сомневаюсь в тебе, брат Горо, и потому доверюсь твоему слову. У нас больше не осталось времени на длительные раздумья. Если горная ведьма поможет сохранить Глаз, то Владыка ниспошлёт ей великую благодать, в этом нет сомнений.

Горо едва заметно выдохнул. Убедить Дзиэна оказалось не так тяжело, как он предполагал.

– Но должен сразу предупредить тебя, – продолжал каннуси, и тон его сделался более мрачным и даже встревоженным. – Бремя хранителя сделает тебя очень уязвимым. В горных лесах обитает много сильных ёкаев, которые захотят завладеть силой Глаза, если им представится случай. Одному тебе отправляться нельзя.

– Разве вы не собирались пойти со мной? – не сумел скрыть своего изумления Горо.

– Я уже стар, – невесело усмехнулся каннуси. – Где мне теперь скакать по горам! Тебе нужен молодой и сильный спутник. Колдун, которому ты смог бы доверить свою тайну и заручиться его поддержкой.

Горо начал понимать, к чему клонит каннуси. В горле вдруг стало сухо.

– Уми Хаяси ни за что не согласится покинуть город, – покачал головой он. – Слишком многое удерживает её здесь: отец, клан… жених.

– Понимаю, но на твоём месте я бы всё же поговорил с ней об этом, – мягко возразил Дзиэн. – Если за столько лет я чему и научился, так это тому, что всё меняется быстрее, чем кажется.

Горо не знал, что на это ответить. Он усиленно гнал от себя мысли, которые роем взвихрились при словах каннуси. Всю свою жизнь Горо следовал лишь одному стремлению: помогать людям. Оно всегда ярко горело в его сердце – сильнее было только пламя, которое за много лет упорной учёбы Горо научился слушать и порой подчинять своей воле.

Но все его устремления и чаяния всегда заканчивались одним и тем же. Про`клятый монах не мог долго жить среди людей. Он всегда приносил с собой одни лишь беды. Разве то, что случилось в Ганрю за последние дни, не является тому доказательством? Что, если злая сила довлевшего над ним проклятия могла спровоцировать случившееся в балагане? Такой вероятности исключать нельзя.

Даже если Уми согласится стать вторым хранителем Глаза, никто не мог предугадать, как отразится на ней длительное пребывание рядом с Горо. Защитная сила утекала из амулета с каждым днём. Что с ними станется, если она иссякнет до того, как они успеют добраться до Ямамбы?

Перед внутренним взором снова возникла поляна в лесной глуши, усеянная окоченевшими тельцами животных и птиц, которые не успели убраться куда подальше. А до того была Сёбара – пускай он не желал зла никому из жителей деревни, это не уберегло их от смерти…

Горо сжал кулаки так крепко, что короткие ногти больно впились в ладони. Он не простит себе, если по его вине погибнет кто-то ещё.

И особенно – если жертвой его проклятия окажется Уми.

Дзиэн продолжал испытующе смотреть на него, и Горо не оставалось ничего другого, кроме как кивнуть. Он и в самом деле ничего не потеряет, если поговорит с Уми. Горо намеревался живо расписать все опасности предстоящего пути, чтобы она точно отказалась и осталась в Ганрю, в безопасности.

Подальше от самого Горо и его проклятия…

Голос Дзиэна отвлёк его от безрадостных мыслей:

– Значит, решено. Завтра я передам тебе Глаз Дракона, и до заката ты должен будешь покинуть город – один ли, в сопровождении ли, это уж как получится. Пока горят костры и жаровни Обона, духи не сунутся в город. Они уважают этот праздник, чтят ушедших. Но как только погаснет последний огонёк, Хякки Яко пройдёт через Ганрю. Надеюсь, к тому моменту ты уже будешь далеко, и ёкаи не смогут учуять силу Глаза. А я буду прикрывать тебя, пока хватит сил.

Горо слушал его, стараясь ничего не упустить. От слаженности их действий зависело теперь многое. Но последние слова Дзиэна заставили его напрячься.

– Прикрывать? Что вы имеете в виду?

– Ровно то, что ты услышал, – в глазах каннуси заплясали недобрые огоньки. – Случившееся в балагане нельзя сбрасывать со счетов. Ведьма Тё владеет магией крови, и мне страшно представить, как далеко простирается её могущество.

Горо с содроганием вспомнил, как неистово сверкали глаза одурманенных колдовством горожан, которых ведьма умудрилась подчинить своей воле. Прежде он никогда не сталкивался с подобным – даже помыслить не мог, что в мире, где правит гармония ки, может существовать такая магия, яростная и беспощадная.

Дзиэн прав, ведьма Тё не остановится. Тайной полиции её не поймать, а других колдунов, кроме них с Дзиэном, в городе не осталось…

Горо встрепенулся. Он несколько поспешил с выводами и позабыл про ещё одного человека. Рюити Араки, ученик ведьмы, который находился под стражей и не мог теперь не то что колдовать – даже нос почесать без ведома тайной полиции. В тот злополучный вечер он напал на ведьму: Горо своими глазами видел, как взметнулась ожившая в руках колдуна цепь, настигая свою жертву.

Похоже, между колдунами-отступниками произошёл какой-то разлад. Мог ли Араки знать, как победить ведьму Тё? Чутьё подсказывало Горо, что наверянка.

Но поделиться своими соображениями с каннуси он так и не успел. В стенном шкафу за его спиной вдруг что-то зашуршало.

Они с Дзиэном, не сговариваясь, повернулись в ту сторону, откуда донёсся звук. И тут всё это время сохранявший молчание Бура заговорил:

– Вылезай, мы уже почуяли тебя.

Лишь теперь Горо ощутил биение незнакомой силы. Ёкай? Как он сумел пробраться сюда незамеченным? Разве что с самого начала прятался в шкафу, поджидая возвращения Дзиэна. Прорваться сюда после того, как каннуси использовал защитное заклинание, и остаться незамеченным этот дух попросту не смог бы, каким бы сильным он ни был.

Некоторое время в комнате стояла почти осязаемая тишина. Скрывавшийся в стенном шкафу ёкай вылезать не торопился. Но наконец раздвижная дверца отъехала в сторону, обнажив полутёмное нутро шкафа, и оттуда в сторону выхода резво метнулось нечто тёмное и мохнатое.

– А ну стой! – воскликнул Горо, схватившись за посох. Медные кольца оглушительно бряцнули, и стоявший рядом Бура недовольно скривился.

Но лохматого шпиона это не остановило. Не теряя времени даром, он проломился прямо сквозь бумажную перегородку – Горо лишь успел заметить, как мелькнул пушистый полосатый хвост, – и был таков.

Некоторое время они в полном молчании созерцали дыру, проделанную в раздвижных дверях, а затем Дзиэн проговорил:

– Что ж, теперь ясно, отчего это заведение носит такое название. Похоже, его и впрямь облюбовали тануки.

Глава 5. Уми

С матерью они так и не встретились. Стоя у лестницы, Уми задержалась на миг и прислушалась, не донесётся ли из комнаты отзвук её голоса. Но всё было тихо. Лишь гулявший по коридору небольшой сквозняк стал немым подтверждением того, что хозяйка усадьбы наконец вернулась домой после стольких лет. Прежде комнату, которую занимала Миори Хаяси, проветривали лишь по необходимости.

Уми не хотела видеть мать и всячески противилась даже самой мысли о встрече с нею. Но девушка не могла взять в толк, почему та до сих пор не соизволила даже заглянуть к ней. Возможно, Миори Хаяси отдыхала с дороги: кто знает, где она была все эти годы и какой путь ей пришлось проделать, чтобы вернуться в Ганрю?

Но не увидеть родную дочь после четырнадцати лет разлуки…

И письма, ещё эти проклятые письма, с которыми Уми так и не нашла в себе сил расстаться. Перевязанные шёлковой лентой, они по-прежнему были спрятаны в рукаве. Какую страшную тайну они скрывали? Кто написал их?

От волнения Уми не могла найти себе места. Хотя отец и велел ей подготовиться к последним проводам дядюшки Окумуры, Уми не стала облачаться в траурные белые одежды, а прихватила из комнаты только револьвер. После того, что произошло в балагане, она не собиралась расставаться с оружием ни на минуту.

На негнущихся ногах она спустилась с лестницы. На кухне хозяйничала Томоко. Что-то шкворчало на жаровне – грибы, судя по запаху. Но чувство голода больше не давало о себе знать. И дело было вовсе не в онигири, которыми они с Тэцудзи перекусили недавно. Сейчас от переживаний она вряд ли смогла бы проглотить даже кусочек жареных данго.

Вспомнив об обезьяне, Уми поискала его взглядом, но того нигде не было. Похоже, убежал по своим делам – и правда, какое ему дело до чужих горестей?

Это и к лучшему. Разговор, который предстоял им с отцом, не предназначался для чужих ушей.

Итиро Хаяси уже ждал её у ворот, в экипаже. На коленях у него покоилась новёхонькая медная урна, при виде которой к горлу Уми подступил комок. Лишь теперь она осознала, что не зря тайком пробралась в особняк дядюшки Окумуры, чтобы проститься. Будто чувствовала, что другой возможности у неё попросту не будет.

Один из дежуривших у ворот братьев помог Уми забраться в экипаж, и она уселась рядом с отцом. Уми старалась смотреть куда угодно, лишь бы не на урну, которую отец с какой-то хрупкой бережностью продолжал сжимать в руках.

Даже когда они выехали из ворот усадьбы, отец молчал. Уми его не торопила, хотя внутренне просто разрывалась между жаждой узнать всё здесь и сейчас – и страхом, к чему этот разговор мог привести.

Чтобы отвлечься, она глазела по сторонам. Народу на улицах было гораздо меньше, чем можно ожидать в предпраздничный день. Но некоторые горожане всё равно вывешивали у дверей бумажные фонарики, ставили жаровни, подметали у ворот. Томоко часто любила повторять, что мёртвые не любят грязи. В Обон следовало пригласить предков в чисто убранные дома, чтобы должным образом почтить их память.

Многие горожане, по большей части мужчины, провожали проезжавший мимо экипаж тяжёлыми взглядами. Никто не кланялся, хотя все эти люди наверняка знали, кому он принадлежал. Уми понимала: после всего случившегося в балагане это было только начало. Одному Дракону ведомо, удастся ли клану Аосаки оправиться от этой трагедии или же расстановка сил в городе поменяется окончательно…

Отец нарушил повисшее между ними молчание только после того, как они проехали мост Нагамити.

– Знаешь ли ты, через что нашим предшественникам пришлось пройти, чтобы клан Аосаки стал таким, каким мы его знаем?

Вопреки обыкновению, отец говорил тихо, но голос его был твёрд. Уми чуть склонила голову в его сторону, чтобы не упустить ни слова.

– Глава Нагасава, да упокоится его душа в Стране Корней, начинал с обычной уличной банды, которая крышевала лапшичные в портовом квартале. Потом, когда в Тейсэн пришли глэндрийцы, Нагасава стал приторговывать оружием, и дела банды пошли в гору. Не всем это нравилось. В ту пору в Ганрю ещё заправлял синдикат Ямамото. Заправлял лишь номинально, руководство синдиката пыталось любыми способами удержать ускользающую власть в своих руках.

Ямамото сопротивлялись долго. Даже когда их вынудили примкнуть к Аосаки-кай – а к тому времени банда Нагасавы разрослась настолько, что ходить под старым именем стало попросту неприлично, – они пытались посеять в наших рядах смуту, развалить ещё не успевший окрепнуть синдикат изнутри.

Я уже был в клане в то время. Моего отца жестоко покалечили за карточные долги, и работать он уже не мог, а мать, вынужденная кормить нас обоих, подцепила какую-то дрянь в квартале красных фонарей и скончалась, когда мне не было ещё и десяти. Отец ненадолго пережил её, и вскоре мне пришлось идти на поклон к якудза – умирать голодной смертью или побираться мне не хотелось. И я оказался не один такой: после трёх лет неурожая множество крестьян бежали в города, где ещё можно было хоть как-то свести концы с концами. Нищих и сирот на улицах стало больше, и все они хотели для себя лучшей жизни.

Прежде отец не говорил с ней о подобном, и потому Уми слушала с неослабевающим вниманием. Хотя прошло уже много лет, старожилы Ганрю до сих пор вспоминали те голодные годы с содроганием. Они полагали, что неурожай наслали разгневанные ками, которым не понравилось, что по их землям теперь ходят чужестранцы из Глэндри, Хьордланда и даже с Хамаадских островов – с кожей тёмною, как древесная кора.

– Несколько лет наравне с другими такими же полуголодными оборванцами я только и делал, что сбивал сандалии, исполняя поручения тех, кто был выше рангом, – продолжал Итиро Хаяси. – Но потом меня всё-таки приняли в ряды Аосаки-кай. Похоже, старый глава Нагасава что-то разглядел в глазах озлобленного на мир мальчишки, каким я был в ту пору. Мне дали старый меч и научили им пользоваться. Пустить его в ход пришлось совсем скоро: на нас напали недобитки Ямамото и устроили самую настоящую резню. Из всех мальчишек на посылках выжил только я, и меня повысили… Но не стану утомлять тебя воспоминаниями о своей жизни в клане. Тебе и без того известно, что я всегда добивался повышения своими силами.

И к тому времени, когда мы стали сотрудничать с кланом Мейга, я уже дослужился до вака-гасира, стал вторым по влиянию человеком в Аосаки-кай.

Услышав из уст отца имя мятежного клана, Уми вздрогнула. О том, что Аосаки-кай был повязан с Мейга, она слышала впервые. Даже несмотря на то, что со дня подавления восстания прошла уже почти четверть века, многие до сих пор опасались говорить о клане Мейга в открытую.

Но так было не всегда, и слова отца только подтверждали этот факт.

Похоже, её искреннее изумление не укрылось от отца, потому как он, криво усмехнувшись, продолжил:

– Об истинных целях клана Мейга никто не догадывался до тех пор, пока не пришлось взяться за оружие. Но поначалу они были очень щедры. С их помощью нам удалось окончательно взять Ганрю под свой контроль – и я слышал, что другим кланам якудза по всему востоку империи они оказали похожую услугу.

Хотя Мейга и ненавидели всё, что было «не нашим», глэндрийским оружием они пользовались охотно. Но, как выяснилось позднее, чужеземные корабли везли с собой не только ткани и диковинные приправы, о каких у нас отродясь не слыхивали. В потайных трюмах, которые капитаны кораблей оберегали пуще всего прочего груза, перевозили опиум, который вскоре научились выращивать и у нас. Аосаки-кай стали одними из тех, кто поднял на нём хорошие деньги.

Примерно в это же время из столицы стали расползаться первые слухи о том, что генерал Исао Сакума, правивший страной от имени принцессы Химико, засиделся на своём месте. Одни говорили, что старик подделал завещание покойного императора, чтобы прорваться к власти. Кто-то открыто заявлял, что именно Сакума повинен в скоропостижной кончине императора Вахэя. Концов и тогда-то было не сыскать, а теперь уж и подавно. Грязнее нашего ремесла только политика, это всякий знает, так что пускай те, кто действительно виноват в произошедшем, не найдут покоя даже после смерти.

Но кто бы что ни говорил, а в Дайсине тоже не дураки сидели. Сакума понял: что-то назревает, и потому в годовщину становления династии Дайго объявил смотр войск. И солдатики потянулись в столицу из всех близлежащих провинций. Ты же понимаешь, чем всё это пахло, не так ли?

Уми с трудом сглотнула: в горле стало так сухо, словно она ничего не пила с самого утра. Ей так и не удалось выдавить из себя ни слова, и потому она лишь кивнула.

– Мы тоже понимали, – скривился отец. – И сражаться не на своей войне никто не рвался. Но деваться было некуда: Мейга давно купили нас со всеми потрохами. Нас и, как выяснилось гораздо позже, наших товарищей по оружию из других крупных городов. Из Цуямы и Хикоси так точно. Не теряли времени даром эти Мейга. Их оружием мы купили свою мнимую свободу. Отсрочили неизбежное.

Знал ли старый глава Нагасава, чем всё кончится? Он был таким же человеком, как и мы с тобой, а не пророком, но, думаю, всё же и он догадывался, что просто ворваться в столицу и свергнуть династию Дайго у клана Мейга не получится. Мы ничего не знали об их планах. Думаю, в ту пору даже руководство клана не догадывалось об истинном положении вещей. О том, что за Мейга стояли куда более серьёзные силы, чем мы предполагали.

Уми предчувствовала, к чему клонит отец, но всё же до последнего надеялась, что ошибается. Его слова постепенно помогали заполнять пробелы в том, что ей уже было известно. Но ни малейшей радости от приближения к столь желанной правде Уми не испытывала.

– Но кто именно? Предатели из круга приближенных ко двору? Наверняка. У Мейга всегда были хорошие связи, в этом им не откажешь, и за время правления Вахэя вряд ли они лишились всего, что успели прибрать к рукам задолго до его восшествия на престол. Такие же якудза, которых они купили за деньги и оружие, как Аосаки-кай? Да, да, и ещё раз да. Мы добрались до столицы, когда она уже была охвачена огнём. Я своими глазами видел обезображенные тела с иредзуми на руках и обнажённых спинах.

Но мы даже вообразить не могли, что среди Мейга затесались колдуны. Я вообще в них никогда не верил – как и большинство из нас. Владевшие колдовством могущественные монахи и ёкаи, которые помогли прийти к власти первому императору Дайго, – всё это казалось старыми сказками, которыми впору тешить детей да тех слабоумных, которые верят в избранность правителей и трепещут перед ними.

Перед внутренним взором Уми снова отчётливо возникла белая маска ведьмы из балагана, и по спине пробежала холодная дрожь. Могла ли госпожа Тё быть среди тех колдунов, что выступали на стороне мятежного клана?

Чутьё подсказывало, что определённо могла. И от этого осознания липкий страх ещё сильнее сдавил грудь.

– Колдуны не были обвешаны костями животных, – словно и не заметив смятения Уми, продолжал отец. – Они не провожали алчным взглядом людей, чьей плотью, по слухам, питались, чтобы усилить своё колдовство. С виду они казались совсем обычными. Да будь я проклят, среди них были даже дети и священники: они постоянно молились и жгли благовония, отчего мне казалось, будто я попал на какую-то затянувшуюся храмовую службу. Никогда не любил храмы, демоны бы их побрали!

Окумура тоже был там. К тому времени он только занял пост градоправителя Ганрю – и тут тоже наверняка не обошлось без помощи Мейга. Во всяком случае, это объясняло бы, почему он ничуть не меньше нашего оказался втянут во всё это дерьмо. И почему именно ему пришлось возглавить отряд наёмников и вооружить их на свои кровные.

Стоило отцу назвать имя дядюшки, как его пальцы ещё крепче впились в медный бок урны.

«Он ещё не смирился», – догадалась Уми. Сама она испытывала похожие чувства и потому понимала, как отцу сейчас нелегко.

– Окумуре не хотелось умирать, как и любому из нас. Мы не приносили клятвы ни императорской семье, ни клану Мейга, будь они все трижды прокляты! И потому прямо перед второй волной штурма столицы приняли решение бежать.

Отступали мы быстро и слаженно. Отряд Окумуры и часть наших ушли вперёд. Я же с десятком своих ребят тронулся уже ближе к утру, когда замёл все следы бегства. Тогда-то я и встретился с твоей матерью.

Уми навострила уши. Прежде отец не рассказывал о том, как они с матерью познакомились. Это было к лучшему – вряд ли Уми запомнила бы эту историю. До недавнего времени всё, что касалось матери, причиняло лишь глухую боль, чем-то напоминавшую ломоту в костях. Но если боль в теле ещё можно было хоть как-то унять согревающей мазью, то заледеневшую душу ничем отогреть не получится, как ни старайся…

Невольно мысли вернулись к недавнему разговору с Тэцудзи и его словам про род Фукуи. У Уми не было веских оснований доверять обезьяну, какими бы правдоподобными ни казались его речи. Но всё же она не могла отрицать, что личность матери окружало слишком много тайн.

– Они с отцом бежали из столицы, спасаясь из разорённого войной города, – уверенно продолжал отец. – Фукуи Рэимо́н, престарелый самурай, который уже не мог сражаться, и его младшая дочь Миори – единственные из всей большой семьи, кому удалось пережить первую волну нападения на Дайсин. Старик Фукуи сразу смекнул, кто мы такие. Он щедро заплатил нам за защиту и пообещал дать ещё столько же, если мы проводим их обоих целыми и невредимыми как можно дальше от столицы.

Подзаработать мы были только рады, да и эти двое не доставляли нам хлопот. Мы их ни о чём не расспрашивали, да и они к нам не лезли: просто ехали, не отставая, до самого Ганрю. На красавицу дочку мы заглядывались всю дорогу, но никто её не посмел и пальцем тронуть – как и старика, который крепко сидел в седле, даже несмотря на свою застарелую рану в бедре. Хромал он страшно, но ни разу не проронил и слова жалобы. Старой закалки воин, таких сейчас уже не сыщешь…

Фукуи благополучно обосновались в Ганрю. Старый самурай занялся торговлей, а Миори устроилась учителем в семью зажиточного фабриканта. О возвращении в столицу они и не помышляли, даже когда восстание было подавлено. Должно быть, деваться им было некуда – говорят, после пожара от старого Дайсина мало что осталось.

Я же приглядывал за ними. Каюсь, красота Миори запала мне в душу. По части женщин я всегда был не промах, но с той поры, как встретил её, больше ни на кого и смотреть не мог. И однажды, когда мне стало известно, что старик Фукуи тяжело болен, я пришёл к ним и предложил помощь. Свою, клана Аосаки – любую, какая могла бы потребоваться.

Миори поначалу наотрез отказалась иметь дело с якудза, но её отец оказался мудрее. Когда мы с ним говорили с глазу на глаз, он взял с меня слово, что я позабочусь о его дочери. Не знаю, почему он решил довериться именно мне. Возможно, как и старый глава Нагасава, разглядел во мне что-то, что пришлось ему по душе. Или увидел, что мои чувства к Миори были настоящими. Я действительно не сумел бы навредить ей, даже если бы она меня возненавидела.

Никогда прежде отец не был с Уми столь откровенен. Никогда он так открыто не говорил о своих чувствах к кому бы то ни было. И Уми верила его словам: о таких вещах он не стал бы ей лгать.

– Но всё сложилось по-другому. – Впервые за всё время разговора лицо отца просветлело. – После смерти старика Фукуи Миори осталась совсем одна, и я посватался к ней. И, разумеется, она мне отказала. Твоя мать была очень упрямой и верной себе. Лишь через год она перестала гнать меня с порога всякий раз, как я приходил. Миори переменилась ко мне, я это почувствовал, и на следующее моё предложение она ответила уже согласием.

Спустя ещё два года у нас появилась ты. И в тот миг, когда я впервые взял тебя на руки – ты была едва ли больше кошки, которую Миори подкармливала в саду, и пищала точно так же, – я почувствовал себя цельным, словно меня наконец кто-то собрал по кусочкам в того, кем я должен был стать. Главой клана. Мужем. Отцом.

Глаза защипало от подступивших слёз, и Уми стоило немалых трудов сдержать их. Ей хотелось коснуться отца – убедиться, что она и вправду слышала эти слова именно от него, а не от порождения собственной фантазии. Они сидели бок о бок: стоило только чуть вытянуть руку, и Уми смогла бы дотронуться до его предплечья.

Но она этого не сделала. Не решилась. Как и подобает воспитанной дочери, Уми не привыкла проявлять к отцу что-то кроме уважения и почтения. Поэтому всё, что ей оставалось – лишь молча внимать, предчувствуя, что отец вот-вот доберётся до самой сути своего рассказа.

– После подавления восстания от клана Мейга не было ни слуху ни духу, и мы с Окумурой выдохнули, решив, что всё, к счастью, кончено. Он к тому времени тоже остепенился, обзавёлся наследником, и всё происходившее на подступах к Дайсину стало казаться нам дурным сном…

Но мы ошибались. Дракон свидетель, как же мы ошибались! И за эту ошибку нам обоим пришлось заплатить непомерную цену.

Какими мы были наивными дураками! Рассчитывали, что такой сильный клан, как Мейга, будет полностью уничтожен… Как бы не так! Если в змеином гнезде уцелеет хоть одна гадина, через какое-то время они снова размножатся и станут ещё злее, чем прежде.

Спустя восемь лет относительно спокойной и мирной жизни мы с Окумурой получили одинаковые письма. Они оказались пусты – лишь в середине каждого листа был кровью нарисован герб в виде бабочки.

Мы оба понимали, что это значило. Однако предпринять что-либо попросту не успели: следом за письмами явилась она. Та, кого должны были уничтожить вместе с остальными колдунами, принявшими участие в восстании.

Спрятанные в рукаве письма больно впились уголками в кожу, но Уми не обратила на это ни малейшего внимания. Она даже на миг задержала дыхание, осознав, о ком говорил сейчас отец.

И следующие слова подтвердили её страшную догадку:

– Она всегда представлялась госпожой Тё. Настоящего имени этой женщины нам разузнать так и не удалось, хотя, видит Дракон, мы с Окумурой использовали всё своё влияние, чтобы выяснить о ней хоть что-нибудь. Скорее всего, она из рода Тёбэ́й, побочной ветви клана Мейга. Но это знание уже никому и ничем не поможет.

Ведьма призвала нас к ответу за то, что мы с Окумурой сбежали в самый ответственный момент и предали клан Мейга. Она заставила нас принести ей клятву, что мы исполним свой долг и на сей раз никуда не денемся. А потом, – отец тяжело вздохнул и утёр рукавом выступившую на лбу испарину. – Потом она взяла заложников из наших семей, не оставив и шанса на новое предательство.

Уми слышала каждое произнесённое отцом слово, но всё же до последнего не верила, что это происходит наяву, а не является порождением её очередного кошмара.

Заложники? Договор? Теперь завеса тайны, окружавшая находку из отцовского стола, оказалась сброшена окончательно. Вот только на сей раз от раскрытия очередной загадки легче Уми не стало. Наоборот.

– Окумура лишился сына, а я должен был отдать тебя, если бы в дело не вмешалась Миори, – неумолимо продолжал отец, опустив глаза. – Она призналась, что тяжело и неизлечимо больна. Болезнь эта передавалась по наследству, и потому Миори точно знала, что обречена. «Когда я умру, у тебя будут развязаны руки, – убеждала она. – И ничто не помешает тебе защитить нашу семью».

Поначалу госпожа Тё наотрез отказалась заменить тебя на Миори, но после встречи с твоей матерью эта гадина отчего-то изменила своё мнение. Я до сих пор гадаю, в чём была причина, но ответа, похоже, уже никогда не узнаю.

Каждое слово отца врезалось под кожу не хуже остро заточенного кинжала. Но, невзирая на боль, причинённую его откровениями, Уми вдруг со всей ясностью осознала, что значили видения, которые показали ей водные сущности этим утром.

«У нас нет на это времени», – говорила тогда мать. Точнее, та её далёкая тень, до которой Уми никогда не сумела бы дотянуться.

Уже тогда Миори Хаяси знала, что её ждёт. Понимала, что, возможно, никогда больше не увидит свою семью…

– Значит, все эти годы мать и Дзёя были заложниками ведьмы? – заговорила Уми и не узнала собственный голос: таким он показался низким и охрипшим.

Она столько лет прожила в бесплодной ненависти, думая, что матери было на неё плевать, а на деле всё оказалось совсем не так. Итиро Хаяси выставил исчезновение своей супруги как бегство, и все эти годы они с дядюшкой Окумурой скрывали страшную правду от всех, даже от самых близких.

Окажись Уми у ведьмы Тё, что бы с нею стало? За прошедшие годы Дзёя изменился до неузнаваемости. Он даже обагрил руки кровью служителя Дракона, хотя тот добрый мальчик, которого когда-то знала Уми, никогда бы этого не допустил. Он боролся бы за справедливость до самого конца. Дал отпор ведьме, но не позволил бы ей помыкать собой.

Что же она с ним сделала?

Как отец и дядюшка могли это допустить?!

Уми крепко сдавила виски. Все эти годы она жила во лжи, и ради чего? Чтобы покрывать трусость отца и дядюшки? Чтобы продлевать и преумножать страдания тех, кого, как она полагала ещё совсем недавно, потеряла навсегда?

– Заложники должны были послужить гарантией того, что на сей раз мы с Окумурой исполним свой долг, – тяжело вздохнул отец. – Тактика и впрямь действенная, я и сам не раз ею пользовался. Не думал, правда, что однажды это обернётся против меня…

Уми невидящим взглядом уставилась вдаль. К тому времени они уже миновали окраины Ганрю и теперь подъезжали к подножию горы Риндзё. Даже отсюда был слышен неумолчный гомон лесных птиц, и Уми их радостные голоса показалась жестокой насмешкой.

Как может оставаться хоть что-то хорошее в мире, где люди продают и разменивают свою семью, как самые обычные и ничего не значащие вещи?

– И вы даже не пытались… вызволить их? – несмотря на все старания, голос всё равно подвёл. Дрогнул, выдав, как ей на самом деле тяжело дались эти слова.

Но отец по-прежнему не смотрел на неё, хотя от разочарования, сквозившего в тоне Уми, вздрогнул, будто она отвесила ему пощёчину.

– Что мы могли противопоставить колдунье? Она взяла с нас клятву на крови и провела какой-то обряд – даже вспоминать ту ночь не хочется, до того нам было жутко. Ведьма будто выпила из нас все соки: мы с Окумурой после этого слегли с горячкой почти на две недели. Но даже после выздоровления нам не стало легче. Договор с ведьмой подспудно довлел над нами, словно занесённый над головой невидимый меч. В конце концов годы страха подтолкнули Окумуру на отчаянный шаг – вызвать в Ганрю тайную полицию. И вот чем всё обернулось.

Тогда-то до меня и дошло, что ведьма никогда не оставит нас в покое. Замучив Окумуру, она рано или поздно доберётся до меня. И я решил: раз уж всё равно помирать, то – постаравшись исправить хоть что-то. Поэтому я заручился поддержкой тайной полиции и убедил руководство клана в том, что в Ганрю появились опасные колдуны. Мы готовились дать им отпор…

– Но ведьма и на этот раз вас переиграла, – холодно отметила Уми. На отца она больше не смотрела, хотя чувствовала, что теперь он искал её взгляд. – Может, стоило оставить всё как есть? Хотя бы ни в чём не повинные горожане остались бы живы.

Это были жестокие слова – под стать жестокому и малодушному поступку отца и дядюшки, которым Уми не могла, да и не хотела искать оправдания. Других слов у неё больше не осталось.

– Я уже говорил и повторю ещё раз: не проходит ни дня, чтобы я не жалел о содеянном, – глухо проговорил Итиро Хаяси.

Экипаж медленно полз в гору. Под сенью леса дышать стало куда легче, чем в душном городе, но внутренне Уми всё равно не чувствовала облегчения. Она вообще не была уверена, что когда-нибудь сможет смотреть людям в глаза, зная, что сотворили её отец и названный дядюшка. Во всех смертях, произошедших в балагане, виноваты они – те, кому она доверяла даже больше, чем самой себе, на кого равнялась и стремилась быть похожей. В чьи идеалы она верила всей душой.

Доверие к семье и сила, которую оно в себе несёт, – всё было попрано желанием отца и дяди во что бы то ни стало сохранить свои позорные тайны, любой ценой заставить колдунью оставить их в покое и убраться из города.

– Разве помогут что-то исправить ваши сожаления? – слова сорвались с языка быстрее, чем Уми сумела отдать себе в том отчёт.

– Разумеется, нет, – в голосе отца слышалась неприкрытая горечь. Он весь как-то ссутулился, на усталом и осунувшемся лице ярче проступили морщины.

Но теперь сердце Уми осталось равнодушным к его боли. Отец так крепко сжимал в руках урну с прахом, словно цеплялся за последнее, что ещё связывало его со старым другом. И с прошлой жизнью, в которой они оба когда-то были счастливы.

Как и их семьи, которые они погубили собственными руками.

– Раз в год нам с Окумурой приходили письма, где сообщалось, что заложники целы и невредимы, – совсем тихо продолжил отец, но даже за скрипом экипажа Уми всё равно могла разобрать каждое слово. – Те самые, которые ты нашла. Только так у нас с Окумурой оставалась хоть какая-то надежда, что ведьма отпустит заложников, когда сочтёт наш долг исполненным.

– Что бы вы стали делать, если бы этого не произошло никогда? Неужели и правда думали, что она сдержит своё слово?

– Она говорила, что данная на крови клятва не даст никому уйти от своего долга. Вот только свой самый главный долг мы так и не исполнили…

Уми ничего на это не ответила. К тому времени экипаж остановился у высоких деревянных ворот-тории, которые вели в святилище Одинокой Горы. Расположенное на пологой вершине Риндзё, место это всегда было немноголюдным. Лишь на празднование Нового года сюда стекался почти весь город, чтобы встретить рассвет в горах и заручиться удачей на все грядущие месяцы.

Вот и теперь здесь было пусто – лишь где-то в отдалении шуршал метлой послушник в светлом одеянии. Вопреки ожиданиям Уми, отец обогнул главное здание храма и зашагал дальше, к пологому обрыву. Правивший экипажем кучер остался на месте – по-видимому, решил не мешать главе клана в его скорби.

Уми медленно последовала за отцом – туда, где под корнями старой криптомерии с необъятным стволом притулилась небольшая часовенка-хоко́ра. Итиро Хаяси, не выпуская урны из рук, опустился перед нею на колени.

Уми же смежила веки и прижала ладонь к груди, словно пыталась удержать боль, что рвалась изнутри вместе с именами тех, кто безвинно пострадал – и до сих пор продолжает страдать.

Дзёя.

Мама…

Ресницы слиплись от подступивших слёз, и Уми с трудом удалось открыть глаза. Как бы сердце ни полнилось невысказанной горечью и обидами, проститься с дядюшкой всё же следовало как должно. Обон – время мёртвых, а не живых.

Вот только с жизнью, полученной такой ценой, невольно позавидуешь и мёртвым.

Пока отец отбивал поклоны, Уми зажгла благовония, оставленные на крохотном деревянном алтаре. Ветер тихо шептал что-то в кроне криптомерии. Неподалёку стрекотала парочка цикад – краем глаза Уми увидела, как блестит панцирь одной из них.

Ей хотелось отыскать в себе хоть какие-то чувства или слова, которые она могла бы сказать дядюшке напоследок. Но в сердце разом стало пусто, словно на уничтоженной пожаром земле, где ещё долго ничего не родится.

Уми добилась своего и узнала правду, но откровение словно вымыло у неё почву из-под ног, столкнуло с высокого обрыва – и теперь ей только и оставалось, что лететь вниз и ждать неумолимо приближающегося конца.

«Жестокие дети золотого века предательства. Жестокие-е-е», – будто бы вплелись в шёпот ветра вкрадчивые слова ведьмы Тё.

Но теперь Уми не испытывала страха. Впервые она готова была согласиться с ведьмой. Чем ещё, как не расчётливой жестокостью, можно назвать решение отца и дядюшки? Отдать на откуп ведьме жену и сына… Что бы ни стояло на кону, этот выбор Уми не могла принять, не могла с ним примириться.

По щеке скатилась слеза, и Уми утёрла её рукавом, пока отец ничего не заметил. К тому времени он уже закончил молитву и теперь устало брёл к обрыву, которым кончалась пологая вершина горы. Урну с прахом он прижимал к груди, словно дорогое дитя.

Уми последовала за ним и остановилась, держась от отца на некотором расстоянии. Итиро Хаяси поднял крышку и, держа урну на вытянутых руках, проговорил чуть дрогнувшим голосом:

– Прощай, мой друг. Надеюсь, тебе удастся обрести покой в Стране Корней.

С этими словами он перевернул урну, и седой прах унесло ветром в сторону Ганрю, который с вершины горы Риндзё был виден как на ладони.

«Прощайте, дядюшка, – мысленно вторила отцу Уми. – Надеюсь, Дзёя когда-нибудь сумеет отыскать в себе силы, чтобы простить вас…»

Когда урна полностью опустела, Уми повторила вопрос, который задавала отцу ещё дома:

– Где его держат?

Отец, похоже, сразу понял, о ком она говорила. Плечи его поникли, но больше он ничем не выдал навалившейся слабости.

– Я отвезу тебя туда прямо сейчас. Хочешь?

– Да, – голос Уми был твёрд, как никогда прежде. – Дзёя Окумура должен узнать правду о том, что вы с ним сделали.

Глава 6. Тот, кто снова обрёл своё имя

За почти двое суток, которые минули с той поры, как его схватила тайная полиция, Рюити так и не удалось толком сомкнуть глаз. Стоило ему погрузиться в тяжёлую дремоту, как перед внутренним взором тут же возникала ненавистная маска патронессы. В тот же миг больное сердце будто бы разом пронзало сотней раскалённых игл. Рюити задыхался. Почти ослепший от боли, он сжимался в углу камеры, где его заперли совсем одного, и долго глубоко дышал, пытаясь прийти в себя.

Ещё день такой жизни, и он точно сойдёт с ума…

После допроса, который однорукий Ооно устроил ему сразу же после ареста, никто из тайной полиции в тюрьме больше не показывался. Цепь у него отобрали, а самого Рюити напоили каким-то мерзким острым отваром, от которого горело всё нутро и магия перестала отвечать на его зов. До того дня Рюити и помыслить не мог, что в арсенале тайной полиции есть такое подлое оружие. Он утешал себя лишь тем, что действие отвара не должно было продлиться долго.

Сразу же после допроса его заставили выпить это тошнотворное пойло ещё раз. А когда Рюити ожидаемо стал сопротивляться, помощник Ооно влил в него отвар силой.

– Я тебя запомнил, сволочь, – рычал Рюити прямо в испещрённое шрамами лицо полицейского. – Ты ещё пожалеешь!

– Очень сильно в этом сомневаюсь, – на лице негодяя не отразилось ни насмешки, ни угрозы. Лишь в глазах мелькнул и тут же погас синеватый огонёк.

Неужели на тайную полицию работает колдун? Да как такое вообще возможно?

– Что, продался этим тварям со всеми потрохами? – выплюнул Рюити в спину уходившему полицейскому. Но тот даже не обернулся, будто не слышал брошенного вслед оскорбления. Тюремщик запер дверь, и Рюити кинулся на отделявшие его от коридора частые плотные брусья.

Но стоило ему высунуть руку, чтобы ухватить удалявшегося полицейского за рукав мундира, как второй тюремщик со всей дури треснул Рюити увесистой дубинкой прямо по тыльной стороне ладони.

– Ты совсем сбрендил? – от боли на глазах Рюити выступили слёзы. Он прижал ушибленную кисть к груди. В скором времени там обещал налиться громадный синяк.

– Держи руки при себе, – бросил ему тюремщик и неприятно ухмыльнулся. – Если хочешь, конечно, чтобы они у тебя остались.

Рюити по привычке потянулся к поясу – парочка ударов цепью научила бы этого грубияна хорошим манерам, – но он вовремя одёрнул себя. Он больше не был всеми уважаемым хозяином балагана – только не после того, что случилось той ночью…

Да и что он мог сейчас противопоставить этому громиле? Его посадили в отгороженную толстыми деревянными брусьями камеру, пол которой был устлан соломой. Никакой мебели, ничего металлического, что он смог бы использовать как оружие – не иначе как Ооно подсуетился. Днём и ночью его караулили по меньшей мере трое тюремщиков, которые менялись раза по четыре в день и ни на минуту не спускали с него глаз. Пока один из них заносил ему еду и питьё, остальные двое маячили сзади с дубинками наготове. В соседних камерах, насколько мог судить Рюити, было пусто: за всё время его заключения оттуда не доносилось ни звука.

После достопамятного удара дубинкой Рюити старался вести себя покладисто, чтобы не вызывать у тюремщиков лишних подозрений. Он терпеливо выжидал, пока ему выпадет удобный случай бежать. На допросе Ооно ясно дал понять, что рассчитывать на снисхождение правосудия Рюити не стоит. Кровь каннуси и послушника и впрямь была на его руках, этого он отрицать не стал. Но вот то, что на него собирались повесить убийство горожан в балагане, которых Рюити и пальцем не трогал… С этим он примириться не мог.

Как и с тем, что госпожа Тё всё-таки оказалась ему не по зубам. Вспоминая все подробности своего нападения на патронессу – и постигшее следом сокрушительное поражение, – Рюити скрипел зубами от досады. Он и помыслить не мог, что госпожа Тё решится бежать и бросить свой любимый балаган на произвол судьбы.

Ведьма провела его, как распоследнего дурака! Всё это время она и не думала выпускать настоящей власти над балаганом из своих цепких пальцев. Артисты по первому же её зову отправились на смерть, лишь бы не дать якудза и тайной полиции добраться до своей госпожи.

А теперь ведьма наверняка рыщет по всему Ганрю в поисках Глаза Дракона. Меч Фусецу далеко, до него пока не добраться, да и Чешуя наверняка была утрачена в пожаре, отчего-то вспыхнувшем в шатре Рюити. Поэтому Глаз оставался единственной связующей ниточкой с силой Владыки Восточных Земель – с силой, которой так жаждала завладеть госпожа Тё.

Но и Рюити не собирался сдаваться. Слишком многим он рисковал, чтобы добраться до Глаза, слишком многого лишился, чтобы теперь позволить ведьме беспрепятственно завладеть силой, способной изменить его судьбу.

Долгие часы бесцельного сидения в камере он посвящал тому, чтобы вспомнить, по каким коридорам его сюда вели. Однажды ему уже доводилось бывать в тюрьме – только в другом городе и при совершенно иных обстоятельствах. Тогда он договаривался с тамошним начальником тюрьмы, чтобы тот в последний момент заменил приговорённого к казни Нобору другим человеком.

Пережил ли его юркий помощник бойню, которую устроила госпожа Тё? Среди тех артистов, кто по её приказу защищал балаган, щуплой фигуры Нобору Рюити так и не увидел.

Но особых надежд он всё же не питал. Даже если Нобору сумеет отыскать его, сбежать от тайной полиции будет не так просто. Тут требовался план куда более серьёзный и продуманный, чем грабёж усадьбы какого-нибудь зажиточного фабриканта.

* * *

Время тянулось так же долго, как вязкая вонючая бобовая паста. Но после тюремной пищи, совершенно безвкусной и пресной, Рюити был бы рад даже ненавистным бобам. Последние крохи сил забирал и поганый отвар, который не давал дотянуться до собственной магии. Понуро забившись в угол, Рюити клевал носом, но усилием воли старался сосредоточиться то на том, как где-то под полом шуршали мыши, то на тихой беседе тюремщиков. Словно тонущий в болоте, он готов был хвататься за всё что угодно, лишь бы, смежив веки, снова не видеть бледной маски патронессы…

Когда в тюремном коридоре раздались чьи-то шаги, Рюити поначалу не придал этому значения. Он уже запомнил походку всех своих тюремщиков, и потому даже не поворачивал головы в их сторону. Но шаги приближались, и теперь Рюити явственно слышал, что они не были похожи на тяжёлую или шаркающую поступь его молчаливых стражей.

Лёгкие и частые, они принадлежали женщине.

Рюити замер – напряжённый, словно струна, с которой вот-вот сорвётся фальшивый звук. Он не так давно пришёл в себя после очередной короткой дремоты, не оставившей после себя ничего, кроме боли. И потому боялся, что кошмары, не дававшие ему покоя во снах, обернутся явью.

Кто ещё мог прийти за ним, как не патронесса, которая жаждала мести? Рюити слишком хорошо знал: госпожа Тё не прощала предательства никому. Особенно тем, с кем она когда-то была по одну сторону.

Шаги затихли прямо у его камеры. Бежать ему некуда, защитить себя он не мог. В последнем отчаянном порыве Рюити задержал дыхание и попытался нащупать малейший отголосок колдовства – хоть что-то, что могло бы стать преградой между ним и мстительной ведьмой.

Но он был пуст, словно старое дырявое и ржавое ведро, которое за ненадобностью выкинули в гору мусора. Рюити рвано выдохнул и взмолился: «Пускай мне всё это померещится, пускай…»

Но голос, донёсшийся от двери, был слишком юным, слишком… человеческим, чтобы принадлежать ведьме:

– Дзёя?

Он вздрогнул, словно его окатили ледяной водой, и повернул голову так резко, что заныла шея. Сквозь просвет между толстыми брусьями камеры на него смотрело знакомое бледное лицо.

Уми Хаяси.

– Как ты… только что назвала меня? – после долгого молчания Рюити не узнал в хриплом карканье собственный голос и потому тут же осёкся. Имя, произнесённое его нежданной гостьей, подняло в душе такую бурю, что он спрятал дрожащие ладони подмышками, будто пытался согреть самого себя.

– Неужели ты и правда совсем ничего не помнишь? – Уми прищурилась, подходя ближе. Тень упала на её лицо – лишь глаза теперь ярко блестели из полумрака, живые и пронзительные.

Его снова охватило смутное и тревожное чувство, что откуда-то он знает эту девушку. Как и в тот день, когда они с Нобору только начали следить за ней. Тогда Рюити просто отмахнулся от этого настойчивого ощущения, как от нелепицы, не стоившей его внимания.

Но теперь, когда она произнесла это имя…

Рюити вдруг встрепенулся, опомнившись. Не стоило ему так явно выказывать свою заинтересованность её словами.

Глупец, какой же он всё-таки глупец!

– Если ты пришла поглумиться надо мной, то выбрала подходящий момент. – Губы сами собой сложились в кривую усмешку.

Уми Хаяси нахмурилась и отвернулась. Она что-то тихонько сказала стоявшему рядом тюремщику, и тот пробасил:

– Не велено.

– У меня есть разрешение от отца.

– А у меня – прямой приказ от начальника тюрьмы и заместителя главы тайной полиции.

Она тяжело вздохнула и достала что-то из-за пояса. Заслышав тихий звон, который ни с чем не спутаешь, Рюити догадался, что то был кошель.

– Получишь ещё столько же, если дашь нам спокойно переговорить хотя бы двадцать минут.

– Десять.

– Да какого…

– Десять, или вернутся мои сослуживцы, и наша сделка не состоится.

– Да демоны с тобой, десять так десять! А теперь катись!

Тюремщик хмыкнул и, пряча кошель с деньгами за пояс, зашагал прочь. Похоже, грубость Уми Хаяси ничуть его не задела.

Когда за ним захлопнулась ведущая в коридор дверь, Уми снова прильнула к решётке:

– Ты слышал, времени у нас нет. Так что постарайся не перебивать.

Голос её был столь взволнованным, что Рюити невольно подался вперёд. Зачем она пришла сюда, о чём таком важном хотела поведать, что даже решилась подкупить тюремщика?

– Я понятия не имею, через что тебе пришлось пройти, раз ты позабыл даже своё имя, но… когда-то мы с тобой были большими друзьями, Дзёя Окумура.

Рюити уставился на неё во все глаза. Или эта девица окончательно сошла с ума, или…

– Ах ты ж, разорви меня демоны Хякки Яко! – Уми всплеснула руками и зло пнула основание толстого бруса, который отделял её от Рюити. На миг ему показалось, что её глаза заблестели чуть ярче и злее прежнего. И, когда она снова подняла на него взгляд, он увидел мерцавшие в его глубине отблески гнева:

– Я и подумать не могла, что это окажется настолько тяжело…

Но, собравшись с силами, Уми снова заговорила. Она поведала о том, кем были его родители и почему он оказался у госпожи Тё. Рассказала о сделке, которую их отцы заключили с ведьмой и из-за которой все эти годы она вертела ими как хотела.

Чем дольше Рюити вслушивался в торопливую речь Уми, тем большее смятение охватывало его. Выходит, каждое слово патронессы было ложью. Все эти годы она твердила, что облагодетельствовала всеми брошенного сироту, но на деле отняла его у семьи. Украла время, которое теперь не вернуть…

Как и родной матери, лица и имени которой он даже не помнил – она умерла много лет назад, так и не сумев оправиться от потери сына.

А Уми всё говорила и говорила: про письма и заложников, про клан якудза, который был связан с этим делом столь же крепко, как и его отец.

Он ни на миг не усомнился, что каждое её слово было правдой. Голос Уми то и дело дрожал и срывался, словно она едва сдерживала слёзы. Но ей всё же удавалось справляться с волнением и продолжать свой рассказ, заламывая тонкие изящные руки. На предплечье одной из них он увидел тёмный узор иредзуми, который извивался вместе с каждым движением Уми, словно чешуйчатый хвост какого-то змея.

Он всё смотрел и смотрел на этот узор, словно заворожённый, а в мыслях было пусто. Слова Уми помогли многое сопоставить и осмыслить: например, то, какими знакомыми показались ему окрестности Ганрю и сам город.

Но он не мог понять лишь одного. Почему за все эти годы отец даже не попытался вытащить его? Почему бросил, оставил у ведьмы?

Шрамы, испещрившие спину, отозвались застарелой болью. Давно она не беспокоила его. Он уже почти позабыл о том злополучном вечере, когда госпожа Тё поймала его за подслушиванием её беседы со старым каннуси о Глазе Дракона. А потом жестоко наказала, чтобы впредь он больше не осмеливался идти против её воли. Он плакал несколько недель кряду, пока заживали раны. Тёмный кинжал ведьмы ранил куда глубже и серьёзнее обычного ножа…

– Зачем ты мне всё это рассказала? – вопрос, заданный тихим надтреснутым голосом, повис между ним и огорошенной его словами Уми Хаяси. – Как это поможет мне теперь, когда я окончательно всё потерял?

Она застыла. То открывала рот, то закрывала, словно не могла найтись с ответом, и его это окончательно взбесило. Он приник к брусьям почти вплотную. Их лица оказались так близко, что он увидел собственное отражение в расширившихся от испуга глазах Уми.

– Никто не заслуживает жить во лжи, – наконец сумела выдавить она.

Правота её слов обрушилась на него, словно ледяной дождь посреди жаркого летнего дня, больно раня и без того истерзанное сердце. Он со всей силы вцепился в брус и затряс его, сам не зная, чего пытается добиться. Ему не хватит сил, чтобы проломить дерево. Сколько ни кричи и ни бейся, ничего уже не исправить.

Но остановиться он уже не мог, срывая копившуюся долгие годы в душе злость на той, кто меньше всего был виноват в случившемся:

– Никто не заслуживает, чтобы родной отец продал его ведьме, желая тем самым прикрыть свою поганую задницу!

– Когда тайная полиция узнает, как всё обстояло на самом деле…

– И что? Ты всерьёз полагаешь, что это что-то изменит? – он не сумел сдержать горечи, рвавшейся из самой глубины его существа. – Ооно и его шавкам плевать, они казнят меня со дня на день, чьим бы сыном я ни был! Я убил людей, Уми. Убил, потому что у меня не оставалось выбора. Столько лет я жаждал знать правду о себе, жил одной лишь надеждой на то, что рано или поздно мне удастся сбежать от ведьмы! Но всё оказалось напрасно. Всё зря, вся моя никчёмная жизнь… Да будь оно всё проклято. БУДЬТЕ ВЫ ВСЕ ПРОКЛЯТЫ!

Он чуть не оглох от собственного крика. Горло будто кто-то рвал изнутри раскалёнными когтями, но ему уже было всё равно. Даже если он больше никогда не сможет произнести ни слова, никого не коснётся эта потеря. Кроме палача, который не насладится его предсмертными хрипами.

Лишь когда до его щеки дотронулись прохладные пальцы, он понял, что плачет. С трудом заставил себя поднять глаза и посмотреть на Уми.

По её щекам тоже катились слёзы.

– Прости, Дзёя. Если бы я могла хоть как-то облегчить твою участь… Но я не знаю, как помочь даже самой себе. Как теперь жить, зная, что сотворили наши отцы. Как исправить хоть что-то…

В конце коридора вдруг снова хлопнула дверь, и Уми осеклась, едва не подпрыгнув на месте. Он и сам вздрогнул от неожиданности: за теми новостями, что принесла ему Уми, совсем позабылось, где они находились.

Тяжёлая поступь тюремщика неумолимо приближалась. Время вышло.

Уми подалась ему навстречу – на короткий миг он даже почувствовал её тёплое дыхание на своём лице. Она торопливо достала из рукава какой-то небольшой свёрток и сунула ему прямо в руки.

– Я нашла эту вещь у дядюшки уже после его смерти. И посчитала, что она должна быть у тебя. Постараюсь прийти к тебе снова, как только смогу.

С этими словами Уми отпрянула, так и не дождавшись ответа. И заспешила прочь, стыдливо прикрыв лицо рукавом.

Опасаясь, что тюремщик почует неладное, если увидит его покрасневшее от слёз лицо, он отвернулся и снова забился в свой угол. После недавней вспышки гнева каждое движение отзывалось в груди тупой ноющей болью. Без отваров ведьмы сердце с каждым днём беспокоило всё сильнее. Порой от накатывавшей боли хотелось на стены лезть, но он лишь кривился, молча перенося страдания. Он не доставит тюремщикам удовольствия лицезреть его слабость. Хватит с них и того, что они держат его взаперти, словно дикого зверя.

Свёрток, который вручила ему Уми, он поспешил засунуть за пазуху, пока никто не заметил. С его содержимым удастся ознакомиться не раньше, чем начнётся пересменка, поэтому до поры он выбросил все мысли о нём из головы. Видит Дракон, ему и без того было о чём подумать.

Дзёя. Раньше он наивно верил в то, что сразу узнает своё забытое имя, как только услышит его. Но на деле всё оказалось совсем не так – ни в душе, ни в сердце не отозвалось ничего, кроме боли, которой он теперь, похоже, был наполнен до краёв…

На обед принесли нечто вязкое и сероватое, отдалённо напоминавшее слипшийся рис, и он проглотил всё, даже не почувствовав вкуса. Когда стражник забрал опустевшую миску и скрылся в коридоре, а двое его товарищей грузно потопали следом на пересменку, он торопливо вынул свёрток и развязал тесёмки. Некоторое время пристально вглядывался в лица трёх людей, изображённых на семейном портрете. Щеголевато одетый молодой мужчина, изящная женщина с правильными чертами лица и красивый мальчик, лицо которого было так похоже на его собственное.

Так вот какой она была когда-то – семья, которой госпожа Тё лишила его. Навсегда.

Руки Дзёи Окумуры задрожали, и одна-единственная горячая слеза упала прямо на сердце запечатлённого на портрете мальчика.

Глава 7. Дайсин, императорский дворец, несколькими днями ранее

Ёмико́ пыталась скрыть тревогу, погрузившись в вышивание. Она с юных лет была большой мастерицей, и потому теперь игла не дрожала в её руках, а глаза, отслеживавшие каждый стежок, оставались сухими.

Императрица сразу почувствовала, что с её сыном творилось что-то неладное. Обычно живой и общительный, Тэцудзи вдруг стал затворником. Он не разговаривал даже с нею, хотя до того всегда доверял матери свои тревоги.

Перед внутренним взором Ёмико, словно наяву, предстало видение из не такого уж далёкого прошлого: как, нескладный и весь взъерошенный, Тэцудзи стоял перед ней, понурив голову.

«Отец теперь ненавидит меня ещё сильнее прежнего, – вытирал он злые слёзы, бежавшие по щекам. Губы мальчика дрожали, но он всё же сумел произнести твёрдо и безжалостно: – Ведь это я убил Такаси! Я один виноват в его смерти!..»

И тогда Ёмико говорила сыну, что в случившемся не было его вины, и то же самое повторила бы теперь, пожелай Тэцудзи снова говорить с нею. Она видела, как печаль и затаённая боль отражались в глазах молодого наследного принца, стоило кому-нибудь в его присутствии упомянуть имя погибшего брата, и сердце матери сжималось от боли за обоих своих детей и жалости к ним. Не такой судьбы она им желала, не о том молилась Великому Дракону и сонму ками, когда только готовилась стать для них матерью.

Море забрало старшего сына почти восемь лет назад, но горе до сих пор не затихло в сердце Ёмико. Даже её строгий царственный супруг до сих пор печалился о Такаси – спокойный и решительный, сын должен был стать мудрым и достойным правителем Тейсэна, если бы не цунами, от которого он спас своего взбалмошного и непоседливого младшего брата. Спас ценой собственной жизни…

Одна слезинка всё же предательски защекотала напудренную щёку императрицы. И Ёмико поспешила незаметно промокнуть кожу шёлковым рукавом. Тёплый ветер скоро высушит оставшиеся следы, и никто в павильоне, где обычно любила вышивать императрица, даже и не заметит, как печальна была она, какой болью полнились её тёмные глаза.

«Ваш сын здоров, у него просто небольшой упадок сил, – твердили лекари, которых Ёмико приглашала, чтобы те выяснили причину столь разительной перемены, произошедшей с Тэцудзи. – Такое часто случается, когда человека, особенно столь молодого и пылкого, как наследный принц, одолевают сильные чувства».

Ёмико оставалось лишь вежливо благодарить лекарей и отсылать их прочь. Она хорошо знала своего сына и не раз подмечала, каким он становился, если увлечётся очередной красивой девушкой. Материнское чутьё подсказывало: с Тэцудзи было что-то не так, словно его в одночасье заменили на бездушную и безвольную куклу. Но подобные мысли Ёмико старалась гнать от себя прочь: она боялась даже помыслить о том, что кто-то мог осмелиться причинить её сыну вред.

Обращаться за помощью к супругу императрица не хотела: Ёмэй полагал, что поведение Тэцудзи было очередной блажью, которая скоро пройдёт. К тому же в последние несколько недель император был очень занят. Приближался Обон, и потому стоило позаботиться об украшении столицы, уборке кладбищ и пожертвовании денег беднякам, чтобы те могли почтить память предков, поставив им на алтари самого дешёвого вина и риса.

Но сидеть сложа руки и дожидаться, пока всё само собой разрешится, Ёмико попросту не могла. Несколько дней назад она тайно отправила голубя на север, в провинцию Хокуген. И теперь с замиранием сердца ждала ответа. Императрица надеялась, что тот, о ком она ни на миг не забывала все эти годы, откликнется на мольбы о помощи и не оставит в беде её сына. Она давно покинула северные края и уже много лет не выезжала даже на свою малую родину, в Кахоку, но кое-какие связи у Ёмико ещё сохранились.

Вряд ли Эйса́ку поступит с ней жестоко, оставив полное отчаяния письмо без ответа…

Руки императрицы вдруг коснулся зелёный лист гинкго, который мерно спланировал с крыши беседки и приземлился прямо ей на колени. Она вздрогнула и, опасаясь, что кто-то мог заметить это непроизвольное движение и заподозрить неладное, будто бы невзначай принялась крутить головой, разминая уставшую шею.

В императорском саду не росли гинкго, так что листку в павильоне просто неоткуда было взяться.

Разве что кто-то специально принёс его, чтобы подать знак.

Убедившись, что все сопровождавшие её служанки были заняты шитьём, Ёмико подняла листок и перевернула его. На нём было нацарапано два иероглифа: 今夜. Сегодня вечером.

Эйсаку всё-таки получил её послание! Он придёт!

Императрице не удалось сдержать вздоха облегчения, и одна из молоденьких служанок, сидевшая к ней ближе всех, подняла глаза. Рука девушки замерла над шитьём, но стоило ей встретиться взглядом с императрицей, как она тут же низко склонила голову, ожидая приказаний.

– Что-то засиделась я, – проговорила Ёмико, пряча листик гинкго в рукаве своего пышного, расшитого золотой нитью одеяния. – Хочу вернуться к себе.

Служанки тут же засуетились, собирая шитьё и нитки в резные шкатулочки.

– Ваше Величество, будут ли распоряжения насчёт ужина? – обратилась к ней Ка́на, одна из служанок, которых императрица привезла с собой из Хокугена.

– Да, сегодня я отужинаю в своих покоях.

Ёмико не знала, когда придёт Эйсаку, и потому на всякий случай решила обезопасить их обоих. Никто не должен узнать об этой встрече. Никто не должен догадаться о том, что с её сыном что-то не в порядке.

Кана поклонилась и испросила разрешения сразу сообщить о приказе на кухню. Ёмико отпустила её взмахом руки, и служанка удалилась. Сама же императрица в сопровождении четырёх оставшихся девушек неспешно направилась к себе.

Ёмико любила эту часть сада, напоминавшую ей о доме. Возле особняка её отца протекала река Мага́ри, и потому шум воды всегда был тонкой полупрозрачной ширмой, за которой проходили всё детство и юность будущей императрицы. Вот почему Ёмико втайне обрадовалась, когда увидела во дворцовом саду небольшой ручеёк – должно быть, какой-то горный ключ, бивший из-под земли и пойманный искусными садовниками в прихотливо выкопанное русло. В павильоне, который Ёмико облюбовала для шитья, тихий шёпот ручья был слышнее, чем где бы то ни было. Он приносил с собой покой и умиротворение, которых императрица не могла отыскать в своих богато украшенных покоях – особенно с тех пор, как не стало Такаси.

Встречавшиеся на обратном пути чиновники, прибывшие во дворец на аудиенцию к императору, учтиво кланялись его супруге. Но сама Ёмико едва замечала их. Все мысли её вновь и вновь возвращались к листку гинкго, который она прятала в рукаве своего одеяния, и двум иероглифам, нацарапанным на той стороне, которая редко видела солнце.

«Сегодня вечером». Всего два слова, а сердце трепетало в предвкушении, как тогда, в её далёкую юность в Кахоку…

Когда служанки помогли облачиться в лёгкое кимоно, которое Ёмико носила только у себя в покоях, она отпустила всех девушек, сказав, что сегодня они ей больше не понадобятся. В глазах служанок засветилась едва сдерживаемая радость: должно быть, им не терпелось увидеться со своими ухажёрами. Глядя на них, императрица не смогла сдержать лёгкой улыбки: когда-то она тоже была молода и наивно верила, что сможет выйти замуж за человека, которого любила всем сердцем.

Но её судьба сложилась иначе. Когда к тебе сватается сам император, отказ может стоить твоей семье очень дорого. И потому Ёмико смирилась со своей участью и вскоре отбыла в столицу с целым обозом богатого приданого, которое отдал за ней отец. Всё, что ей оставалось, – тихонько лить слёзы в своей крытой карете.

Тогда Эйсаку так и не пришёл проститься с ней, и, пожалуй, то и впрямь было к лучшему, иначе она наверняка могла сотворить какую-нибудь глупость. Лишь по прошествии стольких лет Ёмико сумела оценить всю силу воли, которая потребовалась Эйсаку, чтобы навсегда оставить её. Но тогда она была так обижена, что проклинала и его, и свою любовь к нему, которая жгла сердце, словно пронзивший плоть раскалённый клинок. Они не виделись столько лет, но Ёмико до сих пор ясно помнила его серьёзные глаза, мягкую улыбку и шрам на губе, причудливо изгибавшийся всякий раз, как Эйсаку начинал говорить…

Тоска острыми когтями впилась в сердце Ёмико, и императрица тяжело вздохнула. Не в силах усидеть на месте, она подошла к окну и пошире раздвинула ставни.

День постепенно угасал. Солнце низко нависло над морской гладью, отчего вода сияла невыносимо ярко, словно охваченное пламенем зеркало. За столько лет жизни в столице Ёмико привыкла к солёному дыханию моря, от которого в Дайсине было не укрыться даже во дворце. Но иногда она с тёплой грустью вспоминала казавшиеся бесконечными равнины Хокугена и видневшиеся на востоке туманные силуэты гор.

Ёмико так глубоко погрузилась в размышления, что не сразу заметила, как перед ней появилась Кана с подносом.

– Ваше Величество, ужин, как вы велели, – поклонилась служанка и принялась расставлять посуду. Ёмико едва взглянула на кушанья: от волнения есть совершенно не хотелось. Но грядущий разговор обещал быть непростым, и ей могли потребоваться силы.

Отпустив Кану, Ёмико опустилась за низенький столик, налила себе немного чая и надкусила булочку со сладкой бобовой пастой – в детстве она обожала их. Отец часто смеялся и говорил, что если она так будет усердствовать в поедании сладкого, то сама вскоре станет похожа на румяный и пухлый пирожок.

Ёмико улыбнулась своим мыслям, и тут со стороны открытого окна раздался тихий голос:

– Вижу, время идёт, а ты как была сладкоежкой, так и осталась.

Последний кусок пирожка едва не встал поперёк горла. Ёмико закашлялась и поспешила глотнуть чая.

– А ты так и не научился хорошим манерам, – ответила она с достоинством, выровняв дыхание. – Кто так врывается в покои к замужней женщине?

Эйсаку лишь усмехнулся в ответ и уселся напротив неё. За годы, минувшие со дня их последней встречи, шрам на губе стал чуть бледнее, а на лице заметно прибавилось морщин. Но глаза его остались столь же яркими и проницательными, как прежде, словно принадлежали не зрелому мужчине, но юноше.

– Ты голоден? – спросила Ёмико, отметив, каким внимательным взглядом её гость окинул расставленные на столике блюда. – Можешь не стесняться и брать всё что захочется.

С этими словами она придвинула к нему палочки, уложенные на резную подставку. Эйсаку улыбнулся.

– Как всегда, обходительна. Я проделал долгий путь, чтобы попасть сюда, так что и впрямь не отказался бы от ужина.

Ёмико же постаралась скрыть, как её задели сказанные им слова. «Попасть сюда», но не «увидеть тебя». С другой стороны, это было к лучшему. Не стоит ворошить прошлое и пытаться вновь развести огонь в давно потухшем очаге.

Должно быть, за время дороги Эйсаку и впрямь изголодался, потому как со всеми четырьмя блюдами, которые принесла Кана, он покончил в два счёта. Лишь булочки с бобовой пастой так и остались нетронутыми – похоже, их он решил оставить для самой Ёмико.

– Что ж, теперь к делу, – более серьёзным тоном проговорил Эйсаку. – Твоё письмо было слишком коротким, чтобы я мог толком разобраться, что произошло, но и полным тревоги – только это заставило меня пуститься в столь неблизкий путь. Расскажи же, что случилось с твоим сыном.

И она поведала ему обо всём, что знала. Что Тэцудзи вот уже несколько дней кряду сам на себя не похож. Что она не чувствует в нём внутренней силы – той самой, которая текла и в её жилах, сколько она себя помнила.

– Но самое страшное заключается в другом, – закончила Ёмико. – Мне кажется, что место Тэцудзи заняло… нечто иное, принявшее его облик. Если это так, где же тогда мой сын?

К глазам подступили слёзы, и ей с трудом удалось сдержать их. Она непременно даст им волю, но не теперь, когда на неё смотрел Эйсаку – впервые за столько лет, минувших со дня разлуки.

– Мне нужно взглянуть на него, – ответил Эйсаку после недолгих раздумий. – Если облик наследного принца и впрямь приняла какая-то сущность, я сумею почуять это.

С этими словами он встал и подошёл к открытому окну. В складках его тёмной одежды мелькнула серебряная маска горной обезьяны.

– Ты со мной? – спросил он, сняв маску с пояса.

У Ёмико была такая же, только меньшего размера. Но если Эйсаку всегда держал маску при себе, то императрица, скрывая свой дар, прятала её под замком у себя в покоях. Когда тоска по былой жизни становилась совсем невыносимой, Ёмико открывала шкатулку, смотрела на безжизненный лик маски и снова закрывала.

Если бы император только знал, что она владела колдовством, которого он так боялся и ненавидел, то вряд ли Ёмико и её сыновьям удалось бы и дальше спокойно жить во дворце. Тайга-но Ёмэй не простил бы супруге такого обмана.

Если бы хоть кто-то в этом опостылевшем дворце мог догадаться, как ей порой хотелось надеть маску и снова почувствовать переполнявшую тело силу, услышать голоса деревьев, зверей и духов, ощутить, как пронизывает весь мир животворящая ки…

– С тобой, – сорвалось с губ Ёмико раньше, чем она сумела осознать, на что решилась.

Эйсаку улыбнулся ей, и впервые за весь вечер улыбка эта была такой же мягкой и нежной, как тогда, в Кахоку, когда император ещё не посватался к Ёмико и будущее казалось полным самых радостных надежд.

На негнущихся ногах она подошла к стенной нише и склонилась над горшком с причудливо изогнутым деревом-бонсай. Ёмико коснулась узора на горшке – двух обезьян, сидевших на ветвях припорошенной снегом сливы, – и нижняя часть с тихим скрежетом выдвинулась ей навстречу. Этот тайник она привезла с собой из дома, и потому никто во дворце, даже из приближённых служанок, не знал о его существовании. Дед Ёмико был мастером на подобные изобретения, вот однажды и порадовал внучку, преподнеся ей в подарок деревце гинкго и горшок, который уже много лет так надёжно скрывал тайну императрицы.

Ёмико достала из тайника расписную шкатулку, нащупала с обоих её боков открывающие механизмы и нажала на них. Крышка тут же приоткрылась, и из глубины шкатулки тускло блеснула серебряная маска.

Камэ́н. Иная личина.

Она обернулась. Эйсаку сидел на окне и ждал. Он уже принял облик обезьяны, у окна лежали сброшенные им одежды. Морда его блестела в опускавшихся на дворец сумерках, и Ёмико осознала, что ничего прекраснее ей, столько лет прожившей в роскоши, давно не доводилось видеть…

– Поторопись, – сказал Эйсаку, ловко крутанувшись на месте.

И Ёмико решилась. Стоило камэн коснуться её лица, как всё вокруг резко переменилось. Громче загомонили птицы в саду, в стрёкоте сверчков стала слышна вечерняя песнь, с которой их племя приветствовало окончание дня. Ветер принёс с собой запахи людей, живших во дворце и бродивших по вечернему саду.

Но особенно ярко Ёмико ощущала исходивший от Эйсаку аромат: тяжёлый и будоражащий, как свежесть хвои после затяжного дождя.

Одним ловким прыжком она преодолела разделявшее их расстояние и уселась рядом, ощущая боком тепло, исходившее от него. Он нетерпеливо дёрнул коротким мартышечьим хвостиком и спрыгнул вниз, на черепичную крышу третьего яруса дворца, где располагались покои Тэцудзи. Ёмико последовала за ним.

Вонь она учуяла сразу, стоило им подобраться к окнам покоев сына. Запах был гнилостным и тошнотворным, словно где-то под полом давно издохло какое-то животное. Эйсаку ощерил острые клыки.

– Будь осторожна, – предупредил он. – Я не знаю, что это за тварь, но она опасна.

Шерсть на загривке Ёмико встала дыбом. Она была в ярости от того, что кто-то осмелился причинить вред её сыну. Но предостережение Эйсаку чуть охладило пыл: должно быть, существо, принявшее облик Тэцудзи, и впрямь могло оказаться серьёзным противником.

Эйсаку пробрался в комнату первым. Окно было чуть приоткрыто, и ему не составило труда раздвинуть створки пошире. Ёмико, чуть помедлив, запрыгнула в комнату следом.

В покоях принца вонь стала совсем невыносимой. Удивительно, как Ёмико не сумела учуять её в человеческом облике. Должно быть, она так давно не обращалась к силе, что почти совсем утратила чутьё.

До прихода Эйсаку она и впрямь давно не надевала камэн, хотя искушение прибегнуть к колдовству порой становилось невыносимым. Но здравый смысл всегда одерживал верх над чувствами. Столь опрометчивое желание могло подвергнуть слишком большой опасности не только Ёмико и Тэцудзи, но и жизни всех членов её семьи, оставшейся в Хокугене.

За опущенным пологом зашевелилась тень. Ёмико замерла, а Эйсаку двинулся прямо туда, где затаилась тварь.

– Вылезай, – прорычал он, подбираясь к кровати всё ближе. – Довольно ты морочил всем головы.

Полог чуть отодвинулся, и Ёмико увидела отливающий алым глаз, полный ненависти.

– Я не могу уйти, – просипела тварь. – Не могу нарушить приказ.

Лицо её исказилось, и тварь снова приняла облик Тэцудзи. Что это за чудовище? Прежде императрице не доводилось сталкиваться ни с чем подобным.

– Где мой сын? – взъярилась Ёмико. Если бы Эйсаку не встал у неё на пути, она прыгнула бы на тварь и вцепилась той прямо в горло. – Что ты с ним сделал?

– Мальчишка сбежал, обернувшись обезьяной. Такой же, как и вы.

Комната вокруг Ёмико вдруг покачнулась, и она тяжело осела на пол. Как такое возможно? Как он сумел обратиться без маски? И что теперь с ним будет, ведь без камэна сын не сможет вернуть себе человеческий облик…

– Кому ты служишь? – тем временем продолжал допытываться Эйсаку, подбираясь к твари всё ближе. Дух, скрывавшийся за пологом, нечленораздельно забулькал. Похоже, приказ запрещал ему говорить и об этом тоже.

– Возвращайся, пока тебя не хватились, – повернулся к ней Эйсаку. – А я пока постараюсь вызнать у этого торико всё, что он сможет рассказать.

Дух-пленник. Теперь ясно, отчего он так смердел. Вернувшийся к жизни против воли и вынужденный подчиняться колдуну – столь незавидную участь не пожелаешь даже злейшему врагу… Вот только Ёмико не испытывала к духу ни капли жалости. Возможно, он напал на её сына – лишь угроза жизни могла пробудить дремавшую в Тэцудзи силу и позволить без камэна обернуться обезьяной.

Перед глазами всё поплыло от вскипевших слёз, к горлу подступил комок. Теперь серебряная маска Эйсаку казалась лишь ярким блестящим пятном на фоне погружённых в сумрак покоев наследного принца. Её сына. Её бедного пропавшего сына…

– Тэцудзи жив, Ёмико, я уверен в этом, – за весь вечер Эйсаку впервые назвал её по имени, отчего на сердце стало чуть спокойнее. – И я непременно отыщу его, даю тебе слово.

Глава 8. Уми

Фигура сломленного Дзёи до сих пор стояла перед внутренним взором. Горячие слёзы отчаяния, бегущие по щекам, воспалённые от бессонницы глаза, потрескавшиеся губы… В Дзеё больше не осталось ничего от лощёного хозяина балагана – так с застарелой раны срывают прикипевшую к коже коросту, обнажая слабую и беззащитную плоть. Уми было невыносимо видеть его в изодранной и покрытой запёкшейся кровью одежде. Она запомнила его другим: свободным и смелым, не боявшимся встать на защиту самого дорогого, что у него было.

Уми крепко стиснула челюсти, чтобы сдержать слёзы. За эти годы ведьма сломала Дзёю, осквернила когда-то чистое сердце, которое билось в груди старого друга. Теперь оно было до краёв наполнено лишь ядом отчаяния и болью.

Она сама не помнила, как добралась до тюремных ворот – так глубоко погрузилась в безрадостные раздумья. Но к действительности Уми вернул звук чьих-то приближавшихся шагов.

К тому моменту она уже шла по подъездной аллее, ведущей к тюремным воротам. Солнце нещадно припекало, и Уми решила постоять немного в тени какого-то казённого здания: не то небольшого склада, не то домика, где ютилась тюремная охрана.

Но стоило ей остановиться, как идущий позади человек тоже замедлил шаг. Уми обернулась и замерла, не в силах двинуться с места от охватившего её изумления.

К ней приближался служащий тайной полиции – на фуражке блеснул свёрнутый кольцами дракон.

Когда мужчина оказался рядом, Уми поразилась тому, каким искалеченным было его лицо. Впалые загорелые щёки и высокий лоб изрыты оспинами, под глазом тянулся старый ровный шрам, вне всяких сомнений, нанесённый мечом или кинжалом. Но сильнее всего Уми поразил взгляд этого человека: тяжёлый и немигающий, будто бы способный увидеть и вытащить на свет все тайны, которые она с таким тщанием старалась уберечь.

Прежде ей не доводилось видеть его – Уми не сомневалась, что наверняка запомнила бы эту встречу. Не было его и в тот вечер в святилище Поющих Сверчков, когда они попались господину Ооно.

Что могло от неё потребоваться служащему тайной полиции? У Уми возникло отчётливое ощущение, что он не случайно нагнал её на подъездной аллее именно теперь. Неужели узнал о том, что она подкупила тюремщика, чтобы увидеться с Дзёей?

Уми невольно расправила плечи, готовясь дать отпор. Но каково же оказалось её изумление, когда полицейский вдруг замер в паре шагов, достал из кармана огрызок карандаша и записную книжку и принялся что-то спешно строчить.

«Уми Хаяси, пожалуйста, выслушай меня», – прочла она на листе, который он показал ей. Уми медленно кивнула, переводя непонимающий взгляд с записной книжки на полицейского. В тот момент её больше поразило не то, откуда этот странный человек узнал её имя, сколько способ их общения. Неужели он был немым?

Мужчина тем временем снова принялся что-то писать, и на сей раз на лице его отразилось страшное волнение, которое он, похоже, и не пытался скрыть. Рука порхала над листом так быстро, словно от скорости его письма зависело если не всё, то очень многое.

Закончив, он сунул книжицу в руки ошарашенной Уми.

«Не приходи сюда больше, – прочла она. – Пока что ты ничем не сможешь помочь пленному колдуну. В ближайшие дни ему ничего не угрожает, так что подумай о тех, над кем нависла более явная опасность. Никому из нас не удастся остановить ведьму, а она пойдёт на всё, чтобы заполучить желаемое».

Уми подняла на него потемневший от тревоги взгляд. Откуда он столько знает о ведьме… и Глазе Дракона? В самом деле, о чём ещё могла идти речь, как не о древнем сокровище, на которое нацелилась госпожа Тё?

От серьёзного и пронзительного взгляда мужчины Уми сделалось совсем неуютно, и она поспешила вернуть ему записную книжку.

– Ничего не понимаю, – пробормотала Уми, постаравшись сделать вид, будто её нисколько не поразили его слова. – Кто вы вообще такой?

– Тот, кто хочет помочь, – от шёпота мужчины по телу пробежал холодок. Голос его показался Уми каким-то нездешним, даже чуждым, словно доносился из самых глубин земли. Почему же он потратил столько времени на написание записки, если всё-таки мог говорить?

В глазах собеседника мелькнул и тут же пропал синий отблеск. И в этот миг Уми стало по-настоящему страшно. Она не сомневалась в том, что увидела.

Этот человек – колдун. Колдун на службе у тайной полиции!

Но поразмыслить над этим открытием Уми не успела. Раздался надрывный шелест бумаги – то служащий тайной полиции вырвал из записной книжки исписанный лист. Вложив его в руку Уми, он учтиво склонил голову, а затем поспешил обратно, откуда явился.

Уми же только и оставалось, что провожать его полным смятения взглядом, сжимая в руках злополучную, наскоро нацарапанную записку.

– И что это было, раздери меня демоны? – бормотала Уми, выходя за ворота тюрьмы, где её дожидался экипаж отца. Сам Итиро с ней не поехал, чему Уми втайне порадовалась. После утренних откровений выносить его общество и постоянно ловить на себе столь несвойственный ему виноватый и затравленный взгляд было нестерпимо. К тому же Уми хотелось побыть в одиночестве, чтобы смириться с обрушившейся на неё правдой. Или хотя бы попытаться это сделать.

Встреча со странным служащим тайной полиции огорошила Уми. Откуда ему было известно о том, что именно искала госпожа Тё? Могло статься, что этот колдун специально вступил в ряды тайной полиции, чтобы выследить ведьму.

Но что, если его настоящей целью тоже был Глаз Дракона? Сокрытая в нём сила наверняка прельщала многих, так что Уми не видела ничего удивительного в том, что даже служащий тайной полиции оказался подвержен этому соблазну.

Однако что-то всё равно не сходилось. Почему тогда полицейский сказал, что хочет помочь? Уми жалела, что поддалась тревоге и не расспросила его как следует. Рассчитывать на то, что они снова встретятся, не стоило: Уми даже не знала имени этого человека, а обращаться к кому-нибудь из его сослуживцев было бы в высшей степени неразумно. Судя по тому, в какой спешке полицейский покинул её, он наверняка хотел сохранить их недолгий разговор в тайне.

– Куда теперь, молодая госпожа Хаяси? – голос правившего лошадьми брата вернул Уми к действительности.

– Домой, – твёрдо ответила она.

После всего, что она узнала этим утром, откладывать встречу с матерью больше было нельзя. Одному Дракону ведомо, что Миори Хаяси довелось пережить в плену у ведьмы, которая отняла у них слишком много времени.

И кто знает, сколько его ещё осталось…

* * *

У подножия лестницы, ведущей на второй этаж, Уми столкнулась с Томоко. Домоправительница держала поднос с пиалой и чайничком – посуда тихонько звякнула, когда Томоко посторонилась, пропуская Уми вперёд.

– Давай я отнесу, мне всё равно наверх, – предложила Уми.

К тому моменту ей уже удалось взять себя в руки. Ничего в её тоне не выдало внутреннего напряжения, в котором Уми пребывала с той самой поры, как услышала рассказ отца.

Пока её больше волновало другое. Как ей теперь смотреть в глаза матери, особенно после того, что она наговорила этим утром прямо у дверей её комнаты?

Руки Томоко слегка задрожали, но поднос она отдала без лишних вопросов и восклицаний, за что Уми была ей благодарна. Пока девушка осторожно поднималась, чтобы не расплескать воду из чайничка, она чувствовала на себе взгляд домоправительницы. Знала ли Томоко о том, что на самом деле произошло с матерью? Может, именно поэтому она так защищала свою госпожу и всегда ждала её возвращения. Уми ничуть не удивилась бы, будь оно так. Томоко столько лет работала в усадьбе Хаяси, что в некоторых делах невольно оказывалась куда более осведомлённой, чем иные приближённые к отцу якудза.

Миновав комнату Томоко, Уми опустила поднос на пол, а сама принялась разминать похолодевшие от волнения пальцы. За тонкими раздвижными дверями стояла тишина – похоже, мать отдыхала. Уми не знала, чего хотела больше: оставшись незамеченной, взглянуть на неё хоть одним глазком, пока она спит, или же лицом к лицу встретиться с той, кого столько лет незаслуженно ненавидела. Чьё исчезновение когда-то нанесло сердцу страшную рану, оправиться от которой не удалось до сих пор.

Но время шло, а в комнате по-прежнему ничто не нарушало тишину, и Уми забеспокоилась. Даже спящий человек не может столько времени не издавать ни звука. Вдруг матери стало нехорошо, и она даже не может позвать на помощь? А Уми торчит здесь и трясётся от страха, как попавшая в паутину мошка.

Не давая себе больше времени на сомнения, Уми приоткрыла двери и заглянула внутрь. Бо́льшая часть комнаты оказалась огорожена ширмой, расписанной морским пейзажем. Синие волны накатывали на галечный берег, в небе, подхваченные ветром, летали чайки.

Уми помнила эту ширму: она часто пряталась за ней, когда играла с матерью в прятки. Затаившись, девочка ждала, когда Миори отыщет её, а сама водила пальчиком по витиеватым линиям волн. Мать столько рассказывала ей о море, что Уми, словно наяву, представляла себе, как гладит щёки солоноватый ветер, как солнечные блики играют на пенных волнах…

Когда её лица взаправду коснулось лёгкое дуновение ветерка, Уми вздрогнула и чуть не опрокинула поднос. Посуда жалобно зазвенела, и Уми тихонько выругалась себе под нос, но тут же осеклась, как только за ширмой раздался едва слышный вздох.

Похоже, остаться незамеченной уже не удастся.

Уми с трудом сглотнула и, покрепче сжав поднос вспотевшими пальцами, заглянула за ширму.

Мать лежала на футоне, укрытая не по-летнему толстым одеялом. Её кожа была настолько бледной, что казалась прозрачной, а в некогда тёмных и густых волосах блестела седина. Вокруг больших глаз – с тем же разрезом, что и у дочери – залегли тёмные тени.

Но взор её оказался осмысленным и твёрдым – даже снедавшей мать хворобе не удалось затуманить его. Она смотрела прямо на Уми, и наполнившее её взгляд выражение отчаянной надежды и тихой радости показалось смутно знакомым. Совсем недавно кто-то точно так же глядел на неё, но от волнения Уми не могла как следует ухватиться за это воспоминание. Оно ускользало, не давалось в руки.

Уми застыла, не в силах вымолвить ни слова. Ласковый взгляд матери, заблестевший чуть ярче, оказался таким тёплым, словно и не было всех этих лет, которые они провели порознь.

Словно она всё так же любила свою дочь, как когда-то…

– Я вот… чаю принесла, – наконец сумела выдавить Уми, опускаясь рядом с футоном. Низенький столик оказался весь заставлен склянками с лекарствами и мазями, и поднос пришлось оставить на полу. Наверное, в усадьбу успел наведаться лекарь, пока они с отцом провожали дядюшку Окумуру в последний путь.

Мать всё так же молча глядела на неё. По бледной щеке вдруг скатилась слезинка – и скрылась в россыпи убелённых сединой волос.

К горлу Уми подступил комок, и она поспешила заняться чаем, чтобы сдержать накатившую волну чувств.

– Держи, – она протянула наполненную пиалу, но мать лишь едва заметно покачала головой. Неужели ей даже не под силу самой подняться с футона?

– Давай помогу.

Отставив чай на поднос, Уми осторожно обхватила мать за плечи – под нижним кимоно они показались ей хрупкими и тонкими, словно птичьи косточки. Придерживая её, свободной рукой Уми дотянулась до пиалы и поднесла к губам матери. Когда та выпила всё до капли, Уми помогла ей улечься и поправила сбившееся одеяло. На губах Миори Хаяси расцвела бледная тень улыбки, от которой у Уми сжалось сердце.

– Отец рассказал мне всё, – снова заговорила Уми, когда поняла, что нарушать первой повисшее между ними молчание мать не собирается. – Ты и правда добровольно пошла к ведьме? Пыталась защитить меня…

Голос предательски сорвался. Только сейчас Уми осознала, что могла – и должна была – оказаться на месте матери. Лежала бы сейчас на футоне измученная и обессиленная, а мать отпаивала бы её чаем.

Страх липким комом засел где-то глубоко в груди. Задрожали и покрылись противной холодной испариной руки.

Словно прочитав мысли Уми, мать вдруг перестала улыбаться, её взгляд стал серьёзным. Из окна потянуло запахом реки и сосновой хвои, и в тихом дуновении ветра Уми послышался шёпот.

– Что? – встрепенулась Уми. – Ты что-то сказала?

Но мать лишь моргнула в ответ, а ветер усилился. Затрепетала ткань на ширме, кожа на руках Уми покрылась мурашками.

Теперь в шёпоте ветра она отчётливо сумела разобрать одно-единственное слово:

– Прости…

Уми замерла, не в силах оторвать взгляд от матери. Она готова была дать руку на отсечение: ей точно не послышалось.

В тот же миг Уми вспомнила, как хлёсткие удары ветра помогли ей справиться с колдовством ведьмы Тё. Как чей-то до боли знакомый голос пытался предупредить о грозившей опасности.

И сегодня, стоило Уми оказаться рядом с матерью, как ветер снова заговорил. Вернее, то мать говорила с ней через ветер. Похоже, предрасположенность к колдовству и дар видеть мир духов Уми унаследовала именно от неё. А сама Миори Хаяси, должно быть, могла обращаться к стихии воздуха, раз ветер в её присутствии вёл себя словно живой.

– Значит, это ты, – голос по-прежнему дрожал, но теперь Уми было всё равно. Они с матерью были одни, так что никто не смог бы осудить её за несдержанность. – Ты тогда спасла меня от ведьмы, снова встала между ней и мною, а я…

Уми осеклась, понимая, что наверняка мать слышала всё, что она наговорила в коридоре этим утром. Тогда Уми ещё не знала всей правды – вообще ничего не знала, так умело отец и дядюшка скрывали последствия своего малодушия.

Но это ничуть её не оправдывало. Как и не могло вернуть назад всего сказанного. Тех страшных слов, наверняка причинивших матери невыносимую боль – как и самой Уми, пускай она и пыталась отчаянно убедить себя в обратном.

– Прости меня. – Она опустила голову, стыдясь снова встретиться с сияющими глазами матери, которая всё не отводила от неё взгляда, будто бы не могла насмотреться. – Если бы я только знала…

Ветер снова мягко коснулся лица Уми, подражая человеческой ласке. Будто бы через его прикосновения к ней устремлялась обездвиженная мать, по которой столько лет тосковало сердце.

– Что же с тобой всё-таки случилось? – заговорила Уми, когда ей удалось справиться со своими чувствами и снова посмотреть на Миори. – Ты не разговариваешь, не двигаешься… Что ведьма сделала с тобой?

На лицо матери вдруг набежала тень – должно быть, ей нелегко было вспоминать о произошедшем. Уми уже пожалела о том, что вообще заговорила о балагане, но мать решительно поджала губы. Тонкие ноздри затрепетали, когда она начала глубоко и часто дышать. А потом в глазах замерцали хорошо знакомые Уми синие отблески, и во вздохе налетевшего ветра послышался тихий и надтреснутый голос:

– Она боялась, всё время боялась, что мы сбежим. Ведьма не так всесильна, как хотела казаться. Дзёю она опаивала своими зельями, пока он не позабыл самого себя, а меня держала в облике, подвластном её воле. Хотя он напугал тебя, именно твоё присутствие помогло пробудиться от многолетнего сна, в котором я пребывала…

Слабый голос вдруг оборвался, и мать с тяжёлым вздохом смежила веки. Должно быть, колдовство, через которое говорил ветер, отняло у неё последние силы.

Уми же сидела, уставившись в одну точку, и пыталась осознать услышанное. До неё медленно доходило, о чём говорила мать. Выходит, те куклы из балагана, нагнавшие на неё столько жути, и впрямь не просто так показались похожими на настоящих людей – они были ими.

Подумать страшно, сколько лет мать провела в полной неподвижности, не в силах сказать ни слова и даже шевельнуться. Это сполна объясняло, почему она была такой ослабевшей и истончившейся. Долгие годы, проведённые под заклятием ведьмы, не могли пройти бесследно.

А остальные заколдованные «куклы», что сталось с ними? Уми чувствовала, что в этом деле не обошлось без вмешательства господина Ооно и её отца. С помощью якудза тайная полиция наверняка могла ещё долго держать такую страшную находку в секрете от всех – до тех пор, пока в Ганрю не улягутся волнения после бойни в балагане.

При мыслях о случившемся на смену жалости к матери пришёл гнев. Тому, что сотворила ведьма с её близкими и со всеми жителями Ганрю, не было прощения.

А в следующий миг стало горько от осознания собственного бессилия. Как бы Уми ни хотелось отомстить госпоже Тё, она ничего не могла ей противопоставить. Если даже отец и дядюшка, глава клана Аосаки и градоправитель Ганрю, спасовали перед ведьмой, то что могла сделать она – неполноценная колдунья, в которой даже способности к магии толком не раскрылись?

Уми вздрогнула, озарённая неожиданной догадкой. Теперь, когда она узнала о силе матери, всё потихоньку начинало вставать на свои места. Наверняка мать неспроста решила стать заложницей ведьмы вместо неё. Быть может, она хотела спрятать до поры саму Уми, чтобы Тё не смогла добраться до неё и дремавшей в ней силы.

Но с расспросами пока придётся повременить. Утомлённая, мать лежала с закрытыми глазами. Дыхание спящей стало мерным и глубоким, и Уми не решилась её потревожить. Сейчас матери нужно восстанавливать силы. Если после того, что ей довелось пережить, вообще когда-нибудь удастся оправиться… Но о подобном исходе Уми предпочитала не думать, чтобы окончательно не упасть духом.

Она усиленно гнала от себя все мысли о том, что у них с матерью осталось не так много времени, как она надеялась поначалу. Уми и представить не могла, в каком плачевном состоянии была Миори, как много она пережила, находясь столько лет во власти ведьмы.

Покидая комнату, Уми дала себе слово, что обязательно поквитается с госпожой Тё. Приложит все усилия, чтобы ведьме не достался Глаз Дракона.

Владыка свидетель, если у отца и дядюшки не хватило духу отомстить ведьме за все годы унижений, через которые прошли их семьи, это сделает Уми. Она заставит ведьму сотню раз пожалеть, что та вообще сунулась в Ганрю.

* * *

Лишь почувствовав соблазнительные запахи, доносившиеся с кухни, Уми поняла, насколько голодна. Последний раз они ели вместе с Тэцудзи, когда тот утащил письма из отцовского стола, а с той поры прошло уже много времени.

Одна из служанок, хлопотавших на кухне, с нескрываемым изумлением посмотрела на Уми, когда та велела найти что-нибудь из съестного.

– Но ведь уже совсем скоро обед, молодая госпожа Хаяси, – робко попыталась возразить девушка.

– Сегодня я хочу поесть в саду, – объявила Уми. – Одна.

На это служанке ответить было нечего. Пока она собирала всё, чем не стыдно накормить господскую дочь, Уми прихватила кувшинчик с вином из отцовских запасов. После всего, что она сегодня узнала, не помешает немного прийти в себя. И хотя бы на время позабыть о событиях прошлого, последствий которых было уже не изменить.

Когда служанка отвернулась, Уми незаметно бросила в печь связку писем, которые до сей поры так и прятала в рукаве, и с мстительным удовлетворением наблюдала за тем, как сворачивается и тлеет бумага.

Если бы с такой же лёгкостью можно было уничтожить ведьму Тё, сердце Уми обрело бы долгожданный покой…

Обосновавшись на берегу пруда и не заботясь о том, что её может увидеть кто-то из братьев клана или прислуги, Уми откупорила вино и сделала большой глоток прямо из кувшина. Оно обожгло горло и приятным теплом свернулось в груди. Чтобы не захмелеть, Уми поспешила закусить свежей мясной булочкой, которыми торговал старик-лоточник у моста Нагамити. Стряпнёй на кухне усадьбы занимались только по большим праздникам, потому булочки эти покупали так часто, как представлялся случай.

Исходившая от воды прохлада помогла остудить воинственный пыл и вернуть ясность разума. Обитавшие в пруду водные сущности так и не показались. То ли затаились на глубине, ожидая, пока Уми сама к ним обратится, то ли занимались иными делами, не имевшими к ней касательства.

В этот час сад пустовал, чему Уми была только рада. День ещё даже не начинал клониться к вечеру, а она уже чувствовала навалившуюся на плечи усталость. Казалось, за эти несколько часов будто прошла целая жизнь, полная горьких осознаний и предательств, примириться с которыми у Уми пока недоставало сил…

Но долго её уединённая трапеза не продлилась. Раздавшийся неподалёку мелодичный звон медных колец возвестил о возвращении Ямады. Вскоре монах молча опустился рядом на поросший травой берег пруда и бережно положил посох по правую руку от себя.

Уми покосилась на него. Человека постороннего напускное умиротворение Ямады, вероятно, и могло бы сбить с толку, но она заметила, как крепко загорелые пальцы смяли ткань рукавов, как между тёмными бровями залегла едва заметная морщинка.

Похоже, не у неё одной выдалось нелёгкое утро.

– Держите, – она протянула Ямаде початый кувшин. – Вижу, вам сейчас тоже не помешает.

Монах понюхал содержимое кувшина и с удивлением уставился на Уми.

– Пейте-пейте. И булочки попробуйте, они хороши.

На краткий миг Уми показалось, что Ямада откажется. В самом деле, вдруг обеты, которые он принёс, запрещали выпивать?

Но Ямада, поблагодарив сдержанным кивком, сделал несколько глотков. Уми невольно засмотрелась на то, как опускается и снова поднимается кадык на его крепкой шее.

– И дышать стало чуть легче, не правда ли? – невесело усмехнулась Уми, когда Ямада вернул ей кувшин.

Она почувствовала на себе его внимательный взгляд.

– Я рад, что вам уже лучше, но всё же, пожалуйста, не усердствуйте с вином. Про́клятая метка-татари отняла у вас много сил. Нужно время, чтобы восстановиться.

Несмотря на усталость, сквозившую в голосе монаха, в словах его чувствовалось искреннее участие. Пожалуй, только это и заставило Уми не ощутить раздражения от непрошенного совета.

Она повернулась к нему, и их взгляды встретились. Но в чуть прищуренных глазах Ямады Уми не увидела ни следа ожидаемой жалости или затаённого беспокойства – там сияла лишь светлая и ничем не замутнённая радость. Так обычно дети радуются появлению солнца на небе после затяжного дождя…

То ли вино ударило в голову быстрее, чем рассчитывала Уми, то ли дело было в чём-то ином, но лицо начало гореть. Опасаясь, что Ямада заметит перемену в её настроении, Уми поспешила отвернуться к пруду.

– Сегодня исключительный случай, – ответила она, стараясь не сболтнуть лишнего. Не стоило нагружать Ямаду подробностями их семейной трагедии, к которой он не имел ни малейшего отношения.

Но он, похоже, всё-таки почувствовал оставшуюся между ними недосказанность.

– Я могу чем-то помочь?

Не сумев сдержать горечи в голосе, Уми проговорила:

– Боюсь, повернуть время вспять не под силу огненному колдуну. Только это могло бы хоть что-то изменить.

Она вдруг встрепенулась, озарённая неожиданной мыслью, и подалась Ямаде навстречу.

– Вы же служитель Дракона, вас наверняка многому учили. Скажите, как помочь тому, кто всё потерял? Как вернуть человеку надежду и желание жить?

Поначалу Ямада откровенно смешался. Он невольно отшатнулся и опустил глаза, а пальцы ещё сильнее принялись теребить рукава. Но вскоре ему удалось совладать с собой и придать лицу прежнее спокойствие.

– Следует прежде отрешиться от всех радостей и горестей этого мира и отыскать в своём сердце ту цель, ради которой живёшь. Которая, словно свет путеводного фонарика, ведёт тебя даже сквозь пелену беспросветных и тёмных дней.

Ямада замолчал, уставившись на блики, игравшие на поверхности пруда. Лишь теперь Уми осознала, что слушала его затаив дыхание.

– У вас есть такая цель?

– Была когда-то. – Отчего-то теперь улыбка, заигравшая на губах Ямады, показалась Уми очень печальной. – Но иногда они меняются или перестают быть настолько важными, как прежде. И тогда нужно всё начинать сначала: прислушиваться, искать и продолжать двигаться вперёд, что бы ни случилось.

– Нужно иметь очень крепкую волю, чтобы так жить, – покачала головой Уми, чувствуя, что её цель сегодня утром развеялась над Ганрю вместе с прахом названного дядюшки.

– Скорее здесь важно другое: умеешь ли ты говорить себе правду или предпочитаешь жить во лжи.

– А если ты настолько сроднился с ложью, что уже просто не представляешь, как можно иначе? – хмыкнула Уми.

Ямада тяжело вздохнул и погрузился в раздумья. И Уми, скосив глаза, невольно залюбовалась безмятежностью его облика.

Светлые одежды – пускай и видавшие виды, но всегда чистые. Короткие тёмные волосы, едва проклюнувшиеся на бритой голове. Уми с трудом сдержала дурной порыв протянуть руку и провести по ним пальцами – мягкие или нет? Крепкие загорелые руки с проступающими под кожей жилами: такие не боятся мозолей и тяжёлой работы. Но пальцы длинные и красивые, утончённые даже…

Уми окончательно смутилась и крепко зажмурилась. Прежде она и не думала о том, что изучать сидящего рядом мужчину может быть столь приятно. Рассматривать, подмечая детали, на которые не обращала внимания прежде.

Когда Ямада наконец заговорил, Уми встрепенулась и мысленно дала себе крепкую затрещину, чтобы окончательно отогнать странное настроение, навеянное выпитым.

– Если возникло хоть малейшее сомнение, значит, вы уже встали на путь, который рано или поздно выведет к тому, что ищете. И теперь понадобится лишь смелость следовать этому пути, что бы он вам ни преподнёс.

После столь короткой и серьёзной речи Ямады все остатки хмеля с Уми будто ветром сдуло. Что, вне всяких сомнений, было к лучшему. Подобные разговоры лучше вести на трезвую голову.

Уми всегда считала себя смелой, и небезосновательно, но после открытий этого дня она уже ни в чём не была уверена. Всё, ради чего она столько лет упорно трудилась в клане, оказалось обречено с самого начала, потому что основывалось на той жертве, которую Уми не могла принять. Не могла с нею смириться.

Она никогда не забудет. Не сумеет простить отца и дядюшку за то, что они сделали. Оставаясь частью клана, Уми покажет тем самым, что нерушимые принципы можно безнаказанно попрать в угоду собственной корысти и трусости. Выразит своё немое согласие с тем, что семью легко можно разменять на деньги и власть…

Уми снова охватила бессильная злость. Кажется, впервые в жизни она не представляла, что делать дальше.

– Завтра до начала празднования Обона я собираюсь покинуть Ганрю, – снова заговорил Ямада.

Уми крепко сцепила руки, чтобы скрыть внезапно охватившую дрожь. Она ни за что даже самой себе не призналась бы, как покоробили сквозившие в тоне монаха лёгкость и смирение.

С другой стороны, данное ей слово он сдержал. Про`клятой метки больше не было. И теперь ничего не удерживало Ямаду в городе. Совершенно ничего.

Так почему вдруг в груди поднялась ядовитая и горячая волна обиды?

– Это значит… вы унесёте с собой Глаз Дракона? – голос всё-таки подвёл и сорвался, но Ямада, похоже, ничего не заметил и не понял.

Или сделал вид.

– Есть одно место, где он будет в безопасности, – кивнул он и, сбавив тон, добавил: – В убежище горной ведьмы.

– Горной ведьмы? – раздался совсем рядом изумлённый возглас. – Уж не о Ямамбе ли речь?

Уми и Ямада, не сговариваясь, задрали головы. С ветвей молодой плакучей ивы на них взирала киноварно-красная морда обезьяна Тэцудзи.

Глава 9. Тэцудзи

Ямада уставился на него во все глаза.

– Откуда вам о ней известно?

Тэцудзи осторожно, цепляясь коготками за кору дерева, спустился на траву.

– Один старый матрос рассказал мне о ведьме, когда понял, что на самом деле я человек, – уклончиво ответил Тэцудзи, усевшись подле монаха. Не стоит его новым спутникам знать, как всё обстояло на самом деле, ведь старик Кудо принял его за колдуна. – Он сказал, что помочь мне сможет только Ямамба, а кратчайший путь к её убежищу начинается именно в Ганрю. Именно поэтому я держал сюда путь – до тех пор, пока меня не схватил прихвостень ведьмы в маске. Доставив меня в Ганрю, он, сам того не подозревая, сделал мне огромное одолжение.

– Везёт же некоторым, – покачала головой Уми и снова приложилась к кувшину с вином.

– Конечно, раз среди всех жителей Ганрю мне посчастливилось встретить именно того, кто знает дорогу к ведьме, – не на шутку воодушевился Тэцудзи. – Так что ты просто обязан взять меня с собой!

С этими словами он задрал голову, чтобы заглянуть Ямаде прямо в глаза. Но монах колебался. Что-то останавливало его, мешало безоговорочно согласиться помочь, – даже при том, что ему была известна вся правда о случившемся с Тэцудзи.

И принцу это не понравилось. Тревога липкими пальцами сжала сердце, но он постарался сделать над собой усилие и не дать ей затуманить разум. Даже если Ямада откажется, ничего не помешает Тэцудзи незаметно следовать за ним до тех пор, пока монах не приведёт его прямиком к горной ведьме.

Ну а дальше он уж как-нибудь сторгуется со старухой. Если он столько лет умудрялся уживаться со своим суровым и непреклонным отцом, то уговорить Ямамбу помочь не должно составить особого труда.

Наконец Ямада нарушил повисшее у пруда молчание:

– Я не могу отказать вам в этой просьбе. Если кто и сумеет разобраться с тем, что с вами произошло, то только Ямамба. Но должен предупредить: дорога к горе Такаминэ будет не столь лёгкой, как может показаться на первый взгляд.

Тэцудзи усмехнулся. После пережитого нападения во дворце, когда в глаза ему смотрела сама смерть, и того, что случилось на пути в Ганрю и в балагане, меньше всего принц страшился встречи с горной ведьмой и тем, что могло подстерегать на пути к ней.

– Даже если и так, иного выхода у меня нет. Я должен вернуть себе прежний облик, чего бы это ни стоило.

Ямада тяжело и, как показалось Тэцудзи, с пониманием вздохнул. Уми же оторвалась от кувшина и покосилась на принца. Что-то неуловимо изменилось в её взгляде, но что именно, Тэцудзи так и не понял – слишком быстро она отвела глаза.

– Будьте готовы отправляться завтра, на исходе часа обезьяны, – проговорил Ямада. – Как следует отдохните и наберитесь сил. Идти придётся долго, до самой темноты.

– А не разумнее было бы отправиться как можно раньше? – озвучил Тэцудзи, казалось бы, очевидную мысль.

– Бесспорно, но до того времени у меня будут… некоторые дела, – уклончиво ответил монах.

Тэцудзи нахмурился. Разве могло оказаться что-то важнее, чем сопровождение наследного принца к горной ведьме, которая могла бы ему помочь?

Но следом ему вспомнились странные слова Уми о каком-то глазе, которым Тэцудзи поначалу не придал значения из-за новостей о Ямамбе.

– Это «дело» как-то связано с тем, о чём вы только что секретничали?

Лицо Ямады вытянулось, а Уми громко фыркнула.

– Лучше скажи всё ка-ак есть, – похоже, она немного захмелела, потому как прежде Тэцудзи не замечал, чтобы она манерно растягивала слова и обращалась к Ямаде на «ты». – Он не отстанет, пока не добьётся своего.

После этих слов раздался громкий хруст: Уми выудила палочками со дна небольшой миски кусочек нарезанной дольками маринованной редьки и принялась как ни в чём не бывало жевать.

Пока Уми была увлечена едой, Ямада осторожно взял кувшин с вином и спрятал его у себя под боком. Подобная предусмотрительность могла оказаться нелишней: в подпитии иные женщины воротили такое, за что позже им было мучительно стыдно.

Или же нет. С такими особами Тэцудзи доводилось сталкиваться гораздо реже, но у них и в трезвом виде совести было с мышиный коготок…

– Один мой друг попросил оказать помощь в очень непростом деле, – начал Ямада.

Говорил он медленно: похоже, тщательно подбирал слова, чтобы не сболтнуть лишнего. Что же, пока Тэцудзи готов был довольствоваться и этой малостью. Не стоило рассчитывать, что монах сразу же начнёт безоговорочно доверять ему.

Но когда придёт время, Тэцудзи потребует, чтобы Ямада раскрыл всё, что у него на уме. Не посмеет же какой-то странствующий монах нарушить приказ самого наследного принца?

– Много лет на него была возложена обязанность сохранять древнее храмовое сокровище, Глаз Дракона, – продолжал Ямада. – Но теперь местонахождение Глаза больше не является тайной, и потому друг попросил меня отнести сокровище в самое безопасное место из всех возможных.

– К Ямамбе, – закончил за него Тэцудзи.

Ямада кивнул. Какое-то время принц помолчал, обдумывая услышанное. Выходит, рассказ ёкаев, которых насильно удерживали в балагане, оказался ближе к истине, чем он полагал поначалу.

– Получается, ведьма Тё и её прихвостни неспроста прибыли в Ганрю, – догадался Тэцудзи. – Они искали Глаз Дракона?

– Так и есть, – с самым мрачным видом кивнул Ямада.

– Но ведь всё уже закончилось. Араки схватила тайная полиция, и скоро он понесёт заслуженное наказание…

При упоминании имени колдуна Уми вздрогнула. Только теперь она, похоже, заметила пропажу кувшина с вином, но ничего говорить не стала: просто вдруг как-то сникла, уставившись на поднятую ветерком мерную рябь, пробегавшую по поверхности пруда.

– Но ведьме Тё удалось сбежать, – нахмурился Ямада и добавил: – А ведь именно она стояла за поисками Глаза.

И вряд ли так легко теперь от них откажется. Так и не прозвучавшие слова тяжело повисли в воздухе, отчего даже дышать стало трудно – не то от подспудного страха, который Тэцудзи внушали все разговоры о белой ведьме, не то от тревоги за то, что будет, если ей всё же удастся добиться желаемого.

– Час от часу не легче, – проворчал Тэцудзи, скрестив лапы на груди. Он-то надеялся, что после того страшного вечера в балагане больше опасаться нечего, но на деле всё оказалось гораздо сложнее.

Он так и не выяснил, зачем колдунам понадобился меч Фусецу и какие планы они вынашивали вдали от столицы и бдительного надзора императора и тайной полиции. И это тревожило его – тревожило сильнее, чем Тэцудзи готов был себе признаться.

Но куда большую жуть наводила мысль о том, что ведьма в белой маске может быть где-то рядом. Рыскать в поисках Глаза Дракона или, чего доброго, увязаться из Ганрю прямо за ними…

Но демоны с ней! Одна сошедшая с ума старуха не должна остановить его и поколебать решимость вернуться домой. Тэцудзи проделал такой большой путь, чтобы оказаться здесь – можно сказать, был в одном шаге от того, чтобы добраться до Ямамбы.

Поэтому он не может сдаться. Только не теперь, когда он столько претерпел, чтобы вернуть свой настоящий облик!

Над прудом повисло тягостное молчание, и никто из собравшихся на берегу не спешил нарушать его первым. Тэцудзи в очередной раз обдумывал своё положение и в конце концов пришёл к выводу, что у его нынешнего пребывания в мартышечьем теле есть одно неоспоримое преимущество – ему не нужно собирать вещи в дорогу.

Эта неожиданная дурная мысль настолько развеселила принца, что он едва слышно прыснул. Однако ни Ямада, ни Уми не спешили разделять его веселья. Якудза всё ещё хмуро сидела, невидящим взглядом уставившись на воду, а монах то и дело косился на неё, будто хотел что-то сказать и не мог набраться решимости.

Раскрыть рта Ямада так и не успел. Со стороны усадьбы Уми окликнул какой-то мужчина средних лет, и она, недовольно закряхтев, поднялась и зашагала к нему.

На лице монаха отразилась сложная смесь чувств – от досады до облегчения. Но чем была вызвана перемена в его настроении, Тэцудзи не знал – да и, признаться, не хотел даже об этом задумываться. С него довольно было и того, что Ямада, глубоко погрузившись в размышления, не заметил, как Тэцудзи сделал нескромный глоток из кувшина с вином, а потом доел соленья, до которых не успела добраться Уми. В мартышечьем обличье его постоянно мучил голод, и справляться с ним Тэцудзи пока не научился.

Жуя морковку, принц невольно прислушался к голосам Уми и окликнувшего её мужчины. Они так и стояли у веранды, в тени дома, думая, должно быть, что никто их разговора не услышит.

– …понимаю, что мне следовало явиться гораздо раньше, но ваше состояние внушало тревогу всему клану, – говорил мужчина. Голос у него был с характерной хрипотцой курильщика, но неприятным Тэцудзи его бы не назвал.

– Сейчас беспокоиться не о чем, мне уже гораздо лучше, – поспешила заверить его Уми. Речь её снова стала внятной и чёткой; похоже, она была не так пьяна, как Тэцудзи показалось поначалу.

– Рад слышать. Касаемо вашего поручения: мне удалось поймать человека, которого мы с Сибатой выслеживали от сгоревшего святилища Луноликой Радуги. Я повязал его, и мы убрались из балагана как раз до того, как там началась заварушка.

– Отлично сработано! Где он сейчас?

– Я держу его на складе под присмотром пары ребят, которым можно доверять. Но мне не удалось вытянуть из него ни слова: ни имени, ни каких-либо сведений о поджигателе. Не скрути того так кстати тайная полиция, боюсь, этот доходяга так бы и отмалчивался. А так при нём кто-то из парней сболтнул, что хозяина балагана схватили, и наш пленник сразу заговорил. Вот только…

Якудза вдруг замялся, словно ему было неловко продолжать. Уми в нетерпении подалась вперёд.

– Он выдвинул какие-то условия?

– Всего одно. Сказал, что дальше будет говорить только с вами.

Уми не отвечала. С того места, где сидел Тэцудзи, ему не было видно выражения её лица. Он даже перестал жевать, чтобы ничего не упустить.

Наконец, когда Тэцудзи показалось, что молчание затянулось, Уми всё-таки спросила:

– Он прямо назвал моё имя?

– Да, – теперь в голосе якудза слышалась тревога. – И я сразу отправился сюда.

Налетевший с реки ветер заглушил последние сказанные Уми слова. Но судя по тому, что её собеседник откланялся и поспешил прочь, их разговор был окончен. Сама же девушка медленно направилась обратно – лицо её казалось задумчивым, но прежнее выражение тяжёлой безнадёжности сменилось решимостью.

Тэцудзи замер над опустевшими мисками, но Уми, похоже, не заметила, что он приговорил остатки её обеда. Ямада по-прежнему сидел у пруда, но теперь поза его излучала не привычное спокойствие, а напряжение, от которого Тэцудзи стало совсем уж не по себе.

В следующее мгновение Ямада встрепенулся и поднял голову. Глаза его сузились, высматривая что-то в вышине среди покачивавшихся на ветру сосен, а ноздри затрепетали, будто чуяли надвигающуюся опасность.

Шерсть на загривке Тэцудзи встала дыбом, а внутри зашевелилось нехорошее предчувствие – словно струна кото, невзначай тронутая пальцем и издавшая не самый приятный звук.

– Что это? – прошептал Тэцудзи. Беспокойство внутри нарастало, но объяснить его природу принц не сумел бы, даже если бы очень постарался.

– Ёкай, и притом очень сильный, – звонким от напряжения голосом ответил Ямада. – Давно я не ощущал такого мощного биения ки.

Уми принялась озираться вокруг, словно неизвестный дух вот-вот мог нагрянуть с любой стороны.

– Без дозволения О-Кин ему сюда не пробраться, – возразила она. – А если он всё же попытается, то на себе ощутит её гнев.

Тэцудзи озадаченно уставился на неё. Кто такая О-Кин и почему сильный дух должен её испугаться?

Когда напряжение в воздухе стало почти осязаемым, словно над ними нависла большая грозовая туча – хотя на деле на небе не было ни облачка, – со стороны усадьбы вдруг донёсся перестук черепицы.

Будто кто-то перебирал по ней исполинскими когтями.

Вся троица дружно повернулась к дому. С виду всё было как прежде, но Тэцудзи успел заметить, как возле одного из окон на втором этаже мелькнуло и тут же исчезло что-то белое, похожее на длинный лисий хвост…

– Он уже внутри, – ошарашенно выдохнул Ямада.

Не успел монах договорить, как Уми сорвалась с места. Тэцудзи и помыслить не мог, что женщины умеют так быстро бегать. Миг – и спина Уми скрылась за раздвижной дверью. Охнув, Ямада поспешил за ней – кольца на посохе тревожно звенели в такт его размашистым шагам.

Не желая оставаться у пруда в одиночестве, Тэцудзи поскакал следом. В борьбе с сильным ёкаем толку от него будет немного, но лучше оказаться в гуще событий, чем отсиживаться в дальнем углу и гадать, чем закончится столь неожиданное столкновение.

Стоило принцу оказаться внутри, как его поразила глубокая тишина, опустившаяся на усадьбу. Куда подевались якудза и вся прислуга? Тэцудзи принюхался. Вокруг витали отчётливые запахи живших здесь людей, но они ощущались какими-то приглушёнными, словно никого не было здесь вот уже несколько дней кряду. Что казалось совершенно невозможным, ведь ещё совсем недавно дом был полон народу.

Тэцудзи насторожила эта неожиданная перемена, и потому вглубь усадьбы он продвигался с куда большей осторожностью. Вдруг пробравшийся сюда ёкай успел что-то сделать с её обитателями?

– Какого демона, О-Кин? – голос Уми, звеневший от едва сдерживаемого гнева, прорезал тишину не хуже пистолетного выстрела. – Пропусти меня!

– Этому должно быть какое-то объяснение, – пытался успокоить её Ямада. – Не так ли, госпожа дзасики-вараси?

Только добравшись до лестницы, откуда доносились голоса, Тэцудзи увидел сидевшую на самой нижней ступеньке девочку лет пяти, облачённую в яркое, расписанное цветами кимоно. Одну ножку она подогнула под себя, а второй легкомысленно болтала в воздухе, не доставая до пола. Однако взгляд её тёмных глаз был настолько внимательным и цепким, что у Тэцудзи не осталось ни малейших сомнений: перед ним вовсе не человеческий ребёнок.

Вот почему Уми так рассчитывала на помощь и защиту этой О-Кин – она была домовым духом.

– Он не причинит никому вреда, – проговорила ёкай, но сделала это с такой неохотой, словно каждое слово давалось ей с невероятным трудом. Голос у неё оказался низким и звучным, словно у взрослой женщины.

– Ты так в этом уверена? – слова Уми были полны яда, но ёкай и бровью не повела. Лишь скрестила крохотные ручки на груди и проговорила:

– О-Кин может пропустить тебя, Уми Хаяси. Но выдержит ли твоё беспокойное сердце бремя ещё одной тайны?

Последние слова ёкай, похоже, привели Уми в бешенство. Её взгляд, и без того надменный и тяжёлый, теперь полыхнул таким ярким и страшным огнём, что на короткий миг Тэцудзи показалось: сейчас она найдёт в себе силы оттолкнуть пытавшегося удержать её Ямаду и набросится на духа.

Но следом в лице Уми что-то резко переменилось и дрогнуло. Больше не тратя время на разговоры, она перемахнула через ступеньку, на которой сидела О-Кин, и понеслась наверх.

Ёкай не стала её удерживать: лишь едва слышно вздохнула и прикрыла глаза крохотной кукольной ладошкой. И этот жест, полный смирения и бесконечной усталости, отчего-то поселил в сердце Тэцудзи глубокую жалость к ёкай.

Кольца на посохе Ямады больше не звенели, и сам монах будто бы застыл, готовый сорваться следом, когда в том возникнет надобность. И без того тонкие губы его сжались в линию, скулы и подбородок напряглись.

Какое-то время он и Тэцудзи прислушивались к тихим шагам Уми, доносившимся со второго этажа. Когда чуть скрипнули раздвижные двери, Ямада крепче стиснул посох – да так, что на загорелой руке проступили синеватые жилы.

Тэцудзи же в любой момент готов был броситься бежать куда подальше. Чуждое и тревожное присутствие сильного духа стало ощущаться более явственно, будто бы подавляло волю…

Не прошло и нескольких мгновений, как до их слуха донёсся сдавленный вскрик Уми, а следом – звук падения чего-то тяжёлого. Ямада и Тэцудзи поспешили наверх, мимо О-Кин, которая всё так же сидела на ступеньке, опустив глаза. Ёкай за ними не последовала. То ли и впрямь верила, что пробравшийся в усадьбу дух не имел злых намерений, то ли не хотела вмешиваться.

Уми нашлась в дальнем конце коридора. Она застыла на пороге комнаты, из которой сильно пахло лекарствами и чем-то тёмным, от чего Тэцудзи захотелось оскалить зубы и защищаться до самого последнего вздоха. Глаза её были широко раскрыты, а лицо, прежде раскрасневшееся от гнева, теперь казалось белее маски ведьмы из балагана. Обеими руками Уми сжимала револьвер, направленный на кого-то, кто находился в комнате. Губы её дрожали, но руки держали оружие крепко.

И отчего-то Тэцудзи был уверен: если она выстрелит, то не промахнётся.

Ямада подоспел первым и, заглянув в комнату, выставил посох перед собой.

Подбежавший следом Тэцудзи с опаской заглянул внутрь. Бо́льшая часть комнаты, судя по всему, некоторое время назад была отгорожена ширмой. Теперь же та валялась на полу, словно отброшенная кем-то за ненадобностью. Похоже, звук её падения они и услышали, стоя у лестницы.

В дальней части комнаты на футоне лежала болезненного вида женщина – это от неё исходил тот страшный запах, который Тэцудзи учуял ещё в коридоре. А рядом с ней, держа тонкую бледную руку в ладонях, сидел мужчина с испещрённым оспинами и шрамами лицом.

– Ты, – едва слышно выдохнула Уми. Похоже, она узнала его.

Звериное чутьё не дало Тэцудзи ошибиться в том, кто находился перед ним – от человека в незнакомце была одна лишь оболочка. Ямада оказался прав: сила изливалась из этого духа, словно ревущий поток водопада, низвергавшегося с отвесной скалы. Вздумай ёкай направить свою силу против них, от дома не останется и жалкой щепки.

Тэцудзи весь подобрался, готовый в любой миг сорваться с места, спасая свою жизнь. Но принявший облик человека дух спокойно взирал на застывшую на пороге комнаты троицу, словно с самого начала ждал их появления.

– Успокойся, – заговорил ёкай, не сводя тёмных, с проблесками колдовской синевы глаз с Уми. На Тэцудзи и Ямаду он теперь не смотрел: должно быть, понимал, что наибольшая опасность ему угрожала именно в лице молодой якудза. – И опусти револьвер.

– Как бы не так, – голос Уми дрожал, но оружие она держала крепко. – Кто ты такой, разорви тебя демоны Хякки Яко?

Дух покосился на женщину, чью ладонь всё ещё держал в руке. Она молчала, её бледное лицо оставалось неподвижным, словно маска. Лишь взгляд, который она переводила то на застывшую на пороге Уми, то на сидевшего подле ёкая, говорил, что она прекрасно осознавала происходящее.

Приглядевшись к духу внимательнее, Тэцудзи заметил, что он был одет в знакомую тёмную форму. На козырьке фуражки кольцами свернулся оскалившийся дракон.

Чтобы дух вселился в служащего тайной полиции – как такое вообще возможно? Какие цели он преследует и зачем заявился сюда?

От одолевавших вопросов голова пошла кругом, и Тэцудзи потребовалось немало усилий, чтобы вернуться к действительности.

– Не уверен, что я – тот, кто должен отвечать на твои вопросы, – последовал туманный ответ, который, похоже, пробудил в Уми ещё большую ярость. Но не успела она и рта раскрыть, как дух продолжил:

– Не меня ты должна опасаться. Не на меня стоит направлять оружие – хотя против сил, что захватили этот город, оно уже не поможет. Я здесь, чтобы исполнить свой долг. Жизнь за жизнь.

С этими словами он крепче стиснул руку женщины, и та ответила на его пожатие. В то же мгновение из окна подул ветер, в котором Тэцудзи послышался женский слабый голос:

«Ночь приоткроет завесу тайн. Сны нашепчут ответы…»

Судя по тому, как расширились глаза девушки, она услышала ровно то же самое, что и Тэцудзи. Ну и дела – выходит, голос ему не померещился! Даже Ямада замер, всё ещё стоя подле Уми с посохом наперевес. Прежде такой рассеянности на лице монаха Тэцудзи видеть не доводилось.

Медленно, не сводя всё ещё полного подозрения взгляда с ёкая, Уми опустила револьвер. Но убирать его не стала.

– Ты дала слово, – глухо произнесла она, обращаясь, похоже, к лежавшей на футоне женщине. Кому ещё, как не ей, мог принадлежать этот бесплотный голос?

– А ты, – Уми подняла взгляд на духа, – поможешь мне в одном деле. Иначе я расскажу господину Ооно о том, кто скрывается за твоей человеческой личиной на самом деле. Думаю, его не обрадует известие, что в ряды тайной полиции затесался ёкай.

Тэцудзи встрепенулся. Сомнений не было, речь шла о заместителе главы тайной полиции, бывшем генерале Юхэе Ооно. Но откуда Уми знала этого человека? Неужели он прибыл в Ганрю, чтобы поймать ведьму Тё?

Но духа, похоже, ничуть не испугали угрозы Уми. Он лишь устало вздохнул и покачал головой.

– От отчаяния не родится хороших идей. Как будешь готова, отыщи меня там, где запад встречается с востоком, и я помогу тебе.

Если Уми сколько-нибудь и огорошили эти слова, то на её лице это никак не отразилось.

Ёкай же, потеряв к ней всякий интерес, склонился над футоном. Он что-то шепнул женщине – Тэцудзи не удалось разобрать слов, но тоску в голосе духа не смогло заглушить даже разделявшее их расстояние.

А затем ёкай одним резвым прыжком сиганул в окно. Тэцудзи охнул, но в следующий миг замер, восхищённо разинув рот: за окном промелькнул силуэт, больше не принадлежавший человеку. Огромный, покрытый белой лоснящейся шерстью – словно облако вдруг опустилось с небес на землю, – ёкай взмыл в небо и скрылся за высокими кронами сосен.

Стоило ему сбежать, как с Уми будто бы спало оцепенение. Сунув револьвер в карманную кобуру, она в несколько шагов преодолела расстояние, отделявшее её от футона, и опустилась на колени подле больной.

– Всё в порядке? Он ничего тебе не сделал?

Голос Уми дрогнул, но она не обратила на это ни малейшего внимания. Казалось, напрочь забыла о присутствии Ямады и Тэцудзи, потому как разразилась бранью в адрес только что отбывшего незваного гостя и О-Кин, которая допустила это вторжение.

Лишь теперь Тэцудзи заметил, как Уми похожа на больную женщину. Та же форма лица, тот же разрез глаз… Вероятно, то была её мать. Неудивительно, что Уми с такой неохотой говорила о ней сегодня утром. Хотя Тэцудзи ни капли не смыслил в лекарском деле, звериное чутьё подсказывало, что времени у госпожи Хаяси осталось совсем немного.

Неожиданно мать Уми посмотрела прямо на него – и в её тёмных печальных глазах Тэцудзи увидел понимание. Неужели догадалась, что эта его личина – ненастоящая?

Но заговорить с ней Тэцудзи так и не решился. Отчего-то под взглядом этой женщины, которую видел впервые в жизни, он ощутил непривычную робость – хотя её строгий, но в то же время мягкий, проникающий в самую глубину души взгляд показался Тэцудзи смутно знакомым, – и лишь склонил голову, чтобы его не сочли уж совсем невоспитанным.

За них обоих отдуваться пришлось Ямаде.

– Простите за вторжение, госпожа Хаяси. – Монах так и не переступил порога комнаты, куда его не приглашали. – Мы решили, что ваша жизнь находилась в опасности. В противном случае мы бы не осмелились нарушить ваш покой.

На лице женщины показалась и тут же погасла слабая улыбка, но она так ничего и не ответила. Похоже, силы окончательно оставили её. Мать Уми устало прикрыла глаза.

Тэцудзи стало неловко рассматривать её измождённое лицо, и он перевёл взгляд на упавшую ширму.

И да поможет ему Великий Дракон, лучше бы он этого не делал!

Ширма была расписана морским пейзажем – да так искусно, что Тэцудзи будто наяву ощутил солёное дыхание ветра, услышал шелест волн, накатывавших на галечный берег. Но больше всего поражал их цвет. Глубокий и тёмный – он был таким же, как в тот день, когда погиб Такаси…

Ощутив подступающую к горлу дурноту, Тэцудзи поспешил смежить веки.

Кроме императорской четы и самых близких доверенных лиц, никто не знал, что произошло со старшим наследным принцем на самом деле. В лицо Тэцудзи никто бы не посмел назвать братоубийцей. Но в разочарованном взгляде отца, который тот в спешке порой отводил от своего младшего сына, Тэцудзи видел немой приговор. Подмечал ту отвратительную правду, которую его семья столько лет пыталась скрыть.

Никто из них не забудет и никогда не простит глупого маленького принца, чей каприз стоил жизни его брату.

Он и сам себя не простит. Будет до самой смерти нести это бремя, пока оно окончательно не переломит ему хребет…

– Мы пойдём, отдыхай, – непривычно робкий голос Уми оторвал Тэцудзи от безрадостных мыслей. Она поправила одеяло, подняла ширму и отгородила ею ту часть комнаты, где лежала мать.

Тэцудзи поспешил отвести взгляд от морского пейзажа, не желая снова погружаться в старый кошмар, преследовавший его с того злополучного дня. Ему часто снилось, как голодные волны ревели за спиной, пока он, заплаканный, пытался оттащить Такаси туда, где вода бы их не достала. Но не добежал, не успел. Брат оказался слишком тяжёлым, а силы покинули перепуганного младшего принца слишком быстро…

* * *

– Ямада, – глухо проговорила Уми, когда они шагали по коридору. – Вы знаете, что это был за дух?

После ухода незваного гостя усадьба снова ожила, словно все её жители разом очнулись от забытья и с прежним рвением взялись за свои дела. На кухне звенела посуда, снаружи басовито переговаривались якудза. Для этих людей время будто не замирало – они наверняка и понятия не имели, что происходило чуть ли не под самым их носом каких-то несколько минут назад.

– Я думал, вы узнали его, – удивился Ямада.

Но Уми покачала головой и рассказала о том, как сегодня впервые повстречала этого ёкая. Как он догнал её у самых тюремных ворот и украдкой вручил записку, словно не мог говорить. Как предупредил о ведьме – будто бы без его советов было неясно, что от неё лучше держаться подальше!

Если Ямаду и поразило, как Уми оказалась в тюрьме в самый разгар дня, то он не подал и виду. И не будь Тэцудзи так огорошен воспоминаниями о потере брата, то не преминул бы докопаться до правды.

– Увидев в его глазах отблески силы, я подумала, что он колдун, – подвела итог своему короткому рассказу Уми.

К тому времени они уже вернулись к пруду. Поднос с пустыми мисками и кувшинчик с вином всё так же сиротливо дожидались, пока про них вспомнят. Смерив посуду задумчивым взглядом, Ямада опустился на нагретую солнцем траву. Уми последовала его примеру, а Тэцудзи беспокойно крутился рядом. Движение хоть как-то отвлекало от мыслей о брате и о матери, которая наверняка не находила себе места от тревоги за него.

– Ещё и этот бред про границу запада и востока, – продолжала ворчать себе под нос Уми. – Напустил таинственности и смылся, а я уши развесила!

Не сумев скрыть досады, она хлопнула себя по колену.

– Не уверен, что нам удалось бы изловить его, даже напади мы всем скопом, – задумчиво проговорил Ямада. – Полагаю, сегодня нас почтил своим присутствием не кто иной, как Бог Дорог.

Уми уставилась на него, разинув рот. Даже Тэцудзи перестал метаться, словно его снова загнали в клетку, и обратился в слух.

О Боге Дорог сызмальства знал каждый житель империи Тейсэн. Ему возносили молитвы все, кто собирался в путь – пускай даже до соседнего селения. Если кто и мог уберечь от бед и неприятностей, которые поджидают странника, то только тот, кому под силу, если верить старинным сказаниям, проложить тропу даже в Страну Корней.

– Такая сила может принадлежать лишь тому божеству, чьи изваяния или небольшие часовенки стоят почти на каждом крупном перекрёстке во всей империи, – продолжил Ямада. – Тогда слова про границу востока и запада обретают смысл. Чтобы встретиться с ним, нужно выйти на перекрёсток дорог, ведущих на восток и запад, и призвать его.

– И искать нужный перекрёсток, должно быть, придётся не одну неделю, – мрачно усмехнулась Уми. – Вы хоть представляете, сколько их в одном только Ганрю?

– Не думаю, что у нас есть выбор, – возразил Ямада. – Бог Дорог принял облик служащего тайной полиции, и добраться до него иным способом, не вызвав подозрений, мы не сможем.

– Да уж, – хмыкнула Уми. – А ещё раз испытать на себе любезность и гостеприимство господина Ооно я точно не горю желанием.

Ямада с пониманием закивал, а Тэцудзи никак не мог взять в толк, когда они успели свести знакомство с заместителем главы тайной полиции и почему эта встреча не пришлась им по нутру.

Но разузнать побольше об этом обстоятельстве принц так и не успел. К Уми подошёл один из братьев, дежуривших у ворот усадьбы, и объявил, что экипаж готов к выезду.

Девушка испытующе поглядела на Ямаду, а потом на Тэцудзи. И отчего-то под этим взглядом ему стало совсем неловко – будто бы Уми Хаяси могла видеть его насквозь, вплоть до самых глубинных мыслей и чаяний.

– Если у вас двоих нет никаких дел на ближайшие пару часов, то предлагаю проехаться со мной. Прежде чем вы покинете Ганрю, я бы хотела попросить вас о помощи. В последний раз.

Глава 10. Уми

Тысячу раз прав этот Бог Дорог – или кем он там был на самом деле! Уми находилась в отчаянии. Но она всё равно не могла перестать размышлять о судьбе Дзёи.

Если и устраивать его побег из тюрьмы, то только в Обон. Во время праздничных дней не казнят даже самых опасных преступников. Но как только закончатся дни поминовения ушедших, не стоило и сомневаться: Дзёю сразу отправят прямо в руки палача. Уж господин Ооно непременно позаботится об этом!

От одного лишь воспоминания о надменном лице заместителя главы тайной полиции Уми скривилась. Ну уж нет, Дзёя ему не достанется! Она приложит для этого все усилия. Но одной ей не справиться, а привлекать к этому делу кого-то из клана Аосаки точно не стоило. Если даже Ёсио, как выяснилось, столько лет прятал за пазухой отравленный кинжал, то больше Уми не сумеет так просто довериться кому-то из братьев. Да и отец точно не одобрит это предприятие.

Другое дело Ямада: он на деле доказал, что ему можно верить. Да даже Тэцудзи, называющий себя наследным принцем Тейсэна, мог в конце концов оказаться полезным. Маленький и юркий, обезьян наверняка сумел бы незаметно проникнуть туда, куда не пробраться обычному человеку…

Уми не видела смысла скрывать от своих спутников истинное положение вещей – рано или поздно они всё равно узнают, кем является узник, ради которого она так расстаралась. Поэтому, опустив все нелицеприятные подробности сговора отца и дядюшки Окумуры с ведьмой Тё, Уми рассказала, кто на самом деле все эти годы скрывался под личиной Рюити Араки.

Путь до складов, где Ивамото держал пойманного подручного Дзёи, был неблизкий, и Уми не торопила спутников с ответом.

А в том, что их до глубины души поразило услышанное, сомневаться не приходилось. Ямада, понурив голову, уставился на свои руки, крепко сжимавшие посох. А Тэцудзи, напротив, принялся трещать без умолку:

– Даже если это и впрямь, как ты говоришь, твой старый друг, он показал себя порядочной сволочью. Годами прислуживать этой ведьме, извести столько ни в чём не повинных духов и поднять руку на наследного принца империи Тейсэн – да это, это…

Задохнувшись от возмущения, Тэцудзи умолк, обиженно скрестив лапы на груди.

– Он обагрил руки кровью служителей Дракона, – голос Ямады был тихим, но твёрдым; даже стук копыт и скрип колёс экипажа не смогли заглушить его слов. – И кто знает, скольких ещё он сгубил, выполняя приказы ведьмы.

Монах поднял на Уми потемневший от горечи взгляд, и она вдруг со всей ясностью осознала: он не согласится помочь. Не на сей раз, когда это, похоже, шло вразрез с тем, во что он верил.

– Даже зная, что сотворил Дзёя, я просто не могу оставить его там. – Уми постаралась говорить ровно, чтобы не выдать охвативших её смятения и дрожи. – Вы не знали, каким он был когда-то. Вы не видели его теперь – сломленного и больного, загнанного в ловушку, из которой нет выхода. Моя семья виновата перед ним как никто другой. Всё, что я могу сделать, чтобы хоть как-то загладить вину, – дать Дзёе свободу, которой так жаждет его сердце. Никто не заслуживает такой судьбы – медленно гнить в застенках и ждать неминуемого жестокого конца.

Пока она говорила, Ямада не сводил с неё глаз. В них она видела понимание – но и решимость.

– Желание облегчить участь ближнего делает вам честь, но за жалостью вы не видите главной опасности, – возразил он. – Может, ваш друг и впрямь воспользуется шансом и сбежит, но я бы не стал на это рассчитывать. Куда вернее, что, оказавшись на свободе, он примется с удвоенным рвением искать то, до чего ему в прошлый раз не удалось добраться. Каннуси Дзиэн поведал мне: тот, кто хотя бы раз увлекался поисками Глаза Дракона, не сможет оставить их до самой смерти. Сила Владыки слишком велика, особенно для того, чья воля слаба.

По спине Уми пробежал холодок. Перед внутренним взором снова возникло искажённое бессильной яростью лицо Дзёи. Горячие и горькие слёзы лились по его щекам. Плачущие мужчины всегда вызывали у Уми оторопь. Когда те, кто должен был являться несокрушимой опорой, вдруг ломались, ей становилось по-настоящему страшно.

Что, если Ямада прав и Дзёя и впрямь использует её помощь во зло? Снова примется за поиски Глаза, как только окажется на свободе? Уми не могла представить, что творилось сейчас у старого друга на сердце, какие мысли одолевали его в тесной и тёмной камере, наверняка полной крыс и прочей гадости…

Но стоило ей подумать о крысах, как в памяти сразу же всплыла недовольная морда вороватого ёкая, который собирался умыкнуть волшебное зеркало из стола дядюшки Окумуры. А следом за этим воспоминанием Уми озарила догадка. И как она сразу об этом не подумала?

– Возможно, найдётся способ предотвратить это и обезопасить Глаз Дракона от притязаний Дзёи, – протянула Уми и посмотрела на Ямаду. – Помните духа, которого мы поймали в особняке градоправителя?

Монах с удивлением воззрился на неё – похоже, не ожидал столь резкой смены темы разговора, – но всё же кивнул. Ободрённая этим, Уми продолжила с гораздо большей уверенностью:

– Тогда вы принесли клятву на имени Владыки и сказали, что её нельзя нарушить. Это правда или вы обманули того духа, чтобы спровадить его?

– Я бы не посмел шутить с такими вещами, – покачал головой Ямада. – Данная от всего сердца клятва, скреплённая священным именем Великого Дракона, и впрямь обладает огромной силой. Если кто-то посмеет нарушить её, на него падёт гнев Владыки Восточных Земель.

– И что с ним станется? – с благоговейным ужасом прошептал Тэцудзи, похоже, снова заинтересовавшись беседой.

– Этого я не знаю. Никогда не возникало желания проверить силу гнева Сэйрю на себе.

Впервые за всё время их пути лицо Ямады озарила слабая улыбка. И при одном только взгляде на неё тоска, тяжёлыми узлами стянувшая сердце Уми, чуть ослабила свою ядовитую хватку.

Девушка по-прежнему не представляла, как вытащить Дзёю из тюрьмы. Но зато теперь была твёрдо уверена в том, что мысль её развивалась в верном направлении. Клятва на имени Владыки и впрямь может стать хорошим подспорьем, чтобы избавиться от недоверия к старому другу. Не променяет же Дзёя возможность начать новую жизнь вдали от ведьмы Тё и её тёмного колдовства на поиски, которые могут не закончиться никогда?

К тому времени экипаж уже миновал портовый квартал и теперь держал путь к самой окраине города – к порту Ганрю, который окружали склады. По словам Ивамото, в одном из этих безликих деревянных строений, посеревших от времени и непогоды, и держали подручного Дзёи, пойманного в балагане.

И совсем скоро Уми выяснит, что этому человеку могло от неё понадобиться.

* * *

Помощник Дзёи оказался тщедушным и невысоким мужичком неопределённого возраста, с блестящими и подвижными, словно жуки, глазами. Люди Ивамото держали его привязанным к одной из опорных свай, на которых держалась крыша склада.

– Иначе утечёт, только его и видели, – пояснил один из якудза, бросив на пленника быстрый взгляд зло прищуренных глаз. Видимо, тот уже не раз пытался от них улизнуть – вот только люди Ивамото хорошо знали своё дело и стерегли надёжно.

– Оставьте нас, – велела Уми, и якудза отошли на другой конец склада, к каким-то тёмным тюкам, о содержимом которых она ничего не знала и знать не хотела.

Ямада и Тэцудзи держались рядом. Монах не сводил пристального взгляда с лица пленника, обезьян же отступил в тень, не желая, похоже, выдавать своего присутствия.

– Итак, у тебя есть минута, чтобы убедить меня, что весь этот путь я проделала не зря, – обратилась Уми к пленнику, скрестив руки на груди. – Только смотри: надумаешь юлить или попытаешься меня обмануть, я утоплю тебя в Ито. Своими же руками.

Отблески лампы, которую Ивамото оставил неподалёку, отбрасывали на лицо пленника причудливые тени, отчего оно казалось нездешним.

– П-помогите освобо-одить его, – пленник сильно заикался, но взгляд его был полон решимости. – Го-осподина А-араки.

– С какой стати? – Уми постаралась сделать вид, что её нисколько не тронули слова пленника. Хотя на деле ей стоило немалых трудов сдержаться и не выдать охватившего смятения. Чего Уми точно не ожидала от этой встречи, так это внезапного обретения союзника, желавшего освобождения Дзёи ничуть не меньше, чем она сама.

– Он скрыл от го-оспожи Тё вашу с-силу. – Несмотря на верёвки, крепко стягивавшие его руки за сваей, пленник подался навстречу Уми, насколько сумел. – Хо-отел за-ащитить вас.

– От чего защитить? – подал голос Ямада, и Уми вздрогнула. Она так переволновалась, что напрочь успела забыть о его присутствии.

Пленник перевёл на него испуганный взгляд.

– О-она вы-ыпивала их, – его голос вдруг стал заметно глуше, словно он чего-то боялся. – Всех, кто п-попадался ей. Вы-ыпивала до ка-апли. Д-думала, ни-икто не ра-азгадал её та-айны, н-но я оказа-ался хи-итрее кров-вавой ве-едьмы.

Ямада так крепко стиснул посох в кулаке, что древко жалобно затрещало. Уми не до конца поняла, что имел в виду пленник, но от его сквозивших безумством слов вдруг сделалось жутко.

– Допустим, я тронута душевным порывом твоего господина, – заговорила Уми, желая поскорее замять неприятную тему. – Но тебе-то какая с этого выгода? Почему не желаешь выторговать свободу для себя, а печёшься о своём господине?

Пленник замялся, по-видимому, подбирая слова. Он жевал потрескавшиеся губы, а глаза-жуки бегали ещё беспокойнее, чем прежде. Наконец, когда Уми стало угнетать это зрелище, пленник всё же заговорил:

– О-однажды го-осподин А-араки в-вытащил меня из т-тюрьмы. Спас от к-казни. Т-теперь мой ч-черёд ве-ернуть долг.

Отчего-то после этого короткого признания Уми расхотелось насмехаться над благородством пленника. В его словах она почувствовала искренность: даже если про ведьму и про истинные намерения Дзёи этот человек солгал, сомневаться в его последних словах Уми не стала.

Когда она приблизилась к пленнику, в его беспокойных глазах отразилась тень страха. Это хорошо, пускай боится. Страх – отличная сдерживающая сила для тех, кто в любой момент готов решиться на предательство.

– За что тебя хотели казнить?

– Я обч-чистил уса-адьбу одного богат-тея, – хмыкнул пленник, и на сей раз на его лице промелькнуло какое-то странное выражение, смутно напоминавшее гордость.

Значит, преданным помощником Дзёи все эти годы был домушник. И притом не самый умелый, раз попался полиции. С другой стороны, после отказа Ямады и Тэцудзи помочь вызволить Дзёю из тюрьмы даже такой союзник – лучше, чем совсем ничего.

– Что же, слушай внимательно, – начала Уми и вдруг осеклась. – Как тебя, кстати, звать-то?

– Н-нобору.

– Нобору, – чуть ли не нараспев протянула она, и пленник судорожно сглотнул. – Так и быть, я помогу вызволить твоего господина. Но и ты не станешь сидеть сложа руки. Надеюсь, за годы службы в балагане ты не растерял былой воровской сноровки?

Нобору рьяно замотал головой.

– Вот и славно, – осклабилась Уми, хотя внутри всё трепетало от волнения и страха. – Потому что работы предстоит много, а времени у нас почти не осталось.

* * *

– Дурное ты затеяла, – веско заметил Тэцудзи, когда они ехали обратно.

Нобору отправился с ними. Уми решила, что пока всё не будет кончено, она глаз с этого человека не спустит. Он то и дело потирал истёртые верёвками запястья и затравленно поглядывал то на Уми, то на её спутников.

– Позволить опасному колдуну ускользнуть прямо из рук тайной полиции, – неумолимо продолжал Тэцудзи. – Да ты сошла с ума!

Уми и без него понимала, что план по вызволению Дзёи отдавал отчаянием с некоторым оттенком безумия. Но отказываться от намерения помочь другу она не собиралась.

Нобору заверил, что сумеет пробраться в тюрьму и взломать замок на камере, где держали Дзёю. Но как быть с тюремщиками? Только сторожить поджигателя будут по меньшей мере двое! Да ещё и провернуть всё следовало так, чтобы тайная полиция не сразу хватилась беглеца. Дать Дзёе как можно больше времени подальше убраться от Ганрю.

Голова нещадно трещала от мириада вопросов. Но до завтрашнего дня было ещё время, и она обязательно успеет что-нибудь придумать. Там начнётся Обон, большую часть тюремной охраны распустят. А те, кто останется на посту, попросту не смогут уследить за всеми пленниками разом.

Уми с готовностью ухватилась было за эту мысль, но продолжить раздумья ей не дали.

– Полагаешь, вам с этим доходягой удастся так просто обмануть Ооно и его людей? – всё не унимался Тэцудзи.

Нобору, похоже, не понимал ни слова из его речи: разинув рот, он заворожённо следил за каждой ужимкой обезьяна.

Ямада же молчал. С тех самых пор, как они покинули склад, монах так и не произнёс ни слова. И за это Уми была ему благодарна. Очевидно, он не одобрял её стремления помочь Дзёе, но и не пытался отговорить.

В отличие от надоедливого обезьяна, который, похоже, не намеревался отступать от своего. Уми охватила злость, но ей удалось сдержать себя. Сейчас не время растрачиваться попусту. Все силы она намеревалась бросить на вызволение Дзёи, и никакие отговорки не сумели бы пошатнуть её решимость.

– Я никогда не прощу себе, если не попытаюсь, – коротко бросила она.

Тэцудзи, похоже, понял, что продолжать спор Уми не собирается. Он лишь недоверчиво хмыкнул в ответ и отвернулся.

А Ганрю тем временем вовсю готовился к Обону. Женщины во дворах сушили лапшу и замешивали тесто для поминальных пирожков. Спрятавшиеся от солнца в тени доходного дома девушки споро сшивали тонкие кимоно. Разносчики сновали по улицам от двора ко двору с корзинами и лотками, полными закусок и вина, которые особо дальновидные и зажиточные хозяева загодя заказали к празднику.

Даже после бойни в балагане, которая унесла жизни больше полусотни горожан, давно отлаженный быт продолжал идти своим чередом. И Уми видела в этом огромную непобедимую силу, которой не страшны никакие потрясения и горести. Что бы ни происходило, жители Ганрю будут год за годом отмечать Обон, привечать в своих домах души почтенных предков. Рождаться и умирать, смеяться и горевать…

Но для самой Уми этот город больше не станет прежним. Зная, какой ценой достигнуто его процветание, помня, что где-то всё ещё бродит ведьма в белой маске, душа её не сможет найти покоя. Никогда.

* * *

Уми велела правившему лошадьми брату остановиться возле «Толстого тануки». Везти Нобору в усадьбу Хаяси она не хотела – иначе не избежать объяснений с отцом. А в харчевне Нобору будет под присмотром бабушки Абэ, которая не позволит ему сбежать и ни слова не скажет отцу, если Уми об этом попросит. Хотя «Тануки» переживал сейчас не лучшие времена, как и весь клан Аосаки, Уми надеялась, что бабушка Абэ не откажет ей в этой просьбе.

Охранявшие харчевню якудза новому гостю не обрадовались, но их мнение интересовало Уми в последнюю очередь. Поставив им несколько кувшинов вина, чтобы до поры не болтали лишнего, Уми отозвала в сторону бабушку Абэ и попросила её о помощи. О своих планах по вызволению Дзёи она, естественно, говорить не стала: ни к чему было посвящать старушку в такие подробности. Но ясно дала понять, что убежище Нобору потребуется ненадолго, буквально до завтрашнего дня.

А там он, глядишь, и покинет Ганрю вместе с Дзёей. Если Нобору и впрямь был так верен своему господину, то не допустит, чтобы тот отправился восвояси без него.

Бабушка Абэ с сомнением оглядела не внушавшего доверия нежданного постояльца. Весь помятый и побитый, Нобору старался держаться поближе к Ямаде – видимо, чуял, что от монаха беды ждать точно не стоит. В отличие от тех же якудза, знакомство с которыми у бедолаги не задалось с самого начала. Ивамото и его люди всеми доступными способами пытались выудить из Нобору хоть что-нибудь, что навело бы клан Аосаки на след поджигателя. Не поймай Дзёю тайная полиция, кто знает, удалось бы Нобору дожить до этого дня или он уже кормил бы раков на дне Ито.

Видя, что её слова не до конца убедили бабушку Абэ, Уми прибегла к последнему аргументу, который берегла на самый крайний случай:

– Пожалуйста. Это моя последняя к тебе просьба, даю слово.

Старушка подняла на неё потемневший от тревоги взгляд:

– Ну что же ты такое говоришь! Какая ещё…

Но Уми не дала ей закончить. Она взяла тонкие жилистые старческие руки в свои и легонько пожала их.

– Мне больше не к кому обратиться, а действовать нужно быстро. Я могу на тебя рассчитывать?

– Конечно, о чём разговор, – беззлобно проворчала бабушка Абэ.

Уми снова пожала ей руки. Она постаралась вложить в этот жест всю невысказанную благодарность, которую испытывала к той, что долгие годы заботилась о ней, как о родной крови.

Старушка, похоже, что-то почувствовала. Бросив на Уми последний, полный беспокойства взгляд, с видимым трудом она заставила себя отвернуться и подозвала Нобору.

– Другая одежда-то у тебя есть, горемыка? – хмыкнула бабушка Абэ, придирчиво оглядев его.

Нобору покачал головой, на что старушка тяжело вздохнула.

– Ладно, подыщу тебе что-нибудь оставшееся от старых гостей. Да не дрожи так, никто тут тебе голову не откусит…

Не успела Уми проводить их задумчивым взглядом, как к ней тихо обратился Ямада:

– Когда вы собираетесь вызволять своего друга?

– Пока не решила, – призналась она, справившись с изумлением, и потёрла лоб, будто это могло хоть как-то облегчить стоявшую перед ней задачу. – Столько всего ещё нужно продумать, со многим разобраться… У нас нет права на ошибку.

Ямада замялся.

– Могу я… отправиться с вами? – Он потупил взор, но слова его были полны решимости. – Хочу поговорить с ним, чтобы разузнать побольше о ведьме.

Устроившийся за ближайшим столиком Тэцудзи издал протестующий возглас.

– Что я слышу? – в тоне обезьяна звенело искреннее возмущение. – Не думал, что ты согласишься на это безумие!

Не успела Уми и рта раскрыть, чтобы ответить, как Ямада снова заговорил. Смотрел он на обезьяна, но Уми чувствовала, что монах обращается прежде всего к ней:

– Я не говорил, что стану помогать. Мне лишь нужно узнать, чего ожидать от ведьмы Тё и насколько велико её могущество. Если мне снова доведётся столкнуться с ней, я должен быть готов к этой встрече.

В тёмных глазах монаха отражалась мрачная непреклонность. Согласившись отнести Глаз Дракона горной ведьме, Ямада тем самым добровольно взял на себя бремя хранителя. Но если госпожа Тё узнает об этом, она ни за что не оставит его в покое…

Думать о плохом не хотелось. И потому Уми невольно обратилась мыслями к недалёкому будущему, которое видела столь же ясно, как и стоявшего перед ней Ямаду.

Что, если им удастся покинуть Ганрю всем вместе? Поначалу они будут держать путь к горной ведьме, потом помогут Тэцудзи добраться до Дайсина, а после перед ними будет открыт весь мир!

При одной только мысли об этом сердце затрепетало в предвкушении возможностей, что ждали их за пределами родного города. Стоит только захотеть, и в порту Дайсина они смогут сесть на любой корабль, плывущий в Глэндри или даже Хьордланд. Смогут навсегда оставить позади берега Тейсэна, где они с Дзёей пережили столько горя. Смогут начать новую жизнь. Никто не будет знать их настоящих имён и того, что сотворили их отцы. Больше им не придётся скрывать свою силу от других людей – Уми слышала, что в заморских странах колдуны могли жить не таясь.

Уми хотела верить, что былое ещё не до конца отжило в душе Дзёи, что ведьма Тё не всё человеческое успела вытравить в нём. Думать иначе было слишком страшно.

Больнее становилось лишь от мыслей о матери, которая, покинь Уми Ганрю, останется здесь совсем одна. Отца Уми в расчёт больше не брала: он не смог противостоять ведьме, даже когда клан Аосаки был в расцвете сил, а теперь не сумеет и подавно. Не была бы мать так слаба, Уми постаралась бы забрать её с собой подальше отсюда.

Ей о многом хотелось поведать Миори – и о многом спросить. Как мать открыла в себе способности к колдовству? Знал ли об этом отец? И неужели именно мать запечатала поток её силы – скрыла так надёжно, что до недавнего времени Уми даже не догадывалась о своих способностях к колдовству?

Ведьма Тё на долгие годы отобрала у неё двух дорогих сердцу людей. Лишила воспоминаний, которые могли бы согревать их в эти непростые времена. И, Дракон свидетель, Уми готова была пойти на многое, лишь бы вернуть матери и Дзёе ту жизнь, что у них отняли!

Ей с трудом удалось оторваться от видений возможного будущего, которое казалось куда красочнее и заманчивее настоящего. Самое привлекательное из них – что, быть может, Ямада согласится отправиться с ними, и, возможно, даже остаться с ней, – Уми, донельзя смутившись, постаралась отогнать как можно дальше. Уж для подобных мыслей сейчас точно не время! Слишком волнующими они были и отвлекали от того, на чём стоило сосредоточиться прежде всего.

К тому же не стоит считать полосы на шкуре ещё не пойманного тигра. Сначала – заготовить силок для зверя, и только потом – радоваться успешному завершению охоты. А до той поры – никаких радостных мечтаний о грядущем.

Если в настоящем они потерпят крах, этого будущего не случится никогда.

* * *

Когда стараниями бабушки Абэ Нобору обрёл более опрятный вид, они с Уми принялись держать совет. Вор рассказал всё, что смог припомнить о месте, где его держали. Сопоставив его слова со своими воспоминаниями, Уми пришла к выводу, что все тюрьмы в Тейсэне, похоже, строились по одному принципу. Это открытие значительно облегчало задачу, но дел всё равно предстояло много.

Сошлись они на том, что Нобору пройдёт в тюрьму под видом каннуси – разжиться одеянием и посохом не должно было составить труда. Уми знала по меньшей мере троих скупщиков краденого, которые сумели бы уже к концу этого дня раздобыть всё необходимое для облачения служителя Дракона. Под этим прикрытием никто не заподозрит подвоха и не станет тщательно обыскивать каннуси. Даже служащие тайной полиции не посмеют запретить каннуси «замирить» перед казнью душу преступника. Уж они-то как никто должны были знать, на что способны мстительные духи казнённых.

Привлекать к этому делу кого-то ещё было опасно, поэтому Уми решила взять отвлечение стражи на себя, притворившись матерью одного из арестантов. Если устроить переполох среди заключённых, вся немногочисленная стража, дежурящая в тюрьме во время Обона, наверняка сбежится к ним, на какое-то время позабыв о пленном колдуне.

Условившись, что завтрашним утром они начнут претворять свой отчаянный план в жизнь, Уми в сопровождении Ямады и Тэцудзи, которые всё это время дожидались её внизу, покинула «Толстого тануки».

Всю обратную дорогу они провели в молчании – каждый был погружён в свои мысли. Тэцудзи больше не пытался вразумить Уми: похоже, понял, что толку от этого не будет. Ямада прикрыл глаза, но губы его чуть заметно шевелились в беззвучной молитве. Какое-то время Уми рассматривала его бесстрастное, будто бы высеченное из камня лицо, и мало-помалу на душе становилось менее тягостно.

«Всё получится», – мысленно твердила Уми в надежде, что сама всем сердцем поверит в эти слова. Она приложит все усилия, чтобы исправить зло, сотворённое их с Дзёей отцами.

Перед внутренним взором снова возникло лицо старого друга. Каким-то оно будет, когда Дзёя окончательно избавится от гнёта ведьмы Тё и обретёт столь желанную свободу? Уми представила его широкую и искреннюю улыбку, словно наяву увидела сверкающие безудержным огнём жизни глаза…

К горлу подступил комок, и Уми поспешила смежить веки, чтобы её спутники не заметили повлажневших глаз. Она непременно будет свидетельницей перемен в Дзёе. Увидит его улыбку и возвращение к нормальной жизни.

Уми крепко сжала кулаки, и боль вернула ей присутствие духа. Они справятся и переживут предательство, совершённое их отцами. Выберутся из этого города и начнут новую жизнь, не оглядываясь на тени прошлого и не стыдясь того, чем оно было запятнано…

Мысли её прервала суета, поднявшаяся на самой окраине рыночных рядов. Там, где длинная череда лотков и лавок вливалась на мощённую камнем набережную, образовался непредвиденный затор. Экипаж остановился: путь ему преградила вереница крестьян, тащивших вязанки хвороста и соломы. Понаблюдав какое-то время, Уми поняла, что из этих вязанок на глазах у тревожно шепчущихся горожан сооружают большое кострище.

– Не иначе как казнь готовится, – донёсся до слуха Уми встревоженный голос какой-то старой торговки. Позабыв о своём товаре и покупателе, с которым до того оживлённо беседовала, женщина тянула шею, пытаясь из-за голов собравшихся рассмотреть, что же творилось впереди.

– И чья же? – повернулся к ней кто-то из толпы.

– Поди разберись, – проворчал работяга в заношенном кимоно, стоявший так близко к экипажу, что Уми, протянув руку, смогла бы дотронуться до его лысоватой макушки. – Но одно ясно точно: раз казнь готовят на Обон, значит, дело серьёзнее некуда.

От этих слов нутро Уми мучительно сжалось. Только сейчас она заметила человека в чёрной форме, от одного вида которой у неё упало сердце. Похоже, он руководил работами. Отблеск заходящего солнца красиво заиграл на свернувшемся кольцами драконе на фуражке…

Из груди будто вышибли весь воздух. Не сиди Уми в экипаже, ноги наверняка отказались бы её держать.

У тайной полиции в Ганрю был только один узник. Похоже, Уми недооценила расторопность господина Ооно: он решил покончить с колдуном из балагана как можно быстрее.

Глава 11. Горо

Весь оставшийся до усадьбы Хаяси путь они провели в полном молчании. Горо видел, как мучилась Уми – наверняка догадалась, для кого предназначалось место казни, – и с горечью осознавал своё бессилие. Любые слова утешения не принесли бы её сердцу покоя.

Она так старалась вызволить друга из беды, но никто и помыслить не мог, что все её усилия так скоро пойдут прахом…

– Нужно отыскать его, – прошептала Уми, но Горо услышал и встрепенулся. Он посмотрел на неё: крепко поджатые побелевшие губы составляли яркий контраст с горящим решимостью и отчаянием взглядом.

– Он обещал, что поможет, если я найду его, – продолжала Уми. – Бог Дорог.

У сидевшего подле неё Тэцудзи отвисла челюсть. Обезьян с нескрываемой тревогой покосился на Горо, но тот молчал. Чувствовал: Уми сказала не всё, что хотела, – так заламывать руки и трепать края рукавов может только тот, кто пытается подобрать подходящие слова.

И чутьё не подвело. В следующий миг Уми продолжила:

– Видит Дракон, я хотела справиться со всем сама. Чтобы искупить перед Дзёей свою вину, вину наших отцов… Никогда не прощу себе, что столько лет медлила и не искала правды!

С этими словами Уми зло хлопнула себя по колену и тут же поморщилась – похоже, удар вышел ощутимым.

– Но сегодня они точно ничего не предпримут. – Она опустила глаза. Со стороны могло показаться, что девушка говорила больше сама с собой, но Горо знал, что это не так, и потому внимательно ловил каждое её слово. – В начале осени смеркается быстро, а везти пленника через весь город по темноте не решится даже тайная полиция. Так что время ещё есть.

Она вдруг наклонилась к Горо и обхватила ладонями его руку, сжимавшую посох. Чтобы скрыть смущение, он замер, будто обратившись в камень. Горячие и тонкие пальцы Уми слегка дрожали, выдавая волнение. Но взгляд её тёмных глаз был полон решимости.

– Я готова не спать всю ночь и, если понадобится, обойти все перекрёстки в Ганрю! Так что прошу, научите, как отыскать и распознать то место, куда Бог Дорог точно явится.

Опустив руки, она склонила голову. Кожу, где только что касались её пальцы, приятно покалывало.

Горо крепко зажмурился, чтобы поскорее отогнать охватившее его наваждение. Когда тебя просят о помощи, не время предаваться недостойным мыслям.

Кольца на посохе тихонько звякнули на ветру, словно напоминая своему хозяину о долге, из-за которого он странствовал все эти годы.

– Ничему учить я вас не стану.

Уми не подняла головы, лишь крепко стиснула кулаки. Столь гордой девушке смиренное принятие отказа далось отнюдь не легко.

– В этом нет необходимости, ведь я отправлюсь на поиски Бога Дорог вместе с вами.

Ошеломлённая, Уми выпрямилась и пристально посмотрела на Горо, словно пыталась отыскать на его лице хотя бы малейший след неискренности.

– Я не смогу со спокойной душой отпустить вас одну, – со слабой улыбкой пояснил монах. – Кто знает, какие опасности могут поджидать на ночных улицах Ганрю.

Он ни словом не обмолвился о ведьме Тё, но Уми, похоже, поняла, чьё имя так и осталось неназванным. На лицо её набежала тень тревоги, но она сумела быстро взять себя в руки.

– Я тоже отправлюсь с вами, – изрёк Тэцудзи, вольготно развалившись на сиденье. – Хочу посмотреть на Бога Дорог в его истинном облике. Мне так и не удалось как следует разглядеть его сегодня днём – больно уж он огромен!

Никто возражать не стал, и в экипаже снова повисла тишина. Но она была уже не столь напряжённой, как прежде. Горо краем глаза поглядывал на Уми: теперь она выглядела куда более бодрой и уверенной, чем на набережной, когда увидела возведение кострища.

И на сердце у него стало чуть спокойнее.

* * *

После ужина вся троица собралась в чайной. Уми принесла с собой карту Ганрю, на которой красными чернилами принялась отмечать все подходящие перекрёстки. На одном из них и должен был явиться Бог Дорог – Горо не сомневался в искренности слов духа. Если бы он не желал, чтобы его нашли, то не стал бы оставлять эту подсказку.

На короткий миг у Горо возникло отчётливое подозрение, что Бог Дорог не мог не знать, чем всё закончится. Как служащий тайной полиции наверняка он был в курсе, что уготовано Дзёе Окумуре.

Но, смерив мягкий профиль склонившейся над картой Уми задумчивым взглядом, Горо всё же не стал озвучивать свою догадку. Это знание им никак не поможет, но, напротив, доставит Уми, которой едва удалось направить свою тревогу в рабочее русло, одно лишь расстройство.

Подходящих перекрёстков и впрямь оказалось немало, о чём ранее предупреждала Уми. Чем больше на карте появлялось красных отметин, тем сильнее истончалась уверенность Горо в том, что им удастся за одну ночь отыскать Бога Дорог. К тому же он не был до конца уверен, что столь могущественный ёкай откликнется на традиционный ритуал призыва, который монахи и священники использовали, чтобы приманить духов.

Но другого варианта у них не осталось. Следовало попытаться, а там будь что будет.

Когда Уми закончила, все склонились над картой. Даже Тэцудзи тянул любопытную обезьянью морду, хотя ничем помочь в поисках не мог.

– Покажите самые большие перекрёстки, – попросил Горо.

Уми, прищурившись, принялась водить пальцем по карте. Она указала на три места в разных частях города – на Отмели, в Фурумати и портовом квартале на самой окраине Ганрю.

– С них и начнём, – добавил он. – Думаю, высока вероятность, что Бог Дорог появится на одном из них.

– С чего вдруг? – с интересом воззрился на него Тэцудзи.

Во взгляде Уми читался тот же вопрос, и Горо пояснил:

– Так повелось, что изваяния Бога Дорог или посвящённые ему часовенки стоят на каждом перекрёстке, даже в самых глухих и отдалённых деревнях. Считается, что в местах, откуда доносится значительное число молений, духи должны появляться чаще. Искренняя вера людей подпитывает их магию, делает более могущественными. Наверняка даже Бог Дорог не откажется от такой «дармовой» силы.

– Звучит разумно. – Тэцудзи закивал с важным видом.

Но на лицо Уми набежала тень. Она нахмурилась и снова принялась рассматривать отметки на карте.

– Может, наоборот, стоит начать с небольших?

Тэцудзи с недоумением уставился на неё, а Горо подался чуть вперёд и мягко спросил:

– Почему вы так считаете?

– Если Бог Дорог и впрямь слышит все возносимые ему молитвы, то наш призыв может просто затеряться среди нескончаемого потока просьб. К тому же, – Уми снова указала на три перекрёстка, – здесь даже глубокой ночью можно запросто наткнуться на случайных прохожих или припозднившихся гуляк. Вряд ли нам удастся как следует поговорить с Богом Дорог при случайных свидетелях, даже если он и правда явится.

Горо задумчиво почесал лоб. Предложение Уми не было лишено оснований. Ему даже стало неловко, что он сам не подумал об этом.

– В ваших словах есть смысл, – признал Горо, чуть склонив голову. – Нам и впрямь не стоит привлекать к себе внимание, особенно с учётом того, как неспокойно стало в городе после случившегося в балагане.

Уми лишь кивнула в ответ, поджав губы. Должно быть, не хотела ни говорить, ни вспоминать о произошедшем. Так что Горо поспешил сменить тему.

После того как Уми показала на карте самые маленькие и непримечательные перекрёстки, которых насчиталось около десятка, троица начала прикидывать, откуда лучше начать и куда двинуться после, чтобы успеть обойти как можно больше мест. Составив приблизительный маршрут, с которого решено было начать поиски Бога Дорог, они условились встретиться через час в саду, у амбара, и разошлись, чтобы не вызывать подозрений ни у кого из обитателей усадьбы. Уми поднялась к себе, Тэцудзи скрылся на кухне – должно быть, собирался раздобыть что-нибудь из съестного, – а Горо направился в комнату, которую ему выделили якудза в домике охраны.

Он был рад небольшой передышке. С тех пор как Горо согласился помочь Уми избавиться от проклятой метки, ему всё реже выпадала возможность побыть наедине с собой и как следует обдумать происходящее.

Его встревожили слова Нобору о ведьме. «Всех, кто попадался ей, она выпивала до капли…» Горо терялся в догадках, что это могло значить. Забирала ли ведьма Тё только живительную силу ки своих жертв или вор имел в виду нечто совершенно иное?

Как ни горько было признавать, но Горо почти ничего не знал о сущности магии, к которой обращались колдуны-отступники. Возможно, учитель Гёки или кто-то из старших наставников обители сумели бы рассказать больше, но многих из них уже давно не было в живых.

А тех, кто остался, Горо больше никогда не доведётся увидеть.

Чтобы отвлечься от тревожных мыслей, он решил ещё раз проверить, всё ли сложил в дорогу. Благодаря помощи Уми и её людей вороватый управляющий доходным домом вернул все вещи Горо: застиранная и потрёпанная заплечная сума скромно притулилась в углу комнаты, словно всегда тут и была.

Когда молодой якудза только принёс украденную суму, Горо не сумел скрыть облегчения. Среди скромного монашеского скарба было всего две вещи, об утрате которых Горо скорбел бы по-настоящему. Старая тыквенная фляга, в которую никогда не набирали воды – не для того она была предназначена, – и маленькая походная курильница в форме сидевшего на валуне сокола, доставшаяся от бабушки Рэйко. Именно благодаря научению бабушки Горо ещё до своей службы в обители знал, как правильно изготавливать ароматные смеси для воскурения и как их зажигать.

Поднеся курильницу к носу, Горо вдохнул призрачный и едва уловимый аромат кедра и сандала. Он давно ей не пользовался, а теперь вдруг припомнил, как успокаивали мятущийся разум простые и выверенные движения, отточенные годами практики сначала с бабушкой, а потом и в обители.

Сунув руку в суму, Горо извлёк небольшой туго перевязанный мешочек, где держал всё необходимое для приготовления курительной смеси. Сняв с курильницы крышку, Горо устлал дно кедровым пеплом и тщательно выровнял его.

«Не забудь как следует утрамбовать, – припомнил он наставления бабушки. – И не спеши. Чем ровнее будет лежать пепел, тем дольше будут тлеть благовония…»

И Горо не торопился. Теперь, когда он полностью погрузился в работу, смятение в душе улеглось, а взгляд снова стал спокойным и безмятежным. Убедившись, что достиг нужного состояния, Горо принялся осторожно насыпать благовония. Чтобы получился красивый узор, рука должна быть твёрдой и уверенной. Здесь нет места тревоге и сомнениям, иначе гармония рисунка будет нарушена.

Бережно поставив курильницу на татами, Горо закрыл глаза и обратился к силе, бурлившей в жилах. Огонь радостно отозвался на призыв, и уже в следующий миг Горо ощутил терпкий освежающий запах тлеющих благовоний.

Он накрыл курильницу крышкой, уселся рядом и сделал глубокий медленный вдох. В следующий миг тихий выдох Горо зашелестел, вплетаясь в отдалённый неразборчивый гул голосов обитателей усадьбы Хаяси. С очередным вдохом он впитывал умиротворение, а с выдохом выпускал наружу все беспокойные мысли, роем носившиеся в голове…

Но столь желанный покой не продлился долго. Как Горо ни старался, его мысли то и дело возвращались к тому, как Уми сегодня коснулась его руки – и как взволновала эта неожиданная близость.

До него и раньше дотрагивались другие люди, в том числе женщины. Чего только стоила девица из Цуямы, которая неотступно следовала за ним почти всё время, что он провёл в этом городе, и пыталась украдкой вызнать, пришлась она ему по сердцу или нет. Горо откровенно терялся и не знал, как себя с нею вести, и потому старался как можно реже пересекаться с этой девушкой, если только обстоятельства не вынуждали приходить в овощную лавку, которую держал её старший брат.

Но с Уми всё было иначе. С самой первой их встречи Горо не переставал втайне любоваться ею. В ней его завораживало всё, начиная от не по-женски твёрдого и решительного взгляда и заканчивая глубоким и певучим голосом – красивее и благозвучнее было только журчание горной реки, чьи воды не останавливались никогда, даже холодными зимами…

Горо с силой хлопнул себя по щекам, и боль помогла снова обрести ясность сознания и отогнать пустые размышления. Ему нельзя сближаться с людьми. Нельзя забывать о том, почему он ведёт такую жизнь. Проклятие погубит любого, кто проведёт рядом с ним дольше положенного времени.

Словно отозвавшись на эти размышления, амулет неприятно ожёг кожу под одеждой. Горо поморщился и потёр засаднившее место.

Всё верно. Завтра он навсегда покинет Ганрю и отправится к Ямамбе, унося с собой и своё проклятие, и Глаз Дракона, принесший этому городу столько несчастий. Навсегда простится с той, кто пробудил в нём столько сокрытых в самой глубине сердца чувств.

Это правильно. Горо всегда старался поступать как велела совесть. Но отчего же тогда так горько становилось от одной лишь мысли о том, что ему никогда больше не доведётся увидеть Уми Хаяси?

Что-то невесомое вдруг коснулось щеки, и Горо, вздрогнув, открыл глаза. Он ожидал увидеть перед собой Уми, ведь ощущение было так похоже на то, как легко дотронулись до него её тонкие и нежные пальцы…

Но комната была пуста. Лишь у светильника кружил ночной мотылёк – наверное, залетел в небольшую щель, оставленную в неплотно задвинутых сёдзи.

Разочарование тяжёлой дланью сжало горло, и Горо с досадой отвернулся от насекомого, продолжавшего бездумно рваться к огню навстречу своей погибели.

* * *

На исходе часа кабана[1], когда колокол на ближайшем святилище вот-вот должен был пробить час крысы, вся троица затаилась в угольно-чёрной тени амбара. Они дожидались пересменки охранников: по словам Уми, только в этом случае у них появится шанс выскользнуть через ворота для прислуги незамеченными.

Тэцудзи от возбуждения не мог найти себе места. Взвинченный, он приставал с нескончаемыми вопросами то к Уми, то к Горо, пока наконец двое дежуривших у ворот для прислуги якудза не скрылись внутри домика.

– Вперёд, – прошептала Уми и крадучись двинулась вдоль стены амбара, стараясь держаться в тени. Горо и Тэцудзи, который теперь будто воды в рот набрал, последовали за ней.

Несмотря на то что день и вечер были ясными, ближе к ночи луну и звёзды скрыли налетевшие с гор тёмные тучи, предвещавшие дождь. Но для тех, кто задумал улизнуть из усадьбы якудза, столь резкая перемена погоды оказалась только на руку. Хотя Горо, грешным делом, и пожалел о том, что не догадался прихватить с собой зонт. Дождь он не любил.

Похоже, Уми хорошо знала город, потому как ни разу не заглянула в карту, над которой они трудились весь вечер, отмечая возможные места появления Бога Дорог. Для Горо же все улочки и дома, мимо которых они шли, казались одинаково безликими. Тэцудзи снова покачивался у него на плече, словно причудливая нахохлившаяся птица, и без особого интереса глазел по сторонам. Быть может, после столичной роскоши Ганрю наследного принца ничуть не впечатлил.

Наконец после бесконечных, как показалось Горо, блужданий по извилистым улицам Уми вывела их к первому перекрёстку. Небольшая часовенка, посвящённая Богу Дорог, отыскалась не сразу. Старая и покосившаяся, она ничем не выделялась среди бедняцких лачуг и завалившихся заборов. Лишь когда Уми, державшая фонарь на бамбуковой палке, подошла к ней почти вплотную, из темноты, отражая свет, тускло блеснул покрытый лаком алтарь.

– Это оно, – проговорил Горо, разглядев два иероглифа 道神[2], вырезанных на табличке под крышей часовенки.

Почтительно поклонившись – Уми и Тэцудзи, спустившийся к тому моменту с плеча, последовали его примеру, – Горо оставил на алтаре загодя подготовленное подношение. Им оказался кусочек рисовой лепёшки, которой Тэцудзи угостили на кухне. Хитрый обезьян хотел оставить её про запас, но Горо рассудил, что на такое подношение Бог Дорог может отозваться с куда большей охотой, чем на деньги. Как ни странно, духи очень любили еду, приготовленную человеческими руками.

Трижды бряцнув кольцами на посохе, Горо сложил руки в молитвенном жесте и принялся читать нараспев:

– О, почтенный Бог Дорог, внемли нам. Не оставляешь ты путников при свете дня и во мраке ночи, так отзовись же и снизойди к нам. Прими это скромное подношение в знак нашего глубочайшего к тебе уважения. Да убережёт твой бессмертный дух Великий Сэйрю.

Пока Горо призывал Бога Дорог, он всей кожей ощущал на себе внимательный взгляд Уми. В груди разгорался нестерпимый жар, будто внутренний огонь рвался наружу, и Горо толком не мог сосредоточиться на молении.

Может, поэтому Бог Дорог так и не отозвался на призыв.

– Не будем терять времени, – проговорил Горо нарочито бодрым тоном. – Попытаем счастья на следующем перекрёстке.

Но удача, похоже, окончательно отвернулась от них. Бог Дорог не желал внимать молитвам. Время шло, над головой начинал недовольно ворчать гром, предвещая надвигающийся дождь, а успехом их поиски так и не увенчались.

– Это моя вина, – проговорила Уми после того, как они оставили позади очередное каменное изваяние Бога Дорог.

– С чего вы решили? – с недоумением воззрился на неё Горо.

– Ведь это я предложила начать поиски с самых невзрачных мест. – Уми развела руками. – Но, похоже, здорово просчиталась. Давайте пойдём к большим перекрёсткам, как изначально и хотели…

– Ну уж нет! – вдруг заартачился Тэцудзи. – Зря мы, что ли, тащились в такую даль, чтобы в самый последний момент повернуть назад?

Обезьян скрестил лапы на груди. Но его деловитый вид портило равномерное покачивание в такт шагам Горо, у которого он снова восседал на плече.

– Предлагаю всё-таки дойти до того места, куда мы сейчас держим путь, – рассудил Горо. – А уже потом решим, что делать дальше. Вдруг на этот раз Бог Дорог откликнется на наш призыв?

Никто не выразил согласия, но и возражать не стал, так что троица продолжила путь. За всё время поисков им встретилось всего трое случайных прохожих: какой-то подвыпивший доходяга да двое полицейских, следивших за порядком. Их приближение Уми заметила загодя и, затушив на время фонарик на бамбуковой палке, юркнула в ближайшую подворотню, куда за ней поспешили и Горо с Тэцудзи.

Но то было в относительно богатых кварталах Ганрю. Сейчас же они пробирались по самым окраинам города, тёмным и тихим. Несмотря на то что Уми без боязни шагала вперёд, Горо не терял бдительности. Ему было неуютно среди покосившихся жалких лачуг, в тени которых мог таиться кто угодно.

Наконец они вышли к часовенке. Она пряталась среди кривых корней старой криптомерии. В отличие от остальных местечек, это сразу показалось Горо особенным. Ночной воздух будто бы больше насыщала звенящая сила, на которую с готовностью отзывалась магия.

– Может, здесь и получится, – пробормотал Горо себе под нос.

– Очень на это на-адеюсь, – отозвался Тэцудзи, с трудом сдерживая зевок. – Признаться, я уже порядком утомился бродить по всему городу.

– Ну да, как же, утомился он, – проворчала Уми, но Тэцудзи, похоже, предпочёл сделать вид, что не заметил колкости в её словах.

Положив на алтарь для подношений оставшийся кусок лепёшки, Горо повторил ровно тот же набор действий, что и в предыдущие разы.

Но на сей раз молился не он один. Рядом встала Уми и, склонив голову, прошептала:

– Пожалуйста, помоги, Бог Дорог.

Первая крупная капля дождя упала на щёку и скатилась за ворот кимоно, но Горо не стал утирать оставшийся после неё мокрый след. Он старательно прислушивался – чутьё колдуна подсказывало, что на сей раз что-то изменилось. Ветер окончательно затих, а темнота вокруг старой криптомерии будто бы сгустилась ещё сильнее, скрыв собою очертания соседних домов…

От неожиданно мощного выплеска силы чуть отросшие волосы на голове Горо встали дыбом, а кожа покрылась мурашками.

И в следующий миг ночную тишь прорезал низкий и звучный голос:

– Я уж думал, ты не догадаешься попросить.

Горо поднял взгляд и замер. Бог Дорог устроился на самой нижней ветви старого дерева. Длинная светлая шерсть его призрачно блестела в свете фонарика, а зубастая пасть была раззявлена не то в оскале, не то в некоем жутковатом подобии улыбки.

– Но за подношения спасибо, – продолжил Бог Дорог, облизнувшись. – Признаться, всегда любил эти лепёшки.

Тэцудзи, сидевший у ног Горо, несмело шагнул вперёд. Он задрал морду, жёлтые и круглые глаза его ярко сияли от восхищения.

Боковым зрением Горо увидел, как Уми склонила голову перед Богом Дорог. Фонарь дрогнул в её руке, отчего тени дико заплясали на чуждой морде божества, вызывая невольный трепет в груди.

– Нам очень нужна твоя помощь, – снова заговорила Уми, но Бог Дорог не дал ей закончить.

– Нам или мальчишке, угодившему в тюрьму?

– Он мой друг. – Уми решительно подняла голову, встретившись с Богом Дорог взглядами. – Во всяком случае, был им когда-то, и… Я знаю, что завтра его казнят, и постараюсь не допустить этого.

Бог Дорог молчал. Дождь стал расходиться, и огонёк в фонарике рвано замерцал. Уми шагнула под сень криптомерии – то ли хотела защитить пламя от влаги, то ли желала приблизиться к духу, чтобы лучше видеть его.

– Думаешь, он достоин этой жертвы? – наконец проговорил Бог Дорог, вытянув морду навстречу Уми. Шея у него была длинной и гибкой, и потому усы его едва не касались лица девушки. Горо же стало не по себе от затаённой печали, послышавшейся в этих словах.

– Это не жертва, а долг, – Уми не сумела сдержать дрожь в голосе, но не отступила, не смешалась под пристальным взглядом духа, который всё не сводил с неё причудливо мерцавших в полумраке глаз. – Если дети не искупят грехи отцов, мир погрузится во мрак.

Горо вздрогнул. Эти слова ему уже доводилось слышать прежде. Вот только исходили они из уст горной ведьмы, которую иногда посещали видения о былом и грядущем.

Ямамба никогда не говорила о том, что являлось ей под сводами древней пещеры, куда она порой удалялась, чтобы «послушать биение сердца мира». Однажды Горо не сумел сдержать любопытства и тайком последовал за ней. Тогда-то Ямамба и произнесла эти слова, и они отчего-то накрепко врезались Горо в память…

Предчувствие неминуемой беды, нависшей над ними, острой болью врезалось в сердце.

– Долг, – задумчиво протянул Бог Дорог. – Мне как никому другому ведомо, что это значит. Твой друг, – дух бросил быстрый взгляд на Горо, – наверняка поведал о том, что всё в этом мире имеет цену. Назови мне то, что ты готова отдать, и я помогу мальчишке.

Плечи Уми заметно напряглись под рубахой. Горо с тревогой наблюдал за ней, надеясь, что она будет осмотрительна и не даст сгоряча обещания, которого не сможет сдержать.

Духи рано или поздно обязательно возьмут что им причитается. Даже если платой за помощь станет твоя собственная жизнь.

– Разве у жалкой смертной вроде меня есть то, что может понадобиться столь могущественному ёкаю? – нашлась с ответом Уми.

К изумлению Горо, Бог Дорог рассмеялся. Смех его напоминал сход лавины в горах – глухой и таивший в себе опасность.

– Я не столь заносчив, как некоторые из моих собратьев по силе, – проговорил дух, осклабившись. – Так что мы с тобой найдём на чём сторговаться, кровь Дракона.

Глава 12. Уми

– Как ты только что назвал меня? – нахмурилась Уми.

Его странные слова покоробили её, но она ни на миг не усомнилась: речь шла не о её принадлежности к клану Аосаки, хотя его гербом и являлся дракон, скользивший в небе над рекой Ито и трёхглавой вершиной Санхо.

Но дух то ли не расслышал вопроса, то ли предпочёл оставить его без ответа. Уми настаивать не стала, хотя в груди заворочалось глухое раздражение: она чувствовала, что за этим обращением крылось нечто важное.

Чуть склонив громадную голову набок, Бог Дорог проговорил:

– Вижу, ты сомневаешься и не можешь прийти к решению. Что ж, я облегчу тебе задачу. Мы можем помочь друг другу.

– И чем же?

Жизнь в клане якудза научила её здраво оценивать соперников и собеседников, заставила взвешивать каждое сказанное и услышанное слово. Но чего ожидать от Бога Дорог, Уми не имела ни малейшего понятия, и её это пугало.

С другой стороны, он откуда-то был знаком с её матерью, и притом довольно близко, и потому вряд ли желал ей зла. Но бдительности терять всё же не стоило. Прежде Уми не доводилось сталкиваться со столь могущественными ёкаями. Исходившая от Бога Дорог сила будоражила кровь, холодком пробегала по спине.

– Я помогу мальчишке Окумуре избежать казни. А взамен позволь мне спасти твою жизнь, Уми Хаяси, – проговорил Бог Дорог так тихо, что, казалось, эти слова достигли только её ушей.

Уми ожидала чего угодно, только не столь странной просьбы. Она застыла, не в силах выдавить из себя ни слова, и Бог Дорог в нетерпении поторопил её:

– Времени у нас остаётся всё меньше. Ты согласна?

Уми сжала кулаки. От волнения каждый удар сердца глухо отдавался где-то в горле, и ей стоило немалого труда успокоить безумно мятущиеся мысли.

Условие, поставленное Богом Дорог, хоть и было странным, но в действительности ни к чему её не обязывало. Если духу так хочется спасти Уми от ему одному ведомой угрозы, то кто она такая, чтобы мешать? Главное, Бог Дорог согласился помочь Дзёе – всё остальное казалось уже не столь важным.

Ямада стоял прямо у неё за спиной, и от его присутствия, ставшего уже таким привычным, тревога заметно отступила. Даже Тэцудзи, обычно не упускавший возможности вставить своё веское словцо, на сей раз молчал – должно быть, находился под впечатлением от появления Бога Дорог, которого так хотел увидеть.

Тёмное небо над их головами вдруг прочертила молния. Её отблески отразились в глазах Бога Дорог, всё ещё ждавшего ответа. Пару мгновений спустя где-то в отдалении забормотал гром. Совсем скоро над Ганрю разразится гроза, и они вымокнут до нитки.

Решившись, Уми посмотрела Богу Дорог прямо в глаза.

– Я согласна. Только прежде заставь Дзёю поклясться именем Владыки, что он оставит поиски Глаза Дракона. Если он откажется, тогда… просто оставь всё как есть.

Голос и на сей раз подвёл её, но Уми больше не было дела до того, что о ней подумают окружающие. Не стоило рассчитывать, что Дзёя с благодарностью примет её помощь и откажется от того, к чему столько лет стремился. Ей оставалось лишь надеяться, что здравый смысл и воля к жизни одержат верх над жаждой обладания Глазом Дракона.

Если её слова и удивили Бога Дорог, то он не подал виду. Бросив Уми напоследок, что ей не о чем волноваться, дух чуть склонил перед ней огромную мохнатую голову, увенчанную причудливыми костяными наростами, и исчез.

Лишь после этого Тэцудзи шумно выдохнул.

– Вот это силища, – с уважением протянул он, качая головой. – Хозяин озера Бива в сравнении с ним – сущий младенец!

– Только не говорите об этом самому Оонамадзу, если вам ещё раз доведётся с ним встретиться, – слабо улыбнулся Ямада. – Боюсь, он не сочтёт такое сравнение лестным.

* * *

Обратный путь до усадьбы прошёл для Уми будто в тумане. Она так устала за этот казавшийся бесконечным день, что еле волочила ноги. Ямада и Тэцудзи пытались завязать с ней разговор и обсудить странное условие, которое выдвинул Бог Дорог, но Уми лишь вяло отмахнулась: сил поддерживать беседу у неё попросту не осталось. Прежде ей самой не мешало бы разобраться в случившемся, но эти размышления она благоразумно решила отложить до завтра, когда удастся немного отоспаться и прийти в себя.

Усталость одолевала не только Уми. Вскоре сидевший на плече монаха Тэцудзи начал клевать носом, а Ямада, похоже, настолько погрузился в раздумья, что не замечал этого. Лишь кольца на его посохе тихо бренчали в такт мерным шагам, но их звон то и дело заглушали раскаты грома, раздававшиеся всё чаще.

Гроза настигла их, когда они добрались до Отмели. Чтобы огонь в фонарике не залило дождём, Ямада немного поколдовал над пламенем. На краткий миг Уми показалось, что его окружила белёсая, похожая на туман дымка, но наваждение исчезло так же быстро, как и возникло. Эта предосторожность оказалась нелишней. Хотя Уми хорошо знала родной квартал и смогла бы найти дорогу к дому даже с закрытыми глазами, освещать себе путь в сгустившейся от непогоды темноте было, несомненно, удобнее.

Когда они добрались до усадьбы, Уми провела своих спутников в проулок, спускавшийся к реке. Но на сей раз она миновала ворота для прислуги и свернула вправо. Отсчитав положенное количество шагов и найдя нужное место, Уми отправила задремавшего было Тэцудзи на разведку. Тот поначалу хоть и ворчал, что лазание по стене – занятие, недостойное наследного принца, но под непреклонным взглядом Уми быстро сдался. Похоже, до него дошло: неразумно соваться в усадьбу, не убедившись прежде в том, что их возвращение останется незамеченным.

Ямада подсадил Тэцудзи, и тот на какое-то время неподвижно застыл на стене – лишь глаза его по-звериному мерцали, отражая свет фонариков дежурившей у ворот охраны.

Наконец Тэцудзи махнул лапой, и Уми, не теряя времени, принялась карабкаться следом, цепляясь за увивавшие стену ветви глицинии. Мокрая и шершавая кора неприятно впивалась в ладони, но Уми это не пугало. Да и другого пути всё равно не было: не пойдёт же она стучать в ворота и объяснять охране, что делала по ту сторону стены в столь поздний час.

Судя по характерному шороху ветвей, раздавшемуся за спиной, Ямада последовал за ней. К счастью, кольца на посохе монаха ни разу не звякнули – столь громкий звук в ночной тишине мог запросто выдать их. Должно быть, монах заглушил их звон колдовством, другого объяснения Уми не видела.

Тэцудзи удачно подгадал момент: один из охранников весьма кстати отвлёкся на ночной перекус, а второй за какой-то надобностью принялся разминать затёкшие за время дежурства конечности. Спрыгнув по другую сторону стены, они юркнули за амбар, откуда не так давно начинали свою вылазку в город, а затем, выждав ещё немного, распрощались и разошлись. Ямада тенью скользнул в сторону домика для охраны, где ему выделили комнату, Тэцудзи скрылся в чайной, а Уми поднялась к себе. Сбросив промокшую и грязную одежду и натянув первое попавшееся под руку нижнее кимоно, она завалилась на футон и почти сразу провалилась в сон.

И потому не заметила, как из окутавшего комнату мрака к ней скользнула горбатая тень ёкая с большими и печальными глазами. Баку легонько подул на лицо Уми, а затем улёгся в изголовье, свернувшись клубочком, словно большой причудливый кот.

Задувший в чуть приоткрытые ставни ветерок ласково шевельнул тёмные волосы крепко спящей Уми и шёрстку духа, и в его шёпоте послышался едва уловимый женский вздох…

* * *

Уми прогуливалась по берегу моря. Вживую ей не доводилось видеть столь огромной водной глади, терявшейся где-то за горизонтом, и потому она с нескрываемым интересом оглядывалась вокруг, с радостью подставляла лицо солёным брызгам, позволяла игривым волнам омывать босые ноги, то и дело вязнувшие в прохладном песке.

Место, где оказалась Уми, было безлюдным. Кроме шелеста моря и крика одинокой чайки где-то высоко в небе, тишину больше ничего не нарушало.

– Какой чудесный сон, – вздохнула Уми, раскинув руки в стороны. – Здесь так спокойно!

– Да, мне тоже очень нравится, – раздался за спиной мелодичный женский голос.

Уми обернулась, уже догадываясь, кого увидит в следующее мгновение. Эти ласковые и немного печальные интонации она теперь не спутала бы ни с чем другим.

Миори Хаяси улыбалась. Лёгкое летнее белое кимоно было ей к лицу, но Уми от одного взгляда на одеяние матери сделалось тревожно. Видеть живого человека в цвете, в который облачают мертвецов, – дурной знак. Очень дурной.

– Пройдёмся? – предложила мать, не дав Уми выразить свои страхи в словах. Она согнула руку в локте, Уми ухватилась за неё, и вместе они медленно побрели дальше, обходя крупные камни, которые порой попадались им на пути.

– Когда мы в последний раз гуляли вместе, ты едва доставала мне до пояса, – принялась вспоминать мать. Уми украдкой вглядывалась в её лицо: спокойное и нежное, на нём не осталось ни следа болезненной измождённости, которая запомнилась после последней их встречи.

Лишь теперь, когда они с матерью шли рядом, бок о бок, Уми поняла, в кого унаследовала столь необычайно высокий для женщины рост. От этого наблюдения на сердце сразу потеплело.

– А теперь ты так выросла. – Миори Хаяси остановилась и, взяв Уми за плечи, повернула к себе, рассматривая дочь заблестевшими от слёз глазами. – Стала настоящей красавицей.

Прикосновение прохладных тонких пальцев к щеке больше напоминало лёгкое дуновение ветерка. Уми с трудом сглотнула подступивший к горлу комок.

– Прости, что меня не было рядом, – проговорила мать, прижимая её к себе. Под тонким кимоно сердце билось, словно зажатая в кулаке бабочка. – Мне жаль, что тебе пришлось через многое пройти… Но это лишь начало.

Мать погладила Уми по голове и вынула заколку из её причёски. Волосы тяжёлой шёлковой волной заструились по плечам и спине, но Уми этого не заметила. Она не отрывала взгляда от знакомой кандзаси с позолоченными ножками.

Той, что совсем недавно подарил отец.

– Вижу, Итиро выполнил мою просьбу, – продолжала Миори, с теплом глядя на шпильку. – Эта вещь очень важна для нашей семьи, так что береги её.

С этими словами мать вложила кандзаси в ладонь Уми.

– Когда-то я проявила дерзость, украла её из нашего родового гнезда. Но у меня не оставалось выбора: кандзаси не должна была попасть не в те руки. Но теперь всё изменилось. Я…

Лицо матери вдруг побелело, почти слившись с одеянием. Уми едва успела подхватить её под руку и усадить на ближайший валун, омываемый волнами.

– Похоже, времени у меня осталось меньше, чем я полагала, – с трудом проговорила Миори Хаяси, переведя дыхание. От этих слов тревога, что успокоилась было от объятий матери, обожгла сердце с новой силой.

– Слушай меня, Уми. Слушай очень внимательно. Я не могу уйти, не открыв тебе всей правды. И дело не только в том, что я дала тебе слово. Пока не узнаешь, кто ты есть на самом деле, не обретёшь истинную силу. А правда станет оружием, которое ты сумеешь обратить против нашего общего врага.

Чтобы скрыть невольную дрожь в коленях, Уми опустилась на песок подле матери и обратилась в слух. Миори Хаяси немного помолчала, по-видимому, подбирая слова, и только потом заговорила:

– Когда-то, ещё до мятежа, охватившего Дайсин, я была, можно сказать, другим человеком. Носила другое имя, вела другую жизнь. Миори Фукуи – лишь маска, с которой за столько лет я практически слилась воедино. Род Фукуи…

– Давно прервался, – прошептала Уми, вспомнив недавний разговор с Тэцудзи.

Мать с удивлением воззрилась на неё и кивнула.

– Так и есть. Покидая Дайсин, мы с моим единственным оставшимся спутником и защитником решили, что будет безопаснее притвориться теми, кого уже давно нет в живых. Никто не сможет проверить, никто не сможет узнать – особенно вдали от столицы…

Мать тяжело задышала и прижала руку к груди. Уми с беспокойством вгляделась в её лицо: постепенно на нём начали проступать те признаки застарелой болезни, которые девушка наблюдала наяву. Тёмные и густые волосы, уложенные в сложную причёску, тронула седина. Морщинки в уголках глаз и у рта врезались в кожу глубже, словно время для Миори Хаяси стало вдруг лететь намного быстрее, чем прежде.

– Так кто же ты? – не выдержала Уми. Она и хотела, и в то же время боялась услышать ответ. Будто бы предчувствовала, что после дальнейших слов матери её жизнь изменится навсегда.

– При рождении мать, которой я никогда не знала, нарекла меня Химико. От отца же я унаследовала фамилию Дайго – как и кровь Дракона, текущую в его жилах.

Уми замерла, не в силах поверить в услышанное. Её мать – чудом выжившая принцесса угасшего императорского рода? Да это же…

– Невозможно, – неверяще покачала головой она. – Принцессу Химико казнили мятежники, вся империя скорбела о её гибели!

– Казнь действительно состоялась, – в глазах матери читалась глубокая скорбь, которой она, похоже, много лет не давала выхода, – но убита была другая девушка, удивительно похожая на меня. Её звали О-Саэ, и, видит Дракон, я никогда не прощу себе, что не смогла предотвратить уготованный ей страшный конец! Старый генерал Сакума позаботился о том, чтобы мятежники обманулись и остались ни с чем. Кроме пары самых доверенных приближённых генерала, никто больше не знал о двойнике – это нас и спасло. Когда О-Саэ казнили, нас уже не было в Дайсине. Мы с генералом, выдав себя за отца и дочь из старинного самурайского рода Фукуи, навсегда покинули столицу.

Уми слушала с неослабевающим вниманием, пытаясь отыскать на лице матери хотя бы малейший проблеск фальши. Но всё в её облике – и речи, и взгляд, и тонкие пальцы, то и дело сминавшие рукава кимоно, – говорило лишь об искренности.

– Почему же ты не вернулась? – с трудом выдавила Уми. – Когда мятеж был подавлен, что удерживало тебя в Ганрю?

– Не что, а кто. – Губы матери тронула тёплая улыбка, и Уми догадалась, о ком сейчас пойдёт речь. – Я хотела остаться рядом с человеком, которого полюбила всем сердцем. К тому же мы с генералом Сакумой решили, что так будет лучше. – Мать задумчиво уставилась в даль, где море сливалось с небом. – В ту пору к власти уже пришёл мой двоюродный брат, Ёмэй из рода Тайга. Ему можно было доверять, он всегда ратовал за благополучие империи и спокойствие её жителей. Моё «воскрешение из мёртвых» не послужило бы к добру. Могла начаться новая междоусобица, а столица с предместьями и так лежали в руинах. Тейсэн не вынес бы новых потерь.

Чем дольше Уми слушала, тем сильнее у неё начинали дрожать руки. Может, после пережитого в плену у ведьмы мать сошла с ума, раз начала воображать себя покойной принцессой из рода Дайго? Подобное было вполне возможно. Это объясняло бы, почему мать говорила с такой уверенностью – многие лишившиеся разума и впрямь свято верили в то, что порождал их повреждённый рассудок.

Легко было списать всё на безумие матери, однако что-то не давало Уми покоя. Какая-то мысль всё крутилась в голове до тех пор, пока не удалось поймать её за хвост.

«Мы с тобой найдём на чём сторговаться, кровь Дракона», – вспомнились ей слова Бога Дорог. На случайную оговорку это не было похоже…

Но чем гадать, лучше узнать всё наверняка.

– А Бог Дорог, – задумчиво начала Уми, – знает ли, кто ты на самом деле?

– Разумеется, – закивала мать. – Бог Дорог – истинный облик Дзина Мидзогути, верного стража нашего рода ещё со времён основателя династии. Когда-то первый из Дайго сохранил ему жизнь, и Дзин по сию пору связан с его потомками узами невыплаченного долга.

Теперь таинственные слова духа обрели смысл. Вот о каком долге говорил Бог Дорог. Вот почему в обмен на помощь предложил спасение её жизни. Должно быть, почти две тысячи лет жизни среди людей настолько опостылели древнему божеству, что он был готов пойти на многое, лишь бы расплатиться по счетам и снова оказаться предоставленным самому себе.

– Почему же он не поможет тебе? – ей стало гадко от того, каким отчаянием звенел голос, но ничего поделать Уми не могла. – Раз он защитник вашего рода, пусть вылечит тебя!

Но мать лишь тяжело вздохнула.

– Мне уже не удастся оправиться от колдовства, под воздействием которого я находилась столько лет. Пускай он лучше оберегает тебя, чем растрачивает свои силы на помощь заведомо обречённой.

– От кого он должен меня уберечь? – всплеснула руками Уми. Её вдруг охватила злость на мать, которая даже не пыталась воспользоваться возможностью спастись. Почему она снова хочет принести себя в жертву, когда и так сделала для Уми слишком многое? Почему так легко готова отказаться от своей жизни – и от надежды на светлое будущее, которая брезжила впереди, словно тёплое сияние бумажного фонарика?

Мать ответила не сразу. Несмотря на то что с каждой минутой дыхание её становилось всё тяжелее, она упрямо смотрела за горизонт, крепко поджав побелевшие губы.

– Когда балаган в первый раз приехал в Ганрю, я не почувствовала угрозы, – снова заговорила она, всё ещё не сводя глаз с подёрнутого лёгкими облаками неба. – Хотя я столько лет скрывалась и пряталась, в тот день чутьё молчало и не предупредило о надвигавшейся беде… А она все эти годы неустанно искала меня, объездила чуть ли не всю империю, прикрываясь собиранием диковинок для своего балагана.

С каждым словом кровь в жилах стыла всё сильнее. Но Уми продолжала жадно внимать. Того, что знала мать, ей не сможет поведать больше никто.

– Такая обходительная и безукоризненно вежливая – даже я поначалу не распознала в ней ту, от кого должна была бежать, бежать без оглядки, – продолжала мать, покачав головой. – Лишь когда она назвала меня моим настоящим именем – даже твой отец не знал его, я так и не нашла в себе сил открыть ему всей правды, – я осознала, кому Тейсэн был обязан казнью мнимой Дайго-но Химико. Словно наяву, я увидела, как она стояла за спиной палача и упивалась страданиями О-Саэ, моего двойника, отдавшей жизнь за свою госпожу. А потом забрала себе всю её кровь, надеясь напитаться ею и приобщиться к силе Владыки.

Уми охватила невольная дрожь, и девушка прижала руки к груди в тщетной попытке унять её. Неужели ведьма Тё и впрямь выпивала кровь своих жертв, чтобы обрести силу? Тогда откровение Нобору, которым он поделился на складе Ивамото, обретало смысл и делало из ведьмы в белой маске куда более страшного врага, чем казалось поначалу.

Если верить старинным легендам, Владыка Сэйрю избрал достойнейшего из колдунов, которого наделил частью своей силы. Он-то и стал первым из Дайго, и кровь, напоённая живительной ки самого Великого Дракона, наследовалась его потомками.

Похоже, ведьма Тё оказалась настолько одержима силой Дракона, что готова была пойти даже на убийство членов рода Дайго, лишь бы завладеть хотя бы крохотным осколком могущества Владыки.

– Не смотри на меня с таким ужасом, Уми, – с горечью покачала головой мать. – Страх не поможет тебе в борьбе с врагом.

С этими словами она с трудом опустилась на колени и обхватила лицо дочери ладонями. В её пальцах не осталось ни следа недавнего тепла – теперь они были холодными и жёсткими, словно камень, который вытащили со дна реки.

– Вижу, ты всё ещё сомневаешься в моих словах, – слабо улыбнулась мать. – Наверное, думаешь, могла ли я сойти с ума за столько лет пребывания у ведьмы.

Уми тяжело сглотнула. Ей стало стыдно за свои сомнения. Она столько раз сомневалась в матери – даже ненавидела, когда искренне поверила в то, что та никогда её не любила и потому бросила…

Но та, похоже, была совсем не в обиде на мнительность дочери. Огладив щёки Уми большими пальцами, она снова обняла девушку.

Но на сей раз объятия не принесли с собой ничего, кроме боли. Что-то огромное и тревожное болезненно зашевелилось в груди, стало разрастаться с каждым мгновением, упираясь в рёбра, и Уми сдавленно охнула. Но мать крепко держала её, приговаривая:

– Мне пришлось запечатать твою силу, чтобы ведьма не учуяла её. Я совершила страшное предательство, отрезав тебя от большей части жизненной энергии, которую ты могла бы черпать от источника ки. О-Кин сказала, что совсем недавно наложенное мною заклятие начало слабеть, причиняя тебе боль. Поэтому позволь вернуть то, что твоё по праву.

С этими словами мать чуть отстранилась и коснулась руками груди Уми.

И в тот же миг огромное нечто, давление которого стало уже совсем нестерпимым, вдруг вырвалось наружу яркими лазурными сполохами. Откуда-то издалека грянул хор ликующих голосов, но слов песни Уми разобрать не могла – уши будто бы плотно заткнули ватой, почти не пропускавшей звуков.

Голова кружилась, но никогда прежде Уми не ощущала в теле такой лёгкости. Казалось, стоит только захотеть, и она сможет воспарить над землёй. Яркое лазурное сияние, исходившее из глубин самого её существа, вдруг переменилось на более сдержанную синеву – глубокую и спокойную, словно морское дно.

Но все происходившие перемены едва ли взволновали Уми сильнее, чем посеревшее лицо матери и разом потускневшие глаза. Хотелось дотронуться до неё и убедиться, что всё будет в порядке. Что теперь-то, когда запертые столько лет силы наконец получили свободу, от Уми будет хоть какой-то толк в борьбе с ведьмой и она сможет защитить самое дорогое, что у неё ещё оставалось…

Мать начала было что-то говорить, но её слова потонули в оглушительном рёве воды, отозвавшейся на нарастающее звучание песни, которая всё ещё гремела, радуясь освобождению, воспевая саму жизнь. Вскоре тень от огромной волны перекрыла даже солнце, неподвижно застывшее на небосклоне, и Уми стало по-настоящему страшно.

Она же смоет их обеих, утащит далеко в море, а мать слишком слаба, чтобы добраться до берега вплавь…

Нависшая над ними гигантская волна казалась такой реальной, что Уми не могла думать больше ни о чём ином, кроме спасения матери. Нужно предупредить её об опасности, любой ценой заставить убраться подальше от этого прокля́того берега!

Но тело, лёгкое и расслабленное, словно покачивающаяся на поверхности воды водоросль, снова подвело Уми. Она не могла пошевелиться, не могла выдавить из себя ни слова – как тогда, в балагане, когда ведьма Тё опутала её своими чарами.

Ужас снова захлестнул Уми, но мать вдруг посмотрела на неё – посмотрела так пронзительно, что на короткое мгновение девушка позабыла и об исполинской волне, и об опасности, которую та несла за собой.

«Прощай», – сумела прочитать по губам Уми, и в следующий миг на её глаза опустилась темнота.

* * *

Очнулась Уми от лихорадочной дрожи, охватившей всё тело. Нижнее кимоно пропиталось потом почти насквозь. Одеяло сбилось и запуталось где-то в ногах; Уми с раздражением отпихнула его от себя и прижала колени к груди.

В носу ещё стоял солёный запах моря, но шума волн больше не было слышно. Она снова дома. А странное видение на берегу, похоже, оказалось всего лишь сном.

Но что-то не сходилось. Слишком отчётливым казалось то видение, слишком сильна была тревога, не дававшая покоя бешено скачущему в груди сердцу.

И ещё мать вела себя так странно, будто бы и впрямь прощалась с ней навсегда…

Уми помотала головой, отгоняя от себя дурные мысли. Чем теряться в догадках, нужно своими глазами убедиться в том, что с матерью всё в порядке. Когда Уми в последний раз видела её, та хоть и была слаба, но на умирающую точно не походила! Да, воздействие колдовства ведьмы за столько лет не могло пройти бесследно, но Миори Хаяси оставалась сильной. Она выдержала четырнадцать лет плена и вернулась домой. Скоро она пойдёт на поправку, и всё постепенно наладится.

Уми поднялась с футона и, пошатываясь, направилась к комнате матери. Руки и ноги плохо слушались, словно Уми накануне перебрала с вином, но разум её при этом был ясен, как никогда.

«Что происходит?» – гадала она, бредя по коридору, словно нелепая тень самой себя. Неужели всё, что произошло в этом странном сне, оказало влияние на настоящее, и высвобожденная колдовская сила таким странным образом пытается найти себе выход?

Мать наверняка должна знать, что с ней. Уми надеялась, что её советы помогут справиться с происходящим, которое девушка пока не могла до конца осознать и осмыслить. Настоящая колдовская сила, ну надо же! Уми столько лет откровенно приходила в ярость, когда её называли ведьмой, но теперь всё будет по-другому. Теперь рядом с ней есть родной и близкий человек, владеющий колдовством. Мать наверняка сумеет научить её, как уживаться с новообретёнными способностями…

Стоило Уми добраться до комнаты Миори Хаяси, как все мысли разом вылетели из головы. За бумажными дверями теплился свет – значит, мать не спала или кто-то присматривал за ней. В усадьбе никогда не оставляли огонь без пригляда.

Уми топталась на пороге, не решаясь войти. Похожие чувства она испытывала днём, когда впервые за много лет разлуки боялась увидеться с матерью. Но теперь к невольной робости примешивалось иное, менее приятное чувство. Уми всей кожей ощущала: что-то изменилось. Что-то было не так. Словно сжимавшая сердце тревога вдруг разлилась в самом воздухе, в самом неверном свете, мерцавшем в глубине комнаты.

Дрожащей рукой Уми приоткрыла раздвижную дверь и скользнула внутрь, плотно прикрыв её за собой.

Мать всё так же лежала на футоне за расписанной морскими волнами ширмой. В изножье дотлевали угли в небольшой жаровенке – от них и исходил тот слабый свет, который Уми заметила ещё на пороге. Ставни были плотно задвинуты, чтобы не напустить мошкары и ночной прохлады, которая могла навредить больной.

Рядом с матерью сидела О-Кин. Ёкай держала её за руку и даже не шелохнулась, когда Уми опустилась рядом.

– О-Кин рада, что она ушла тихо, – едва слышно проговорила ёкай. Голос её был тусклым и безжизненным, и к горлу Уми подступил комок. – Она прожила нелёгкую жизнь и потому заслужила тихую и достойную смерть.

– Что ты такое говоришь? – собственный голос оказался настолько хриплым и чуждым, что Уми невольно вздрогнула. – С ней всё должно быть в порядке, не могла же она и правда…

Но О-Кин повернулась к ней, и только теперь Уми заметила, какими чёрными и бездонными оказались её полные невысказанной горечи глаза. О-Кин – дзасики-вараси, хранитель усадьбы и её обитателей. Кому, как не ей, точно знать, чьё время уже пришло?

Но Уми не могла примириться с тем, что потеряла мать так скоро, не успев толком принять её возвращение – и прошлое, которого было не изменить. Она склонилась над бледным и спокойным лицом матери и лишь тогда почувствовала лёгкий холодок, исходивший от её кожи.

Неизбежность, отрицать которую попросту невозможно.

Уми поспешно отвела дрожащую руку. Горло сдавили рыдания, глаза припекало от горячих горьких слёз.

Значит, мать и правда попрощалась. Каким-то невероятным образом проникла в сон и рассказала всё, что так жаждала знать Уми. Но теперь девушка готова была отдать все эти знания в обмен на хотя бы ещё один день, проведённый в обществе матери. Уми не задумываясь разменяла бы половину своей жизни, лишь бы ещё хоть раз увидеть, как мать улыбается, как ласковые морщинки собираются вокруг тёмных глаз…

Но это отныне невозможно. Пустые мечтания. Из Страны Корней ещё никто никогда не возвращался.

Тихий шорох, донёсшийся со стороны стенного шкафа, заставил Уми вздрогнуть и обернуться. Из темноты к ложу покойной шагнул странный, покрытый густой шерстью ёкай с большими печальными глазами. Он слегка склонил голову, приветствуя Уми и О-Кин, обошёл футон и уселся прямо напротив них.

– Короткой и печальной была твоя дорога, кровь Дракона, – голос его оказался низким и плотным, словно звон храмового колокола. – Теперь предки приветят тебя в Стране Корней, и твоя душа исцелится.

– О-Кин не ожидала, что ты придёшь проститься, баку, – не сумела скрыть изумления дзасики-вараси.

После этих слов Уми всмотрелась в незнакомого духа с куда большим вниманием. Хранитель снов и пожиратель кошмаров – похоже, именно помощью баку воспользовалась мать, чтобы попасть в сновидение Уми. Увидеться в последний раз и проститься…

– Это дань уважения той, что была отмечена силой Владыки, – степенно ответил дух, поклонившись покойной. – Вот почему так страшно преступление, на которое решилась белая ведьма. Причинив зло крови Дракона, она запятнала свою душу. Навеки проклятая, ей не будет места ни в одном из трёх миров: ни среди живых, ни среди ёкаев, ни среди тех, кто ушёл.

Уми слушала его затаив дыхание. Кровь Дракона, отмеченная силой Владыки… Если прежде у неё оставались какие-то сомнения, что всё сказанное матерью во сне было правдой, то теперь, после короткой и скорбной речи баку, они отпали окончательно.

А это означало, что Уми осталась последним прямым потомком угасшего императорского рода Дайго.

И рано или поздно ведьма Тё придёт за её кровью.

Глава 13. Дзёя

То ли от пережитого накануне, то ли по какой-то иной причине, но этой ночью ему удалось отоспаться. Дзёя сам не заметил, как погрузился в тяжёлую и глубокую дремоту без сновидений. Портрет семьи, которой у него больше не было, Дзёя прижимал к груди – да так крепко, что к утру пальцы занемели и с трудом разгибались.

Не успел он спрятать изображение за пазухой и разогнать застоявшуюся в руках кровь, как дверь в его камеру отворилась, и на пороге показался тот самый полицейский со шрамами.

– Пришёл снова напоить меня своим гадким варевом? – спросонья голос больше походил на воронье карканье, чем на человеческую речь, но Дзёю это не смутило.

Как и полицейского, который и бровью не повёл – будто бы не слышал ни слова. Он опустился на корточки, и в его глазах Дзёя снова заметил отблески колдовской силы. Они так заворожили своим танцем, что Дзёя не сразу сообразил: колдун пытается зачаровать его, чтобы не сопротивлялся, пока ему в глотку будут вливать очередную порцию пойла, лишающего связи с колдовской силой!

Дзёя попытался было отшатнуться, но полицейский вцепился ему в плечо и прошипел:

– Делай, что говорю, и, может, тебе удастся спасти свою шкуру.

Если бы не суровое выражение изуродованного лица, Дзёя решил бы, что ему померещилось: настолько тихим, едва слышным, был голос.

Когда колдун потянулся к поясу, на котором висела фляга, Дзёя весь подобрался и стиснул зубы. Ну уж нет, больше он ни капли этой гадости в себя влить не позволит!

Но полицейский многозначительно поднял брови, и решимость Дзёи пошатнулась. С какой стати служащему тайной полиции помогать ему бежать? Если только…

Словно наяву, перед внутренним взором предстало бледное и заплаканное лицо с горящими от бессильной ярости глазами.

Не его одного предал родной отец. Не он один столько лет прожил во лжи.

– Ты от Уми? – одними губами произнёс Дзёя, не отрывая взгляда от лица полицейского. Если и оставался в этом прокля́том городе человек, который по-настоящему хотел ему помочь и мог использовать всё влияние своей семьи, то только она.

Глаза колдуна гневно сверкнули, а затем он чуть заметно кивнул.

– Пей, – снова раздалось шипение, и горлышко стукнулось о сомкнутые зубы.

Пальцы служащего до боли стиснули плечо. Из фляжки ощутимо пахнуло мерзким острым душком зелья, призванного отнять едва восстановившиеся силы.

К полицейскому, чьё лицо было сплошь покрыто шрамами и оспинами, Дзёя не испытывал ни малейшего доверия. Но этот человек недвусмысленно дал понять, что у пленника есть только одна возможность сбежать из этой вонючей клоаки.

И он будет последним дураком, если ею не воспользуется.

Придя к решению, Дзёя послушно открыл рот, и гадкое пойло хлынуло прямо в горло. Он тут же закашлялся, но полицейский продолжал держать флягу, не давая отстраниться и отдышаться.

Дзёя задёргался, пытаясь вырваться, но рука служащего словно налилась свинцом. Казалось, сожми тот пальцы чуть сильнее, сумеет сломать кости.

Да что же, убить он его решил, что ли?

– Достаточно, – наконец проговорил мучитель, отведя горлышко фляжки в сторону. Дзёя тут же воспользовался передышкой и позволил себе разразиться оглушительным кашлем.

Те крохи колдовской силы, что вернулись к нему после долгожданного сна, снова исчезли – растворились в поганом вареве, будто бы их никогда не было. Потирая саднящее горло, Дзёя смерил равнодушную физиономию полицейского полным злости взглядом.

Как прикажете рвать отсюда когти, если без своего колдовства он не сможет дать отпор даже простому уличному карманнику?

Но подобные вопросы, похоже, ничуть не тревожили колдуна-служащего. Мучитель снова обхватил его за плечи и склонился над ним – теперь Дзёя мог с лёгкостью рассмотреть каждую оспину на сухом лице, если бы пожелал.

– Прежде чем ты выйдешь отсюда, поклянись, что раз и навсегда оставишь свои поиски.

Дзёя замер, не в силах скрыть изумления. Откуда этому колдуну известно, что именно он разыскивает?

Он открыл рот и тут же захлопнул – ну точь-в-точь рыбина, выброшенная на берег. Чего полицейский ждёт от него? Клятвы именем Сэйрю, которую никто не нарушит, будучи в здравом уме? Наверняка.

Полицейский ждал, не сводя с него нечеловечески внимательного взгляда. Ни следа нетерпения или раздражения не отразилось на бесстрастном лице. Он не был похож на того, кто так же одержим поисками, как они с госпожой Тё. У той в глазах загорался огонь ревнивой жажды, стоило только завести речь о Глазе. И отчего-то Дзёя не сомневался, что точно такими же в эти моменты были и его глаза. Словно у сумасшедшего, готового на всё, лишь бы заполучить желаемое.

Мечты о силе Глаза Дракона вели его даже через самые тёмные дни, словно заплутавшего путника, заприметившего вдалеке огни человеческого жилища. Одна лишь мысль об освобождении поддерживала его все эти годы, пока он находился во власти своей не знающей жалости патронессы…

Дзёя колебался. Готов ли он променять, возможно, единственный шанс выбраться живым из лап тайной полиции на призрачную надежду, что ему всё-таки удастся отыскать Глаз Дракона и завладеть его силой? Свести на нет те усилия, что он приложил, чтобы добраться сюда и разузнать о Глазе всё, что не удалось сокрыть хитрым каннуси, оберегавшим сокровище столько столетий?

Опьянённое жаждой обладания сердце мучительно сжалось от ревности и тоски. Нелегко было распрощаться с той больной мечтой, которая поддерживала в нём жажду жизни. С мечтой, которую он взращивал и лелеял в ущерб порой всему человеческому, что в нём ещё оставалось.

Был ли у него выбор? Где-то палач уже наверняка готовил палки, чтобы забить его до смерти на глазах охочего до зрелищ народа. Без посторонней помощи ему не сбежать от господина Ооно и тайной полиции.

Так стоит ли столь отчаянно цепляться за то, что уже не поможет, не придаст сил?

– Клянусь, – прохрипел Дзёя, не давая себе времени на сомнения. – Именем Владыки Восточных Земель я даю слово, что откажусь от мысли завладеть Глазом Дракона.

Вот он и сказал, что требовалось. Сделал единственно возможный в его положении выбор. Облегчения эта вымученная клятва так и не принесла. Однако сожалеть о содеянном было поздно.

Но полицейскому, похоже, не было дела до одолевавших Дзёю сомнений. Разжав пальцы, он отстранился и сделал знак двум тюремщикам, которые тут же ввалились в ставшую вдруг тесной камеру. Один рывком поднял Дзёю с покрытого соломой пола, а второй нацепил на руки деревянные колодки.

– Вот и пришло твоё времечко, – неприятно усмехнулся второй тюремщик, и Дзёя узнал его. Именно этот человек с размаху треснул его по рукам, когда Дзёя в самый первый день своего заточения пытался ухватить полицейского за лацкан мундира.

Не в меру жестокий тюремщик явно собирался ляпнуть что-то ещё, но под суровым взглядом служащего тайной полиции мгновенно скис. Дзёя мысленно позлорадствовал, но ответить колкостью не успел. В спину его толкнул первый:

– Шевелись давай, чего застыл?

Отвыкшие от ходьбы ноги поначалу то и дело заплетались, но ощутимые тычки не давали Дзёе сбиться с шага. Перед глазами маячила идеальная военная выправка полицейского. Оба тюремщика тяжело шлёпали следом.

Дзёя понимал, куда его ведут. Не думал, правда, что с ним решат покончить так быстро. Если он не ошибся в подсчётах, сегодня как раз начинался Обон. Это же насколько тайная полиция испугалась деяний мнимого хозяина балагана, что решила избавиться от него как можно скорее? Даже невзирая на то, что в принадлежащие мёртвым дни вершить дела живых не мог позволить себе никто. Кроме, разумеется, владыки Тейсэна. Того, в чьих жилах, если верить преданиям, текла сила самого Сэйрю. Имевшая покровительство самого императора, тайная полиция вполне могла устроить казнь прямо в Дни поминовения усопших.

За долгие часы, проведённые в одиночестве, Дзёя не раз гадал, как встретит свой неизбежный конец. Отрубят ли ему голову, избавив от долгих мучений, или же придумают более изощрённую казнь?

Размышлять о смерти было страшно и горько. Но теперь, когда она подкралась к нему ближе, чем когда-либо прежде, Дзёя осознал, что ничего не чувствует.

Словно это не его ноги шли по извилистым коридорам, а потом и по подъездной дороге к главным тюремным воротам.

Словно это не его, будто набитый соломой мешок, усадили на лошадь и не ему повесили на шею позорную табличку:

Чтобы каждый, мимо кого проедет процессия, везущая узника к месту казни, знал, кто перед ним, и сумел выразить полагающееся возмущение. А может, даже запустить в осуждённого гнилой редькой или чем поувесистее.

Никто из сопровождения не стал мешать, даже когда народ начал тянуть арестанта за лохмотья, в которые превратилось его дорогое кимоно. Никто не шевельнул и пальцем, даже когда чьи-то крепкие руки ухватили за лодыжку и всадили кинжал прямо в ногу.

«Это тебе за мою дочь, колдовское отродье!» – надрывался кто-то, а Дзёя даже не вздрогнул, когда сталь взрезала кожу и мышцы, словно мягкий тофу. Напоённый его кровью кинжал что-то тихо зашептал, но Дзёя не мог разобрать ни слова – и всё из-за прокля́того отвара.

Раньше он способен был учуять силу металла даже на расстоянии – так он однажды и нашёл свою цепь, которую у него теперь отняли. Но когда магия снова покинула Дзёю, мир вокруг будто выцвел. Все чувства притупились – даже боль и страх, а крики тех, кто желал ему самой мучительной смерти, напоминали не более чем отдалённое эхо, затерявшееся в горах.

Небо над Ганрю было хмурым, и искажённые яростью лица горожан, обступивших шествие, казались серыми и призрачными. Кровь из раненой ноги неприятно щекотала кожу, и лошадь Дзёи, чуявшая волнение окружившей их толпы, то и дело тревожно всхрапывала.

Служащего тайной полиции, которого подослала к нему Уми, Дзёя потерял из виду почти сразу, как они отъехали от тюремных ворот. Его сопровождал целый небольшой отряд – видать, думали, что даже растерявший силы колдун представляет угрозу. От этой дурной мысли хотелось рассмеяться, но лицо застыло, словно посмертная маска – госпожа Тё рассказывала, что такие вырезали себе жрецы ещё в те времена, когда Великий Дракон не захватил власть над этими землями.

Но кто же правил здесь в те далёкие тёмные годы? Патронесса никогда не отвечала на этот вопрос, хотя Дзёя готов был поклясться, что она очень хорошо знала ответ…

Поток отвлечённых мыслей вдруг прервал ощутимый толчок прямо из-под земли. Висевшие при входе в каждый дом бумажные фонарики размашисто качнулись туда-сюда и замерли.

Застыли и горожане, и позорная процессия, которая почти добралась до рыночных рядов. Над всем кварталом на несколько мгновений повисла наводящая жуть тишина. Так затаившаяся жертва прислушивается к тихим шагам убийцы, который вот-вот различит сдавленное дыхание – и настигнет её.

Где-то неподалёку с обречённым звоном развалилась жаровня, и старик из толпы, стоявший к Дзёе ближе всего, покачал головой:

– Предки гневаются. Негоже в священные дни Обона заниматься делами живых.

Кто-то закивал, другие принялись с жаром доказывать, что с опасным колдуном нужно покончить как можно скорее. Несколько полицейских, сопровождавших процессию, направились в сторону особо рьяных спорщиков – не хватало только беспорядков в городе!

Но следом округу потряс второй толчок. Лошадь Дзёи вдруг замотала головой, словно пыталась отогнать надоедливую мошкару, а потом встала на дыбы – Дзёя, чьи руки были закованы в деревянные колодки, едва не сорвался – и понеслась прямо на окруживших процессию людей.

Народ с криками бросился врассыпную. В толпе заголосила какая-то старуха, упавшая на укатанную повозками пыльную дорогу. Кто-то успел оттащить её чуть ли не из-под самых копыт взбесившейся лошади – та неслась так быстро, будто спасалась от одной ей ведомой угрозы.

В ушах свистел ветер, где-то позади кричали полицейские и раздавался топот копыт. Землетрясение словно пробудило задремавшую на время жажду жизни, и Дзёя с тяжело бьющимся сердцем прижался к шее лошади, чтобы не вылететь из седла. С закованными в кандалы руками он не мог ухватиться за повод и хоть как-то направить обезумевшую лошадь. Он попытался было понукать её словами – Дзёя слышал, что опытные всадники обычно обучали лошадей особыми командам. Но то ли доставшееся ему животное оказалось на редкость глупым, то ли он твердил не те команды: невзирая на все усилия, они продолжали нестись по узеньким проулкам Ганрю, едва не сшибая незадачливых прохожих, попадавшихся на пути. С расширенными от ужаса глазами люди прижимались чуть ли не вплотную к стенам тесно стоявших домов, а кто-то даже выпускал узелки и корзины из ослабевших от страха пальцев.

Дзёя же судорожно размышлял, что ему делать, когда лошадь выбьется из сил – а в том, что это рано или поздно случится, сомневаться не приходилось. Первым делом нужно избавиться от кандалов и позорной таблички, которую давно отбросило назад – теперь она то и дело хлестала Дзёю по спине. А дальше…

Но развить свою мысль он так и не успел. В бок ему врезалось что-то небольшое и твёрдое, словно из-под копыт лошади вылетел камень. Удар оказался настолько сильным, что Дзёю выбило из седла.

На его счастье, угодил он не в стену близстоящего дома и не на утоптанную дорогу, а в телегу, полную вязанок соломы, которые значительно смягчили падение. Подбитый бок заметно ныл, от боли и неожиданности на глазах выступили слёзы, и сквозь их пелену Дзёя видел, как его лошадь несётся дальше.

Но самым удивительным оказалось то, что седока она не лишилась. Силуэты лошади и всадника быстро скрылись за углом, но одна деталь успела ярко отпечататься в сознании Дзёи. Руки, скованные деревянными колодками.

Что-то приняло его облик, чтобы сбить со следа тайную полицию!

– Скройся, – раздался со спины смутно знакомый резкий голос, и кто-то с силой надавил ему на макушку. Не успел Дзёя издать ни звука, как провалился глубже на дно телеги, с трудом сдержавшись, чтобы не чихнуть, когда соломинки защекотали нос.

Через несколько мгновений телега медленно тронулась. Послышался топот копыт – судя по всему, к ним спешило несколько всадников. Дзёя не сомневался, что его будут выслеживать: тайная полиция не признавала поражений.

Он прижал колени к груди, чтобы занимать как можно меньше места. Кровь из ноги сочилась сквозь истрепавшееся кимоно вяло, но Дзёя на всякий случай всё же зажал колотую рану ладонью. Солома не кровоточит, и даже самый не обременённый умом полицейский может заподозрить неладное, если хотя бы несколько капель просочится через дно телеги и упадёт на утоптанную землю.

А так, глядишь, ему в очередной раз повезёт, и эти олухи ничего не заметят. Кем бы ни оказался неожиданный сообщник Уми, игравший роль простого возницы, он явно знал, что делает. Верёвка, на которой всё ещё висела позорная табличка, больно впилась в шею, но Дзёя готов был стерпеть что угодно, только бы выбраться живым из этой передряги…

Вскоре топот копыт стал оглушительным. Телега начала замедлять ход и в конце концов остановилась. Один из преследователей тоже придержал лошадь – животное беспокойно храпело и перебирало ногами.

– Всадника видел? – От резкого оклика Дзёя замер и даже задержал дыхание, чтобы ненароком не выдать себя.

– А как же, почтенный господин, – подобострастно залепетал возница. И куда только делись резкие нотки, недавно сквозившие в голосе! – Пронёсся мимо, будто бог ветра, только его и видели.

– Куда поехал?

– Да тудыть, – похоже, союзник сопроводил свой весьма содержательный ответ жестами, потому как больше вопросов у полицейских не возникло. Говоривший с возницей что-то резко крикнул остальным, и всадники сорвались с места.

Дождавшись, пока все проедут мимо, телега медленно тронулась, а спаситель принялся беззаботно напевать себе под нос. Когда топот копыт затих вдалеке, телега со скрипом свернула куда-то и покатила под уклоном по более ухабистой дороге – Дзёя то и дело морщился от боли, отдававшейся в раненой ноге, когда его подбрасывало вместе с тюками на очередной кочке. Потом где-то впереди со скрежетом открылись ворота, и телега вкатилась на подворье.

Дзёя лежал под тюками ни жив ни мёртв. Куда его привезли? Мог ли он на самом деле быть уверен в том, что его неожиданным спасителем оказалась Уми Хаяси? Или же всё это происки госпожи Тё, которая вряд ли успокоится, пока не отомстит ему?

Но зазвучавший в следующее мгновение голос развеял все сомнения:

– Г-господ-дин А-араки! В-вы зд-десь?

Дзёя принялся выбираться наружу, и верный Нобору – а этот взволнованный заикающийся голос, вне всяких сомнений, принадлежал его надёжному помощнику – тоже зашуршал соломой, отбрасывая ставшие ненужными тюки в сторону.

– Ты всё-таки не бросил меня, – просипел Дзёя, потирая саднившую шею. Верёвка передавила горло, и наверняка на светлой коже останется след, будто от удавки, – но сейчас Дзёю это нисколько не волновало.

Куда больше его поразило лицо той, что стояла позади Нобору. Даже одежда нищего крестьянина и драная соломенная шляпа не могли скрыть благородства её облика. Должно быть, Уми Хаяси оказалась превосходной актрисой, раз сумела усыпить подозрения тайной полиции и проскользнуть прямо у них под носом с узником, спрятанным под тюками с соломой.

Но что-то с ней всё равно было неладно. Чем дольше Дзёя смотрел в потухшие глаза Уми Хаяси, тем меньше узнавал её. Ещё вчера она была полна жизни и желания помочь ему: Дзёя до сих пор не мог забыть её полного ярости и отчаяния взгляда. А теперь будто кто-то высосал из неё все жизненные соки.

Может ли человек перемениться столь резко за одну ночь? Что же с ней случилось?

– В дом, – процедила Уми, едва удостоив Дзёю взглядом, и обратилась к Нобору. – А ты пока отгони телегу. Полицейские скоро поймут, что их одурачили. Нужно спешить.

Нобору кивнул и поспешил выполнять поручение, а Дзёя покорно захромал за Уми. Руки его всё ещё были закованы в колодки, но Уми быстро разрешила эту проблему. Один точный удар кинжала – и по дереву зазмеилась трещина. Второй – и покорёженные колодки оказались у ног Дзёи. Он со злостью пнул их, а после снял опостылевшую позорную табличку и принялся растирать кожу на шее.

В лачуге царил полумрак. Стоило Уми закрыть за собой раздвижные двери с потрёпанной временем и непогодой бумагой, как в глубине единственной комнаты зашевелилась чья-то огромная тень. Дзёя невольно замер, охваченный страхом, а Уми скользнула по тени взглядом и склонилась над каким-то свёртком, притулившемся у стены по левую руку.

Когда из полумрака показалась уже знакомая фигура огромного детины с монашеским посохом наперевес, Дзёя чуть заметно выдохнул, надеясь, что облегчение на его лице читается не слишком явно. Он узнал этого человека – тот приходил с Уми и якудза в балаган. Вот только имя его напрочь вылетело из головы, но, пожалуй, оно не имело никакого значения. Похоже, Уми действительно доверяла монаху, раз взяла сегодня с собой.

Но это вовсе не означало, что Дзёя должен был разделять её чувства. Чем ближе подходил к нему верзила-монах, тем сильнее Дзёе приходилось бороться с желанием отступить, избегая спокойного, но тяжёлого взгляда.

Уми тем временем не теряла даром ни мгновения. Она осмотрела окровавленные лохмотья Дзёи всё с тем же непроницаемым, и потому внушавшим тревогу выражением, а затем протянула свёрток с одеждой и проговорила:

– Я за водой. А ты не стой столбом и переодевайся.

Дзёя хмыкнул и взял вещи. После колодок руки всё ещё плоховато слушались, а пальцы дрожали, но он старался не подавать виду, что испытывал какие-то неудобства.

Если Уми что-то и заметила, то ничего не сказала. Раздвижные двери с тихим шорохом закрылись за её спиной. Бывший владелец балагана остался наедине с монахом.

– Ты же не помочь мне явился, правда? – усмехнулся Дзёя, похромав вглубь комнаты. Детина молчал, будто ждал чего-то или подбирал слова. Дзёя ощущал его взгляд на спине: не враждебный, но изучающий.

Уложив свёрток с чистой одеждой на покосившийся от времени комод, у которого ко всему прочему недоставало ящиков, Дзёя бережно извлёк из-за пазухи портрет семьи и осмотрел его – не повредился ли во время бегства от тайной полиции? Убедившись, что с единственной оставшейся вещью, дорогой его сердцу, всё в порядке, Дзёя отложил портрет к свёртку с одеждой и принялся развязывать пояс.

Он думал, что монах так и не заговорит с ним, как вдруг повисшую в лачуге тишину прорезал необычайно звучный и низкий голос:

– Тебе больше не нужна помощь. Во всяком случае, моя.

– Значит, осмелюсь предположить, что в помощи нуждаешься ты, – усмехнулся Дзёя, расправляя несуществующие складки на рукаве чистого нижнего кимоно. Конечно, новое платье ему хотелось надеть на вымытое тело, но пока выбирать особо не приходилось.

– Ты прав, колдун. – Несмотря на очевидную попытку Дзёи показать своё превосходство, монах не поддался на провокацию и перешёл сразу к делу. – Расскажи мне всё, что знаешь о ведьме в белой маске.

К тому времени к ним снова присоединилась Уми. В маленьком деревянном ведёрке с отбитым краем она принесла немного воды и поставила подле Дзёи. Он по-прежнему был в одном нижнем кимоно, но Уми, словно и не заметив его непотребного вида, удалилась в противоположный конец комнаты и склонилась над заплечной сумой, в которую принялась укладывать свёрток с рисовыми колобками.

Живот свело от голода, но Дзёя сознавал: придётся потерпеть. Если его снова поймают, то урчащий живот станет наименьшей из проблем.

От превратившейся в лохмотья одежды Дзёя с треском оторвал наиболее чистый кусок ткани и щедро смочил его водой из ведра. Отвечать монаху он не торопился, а тот ничем не выдавал своего нетерпения: словно статуя древнего божества, он неподвижно возвышался за спиной Дзёи. Лишь однажды кольца на его посохе тихо бряцнули, но потом всё снова затихло.

Уми тоже молчала. Закончив с заплечной сумой, она тихо уселась подле неё – с того места, где стоял Дзёя, он видел лишь сосредоточенный и хмурый профиль девушки.

– Понятия не имею, зачем тебе это, – наконец соизволил заговорить Дзёя. Хотя некоторые домыслы на этот счёт у него всё же имелись, он, словно опытный игрок, не спешил раскрывать все карты разом. Торопливо обмывая рану и то и дело морщась от боли, он продолжал: – Но мой тебе совет: если есть возможность сбежать от этой женщины как можно дальше, воспользуйся ею. Воспользуйся и, демоны тебя разорви, радуйся, что отделался так легко.

– Боюсь, легко уже не получится, – последовал тихий ответ, и Дзёя с удивлением покосился на монаха. Возникшие на его счёт подозрения после этих слов стали лишь крепче. Но чтобы убедиться наверняка, следовало разговорить этого верзилу. Вытянуть побольше, прежде чем делать окончательные выводы.

– Ла-адно, так и быть, – закатил глаза Дзёя. – В благодарность за своё чудесное избавление я поделюсь с тобой наблюдениями. Итак, загибай пальцы. Во-первых, не давай ей испробовать своей крови. Так она получит над тобой контроль.

– Как над жителями Ганрю, – с пониманием пробормотал монах. – Что ещё? Ты был её учеником много лет и знаешь лучше, чем кто бы то ни было. Есть у неё слабости?

Дзёя с горечью хохотнул.

– В этом балагане я был кем угодно, но только не её учеником. Мальчиком на побегушках? Да. Верным и запуганным слугой, на котором можно срывать злость? Определённо! Но знаешь, что я тебе скажу, монах? – с этими словами Дзёя в сердцах отбросил мокрую окровавленную тряпицу в сторону. – За всё время никогда и никому она не показывала своего настоящего лица. Человеческого лица. Понимаешь, о чём я толкую?

Монах, похоже, понимал. Лицо его окаменело, черты стали более жёсткими и острыми – о такие можно и порезаться ненароком.

– С каждым годом она всё реже снимала свою маску, – продолжал распаляться Дзёя. Прежде ему не с кем было поделиться своими наблюдениями, и потому теперь он втайне радовался, что может облегчить душу подобными признаниями. – Если раньше я сомневался, то теперь почти уверен, что именно в этой маске всё дело. И тогда, в балагане, когда я впервые решился в открытую дать ей отпор, первым, на что нацелилась моя цепь – нацелилась чисто по наитию, я не давал ей такого приказа, – стал именно этот прокля́тый кусок лакированного дерева…

– Заканчивайте, – холодный голос Уми оборвал его раскалённый поток мыслей, и Дзёя тут же застыл, тяжело дыша.

Как ни горько было признавать, но она права. Теперь времени у них не осталось ни на пустые разговоры, ни даже на радость, которой должна была сопровождаться долгожданная встреча двух старых друзей.

Неужели Уми обижена на него за то, что он поначалу не узнал её? Или причиной её бледности и подавленности было нечто иное? Дзёе хотелось расспросить, но он не был уверен, что Уми станет с ним откровенничать. Не в присутствии монаха так уж точно.

В конце концов, она и так сделала для него гораздо больше, чем он мог надеяться.

– Я рассказал тебе всё, что знал, монах, – невесело усмехнулся Дзёя, пряча семейный портрет за пазухой. – Молись, чтобы ваши с ведьмой пути больше никогда не пересеклись, и будет тебе счастье.

На это монах ничего не ответил – лишь понурил голову, погрузившись в раздумья.

Когда Дзёя, неловко перевязав рану на ноге (для этого пришлось изорвать старое нижнее кимоно), затянул пояс на штанах-хакама, Уми вручила ему довольно увесистую заплечную суму.

– Нобору выведет тебя из города, – проговорила она. – Я показала ему самый безопасный путь, но идти вы должны сейчас, пока тайная полиция не оцепила все выезды из Ганрю.

Словно заслышав её слова, на пороге лачуги, где они укрылись, возник Нобору, тоже с сумой за спиной.

Дзёя с трудом сглотнул подступивший к горлу комок. Даже несмотря на всё содеянное, оставались ещё люди, которым не наплевать, что с ним станется…

Он наклонился к Уми и обхватил её ледяные ладони. Тонкие и хрупкие, но всё же не по-женски сильные. Впервые с момента их сегодняшней встречи она посмотрела прямо, не отводя взгляда. На дне её глаз блеснуло и тут же исчезло отражение какой-то давней затаённой тоски, от одного вида которой у Дзёи защемило сердце.

Ему вдруг захотелось прижать её к себе – так крепко, насколько достанет сил. Но он не решился. Задавил в себе этот порыв, не дав ему окрепнуть.

– Как я могу отблагодарить тебя за то, что ты для меня сделала?

– Просто живи. – На короткий миг лицо Уми приобрело прежнее живое выражение, но оно потухло быстрее, чем слабый огонёк светлячка безлунной ночью. – И сдержи своё слово.

Дзёя нахмурился. Похоже, он только что узнал, кто надоумил того полицейского взять с него клятву оставить поиски Глаза.

Но вопрос был в другом: откуда о сокровище знала сама Уми? Как и в служащем тайной полиции, ничто не выдавало в ней одержимую поисками Глаза Дракона. Во взгляде не читалась жажда завладеть силой Сэйрю, пальцы не подрагивали в нервном ожидании, когда смогут прикоснуться к источнику древней магии, равной которой не было во всём Тейсэне.

Вывод напрашивался только один. Уми каким-то образом оказалась знакома с хранителем – тем старым каннуси, который в самый последний момент так хитро обыграл его и где-то спрятал Глаз. Откуда, как не от него, она могла услышать об этом сокровище? Если бы не госпожа Тё, Дзёя и сам бы до конца своих дней оставался в неведении.

Ещё и этот монах со своими расспросами… Теперь Дзёя знал наверняка, откуда дует ветер. Будто бы разрозненные кусочки разбитой чаши наконец сложились в единое целое.

Все эти мысли вихрем взметнулись в одержимом сознании, и Дзёя понадеялся, что ни единого их отголоска не отразилось на его лице. Не желая больше испытывать судьбу, он склонил перед Уми голову – всё-таки она многое сделала для него и многим рисковала – и зашагал следом за Нобору.

Ни монах, ни Уми больше ничего ему не сказали. Признаться, Дзёя ни на что и не рассчитывал.

Перед тем как миновать скрипучие ворота, Нобору нахлобучил Дзёе на голову видавшую виды соломенную шляпу.

– Госпожа Хаяси ска-азала, чтобы вы её н-не снимали. На неё наложены чары для отв-вода глаз – так та-айная полиция вас не узнает.

Дзёя удивлённо вскинул брови.

– Разве так говорят о молодой госпоже, Нобору? – с укоризной покачал головой он, пока они брели вглубь проулка. Из-за раненой ноги Дзёя чувствовал себя немощным стариком. – Видимо, я и впрямь непростительно мало времени уделял твоему образованию.

Нобору лишь всплеснул руками.

– Н-но ведь м-мать госпожи Хаяси ско-ончалась этой ночью. Так что зва-ание хоз-зяйки дома и госпо-ожи перешло к её ед-динственной дочери.

Дзёя ничего на это не ответил, погрузившись в размышления. Слова Нобору объясняли столь резкую перемену в состоянии Уми. Как тот, кто безвозвратно потерял всю семью, Дзёя не мог не сочувствовать давней подруге и не преисполниться уважения к её стойкости. Ведь, невзирая на собственное горе, Уми не забыла о данном обещании и помогла ему.

«Просто живи и сдержи своё слово», – такими были последние её слова. Будто бы они больше никогда не увидятся. Словно она навсегда прощалась с ним, желая оставить в прошлом не только общую трагедию, но и дружбу, что когда-то их связывала крепче любых родственных уз.

Но Дзёя не желал так просто с этим мириться. Уми – последний человек в этом прокля́том городе, который помнил его настоящего и от всего сердца сожалел о произошедшем. Сможет ли он оставить её вот так просто? Она ведь много раз снилась ему – красивая девочка с печальными глазами. Только тогда Дзёя не помнил, что она была неотъемлемой частью его прошлого, которое он так жаждал вспомнить. Думал, что она – лишь очередное бесплодное порождение его фантазий.

Следуя за Нобору по извилистым и запутанным переулкам не самой благополучной части Ганрю, Дзёя один за другим воскрешал в памяти те сны. Вспоминал, как на берегу реки он спас маленькую Уми от напавшего на неё серокожего ёкая со щербатой пастью. Тогда неожиданно пробудившаяся где-то в глубине его существа сила наполнила Дзёю до самых кончиков пальцев – и маленький кинжальчик, который подарил отец, стал поистине смертоносным оружием. Напоённый гневом пробуждённой колдовской силы, он поразил духа в самое сердце – и того тут же поглотили жадные воды Ито. И как после он утешал Уми и говорил, что с этого мига всегда будет защищать её – и больше ни ёкай, ни человек не посмеют навредить его подруге.

Вспомнилось ему и то, как они с Уми забрались на ветви старой раскидистой ивы. Как сандалия соскользнула с его ноги, и как после они неожиданно столкнулись с духом того дерева, который много поведал им о мире…

Особенные дети, которых сторонились их сверстники. Они поклялись всегда быть рядом, чтобы не давать себя в обиду. Дали слово помогать друг другу, что бы ни случилось, куда бы их ни завела жизнь.

И Уми сдержала его – спустя столько лет потерь и предательств. Дзёя ведь тоже предал её, когда позабыл об их дружбе и не поддался смутному чувству узнавания ещё тогда, в балагане. Судьба раз за разом сталкивала их лицом к лицу, и лишь теперь Дзёя осознал: всё и впрямь связано, как и говорил когда-то тот дух старой ивы. Живительная сила ки не только пронизывает весь мир, но и может управлять судьбами тех, кто её носит. Всех, в ком ещё бьётся живое сердце.

Сможет ли Уми снова улыбаться, как раньше? Скоро ли прежняя живость вернётся к ней? Когда воля к жизни одержит окончательную победу над горем?

Дзёя крепко сжал ремешок заплечной сумы, оттягивавшей руку. Он знал, что точно сможет помочь Уми. Решение было простым и очевидным, но от этого не менее тяжёлым.

У него не было пути назад. Он ясно осознал это ещё в камере, столкнувшись с непреклонным взором полицейского. Откажись Дзёя давать клятву, то в лучшем случае так бы и гнил в тюрьме – или уже испускал дух под ударами палача.

Да, Дзёя дал слово, что откажется от мысли завладеть Глазом Сэйрю. Но принесённая им клятва не подразумевала, что он оставит поиски древнего сокровища. Клятвы – штука хитрая, но Дзёя полагал, что даже в этом случае ему удастся обставить всё в свою пользу.

Раз ему не доведётся владеть Глазом, он должен сделать всё возможное, чтобы сила сокровища не досталась патронессе, которая – Дзёя ничуть не сомневался в этом – была где-то неподалёку. Выжидала.

Новый план начал вырисовываться в голове с горячечной отчётливостью. И никогда прежде Дзёя не был так уверен в правильности задуманного, как теперь.

– Нобору, – окликнул он своего верного помощника. – Пока наше бегство придётся отложить. У меня осталось в Ганрю ещё кое-какое незаконченное дело. Но прежде чем ты начнёшь меня переубеждать, давай-ка найдём тихое и неприметное местечко, где мы сможем перекусить. Признаться, я просто умираю с голоду.

Глава 14. Где-то на окраинах Ганрю. Днём ранее

1

Окончательно она пришла в себя ближе к вечеру, когда мерзкое дневное светило почти закатилось за горную гряду. Раньше солнце так не воздействовало на неё, но она догадывалась, в чём было дело.

Слишком много сил она оставила тем вечером в балагане. Мыслимое ли дело, держать под полным контролем больше полусотни человек разом! Поистине, учитель мог бы ею гордиться – если бы ему повезло чуть больше и он дожил до этого дня.

«Смотри, не возгордись, – где-то на грани слышимости прошипел знакомый и опостылевший голос. – Ты лишь чудом не повторила ошибку своего наставника. Но в следующий раз может и не повезти, хе-хе-хе».

Она так крепко стиснула кулаки, что острые ногти впились в едва зажившие ладони – и на земляной пол лачуги, ставшей ей убежищем на много мучительных часов, упало несколько тёмных капель крови.

Голосок всегда прореза`лся, когда она становилась слабее. Когда переставала приносить ему кровавые жертвы и напитываться чужими жизненными силами.

Вот и теперь, воспользовавшись положением, он нежданным гостем ворвался в мысли. Уселся посреди комнаты, перевернул всю мебель и теперь смотрел на хозяйку маслянистыми наглыми глазками и выжидал: что она осмелится предпринять против него?

Но прокля́тый голос был прав, демоны бы его побрали! Она настолько сильно поверила в силу своего колдовства и его воздействия, что едва не пропустила удар в спину, который, оказывается, все эти годы готовил её ученик. Мерзкое отродье! Видимо, мало она наказывала его. Недостаточно шрамов оставила на его тощей спине…

«Я голоден, – заканючил голос, и его сиплые интонации раскалёнными шипами вонзились в виски. – Раздобудь ещё крови».

Она заскрипела зубами, извлекла из-за пояса кинжал с тёмным лезвием и поднесла к изувеченным ладоням. Голос утверждал, что лезвие это было выточено из прочнейшего вулканического стекла, закалённого сотни лет назад колдовством неизвестного мастера, и у неё не было причин сомневаться в его словах. Прозрачное при дневном свете, оно почти полностью поглощало лунные лучи – будто бы напитывалось силами.

Охотнее оно принимало в себя только кровь.

«Э, нет, – снова разразился мерзким хихиканьем голос. – Твоя кровь уже давно не питает меня как должно. Найди что-нибудь повкуснее».

– Тогда наберись терпения, – устало вздохнула она, пряча кинжал в складках пояса. – И скоро я напою тебя кровью Дзёи Окумуры.

Она и сама с нетерпением ждала того мига, когда всадит остро заточенный клинок прямо в сердце этого маленького предателя и увидит, как гаснут последние отголоски жизни в его расширенных от ужаса глазах.

«А ты знаешь, чем меня соблазнить, – облизнулся голос, прерывая её размышления о мести. – Мальчишка будет вкусным, я в этом нисколько не сомневаюсь. Но ждать, когда ты его поймаешь, ещё так долго, а я ослаб… Принеси хотя бы маленького завалящего духа, и я больше тебя не потревожу, даю слово!»

Она поморщилась, вспомнив, что однажды уже совершила ошибку, доверившись его заверениям. И теперь они были повязаны самой крепкой и нерушимой клятвой из всех возможных.

Но выбора у неё не было – ни в тот переломный день, когда её напитавшиеся чуждой силой пальцы сомкнулись на шее учителя, ни тем более теперь. С трудом заставив себя подняться с драной циновки, которая, судя по исходившему от неё запаху, долгое время служила постелью для какого-то бродяги, она побрела к выходу. Пока он не насытится, не видать ей покоя… Да и Хякки Яко уже совсем скоро. Если к тому времени не отыскать Глаз, придётся отбивать его у ёкаев – а они наверняка не упустят возможности завладеть силой самого Владыки Восточных Земель.

Пустующий покосившийся домишко ютился на самой окраине Ганрю среди таких же бедных и полузаброшенных жилищ. Для неё, ищущей любого убежища – лишь бы не попасться тайной полиции, – на первое время сгодилась и эта жалкая лачуга. Прийти в себя и набраться сил, чтобы довершить начатое, – о большем она не просила и надежд не питала. Уже давно.

Чтобы на её след не набрела тайная полиция или, что ещё хуже, Бог Дорог, последние силы она потратила, окружив хижину защитным колдовством. Но у этой предосторожности был существенный изъян: ни люди, ни ёкаи не могли проникнуть сюда.

А это означало, что придётся ненадолго выйти наружу, за пределы относительно безопасного островка, чтобы добыть пропитание.

Умом она понимала: если он будет сыт, то и её силы восстановятся гораздо быстрее. Но за столько лет до сих пор не могла привыкнуть к своей болезненной зависимости от того могущества, что давало ей это… существо. Она до сих пор не знала, кем он был на самом деле: древним божеством, обезумевшим от кровавых жертв, которые ему приносили колдуны, искренне веровавшие, что он поделится с ними своими знаниями и могуществом, или же демоном, которого за злодеяния навеки отверг мир духов.

Впрочем, с годами она убедилась – не столь важно, чем являлось то, что обитало в старинной женской маске театра Но. Это существо даровало ей такую мощь, о которой не могли и грезить сильнейшие колдуны всех времён. Даже первый из Дайго не смог бы с нею тягаться, доведись им встретиться, – она была в этом уверена.

Да, у этой силы была своя цена, которую она продолжала выплачивать до сих пор. Но она была готова к этому. Видела отражение этой решимости в потухших глазах своего наставника, которого умертвила собственными руками…

Запах крови, всё ещё сочившейся из раненой ладони, быстро привлёк слабого и бестолкового духа, охочего до человеческой плоти. Он даже не успел осознать, что из охотника превратился в добычу, как она свернула ему шею и поволокла его тщедушное тельце в лачугу, чьи прохудившиеся стены должны были скрыть следы страшного пиршества.

Когда тёплая кровь убитого ёкая потекла по рукам, щекоча кожу, перед внутренним взором невольно возникла картина из прошлого – не такого уж и далёкого, если задуматься. Почти пятнадцать лет назад кровь Итиро Хаяси и Ёритомо Окумуры багровыми пятнами расчертила рукава её белого одеяния, а взрезанные чёрным кинжалом ладони соединили клятву.

«Ваши дети, – говорила она тогда, а они жадно внимали каждому слову, ещё не догадываясь, что угодили в ловушку, откуда нет выхода. – Вы даже вообразить не можете, какая судьба ожидает их. Как смогут они существовать в мире, где тайная полиция выискивает всех, в ком теплится хотя бы капля силы? Колдовской силы, которой так боится наш новый император. Без помощи им не справиться – особенно без помощи того, кто хорошо научился прятаться…»

Она знала, на что нужно давить. Не догадываясь, кому на самом деле они поверили свои самые большие страхи, Хаяси и Окумура были готовы на всё, лишь бы спасти своих единственных отпрысков. А когда она милостиво открыла им правду, ничего было уже не изменить. Связанный кровью троих ритуал надёжнее любой клятвы объединил их общей страшной тайной, словно заговорщиков.

Своим вмешательством глупая жёнушка Хаяси оказала ей большую услугу. Кто бы мог подумать, что та, кого она искала столько лет, сама придёт к ней? Сама приползёт и чуть ли не на коленях будет умолять забрать её вместо дочери. Добровольно отдаст себя в руки той, от кого бежала из охваченного огнём Дайсина – чтобы в конечном итоге судьба настигла её в Ганрю, в этом ками позабытом местечке.

Бессмысленная жертва потерявшей трон принцессы лишь отсрочила неизбежный итог для её дочери, в которой тоже текла кровь Владыки Восточных Земель.

Невероятно могущественная.

Невероятно… вкусная.

– Прочь из моих мыслей, – прорычала она, почувствовав чужое присутствие.

Но голосок лениво протянул:

«Побольше уважения, женщина. Не забывай, благодаря кому ты имеешь всё – и как легко можешь этого лишиться».

Будто бы в подтверждение его слов виски сдавило мучительной болью, от которой она зажмурилась и согнулась, притянув колени к груди. Но это ничуть не помогло. С каждым мигом боль становилась только сильнее. Ослепляла, заставляла панически бьющееся сердце замирать от ужаса.

Но несмотря ни на что, жажда жизни была в ней по-прежнему сильна. Ведьма через многое прошла не для того, чтобы всё оборвалось здесь, в этой грязной заброшенной лачуге!

– Ты… не выживешь… без меня, – выдавила она, с трудом проговаривая каждое слово.

И боль разом исчезла, словно её никогда не было. Но ведьма всё ещё тяжело дышала, спина и лицо под маской покрылись липкой холодной испариной.

– У нас был уговор, – продолжила она, чуть переведя дух. – Я даю тебе вместилище, а ты не пытаешься пробраться в мою голову.

«Вынужден тебя огорчить, ведьма, – холодно бросил ей голос. – Условия нашего договора изменились. Я уже давно в твоей голове. Настолько давно, что ты почти перестала замечать моё присутствие».

Её охватило бешенство. Снова обманул, провёл, как малолетнюю глупую девчонку!

Кровь из раненых ладоней начала сочиться с новой силой. От осознания, что она больше не принадлежит самой себе, её обуял безотчётный страх. Она вздрогнула всем телом и попыталась было сорвать маску с лица, но рука замерла, не успев даже коснуться холодной, покрытой лаком древесины.

«Мы теперь – одно, нравится тебе это или нет, – как ни в чём не бывало продолжал голос. Пальцы, которые больше не подчинялись её воле, дрожали, словно трепещущие на ветру колосья мисканта, обагрённые кровью. – Отдели нас друг от друга, и твоей человеческой оболочке тут же придёт конец, тогда как я продолжу существовать, дожидаясь нового вместилища, способного выдержать мою силу. И я даже знаю, кого удостоить этой чести после тебя. Молодая кровь Дракона станет отличной заменой».

Её губы невольно скривились в усмешке.

– Девчонка Хаяси отвергла знание и смогла вырваться из морочного видения. Не боишься, что она окажется тебе не по зубам?

«С запечатанной силой она не сможет долго противостоять моему воздействию, – возразил он. – А мне рано или поздно удастся сломать сдерживающую печать, и тогда сила самого Сэйрю напитает меня до последней капли – и старый Дракон ничего не сможет с этим поделать!»

Он расхохотался, будто бы в его словах и впрямь было что-то забавное, и раскаты этого смеха отозвались в отяжелевшей голове новыми витками боли. Она то скручивала, то вновь расправляла свои кольца, словно змея, которая вот-вот собиралась напасть, но в последний миг отчего-то замирала и снова сворачивалась…

Чтобы вскоре развернуться, и всё начиналось по новой.

– Сила девчонки нужна нам для иного, не забывай, – процедила ведьма, прерывая безумный смех, больше напоминавший теперь клёкот какой-то жуткой птицы.

«Ну что ты, – с показной мягкостью проворковал голос. – Я слишком ценю свои усилия, чтобы одним необдуманным действием свести их на нет. Выпить все соки из девчонки, конечно, очень заманчивая перспектива, но долго эта эйфория не продлится. Ты не хуже меня знаешь, как важно следовать нашему плану. Мы с тобой столько преодолели вместе… Когда поганый Дракон низверг меня и заточил в этой маске, я поклялся, что отомщу. И как же я радовался, когда мне подвернулась ты – такая же одержимая местью потомкам Дракона!»

Она едва заметно вздохнула. На него редко находило настроение поболтать о делах давно минувших, но если уж он ударялся в воспоминания, то только держись.

И уж тем реже он заговаривал об их первой встрече. Могла ли она представить, что обещавший утешение голос окажется не плодом её фантазии? Пожалуй, будь он и в самом деле наваждением, вся её жизнь могла бы сложиться совершенно иначе. Вполне вероятно, что учитель убил бы её тем злополучным вечером, не подпитайся она силой, которую так кстати вложил ей в руки обладатель таинственного голоса.

Они и правда связаны – не столько кровью, которую она пролила ради собственного спасения, сколько местью.

Пока род Дайго окончательно не прервётся, пока она не уничтожит их всех и не сдержит слова, данного ушедшим, ей не будет покоя.

Кровь за кровь. За одну отнятую жизнь самого родного и дорогого ей человека она готова предать огню весь мир – чтобы после сгореть в этом пламени самой.

2

В этом году за проведение Хякки Яко, Ночного Парада Сотни Демонов, отвечала семья тануки, что жила в Ганрю вот уже не одно столетие. Они настолько прижились среди людей, что даже взяли себе человеческие имена и истинное обличие принимали только в самом крайнем случае. Даже опытные и сильные колдуны с трудом смогли бы признать в них ёкаев – настолько мастерски они подражали обычным людям.

Накануне шествия тануки собрались на зачарованной поляне, куда не было хода ни людям, ни другим духам, и принялись держать совет. После смерти своего мужа почтенное семейство тануки возглавила Юна Абэ, которую даже среди людей звали не иначе как «бабушка Абэ». На поляну она явилась под личиной благообразной низенькой старушки в чистеньком и простеньком кимоно. За ней тенью скользила юная ещё девушка, которой на вид можно было дать не больше шестнадцати. Сюда они добирались тёмными проулками, чтобы никто из случайных прохожих не заметил кончика полосатого хвоста, торчавшего из-под полы кимоно девушки. Духом она была не таким уж и слабым, но тяжёлые дни плена у белой ведьмы заметно подорвали её силы. А на восстановление требовалось время, которого у них попросту не осталось.

– Итак, – начала бабушка Абэ, когда вся её многочисленная родня заполонила поляну. Чтобы все без стеснения расселись, многим жившим среди людей ёкаям пришлось принять истинный облик. Не стала исключением и сама бабушка Абэ – и теперь пожилая тануки окинула поляну строгим взором блестящих тёмных глаз. – Наконец все в сборе.

– Как ты пережила пожар, сестрица? – возопила Ки́ми, троюродная сестра по отцу, с которой бабушка Абэ не виделась уже много лет. Кими с тремя дочерями жила далеко в лесу и выходить к людям не любила. А у бабушки Абэ в последние годы выдавалось всё меньше времени, чтобы надолго оставлять «Толстого тануки» без присмотра и разъезжать по родственникам. – Когда до нас дошли слухи о произошедшем, мне прямо кусок в горло не лез!

С этими словами Кими грациозно взмахнула хвостом, прикрыв нижние лапки и довольно внушительное для тануки её лет пузико.

– Жива, и хвала Дракону, – проворчала бабушка Абэ, смерив сестрицу недовольным взглядом. – Но речь сейчас не об этом. Хякки Яко на носу, и мы должны сделать всё, чтобы князь Содзёбо был доволен.

– Он никогда не бывает доволен, – крякнул То́му. Они с бабушкой Абэ были друг другу настолько дальней роднёй, что она сама порой путалась, кем он ей на самом деле приходился. – Хоть сдери с себя шкуру и надень её наизнанку, этот лысый хрен с горы найдёт к чему придраться!

Кто-то зашикал на Тому, а его супруга, картинно закатив глаза, выхватила у него из лап кувшинчик с крепким вином. В последнее время Тому пил всё больше и уже не мог, как прежде, красоваться у входа в харчевню, не выдав себя особо наблюдательным людям. Если жене так и не удастся отвадить Тому от этой дрянной привычки, то придётся отселить их куда-нибудь подальше, чтобы не позорили всё их славное семейство.

– И в тем большую ярость придёт князь, если Хякки Яко сорвётся, – покачала головой бабушка Абэ.

Шепотки всех возмущённых поведением Тому тут же стихли. На бабушку Абэ обратилось по меньшей мере пять десятков пар глаз.

– Что ты имеешь в виду? – проскрипел дед Ю́дзи, старейший из всех здесь собравшихся. – Почему это вдруг Парад должен сорваться?

– Моя двоюродная внучка кое-что разузнала от колдунов с нашего постоялого двора, – проговорила бабушка Абэ, кивнув в сторону Фуюмэ, которая всё так же стояла подле неё, понурив полосатую мордочку. – Ведьма, истребившая многих наших братьев и прочих духов, всё ещё на свободе. Даже подумать страшно, что случится, если она снова нападёт на нас.

Поляна взорвалась гневными криками, а бабушка Абэ умолкла, наслаждаясь действием, которое произвели её слова. Кто-то вскочил с места и начал потрясать кулаками. Особо воинствующие даже обернулись мечами и копьями, будто желали прямо сейчас пронзить собой ведьму. Женщины принялись тревожно переговариваться и качать головами, а некоторые даже не смогли сдержать слёз.

Лишь об одном умолчала бабушка Абэ – о Глазе Дракона, который охраняли каннуси с монахом. Новость эта поразила её и наверняка произвела бы не менее сильное впечатление на всю родню. Заполучить такую силу пожелал бы каждый уважающий себя дух, но…

Каннуси Дзиэн был гостем её харчевни, а Горо Ямада нравился бабушке Абэ – в нём она словно видела внука, которого у неё никогда не было. Могла ли она позволить себе предать доверие этих людей в угоду власти, которая наверняка навлечёт мириады проблем на их честное семейство?

Разумеется, нет. По зрелом размышлении она твёрдо всё для себя решила. И потому строго-настрого наказала Фуюмэ даже не заикаться о Глазе Дракона. Сейчас для них самое главное – изловить ведьму в белой маске и отомстить ей. На это они должны бросить все свои силы. К этому она и собирается призвать свою родню и всех ёкаев, до которых получится достучаться.

– Довольно! – повысила голос бабушка Абэ, и на поляне снова повисла тишина. – Я собрала вас здесь не для того, чтобы впустую сотрясать воздух. Колдуны хотят бросить ведьме вызов. Это хорошие люди, я долго наблюдала за ними. Один из них, монах по имени Ямада, помог Фуюмэ и остальным ёкаям сбежать из плена белой ведьмы.

– Это правда, – закивала Фуюмэ, впервые за весь вечер решившись поднять взгляд. – Без его вмешательства одному Дракону ведомо, что бы с нами сталось…

Тануки молчали. Многие из них не доверяли людям и откровенно недолюбливали их – особенно монахов, во власти которых было изгнать духов с насиженных и обжитых мест и даже лишить их большей части сил. Но подвергнуть сомнению слова главы семейства и её двоюродной внучки не осмелился никто. Даже дед Юдзи упрямо сопел себе в усы, но ни единого слова упрёка не сорвалось с его уст.

– Колдуны не просили нас о помощи, но мы не должны оставаться в стороне, – неумолимо продолжала бабушка Абэ, обведя всех суровым взглядом. – Хотя бы ради того, чтобы раз и навсегда изгнать эту погань из наших краёв. Чтобы наши дети могли спокойно играть на берегу Ито, не боясь быть пойманными и зверски убитыми!

В глазах многих тануки загорелась решимость. Женщины поддержали слова бабушки Абэ единодушными кивками, но на мордочках многих мужчин читалась растерянность.

– И что же ты предлагаешь? – почесал затылок Тому. – Не пойдём же мы в открытую воевать с этой ведьмой! Того, что я слышал о ней, достаточно, чтобы понять: она грозный противник. Даже если взять в расчёт, что в ночь Хякки Яко у нас прибавится сил…

– Прежде чем праздновать труса, послушайте-ка, что я придумала, – уверенно перебила его бабушка Абэ, и все невольно затаили дыхание. – Я не отрицаю, что ведьма сильна. Вот почему мы должны застать её врасплох. Задавим её числом и погоним прочь из этих мест, чтобы она и не помышляла больше вернуться сюда. А для этого нужно провести Хякки Яко через Ганрю гораздо раньше обычного.

Вопреки чаяниям бабушки Абэ, никто не бросился поддерживать её затею. Но и возражать в открытую пока не решались, что не могло не обнадёживать.

– Хякки Яко не вступает во владения людей раньше, чем зайдёт солнце, – снова подал голос дед Юдзи. – В незапамятные времена люди и ёкаи заключили соглашение: день принадлежит человеку, а вся ночь до восхода солнца – наша и только наша. Это древний закон, даже князь Содзёбо не осмелился бы нарушить его.

Многие закивали. Тревожные шепотки зашелестели над поляной. Где-то неподалёку на дереве завозилась большая сова и недовольно ухнула.

– Если нагнать побольше туч и на время спрятать солнце, никто и не посмеет упрекнуть нас в нарушении договора, – возразила бабушка Абэ. Разумеется, древнее соглашение стало первым из череды препятствий, с которыми она столкнулась, продумывая свой план. Так что сомнениям деда Юдзи не удалось застать её врасплох. – Отчаянные времена требуют отчаянных мер – так любят говорить люди. Если князь будет недоволен нашим самоуправством, мы честно расскажем ему о белой ведьме и её зверствах. Я уверена, что князя в куда большую ярость приведёт вопиющее поведение этой женщины в его владениях, чем то, что Хякки Яко прошествует через Ганрю чуть раньше обычного.

– В конце концов князь Содзёбо получит все причитающиеся ему почести и восхваления, – пробормотал дед Юдзи. – А раз так, то вряд ли у него будут причины вмешиваться в наши дела.

– Именно, – чинно кивнула бабушка Абэ, втайне радуясь, что дед Юдзи одобрил её затею. Раз ей удалось перетянуть на свою сторону даже этого старого упрямца, то убедить остальных не составит большого труда. Ей не только хотелось отплатить добром за всё, что каннуси Дзиэн и Ямада сделали для Ганрю, но и защитить ставший родным город и всех его обитателей, и потому она готова была поднять против ведьмы всех ёкаев, кого смогла бы разыскать.

– Значит, решено, – хлопнула в ладоши бабушка Абэ, когда над поляной утихли отголоски последних споров и недоверчивых шепотков. – Разошлём по окрестным лесам и горам самых быстрых и выносливых из нас. Ищите и приглашайте на Хякки Яко всех духов, которых сможете дозваться. Чем больше нас будет, тем вероятнее удастся одержать верх над белой ведьмой и отомстить ей за всё, что она сотворила. Смыть её чёрной кровью кровь наших братьев, которую она посмела пролить!

Глава 15. Уми

После ухода Дзёи и его помощника они с Ямадой не стали долго задерживаться в лачуге. Когда широкая спина монаха скрылась за расшатанными раздвижными дверями, Уми сбросила с себя рваньё, которое ей добыл один из работавших на клан Аосаки старьёвщиков, и забросила его в самый дальний и тёмный угол комнаты. Может, позже обноски найдут какие-нибудь бродяги, забредшие в эту лачугу и задумавшие поживиться тем, что плохо лежит, но Уми до того уже не было дела.

Ей до сих пор не верилось, что всё получилось. Мыслимое ли дело, укрывать опасного колдуна от тайной полиции? Но чем больше времени проходило с того момента, как они попрощались с Дзёей, тем крепче становилась убеждённость, что теперь жизнь её старого друга несомненно переменится к лучшему.

Ведь Дзёя Окумура наконец получил то, чего так жаждал и чего заслуживал, – свободу.

После того как пришлось этим утром ускользнуть из дома, оставив бездыханное тело матери и разом постаревшего от горя отца, Уми не могла проникнуться былой уверенностью в том, что в этом мире ещё есть за что побороться.

Но когда она смотрела в полные благодарности глаза освобождённого Дзёи, Уми стоило немалых трудов сдержать слёзы…

Сдерживала она их и после, когда они с Ямадой возвращались в усадьбу Хаяси. Шли неспешно, чтобы не вызывать лишнего внимания. Дзёю по-прежнему искали, и, похоже, господин Ооно привлёк к работе ещё и городскую полицию. Только это могло объяснить, почему в первый день Обона на улицах было столько полицейских, вооружённых не привычными дубинками, но мечами и револьверами.

Горожане если и подозревали, что в городе снова творилось неладное, то не подавали виду. Хотя на осунувшихся лицах многих лежала печать озабоченности и горя – Уми сознавала, что сама она, скорее всего, выглядит теперь ничуть не лучше, – многие с интересом останавливались рядом с лоточниками, чтобы купить недорогого вина и лепёшек для подношения предкам. Наряженные в тонкие и пёстрые кимоно дети, словно стайки мотыльков, крутились под ногами и выпрашивали у матерей булочки со сладкой бобовой пастой.

Уми спешно отвела от них взгляд, чувствуя, как к горлу подступает горький комок – последствие тех чувств, которым не время было давать волю. Если расклеится сейчас, словно упавший в воду бумажный фонарик, то взять себя в руки уже не сможет…

Уважая её горе, Ямада долгое время молчал, тихо ступая рядом, будто верный и преданный страж. Но когда они миновали рыночные ряды, монах заговорил:

– Я взял на себя смелость позвать каннуси Дзиэна. – Медные кольца на посохе мелодично звенели, вторя шагам Ямады. – Он заверил, что проведёт все надлежащие обряды и поможет душе вашей матери отыскать путь к Стране Корней.

Одна слеза всё же предательски задрожала на ресницах, и Уми зло и часто заморгала, чтобы смахнуть её.

– Благодарю, – проговорила Уми, понимая, что будет совсем уж невежливым по отношению к Ямаде просто смолчать и снова замкнуться в мыслях, не приносивших с собой ничего, кроме боли. – В такой день будет приятно увидеть знакомое лицо. Каннуси Дзиэн – весьма достойный человек. Думаю, она… была бы тоже рада ему.

Уми так и не сумела заставить себя произнести имя матери. Но даже от простого и безликого «она» в носу снова защипало, а горло начало печь от подступивших рыданий.

Этот день и впрямь был особенным для неё по многим причинам. Ровно двадцать лет назад, когда весь Тейсэн начинал праздновать Обон, Уми привели в этот мир. Но той, кто сделал это, сегодня не дано оказалось даже встретить рассвет…

Если и впрямь существовала некая справедливая сила, в которую так верили служители Дракона, то сегодня она окончательно отвернулась от семейства Хаяси.

Ямада, похоже, почувствовал, что дальнейшие разговоры сделают только хуже, и потому весь оставшийся путь до усадьбы они провели в полном молчании. Но в глубине души Уми была благодарна монаху за чуткость. Немногие мужчины в её окружении могли похвастать этим качеством. Иные на месте Ямады или начали бы бодриться, усиленно делая вид, что ничего не случилось, или же задушили бы Уми своей жалостью, легче от которой не стало бы никому.

А от его молчаливой близости тяжесть, тугим обручем стянувшая грудь, становилась чуть менее невыносимой. И ей мучительно хотелось, чтобы он и дальше оставался рядом, давая тем самым призрачную надежду на то, что, быть может, так будет всегда…

* * *

Каннуси Дзиэн прибыл в усадьбу Хаяси намного раньше их. Когда Уми и Ямада вошли в комнату, где лежало тело матери, старик уже сидел подле покойной и вполголоса напевал молитву.

Отец был там же, у изголовья своей супруги. Стоило Уми бросить взгляд на его посеревшее от бессонницы и горя лицо, как сердце сжалось – и она поспешила отвести глаза. Непривычно и тяжело оказалось видеть главу клана Аосаки таким надломленным и постаревшим.

Но остатки жалости вскоре поглотило пламя гнева, так и не нашедшего себе выхода. Если бы не малодушие, которое проявили отец и дядюшка Окумура, желая сохранить своё положение, всё могло бы сложиться по-другому. Мать наверняка осталась бы в живых, а Дзёя не стал бы тем холодным и хитрым человеком, каким в угоду себе вылепила его ведьма Тё.

Сколько судеб оказалось разрушено, сколько горестей и тягот довелось вынести каждому, кто, по своей воле или нет, оказался втянут в эту историю.

Уми пришлось сделать над собой усилие, чтобы успокоиться. Подобным мыслям было не место у ложа смерти. К тому же, как вкрадчиво напомнил ей внутренний голос, однажды она уже совершила ошибку, возненавидев одного из своих родителей.

Теперь они с отцом остались одни друг у друга. Так стоило ли снова добровольно соваться в капкан бессильной ненависти и злобы, откуда нет выхода?

Возможно, однажды Уми сумеет понять мотивы поведения отца и простить его за всё, на что он обрёк их с матерью. Быть может, этот день ближе, чем Уми могла себе вообразить – но только не сегодня, когда слишком свежи были предательски нанесённые сердцу раны…

Покойницу обмыли, нанесли на лицо лёгкий макияж, скрыв мертвенную серость кожи, и облачили в белые одежды. От одного взгляда на них Уми охватила дрожь: именно в этом одеянии мать явилась к ней во сне сегодняшней ночью.

Могло ли это оказаться простым совпадением, или же мать каким-то образом ощутила свою скорую кончину? Она обладала колдовским даром, всякое могло статься. Если верить рассказам каннуси Дзиэна и Ямады, колдуны отличались куда большей чувствительностью к окружающему миру, чем простые люди, которым не дано услышать песнь ки и увидеть её прекрасного – и такого синего – биения.

На низеньком столике тлели четыре недавно зажжённые палочки с благовониями. Четыре – несчастливое число, созвучное самой смерти[3]. Но, вопреки опасениям Уми, запах благовоний оказался приятным и свежим: так могла пахнуть роса, выпавшая на сочной зелёной траве и нежных цветочных лепестках, которые вот-вот раскроются навстречу проснувшемуся солнцу.

Каннуси Дзиэн всё пел и пел тихим надтреснутым старческим голосом, и Уми вдруг вспомнила, как они с Ямадой недавно пробрались в особняк градоправителя. Монах так же нараспев читал молитвы над телом покойного, и слёзы текли по щекам Уми, орошая ворот кимоно…

Осознав, что не в силах больше стоять прямо, Уми тяжело опустилась на татами. Глаз она не поднимала и потому видела, как на серой ткани хакама остаются мокрые круги, будто над нею прошёл короткий и тёплый летний дождь.

«В последние дни я слишком много плачу», – отстранённо подумала Уми. Пожалуй, за всю свою жизнь она не проливала столько слёз, как за эти несколько дней – с тех пор, как в игорном доме повстречалась с Косым Эйкити.

О, она бы многое отдала, чтобы вернуться в то утро и шепнуть самой себе на ухо: «Оставь этого бродягу в покое и просто забудь о нём!»

Не дотронься она тогда до иредзуми Косого Эйкити, всё наверняка сложилось бы совершенно иначе. Но могло ли одно-единственное решение повлиять на всё, что случилось после?..

Когда пение каннуси Дзиэна смолкло, Уми встрепенулась. Старик подошёл к отцу, что-то тихо сказал ему и, дождавшись ответного кивка, повернулся к Уми:

– Брат Горо и господин Хаяси довершат все необходимые приготовления. По дороге сюда я договорился со своим старым знакомым, каннуси из святилища Милостивого Владыки Сэйрю. Скоро всё будет готово к погребению, и мы сможем отправляться.

Погребение. Чуждое самой жизни слово резко царапнуло слух.

Уми поёжилась, шмыгнула носом и заставила себя кивнуть. Прежде ей уже доводилось слышать об этом месте, а однажды она даже заглядывала туда. Окружённое небольшим и тенистым парком, святилище Милостивого Владыки Сэйрю отчего-то сразу навеяло на неё грызущую изнутри тоску, и потому Уми быстро сбежала оттуда и впредь старалась избегать его.

Значит, именно там матери суждено было отправиться в свой последний путь…

– Но прежде я хотел бы попросить тебя о небольшой помощи, – продолжал каннуси. – Давай-ка выйдем на воздух.

Уми без особого воодушевления последовала за ним на веранду. Прежде Дзиэн уже просил её об услуге, когда в святилище Поющих Сверчков призывал духов земли. Но на сей раз дело явно заключалось в чём-то ином.

И предчувствие её не подвело.

– Пока есть возможность, я хотел бы кое-что тебе сказать, – снова заговорил каннуси, когда они опустились на нагретый солнцем дощатый пол веранды. В голосе старика послышалась отеческая мягкость. – Знаешь ли ты, почему служители Сэйрю читают молитвы вслух?

Уми покачала головой. Она не имела ни малейшего представления, к чему старик завёл этот разговор, но обидеть его откровенным пренебрежением попросту не посмела бы. Чтобы прийти сюда сегодня, Дзиэну пришлось пересечь полгорода и подвергнуть себя опасности – ведь ведьма Тё наверняка рыскала где-то поблизости в поисках Глаза Дракона. Выслушать его – та малость, которую могла сделать Уми, чтобы отблагодарить его за помощь и неравнодушие к её горю.

– Мы верим, что слово обладает огромной силой. А сказанное в нужное время и в нужном месте – вдвойне. Но это касается не только молитв и заклинаний, пропитанных магией. В обычной жизни даже самые простые слова – или глубокое молчание – могут сказать если не всё, то очень многое.

Седая борода каннуси слегка трепетала на ветерке, задувавшем из сада через приоткрытые сёдзи. Тщетно Уми прислушивалась: не донесёт ли очередное дуновение тихий шёпот родного голоса? Но ветер молчал. И Уми с горечью осознала, что молчание это будет длиться вечно.

Она так крепко стиснула рукава рубахи, что заболели пальцы. До этого момента Уми ни с кем не собиралась делиться тем, что было у неё на сердце. Но стоило ей встретиться с полными сочувствия глазами старого каннуси, как слова вдруг полились сами, словно вода из прорванной плотины:

– Когда я узнала, что все эти годы мать была в плену у ведьмы Тё, то думала увезти её подальше от Ганрю, как только ей станет лучше. Тогда мне казалось важным уберечь её от ведьмы, которая могла затаить злобу и попытаться отомстить за то, что мы ей помешали.

– Достойное решение. И куда ты думала направиться?

– К морю, – честно призналась Уми. – Мне казалось, мать скучает по столице, где прошла её юность. Эта ширма, расписанная волнами, – да даже тот последний сон, в котором она мне явилась, был на морском берегу.

Она не вдавалась в подробности, а Дзиэн не стал допытываться. Лишь с пониманием кивал, внимательно слушая, словно каждое слово Уми могло натолкнуть его на какое-то важное решение.

– Я так надеялась, что ей станет лучше, – Уми с ужасом осознала, что её голос снова предательски задрожал, но остановиться уже не могла. – Верила, что есть ещё время. Что она всё-таки сумеет… оправиться.

Последнее слово Уми пришлось проталкивать сквозь разом ставшее неподатливым горло. Она с ужасом замотала головой и закрыла ладонями лицо, но на этот раз рыдания оказались сухими и болезненными – слёз не было.

Похоже, она уже выплакала всё, что могла.

– Миори Хаяси была сильной женщиной, – снова заговорил Дзиэн, когда Уми немного пришла в себя. Она с изумлением подняла на старика покрасневшие глаза, и тот кивнул. – Да, я знал её. Твоя мать была одной из немногочисленных прихожан, которые находили утешение и покой в святилище Луноликой Радуги.

– А вы знали, кем она была… на самом деле? – не сумев скрыть волнения, выдохнула Уми.

– Догадывался. – Едва заметная улыбка тронула губы старика. – Но мы с ней никогда не говорили об этом. Я всегда уважал чужие тайны, ведь до недавнего времени и сам хранил одну. Однако невзирая на то, что твоя мать тщательно скрывала свою силу, бывали минуты, когда та всё же прорывалась наружу. И теперь я чувствую такую же силу в тебе.

В ответ на слова каннуси нечто, пробудившееся в Уми этой ночью, снова заворочалось в груди. С той поры, как они с О-Кин и баку сидели у футона покойной, оно не давало о себе знать. И отчего-то Уми хотелось, чтобы так продолжалось и впредь.

Но оно никуда не ушло. Уми неосознанно прижала руки к тому месту, где биение силы казалось наиболее ощутимым, и Дзиэн, не сводивший с неё внимательного взгляда, покачал головой.

– Не нужно бояться. Совсем скоро ты вспомнишь, каково это – ощущать в себе пульсацию ки.

Уми прикусила губу сильнее, чем следовало, и во рту тут же появился противный привкус крови.

– Она не нужна мне. Если бы я только могла обменять её на жизнь…

– Такой власти нет ни у кого, кроме Владыки Восточных Земель, – твёрдо отрезал Дзиэн, не дав ей закончить, и в его прежде полном теплоты взоре заблестела сталь. – Лишь он способен проложить тропу между всеми тремя мирами, связать воедино людей, ёкаев и тех, чей путь уже завершён. Не оскорбляй память рода, отказываясь от дара самого Сэйрю. Если легенды правдивы, это он – источник всего.

Уми не до конца поняла, что имел в виду Дзиэн, но расспрашивать ни о чём не стала, упрямо поджав губы.

Но старик, похоже, не намеревался продолжать назревающий спор. Он снова ободряюще похлопал её по плечу и добавил:

– Как бы то ни было, тебе предстоит много работы. Если не знать, как сдерживать силу, можно натворить больших бед. А я не думаю, что жители Ганрю столь же благодушно встретят проявления колдовства, как по приезде балагана.

Уми не могла с ним не согласиться. К тому же пока здесь рыскала тайная полиция, учиться владению магией было сродни самоубийству. Уми понятия не имела, как Ооно и ему подобные отыскивали колдунов, и не была уверена, что хотела бы знать.

Подвергать опасности клан Аосаки – особенно теперь, когда он был так уязвим… Даже несмотря на обиду и горечь от предательства отца и названного дядюшки, Уми ни за что не поступила бы так со своей семьёй. Не подставила бы дорогих и близких людей.

Даже сама мысль о таком страшном поступке причиняла боль. Уми – не её отец. И никогда такой не станет.

– Теперь, когда всё так обернулось, что будешь делать дальше? – Дзиэн испытующе посмотрел на неё, словно пытался натолкнуть на какую-то идею.

Уми лишь тяжело вздохнула. После смерти матери все смелые планы о побеге в столицу или за море не вызывали более того взволнованного трепета в груди, который предвещал начало чего-то нового и… важного. По-настоящему значительного.

Без денег и связей кому нужна она будет в чужой стране? Да и в том же Дайсине никто не встретит её с распростёртыми объятиями. От теней прошлого нигде не удастся скрыться надолго. Рано или поздно они всё равно настигнут её, как и болезненные отголоски всего пережитого в Ганрю.

Дзиэн не торопил с ответом, за что Уми была ему благодарна. Старик давал время собраться с мыслями – видит Дракон, сейчас ей это и впрямь было необходимо.

Словно чешуя, которую счищают с рыбы, одна за другой отпадали связи, которые Уми выстраивала столько лет. Становились ничего не значащими цели, которым ещё совсем недавно она следовала с привычным усердием и искренним желанием принести пользу своей семье. Отмирали старые привязанности, прежде занимавшие важнейшее место в её жизни.

Клан Аосаки, достойной частью которого она так стремилась стать.

Отец и дядюшка, на которых она всю жизнь равнялась, – люди, без раздумий продавшие свою семью ведьме из страха лишиться власти.

Ёсио, павший жертвой собственной алчности. Через каких-то несколько дней они могли бы стать друг для друга гораздо бо́льшим, чем прежде, – соратниками, преданными и стойкими. Чтобы встать спина к спине и не бояться предательского удара в спину.

Уми потёрла левое запястье, где ещё совсем недавно носила браслет из драконьей слезы. Этот подарок спас ей жизнь. Пускай и немного, но сгладил боль от предательства старого друга, кому она так доверяла…

Мысли вернулись в прежнее безрадостное русло. Уми подумала о Дзёе, ставшем совсем незнакомым и чужим. В глазах доброго и самоотверженного мальчика, которого она когда-то знала, появились невиданные прежде злоба и хитрость. Осталось ли в этом человеке хоть что-то от прежнего Дзёи, который был так дорог её сердцу? Уми боялась, что не сумеет ответить на этот вопрос так, чтобы после ни о чём не сожалеть.

И мама, отдавшая жизнь за то, чтобы Уми не повторила судьбу своего друга. Много лет её имя было созвучно со всем самым горьким и мучительным, что только можно вообразить. Так много, что теперь Уми становилось по-настоящему страшно и больно.

Мама не заслуживала того, что с ней случилось…

Неожиданно Уми пронзила мысль – ясная и отчётливая, затмившая собой все остальные.

– У меня ничего не осталось, – на сей раз голос её был спокойным и твёрдым, словно в глубине души она уже приняла это. Смирилась. – Всё, ради чего я жила, обратилось в пыль под ногами.

Дзиэн с пониманием закивал.

– Когда я похоронил всю семью и гадал, что мне делать дальше со своей ставшей враз ненужной жизнью, то пришёл к тому же неутешительному выводу, что и ты теперь.

Уми с изумлением воззрилась на него. Прежде каннуси не рассказывал о себе, и тем печальнее стало слышать, какое горе ему довелось пережить.

– Тогда я был ненамного младше тебя, и лишь по чистой случайности оказался в ту злополучную ночь не дома, а у реки. – Взгляд старика разом посуровел, будто бы, обратившись к далёкому прошлому, столкнулся с такой непроглядной тьмой, откуда никому не выбраться. – Они все сгорели заживо, огонь не пощадил даже нашего дворового пса, а я… остался.

– И что же вы сделали? – со смутной невысказанной надеждой обратилась к нему Уми.

– Отправился куда глаза глядели, – вздохнул старик. – Пока было лето, помогал в поле крестьянам. Зимовал уже в городе, расчищая улицы от снега. А позже устроился на пожарную вышку. Сидел на ней всю ночь, как сыч, не смыкая глаз. Хотел уберечь людей от огня. Думал, что так удастся заткнуть воющую дыру в груди, которая зияла с той самой ночи. Поначалу это помогало, но ненадолго. Я всё искал и искал – какого-то чуда или же смерти, сам толком не знал. Чувствовал лишь, что упускаю из виду нечто важное и очевидное, и меня это злило до дрожи в руках… Но когда наступила весна, я покинул город. Тогда-то впервые я и услышал голос.

– Голос? – недоумённо нахмурилась Уми. – Чей же?

– Поначалу я думал, что меня смущает какой-то дух. В тот день я шагал до самой темноты и решил, что продолжу путь и ночью. Тогда во мне откуда-то проснулись силы, и лишь спустя много лет, возвращаясь к воспоминаниям о той необычайно тёплой лунной ночи, я осознал, что их дала мне она.

– Земля, – догадалась Уми, и отчего-то губы её тронула невольная улыбка.

– Верно! – В глазах старика, где прежде плескалась одна лишь боль, заискрилось столь глубокое счастье, что у Уми перехватило дыхание. – Она долго говорила со мной. Показала, что ничто не может оставаться пустым и мёртвым вечно. Отдав по осени все свои соки, после затяжной зимы земля может снова родить. Даже на пепелище в конце концов отстраивают новые дома – так Дайсин и многие города Тейсэна не раз восставали из праха и продолжали сверкать ярче прежнего.

А потом её голос вёл меня много дней через леса и перевалы, пока наконец я, исхудавший и измученный дальней дорогой, не оказался у ворот обители, где меня уже ждал старик с такими светлыми и добрыми глазами… Знаешь, они ведь снятся мне до сих пор. Глаза того, кто стал мне вторым отцом и братом, лучшим другом и величайшим утешением в самые тёмные и мучительные дни. Позже учитель говорил, что услышал моё приближение загодя – как слышал и остальных, что приходили уже после меня. Необыкновенный был человек, да убережёт Владыка его светлую душу!

Слушая удивительную историю Дзиэна, Уми чувствовала, как в груди постепенно начинает разгораться до того едва тлевший уголёк надежды. Значит, ей тоже когда-нибудь удастся оставить позади всё, что случилось за эти демонами про`клятые дни. Может, она сумеет наладить связь со стихией воды, как когда-то удалось Дзиэну с землёй, и так обрести новую цель в жизни.

Но прежде…

– Мне нужен наставник, – едва слышно выдохнула Уми. Старик ободряюще улыбнулся ей, и она продолжила уже более уверенным тоном: – Если это и впрямь та самая сила, которую вы с Ямадой пытались пробудить во мне, чтобы снять наложенное ведьмой проклятие, то только она может помочь!

– Ты мыслишь в верном направлении, – с серьёзным видом подтвердил каннуси. – Для молодого и неопытного колдуна хороший наставник важен не меньше, чем чистый свежий воздух для поддержания жизни всех населяющих этот мир существ.

– В таком случае, каннуси, не окажете ли мне честь? – Уми низко поклонилась Дзиэну, коснувшись лбом татами.

Но старик с сожалением вздохнул, качая головой:

– Спасибо за доверие, Уми. Но я уже стар и не смогу достойно завершить твоё обучение. Теперь, когда бремя хранителя Глаза Дракона перешло брату Горо, силы стали покидать меня. Так что не за горами тот день, когда моя душа отправится в своё последнее странствие.

– Но…

– Уми, – мягко, но уверенно перебил Дзиэн, – поверь, я знаю, о чём толкую. Столь скорая потеря наставника может тяжело сказаться на тебе самой и твоих силах. Не о такой судьбе для тебя мечтала мать, отдавшая последние крохи своей ки, чтобы снять сдерживающую печать. Не желаю для тебя такой участи и я. Далеко не все колдуны на моей памяти могли достойно справиться со смертью наставника, особенно если их связь была слишком крепка.

Уми хмуро слушала его, но перебивать не решалась.

– Видишь ли, порой ки выплетает между всем живым настолько прихотливые и сложные узы, что разбираться в их хитросплетении можно всю жизнь, – развёл руками Дзиэн. – Ты молода, и тебе нужен наставник, который проживёт ещё долго и сможет передать все накопленные знания и мудрость. Показать как живительная сила меняет этот мир – и прежде всего тебя саму.

Уми тяжело вздохнула. Чутьё подсказывало, что ей не удастся убедить старика, и потому укол разочарования оказался не столь болезненным, как она ожидала.

Но следом её вдруг посетила мысль, показавшаяся интересной, и она поспешила поделиться ею с Дзиэном:

– Раз так, сможет ли меня учить, скажем, какой-нибудь сильный ёкай?

Глаза старика расширились от изумления. Похоже, этого вопроса он не ожидал. Но ответить так и не успел – его опередила О-Кин, по обыкновению своему появившись словно из ниоткуда.

– Ни один здравомыслящий дух никогда не станет учить человека, – возвестила она, скрестив руки на груди. – Ки течёт в нас по-разному, и толку от такой учёбы не будет. Только рассоримся и потеряем понапрасну кучу времени.

– И давно ты здесь? – всплеснула руками Уми.

– О-Кин не оставит Миори до тех пор, пока её путь в этом мире не окончится. – На кукольное личико дзасики-вараси набежала тень. Но когда она гордо вздёрнула подбородок, тень исчезла, будто её и не было. – Такова клятва О-Кин. А О-Кин всегда держит слово.

– Это делает тебе честь, благородный дух. – Дзиэн склонил голову, и дзасики-вараси чинно вернула ему поклон.

Уми давно поняла, что О-Кин была преданна её матери. Но оставалось лишь гадать, насколько далеко простирались границы этой верности. И как сильно О-Кин могла тосковать по безвременно ушедшей подруге…

Чтобы горькие мысли снова не захватили разум, Уми поспешила отвлечься и задать не дававший ей покоя вопрос:

– Но зачем же тогда Бура предлагал мне свою помощь в обучении?

Прежде чем дать ответ, каннуси Дзиэн задумчиво потёр лоб:

– К новоявленным колдунам Бура испытывает особенное отношение. Видишь ли, некогда он был таким же священнослужителем, как и я.

Даже О-Кин не смогла скрыть изумления от услышанного. Ёкай с интересом наклонила голову и не сводила со старика проницательного взгляда. А про Уми и говорить нечего. Она и помыслить не могла, что Бура когда-то был человеком!

– Он почти не помнит о прошлой жизни, – продолжал Дзиэн, – но порой, когда судьба сводит его с молодыми колдунами, чья сила должна вот-вот проявиться, что-то в нём меняется. Наверняка в один из таких моментов «просветления» Бура и вознамерился стать твоим наставником.

О-Кин что-то тихо проворчала себе под нос и покачала головой, а Уми отчего-то стало жаль духа-фонарика. Раз душа Бура не сумела отыскать пристанища в Стране Корней и осталась в мире ёкаев, значит, что-то не давало ей покоя. Но каннуси если и знал, в чём было дело, то вдаваться в подробности не захотел, а настаивать Уми не стала. Ей и без того было о чём поразмыслить.

Чтобы новообретённая сила не внушала страх, но служила на благо, Уми нужен наставник-человек. Желательно молодой или среднего возраста. И среди окружения Уми только двое подходили на эту роль. Дзёя – её давний друг и ученик белой ведьмы. И Горо Ямада – странствующий монах, недавно ставший хранителем Глаза Дракона.

Каннуси говорил об узах между наставником и учеником. Уми подумалось, что в это сложное понятие старик вкладывал прежде всего доверие. И довериться Дзёе, колдуну-отступнику в бегах, который скрывался от тайной полиции, она бы точно не смогла. Только не теперь, после всех обрушившихся на неё предательств и разочарований. Ещё одно её сердце вряд ли выдержит.

– Значит, остаётся только Ямада, – подвела черту под своими размышлениями Уми.

Если бы она в этот миг посмотрела на Дзиэна, то наверняка заметила бы, каким довольством блеснули его тёмные глаза. Но Уми продолжала рассуждать вслух, потупив взор, и потому перемена в лице каннуси осталась ею незамеченной.

– Но ему предстоит опасный путь в логово Ямамбы, и я могу стать для него серьёзной обузой. – Наконец Уми подняла взгляд на Дзиэна. – Как думаете, каннуси, он… согласится?

– Я не могу отвечать за брата Горо и принимать за него решения, – пожал плечами старик. – Пока не поговоришь с ним сама, не узнаешь наверняка, верно?

Уми кивнула. Каннуси был, как всегда, прав. Но отчего-то от одной лишь мысли о грядущем разговоре с Ямадой её вдруг охватила непривычная робость. Что, если и он откажется учить её? Где ещё искать помощи?

«Но ведь есть ещё кое-кто, умеющий колдовать, – снова подсказал вкрадчивый внутренний голос. – Кто-то куда более могущественный, чем каннуси и монах, вместе взятые…»

Пришедшая на ум мысль показалась Уми ужасной и притягательной одновременно. В самом деле, если и Ямада откажет, то придётся обратиться к горной ведьме – и заплатить за её помощь сколько потребуется.

Глава 16. Тэцудзи

Присоединяться к похоронной процессии принц не желал до последнего. Скорбные лица собравшихся проститься с покойной матерью Уми Хаяси пробуждали в душе слишком много болезненного и ещё не до конца отжившего – как и вид самого́ хрупкого тела, завёрнутого в белый саван. Он хотел, но не мог отделаться от мысли, что похожим образом выглядел бы Такаси, если бы безжалостное море отдало его тело горюющей семье…

Однако оставаться в опустевшей и тихой усадьбе Хаяси на растерзание собственным мрачным думам значило подвергнуть себя испытанию, которое Тэцудзи вряд ли сумел бы с достоинством преодолеть. И потому, стараясь ни у кого не мешаться под ногами, он держался рядом с Уми и монахом Ямадой – единственными, кто знал тайну принца и мог понимать его в зверином обличье.

Может, некоторые гости и задавались вопросом, что на похоронах делает чья-то ручная обезьяна, но никто не осмелился потревожить неуместными вопросами ни Уми, ни уж тем более её отца.

Тэцудзи хорошо знал, сколь многое говорят об отношении к людям брошенные искоса взгляды и то, каким тоном произносятся даже самые, казалось бы, преисполненные уважения приветствия и выражения «искреннего сочувствия в столь скоропостижной утрате». И потому видел: даже несмотря на случившееся в Ганрю и тот удар, который настиг клан Аосаки, Итиро Хаяси продолжают почитать и боятся сказать при нём лишнее слово. Должно быть, в своё время этот человек довольно потрудился, чтобы заработать авторитет не только в подобных… кругах, но и среди прочих горожан.

На протяжении всего пути никто не потревожил процессию. Никто не посмел злорадствовать над утратой, которую понесла семья главы клана якудза. Боль и горечь от потери близких уравняла всех, кто долгое время существовал по разные стороны жизни. Уравняла, чтобы после снова развести их дороги – на сей раз уже навсегда.

На подходе к святилищу Милостивого Владыки Сэйрю раздался звон храмового колокола, обозначивший начало часа козы[4]. Оговорённый с Ямадой срок, когда они должны были покинуть город, надвигался всё ближе, и Тэцудзи понимал: похороны могут значительно задержать их.

Монаха, похоже, посещали те же мысли. Он то с беспокойством поглядывал на Уми, которая молчаливо брела рядом – глаза её были сухими, но от их лихорадочного блеска даже Тэцудзи становилось как-то не по себе, – то косился на давно перевалившее за зенит солнце. Чем ближе оно склонялось к горной гряде, тем неотвратимее на Ганрю наползал вечер. А там уже было рукой подать и до празднования Обона – и до Хякки Яко, Ночного Парада Сотни Демонов.

С другой стороны, когда начнутся танцы, возносящие хвалу и благодарность почтенным предкам, будет легче ускользнуть из города незамеченными. Толпы на улицах наверняка отвлекут ведьму в белой маске, даже если она всё ещё искала их…

Стоило Тэцудзи вспомнить о том злополучном вечере в балагане, как его охватила дрожь. Только когда управляемые ведьмой горожане набросились на полицейских и якудза, принц осознал, почему его отец так ненавидел всё, что было связано с колдовством. Когда имеешь дело с настоящей запретной магией – настолько древней и по-настоящему жуткой, что кровь стынет в жилах, – со всей полнотой осознаёшь, насколько тщетны попытки одержать над ней верх. Лишь хитрость способна привести к победе – или же грубая сила.

Когда-то, взойдя на престол, молодой Тайга-но Ёмэй выбрал второй путь. К добру или к худу, но последствия этого решения ощущались до сих пор. С дозволения императора тайная полиция рыскала по всему Тейсэну и при неоспоримых доказательствах вины могла казнить кого угодно.

За красными воротами-тории, украшенными табличкой, где витиеватыми иероглифами было написано название святилища, их уже дожидался каннуси – не такой старый и седой, как Дзиэн, что шествовал с ними от самой усадьбы Хаяси, но всё равно в летах. Двое молодых послушников, стоявшие чуть поодаль, почтительно согнулись в поклоне.

– Да озарит ваш путь Великий Дракон, – прогудел каннуси, склонив голову в приветственном жесте. – И да оградит его милость от посягательств любого зла. Я, каннуси Хюго́, и мои ученики будем неустанно молиться об этом. – Скользнув взглядом по носилкам, на которых покоилось тело, он чуть отступил в сторону и приглашающе махнул посохом. – Мы ждали вас. Всё готово.

При этих его словах Уми заметно вздрогнула, но ничего не сказала и задерживать шествие не стала. Глаза её были совсем тусклыми, будто она погрузилась глубоко в безрадостные раздумья, а на лицо тихонько наблюдавшего за ней Ямады набежала тень тревоги.

Тэцудзи прекрасно понимал, что чувствовала Уми Хаяси. Когда-то ему пришлось побывать на её месте. Роскошное святилище Дракона-Покровителя Тейсэна не могло вместить всей толпы столичных жителей, которые жаждали проститься с безвременно ушедшим наследным принцем Тайга-но Такаси, и потому на окрестных улицах в день официальных похорон было не протолкнуться.

На короткий и мучительный миг Тэцудзи будто снова вернулся в тот день. Увидел суровый и бледный лик отца, который за всю церемонию не проронил ни слова. Услышал сдавленные сухие рыдания матери. Снова ощутил давящую пустоту в груди, от которой не мог толком вдохнуть.

Не было лишь тела, на которое можно бросить последний взгляд, чтобы проститься хотя бы с частью сожалений, от которых молодого принца ещё много недель после гибели брата мучила бессонница…

Перезвон медных колец на посохе каннуси Хюго заставил Тэцудзи вырваться из плена горестных воспоминаний. К тому времени вся процессия уже миновала павильон для омовений, где каждый из гостей прощальной церемонии окунул в воду руки и прополоскал рот, и, обогнув главный храм, украшенный резьбой, добралась до большой открытой поляны с затянутым ряской прудом. Прямо перед ним сложили погребальный костёр – далеко не первый, судя по тому, какой закопчённой и припорошенной пеплом оказалась земля вокруг.

Завёрнутую в белый саван покойную бережно водрузили на полагающееся место, и каннуси, замерев подле тела, начал читать молитвы, в то время как двое послушников принялись по кругу обходить кострище и поливать сухую древесину особой масляной смесью.

Ямада и каннуси Дзиэн не остались в стороне – и вскоре над черепичной крышей храма и старыми священными деревьями-сакаки поплыли три звучных голоса, печальная песнь которых причудливо вплелась в душное марево наступающей осени. Пожалуй, именно так мог бы звучать хор ну́э, если бы Тэцудзи хоть раз довелось услышать пение этих легендарных птиц, предвестников скорби и страданий.

Краем глаза Тэцудзи заметил, как крепко пальцы Уми вцепились в пояс. Заглянуть ей в лицо он не решился. Ему самому эта молитва рвала душу ничуть не меньше, чем молодой якудза. Шерсть на загривке встала дыбом, словно всё существо принца противилось неизбежности самой смерти, которой здесь, казалось, были пропитаны земля и даже воздух…

Но ничто не вечно в этом мире. Когда молитва была окончена, каннуси Хюго сделал знак послушникам. Те поднесли к кострищу заранее заготовленные факелы и подожгли дрова.

Залитое маслами дерево вспыхнуло быстро, и вскоре силуэт завёрнутого в саван тела поглотило неистово мятущееся пламя. Исходившее от огня марево заставило собравшихся отступить на несколько шагов. На покрасневших загорелых лицах выступили крупные жемчужины пота.

Лишь одна маленькая фигурка осталась недвижимой. Девочка, совсем невысокая и хрупкая – на вид ей можно было дать не больше пяти. И кто додумался оставить её без пригляда, да ещё и так близко к огню?

Однако, присмотревшись получше, Тэцудзи осознал свою ошибку. То оказался вовсе не человеческий ребёнок, а О-Кин – домовой дух усадьбы Хаяси, с которым ему довелось столкнуться вчера.

Ёкай, казалось, совсем не боялась ни пламени, ни искр, разлетавшихся во все стороны. Она стояла к Тэцудзи спиной, и потому он не видел её лица. Лишь дёрнулись несколько раз хрупкие детские плечики под расшитым цветами кимоно – и в следующий миг О-Кин исчезла, будто её здесь никогда не было…

Уми, стоявшая до того словно в оцепенении, проговорила чуть слышно:

– Что-то мне нехорошо, – её тихий надтреснутый голос был едва различим за треском пламени. Лишь по тому, как вздрогнул Ямада, снова занявший своё место подле Уми, Тэцудзи убедился, что ему не послышалось.

– Давайте я отведу вас к дому каннуси Хюго, – не растерялся монах. – Там вы сможете немного отдохнуть и дождаться, пока окончится погребальная церемония.

Уми слабо кивнула в ответ и принялась прокладывать себе путь сквозь толпу. Тэцудзи и сам был не прочь покинуть это пронизанное скорбью место и потому незамедлительно последовал за Ямадой, который не отставал от Уми ни на шаг.

Стоявший неподалёку Итиро Хаяси с нескрываемой тревогой покосился на дочь, но та лишь что-то тихо шепнула ему – и глава якудза отступил, не сказав ни слова.

Тэцудзи хмыкнул, наблюдая за этой сценой. Вздумай он уйти с похорон брата раньше положенного, отец наверняка собственными руками удавил бы его прямо в святилище. И даже вмешательство матушки не спасло бы. Хотя в ту пору подобному исходу он был бы только рад…

Как только костёр и окружавшая его похоронная процессия скрылись за густо разросшимися парковыми деревьями, Уми выдохнула с заметным облегчением. Да и Тэцудзи, признаться, вдали от треска пламени и его мерного жара почувствовал себя намного лучше. День и так выдался душным, а уж в мартышечьей шкуре принцу, пожалуй, приходилось намного тяжелее остальных. Стоило в очередной раз помянуть нелестным словом соломенную шляпу, по чьей вине он обретался в этом недостойном наследного принца облике.

Но прежде Тэцудзи хотелось укрыться в тени и выпить чего-нибудь – в такую погоду он не отказался бы от холодного чая. Наверняка на поминальном ужине в усадьбе Хаяси подадут такой, надо только набраться терпения.

Когда Уми опустилась на дощатый пол веранды, опоясывавшей скромный дом священника, Тэцудзи с нескрываемым удовольствием развалился рядом. Ямада ненадолго куда-то отлучился, но вскоре вернулся с черпаком, полным холодной воды из павильона для омовений.

– Пить эту воду я бы не советовал, – с сомнением покачал головой Ямада, заметив, каким жадным взглядом принц наградил черпак. – Но вот сполоснуть лицо и руки ею вполне можно. Станет легче.

Уми благодарно кивнула и приняла черпак из его рук. После умывания на лицо девушки и впрямь вернулась если не прежняя живость, то хотя бы её подобие. До того она была так бледна, что даже Тэцудзи, не питавшему к молодой якудза особо тёплых чувств, становилось не по себе.

Вернув черпак на положенное место, Ямада уселся рядом с Тэцудзи. Он не произнёс ни слова, но принц в очередной раз отметил, что весь облик монаха излучал спокойствие и надёжность – будто светился изнутри некоей благостной силой, способной усмирять разум и сердце.

Прежде Тэцудзи не доводилось столь продолжительное время общаться со служителями Дракона, и теперь он с удивлением отмечал, как разительно не похожи они на прочих жителей Тейсэна, будучи при этом такими же людьми со своими страстями, горестями и страхами. Будто бы они были изнутри намного крепче: словно вера в милость Владыки Сэйрю и впрямь придавала им сил.

Где-то поблизости заунывно принялась стрекотать цикада. По стволу старого дерева-сакаки пробежала белка, игриво взмахнув заметно полинявшим хвостом. Она шмыгнула в куст жасмина и спугнула стайку каких-то пичуг, которые возмущённо зачирикали и упорхнули прочь.

Жизнь вокруг шла своим чередом. Всё живое умирало и снова рождалось. Наверняка за этот день не в одном доме Тейсэна раздался истошный младенческий плач, которым новорождённые возвещали своё прибытие в этот мир – или же горестный крик того, кто потерял самого дорогого и близкого сердцу человека…

Всё рождается, умирает – и так по кругу. Настанет час, когда Тэцудзи похоронит своих родителей. Или, может статься, это им придётся проститься с обоими своими сыновьями, если Тэцудзи вдруг не суждено будет прожить долгую жизнь.

Перед внутренним взором снова возникла добрая улыбка брата, которую Тэцудзи не видел очень давно – и которую ему не доведётся увидеть больше никогда.

Тоска заметной болью отозвалась в сердце, и глаза защипало от подступивших слёз. Интересное он, наверное, зрелище будет являть собою: плачущий макак, утирающий влагу с красной киноварной морды.

Так что никаких слёз. Не в присутствии тех, кому по статусу не положено видеть слабость отпрыска императорского рода.

Принц украдкой покосился на Уми. Та неподвижно застыла, притянув согнутую в колене левую ногу к груди, и невидящим взглядом смотрела вдаль.

Тэцудзи ощутил заметный укол жалости. Он по себе знал, что теперь это горе всегда будет с ней, сколько бы ни минуло лет. Зияющая брешь в груди никогда не затянется до конца. Каждое воспоминание о том, кого уже не вернуть, будет взрезать только зажившую рану снова и снова, не давая шраму затянуться до конца.

Он от всей души хотел помочь Уми, но не знал, как поделиться этой испытанной на себе горестью, не показавшись навязчивым, – а потому предпочёл промолчать.

Тэцудзи горько усмехнулся этой неожиданной мысли. Сейчас отец, который всегда учил его говорить только когда есть что сказать, наверняка мог бы гордиться младшим из сыновей – пожалуй, впервые за всю его бесславную и недолгую жизнь…

– Вам обоим уже доводилось переживать это, да? – глухим от долгого молчания голосом заговорила Уми. – Поэтому не рассыпаетесь в пустых сожалениях… Кого вы потеряли?

– Старшего брата, – с неохотой хмыкнул Тэцудзи.

– Всех, – просто ответил Ямада.

Уми и Тэцудзи, словно по немой команде, повернулись к нему с невысказанным вопросом в глазах. На что Ямада лишь слабо улыбнулся:

– Отца я никогда не знал – он погиб ещё до моего рождения. А мать умерла сразу, едва успев наречь меня именем, которое я ношу до сих пор. Ни братьев, ни сестёр, ни прочей близкой родни у меня не было. Поэтому заботу обо мне взяла травница Рэйко, которую все в нашей деревне называли бабушкой. – Улыбка монаха стала шире, но в глазах появилась тёмная горечь, которой там прежде не замечалось. – Она была для меня настоящей семьёй, но однажды пришло и её время. Всё-таки она была стара, и в прошлом на её долю выпало много невзгод.

Уми чуть слышно шмыгнула носом и отвернулась. Тэцудзи же не сумел скрыть искреннего изумления:

– Да-а, друг мой, вот это потрепала тебя жизнь!

– Не то слово, – невесело усмехнулся Ямада.

– Всех нас потрепала, как выяснилось, – проворчала Уми, неловко поднимаясь с веранды. – Что ж, если никто не возражает, предлагаю вернуться домой. Сил моих больше нет тут сидеть. И да, – она вдруг замерла, словно обдумывая следующую фразу, а потом продолжила, в нерешительности почесав правое предплечье: – Спасибо вам… обоим.

Тэцудзи и Ямада промолчали, но Уми в ответе, похоже, и не нуждалась.

Прежде чем последовать за ней, принц успел разглядеть на вновь безмятежном лице монаха тень едва заметной улыбки. И у него самого на сердце стало чуть легче.

* * *

– Я хочу отправиться с вами, – заявила Уми, и Ямада, который только поднёс маринованный гриб ко рту, чуть не выронил палочки.

К тому времени они уже сидели на веранде усадьбы Хаяси. Вечерело. Дневная духота постепенно начала спадать. За приоткрытыми сёдзи в большой комнате разместились те, кто остался на поминальный ужин. Большую часть этих людей Тэцудзи видел в первый и наверняка последний раз в жизни – вряд ли ему когда-нибудь доведётся снова побывать в Ганрю, – но постоянных обитателей дома он уже успел запомнить в лицо.

Итиро Хаяси, поникший и бледный, но с нарочито бодрым оскалом, сидел во главе стола и чересчур много внимания уделял кувшину с вином. Кучерявая домоправительница Томоко исполняла обязанности хозяйки дома и неустанно следила за тем, чтобы у гостей не было недостатка в питье и закусках.

За несколькими низенькими столиками, поставленными в ряд, разместились бывалого вида люди с татуированными руками и грудью и холёные мужчины и юноши в дорогих кимоно, наверняка относившиеся к здешнему высшему свету. Женщин было немного: похоже, чьи-то жёны, дочери и даже матери. Казавшаяся древней старушка с белым платком, аккуратно покрывавшим седовласую голову, то и дело украдкой утирала глаза рукавом.

Тэцудзи вполглаза наблюдал за этим пёстрым сборищем, не забывая воздавать должное плошке с рисом и маринованными овощами. Когда ещё ему доведётся увидеть внутреннюю жизнь клана якудза, как не теперь, пускай и при столь трагичных обстоятельствах. Его спутники почти всё время сохраняли молчание. Ямада чинно трапезничал, а Уми вяло ковырялась в тарелке – похоже, кусок в горло не лез.

Но атмосфера на веранде резко изменилась после неожиданного заявления Уми. От изумления Тэцудзи чуть не поперхнулся остатками риса, которые до того усердно выскребал палочками со дна миски.

– Ты бы хоть подождала, пока я дожую! – справедливо возмутился он, но Уми не удостоила его и взглядом. Всё её внимание теперь было приковано к Ямаде, который, отставив миску в сторону, принялся расправлять несуществующие складки на своём одеянии.

«Тянет время», – понял Тэцудзи. Хотя по лицу монаха нельзя было прочесть и малой доли того, что творилось у него в голове, принц догадывался: Ямада поражён не меньше его самого.

– Могу я узнать, чем продиктовано ваше столь… неожиданное решение? – наконец, тщательно взвешивая каждое слово, произнёс Ямада.

– На это есть несколько причин. – Уми заметно понизила голос – должно быть, не хотела, чтобы её ответ достиг ушей сидевших в комнате. – Не буду вдаваться в подробности, но в случившемся в Ганрю за эти дни не последнюю роль сыграли мой отец и названный дядюшка. Столько лет лжи и тайного предательства не могли не прорваться, переполнившись отчаянием и болью, словно застарелая рана – гноем. И мама… После её смерти мне невыносимо здесь оставаться.

Уми вдруг резко замолчала и отвернулась, пряча глаза. Тэцудзи с пониманием хмыкнул. Желание поскорее оставить позади то, что причинило столько горя, не требовало особых разъяснений. Помнится, после смерти Такаси ему тоже хотелось сбежать куда подальше. В Дайсине и императорском дворце слишком многое напоминало об утрате, с которой он не мог смириться.

– Неизвестно, что ждёт Аосаки-кай дальше, – продолжала Уми, теребя рукав рубахи. – Как скоро сможет клан оправиться после бойни в балагане и предательства одного из ближайших сторонников отца, за которого я должна была выйти замуж. И сможет ли оправиться вообще.

Ямада молча внимал, опустив глаза. А Тэцудзи наконец догадался, чей разговор он подслушал вчера для Уми. Ну и ну, чутьё и впрямь его не обмануло! Тут оказались замешаны чувства, которым, похоже, больше никогда не суждено претвориться в жизнь.

– Но главная причина, по которой я бы хотела отправиться с вами, заключается всё же в ином. – Уми подняла голову и снова повернулась к ним. – Перед смертью мама успела снять сдерживающую печать с моей силы, которую наложила много лет назад, и теперь… Теперь я постоянно чувствую её. Это так… странно и непривычно. И мне страшно, что однажды я не смогу справиться с собственным даром и причиню кому-нибудь вред. Поэтому прошу вас, – в пронзительно-тёмных глазах Уми загорелся огонь, которого Тэцудзи там прежде не видел, и Ямада, словно заворожённый, уже не сумел отвести от них взгляда, – возьмите меня в ученицы!

С этими словами она склонила перед ним голову.

Уми не могла видеть лица Ямады, но Тэцудзи прекрасно разглядел затаённую надежду – и боль, промелькнувшие в глазах монаха и тут же потухшие, словно что-то прогнало их прочь. Выражение всегдашней безмятежности на лице монаха в одночасье сменилось каменной маской, словно Ямада боялся выдать хотя бы малую толику своих истинных чувств.

Но не успел принц задуматься над тем, что могла значить скрытность Ямады, как монах ответил:

– Ваше желание научиться лучше понимать и сдерживать свою силу достойно похвалы, однако…

– Неужели вы тоже откажете мне? – вскинулась Уми, не дав Ямаде договорить. – Кроме вас, мне больше не на кого рассчитывать. Каннуси Дзиэн уже отказал мне, а…

Тут она резко оборвала себя и так крепко стиснула челюсти, что губы побелели.

– Простите, – добавила Уми уже более спокойным тоном. – Мне не следовало говорить с вами подобным образом. Я лишь хотела… Вы – моя последняя надежда.

Она тяжело сглотнула и опустила глаза. Похоже, и впрямь устыдилась столь неожиданной вспышки – как и открытого признания собственной слабости и неуверенности.

Однако Тэцудзи не мог её за это винить. Он и сам, даже через много недель после гибели Такаси, был словно оголённый и кровоточащий кусок плоти, исходивший болью от малейшего касания даже самого лёгкого и ласкового ветерка.

– Я не в обиде, – примирительно кивнул Ямада. – Более того, я искренне благодарен вам за доверие. Для служителя Дракона передать свои знания и умения – величайшая честь и благо. Но путь к горе Такаминэ долог и полон тягот. А вы всё-таки… девушка, – проговорил он с некоторой застенчивостью, словно только недавно отметил эту особенность своей собеседницы.

– Уверяю вас, это не станет причиной задержек! – горячо и даже, пожалуй, слишком поспешно заверила его Уми. – Я куда выносливее, чем может показаться на первый взгляд, и хорошо стреляю: буду добывать дичь в дороге и смогу постоять за себя, если в том возникнет надобность.

– Весьма ценные навыки, – отметил Тэцудзи. – В пути могут пригодиться. К тому же вместе веселее, не правда ли?

Уми хмыкнула, а Ямада предпочёл воздержаться от комментариев. Но Тэцудзи столь холодное отношение к собственному заявлению ничуть не смутило. В конце концов, командовать их небольшим отрядом предстояло именно ему – ведь кто, как не наследный принц Тейсэна, лучше всех сумеет справиться с такой задачей?

– Уж чего-чего, а веселья в пути будет мало, – покачал головой Ямада и добавил, понизив голос почти до шёпота: – Каннуси Дзиэн предупредил, что духи наверняка начнут охотиться за Глазом. А это значит, мы будем в постоянной опасности. Днём и ночью.

Тэцудзи чуть не выронил пиалу с чаем, которую едва успел взять в лапы.

– И почему, позволь спросить, я слышу об этом только сейчас? – подбоченился он. – Как твой наследный принц я имею право знать, что нас ждёт в пути.

– Я не собирался понапрасну вас тревожить. Взяв обязательство сопроводить вас к Ямамбе, я принял на себя и ответственность за безопасность, – в прежде спокойном тоне монаха послышались несвойственные ему стальные нотки.

Тэцудзи хотел в красках описать, что он тоже должен осознавать все риски грядущего путешествия. Но Ямада не дал ему вмешаться и неумолимо продолжил:

– Помнится, я предупреждал вас, что дорога к убежищу Ямамбы не имеет ничего общего с увеселительной прогулкой. Будь у вашей проблемы иное решение, мы смогли бы обойтись и без вмешательства горной ведьмы. Поэтому и только поэтому я согласился нарушить данное Ямамбе слово и привести к ней чужака. А вот у вас выбор есть, – с этими словами монах принялся буравить Уми пристальным взглядом. – Когда мы покинем Ганрю, ведьма в белой маске наверняка отправится за нами, и в городе снова станет безопасно. Остаться здесь под защитой своей семьи и могущественного домового духа – самое разумное и здравое решение, которого я советую вам придерживаться. А что касается колдовства… Каннуси Дзиэн упрям, но, думаю, при должном упорстве вам удастся убедить его поменять своё решение.

Прежде Тэцудзи не приходилось слышать, чтобы Ямада говорил так много – и с такой горячностью. А потому принц слушал, разинув рот и даже позабыв о лепёшке, которой хотел завершить трапезу.

Но следовало отдать Уми должное: она с честью выдержала отказ. Хотя от Тэцудзи не ускользнуло, с какой силой она стиснула ткань хакама – на руке под светлой кожей аж проступили синеватые жилки.

Признаться, Тэцудзи тоже не ожидал от Ямады столь резкого и неожиданного отпора. Он чувствовал: монах чего-то недоговаривал, водил за нос их обоих, но в чём именно было дело, пока оставалось лишь догадываться.

Но надолго терпения принца не хватит. Рано или поздно он заставит Ямаду объясниться. Если он не сможет целиком и полностью доверять своему провожатому, ничего хорошего из их договорённости не выйдет.

– Благодарю вас за бесценное наставление, господин Ямада, – ледяным тоном Уми можно было заморозить целое горное поселение, но если Ямаду это и задело, на его лице ничего не отразилось. – Желаю вам и Его Высочеству счастливого пути. А теперь позвольте покинуть вас, меня ждут дела.

Так и не взглянув на них, Уми поднялась и зашагала прочь.

Тэцудзи открыл было рот, чтобы окликнуть её, задержать – да просто сделать хоть что-нибудь, чтобы не прощаться вот так, будто они друг другу совсем чужие. Но отчего-то все слова, которые в мыслях казались в высшей степени убедительными, так и не слетели с губ.

Похоже, привычка молчать и говорить своё веское слово только в случае крайней необходимости, которую в нём так старался воспитать отец, теперь сыграла с ним дурную шутку.

Когда спина Уми скрылась за углом дома, Тэцудзи накинулся на Ямаду:

– А теперь рассказывай, что случилось. И не смей ничего утаивать, это приказ твоего принца!

Ямада тяжело вздохнул и устало прикрыл глаза. Его могучие плечи заметно поникли, словно на них подспудно давил тяжёлый незримый груз. Неужели раскаивался в своих словах? Раз так, зачем тогда прогнал Уми?

У Тэцудзи голова шла кругом от полного непонимания происходящего. И это чувство ему совершенно не нравилось – как и неожиданная размолвка, которая так жёстко проредила их и без того небольшой отряд.

– Я лишь сделал то, что должен, – последовал тихий ответ. – А теперь давайте отыщем каннуси Дзиэна, попрощаемся с этим гостеприимным местом и отправимся восвояси. Мы и так задержались.

Глава 17. Уми

– Твою мать!

Уми в сердцах пнула угол своего комода и в следующий миг взвыла, когда большой палец правой ноги взорвался острой болью. На глазах выступили слёзы обиды и гнева, и Уми опустилась на татами, потирая ушиб.

Какого демона Ямада так разговаривал с ней? Будто она совершенно бесполезная обуза! Она же ясно дала понять, что не доставит проблем в дороге, что может сама о себе позаботиться! Так почему?!

Когда гнев и боль в пальце чуть поутихли, холодный и спокойный голос рассудка стал слышнее. Уми вдруг вспомнилась огромная крылатая тень, которую она случайно увидела тогда в домике покойного каннуси Кодо. Ямада ведь так и не рассказал ей всей правды, сославшись на какую-то страшную тайну, которую намерен был сохранить любой ценой.

И сегодняшняя столь несвойственная монаху резкость лишь подтверждала внезапную догадку Уми. Ямада неспроста отказался учить её и брать с собой к горной ведьме. О чём он умолчал и какие цели преследует на самом деле?

И, что важнее, знает ли о крылатой тени принц Тэцудзи?

Ямада внушал ей симпатию с самой первой их встречи. Высокий и крепко сложённый детина, вызывающий невольный трепет, но тихий и спокойный нравом – слишком уж яркий контраст являло собой внешнее и внутреннее, чтобы сочетание казалось естественным.

Одним демонам ведомо, что на самом деле таилось у Ямады на душе и какие тайны хранило его прошлое. Уми с горечью поняла, что практически ничего не знала о монахе.

Но подобным её было не испугать: у каждого в клане Аосаки за душой могло скрываться самое тёмное, что только есть в человеке. Но в тот день она решила рискнуть и доверилась монаху – и, как выяснилось, не прогадала. Именно Ямада согласился помочь, когда она в отчаянии раздумывала, как избавиться от неожиданно свалившегося на голову проклятия. Помог освободить ёкаев в балагане и дать отпор одурманенным горожанам, которые набросились на служащих тайной полиции и братьев клана Аосаки. Бродил вместе с ней по ночному Ганрю в поисках Бога Дорог…

Так что же, демоны его раздери, случилось теперь?

Ямада ясно дал понять: с собой её они не возьмут. Желал ли он и вправду уберечь её или же за его словами крылся иной мотив?

Да плевать! Гадать над причинами поступка Ямады можно хоть до скончания века, но у неё попросту не было столько времени. Когда Уми требовалось чьё-либо разрешение, чтобы осуществить задуманное? Порой даже отец и дядюшка Окумура были ей не указ – что уж говорить о монахе, который не был ей даже другом?

От этой мысли сердце болезненно ёкнуло, и Уми крепко поджала губы. Кто помешает ей последовать за монахом и принцем тайно и добраться до логова Ямамбы вместе с ними, а потом попроситься в ученицы к самой горной ведьме?

Уми чуть в голос не расхохоталась от мысли, которая теперь уже не казалась столь безумной, как поначалу. Каннуси Дзиэн точно не станет её учить, в этом Уми была уверена, и потому от разговоров толку не будет. В одном Ямада прав: старик упрям и вряд ли передумает просто потому, что Уми попросит его ещё раз и сошлётся на безвыходность своего положения.

Она терпеть не могла упрашивать людей, и потому в игорном доме ей порой приходилось несладко, особенно когда попадались несговорчивые и склочные гости. Но горная ведьма – дело другое. Какой бы старой и сварливой Ямамба ни оказалась, не прогонит же она взашей новоявленную ученицу? Которая к тому же, как недавно выяснилось, потомок рода Дайго в придачу.

Немного ободрённая этой мыслью, Уми выдвинула один из ящиков комода и ненадолго замерла над ним. У неё заметно начали подрагивать руки: лишь теперь до неё дошло, что она собиралась сделать.

На что именно с таким трудом решилась.

Уйти из дома. Поступить в ученицы к горной ведьме, о которой по округе ходили толки один странней – и страшней – другого…

Уми замотала головой, усилием воли заставляя мятущиеся в голове мысли затихнуть хотя бы на время. Сейчас нельзя поддаваться слабости. Разве она не решила всё, сидя на веранде домика каннуси, пока тело её матери пожирал огонь?

Она не сможет оставаться здесь. Не сумеет без стыда смотреть людям в глаза, зная, что ведьму Тё в город привели её отец и дядюшка Окумура. Хоть и неспроста говорят, что у якудза нет ни совести, ни чести – Уми не могла отрицать, что руки градоправителя Ганрю и главы клана Аосаки были по локоть в крови, – но всё же с тем, что произошло с матерью и Дзёей, она никогда не сможет примириться.

А ещё ей позарез нужно было начать обучение запретному колдовству, чтобы сила ненароком не выдала её. Снова попадаться тайной полиции в планы Уми точно не входило. Слишком свежи оставались воспоминания о неприятной встрече с господином Ооно…

Но для начала стоило подумать над тем, как покинуть усадьбу Хаяси, не вызвав ни у кого подозрений. Отцу и остальным сегодня было явно не до неё, но по-хорошему следовало получить фору хотя бы до утра следующего дня. Наверняка отец так просто не смирится с её самовольным бегством и направит погоню.

Уми покосилась на летнее кимоно нежно-зелёного цвета, с вышитыми на подоле горами и рекой, которое дожидалось её на вешалке-ико́. Можно притвориться, что она отправилась на танцы по случаю Обона – бон-одо́ри. Тогда до самого позднего вечера её точно не хватятся.

Пожалуй, так она и поступит. В сложившейся ситуации на большее и рассчитывать не стоило.

Отогнав от себя все мысли о том, что может статься в случае, если её постигнет неудача, Уми сбросила одежду, в которой была на похоронах матери, и принялась облачаться в кимоно, которое наверняка Нон собственноручно постирала, а затем как следует просушила и сшила.

При мыслях о Нон сердце сжалось от тоски и осознания скорой разлуки. Невольная соучастница её каверз, Нон наверняка будет скучать по обществу своей молодой госпожи. Как и Томоко, на руках которой Уми, можно сказать, выросла. Надо бы отыскать их и попрощаться – само собой, так, чтобы они ни о чём не догадалась раньше времени…

Только как следует расправив рукава одеяния, Уми осознала, что попала в глупейшее положение из всех возможных. Она не сможет сама завязать пояс!

Ну и ну, будь же проклята всеми демонами Хякки Яко её рассеянность! Похоже, придётся снова переодеваться и идти как есть. Но тогда нужно как можно скорее придумать другую легенду. Ямада и Тэцудзи не станут дожидаться, пока она решит здесь все дела, и покинут Ганрю. А отец ни за что не поверит, что она отправилась на бон-одори в столь неподобающем виде…

Вдруг спины коснулись чьи-то небольшие ладони, прервав поток ударившихся в панику мыслей, а затем кто-то несколькими выверенными и ловкими движениями завязал пояс.

Уми обернулась. О-Кин исподлобья смерила её тяжёлым взглядом. Ёкай появилась, как всегда, тихо и неожиданно, но Уми искренне обрадовалась ей. Не хотелось уходить, не попрощавшись.

О-Кин такого точно не заслуживала.

– Спасибо, – сдержанно поблагодарила её Уми. Она мельком видела дзасики-вараси на похоронной церемонии и теперь не знала, как подступиться к ней.

Не она одна сегодня лишилась дорогого и близкого человека…

– Куда-то собираешься? – как ни в чём не бывало поинтересовалась О-Кин, но Уми не сумела обмануть нарочитая беззаботность её тона.

– Скоро начнётся бон-одори, – в подтверждение своих слов Уми помахала плоским веером, расписанным изящными хризантемами. – Ты же знаешь, как я его люблю.

О-Кин тяжело опустилась подле низенького столика, и Уми последовала её примеру.

– О-Кин слышала ваш разговор на веранде, – теперь в тоне ёкай прорезалась неприкрытая усталость. – И О-Кин слишком хорошо тебя знает, чтобы понять: так просто от задуманного ты не отступишься. Так что прибереги эти уловки для своего отца – Владыка свидетель, они тебе могут ещё понадобиться. Скажи только, ты хорошо подумала?

Уми кивнула, постаравшись вложить в этот жест всю свою решимость.

– Ясно, – покорно понурила голову дзасики-вараси. – Тогда О-Кин придётся отпустить тебя. Только дай слово, что вернёшься.

– О-Кин…

– Обещай! – воскликнула она, и в её тёмных глазах вдруг заблестели слёзы. Зрелище это было столь редким, что Уми опешила от неожиданности и печали, которая вдруг глухой болью отдалась в груди.

– Даю слово, – сдалась Уми. – Но когда и при каких обстоятельствах это случится, я не…

Но ёкай не дала ей закончить.

– О-Кин довольно и этого. Раз ты считаешь, что так будет лучше, О-Кин не станет препятствовать… Хотя будет очень скучать, – ёкай промокнула глаза рукавом кимоно, но тут же встрепенулась, словно вспомнив о чём-то крайне важном. – Ах, ты непременно должна взять с собой это!

С этими словами дзасики-вараси вынула из рукава шпильку-кандзаси на позолоченных ножках и протянула ей.

Со смертью матери и освобождением Дзёи из тюрьмы Уми совсем позабыла о ней. Дрожащими пальцами она стиснула украшение. Во сне мать говорила, что эта шпилька – семейная реликвия, принадлежавшая роду Дайго. Страшно подумать, насколько ценной она была на самом деле.

Чтобы не потерять кандзаси во время танцев, Уми надёжно припрятала её в складках пояса.

– Никто не должен узнать о ней, особенно ведьма, – последнее слово О-Кин, казалось, выплюнула бы, если бы могла.

– Уж она-то точно последняя, с кем я намереваюсь встретиться, – хмыкнула Уми.

Но О-Кин, вопреки ожиданиям, даже не усмехнулась.

– Времени у тебя немного, так что собирайся, – поторопила она и бросила Уми невесть откуда взявшуюся заплечную суму. – Красавчик-монах, обезьян и старый каннуси вот-вот покинут усадьбу, и тебе ещё нужно будет их нагнать.

Уми поразилась тому, с какой лёгкостью О-Кин догадалась о её плане последовать за Ямадой и Тэцудзи. С другой стороны, это решение было самым простым и очевидным, ведь без помощи Ямады никто не доберётся до убежища горной ведьмы. Так что О-Кин права: Уми следовало поспешить, если она не хотела остаться ни с чем.

И она принялась за дело, мысля как никогда холодно и ясно. Уложила в суму несколько смен одежды и одно подбитое ватой кимоно – даже в начале осени на перевалах мог выпасть снег, и к таким внезапным переменам погоды следовало быть готовой. Обычные женские кимоно Уми оставила без внимания: они ей вряд ли понадобятся. В дороге куда уместнее будет выдать себя за юношу. Хотя за последние годы разбойников в окрестных лесах стало куда меньше, чем прежде, когда влияние клана Аосаки было не столь крепким, вероятность встретиться с ними на узких горных трактах всё же оставалась.

Следом за одеждой Уми положила в суму патронташ и лакированную шкатулку, которые извлекла с самого дна ящика комода. С виду шкатулка ничем не отличалась от своих товарок, в которых хранились нити и иглы для рукоделия, но в действительности это был набор по уходу за револьвером – прошлогодний подарок дядюшки Окумуры. Прожив всю жизнь среди якудза, Уми не понаслышке знала, что добротное оружие, которое всегда держишь под рукой, не единожды может спасти тебе жизнь.

Беглым и привычным взглядом Уми осмотрела револьвер. Полностью заряжен, ствол хорошо прочищен, спусковой крючок не заедает. Она очень надеялась, что оружие ей в ближайшее время не понадобится, но всё равно уложила его на самом верху сумы. На всякий случай.

Самую нелёгкую задачу Уми оставила напоследок. Умница О-Кин уже разложила на низеньком столике лист бумаги, кисть и тушечницу, а потом склонилась над шкатулкой с рукоделием и принялась то распутывать нитки, то снова сматывать их в клубок.

С тяжёлым сердцем Уми взяла в руки кисть – но слова вдруг полились сами собой, словно только и ждали подходящего мгновения.

«Отец, когда вам в руки попадёт это письмо, я буду уже далеко от Ганрю. Мне нужно время, чтобы принять дар, доставшийся от матери, – а пока в нашем городе пребывают особые гости, это сопряжено с большой опасностью для семьи. Надеюсь, когда я буду готова вернуться, вы позволите мне снова стать частью семьи. Если же этого не случится, значит, такова моя судьба. Я приму любое ваше решение, но прошу только об одном: не ищите меня. Не тратьте понапрасну время и силы братьев клана Аосаки. Они сейчас намного нужнее самому Ганрю и его жителям.

Осмелюсь попросить вас: не забывайте оставлять подношения домовому духу и молиться за маму. Я тоже буду молиться – и надеюсь, что в пути Великий Дракон убережёт меня и нам снова доведётся свидеться».

Подписываться Уми не стала: отец и без того узнает её почерк с первого же иероглифа.

Дождавшись, пока чернила высохнут, Уми сложила письмо и протянула его О-Кин.

– Прошу тебя, подложи его на стол отцу в подходящий момент – но так, чтобы оно не попало не в те руки.

Дзасики-вараси молча кивнула, и письмо исчезло в расшитом цветами рукаве кимоно. Потом ёкай хлопнула в ладоши, её силуэт скрылся в пёстром вихре – и в следующий миг на месте крохотной О-Кин сидела стройная молодая красавица, в тонком лице которой смутно угадывались знакомые черты.

– Это… – у Уми натурально отвисла челюсть от одного только взгляда на нечеловечески притягательную красоту ёкай.

– Всего лишь один из обликов О-Кин, не обращай внимания, – делано отмахнулась дзасики-вараси. – О-Кин хочет проводить тебя до окраин города, а сделать это будет намного проще в человеческой личине.

С этими словами она изящно поднялась и подхватила заплечную суму с такой лёгкостью, будто та ничего не весила.

– И должен же кто-то незаметно вынести твои вещи из дома и собрать на кухне еды в дорогу, пока ты будешь прощаться со всеми, – напоследок подмигнула ёкай – и была такова.

Уми только и оставалось, что шумно вздохнуть, признавая правоту О-Кин. И за какие заслуги ей досталась такая понимающая и предусмотрительная подруга, одному Дракону ведомо…

* * *

К тому моменту, когда Уми снова спустилась в приёмную отца, где сегодня устроили поминальный ужин, все гости уже разошлись – даже бабушка Абэ, с которой она успела перемолвиться лишь парой слов. Ямады, Тэцудзи и каннуси Дзиэна нигде не было видно, и это наполнило сердце Уми тревогой, но по зрелом размышлении она прикинула, что сможет нагнать их у окраины Ганрю. Им придётся перебраться на другую сторону реки Ито в Фурумати, старую часть города. А оттуда в горы вела всего одна дорога. Разминуться им точно не удастся.

Ободрённая этой мыслью, Уми остановила свой взгляд на единственном человеке, который по-прежнему оставался в комнате. Отец задумчиво склонился над чаркой с вином. Лишь оказавшись рядом с ним и ощутив вязкий алкогольный дурман, Уми поняла, что он был пьян.

Скривившись от досады, она опустилась напротив него. Уми не знала, в ком была разочарована больше: в отце, который в такой день не смог сдержаться и поддался слабости, или в себе – за то, что была занята мыслями о побеге и не уследила за его обильными возлияниями.

С другой стороны, от кого она унаследовала своё упрямство, как не от Итиро Хаяси? Вряд ли Уми удалось бы убедить его остановиться, особенно при гостях, в присутствии которых негоже поучать родного отца.

Так что прочь все сожаления! Отец сейчас здесь, перед ней, живой и здоровый – пускай и пьяный. Быть может, наутро он и не вспомнит об их прощании, но это уже не имело значения. Уми не смогла бы уйти, не увидев его напоследок. Единственного близкого человека, который у неё ещё остался…

– А-а, вот и ты. – Глаза отца блестели ярче обычного, а на щеках горел нездоровый румянец. – Как тебе к лицу эт-то кимоно, ты бы з-знала…

Он крякнул и собрался было долить себе ещё вина, но Уми мягко перехватила кувшинчик из непривычно слабых пальцев и наполнила чарочку. Раз отец уже пьян, от ещё одной точно не случится беды.

– Заб-ботливые дети – отрада для родителей, – с назидательным видом изрёк отец и разом опрокинул в себя всё налитое. – Ос-собенно когда этих самых родителей стало ровно вп-половину меньше.

Уми замерла, надеясь, что отец был слишком занят поиском кувшинчика, который она ему так и не вернула, и потому не заметит, как у неё задрожали руки.

– Куда собр-ралась такая красивая? – отец навалился локтями на столик, чтобы наклониться к ней поближе.

– На бон-одори, – степенно ответила Уми. – А вам следует пойти и отдохнуть. Сегодня был… тяжёлый день.

– Эт верно. П-пожалуй, так и сделаю, – рьяно закивал отец, отчего Уми стала всерьёз опасаться, не закружится ли у него голова.

– А ты давай не допоздна, – погрозил он ей пальцем, когда ему наконец удалось более-менее твёрдо встать на ноги.

– Разумеется, – растянула она губы в искусственной улыбке, которая не обманула бы Итиро Хаяси, будь он трезв. Но заметно окосевший от выпитого отец подвоха так и не заметил.

Убедившись, что он благополучно добрёл до своей спальни, Уми поспешила наружу, стараясь не обращать внимание на дурное предчувствие, ледяным обручем сковавшее сердце.

Предчувствие, что эта их встреча с отцом была последней…

У ворот для прислуги, где они с О-Кин условились встретиться, Уми столкнулась с Нон, которая при виде неё удивлённо всплеснула руками.

– Когда вы успели переодеться? – на лице Нон читался явный укор. – Отчего не позвали меня?

– Хотела сама научиться завязывать пояс, – не поведя бровью соврала Уми.

Нон с недоверием заглянула ей за спину, и её глаза расширились от изумления.

– Надо же, какой изящный и ровный получился бант! – поразилась она.

В этот миг со стороны кухни показалась О-Кин в своём новом обличье. Рядом с ней семенила Томоко, не сводя с лица ёкай сияющего от восхищения взгляда.

И Уми прекрасно понимала её чувства: она и сама до сих пор не могла привыкнуть к столь ослепительному облику дзасики-вараси. Хотя по зрелом размышлении Уми всё же стала склоняться к выводу, что О-Кин наслала на Томоко лёгкие дурманящие чары, чтобы у бдительной домоправительницы не возникло вопросов, откуда здесь взялась эта незнакомая красавица.

Не зная, подействуют ли чары ёкай и на Нон тоже, Уми поспешила отвлечь служанку:

– А почему ты в своём обычном кимоно? Разве не собираешься на бон-одори?

– Да какое там, – Нон не сумела сдержать тяжёлого вздоха. – Госпожа Ёсида никого не отпустит, пока не перемоем всю посуду за гостями и не закончим уборку.

Не успела Нон бросить удивлённый взгляд в сторону подошедшей О-Кин, как ёкай что-то тихо шепнула. Глаза служанки будто подёрнулись лёгкой дымкой, которая в следующий миг развеялась, не оставив и следа.

На бестолково топтавшуюся рядом Томоко Нон так и не взглянула. Домоправительница ответила ей тем же, не сводя полного раболепного обожания взгляда с О-Кин.

– Хватит прохлаждаться, – пожурила служанку ёкай. – Иди и принимайся за работу.

– Конечно, госпожа, – безжизненным тоном ответствовала Нон и, словно кукла из уличного театра, послушно зашагала в сторону усадьбы.

– И ты тоже иди, дорогая, – О-Кин мягко подтолкнула следом Томоко. – Иначе эти бездельницы и до часа крысы не управятся.

– В самом деле. – Глупейшей улыбки на лице домоправительницы Уми видеть ещё не доводилось. Но она всё же была рада встретить и её, и Нон – пускай они обе вряд ли запомнят эти минуты.

– Что ты с ними сделала? – укоризненно покачала головой Уми, провожая взглядом спину удалявшейся Томоко.

– Всего лишь маленькое внушение, ничего страшного, – отмахнулась О-Кин. – На них это никак не скажется, но зато они забудут, что видели тебя у ворот для прислуги. А теперь поспешим, – добавила ёкай, подхватив Уми под локоть, и чуть ли не силой потащила за собой.

Заплечной сумы нигде не было видно, но особого беспокойства на этот счёт Уми не испытывала. Наверняка О-Кин как-то умудрилась уменьшить её и спрятать за пояс или в рукав с помощью своей магии. Ёкай не раз так делала, когда у неё было дурное настроение и она прятала от Уми вещи.

О-Кин уверенно шагала вперёд – настолько быстро, насколько позволяло двигаться кимоно. Будто бы точно знала, какой дорогой следовали Ямада и остальные. Об этом Уми и спросила О-Кин, чтобы хоть как-то заполнить повисшую между ними тишину, которая казалась ещё более давящей на фоне празднично гудящего города.

Вечер был ясным и безоблачным. В надвигавшихся на Ганрю сумерках ясно белели три вершины Санхо, которые казались как никогда близкими. Но Уми их цвет живо напомнил одеяние ведьмы и погребальный саван, в который завернули тело матери, и потому девушка поспешила отвести взгляд.

– О-Кин чувствует, – наконец ответила дзасики-вараси. Она умудрялась ловко лавировать в толпе, никого не задевая и не давая при этом встречным прохожим оттоптать полы кимоно. – Красавчик-монах пахнет до того соблазнительно, что О-Кин отыщет его везде, как бы хорошо он ни спрятался.

При других обстоятельствах Уми не удержалась бы от колкости в адрес любвеобильной ёкай, но на этот раз ей было не до смеха. Недавняя размолвка с монахом всё ещё тяжёлым грузом давила на сердце, а обида по-прежнему поднимала свою ядовитую голову при одном лишь упоминании имени Ямады.

Поэтому Уми поспешила выбросить все мысли о нём из головы. Невзирая на случившееся, она намеревалась насладиться праздником. Кто знает, когда ей снова выпадет такая возможность?

И Уми принялась глазеть по сторонам, с затаённой радостью в сердце отмечая, как похорошел родной город.

Ганрю и впрямь словно очнулся от дурного сна. Над улицей плотными гроздьями висели бумажные фонарики. У ворот каждого дома стояли жаровни, в которых приглашающе танцевало пламя – путеводный огонёк для душ почтенных предков, которые сегодня удостаивали своим прибытием мир живых. Празднично наряженные толпы, словно пёстрые воды, стекались по улицам в Фурумати, где совсем скоро начнётся бон-одори.

И Уми с О-Кин были частью толпы – этого многоликого и многоголосого существа, которое неустанно двигалось вперёд.

Но когда на глаза попалась знакомая фуражка, над козырьком которой блеснул свернувшийся кольцами дракон, праздничное настроение Уми развеялось без следа.

Тайная полиция всё ещё искала Дзёю, и Уми очень надеялась, что старый друг успел выбраться из города до начала праздничного шествия. Да, в толпе затеряться легко, но риск попасться тайной полиции всё равно оставался слишком велик…

Когда они преодолели мост Нагамити, где и в обычные-то дни было не протолкнуться, а уж в первый день Обона и подавно, вдалеке показалась деревянная вышка, установленная прямо на большом перекрёстке, на которой уже сидели музыканты. Она не была столь высокой, как пожарные вышки, но это ничуть не мешало звукам праздничной музыки разноситься по всей округе. Гулко стучал барабан, задавая ритм биения огромному сердцу всего Ганрю. Надрывались флейты, будто старались успеть за одной им ведомой мелодией и перегнать друг друга.

Первые танцующие уже окружили вышку плотным кольцом, и сердце Уми невольно затрепетало от радостного предвкушения. Танцевать она никогда не любила, но бон-одори был случаем особым. Тут не требовалось изящества и выверенности движений. Бон-одори был наполнен благодарностью почтенным предкам: за жизнь, которую они подарили потомкам, за заботу о близких даже после своей кончины.

И сегодня Уми особенно сильно хотелось станцевать – хотя бы немного, чтобы отблагодарить маму и в очередной раз попросить у неё прощения за то, что была для неё плохой дочерью. За то, что усомнилась в ней и посмела сказать те слова, за которые до сих пор испытывала мучительный стыд.

Да и другого пути у них с О-Кин всё равно не было. Дорогу перегородили танцующие, которые в несколько рядов окружили вышку с музыкантами. Чтобы отправиться дальше и нагнать монаха, каннуси и Тэцудзи, им придётся вместе с толпой празднующих добраться до другого конца улицы.

– А вот и они! – радостное восклицание О-Кин заставило Уми вынырнуть из размышлений и проследить за взмахом расшитого пионами рукава.

Уми вгляделась в толпу внимательнее и почти сразу увидела приметную фигуру Ямады, на плече которого мерно покачивался обезьян. Рядом промелькнула и знакомая чёрная шапочка каннуси Дзиэна…

Не успела Уми и слова сказать, как О-Кин уже затянула её прямиком к танцующим.

– За ними! – скомандовала ёкай, растянув губы в шальной улыбке. Она наклонилась к Уми почти вплотную, и её тёплое дыхание защекотало щёку. – Только смотри не попадись на глаза нашему красавчику. Вот когда выйдете за пределы Ганрю, тогда другое дело. Он не допустит, чтобы ты попала прямо в лапы Хякки Яко, смирится, и ты отправишься в путь вместе с ними, как и хотела.

Уми лишь кивнула: в горле вдруг стало сухо. Стоит только выйти из города, дороги назад уже не будет.

Она вынула из-за пояса плоский расписной веер и усилием воли заставила себя подстроиться под неспешный шаг других танцующих.

Всё обязательно получится. Она справится.

О-Кин танцевала рядом и ободряюще подмигивала, стоило их взглядам встретиться. Уми в очередной раз порадовалась, что ёкай отправилась с ней. Без поддержки О-Кин та решимость, которая охватила её после похорон матери, могла заметно поугаснуть. Не хватало ещё малодушно вернуться домой сразу после бон-одори!

Нет уж, раз решила, надо идти до конца. Разве не этому всегда учили её отец и дядюшка Окумура?

Стоило лишь вспомнить о дядюшке, как в толпе неподалёку мелькнуло до боли знакомое лицо. Она замерла, поражённая увиденным. И если бы не О-Кин, которая мягко подтолкнула в спину, на Уми непременно наткнулись бы те, кто шёл позади.

– Да погоди же ты! – Уми отмахнулась от О-Кин, вертя головой и безуспешно пытаясь отыскать того, кто уже исчез среди шумной толпы танцующих. – Я только что видела Дзёю!

– Да быть того не может, – неверяще покачала головой ёкай. – Скорее всего, ты обозналась. Это немудрено: тут полно народу.

Слова дзасики-вараси звучали здраво, но на душе у Уми всё равно было неспокойно.

– Но я уверена, что это он. – Она прикрыла лицо веером, чтобы скрыть от возможных любопытствующих обеспокоенность, которая могла показаться неуместной на празднике.

Что Дзёя здесь забыл? У него было достаточно времени, чтобы выбраться из Ганрю, – они с Богом Дорог стольким рисковали, чтобы дать ему эту возможность! Неужели…

Страшная мысль обрушилась на Уми, словно ком снега, упавший с балки крыши прямо за шиворот. Похоже, Дзёя и не думал покидать город, а решил продолжить поиски Глаза Дракона – ведь теперь он точно знал, где следует искать!

Ямада предупреждал её, а она не послушала, слепо веря, что не сможет Дзёя оказаться настолько вероломным, чтобы дерзнуть нарушить клятву, данную на имени самого Владыки…

Уми нахмурилась. Мысли её снова и снова возвращались к чудовищной догадке. Быть может, Дзёя с самого начала был с ведьмой Тё заодно, и она поможет ему избежать кары, которая неминуемо ждёт клятвопреступника. Уми уже ничему не удивится. Он провёл её, провёл так легко, потому что она, похоже, сама рада была обмануться… Дура!

Демоны Хякки Яко, да она собственными руками открутит Дзёе голову, если её подозрения подтвердятся!

– Дай-ка суму, – сдавленным от горечи голосом попросила Уми.

– Зачем она тебе? – изящные брови О-Кин поползли вверх.

– Мне нужен револьвер.

Больше вопросов ёкай задавать не стала. Убедившись, что на них никто не смотрит, она отцепила от пояса костяную фигурку-нэ́цкэ, изображавшую маленького ёкая с увенчанной рожками головой и большим узлом за спиной.

Стоило нэцкэ коснуться ладони О-Кин, как оно тут же превратилось в заплечную суму. Ёкай быстрым хищным движением сунула руку внутрь, и в следующий миг заплечная сума снова приняла облик костяной фигурки. А в тонких изящных пальчиках О-Кин сжимала револьвер в карманной кобуре.

Неуклюже прикрывая оружие веером, Уми спрятала его в правом рукаве, придерживая за рукоять. Теперь, когда она окончательно разуверилась в благоразумии старого друга, предчувствие настойчиво твердило, что револьвер может понадобиться. И притом совсем скоро.

Сама того не осознавая, Уми прибавила шаг, обгоняя шедших впереди танцующих. Больше она не делала вид, что танцует, цепким взглядом выискивая в толпе лицо Дзёи – или деревянный безжизненный лик ведьминой маски. Госпожа Тё наверняка тоже была поблизости – выжидала подходящего момента, чтобы наброситься, словно оголодавший хищный зверь…

О-Кин спешила следом, провожаемая недовольными взглядами, а то и ворчанием. Но она лишь с досадой отмахивалась от негодующих танцоров.

– Что ты задумала? – голос ёкай звенел от нескрываемой тревоги, которую не могла заглушить даже музыка.

– Я знаю, почему он не ушёл, и остановлю его. – Уми стиснула рукоять револьвера так, что пальцам стало больно. – Остановлю, чего бы мне это ни стоило.

О-Кин порывалась что-то сказать, но Уми неумолимо продвигалась вперёд, подгоняемая лишь одной мыслью: «Только бы не опоздать…»

Им удалось догнать остальных намного быстрее, чем рассчитывала Уми. Ямада и каннуси Дзиэн шагали рядом: они только-только отделились от круга танцующих и теперь прокладывали себе дорогу сквозь толпу новоприбывших горожан, которым хотелось принять участие в бон-одори. Остановившись у близстоящего торгового дома, Дзиэн протянул Ямаде знакомый Уми бумажный фонарик с деревянным каркасом… Бура!

Уми бросилась к ним, локтями расталкивая танцующих. Она позабыла и об обиде на монаха, и о том, что до последнего собиралась следовать за ними незаметно. Довлевшее над ней осознание, какая опасность могла грозить им всем в лице одержимого жаждой колдуна-отступника, перевесила все прежние доводы в одно мгновение.

Принять из рук каннуси фонарик Ямада так и не успел. Уми возникла рядом с ним, и он, явно не ожидавший её появления, вздрогнул.

О-Кин не отставала ни на шаг: Уми спиной ощущала близость подруги, и это придало ей решимости.

– Он здесь! – Взгляд Уми перескакивал с одного изумлённого лица на другое. – Будьте начеку!

– О ком речь? – Тэцудзи первым сумел справиться с шоком и нарушить молчание.

– Похоже, обо мне, – раздался за спиной знакомый вкрадчивый голос.

Глаза Ямады резко сузились. Один широкий шаг – и наконечник его посоха уткнулся прямо в основание шеи Дзёи.

Нобору, возникший за спиной своего хозяина словно из ниоткуда, бросился было к Ямаде, но Дзёя остановил помощника одним лишь взмахом руки. Взгляд его всё так же был прикован к окаменевшему лицу монаха: они с Ямадой словно играли в некое жутковатое подобие гляделок.

Тревожно звякнули медные кольца. Дзиэн чуть слышно охнул, прижимая к груди Бура, который что-то тихонько мурлыкал себе под нос незнакомым мелодичным голосом, будто всё происходящее вокруг его ничуть не касалось.

Тэцудзи спрыгнул с плеча Ямады и, оскалившись, прижался к ногам каннуси, словно искал у старика защиты – или же сам желал встать между ним и опасностью.

О-Кин молча наблюдала за происходящим, но от Уми не укрылось, как ёкай сделала едва заметный шаг в её сторону. Хотела быть рядом, если вдруг что-то пойдёт не так…

– Полегче, монах. – Дзёя небрежным движением попытался было отвести посох, но тот не сдвинулся с места. Как и его хозяин, который не сводил с колдуна-отступника прищуренных глаз.

– Тебе не следует быть здесь, – рокочущий голос Ямады оставался спокойным, но в нём уже слышалась надвигавшаяся угроза.

– Я нахожусь ровно там, где до́лжно. – Дзёя смерил его холодным взглядом и в следующий миг посмотрел на Уми. – Я пришёл помочь. Она уже близко, и в одиночку вам с ней не справиться.

И тут, словно в подтверждение его слов, на противоположном конце квартала раздался чей-то истошный протяжный крик, прорвавшийся даже через музыку. Пролетев над всем Фурумати, словно дурное поветрие, он замер. А следом умолк мерный гул барабана и одна за другой затихли флейты.

Танцующие вокруг деревянной вышки остановились. Кто-то изящно изогнул руку с цветастым плоским веером, кто-то занёс ногу, собираясь сделать следующий шаг. На лицах многих застыло изумление. И лишь в глазах стоявшей у стены торгового дома Уми и её спутников отражался так и оставшийся невысказанным страх.

Они всё-таки не успели, и столкновения с ведьмой не избежать. Чем ещё, как не приближением колдуньи из балагана, можно объяснить этот казавшийся столь чуждым праздничному городу крик, чьё эхо как будто до сих пор звенело в ушах всех собравшихся в квартале Фурумати.

Уми крепче стиснула рукоять револьвера, готовая в любой момент пустить его в ход. Больше ведьма врасплох её не застанет!

Горожане начали тревожно перешёптываться. Некоторые порывались уйти прочь и, как недавно Уми с О-Кин, принялись прокладывать локтями путь в толпе. Должно быть, чувствовали тёмную тень смертельной опасности, медленно и неотвратимо надвигавшуюся на них.

Особо недовольные принялись журить музыкантов и заставляли их играть дальше. Но те, бледные, словно лик самой смерти, побросали инструменты и бросились к лесенке, ведущей вниз.

– Да что же там такое творится? – громко возмутилась какая-то холёная старушка в роскошном кимоно, которая подошла к кругу танцующих одной из последних.

И, словно в ответ на её вопрос, в давящей тишине, прорезав душный вечерний воздух, раздались новые крики:

– Ведьма!

– Та самая белая ведьма из балагана!

– СПАСАЙТЕСЬ!

Глава 18. Фурумати, на исходе часа Обезьяны

Примерно так Горо всегда и представлял себе Пустошь, населённую голодными духами, о которой послушникам часто рассказывали в обители. Место, где обретались те, кому не удалось отыскать пристанища во всех трёх мирах: ни среди людей, ни среди ёкаев, ни даже среди мёртвых.

У голодных духов наверняка были такие же искажённые ужасом лица, как у жителей Ганрю, которые кинулись врассыпную, стоило им только заслышать о приближении ведьмы Тё. Истошно визжали женщины; орали мужчины, брызжа слюной; навзрыд плакали потерявшиеся в толпе дети, до которых никому больше не было дела… Страх надвигавшейся и неминуемой смерти гнал людей как можно дальше от квартала Фурумати, заставлял позабыть обо всём.

В памяти горожан слишком свежи были воспоминания о случившемся в балагане. Никто не желал становиться послушной и безвольной куклой в руках безжалостной ведьмы. Никто не хотел умирать.

Если бы не каннуси Дзиэн, окруживший своих спутников защитным заклинанием, обезумевшая толпа попросту смяла бы их.

– Выбирайтесь из города! – Дзиэн подался навстречу Горо, пытаясь перекричать вопли насмерть перепуганных жителей Ганрю.

С этими словами он всучил ему духа-фонарика, продолжавшего что-то тихонько урчать себе под нос. Но лишь теперь, держа его в руках, Горо сумел ощутить её: силу Глаза Дракона, которую маленький ёкай до поры прятал в себе. Оттого и пел: ки самого маморигами наполняла его до краёв.

За ней-то и явилась ведьма в белой маске.

Не дожидаясь ответа, Дзиэн шагнул за пределы защитного барьера. Горо рванулся было следом, но его удержали чьи-то тонкие руки. Дзасики-вараси, принявшая человеческий облик, не мигая уставилась на него.

И взгляд этот был полон невысказанной тревоги.

– Делай что должен, – проговорила она и в следующий миг резко притянула за ворот кимоно чуть ли не вплотную к своему лицу и понизила голос. Но даже сквозь вопли обезумевшей толпы Горо сумел разобрать каждое слово. – А ещё присматривай как следует за Уми. Если с ней что-нибудь случится, не видать тебе покоя до самой смерти.

Она выпустила его из своей цепкой хватки и скользнула следом за Дзиэном. Что-то отчаянно закричавшая ей в спину Уми удостоилась лишь прощального взмаха изящной бледной руки.

А в следующий миг О-Кин, как до того и каннуси Дзиэна, поглотила панически бурлящая толпа.

С трудом сглотнув вставший поперёк горла горький комок, Горо обвёл взглядом всех оставшихся спутников. Уми, с револьвером наготове, была бледна, но глаза её горели решимостью. Она не должна находиться здесь, и, видит Дракон, Горо пытался уберечь её. Пытался… Но теперь уже поздно предаваться пустым сожалениям. И без угроз О-Кин он сделал бы всё, чтобы защитить её.

Тэцудзи, похоже, не мог сдержать охватившей его дрожи и старался держаться поближе к Горо. Мудрое решение: только так удастся защитить принца.

Дзёя Окумура же, как и Уми, неотрывно смотрел в ту сторону, куда ушли каннуси и ёкай. Он до крови закусил губу, и тонкая струйка прочертила линию по подбородку. Но колдун этого, казалось, не заметил. Его помощник Нобору топтался рядом. И без того тщедушный, он будто весь сжался от страха, чтобы стать ещё незаметнее.

Горо не без оснований опасался, что сила Глаза Дракона может снова пленить колдуна-отступника. Но за всё то время, что Дзёя находился с ними, он не удостоил духа-фонарика и взглядом. Быть может, страх перед ведьмой Тё пересилил даже жажду обладания величайшим сокровищем.

Но Горо всё равно не доверял Дзёе Окумуре и не собирался спускать с него глаз. Будучи на стороне белой ведьмы, Дзёя уже однажды предал её. Что помешает ему обратиться против них, когда он сочтёт нужным?

– Держитесь рядом, – справившись с накатившим страхом, проговорил Горо, крепче сжимая посох и другой рукой придерживая всё так же беззаботно поющего духа-фонарика. – И, если на то будет воля Владыки, мы выберемся из этого города живыми.

* * *

О-Кин нагнала каннуси Дзиэна у самой вышки, где до того сидели музыканты. Теперь та пустовала, но вокруг по-прежнему было много празднично наряженных людей с перекошенными от ужаса лицами. Словно насекомые из разорённого муравейника, они разбегались кто куда.

Вот только всем от ведьмы убежать не удастся, О-Кин это понимала как никогда ясно. Западный ветер доносил до её чуткого обоняния запах недавно пролитой крови. Похоже, ведьма уже успела кем-то поживиться, чтобы набраться сил перед неминуемым сражением…

О-Кин содрогнулась. Кровь никогда не питала её, но она не понаслышке знала, что многие ёкаи любили таким образом восстанавливать подорванные силы.

Они с каннуси не смогут помочь всем, кто будет в них нуждаться. Старик заметно сдал с момента их последней встречи: ёкай чувствовала, как ки утекает из него, словно вода из ушата с пробитым дном.

Да и сама она, надо сказать, была далеко не на пике своих способностей. За несколько дней О-Кин пережила несколько стычек – сначала с тэнгу, а потом и с обезумевшим от силы железного корня Саном. Ничего удивительного, что силы её оказались заметно подорваны.

Но это не значило, что О-Кин отступит. О нет, она сделает всё, чтобы эта дрянь в белом горько пожалела, что вообще сунулась в Ганрю. Что посмела осквернить своим вмешательством чистую магию Дракона, которая текла в жилах её дорогой подруги, – и выпить почти до дна…

– Поганая ведьма снова испортила всем праздник, – процедила О-Кин, поддев носком сандалии растоптанный веер. Ещё совсем недавно он, украшенный изящной росписью, наверняка скрывал смущённую улыбку одной из городских красавиц, а теперь встретил свой печальный конец под ногами обезумевших от ужаса горожан.

– Почему ты здесь, благородный дух? – покосился на неё каннуси.

– У О-Кин с этой тварью свои счёты, – с нарочитой лёгкостью бросила она, приняв свой обычный облик. Человеческая оболочка теперь была ни к чему: следовало поберечь силы для колдовства.

Горожан вокруг становилось всё меньше, пока наконец поток людей не иссяк. Лишь тогда в дальнем конце улицы показалась тонкая белая фигура, которая приближалась к деревянной вышке с нечеловеческой скоростью.

– Спрячься, – велел каннуси Дзиэн, не отводя взгляда от надвигавшейся на них противницы. – Пусть думает, что я здесь один. Постараюсь измотать её как следует, а в решающий момент ты нанесёшь удар.

Времени на выбор другой стратегии у них не оставалось, и О-Кин пришлось подчиниться. Скрыв до поры своё присутствие от всех, в том числе и от других духов, она отошла от каннуси на некоторое расстояние. Маска ведьмы внушала тревогу: О-Кин всем существом своим чуяла, что в ней таилось нечто, чего ёкай не понимала и подспудно страшилась.

В голове невольно крутилась паническая мысль, от которой О-Кин не могла отделаться, как ни старалась. Вдруг тот, кто прячется за белой личиной, сумеет учуять её, несмотря на все предосторожности…

Кем было это загадочное существо и почему его следовало опасаться, оставалось лишь гадать. Но одно О-Кин могла утверждать наверняка: тому, кто попадётся ему, будет уготован страшный конец.

Но пока он не проявлял себя и ничем не выдавал своего присутствия – должно быть, дремал или наблюдал за происходящим со стороны. Как наблюдала и О-Кин, спрятавшись за перевёрнутой тележкой, с которой ещё совсем недавно торговали жареной лапшой. От упавшего котелка долетал запах ещё не успевшей остыть еды, но от затаённого ужаса О-Кин не ощущала ничего, кроме тошноты.

Лишь усилием воли ёкай удалось отгородиться от всех остальных звуков и запахов и сосредоточиться на главном. Она вся подобралась, готовая прийти старику на выручку в любой момент.

Ведьма приближалась. Её рукава и подол кимоно были залиты багровыми росчерками, от которых так и разило чьей-то мучительной гибелью. Кровью оказался измазан и бледный лик маски – словно то, что жило в ней, выпило чью-то жизнь покрытыми лаком деревянными, чуть приоткрытыми губами, за которыми виднелись чернёные по старому людскому обычаю зубы.

Если Дзиэна как-то и покоробило это в высшей степени омерзительное зрелище, то он ничем не выдал своих истинных чувств. Со смирением и удивительным для его положения спокойствием он взирал на приближение ведьмы.

– Прочь с дороги, старик, – лениво махнула рукой ведьма, но Дзиэн был готов и развеял её подло насланное заклятие одним движением посоха.

– Ты больше не хранитель Глаза, я чувствую это, – продолжала Тё, надвигаясь на каннуси так же неумолимо, как безжалостная поступь времени. – А потому не представляешь для меня интереса. Уйди с дороги, и я обещаю сохранить тебе жизнь.

– Я не буду с тобой торговаться, дочь мёртвого знания, – в тоне Дзиэна прорезалась неслыханная прежде сила, и от её отголосков по коже О-Кин пробежали мурашки. – Дальше ты не сделаешь ни шагу.

С этими словами Дзиэн стукнул посохом по земле. Ответом ему послужил глухой гул, словно под Ганрю заворочалось какое-то древнее исполинское чудовище.

Он пробуждает её, догадалась О-Кин, и от этого осознания сердце наполнилось знакомым приятным теплом. Каннуси взывал к силе стихии, которая отзывалась на его течение ки.

– О, Цути-я, – одними губами прошептала О-Кин, хранитель домашнего очага, могущественный дух земли. – Услышь нас и помоги, молим тебя!

И земля откликнулась. Она всегда любила своих детей, О-Кин ощущала это всем своим существом. Олицетворение самой жизни, Цути неистово противилась всему, что несло за собой смерть и забвение. Стихия восстала против ведьмы Тё и, вздыбившись, отшвырнула её прочь, словно бумажную куклу.

Но ведьма – или то, что напитывало её силой, – оказалась не так проста. Раскинув руки в стороны, словно огромный бледный мотылёк, она спланировала на пошедшую волной некогда утоптанную главную улицу квартала Фурумати. А когда земля под её ногами разверзлась, желая раз и навсегда поглотить Тё, ведьма, словно предвидев это, вдруг подпрыгнула и опустилась прямо перед каннуси Дзиэном.

Старик так ослаб, что не смог даже поднять руки, чтобы защититься. За миг до того, как О-Кин покинула своё убежище, бросившись на помощь, ведьма отшвырнула его прочь – и Дзиэн упал, проломив одну из балок, на которых стояла деревянная вышка.

От удара та заметно покосилась, но всё же устояла. Но брошенным наверху инструментам повезло меньше. От удара о землю в нескольких местах треснул барабан – и теперь в небо с немым укором зиял его будто бы раскрытый в так и не вырвавшемся крике рот.

О-Кин не успела бросить даже взгляда в сторону каннуси – жив ли? Даже если старик тяжело ранен, сейчас она ему помочь не сможет. Её дело теперь – ведьма Тё.

Самое важное дело, для которого она жизни своей не пожалеет.

Не подозревавшая подвоха ведьма направилась дальше, но О-Кин набросилась на неё со спины, словно дикая кошка. С таким врагом не до благородной битвы, так что никаких угрызений совести ёкай не испытывала.

Напротив, её охватило до дрожи будоражившее возбуждение, которое всегда накатывало во время очередной схватки с недругами. О-Кин не смогла бы описать, с каким удовольствием вцепилась в волосы и шею ведьмы, как рвала и неистовствовала, пока Тё вопила и пыталась стряхнуть её с себя.

Блаженство! Напрасно твердят, что месть не приносит облегчения. Когда своими глазами видишь страдания врага, нанесённые им раны саднят уже не столь сильно…

Наконец О-Кин ослабила хватку и, перескочив через плечо ведьмы, оказалась прямо перед маской, за которой яростно горели ненавистные глаза.

– Ах ты маленькая дрянь! – взвизгнула Тё. И куда только подевался прежний надменный тон, обращённый к каннуси Дзиэну ещё совсем недавно?

О-Кин злорадно ухмыльнулась, утерев рукавом кровь ведьмы со своих губ.

– На вкус ты такая же поганая, как и на вид.

Не тратя больше времени на разговоры, ведьма бросилась на неё. О-Кин это вполне устраивало: она не горела желанием дольше положенного лицезреть мёртвый лик маски. Воспользовавшись преимуществом своего роста и сложения, ёкай пригнулась и ловко вильнула в сторону.

Но Тё всё равно успела зацепить её ударом своих когтей, ставших вдруг нечеловечески длинными. О-Кин тоненько вскрикнула, ухватившись за правое плечо. Рана оказалась глубокой: цветы пиона, украшавшие кимоно, вмиг пропитались кровью.

О-Кин не могла видеть человеческого лица ведьмы, но откуда-то знала: бледная дрянь улыбалась. Плотоядно и кровожадно, наверняка предвкушая, как закусит после бедных ни в чём не повинных горожан одним незадачливым духом.

Но будь О-Кин навеки проклята, если даст ей такую возможность!

Пока ведьма неторопливо приближалась, острый взор О-Кин заприметил на маске Тё небольшую трещинку. Незначительную и едва различимую, словно тонкий волос, но если ударить туда прицельно, да посильнее…

Сделав вид, что ей стало совсем дурно от вида собственной крови, О-Кин принялась собираться с силами для одного-единственного удара, который должен был решить всё.

Она или заставит ведьму сбежать, позорно поджав хвост, или…

Ведьма снова рванулась к ней. В тот миг казавшаяся прежде безжизненной маска ожила. В покрытом белой краской и лаком дереве зашевелились мириады мелких крылатых насекомых, и О-Кин передёрнуло от отвращения.

Но сбить её с толку ведьминой мерзости не удалось: всё-таки О-Кин была сильной и умелой ёкай. Когда поганый лик ведьмы оказался настолько близко, насколько возможно, О-Кин ударила, вложив в кулак всю свою силу.

Над кварталом Фурумати разнёсся истошный вопль ведьмы, полный боли и бессильной ярости.

А в следующий миг какая-то неведомая злая воля отшвырнула О-Кин прочь, словно пылинку. И когда дзасики-вараси пробила своим по-детски крохотным тельцем стену одного из домов, её сознание угасло…

* * *

Когда земля дрогнула в первый раз, Дзёе невольно подумалось, что вряд ли это задержит патронессу надолго. Она оказалась сильнее, чем он мог вообразить – даже за столько лет пребывания подле этой женщины ему так и не удалось сполна познать всю степень её могущества.

А следом вспомнилось сегодняшнее землетрясение, благодаря которому Дзёя сумел скрыться от тайной полиции. Наверняка оно было делом рук колдуна – возможно, даже того самого полицейского со шрамами. Дзёе не хотелось даже думать, насколько тот силён, раз сумел так легко подчинить себе твердь…

Поскорее бы выбраться из этого демонами проклятого города!

Они шагали за монахом сквозь толпу ревущих от ужаса жителей Ганрю. Женщины с детьми и некоторые мужчины скрывались в домах, накрепко закрыв двери и ставни на окнах.

Наивные, даже самая крепкая дверь не спасёт от госпожи Тё, если та решит до них добраться.

Но некоторые оставались на улицах и, прихватив с собой первое, что попадалось под руку и могло сойти за оружие, примыкали к отрядам полицейских, которых стекалось к кварталу Фурумати всё больше. Всякий раз, когда люди в форме приближались к их маленькой группке, Дзёя опускал голову и надеялся, что чары отвода глаз, наложенные на его шляпу, ещё не развеялись. Вряд ли каждый страж порядка в Ганрю знал его в лицо, но рисковать всё равно было ни к чему. Среди обычной городской полиции могли затесаться и служащие со свёрнутым кольцом драконом над козырьком фуражки… Вот им-то попадаться точно не стоило. Во второй раз сбежать от тайной полиции ему точно не удастся, Дзёя знал это наверняка.

Защитный купол, который возвёл вокруг них старый каннуси, продержался недолго. И вскоре их маленький отряд возглавила Уми – кто, как не якудза, лучше всех знавшая этот город, мог вывести их отсюда кратчайшим путём?

Чем дальше уходили они от квартала Фурумати, тем меньше народу попадалось на улицах. Похоже, вести о приближении госпожи Тё намного опередили их. Сиротливо покачивалась на ветру оборванная, унизанная бумажными фонариками верёвка – должно быть, прежде она была натянута над узенькой улочкой, которой вела их Уми. Тут и там находились потерянные кем-то сандалии и обрывки одежды, словно до них этой же дорогой промчался какой-то лоскутный монстр.

И лучше бы это мнимое чудовище оказалось реальным, а не взбешённая госпожа Тё, которая уже не остановится ни перед чем. Особенно когда искомое было совсем близко…

Подземные толчки вскоре постепенно затихли, как и крики горожан – к тому моменту все уже попрятались кто куда. Эта внезапно повисшая над Ганрю тишина принесла с собой отнюдь не облегчение, но смутную тревогу, которая становилась лишь крепче.

Поначалу сердце Дзёи наполнилось непрошеной радостью: неужели с госпожой Тё наконец покончено? Но по здравом размышлении он всё же отогнал от себя эти пустые надежды. Старику-каннуси и ёкай в облике девушки, может, и впрямь удалось задержать патронессу, но надолго ли? Глаз Дракона был совсем близко – только руку протяни, – и госпожа Тё тоже наверняка почувствовала отголосок его силы.

Дзёя покосился на безмятежно урчащего духа-фонарика, которого Ямада не выпускал из рук. Прежде бывшему ученику ведьмы уже доводилось слышать песнь ки – за несколько мгновений до того, как предать огню святилище Луноликой Радуги, где Глаз Дракона хранился столько лет. Но тогда она была совсем слабой: лишь жалким отголоском настоящей силы, что пронизывала легендарное сокровище. Теперь же, слившись с жизненной энергией духа-фонарика, ки запела с куда большей уверенностью. Дзёя даже мог разобрать некоторые фразы, но за шорохом шагов и одежды своих спутников общий смысл песни неумолимо ускользал от него.

И Дзёю это раздражало. Хотелось вырвать фонарик из рук монаха, приложить его к уху и как следует напитаться живительной песнью ки. Отчего-то Дзёя чувствовал, что именно это ему и было сейчас нужно больше всего. Нужнее даже, чем бегство от госпожи Тё и спасение собственной жизни…

Он дал слово. Поклялся на имени Владыки Сэйрю, что откажется от попыток завладеть Глазом Дракона. Но теперь, когда сокровище было так близко, сердце разрывалось между жаждой наплевать на всё и подспудным страхом от того, что могло с ним статься, если он осмелится нарушить данную Великому Дракону клятву.

С другой стороны, усмехнулся про себя Дзёя, он и не собирался присваивать древнее сокровище себе. Он лишь хотел послушать песнь ки, чтобы понять, о чём поёт сила, на которой зиждется мир. Разве за такую малость на его голову может пасть проклятие?

Руки невольно потянулись к поясу, в складках которого скрывалась новая цепь. Нобору купил её у кузнеца в первой же встретившейся им на пути мастерской. Цепь эта, конечно, ни в какое сравнение не шла со старой боевой подругой, верой и правдой служившей Дзёе столько лет, но выбирать особенно не приходилось. Сегодня оружие наверняка могло ему понадобиться: выходить на бой против госпожи Тё с пустыми руками Дзёя не собирался.

Но прежде… Ах, как было бы славно, если бы ему удалось восполнить потерянные силы! Их источник совсем близко – безгранично могущественный и такой уязвимый. Стоит только протянуть руку…

Дзёе стоило немалых трудов отогнать от себя показавшуюся соблазнительной идею стегнуть цепью монаха по спине. Не ожидавший столь подлого нападения, тот выпустил бы фонарик из рук, и тогда уж…

Дзёя затряс головой, надеясь, что на лице не отразилось ни единого отголоска этих опасных дум. Горечь наполнила всё его существо внезапным осознанием, что желание заполучить Глаз Дракона отныне будет пребывать с ним всю оставшуюся жизнь.

Но теперь он знал, что с этим делать. Догадывался, что жажду обладания сокровищем удастся побороть, если Глазом воспользуется кто-то другой. Так госпожа Тё останется ни с чем – Дзёя многое бы отдал, чтобы увидеть, в какое отчаяние её это повергнет. И у него появится шанс освободиться – на сей раз целиком и полностью.

Дело осталось лишь за малым.

Проводив повернувшую за угол Уми задумчивым взглядом, Дзёя усмехнулся. Если кто и способен был в сложившейся ситуации пойти на подобную авантюру, то только она. Отважная дочь главы клана Аосаки, в чьём сердце ещё оставалась слишком свежа боль недавней утраты…

* * *

Сумерки над Ганрю сгустились быстрее, чем ожидала Уми. Город накрыла огромная тёмная туча, пришедшая из-за окрестных гор, и последние лучи заходящего солнца умерли, так и не успев залить своим прощальным светом опустевшие улицы.

Похоже, скоро будет сильный дождь. И лучше бы им до этого времени покинуть город и найти где укрыться. Например, в давно заброшенном охотничьем домике, одиноко стоявшем посреди леса, куда они с Ёсио пару раз забирались ещё детьми. Укрытие так себе, много кто в клане Аосаки знал про это место, но другого варианта у них не было. Там они смогут немного отдохнуть и набраться сил перед дальней дорогой, когда с ведьмой Тё будет наконец покончено.

Уверенность в безоговорочной победе ни на миг не оставляла её, ведь на их стороне был сам Бог Дорог. Он пообещал, что защитит и не бросит в беде, и Уми не сомневалась: он уже вступил в схватку с белой ведьмой.

Но безотчётный страх всё же гнал вперёд. Должно быть, в клане Аосаки уже знают о том, что появление ведьмы Тё сорвало бон-одори. Когда до отца дойдут эти новости, с него наверняка спадёт весь хмель и он помчится в город, где тайная полиция так и не оставила поиски Дзёи…

Занятая этими мыслями, Уми не сразу заметила, что Ямада поравнялся с ней. Лишь когда он назвал её по имени, чего не позволял себе прежде, она почувствовала, как в груди сердце замерло на мучительный и сладостный миг – чтобы после пуститься вскачь.

– Пообещайте, – Ямада говорил тихо. Лишь благодаря тому, что он шёл с нею рядом – так близко, что рукава их одеяний то и дело соприкасались, – Уми могла отчётливо разобрать каждое слово. – Если вдруг что-то пойдёт не так, вы оставите нас.

Уми смерила его хмурым взглядом, стараясь не выдать, как встревожила её эта просьба. Неужели он не верит, что Бог Дорог сумеет одержать верх в борьбе с ведьмой Тё?

Но Ямада неумолимо продолжал:

– Вы не сможете защитить себя магией, а против колдовства никакое другое оружие не поможет. Запас моих сил ограничен, я не смогу уберечь всех. И если с вами что-то случится, я…

Речь его резко оборвалась, словно Ямаде не хватило воздуха, чтобы закончить. Он отвернулся, пряча лицо, но Уми и не требовалось видеть подтверждение тому, о чём она смутно догадывалась все эти дни.

На что хотела бы – и не смела – надеяться…

– Обещаю, – только и сумела вымолвить она и ускорила шаг, чтобы поскорее скрыться от остальных за углом.

И постараться сохранить в сердце этот короткий миг столь неуместного в подобных обстоятельствах счастья.

Улочка, по которой они спешно пробирались, вильнула вправо, выводя их к речушке А́са, одному из притоков Ито. Скованные городской грязью, мутные воды что-то тихо шептали – и в шёпоте этом Уми послышался затаённый ужас.

Ничего ещё не закончилось. Всё только начинается…

Сбросив с себя наваждение, навеянное бормотанием реки, Уми встрепенулась и, сделав знак остальным, бодро зашагала по укатанной телегами дороге. Они добрались до самой окраины Ганрю. Вон за тем постоялым двором, название которого менялось так же часто, как и его владельцы, проходила граница города.

У них получилось, они почти выбрались!

Но тут Тэцудзи, покачивавшийся на плече Ямады, издал сдавленное шипение – что кот, которому раздвижной дверью защемило хвост. Монах встрепенулся, вскидывая посох в защитном движении.

И вовремя. Стремительный промельк белого – и нечеловечески длинные когти скользнули по прочному древку, оставив на нём рваные борозды.

Тэцудзи с диким визгом скатился с плеча Ямады. Но не успел обезьян стремглав броситься прочь, как монах сунул ему в лапы по-прежнему безмятежно мурлыкавшего что-то себе под нос Бура.

Принц без лишних слов исполнил немую просьбу. Встав на задние лапы, совсем как человек, Тэцудзи припустил в сторону ближайшей лавки, двери которой оказались не заперты. Похоже, хозяева спрятались где-то в другом месте, если успели убраться подобру-поздорову из квартала Фурумати.

Но убежать далеко Тэцудзи не удалось. У него на пути вдруг вырос Дзёя, требовательно протянувший руку.

Очередной удар пульса болью отозвался где-то в горле – а затем сердце ухнуло вниз, отчего Уми замутило. Она до последнего не желала верить в то, что видели её глаза. Предательство человека, которому до последнего хотела доверять – и ради спасения которого приложила столько сил!

– Отдай, – Дзёя тем временем надвигался на Тэцудзи так же неотвратимо, как на город – тёмная грозовая туча, почти полностью накрывшая Ганрю. Обезьян пятился, гневно ощерив клыки, пока не уткнулся в очередное препятствие – ноги оказавшегося за его спиной Нобору.

В сгущавшихся сумерках всё чаще мелькали всполохи пламени, порождённые колдовством Ямады. Но Уми едва замечала их – как не слышала и гневных восклицаний ведьмы, всё меньше напоминавших человеческую речь.

Пальцы сами сжали рукоять револьвера и взвели курок. Даже в сумерках с такого небольшого расстояния она не должна промахнуться.

Дуло слепо смотрело прямо в спину человека, которого Уми когда-то давно считала своим самым близким другом. Одно лишь движение её пальца, и всё закончится.

Но Уми медлила. Какая-то часть её прежнего, наивного и не отжившего ещё сострадания желала разобраться. Во что бы то ни стало прекратить творившееся безумие.

– ОСТАНОВИСЬ! – её отчаянный крик заставил Дзёю замереть. – ОСТАНОВИСЬ, ИЛИ, КЛЯНУСЬ ВЛАДЫКОЙ, Я УБЬЮ ТЕБЯ!

Дзёя медленно повернулся к ней. И, раздери его все демоны Хякки Яко, он улыбался!

– Времени на споры нет. Она не отступит, пока Глаз так близко, и ты это знаешь. Его нужно использовать.

Уми с трудом сглотнула – от волнения в горле окончательно пересохло. И оттого её следующая фраза больше напоминала вороний грай:

– Ты поклялся, Дзёя. Поклялся!

Он сделал шаг ей навстречу. За его спиной Нобору схватил за загривок рычащего Тэцудзи и вырвал из его лап фонарь, но Дзёе, казалось, до того не было уже никакого дела. Он не сводил глаз с Уми, которая всё ещё целилась в него.

– И я сдержу слово, – проговорил он, принимая из рук подошедшего Нобору духа-фонарика. Бура, словно почувствовав надвигавшуюся опасность, больше не пел и не шевелился. Затих, будто никогда не был живым.

Дзёя сделал ещё шаг в её сторону, и Уми невольно подалась назад, крепче сжимая револьвер вспотевшими пальцами. Одна часть её мыслей заходилась в возмущённом вопле «Да стреляй ты уже!», а другая отчаянно жаждала понять, что тут, демоны их всех разорви, происходит и почему.

Словно ощутив её сомнения, Дзёя протянул духа-фонарика Уми. И от неё не укрылось, как нелегко ему дался этот жест.

– Давай же, – повторил он настойчивее. – Я покажу, что нужно делать. Подумай о том, что хочешь изменить в своей судьбе… или судьбе дорогого тебе человека, и Глаз Дракона исполнит это.

Револьвер в её руках заметно дрогнул. Слова Дзёи казались слишком заманчивыми, чтобы быть правдой. Получается, она может вернуть мать? Вот так просто взять и исправить самую главную ошибку отца, которая разрушила всё, во что когда-то всем сердцем верила Уми – в нерушимость и святость семьи.

Пальцы сами потянулись навстречу Дзёе, который тем временем подошёл к ней почти вплотную. Тёплая ручка духа-фонарика легла в ладонь, будто была там всегда…

И в тот миг, когда Уми уже почти решилась, за спиной Дзёи раздался пронзительный крик. То был Нобору, державшийся за окровавленную кисть – Тэцудзи прокусил ему руку, чтобы выбраться на свободу и скрыться в темнеющем дверном проёме близстоящего дома.

Дальнейшие же события развивались стремительно – быстрее нескольких ударов перепуганного сердца.

За спиной ведьмы, словно чудовищная опухоль, появилась тень, которая казалась в опустившейся на город темноте безжизненным смутным провалом в пространстве. Ведьма взмахнула рукой – тень шевельнулась, вторя её движению, – и отшвырнула едва державшегося на ногах Ямаду. Монах бесформенной кучей рухнул у самого края набережной, лишившись чувств.

А затем тень обратила свой взор на тех, кто остался. Глаз у неё не было, но Уми отчётливо ощущала на себе её алчный взгляд.

Ведьма оказалась рядом быстрее, чем Уми успела шумно выдохнуть, поражённая тем, что случилось с Ямадой. Белое одеяние призрачно забелело совсем рядом – только протяни руку, и сумеешь коснуться. А из расколотой на лбу маски всё сочилась и сочилась, словно древний гной, чернота…

И Уми выстрелила. Прямо в зияющий на уровне глаз провал. Руки не дрожали – ледяными от ужаса пальцами она прокручивала барабан снова и снова. Выстрел за выстрелом разрывал тишину, повисшую над уснувшим мёртвым сном Ганрю. Мучительно яркими сполохами мелькали дульные вспышки.

А ведьма стояла, не шелохнувшись, словно выстрелы не причиняли ей ни малейшего вреда.

Расстреляв все патроны, Уми, задыхаясь, отступила. Ведьма, по-птичьи наклонив голову, не сводила с неё тяжёлого взгляда – будто ждала, чем ещё её встретят здесь, кроме свинца.

– И это всё, чем вы можете меня порадовать? – в мягком тоне отчётливо послышалось разочарование. – Дзёя, мальчик мой, я думала, мы с тобой ещё не закончили.

– Так и есть, – блеснула в сумерках знакомая кривая усмешка.

А в следующий миг сильные руки друга оттолкнули Уми в сторону, и вечерний воздух прорезал свист цепи. Уми едва не запуталась в полах собственного кимоно, но каким-то чудом ей всё же удалось устоять на ногах и удержать Бура, который тихонько и жалобно всхлипнул, словно умолял не бросать его.

– Всё будет хорошо, – стуча зубами от ужаса, пробормотала Уми, не понимая, кого эти пустые слова должны были утешить: её саму или духа, который оказался теперь у неё на попечении.

Неуклюже сунув за пояс ставший совершенно бесполезным револьвер – Уми до сих пор не могла осмыслить факт, что ни одна из пуль не оставила на прокля́той ведьме даже царапины! – она, спотыкаясь, бросилась в ту сторону, где лежал Ямада.

Уми собиралась сдержать данное ему слово. Но сначала она должна убедиться, что он жив, ведь монаху изрядно досталось в схватке…

Однако всё оказалось даже хуже, чем она предполагала. Посох Ямады был безнадёжно сломан – медные кольца, которые враждебная сила разметала по всей улице, безжизненно бряцали под сандалиями. Сам же Ямада раскинул руки, словно пытался объять потемневшее раньше времени небо, и напоминал поверженного исполинского воина из старинных сказаний о легендарных самураях, которые своими чудесными клинками могли сразить любое чудовище.

Но они были не героями из легенд, всегда одерживавшими верх над злом, а самыми обычными людьми.

У этой истории, как бы они ни старались, похоже, не будет хорошего конца…

Уми опустилась на колени рядом с Ямадой и приложила пальцы к его шее – туда, где должна была биться жилка. Но от страха и нараставшей паники Уми не могла разобрать, жив ли Ямада или же это у неё дрожали руки.

Она всхлипнула и прижала Бура к груди и повернулась в ту сторону, где, выбиваясь из сил, сражался Дзёя. От столкновения цепи с когтями ведьмы летели искры, и в их коротком умирающем свечении Уми заметила, что лицо её старого друга залито кровью.

Чёрная и смутная тень склонилась над Дзёей, будто жаждала поглотить его целиком. Миг – и Дзёя рухнул, прижав руку к груди, словно кукла из уличного театра, которую хозяин отшвырнул в сторону за ненадобностью.

Ведьма занесла над ним свои когти. И Уми, не задумываясь о последствиях того, что собиралась совершить, схватила первое, что попалось ей под руку, – то оказалось одно из колец с посоха Ямады, – и швырнула в Тё.

Кольцо угодило прямо в белую маску и тихонько звякнуло. Чудовищная тень за спиной ведьмы разразилась гневным шипением, приняв более осязаемый облик.

Уми почувствовала на себе взгляд двух пар глаз – ведьмы и её жуткого помощника, об истинной форме которого задумываться не хотелось совершенно. Если это и впрямь оно – тёмное длинное туловище, множество конечностей, – Уми прямо тут скончается от ужаса…

– У меня есть то, что тебе нужно! – закричала Уми, потрясая в воздухе духом-фонариком. – Так что оставь его, иначе я использую Глаз. Дзёя научил меня как.

Чтобы сделать свою отчаянную ложь более убедительной, Уми прижала Бура к себе.

Дух же тревожно зашептал:

– Надеюсь, ты знаешь, что делаешь. Я могу отдать тебе Глаз, но он не должен достаться ведьме…

Уми ничего на это не ответила. Даже соберись она воспользоваться силой Сэйрю, чтобы изменить судьбу матери, как это сделать, так и осталось для неё загадкой. Стоило надеяться лишь на то, что сработает откровенный блеф, на который она решилась, чтобы привлечь внимание ведьмы.

Сбросив с ног сандалии, Уми сделала единственное, на что была способна в сложившейся ситуации: бросилась бежать, чтобы потянуть время до прибытия Бога Дорог.

Ведь должен же он когда-нибудь прийти… Должен ведь?

Она мчалась по пустым и тёмным улицам, не разбирая пути. От нехватки воздуха сжималось горло и грудь будто бы разрывало изнутри безжалостным пламенем, но у неё не возникло и мысли остановиться хотя бы на миг и передохнуть. Шума погони не было слышно, но Уми не обольщалась из-за повисшей в округе тишины. Ведьма Тё была хитра и наверняка готовилась напасть снова.

Когда улочка, вильнув, сделала очередной поворот, в сердце Уми забрезжила смутная надежда, что ей удалось добраться до квартала Фурумати. Там сейчас полно полицейских и, быть может, в их числе она отыщет того самого, под чьей личиной скрывался Бог Дорог…

Но каков же был охвативший её ужас, когда перед глазами снова оказалась знакомая окраина, от которой Уми так жаждала убраться подальше!

Ведьма Тё стояла ровно на том же месте, подле поверженного Дзёи. Лишь теперь до Уми дошло: она и не собиралась за нею гнаться! Видимо, эта тварь окружила окрестности каким-то поганым заклинанием, которое не давало выбраться и водило кругами.

Ведьма не спешила приближаться к ней, словно гадала, как поступить. Но исполинский омука́дэ[5] – теперь, когда тень стала чётче, не осталось ни малейших сомнений, кто был помощником госпожи Тё, – двинулся в сторону Уми, отчего она подскочила на месте, словно вспугнутая в кустах пичуга. Однако стоило ведьме что-то тихо сказать ему, как омукадэ замер, не сводя с Уми голодного взгляда.

Твою мать. Твоюматьтвоюматьтвоюж…

Нащупав левой рукой по-прежнему запрятанную в складках пояса шпильку матери, Уми крепко сжала её. Бежать больше некуда, и другого оружия у неё не осталось. А в том, что ей совсем скоро предстояло дать свой решающий, главный в жизни бой, Уми нисколько не сомневалась. У неё было то, что искала ведьма Тё, и та её ни за что не отпустит.

Но Уми не станет молить врага о пощаде. Не так воспитали её отец и дядюшка. Не для того столько людей стояли между нею и ведьмой, чтобы она в самый последний момент пустила их усилия каппе под хвост.

– Ах, Уми, – нараспев произнесла ведьма, небрежно и даже отчасти с некоторой ленцой перешагнув через тело Дзёи. – Видишь, что бывает, когда оказываешься на не той стороне?

Уми ничего на это не ответила – лишь крепче сжала в руках кандзаси с позолоченными ножками. Отчего-то тепло шпильки придало ей сил и решимости, и потому она не вздрогнула, когда ведьма оказалась совсем близко.

Так близко, что смогла коснуться окровавленным когтем щеки Уми.

– Отдай его мне, – в голосе ведьмы послышалось превосходство, обычно звучавшее в словах тех, кто одержал безоговорочную победу. – Отдай Глаз Дракона, и будешь жить. И, может быть, я даже разделю с тобой его силу. Только представь, как она напитает тебя…

С этими словами ведьма легонько провела когтем по лицу Уми, выводя на коже замысловатый узор. От этого движения по телу прошла ощутимая дрожь – если ведьма захочет, она этим самым когтем может в один миг исполосовать ей лицо в кровавые лоскуты.

Уми ни на миг не поверила в лживые заверения ведьмы. Поделится с ней силой Глаза Дракона, как же! Вернёт ли это родному городу прежнее спокойствие и тех, кого он потерял навсегда? Мама, дядюшка Окумура…

Тень омукадэ нависла над ней, как прежде над Дзёей.

– Дай мне испить её крови, – просипел ёкай, щёлкнув жвалами. – Меня ужасно утомили эти колдуны…

– Так не трать силы на бесполезные разговоры, – холодно отмахнулась от него ведьма. – Можешь потом сожрать всё, что осталось от монаха и моего нерадивого ученика, но девчонку Дайго трогать нельзя.

Тень омукадэ зашипела и как-то сжалась, отчего стала казаться меньше прежнего, но облегчения от слов колдуньи Уми не почувствовала. Лишь подспудный страх из-за того, что могло на самом деле крыться за ними.

Зачем она нужна ведьме? Что на самом деле задумали эти двое?

Та ждала, и Уми понимала, что надолго терпения госпожи Тё не хватит.

Бог Дорог, ну где же ты? Почему оставил в решающий момент, хотя дал слово защитить и отвести беду?..

Облизнув пересохшие от волнения губы, Уми осторожно заговорила, понимая, что любое неверное слово может стоить ей жизни:

– Прежде чем я отдам его, скажи… Зачем ты так отчаянно ищешь Глаз Дракона? Чью судьбу жаждешь изменить?

Ведьма не отвечала – даже отняла коготь от лица Уми. Похоже, не ожидала подобного развития событий.

Ободрённая молчанием ведьмы, Уми продолжила:

– Не свою, это точно, иначе не докатилась бы до такой жизни. Колесить по всей империи, скрываться под личиной обычной гадательницы заезжего балагана… Ради кого ты готова уничтожить всё и пожертвовать всем?

Говоря это, Уми думала о матери и о словах Дзёи. «Подумай о том, что хочешь изменить в своей судьбе или судьбе дорогого тебе человека, и Глаз Дракона исполнит это…»

Каннуси Дзиэн утверждал, что Глаз и впрямь имеет власть над судьбами живых и даже мёртвых. Если бы Дзёя изначально поделился с ними своей задумкой и они успели использовать силу Глаза… Удалось бы вернуть мать?

Ведьма опустила голову. Теперь её когтистые пальцы мягко обхватили руку Уми, в которой девушка по-прежнему держала притихшего духа-фонарика.

– Никто не откажется от искушения воспользоваться силой Глаза Дракона. Если не для себя, то для самого близкого человека, чья судьба сложилась чудовищно несправедливым образом.

Слова эти живой болью отозвались в сердце Уми, что не укрылось от ведьмы. От тихого смешка, долетевшего из-под маски, Уми ощутимо вздрогнула.

– Но не рассчитывай, что я стану с тобой откровенничать. Это моя тайна. Обещание, которое я намереваюсь сдержать, чего бы это ни стоило.

Хватка ведьмы стала крепче, и Уми судорожно втянула носом пропитанный речной влагой воздух. Теперь к нему примешивался ещё один запах, тяжёлый и тревожный.

Запах свежей крови.

От него к горлу подступила тошнота – всё съеденное за поминальным ужином запросилось наружу. Смыть бы этот запах, и ведьму Тё заодно…

Уми постаралась припомнить свои ощущения от призыва стихии воды. Ведь совсем недавно ей удалось спастись от капп и выбраться на берег целой и невредимой. Теперь же ей угрожала уж точно не меньшая опасность, чем быть съеденной двумя голодными ёкаями. Так неужели стихия откажет ей в помощи? Оставит на произвол судьбы, как и Бог Дорог, который так и не пришёл на выручку…

«Пожалуйста, помоги, Симидзу», – молила Уми, надеясь, что терпению ведьмы не настанет конец в ближайшие несколько мгновений. Что Уми успеет дать ей отпор и сохранить Глаз Дракона, раз больше не осталось никого, кто мог бы защитить древнее сокровище.

Но река молчала. А на Уми вдруг навалилась страшная усталость. Всё, что ей довелось пережить за эти казавшиеся бесконечными дни – все горести и потери, все предательства, каждое из которых оставляло на сердце незаживающий рубец, – постепенно тянуло из неё силы, пока они не закончились совсем.

Но она не собиралась сдаваться. Силой ведьму Тё ей не одолеть, это и дураку было ясно. А материнской шпилькой много не навоюешь – слишком коротка она была. Бить ею следовало прицельно, в самое слабое и уязвимое место.

Когда Уми стреляла в ведьму из револьвера, то совершила большую ошибку. Она целилась в разлом на маске, но та, очевидно, оказалась защищена каким-то колдовством, раз ни одна из пуль не смогла оставить на ней ни царапины.

Теперь же стоило опробовать другую тактику.

И, бросив беглый взгляд на ведьму, Уми решилась.

Расценив молчание как приглашение к действию, ведьма Тё потянула фонарик на себя. Но Уми крепко держала его, не разжав ни один из пальцев.

– Отдавай, – процедила колдунья, наклоняясь ближе.

И поступила ровно так, как и рассчитывала Уми!

Не преминув воспользоваться выпавшей возможностью – другой у неё попросту не будет, – девушка выбросила вперёд левую руку с зажатой в ней шпилькой, метя ведьме прямо в глаз. Но Тё в последний момент успела чуть отклониться в сторону – позолоченные ножки шпильки оставили на маске лишь корявые борозды.

А вот самой Уми не удалось так легко отделаться. Один из острых когтей ведьмы настиг её и насквозь пронзил ладонь…

Боль ослепила и вгрызлась в несчастную руку, словно оголодавший бродячий пёс. Из груди Уми исторгся громкий вопль – и тут же оборвался, перейдя в сухой кашель.

Впервые за вечер Бура зашевелился сам. Не успела ведьма протянуть к нему руку, как он резво сиганул в сторону распростёртого на земле Ямады и скрылся за могучей фигурой монаха.

Ведьма Тё шумно выдохнула, не скрывая своей досады, а Уми, прижимая к груди искалеченную кисть, попятилась. Здоровой рукой, всё ещё судорожно стискивавшей шпильку, Уми прикрыла кровоточащую ладонь, словно хотела защитить её от следующего возможного удара ведьмы.

– Видят духи, я не хотела этого, – проговорила ведьма, с трудом оторвав взгляд от того места, где затаился Бура. – Но ты должна раз и навсегда уяснить: когда я что-то требую, никто не смеет…

Окончание фразы замерло у колдуньи на губах, стоило ей увидеть ровное и мучительно яркое свечение, прорезавшее темноту. И исходило оно, как ни удивительно, от шпильки, залитой кровью из раненой кисти.

Прорвавшийся сквозь стиснутые пальцы яркий свет ослепил Уми лишь на миг, а потом она ощутила, как снисходит покой на истерзанную всем пережитым за последнее время душу. Как слабее становится боль в ладони. И как наливается силой левая рука, стараясь удержать увеличившуюся в размерах и ставшую ещё тяжелее шпильку.

Но для ведьмы и её омерзительного омукадэ, отшатнувшихся от чудесного свечения, эти перемены, похоже, пока оставались незамеченными. Дух с гадостным шипением просочился сквозь отверстие в маске и исчез, а Тё прикрыла ладонью глаза, словно столь яркий и чистый свет причинял ей боль.

Но ничто прекрасное не может длиться вечно – вскоре свет померк. И Уми поражённо выдохнула, не в силах отвести глаз от того, что теперь сжимала в левой руке.

То был удивительной красоты меч с позолоченным лезвием и коралловой рукоятью, украшенной точно таким же узором, что и кандзаси матери. Летящие на ветру цветы сливы словно сияли изнутри, напоённые чудодейственным свечением, – похожим образом сверкал и клинок, разгоняя сгустившуюся темноту.

– Откуда… откуда у тебя этот меч? – выдохнула ведьма. Глаза её за прорезями маски расширились от изумления, которое она даже не пыталась скрыть.

– Семейное наследие, – процедила Уми, поудобнее перехватив меч левой рукой. С холодным оружием она управлялась гораздо хуже, чем с револьвером, так что нападать на ведьму первой не решилась бы, даже будь у неё целы обе руки.

– Ну конечно! – в тоне ведьмы послышалось искреннее веселье, от которого по коже Уми снова пробежала ледяная дрожь. – А я всё гадала, куда подевался легендарный Фусецу… Выходит, Химико обхитрила не только меня, но и свою родню, – надо же, какая прелесть! Но да демоны с ним. Даже легендарный меч, отлитый из рога Дракона, тебе не поможет.

С этими словами ведьма двинулась к ней, словно ядовитый паук, крадущийся к увязнувшей в паутине добыче.

– Что тебе ещё от меня надо? – Уми выставила перед собой сверкающий клинок, зная, что колдунья не посмеет приблизиться, пока он направлен прямо на неё. Отчего-то белая ведьма и её мерзкий омукадэ боялись этого меча и исходившего от него благостного сияния. И Уми намеревалась сполна воспользоваться этим единственным оставшимся у неё преимуществом.

– Твоя живая кровь, – хотя голос ведьмы был спокоен, за этой показной безмятежностью Уми послышались едва заметные нотки стального напряжения. – Даже невзирая на то, что ты отказалась становиться моей ученицей, я всё равно заберу тебя.

– Зачем? – Уми отступила на шаг, стоило ведьме приблизиться к ней. – Что ты задумала?

– О, много чего, – хохотнула Тё. – Бьюсь об заклад, у бедного императора Тайга его редеющие волосы на черепе встанут дыбом, когда он обо всём догадается. Но тогда, боюсь, будет слишком поздно. И для него, и для всех вас. А теперь, – приказным тоном добавила ведьма, – опусти меч и подойди. Твоя рана довольно серьёзна, и ею следует заняться, пока ты не потеряла слишком много драгоценной крови Дайго.

С каждым мигом Уми и впрямь становилось хуже. Дрожали ноги и руки, тело бил озноб, словно при сильной лихорадке. А кровь всё лилась – такая тёплая, как сама жизнь. Сознание туманилось, веки слипались от усталости, а чудесный клинок в руке казался всё тяжелее…

На одно короткое мгновение Уми была готова поддаться увещеваниям. У неё не осталось сил, она была ранена и напугана. Они потерпели поражение в борьбе с ведьмой – а долгожданная помощь от Бога Дорог так и не пришла.

Остриё клинка дрогнуло и опустилось чуть ниже. Ведьма, не сводившая с неё глаз, тут же это заметила и не преминула воспользоваться слабостью противницы. Миг – и ненавистное белое одеяние, перемазанное кровью, снова мелькнуло в пугающей близости от Уми.

Но этого мига оказалось достаточно, чтобы решиться.

Уми крепче перехватила рукоять немеющими от усталости пальцами и замахнулась на ведьму. Та отшатнулась, и бездонный раскол на её маске снова заклубился чернотой.

Омукадэ вылез наружу быстрее, чем ожидала Уми. Похоже, его и впрямь манила человеческая кровь, раз он был готов даже стерпеть исходившую от меча благостную силу, которая явно причиняла ему страдания.

И, возможно, на какой-то короткий миг он вышел из подчинения ведьмы, велевшей ему не трогать Уми. Яростно клекоча – от этого звука всё заледенело внутри, – он набросился на неё, и Уми с отчаянным криком перешла в атаку. Уж если чудесный меч не сумеет поразить панцирь этого гада, тогда их ничто не спасёт…

Жвалы омукадэ щёлкнули прямо у неё над головой – в последний момент Уми успела пригнуться, чтобы он не перерезал ей шею, как тростинку. В голове билась только одна мысль: надо попасть по ведьме, и всё закончится. Уми мало что знала о подчинении сильных духов, но на каком-то глубинном уровне понимала: если погибнет один из связки, дух или человек, второму тоже останется недолго.

И потому, пережив первую атаку омукадэ, она рванулась к ведьме. Если сейчас Тё увернётся, у Уми просто не хватит сил на новый рывок…

Но всё закончилось совершенно иначе – так, как не могло пригрезиться даже в самом страшном кошмаре. Уми была уже совсем близко, она явственно различила страх, который мелькнул в глазах колдуньи, расширившихся от изумления за прорезями маски.

А потом её когти – вся остро заточенная пятерня – пронзили Уми насквозь. Девушка даже почувствовала, как с противным чавканьем они вышли из спины, прямо между лопаток…

Уми не кричала – теперь она не смогла бы выдавить из себя ни звука. Ведьма что-то навсегда уничтожила в ней, убила – на этот раз взаправду.

Кричал кто-то другой, и в этом крике было столько отчаяния, что у Уми на глазах навернулись слёзы.

Умирать оказалось больно. Тепло самой жизни изливалось на разорванное кимоно, уступая место холоду – такому же бесконечному, как зима на горных перевалах.

Но куда больнее оказалось видеть невыразимое страдание, исказившее лицо Горо, – монах, отшвырнув будто бы разом ослабевшую ведьму в сторону, в последний момент успел подхватить Уми у самой земли.

И откуда он только здесь взялся? Когда успел прийти в себя?

Уми хотела многое сказать ему. Что не так должно было всё закончиться – и для них в том числе… Но в горле забулькала кровь, а после тяжёлой и вязкой дорожкой потекла по подбородку.

Последних сил хватило лишь на то, чтобы коснуться склонившегося над нею лица – бледного и залитого красным.

А после сияние чудесного меча окончательно угасло, и на глаза Уми Хаяси опустилась вечная ночь.

Глава 19. После

После мрачной и всеми покинутой окраины Ганрю оказаться в стареньком саду обители было приятно. Вдохнув полной грудью свежий горный воздух, от воспоминаний о котором у Горо всегда щемило сердце, он уверенно зашагал по мощённой камнем тропинке, ведущей вглубь сада. Откуда-то он знал, что там ждёт учитель. И что он хочет сказать ему нечто важное: по-другому разговоры со Светлейшим Гёки никогда не заканчивались.

Стоило Горо увидеть в павильоне для молений знакомую хрупкую, но по-прежнему излучавшую мощь фигуру учителя, как сердце наполнилось чистой радостью. Светлейший Гёки одним своим присутствием умел вселять в души людей неземной покой, настолько велика была сила старика.

Сила, которой Горо никогда не овладеть, сколько бы он ни старался…

– Вот и ты, брат мой, – закивал Гёки, когда Горо, почтительно поклонившись, сел рядом. – Как ты переменился со дня нашей последней встречи! Я-то думал, невозможно стать ещё шире в плечах, но ты не перестаёшь меня изумлять.

– Одно лишь осталось неизменным: заветы учителя, которые этот ничтожный ученик старается блюсти во что бы то ни стало, – степенно ответил Горо.

– И ты хорошо справляешься с этой задачей. – Под густыми седыми усами Светлейшего промелькнула улыбка. – Я старался по мере сил присматривать за всеми вами, и потому горечью преисполнилась моя душа, когда твой путь в обители был окончен.

Горо крепко сжал кулаки и ничего не ответил. Не ему было оспаривать решение нового настоятеля, который сменил на посту почившего учителя.

– Однако я всегда полагал: куда сложнее помогать людям, живя среди них и день ото дня видя, как низко порой они могут пасть в своих помыслах и деяниях, – в голосе учителя послышалась глубокая печаль, отчего у Горо заныло сердце. – Но тебе удалось и это. Удалось сохранить ту искру сострадания, которая никогда не должна угаснуть в сердце истинного служителя Великого Дракона. Учитель по-настоящему гордится тобой, Горо Ямада.

Почувствовав, как глаза защипало от подступивших слёз, Горо поспешил почтительно поклониться Светлейшему. Прежде ему не доводилось слышать от учителя таких слов, и потому теперь они подняли в его душе такую бурю чувств.

– Но я не сумел остановить зло, завладевшее Ганрю, – всё же не мог не возразить Горо. – Не сумел помочь брату Дзиэну и остановить белую ведьму.

Учитель ничего на это не ответил и принялся задумчиво покусывать тонкие обветренные губы. Даже у Светлейшего и ему подобных были дурные привычки – ведь все они, несмотря на силу и накопленную с годами мудрость, оставались людьми.

– Скажи-ка, брат мой, может ли человек голыми руками сдвинуть с места гору? – подслеповато щурясь на блики, игравшие на зелёной кроне гинкго, наконец вопросил Гёки.

– Конечно, нет, – с готовностью ответил Горо. – Даже при помощи колдовства ему потребуются годы на то, чтобы сделать это.

– Сегодня ты пытался сдвинуть эту самую гору одним мизинцем, – в тоне учителя послышалась печаль. – И чуть не надорвался. Пока эта ноша тяжела для тебя. Но в дальнейшем, кто знает, всё может перемениться…

– Ведьме служит какой-то древний демон, – с сомнением покачал головой Горо. – Напитывает её силой, которая иссушает всё, чего коснулась.

Учитель некоторое время размышлял над его словами.

– Думаю, в одном ты заблуждаешься, брат мой. Важно разобраться, кто на самом деле слуга, а кто господин. И тогда тебе откроется, как победить их.

– Ведьма может быть одержима? – не сумел скрыть своего изумления Горо, но учитель снова не удостоил его ответом. Лишь тяжело вздохнул, подтянул пояс на своём белом облачении и проговорил:

– Время на исходе, брат Горо. Тебя ждут.

Не успел тот и рта раскрыть, как откуда-то издали донёсся женский крик, наполненный болью и страхом.

Крик, от которого у Горо всё заледенело внутри.

– Уми, – чуть слышно выдохнул он, и с этим именем на устах вернулся.

С трудом поднял запёкшиеся веки, уставился в чёрное небо. Сколько же он пролежал здесь, что успело так стемнеть?

Сбоку, на самой границе видимости, засиял какой-то чудодейственный тёплый свет. Горо попытался было повернуться в ту сторону, откуда шло свечение, но из-за охватившей всё тело слабости не сумел пошевелить и пальцем.

Совсем рядом, у правой руки, что-то шевельнулось. Скосив взгляд, он увидел две небольшие тени. Одна принадлежала духу-фонарику, который жался поближе к Горо, будто искал у него защиты, а вторая – принцу Тэцудзи, в чьих расширенных от испуга глазах отражались сполохи таинственного сияния. Но сам принц был цел и невредим.

А ощутив исходившую от ёкая знакомую силу, Горо с облегчением выдохнул. Значит, ведьма Тё ещё не успела завладеть Глазом Дракона…

Мысли растекались, словно струи дождевой воды, бегущие по козырьку крыши, и Горо стоило немалых трудов взять себя в руки и чуть привстать с укатанной дороги, на которую его отшвырнула колдунья. Голова нещадно гудела, всё тело ломило, а из рваной раны на боку, оставшейся от когтей ведьмы, слабой струйкой сочилась кровь.

Вспомнив истошный женский крик, пронизанный болью, Горо встрепенулся. Сознание его окончательно прояснилось, и он с ужасом принялся озираться вокруг. Где же она, где? Взгляд Горо обратился туда, где мерцало прекрасное свечение, от которого на сердце снисходил покой, а раны не так болезненно ныли.

И он увидел её – бледную и перепуганную, но по-прежнему не сломленную, с золотым клинком в дрожащей руке. К мечу белая ведьма отчего-то опасалась приближаться, и от него исходила столь мощная и благостная сила, что Горо до глубины души поразился, как Уми, колдунья с едва раскрывшимися способностями, сумела с ним управиться.

Чёрной тени омукадэ, одержавшей над ним верх, нигде не было видно. Похоже, демона изгнал свет, исходивший от меча. Но вот надолго ли? Пока они с ведьмой сражались, Горо всей кожей ощущал чёрную и страшную жажду омукадэ, так что тот мог вернуться в любой момент. И к этому следовало быть готовым.

Но сама ведьма Тё никуда не делась. Она что-то говорила Уми и неумолимо надвигалась на неё, как сходящая с горных склонов лавина, от которой не убежать и нигде не укрыться.

Горо попытался встать, но ноги не держали, и он упал на колени – ослабевший и почти такой же сломленный, как и посох, от которого остались одни щепки. Внутренний огонь едва слышно трепетал в груди: биение магии больше не отзывалось на отчаянный призыв Горо. Слишком много сил он потратил на борьбу с омукадэ и ведьмой.

Раз колдовать он пока не может, то голыми руками оттолкнёт ведьму прочь и во что бы то ни стало защитит Уми. Она и так держалась из последних сил – чудесный меч дрожал, на кимоно от прижатой к ткани руки расплывалось тёмное пятно…

Ранена! Нужно спешить!

Собрав в кулак всю свою решимость, Горо всё же удалось подняться. Ни Уми, ни ведьма не видели этого – они не отводили друг от друга горящих ненавистью взоров. Безмолвное противостояние, верх в котором должна была одержать только одна из них.

Горо подбирался к ведьме. И когда она оказалась совсем близко, омукадэ снова явил себя. Исходившая от него злая сила заставила Горо невольно отступить на шаг.

Один-единственный шаг, оказавшийся роковым.

Демон набросился на Уми быстрее, чем Горо успел что-то предпринять, а потом ведьма пронзила её своими когтями…

Они с Тё возопили одновременно. Но если в голосе ведьмы слышалась бессильная ярость, то крик Горо полнился чёрным и неизбывным отчаянием.

Он метнул в омукадэ вспышку тёмного пламени – всё, на что хватило иссякнувших сил, – и ослабевший демон зашипел, вновь скрываясь в зиявшем на маске ведьмы разломе. Саму Тё Горо попросту оттолкнул с дороги – и отчего-то она не стала сопротивляться и посылать вслед заклятия.

В тот миг подобные странности его не волновали. Его ничто больше не волновало, кроме той, кого он так и не сумел защитить…

Горо бросился к Уми и едва успел подхватить её у самой земли. Руки дрожали, как никогда в жизни, глаза застилала пелена слёз, но даже она не смогла скрыть от него то, чего он так боялся с самого своего приезда в Ганрю: мертвенную бледность лица; утекавшую из разорванной груди жизнь.

И кровь, всюду кровь…

Мягкие пальцы мазнули по скуле – такие же нежные, как он себе и представлял, – чтобы потом безвольно упасть на землю, словно растоптанные лепестки хризантемы.

Жизнь во взгляде Уми угасла. Как угасло и сияние чудесного меча, который, выпав из ослабевших пальцев, теперь покоился совсем рядом.

На притихшую улочку опустилась ночь, наступившая слишком рано. Уми слепо уставилась в небо, которое ей больше никогда не суждено было увидеть.

– Нет, – Горо упал на колени, прижимая к себе драгоценную ношу. Плечи под красивым лёгким кимоно, на груди которого расцвела кровавая лилия, казались невероятно хрупкими. Кровь эта теперь была и на его одеянии, и на дрожавших руках.

Горо бережно опустил Уми на землю и утёр рукавом кимоно мокрые от слёз щёки. А после, следуя бессознательному порыву, вложил ставший шпилькой чудесный меч в раскрытую ладонь…

Когда первая волна горя схлынула, Горо принялся действовать собранно и чётко, загнав боль на самые задворки сознания. Он знал: рано или поздно она вернётся – как и неизбывная тоска, и с ними придётся разобраться, казня себя за промедление и слабость.

Однако прежде следовало довершить начатое. Что бы ни говорил учитель, даже если Горо всё-таки надорвётся, пытаясь сдвинуть с места гору, он исказит её облик до такой степени, что она навеки позабудет о своём былом величии.

Глядя в спину ковыляющей прочь ведьме – великая человеческая мерзость, она всё ещё хотела забрать Глаз Дракона, пока его никто не охранял! – Горо принял решение. Нащупал на шее тонкую и прочную нить амулета и сделал то, на что не пошёл бы никогда, будь у него иной выбор.

Едва коснувшись нежного, навеки застывшего лица, Горо опустил Уми веки и запечатлел на уже холодеющем лбу поцелуй. Первый и единственный, который он решился даровать своей возлюбленной.

А после стянул амулет через голову и спрятал в складках пояса.

И когда затихшую тёмную улочку сотряс нечеловечески гневный рёв, принадлежавший уже не Горо Ямаде, а тому, другому, который столько лет дожидался лишь удобного случая, чтобы вырваться на свободу, белая ведьма из балагана по-настоящему устрашилась…

* * *

Как только из квартала Фурумати стали доноситься первые тревожные крики горожан, Дзин Мидзогути с парой самых доверенных сослуживцев бросился в ту сторону.

Он знал, что ведьма нанесёт удар, но и предположить не мог, что после случившегося в балагане ей удастся так быстро оправиться. Однако свидетельства его заблуждения читались на побелевших и перепуганных лицах горожан, в спешке уносивших ноги из старой части города.

Правильно, пусть бегут. Пусть прячутся. Так куда меньше риск, что недавняя трагедия повторится. Они ведь так и не сумели предотвратить все те жертвы в балагане, хотя Дзин был начеку.

Но ведьма обыграла их всех.

Когда весть о произошедшем дойдёт до столицы, император будет в ярости. Наверняка среди высших чинов произойдёт чистка – но Дзина эти проблемы уже не коснутся.

Главное, ему наконец удалось отыскать госпожу. Она всё-таки выжила, сумела ускользнуть из цепких лап предательницы, этой подлой змеи! Маленькая храбрая кровь Дайго…

Но радость от долгожданной встречи омрачилась тем, что он нашёл её слишком поздно, чтобы спасти и исполнить свой долг. Поэтому оставалось лишь одно: не дать погибнуть последнему ростку древнего рода, в должниках у которого О-Дзиро ходил без малого две тысячи лет.

Иначе клятва не будет исполнена и он окажется навеки проклят…

Мощный выплеск ки Дзин ощутил ещё до того, как задрожала земля. Значит, против ведьмы выступил какой-то могущественный колдун или дух, обращающийся за силами к Цути.

Он сделал знак своим спутникам, и те, с посеревшими от невысказанного страха лицами, но не смея отступить ни на шаг, бросились за ним. Один сжимал в руках особую сеть из заговорённого папоротника, а у второго наготове был револьвер, заряженный пулями с отваром, который лишал колдовских сил. Оба этих надёжных средства тайная полиция держала на вооружении не так давно, но в их эффективности Дзин ничуть не сомневался. Какой бы сильной ни была ведьма, даже она не сможет пойти против того, что угнетает её колдовскую природу.

Когда они добрались до перекрёстка, где ещё совсем недавно звучала музыка и танцевали горожане, ведьмы там уже не было. Мысленно проклиная слабые и медленные человеческие ноги, Дзин вместе со спутниками принялся осматриваться, чтобы составить картину произошедшего и понять, куда ведьма могла направиться.

Первым, на что они наткнулись, стало растерзанное тело какого-то несчастного. Его разможжённая голова превратилась в кровавое месиво из мозгов и обломков костей. Да убережёт эту без вины почившую душу Владыка Сэйрю.

Оставив труп на попечение полиции Ганрю, которая, судя по череде истошных свистков, прорезавших вечерний воздух, уже приближалась, они продолжили осматривать место недавнего боя – а в том, что он состоялся, у Дзина теперь не было ни малейших сомнений. Особенно когда взгляд его упал на покосившуюся вышку и дыру размером с небольшой экипаж, зиявшую в стене близстоящего дома.

Из сумрачного чрева здания повеяло другим ёкаем, и Дзин поспешил отправить своих сослуживцев-людей к вышке, возле которой кто-то лежал. Судя по слабому запаху, что донёс до него ветер, то был тяжело раненный человек, и вряд ли в его лице им могла грозить опасность. А вот ослабевший после битвы с ведьмой дух мог запросто напасть на людей, чтобы восстановить силы.

На Бога Дорог же он покуситься не осмелится.

Разобрав завал, насколько сумел, Дзин закашлялся от взметнувшейся в воздух пыли. Но стоило ему как следует рассмотреть духа, что лежал под обломками, он застыл.

То была дзасики-вараси из усадьбы Хаяси. Кажется, О-Кин.

– Эй, – он склонился над ней и принялся трясти ёкай, принявшую облик девчушки, за тонкие плечики. – Ты меня слышишь?

В горле запекло от накатившей волны паники. Если О-Кин была здесь и на неё напала ведьма, значило ли это…

– Да очнись же ты, наконец! – рыкнул О-Дзиро, и ёкай чуть слышно застонала.

Бедная, ей, вне всяких сомнений, крепко досталось от ведьмы. Но жалость придётся задвинуть подальше – до тех пор, пока он не выяснит, была ли среди танцующих Уми Хаяси.

Когда дзасики-вараси чуть приоткрыла глаза, Дзин склонился над ней.

– Где Уми?

– О-Кин… не знает, – с трудом прошептала ёкай. Воздух со свистом вылетал из чуть приоткрытого рта.

Дурной знак. Очень дурной.

– Но она… под защитой, – продолжила О-Кин, справившись со слабостью. – Отыщи…

Больше ёкай не смогла произнести ни слова: её одолел кашель, от которого она начала задыхаться. Но Дзин и без того понял, что О-Кин от него хотела. Он бережно взял её на руки и вынес наружу сквозь пролом в стене.

За то время, что он допрашивал О-Кин, сумерки над Ганрю стали ещё гуще. Это насторожило Дзина: по его прикидкам, темнеть начало рано. Слишком рано, чтобы это казалось простым совпадением.

Но благодаря острому зрению он сумел разглядеть своих сослуживцев, которые склонились над раненым.

– Жив? – снова подала голос О-Кин. Встревоженный взгляд духа был обращён к подножию вышки. Похоже, она знала того, кто там находился.

Дзин обратился к внутреннему чутью и уловил слабое биение силы колдуна. Он был стар и сильно измучен. Жизнь едва теплилась в его израненном теле, но он ещё не сдался.

О-Кин ждала ответа, и Дзин сдержанно кивнул. Она рвано выдохнула, снова закашлялась, и он осторожно усадил её у провала в стене.

– Я могу ещё что-то для тебя сделать? – спросил он.

На сей раз О-Кин даже не кивнула: похоже, берегла силы. Она лишь вытянула вперёд руку и отдала Дзину нэцкэ, от которого исходил едва слышный зов крови Дайго. Низкий и в то же время мелодичный – его Бог Дорог не перепутал бы ни с каким другим.

Склонив перед О-Кин голову и дав ей тем самым понять, что её неозвученная просьба будет исполнена, Дзин оставил ёкай и зашагал прочь.

Он прикрыл глаза и попытался прощупать возможные пути, по которым могла отправиться Уми и те, кто её сопровождал. Похоже, она ушла совсем недавно – отголосок её ки был совсем свежим и ярким.

Вперёд! Нельзя медлить. Раз ему в человеческом обличье удалось так легко отыскать Уми, то и для ведьмы это не составит особого труда. Наверняка она уже пустилась по следу крови Дракона.

Сослуживцы всё ещё были заняты раненым колдуном, и Дзин решил отправиться дальше без них. Это к лучшему: ничего не будет отвлекать его от поисков. Если всё получится, как задумано, ему больше не придётся возвращаться в человеческий облик и нести службу в тайной полиции. Видит Дракон, он так устал…

Укрывшись за стеной дома, Бог Дорог сбросил опостылевшую личину и снова стал собой. Стремительно, словно вихрь, взмыло в воздух гибкое, покрытое светлой шерстью и костяными наростами тело, и О-Дзиро помчался по следу последнего отпрыска рода Дайго.

Но то ли его чутьё за годы пребывания в человеческом облике ослабело больше, чем он предполагал, то ли сгустившаяся над Ганрю тьма и впрямь носила колдовскую природу – как бы то ни было, след Уми Хаяси вскоре оборвался. И сколько бы О-Дзиро ни кружил над тем местом, где потерял его, толку не было.

Задыхаясь от бессильной ярости, Бог Дорог снова принял облик человека и стал обследовать каждый проулок, мимо которого пролегал его путь. Ведьма могла отвести глаза и заморочить ему голову, но если он прямо наткнётся на Уми или кого-то из её спутников, поганое колдовство должно развеяться окончательно.

О-Дзиро тревожило, что он перестал чувствовать зов крови Дайго, который всегда был силён – сильнее всех прочих привязанностей, державших Бога Дорог в мире людей.

А время неумолимо бежало вперёд. Чем дольше он блуждал по хитросплетениям улочек, тем в большей опасности находилась Уми.

Он не должен опоздать. Не на сей раз, когда он и так не сумел спасти свою маленькую госпожу. Тоска по ней острыми когтями впилась в сердце – слишком свежей и горькой оказалась потеря. Химико была любимицей О-Дзиро, и её уход он переживал едва ли не так же сильно, как смерть первого из Дайго…

Стоило Богу Дорог вспомнить о старом друге, как до его чуткого слуха донеслись едва различимые отголоски смутно знакомой песни. Её чистое звучание прорезало сгустившуюся над городом темноту и заструилось над затихшими улицами, словно путеводный свет.

Песнь лишь отдалённо напоминала зов крови Дайго, но Дзин всё равно пустился ей навстречу. Она обещала стать единственным, что теперь могло развеять морок, наведённый ведьмой.

И чутьё не подвело Дзина: отголоски и впрямь вывели его. Вот только не совсем туда, куда он ожидал.

Сначала ему показалось, что город охватил пожар – такое яркое зарево разгорелось вдруг над черепичными крышами домов. Сердце забилось в тревоге: в памяти всплыли все ужасы восстания, раздиравшего Дайсин почти четверть века назад.

Но время шло, а ветер так и не принёс с собой запах дыма. Лишь зарево становилось всё ярче, и в его свете Дзин увидел исполинский череп, проплывший над домами. Пустые глазницы его зияли вечной тьмой, челюсти клацали, отбивая жутковатое подобие плясового ритма. Покрытые рваным кимоно руки натужно скрипели.

Гасядокуро́, гремучий череп! Что мстительный дух убитых воинов забыл здесь, да ещё и в столь неподходящее время?

Дзин перешёл на бег и, разогнавшись как следует, запрыгнул с оставленной у стены дома телеги прямо на крышу, чтобы получше рассмотреть происходившее на соседней улице.

И увиденное поразило настолько, что он поначалу лишился дара речи. Ночной Парад Сотни Демонов уже шагал по притихшим тёмным улицам Ганрю, хотя ночь ещё не наступила и духи явились во владения людей слишком рано.

Вряд ли это могло оказаться простым совпадением – как и ранние сумерки, опустившиеся на город.

Как ни странно, гасядокуро был неотъемлемой частью Хякки Яко, хотя обычно эти духи держались в стороне даже от своих собратьев, долгие столетия накапливая в себе горечь и ярость от безвременной кончины убитых солдат. Как самый сильный и огромный в процессии, ёкай тащил в костяных лапах богато украшенный паланкин, в котором наверняка были припрятаны дары для князя Содзёбо. Золото и парча блестели в свете бумажных фонариков, которые торжественно несли кицунэ. Под ногами гасядокуро носились лохматые, смутно напоминавшие неухоженных собак мелкие ёкаи. Они умудрялись рычать друг на друга и на других духов процессии, не обращавших на них ни малейшего внимания, и при этом не попадать под ноги гремучему черепу.

Словно пёстрая река, наряженные в свои лучшие кимоно ёкаи шествовали по Ганрю, играли на флейтах и били в барабаны. Пронаблюдав за ними некоторое время, Дзин не мог не отметить, что на лицах духов не было заметно ни следа искренней радости – хотя ёкаи, как и люди, очень любили празднования. Сейчас пели они мало и неохотно, а музыканты то и дело сбивались с ритма и вносили ещё больший разлад в и без того нестройный хор духов. Один лишь гасядокуро продолжал упорно щёлкать челюстями, словно придерживался какой-то одному ему ведомой мелодии.

Возглавляла шествие старая тануки в роскошном сиреневом кимоно. Её запах показался Дзину смутно знакомым.

И она, похоже, узнала его даже в человеческой личине. Сделав знак идущим следом духам, тануки остановилась, а затем почтительно поклонилась.

– От имени всего Хякки Яко приветствую тебя, Бог Дорог. Не желаешь ли присоединиться к нам?

Дзин спрыгнул с крыши. Поравнявшись с тануки, он склонил голову в ответ и проговорил:

– С большой радостью, друзья, но не в этот раз. Я ищу ведьму в белой маске и не могу задерживаться понапрасну.

– Тогда на этом перекрёстке нас свела сама судьба, – в голосе старой тануки послышались стальные нотки. Музыка окончательно смолкла, и всё шествие затихло, словно воды, над которыми вот-вот разразится настоящая буря. Даже гасядокуро перестал щёлкать челюстями и теперь взирал на Дзина пустыми глазницами. – Мы тоже ищем ведьму и хотим поквитаться с ней. Даже нагнали сумерки раньше положенного, чтобы не дать ей покинуть пределы Ганрю. Она уже совсем близко, я чувствую это.

Теперь Дзин понял, почему морок оказался непреодолимым даже для него. Тануки считались непревзойдёнными мастерами в наведении иллюзий.

Если для того, чтобы добраться до ведьмы, нужно присоединиться к Хякки Яко, он сделает это. Пойдёт на что угодно, лишь бы раз и навсегда остановить её.

– Ведите, – кивнул Дзин, с готовностью принимая из рук невысокого щуплого духа ивы бумажный фонарик. – Только давайте поспешим: у меня есть основания полагать, что сегодня в Ганрю может пролиться ещё больше невинной крови.

– Постараемся этого не допустить, – с этими словами старая тануки сделала знак остальным, и шествие двинулось вперёд куда быстрее прежнего.

* * *

Первым, что увидел Дзёя, придя в сознание, было бледное лицо Нобору, склонившегося над ним. В неверном свете, исходившем от духа-фонарика, который стоял рядом, помощник больше напоминал выходца из Страны Корней.

А следом пришла боль, стиснувшая голову, словно старую расколотую тыкву, которая уже начала немного подгнивать. Дзёя подумал, что сравнение так себе, зато оно как нельзя лучше описывало действительность.

Дзёя поморщился и прикрыл глаза. От света боль становилась лишь сильнее.

– Эй-эй, ну-ка не спать! – раздался совсем близко голос обезьяньего принца. – Вставай немедленно! Ты единственный среди нас, кто знает, как обращаться с этой штукой.

От болтовни обезьяна голова совсем пошла кругом, но нескрываемую тревогу в его тоне Дзёя попросту не смог оставить без внимания. Опираясь на руку Нобору, которого всё ещё немного потряхивало от пережитого, Дзёя с трудом сел.

И тут же мимо с утробным рычанием пронеслось нечто огромное и, как показалось Дзёе, покрытое огненными перьями. От ярости, исходившей от этого взбешённого существа, по всему телу прошла ощутимая дрожь.

– Что за новая напасть? – с трудом подавив накатившую волну ужаса, прошептал Дзёя.

– Это Ямада. – Обезьян проводил фигуру монаха тяжёлым взглядом и добавил: – После того как ведьма убила Уми, он как с цепи сорвался…

Истинный смысл слов принца дошёл до Дзёи не сразу – сказывалось головокружение, с которым он пока не мог совладать.

Уми мертва?

Убита?

Нет, он не желал в это верить. Пока не увидит собственными глазами, никто не сможет убедить его в обратном.

Невзирая на протесты Нобору и обезьяна, Дзёя, шатаясь, побрёл в самый эпицентр смертельной погони, затеянной обезумевшим монахом. Одеяние госпожи Тё приметно белело в сгустившейся над Ганрю темноте.

Дзёя всё ещё не желал верить, что Уми умерла. Она должна была бежать отсюда как можно скорее, как только он начал отвлекать госпожу Тё. Он знал, что долго против патронессы ему не выстоять, но слишком уж велико оказалось искушение поквитаться с той, кто когда-то отняла у него семью и взрастила из Дзёи Окумуры безжалостного и хитрого Рюити Араки…

Когда сандалии заскользили по крови, которая ещё не успела впитаться в землю, осознание непоправимости случившегося навалилось на него всей своей тяжестью. С трудом опустившись рядом и коснувшись холодной кожи, под которой больше не билась жизнь, Дзёя прикрыл глаза от горечи, что безжалостной рукой стиснула больное, глухо бившееся сердце. Магия, повелевающая стихией металла, год за годом вгрызалась в Дзёю со всё большей жадностью, пока не оставила лишь жалкий обломок того, кем он был когда-то…

Он покосился на своих спутников, которые неуверенно окружили их с Уми. Дзёя по-прежнему ясно ощущал биение ки, исходившее от духа-фонарика. Значит, Глазом Дракона никто так и не воспользовался.

Теперь слова принца, которые настигли его при пробуждении, окончательно обрели смысл. Другого выхода у них попросту не осталось. На одно заклинание его скудных сил как раз должно хватить.

Мимо снова пронеслись патронесса и Ямада, в чертах которого оставалось всё меньше человеческого. Исходившая от обезумевшего монаха волна убийственной тёмной силы заставила Дзёю судорожно выдохнуть. Каково же приходилось госпоже Тё, на которую она была направлена?

Ведьма уже заметно выбилась из сил. Некогда роскошное одеяние оказалось изорвано в клочья, и рукава влачились за ней, словно дохлые змеи. Но Дзёя поймал себя на мысли, что не испытывает к патронессе более ни жалости, ни ненависти. Словно с потерей единственного человека, невзирая ни на что считавшего его своим другом, в нём что-то навсегда отмерло.

– Заканчивай с этим, – холодно бросил монаху Дзёя. – Мне нужна твоя сила.

Их взгляды встретились: налитый алым взор Ямады и полный окончательной решимости – Дзёи.

На миг почти утративший прежний облик монах замер, и ведьма, похоже, усмотрев в этом свой последний шанс, бросилась прочь.

Но дорогу ей перегородило выросшее словно из-под земли шествие. Музыка не сопровождала его, радостные песни не оглашали округу. Цветные бумажные фонарики освещали мрачные нечеловеческие лица, скалившие клыки на белую колдунью, которая, путаясь в полах своего изрезанного кимоно, тут же попятилась от них.

Над всеми возвышался огромный гасядокуро, державший в костлявых пальцах расшитый праздничный паланкин. Заприметив госпожу Тё, дух яростно защёлкал челюстями, будто бы у него тоже были с ней какие-то счёты. Говорить гасядокуро не умели, так что для Дзёи осталось загадкой, почему ёкай воспылал к ведьме такой ненавистью.

От толпы отделился один смутно знакомый силуэт. Приглядевшись получше, Дзёя охнул от изумления – то был служащий тайной полиции, который помог ему бежать! Но как живой человек, даже владеющий магией, мог попасться Хякки Яко и остаться при этом в живых?

Однако в следующий миг ответ на этот вопрос пришёл сам собой. Человеческая фигура будто бы подёрнулась туманом, а затем из него вынырнуло огромное, покрытое светлой шерстью гибкое тело.

– Бог Дорог, – в благоговейном восторге прошептал замерший рядом обезьян. – Он всё-таки пришёл…

– Ведьма, – рык божества разнёсся над притихшей улицей и звенящей дрожью отозвался в груди Дзёи. – За все свои преступления против духов и людей ты будешь казнена на месте.

– Как бы не так, – не своим голосом произнесла, усмехнувшись, патронесса. Отчего-то Дзёя не сомневался: сейчас её устами говорил тот жуткий омукадэ, которого она, оказывается, всё это время держала привязанным к своей маске. – Тебе не удалось уничтожить её, когда она ещё была человеком. Теперь не сможешь и подавно.

В ответ Бог Дорог издал оглушительный рёв и бросился на ведьму. Его мощные челюсти со страшным грохотом сомкнулись на том месте, где ещё мгновение назад стояла госпожа Тё, казавшаяся в сравнении с ним крохотной и невзрачной.

Не у всех духов Хякки Яко взор был столь же острым, как у Дзёи. Поэтому лишь немногим удалось разглядеть, как тело ведьмы рассыпалось на сотни маленьких мукадэ, которые тут же бросились врассыпную.

Гасядокуро издал вопль, полный досады. Наверняка ему самому хотелось разобраться с ведьмой.

– Давите их! – не теряя времени даром, закричала старая тануки, которая возглавляла шествие. – Не дайте им сбежать!

И она с силой опустила лапу в деревянной сандалии на утоптанную дорогу. Панцирь первой раздавленной мукадэ оглушительно хрустнул. Вскоре с яростным гиканьем к тануки присоединились остальные духи. От топота гасядокуро содрогалась земля.

Но было поздно. Большая часть мукадэ уже закопалась глубоко в землю, спасаясь от преследователей. А потеря тех немногих, кому всё же не посчастливилось попасть под ноги разгневанных ёкаев, вряд ли смогла бы серьёзно ослабить госпожу Тё и её могущественного покровителя.

Снова сбежала! Дзёя расхохотался бы от всей души над тем, как судьба благоволила этой прокля́той женщине, если бы не тело подруги, распростёртое подле него на земле в луже собственной крови.

Бог Дорог же, казалось, потерял к поимке ведьмы всякий интерес. Стоило ему раз взмахнуть усыпанным костяными наростами хвостом, как он тут же оказался подле павшей Уми.

– Не успел, – едва слышно прошелестел он, склонившись над ней. Дзёя готов был поклясться, что глаза древнего и могущественного божества заблестели ярче от подступивших слёз. – Снова. Должно быть, проклятие и впрямь мой единственный удел, раз я и теперь не сумел сдержать своего слова…

– Вообще-то есть ещё возможность всё исправить, – со знанием дела прокашлялся Дзёя. – Если мне кто-нибудь поможет и поделится силой.

Бог Дорог устремил на него испытующий взгляд, который Дзёя с честью выдержал, но ничего не ответил. В следующий миг он обратил свой взор на Ямаду, опасливо приближавшегося к ним. Тот старался держаться в тени, чтобы произошедшие в нём перемены были не так заметны. Но даже полумрак не мог скрыть всего. Лицо монаха заострилось, обретя сходство с клювом хищной птицы, на скулах проступили странные алые узоры, напоминавшие письмена древних, руки и ноги покрылись тёмными перьями, а человеческие ногти превратились в загнутые птичьи когти.

Он с трудом извлёк из-за пояса какую-то вещицу на длинной серебряной нити и, повесив её на шею, спрятал в складках одежды. И в тот же миг чудовищные перемены в его облике начали сглаживаться одна за другой, будто ничего и не было.

Но Дзёю тайна монаха волновала пока меньше всего. С ней он разберётся потом, когда удастся вернуть Уми.

И если он сумеет дожить до этого момента.

– Я готов, – просипел Ямада, опустившись подле Уми на колени и понурив голову. – Забери всё, даже мою жизнь, только…

Голос его сорвался. По бледному лицу монаха скатилась слеза и упала прямо на искалеченную ладонь Уми.

Эта сцена на миг выбила Дзёю из колеи – словно он оказался невольным свидетелем того, чего не должен был видеть никто. И на душе отчего-то стало поганее прежнего.

– Значит, Глаз Дракона. Это и впрямь всё меняет, – задумчиво проговорил Бог Дорог, уставившись на разом стушевавшегося духа-фонарика. Бедняга так оробел в присутствии столь могущественного ёкая, что жался поближе к принцу Тэцудзи, который не сводил с Бога Дорог восхищённого взгляда.

– Но ты поклялся, что не воспользуешься Глазом, – добавил О-Дзиро, обращаясь теперь только к Дзёе. – Знаешь, что с тобой будет, если нарушишь клятву?

– Нет, – криво усмехнулся тот, хотя всё внутри сжалось от предостережения Бога Дорог. – Но вряд ли это будет хуже, чем четырнадцать лет в плену у белой ведьмы.

Бог Дорог собирался сказать что-то ещё, но Дзёя перебил его:

– Чем дольше мы тут препираемся, тем дальше душа Уми уходит в Страну Корней, – с этими словами он поманил к себе духа-фонарика. – Потому не будем медлить. Отдай мне то, что ты так долго прятал.

Ёкай нерешительно шагнул к нему, с сомнением покосившись на Ямаду. Лишь когда тот одобрительно кивнул, дух-фонарик стал посмелее и прыгнул Дзёе прямо в руки.

Нежная песнь ки снова зазвучала в его голове, и Дзёя прикрыл глаза, наслаждаясь чудодейственной красотой мелодии самой жизни. Сбылось то, к чему он готовился столько лет. Наконец он держал в руках Глаз Дракона, о котором так долго грезил.

Прозрачный, словно горный ручей, и тёплый, размером с крупную хурму, Глаз легонько пульсировал в руках, словно подчиняясь сердцебиению своего давно покинутого хозяина – самого Владыки Сэйрю.

На короткий миг в груди мучительно заныло от искушения прижать Глаз к себе и отменить действие довлевшей над Дзёей клятвы, которая вот-вот должна была раз и навсегда разрушить его жизнь. Но затем взгляд скользнул по лицу Уми, безжизненному и застывшему, и сердце сжалось от боли так резко, что сбилось дыхание.

Они оба не заслуживали того, что с ними случилось. Но если он станет клятвопреступником, чтобы спасти подругу и искупить хотя бы часть сотворённого им зла, его никчёмная жизнь всё же окажется не напрасной. И, быть может, его не изгонят в Пустошь к голодным демонам, а позволят присоединиться к сонму предков в Стране Корней…

– Насчёт Страны Корней можешь не волноваться, – словно отозвавшись на его мысли, снова заговорил Бог Дорог. – Я умею прокладывать тропы куда угодно, и мир мёртвых не исключение.

– Значит, вы сумеете отыскать душу Уми и помочь ей вернуться назад? – в глазах Ямады снова загорелась угасшая было надежда.

– Только сила Глаза Сэйрю способна изменить судьбу и оживить Уми, – покачал головой О-Дзиро. – Я лишь стану её проводником обратно в мир людей. Так что вам обоим придётся продержаться до того момента, когда душа Уми будет готова вернуться в тело.

Дзёя и Ямада смерили друг друга оценивающими взглядами. Дзёя не питал иллюзий на свой счёт: он прекрасно понимал, что выглядит хуже некуда. Да и Ямада, надо заметить, также не являл собой предмет всеобщей зависти – особенно после своего весьма неожиданного… преображения.

Конечно, Дзёя мог бы показать Ямаде, как использовать Глаз Дракона – годы слежки за патронессой не прошли даром, и он многому успел у неё научиться. Даже тому, что она со всем тщанием старалась от него скрыть. Но ему хотелось сделать всё самому, не в последнюю очередь из чувства глубокой благодарности – ведь Уми оказалась единственной, кто не отвернулся от него, прокля́того хозяина балагана.

Он протянул Ямаде руку, и тот крепко обхватил его запястье.

– Что бы ни происходило, ни в коем случае не разрывай связь, – наставил его Дзёя. – У нас будет только одна попытка.

Монах сдержанно кивнул, давая понять, что не допустит ошибки.

Тэцудзи и Нобору отошли подальше, чтобы не мешать ритуалу, и теперь с беспокойством глазели на них, пока духи Хякки Яко продолжали неистово уничтожать оставшихся мукадэ. Сейчас судьба патронессы волновала его не столь сильно, как прежде. Он непременно подумает, как поквитаться с ней, – если, разумеется, переживёт эту ночь.

Бог Дорог исчез, оставив после себя такой мощный остаточный след магии, что у Дзёи волосы на голове встали дыбом. Когда дышать стало чуть легче, он водрузил Глаз Дракона прямо на зиявшую в груди Уми рваную рану, оставшуюся от когтей ведьмы, и накрыл его сверху ладонью.

Ямада постепенно начал передавать свои силы, и чем дальше, тем серее становилось его и без того бледное лицо. Рука монаха, крепко обхватившая запястье, казалась горячей, как дыхание самого пламени, и Дзёе стоило немалых трудов сосредоточиться на нужном заклинании и остром желании изменить судьбу Уми.

«Пускай она вернётся в мир живых. Пусть изменится то, что уже свершилось», – твердил он про себя снова и снова.

Лишь об одном Дзёя попросил бы Великого Дракона, если тот и впрямь собирался жестоко наказать его за нарушенную клятву, – о возможности довершить начатое и увидеть, как Уми снова открывает глаза и улыбается ему…

Подчиняясь воздействию магии, Глаз Дракона медленно стал бледнеть. Очертания его сглаживались, пока в конце концов он не стал похож на облачко тумана, причудливым образом зависшее над смертельной раной Уми.

В этот миг над их головами прокатился тихий и пока ещё отдалённый рокот грома. Словно предупреждение, обращённое только к Дзёе.

Я вижу тебя. Вижу, что ты собираешься нарушить клятву. Остановись.

Но Дзёя не стал бы этого делать. Не смог бы. Только не теперь, когда у них в руках был единственный шанс вернуть Уми к жизни. И когда их с Ямадой так прочно связали нити магии. Попытайся Дзёя разъединить сейчас их руки, кто знает, что сталось бы с ними обоими…

Кровь хлынула из носа, перед глазами заплясали тёмные мушки. В груди начал разгораться жар, который вскоре охватил всё тело, заставив Дзёю дрожать как в лихорадке.

Плохо дело. Ритуал ещё не закончен, но силы уже на исходе. Долго он не продержится.

Злые раскаты грома раздались намного ближе, чем прежде. Похоже, Ямада тоже что-то почувствовал, потому как дёрнулся – но хватки не ослабил. Хотя Дзёя не испытывал к монаху симпатии, всё же не мог не признать, что тот был не робкого десятка.

Облачко тумана, в которое преобразовался Глаз Дракона, медленно проникало в тело Уми. И страшная рана постепенно начала затягиваться. Приглядись Дзёя внимательнее, он мог бы заметить, как срастаются на правой кисти разорванные сухожилия, как исцеляется пронзённая когтями ведьмы плоть и покрывается тонким слоем розоватой кожицы.

Но ему едва доставало сил сохранять вертикальное положение, чтобы не завалиться набок, как перебравший на гулянии выпивоха. Дзёя хрипло хохотнул, но вместо смешка из горла вырвалось лишь сдавленное бульканье. Кровь из носу всё лилась, лихорадочное состояние не проходило, отчего он, наверное, являл собой вид совершенно безумный.

Да и плевать. Он почти добился своего. Живительная сила Глаза должна была постепенно исцелить тело Уми. Теперь осталось лишь дождаться возвращения Бога Дорог, который отправился за её духом…

Словно в ответ на эту мысль воздух прорезали потоки знакомой магии. Вот и он, лёгок на помине!

Дзёя открыл было рот, чтобы поприветствовать Бога Дорог в своей всегдашней полушутливой манере, но не успел произнести ни слова.

Небо прямо над его головой вдруг озарила ослепительная вспышка молнии – такая нестерпимо яркая, что слёзы сами собой покатились по щекам.

«Мне жаль, – хотел сказать Дзёя напоследок, предчувствуя, что молния эта предназначена для него одного. Для предателя и клятвопреступника, которому всё же не удалось избежать Драконьей кары. – Но, будь у меня выбор, я не задумываясь поступил бы так же…»

Жар тяжёлой и неумолимой дланью сжал сердце. Не в силах терпеть боль, Дзёя издал отчаянный крик, а после свалился замертво.

Глава 20. Возвращение

Долго, очень долго её окружала непроглядная чернота. Глаза были широко распахнуты, но она будто ослепла – ни единого проблеска света не мелькало даже на самом краю видимости.

Но страшнее внезапно настигшей слепоты оказалась боль. Словно чьи-то жадные когти рвали и терзали несчастную плоть, пытались добраться до сердца и вырвать его, чтобы напиться живой, ещё не успевшей остыть крови. От боли она не помнила ни себя саму, ни то, что с нею случилось. Казалось, это мучение было всегда – с ним она пришла в этот мир, и только вместе они его покинут…

А потом всё внезапно закончилось. Что-то мягкое коснулось обнажённого предплечья, и она, вздрогнув, открыла глаза.

После казавшегося бесконечным мрака ненавязчивый, приглушённый листвой солнечный свет стал истинным блаженством. Прищурившись, она с трудом встала с мягкого травяного ложа. Всё тело ломило так, будто её долго и с методичной жестокостью избивали. Но в тени старых высоких деревьев под нежное щебетание каких-то пичуг, скрывавшихся в густых кронах, боль постепенно уходила – словно впитывалась в землю, растворялась в напоённом лесной свежестью воздухе.

Что это за удивительное место? Как она оказалась здесь?

Словно в ответ на оставшиеся невысказанными вопросы что-то потянуло её под сень разросшейся зелени, и она с готовностью последовала за таинственным зовом прямиком по вымощенной камнем дорожке, которая терялась в роще цветущей павловнии. Птичьи трели всё не прекращались, переливаясь на все лады. Тёплый ветерок приятно овевал лицо.

Давно у неё на сердце не было так спокойно. Она чувствовала, как распрямились плечи, словно с них сняли груз одолевавших забот и тревог. Каким это бремя было, она теперь едва ли смогла бы припомнить: воспоминания ускользали, как вёрткая рыбёшка, которую голыми руками пытаешься выловить из реки…

За очередным поворотом тропинки глазам её открылся большой пруд, поросший по берегам лотосами. Над их плоскими влажными листьями тут и там виднелись набравшие цвет бутоны – скоро, когда все лотосы зацветут, здесь станет ещё живописнее.

Вдруг неподалёку в траве что-то зашуршало. Не сумев скрыть охватившего её любопытства, она раздвинула налитую соками траву, покрывавшую берег пруда.

У самой кромки воды на коряге сидела лягушка. Она важно раздулась и басовито квакнула.

– Ну надо же, давненько я здесь лягушек не видел! – раздался чей-то ликующий возглас совсем рядом.

От неожиданности она оступилась и чуть было не упала в воду, но незнакомец вовремя успел ухватить её за локоть и удержать.

– Будьте осторожны, о-дзётю. Хоть этот пруд и кажется неглубоким, дна у него нет.

Мужчина отпустил её руку, и она сумела рассмотреть его получше. Он был облачён в давно вышедшие из моды плотные одежды цвета меди с высоким круглым воротом и длинными широкими рукавами. Тонкая работа, под старину – такая, должно быть, и стоила немало. Весь облик человека свидетельствовал о том, что тот принадлежал к богатому роду и никогда не знал нужды. Лишь его большие слегка навыкате глаза были полны печали.

Глаза глубоко одинокого человека.

– Благодарю за помощь, – поклонилась она. – Простите, я не хотела вторгаться в ваш сад. Я заблудилась, и…

– Заблудились? – на лице незнакомца отразилось искреннее удивление. – Это попросту невозможно. Те, кто приходят сюда, точно знают, зачем они здесь.

– Вот только ко мне это вряд ли относится, – вздохнула она. – Я сама не знаю, как оказалась в этом месте. Что это за сад, не расскажете?

Незнакомец просиял. Должно быть, ему и впрямь нечасто выпадала возможность переброситься с кем-нибудь словечком.

– Давайте немного пройдёмся, и я постараюсь помочь вам, чем смогу.

Мужчина неторопливо зашагал по тропинке, которая тянулась вдоль пруда. Ответа он не дожидался. Она последовала за ним, из вежливости держась немного позади.

– Ранее вы сказали, что это мой сад, – заговорил незнакомец, обводя рукой пруд и оба его берега, поросшие деревьями. – Должен поправить вас: это место никому не принадлежит. Я просто присматриваю за ним и помогаю тем, кто, как и вы, время от времени захаживает сюда. Скажу вам по секрету: мне здесь очень нравится, потому что здесь всё напоминает сад, который у меня был когда-то.

– Был? Что же с ним случилось?

– Я не помню, – с нарочитой, как ей показалось, небрежностью пожал плечами незнакомец. – Должно быть, это не так уж важно.

Её тоже преследовало навязчивое чувство, что она что-то забыла, – и возникло оно почти сразу, стоило ей оказаться в этом саду. Но, в отличие от своего собеседника, она чувствовала, что забыла нечто очень значимое.

– Здесь редко бывают гости, – продолжал говорить мужчина. – Они приходят, как и вы совсем недавно, из рощи павловний, и затем разбредаются кто куда. Некоторые потом снова забредают к моему чайному домику – вон он, показался за кустами жасмина, видите? Это единственное местечко, которое я называю здесь своим. Так уж устроен человек – ему всегда нужен свой уголок.

«Где же тогда мой уголок?» – невольно подумалось ей. Он явно где-то должен быть – но точно не в этом тихом и сонном месте, где-то ещё.

– Вы сказали, что у пруда нет дна, – задумчиво протянула она. – Как это понимать?

– Как есть. Однажды я по чистой случайности в него свалился и не мог выплыть на поверхность. Вода тянула меня на дно, и я очень долго плавал среди водорослей и толстых карпов, пока пруд попросту не вытолкнул меня обратно.

– Сколько же вы провели под водой?

– Трудно сказать. Мне казалось, что это длилось целую вечность, но, когда я оказался на поверхности, у меня сложилось чувство, будто здесь не прошло и минуты. Понимаете?

Она кивнула. Какая-то смутная догадка крутилась в голове, но ухватиться за неё, чтобы обдумать как следует, она почему-то не могла. Мысли плохо слушались её в этом месте, словно превратились в загустевшую кашу.

За беседой они незаметно добрались до чайного домика. Это был деревянный павильон, украшенный резьбой и цветными росписями.

Сначала она увидела изображение стаи огненных птиц. Они сидели на склоне горы, расправив крылья, словно готовились вот-вот взлететь. Оперение их сияло так ярко, что казалось сотканным из настоящего пламени.

На другой стороне павильона был нарисован лес. Среди гладких серебристых стволов каких-то незнакомых деревьев скользил большой полосатый тигр. Его белые лапы не оставляли на изумрудной траве ни следа, а на морде читалось вполне человеческое выражение мудрости и терпимости.

На третьей стене изображалось море. Хотя прежде ей не доводилось видеть его своими глазами, она слышала рассказы лодочников, которые часто плавали по реке Ито до самой столицы. Вода тянулась так далеко, что другой берег терялся где-то далеко за линией горизонта. Белая пена, танцующая под лучами ласкового солнца. И голова большой черепахи, торчавшая из воды и, казалось, смотревшая прямо на неё.

Дракона она увидела последним. Он парил высоко над покрытыми лесом горами, прямо в толще облаков, которые скрадывали его очертания. Виднелись лишь голова, кончик хвоста да часть туловища, подёрнутые туманной дымкой. Морда дракона была оскалена, словно он порывался сказать что-то, прежде чем его запечатлеет художник, но так и не успел вымолвить ни слова.

– Вам нравится? – голос незнакомца вывел из задумчивости, в которой она пребывала, созерцая стены. – Поистине уникальная роспись: четверых маморигами редко изображают вместе.

– Вы правы, и впрямь очень тонкая работа, – с трудом проговорила она.

Эти слова не отражали и малой доли тех чувств, которые в ней проснулись при виде изображений. От незнакомца, похоже, это не укрылось, потому как он погрузился в молчание, дав ей немного времени прийти в себя.

– Кто автор этих росписей?

К тому времени они уже сидели за низеньким столиком и прихлёбывали жасминовый чай из пиал. Его вкус напомнил ей о чём-то, от чего защемило сердце.

– Ах, если бы я знал, – вздохнул мужчина.

Он отставил чашку в сторону и принялся любоваться росписями.

– Все они, безусловно, отрисованы мастерски, но всё же дракон – мой любимец, – добавил он. – Я чувствую свою глубинную связь с ним. Иногда мне кажется, что я слышу его тихий шёпот, но я так и не сумел разобрать ни слова.

Она снова посмотрела на дракона, который живо напомнил иредзуми отца – в детстве она любила рассматривать его жилистые руки, мечтая о том, как однажды тоже украсит похожей татуировкой своё тело…

Вот оно! Она резко дёрнула вниз рукав рубахи, обнажив иредзуми на левом предплечье. Дракон скалился на неё, словно укоряя за промедление, а кленовые листья печально замерли в вечном полёте, который не закончится никогда.

В этот миг все утраченные образы разом вернулись к ней. И Уми Хаяси, дочь главы клана Аосаки-кай и беглой принцессы Дайго-но Химико, вспомнила, как умирала под взглядом налитых злобой глаз ведьмы Тё. Как пронзили грудь и правую руку острые когти ведьмы, и вздрогнула – но то оказались лишь жалкие отголоски боли, какую ей довелось испытать на самом деле.

Вспомнила она и побелевшее, словно высеченное из горного мрамора лицо Горо Ямады – и застывшие в его глазах ужас и беспомощность…

Уми почувствовала, как к горлу подкатила дурнота. Ей с трудом удалось заставить себя немного успокоиться и дышать ровнее.

– Мы в Стране Корней, не так ли? – прямо спросила она незнакомца, который уставился на её иредзуми, даже не пытаясь скрыть своего изумления.

– Вы догадались быстрее, чем я ожидал, – обезоруживающе улыбнулся он.

– Значит, мы с вами и впрямь… мертвы? – осознание неизбежности с головой накрыло Уми, и она прижала руку ко рту, чтобы не заорать во весь голос.

Незнакомец с тревогой смотрел на неё.

– Я однозначно да, причём уже очень давно, – наконец произнёс он.

Неожиданное признание мужчины сполна объяснило его необычный внешний вид. Он не нарочно вырядился в старинные одежды, так поразившие Уми при встрече с ним, а, очевидно, носил их при жизни.

– А вот насчёт вас у меня теперь имеются весьма серьёзные сомнения. Вы заметно отличаетесь от тех, кто приходил сюда прежде. Похоже, ваша судьба изменилась очень резко и неожиданно. Вас не должно быть здесь.

Солнце, до того ярко сиявшее за стенами павильона, вдруг померкло, словно на него набежала туча. Ветер сделался холоднее, пение птиц смолкло.

– Хм, любопытно. – Незнакомец снова сделал глоток из пиалы. – Давненько я такого не видел.

Где-то в отдалении загромыхало. Похоже, приближалась гроза.

– Что происходит? – Уми невольно понизила голос. От внезапных перемен, произошедших с этим гостеприимным местом, ей стало тревожно.

– Кто-то пытается прорваться сюда, – как ни в чём не бывало ответил мужчина. – И, кажется, я догадываюсь, кто это может быть.

В следующий миг округу заволокло туманом, и из него прямо в чайный домик шагнул человек с испещрённым шрамами лицом, который показался Уми до боли знакомым.

– Давно не виделись, дорогой друг, – собеседник Уми поприветствовал появившегося поднятием пиалы. – Садись с нами, пока чай не остыл.

– Боюсь, у нас нет времени, – покачал головой тот, что со шрамами. – Уми пора возвращаться.

– Эх, а я только обрадовался, что ты решил в кои-то веки навестить меня…

– Ты прекрасно знаешь, как тяжело прокладывать тропу в Страну Корней. Даже Богу Дорог.

После этих слов ещё одна часть вернувшихся воспоминаний вихрем закружилась в мыслях Уми. Умирающая мать и склонившийся над ней мужчина со шрамами – тот самый, что стоял сейчас в павильоне.

И он же, но уже в своём истинном обличье, восседающий на ветви старого дерева и дающий обещание, которое так и не сдержал…

– Почему ты не пришёл? – глухо произнесла Уми, испытующе глядя на него.

Лицо Бога Дорог скривилось, словно от боли.

– Я попал в морок тануки – это долгая история, на которую у нас нет времени. Сейчас монах и мальчишка Окумура пытаются изменить твою судьбу с помощью Глаза Сэйрю. А я отправился за твоим духом сюда, – с этими словами он протянул ей руку. – Так что поспешим.

На короткий миг сердце Уми будто бы ухнуло в бездну. Если Глаз Дракона и впрямь изменит её судьбу, поможет вернуться в мир живых, то для Миори Хаяси этот шанс будет навсегда потерян.

В груди заныло от безысходной тоски, словно она только что потеряла мать снова…

– Постой, – вмешался незнакомец и наклонился к Уми через низенький столик. – Я чувствую на тебе отпечаток знакомой силы. Скажи, не доводилось ли тебе перед тем, как попасть сюда, держать в руках меч?

Уми кивнула, представив перед внутренним взором чистое сияние, исходившее от чудесного клинка, в который превратилась кандзаси матери.

На лице незнакомца отразилась сложная смесь чувств: от неверия до искреннего восторга.

– Ах, я чувствовал, что мы неспроста с тобой встретились! Это ли не милость Владыки… Уми, – торопливо зачастил мужчина, глядя ей прямо в глаза. – Прошу, верни Фусецу туда, где ему и полагается быть. Передай меч лично в руки императору и никому другому. Если людской род лишится защиты Владыки, то междоусобица, пожиравшая земли Тейсэна две тысячи лет назад, может снова разразиться.

Бог Дорог бросил на него встревоженный взгляд.

– О чём ты толкуешь, Дайго? – нахмурился он.

Уми же застыла на месте, не в силах справиться с изумлением. Неужели всё это время она беседовала с первым из Дайго, своим далёким предком и основателем великой императорской династии?

– Если станет известно, что Фусецу больше не во дворце, одному Владыке ведомо, чем это всё может обернуться, – покачал головой Дайго. – У нашего рода всегда было много недоброжелателей, а теперь, когда с приходом к власти новой династии кровь Дракона стала настолько слабой… Боюсь, могут отыскаться те, кто захочет обернуть ситуацию себе на пользу. Поэтому будь осторожна, дитя, – с этими словами Дайго взял её за руки и крепко пожал их. – И исполни мою волю.

Уми кивнула, всё ещё не в силах произнести ни слова. Дайго же слабо улыбнулся ей и снова посмотрел на Бога Дорог:

– Теперь ступайте. Я не могу помочь вам выбраться отсюда, но буду молиться Владыке, чтобы он уберёг вас.

Бог Дорог сдержанно поклонился ему и, взяв Уми под локоть, потянул её за собой.

В следующий миг чайный павильон, где первый из Дайго снова остался в полном одиночестве, заволокло непроглядным туманом. И отчего-то Уми стало от всего сердца жаль этого человека. Теперь она поняла, почему он источал такое одиночество – если Дайго со дня своей смерти провёл в этом павильоне почти две тысячи лет…

Никому не пожелаешь такой судьбы! Точно ли первый из императорского рода был благословлён самим Владыкой, а не проклят?

Бог Дорог крепко держал Уми за руку, но какая-то неведомая сила принялась тянуть её то в одну, то в другую сторону, словно стремясь вырвать из того мира, которому она пока не принадлежала.

Раскаты грома, лишь отдалённо доносившиеся до чайного павильона, теперь стали намного громче, будто гроза надвинулась совсем близко. Но шума дождя не было слышно – только рваный свист ветра в ушах.

Крепкая хватка Бога Дорог разжалась. Уми в ужасе принялась озираться вокруг, но ничего, кроме прокля́того тумана, разглядеть так и не смогла.

Вдруг её руки коснулись чего-то мягкого и тёплого. Живого.

– Цепляйся и полезай мне на спину, – услышала она голос Бога Дорог. – В моей истинной форме мы доберёмся до границы миров намного быстрее.

Даже не пытаясь скрыть охватившего её облегчения, Уми ухватилась за шерсть, и в следующий миг по щекам хлестнул порыв встречного ветра. Уми хотела прижаться к спине Бога Дорог, чтобы укрыться от ветра, но тут вернулась боль – та самая, что сопровождала её в самом начале, когда она только оказалась в Стране Корней.

Уми согнулась пополам и сквозь подступающую дурноту услышала рык Бога Дорог:

– Держись, осталось совсем чуть-чуть!

Из последних сил Уми вцепилась в белую шерсть божества, что наверняка причинило ему боль – Бог Дорог дёрнулся и недовольно рыкнул. Уми хотела извиниться, но смогла лишь глухо застонать себе под нос.

В ноздри вдруг ударил неприятный запах гари. Тревожный и тёмный, словно к прогорклой дымной вони примешалось нечто более страшное…

Запах горящей плоти.

– Не смотри вниз! – прорычал Бог Дорог, и Уми почувствовала, как напряглось его длинное тело под густой светлой шерстью. – Иначе они утащат тебя!

«Кто утащит?» – чуть было не сорвалось с её уст, но ответ на так и не озвученный вопрос не заставил себя долго ждать.

Тысячи стенающих на все лады голосов разом обрушились на неё, словно снежная буря. Низкие, пробуждающие ледяную дрожь во всём теле, и высокие, лающие, от которых волосы становились дыбом, – всех их объединяло одно.

Невыносимая боль, лишающая рассудка. Му́ка израненной плоти, терзаемая ядовитыми когтями таких же несчастных.

Краем глаза Уми удалось заметить охваченную пламенем Пустошь – место, где страдали отвергнутые всеми тремя мирами души. Навеки про́клятые, лишённые милости Владыки и надежды на воссоединение с сонмом предков в Стране Корней… Даже злейшему врагу не пожелаешь такой судьбы.

А в следующий миг их накрыла полная темнота. Пустошь и стенания голодных демонов остались позади, но Уми по-прежнему казалось, что она слышала отголоски страшных, рвущих душу криков про`клятых.

Однако вскоре кромешную тьму рассеял свет – тёплый и уютный, мягко проникавший под крепко смеженные веки. Уми закрыла глаза, ещё когда она с Богом Дорог летела над Пустошью, чтобы побороть искушение посмотреть вниз. Она не на шутку испугалась предостережения: а ну как голодные демоны и впрямь могли утащить её к себе, поймав один украдкой брошенный взгляд?

И потому Уми не сразу удалось осознать, что голоса, раздававшиеся вокруг, уже принадлежали другому миру – тому самому, куда ей с таким трудом удалось вернуться.

Поначалу все они слились в нестерпимую какофонию, от которой раскалывалась голова. Кто-то продолжал кричать, и Уми охватил ужас. Неужели одна из прóклятых голодных душ всё-таки увязалась за ними? Крик казался смутно знакомым, и от этого становилось ещё страшнее.

Уми с трудом разлепила глаза. Спина затекла и ныла, нанесённые ведьмой раны горели, словно объятые пламенем. На самой границе видимости сновали размытые яркие тени, казавшиеся совсем призрачными в свете разноцветных бумажных фонариков.

Хякки Яко… Неужели он здесь, в городе? Сколько же времени прошло с тех пор, как ведьма расправилась с ней, если ёкаи уже заявились в Ганрю?

Куда подевалась сама госпожа Тё? И, самое главное, что с остальными?

Одолевавших Уми вопросов было так много, что от них голова пошла кругом. Но среди чуждых лиц окруживших её ёкаев не было ни одного знакомого, кого она могла бы расспросить о случившемся и кто рассказал бы о судьбе её спутников.

Несколько фигур склонились над тем, что лежало рядом с ней. Уми скосила взгляд, но чья-то спина полностью загораживала обзор. И тогда, превозмогая неподатливость затёкшего тела и боль, она с трудом повернула голову.

И в следующий миг глаза её столкнулись с мёртвым и остекленевшим взглядом молодого мужчины. Того, кто не должен был умирать так скоро, едва успев вкусить долгожданную свободу.

– Дзёя, – сорвавшееся с уст имя друга больше походило на шелест крыльев погибшего мотылька.

Никто не услышал его, кроме задувавшего с реки ветра.

Никто не увидел маленькой слезинки, напоминавшей каплю росы, которая прочертила светлую дорожку на залитой кровью щеке.

Рядом с Дзёей на коленях сидел Нобору. И без того невзрачное лицо его стало совсем отталкивающим. Глаза расширились от ужаса, губы дрожали. Он то и дело тряс своего господина за руку и что-то тихо твердил, словно не желал признавать, что случилось непоправимое…

– Я держу его! – тревожные шепотки ёкаев вдруг оборвало резкое восклицание Бога Дорог.

В доказательство своих слов он показал зажатый между когтистыми пальцами сгусток тускло мерцавшего света. Тот отчаянно рвался прочь, но ёкай не выпускал его.

– Что теперь делать? Глаза Дракона у нас больше нет…

Уми не сразу удалось узнать в говорившем Горо: так посерело и вытянулось его лицо. Сердце наполнилось жалостью, которая, смешавшись с горечью от потери друга, заставила его болезненно сжаться.

– Есть и иной способ удержать душу в этом мире, – ответил Бог Дорог. – Но всего лишь на одну луну.

– Думаю, на первое время этого будет достаточно, – кивнул Горо, и мрачная тень набежала на его и без того осунувшееся лицо. – А там Ямамба наверняка сумеет что-нибудь придумать.

– О, нисколько не сомневаюсь, – невесело усмехнулся Бог Дорог. – Но на это потребуется согласие одного из вас.

Горо открыл было рот, но Бог Дорог не дал ему заговорить.

– Ты не подойдёшь. Я чувствую, что твоя сила нестабильна. И столь резкое вмешательство в ваше с ней противостояние может закончиться плачевно. Ты тоже не справишься с этой ролью, маленький принц, – добавил Бог Дорог, смерив испытующим взглядом Тэцудзи, сидевшего у ног монаха. – Я не знаю, сможет ли тело животного вместить в себя две души, и потому не хочу рисковать понапрасну. И на Уми эту ношу мы взвалить не сможем: одному Дракону ведомо, как скоро ей удастся оправиться после возвращения из Страны Корней. Остаётся только…

С этими словами Бог Дорог покосился на Нобору, который всё ещё сидел подле тела Дзёи и не поднимал глаз.

– Передай ему, монах, – тон ёкая был настолько серьёзным, что Уми невольно задержала дыхание. – Душе Дзёи нужно временное вместилище, пока её не доставят к Ямамбе. Больше я ничем не смогу помочь.

Горо тронул Нобору за плечо и повторил сказанное О-Дзиро слово в слово.

Вопреки ожиданиям Уми, ответ последовал быстро, будто бы Нобору давно принял решение. Он так крепко сжал кулаки, что на худощавых руках проступили синеватые жилы.

– Е-если это пом-может спа-асти г-господина… я г-готов.

– Да будет так, отважный слуга, – пророкотал Бог Дорог.

И в следующий миг всю округу залил мучительно яркий свет, похожий на сияние, исходившее от чудесного меча, только усиленное во много раз. Уми крепко зажмурилась, а когда открыла глаза, всё уже закончилось.

Горо поддерживал Нобору за плечи, не давая ему упасть. Лицо слуги исказила гримаса боли, но с губ его не сорвалось ни единого стона. Он лишь хватал ртом воздух, словно вытащенная на сушу рыба, а пальцы скребли по груди и сминали кимоно, будто хотели добраться до самого сердца.

– Получилось? – с надеждой спросил Горо.

Бог Дорог наклонился к Нобору, едва не коснувшись длинными светлыми усами его лба, и прищурился. Глаза Нобору закатились, и он забился в судорогах. Горо с трудом удавалось удерживать его.

Но вскоре приступ прекратился так же внезапно, как и начался. Тяжело дыша, Нобору выпрямился, окинул себя недоверчивым взглядом и с до боли знакомой интонацией протянул:

– Ну и дела… Значит, ещё повоюем, да?

Губы Уми задрожали, и она крепко зажмурилась, чтобы не дать слезам волю. Одному Дракону ведомо, сколько внутренней силы потребовалось другу, чтобы с нарочитой лёгкостью принять своё новое положение…

– Вы только гляньте! – истошно завопил незнакомый Уми дух с выпученными, как у лягушки, глазами, и указал перепончатой лапой в ту сторону, где лежало тело Дзёи.

С телом и впрямь начало твориться неладное. Подчиняясь действию некоей незримой силы, оно вдруг стало рассыпаться пеплом. Словно сотворённое из песка и пыли, оно прямо на глазах утрачивало сходство с человеческим.

А ветер игриво уносил прочь всё, что осталось от Дзёи Окумуры…

Он наверняка знал, что его не ждёт ничего хорошего, если нарушит данную на имени Великого Дракона клятву, и всё равно это не остановило его.

И вот Дзёя лишился жизни, собственного тела, и кто знает, что станется с его духом. Сумеет ли Ямамба помочь ему или даже ей окажется не под силу исправить случившееся?

Похоже, у этой истории и впрямь не будет счастливого завершения…

Неожиданно с другого конца улицы заголосили духи, замыкавшие шествие.

– Сюда идут люди!

– У-у-у, народу-то, народу-у…

– Они вооружены своими огненными пугалками и мечами!

– Плохо дело. Наш морок совсем скоро развеется, и они прорвутся сюда. Так что пойте громче, друзья! – раздался совсем рядом смутно знакомый старческий голос. – Пойте, чтобы люди сюда и носа не совали, пока наша дорогая подруга Уми Хаяси не придёт в себя!

Уми хотелось отмахнуться от них и попросить, чтобы вели себя потише, но от охватившей слабости она едва смогла шевельнуть и пальцем. В груди всё горело огнём от боли, её страшно мутило, а от ярких всполохов огней закружилась голова.

– Погодите! – вдруг воскликнул Горо, склонившись над ней. – Она очнулась!

В его ярко заблестевших глазах Уми смогла разглядеть удивительное смешение облегчения, радости и чего-то столь мягкого и нежного, чему пока боялась дать название. И сердце её, несмотря на пережитое, затрепетало в груди, словно зажатая в ладонях бабочка…

Громкие восклицания, тревожный шёпот, и в следующий миг над ней склонились чьи-то фигуры, полностью загородив усыпанное звёздами небо. Несколько десятков пар блестящих любопытных глаз испытующе уставились на неё. Уми крепко зажмурилась, когда свет чьего-то фонарика особенно сильно резанул по глазам.

– Работы предстоит ещё много, но самое страшное уже позади, – услышала она Бога Дорог. В словах его сквозило нескрываемое облегчение.

– Конечно, много, – снова тот же знакомый старческий голос, обладательницу которого Уми старалась высмотреть среди нависших над ней нечеловеческих лиц. – Попробуй-ка поживи с дырой в груди…

– Бабушка Абэ? – прошептала Уми слипшимися от жажды губами.

– Девочка моя! – охнула старушка, опустившись подле неё на колени. Вот только вместо привычного облика пожилой женщины в забавном цветастом платке перед Уми предстала умудрённая прожитыми годами тануки с поседевшей мордочкой.

Но удивиться этой перемене как следует девушка не сумела – особенно после возвращения из Страны Корней, где повстречала первого императора из рода Дайго.

И после того, какая судьба постигла Дзёю…

– Побереги силы, – выражение беспокойства в глазах старушки, впрочем, осталось неизменным. – Видит Дракон, твоим друзьям пришлось через многое пройти, чтобы спасти тебя.

– Это уж точно, – без ложной скромности хмыкнул Дзёя, утирая из-под носа Нобору кровь. Уми не могла без слёз глядеть на новое воплощение друга, но в то же время была не в силах отвести от него взгляд.

– Не хочу прерывать ваше счастливое воссоединение, – прокашлялся какой-то незнакомый Уми ёкай. – Но не пора ли нам отправляться?

– Ох, и то верно! – всплеснула лапками бабушка Абэ. – Видит Дракон, нам и без того достанется от князя Содзёбо за самоуправство, так что лучше появиться в Лесу Скрытой Силы пораньше, чтобы хоть немного задобрить его.

Остальные духи поддержали старушку нестройным хором голосов, и вскоре шествие тронулось прочь из города. Напоследок бабушка Абэ ласково погладила Уми по голове, и та прикрыла глаза, пытаясь скрыть подступившие слёзы.

Девушка крепко сжала кулак той руки, что осталась цела, и лишь тогда почувствовала приятное тепло, исходившее от кандзаси матери. С нескрываемым облегчением Уми выдохнула. Она боялась, что в воцарившемся хаосе шпилька могла затеряться или кто-то из духов Хякки Яко мог на неё позариться.

– Береги себя, – молвила старая тануки на прощание, и, заведя громкую песню, славившую деяния великого князя Содзёбо, возглавила Ночной Парад Сотни Демонов.

– Нам тоже пора, – проговорил Горо, помогая Уми подняться.

Лишь теперь она заметила, что на её плечи набросили праздничное хаори, чтобы прикрыть разорванное на груди тонкое летнее кимоно. Должно быть, хаори принадлежало кому-то из ёкаев, пришедших вместе с Хякки Яко: ни у кого из спутников Уми не было похожего одеяния. Сердце её наполнилось благодарностью к этому неизвестному духу.

Искалеченная рука беспокоила Уми так же сильно, как и не до конца затянувшаяся рана в груди. Но то ли от шока, то ли благодаря великой живительной силе, заключённой в Глазе Дракона, боль с каждым мигом становилась терпимее, словно Уми постепенно сживалась с ней.

Несмотря на то что монах крепко и осторожно поддерживал её под локоть, от накатившей волны дурноты и слабости ноги подкосились. Но Горо не дал ей упасть, а подхватил на руки, будто Уми весила не больше веточки ивы. От неожиданности у неё захватило дух, но смутиться от внезапной близости она не успела: уже в следующий миг Горо усадил её на спину Бога Дорог.

– Залезай, монах. И ты, юный принц – не стесняйся и не смотри на меня, будто с тобой заговорило изваяние самого Сэйрю. Ты тоже поспеши, отважный слуга, спасший своего господина. Морок, насланный тануки, вот-вот развеется, и тайная полиция скоро будет здесь.

Тэцудзи не нужно было просить дважды. С помощью Горо он вскарабкался на спину божества и угнездился у самого основания шеи О-Дзиро. Глаза принца при этом сияли таким искренним восторгом, что Уми не смогла сдержать слабой улыбки.

Затем Горо помог Дзёе в теле Нобору усесться перед Уми, а после ловко забрался следом. Когда он оказался прямо за спиной и его тёплое дыхание коснулось шеи, Уми почувствовала, как на неё накатила новая волна смущения. Но в то же время на душе стало гораздо спокойнее. Она всё ещё была слишком слаба, чтобы держаться за шерсть божества одной рукой, но теперь страх сверзиться во время полёта окончательно отступил.

Когда светлый исполинский силуэт Бога Дорог взмыл в небо, с улочки на окраине Ганрю будто бы спало оцепенение, в котором она пребывала до этой самой поры. Стали слышны тревожные свистки полицейских, торопливый топот множества ног и злой звон вынимаемой из ножен стали, готовой в любой миг обрушиться на врага.

Уми хотела бросить прощальный взгляд на город, в котором прошла вся её жизнь, но полёт Бога Дорог оказался столь стремительным, что очертания знакомых извилистых улиц, освещённых фонарями и горящими жаровнями, скрылись за облаками слишком быстро.

Она не знала, сумеет ли когда-нибудь вернуться сюда, и не хотела ничего загадывать. Будущее было туманным, впереди лежал длинный, полный опасностей путь сначала к убежищу Ямамбы, а потом и в столицу Тейсэна.

Шпилька матери, хранившая в себе величайший секрет империи, была надёжно спрятана в складках пояса. Уми всем существом своим ощущала исходившее от неё тепло.

Несмотря на понесённые потери, ведьме Тё пришлось бежать из Ганрю и остаться ни с чем. Но холод, который разливался в груди от свежей и ещё не до конца зажившей раны, нанесённой когтями колдуньи, будто бы подтверждал смутные опасения Уми.

Ничего ещё не закончилось. Похоже, сущности, обитавшие в реке Аса, были правы.

Всё только начинается.

Эпилог

Поначалу Рё не собирался принимать участие в Хякки Яко. Он не любил заявляться, куда его не приглашали. Но на сей раз ему пришлось поступиться своими принципами – и всё ради того, чтобы поближе подобраться к монаху, за которым князь приказал следить в оба глаза.

О, теперь Рё многое сумел бы рассказать об этом человеке. До того, как на улицы Ганрю пришёл Ночной Парад Сотни Демонов, Рё прятался в тени одного из близстоящих домов и видел всё, что произошло.

Видел ведьму в белой маске, почти утратившую человеческий облик и одержимую могущественным духом омукадэ – пожалуй, о них Рё тоже доложит князю Содзёбо. Омукадэ явно неспроста связался с колдуньей: если он что-то затеял, князю наверняка будет интересно разузнать, что именно.

Видел, как пала от рук ведьмы девушка, источавшая запах знакомой силы, который Рё очень не нравился. В своё время его род был низвергнут Владыкой Восточных Земель, как и род омукадэ и прочих созданий, не угодивших деспотичному Дракону. И потому к тем, кто был отмечен силой Сэйрю, Рё не питал никаких тёплых чувств.

Видел, как обезумел после её гибели монах. Как выпустил на волю того, кого прежде, похоже, старательно сдерживал. В их прошлую встречу Рё не почувствовал даже отголоска той чуждой силы, что теперь исходила от этого человека. Лишь благодаря отражению, которое украдкой удалось рассмотреть в Кёсин, Зерцале Истины, Рё знал, что монах на деле был вовсе не тем, за кого себя выдавал…

А самое главное – Рё понял, как половчее можно заманить его к князю и заодно раз и навсегда отделаться от поганой драконьей девицы. Когда она принялась размахивать револьвером перед самым носом белой ведьмы, Рё узнал в ней ту нахалку, которая всеми силами старалась забрать Кёсин.

Он не считал себя злопамятным, но случая отомстить драконьему отпрыску упускать не станет.

Ощерившись, Рё с нескрываемым удовлетворением потёр лапки. Да, если он приведёт в Лес Скрытой Силы не только монаха с Кёсин, но и девчонку с драконовой магией в крови, князь Содзёбо будет доволен. Быть может, он не только отпустит Рё, но и щедро вознаградит за преданную службу.

Но торопиться Рё не будет – определённо нет. Он знал, что лучшая добыча достаётся самому терпеливому охотнику. И потому, незаметно отделившись от Хякки Яко, который теперь шествовал прочь из Ганрю, Рё скрылся в тени ближайшего безлюдного проулка.

Конец второй части

Примечания

1

То есть около полуночи (здесь и далее – примечания автора).

2

Буквально «Бог Дорог».

3

Си – одно из прочтений числа четыре, созвучно слову «смерть» (死).

4

Два часа дня.

5

Дословно «гигантская сороконожка», 大百足.

Content

Дарья Кочерова
Золотой век предательства. Огни Хякки Яко

Пролог

Глава 1. Уми

Глава 2. Тэцудзи

Глава 3. Уми

Глава 4. Горо

Глава 5. Уми

Глава 6. Тот, кто снова обрёл своё имя

Глава 7. Дайсин, императорский дворец, несколькими днями ранее

Глава 8. Уми

Глава 9. Тэцудзи

Глава 10. Уми

Глава 11. Горо

Глава 12. Уми

Глава 13. Дзёя

Глава 14. Где-то на окраинах Ганрю. Днём ранее

1

2

Глава 15. Уми

Глава 16. Тэцудзи

Глава 17. Уми

Глава 18. Фурумати, на исходе часа Обезьяны

Глава 19. После

Глава 20. Возвращение

Эпилог

Примечания