Мэри МакМайн

Книга Готель

Mary McMyne

The Book of Gothel

© Н. Тигровская, перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

* * *

Моей матушке

Пролог

Прохладный подвал, по крайней мере, подарил передышку от убийственной жары, обрушившейся на Шварцвальд, хотя пахло там, как в склепе, и я чуть не разбила свое больное колено, спускаясь по осыпающейся лестнице. У нее не было перил, а колено, как всегда, ныло к дождю. Ингрид Фогель преодолела ступени бесстрашно, несмотря на то что ее длинная белая коса и слезящиеся глаза давали понять: она старше меня не меньше чем на четыре десятка лет. Судя по всему, это была одна из тех счастливых восьмидесятилетних дам, для которых артрит оставался чем-то случающимся только с другими людьми.

Когда она включила свет, я прошла следом за ней через арку в древний каменный погреб, поражаясь тому, насколько он старый. Почти похожий на пещеру из тусклого камня, с изогнутыми дверными проемами и простыми опорами, подвал явно остался от гораздо более древнего строения, нежели крытый соломой дом наверху. Чем могло быть это место прежде, рассеянно подумала я, осматривая груды свертков и консервных банок в углу. Прежде чем вступить в свою должность в университете Северной Каролины, я провела пятнадцать лет в Германии – защищая докторскую, работая постдоком [1], читая лекции, – но то, как европейцы беспечно превращают старейшие помещения в склады, по-прежнему казалось мне кощунством.

– Фрау профессор Айзенберг. – Ингрид Фогель обратилась ко мне официально вопреки моим неоднократным просьбы называть меня Гертой. Она уже стояла рядом с неровной формы камнем, вынутым из пола, держа в руке древний сейф. Из нашей электронной переписки я знала, что рукопись должна быть внутри. – Hier ist er.

Тремя днями ранее фрау Фогель написала мне, чтобы рассказать о средневековой рукописной книге, обнаруженной в подвале дома ее покойной матери. Она сказала, что посещала мое выступление в Германии, хотя встречи с ней я не припомнила. В электронном письме фрау описала все, что ей известно о книге – та иллюминирована и написана на средневерхненемецком языке женщиной, – и спросила, не заинтересует ли меня такая находка. Во вложении были результаты радиоуглеродного датирования, подтверждающие возраст книги, и пример одной из страниц. Рукописный текст представлял собой мрачное стихотворение о Белоснежке на малоизвестном алеманнском диалекте; под ним было искусное изображение злой феи, танцующей на розе. Кроваво-красные губы, мертвенно-бледная кожа и копна черных волос.

Когда электронное письмо от фрау Фогель упало в мой почтовый ящик, я сидела у себя в кабинете, готовя программу для осеннего семестра и пытаясь не обращать внимание на двух коллег-мужчин из постоянного штата, которые в коридоре болтали о своих последних публикациях. Сосредоточиться не получалось. У меня в горле стоял комок ужаса, такой огромный, что казалось, будто он перекрывает приток воздуха. В следующем году меня ожидала подача заявки на постоянную работу, и процесс ее одобрения в университете был суров. Мне требовался договор на печать, а мое исследование об отношении к женщинам в средневековых немецких иллюстрированных рукописях никуда не годилось. Его рассматривали в солидном издании, но один из рецензентов окрестил его предмет «domestic minutiae [2]». Критика меня взбесила.

Столетиями писцы-сексисты оставляли огромные пробелы в своих работах и наших знаниях о жизни средневековых женщин, и я пыталась что-то с этим сделать. Рисунок с феей заставил меня ахнуть настолько громко, что один из коллег заглянул ко мне кабинет с вопросительным выражением на лице. Я выдавила из себя улыбку, одними губами ответила «все в порядке» и подождала, пока он вернется к разговору, прежде чем снова сосредоточиться на экране. Изображение было красочным и ярким; лицо феи на нем я бы описала не иначе как злобное. Сердце затрепетало от восхитительного волнения. Может ли быть, что я смотрю на некоего готического прародителя сказки о Белоснежке, каковой мы ее знали? Перспектива изучения чего-то нового – и настолько другого – вскружила мне голову.

Я немедленно ответила фрау Фогель, выразив интерес. От нее пришла необычная просьба описать мои религиозные убеждения. Такое любопытство меня покоробило, но создало отчетливое впечатление, что меня проверяют, поэтому ответ я составила тщательно. Мои отношения с религией сложились непростыми. Меня воспитывали в католичестве, но я не ходила в церковь целую вечность – что, я понадеялась, фрау Фогель поймет, учитывая мои шестьдесят четыре прослушанных в аспирантуре часа, посвященных предпосылкам крестовых походов. Какова бы ни была природа этой проверки, я, должно быть, ее прошла, потому что в следующее письмо были вложены новые цифровые снимки рукописи и просьба помочь ее прочесть. Дополнительных фотографий оказалось достаточно для того, чтобы на следующий день я села в самолет.

Теперь, когда я двинулась через подвал к фрау Фогель и ее сейфу, от предвкушения по коже забегали мурашки. У меня перехватило дыхание, и мне показалось, что я ощутила движение энергии в комнате, как будто буквально почувствовав падение давления перед надвигающейся бурей. Это меня встревожило, однако потом я узнала остальные симптомы, предвещающие мои слишком частые мигрени. Лампочка под каменным потолком стала неприятно яркой. Перед глазами у меня все поплыло. Головокружение, в котором я винила извилистую горную дорогу, вернулось. Ну конечно, мигрень начнется именно сейчас, подумала я, проклиная свое невезение.

Решив, что скоро придет пора принимать суматриптан, я заглянула в сейф. Внутри лежала глянцевая книга, потертая временем. Кожаная обложка чуть заметно поблескивала по краям, будто столетия назад была выкрашена золотой пылью. Когда я увидела, насколько богато она смотрится, с моих губ сорвался тихий выдох: кожу покрывала рельефная рамка с узором из ромбов, каждый из которых вмещал в себя замысловатые завитки. В самой же середине обложки был огромный рисунок, похожий на герб. Круг, украшенный ползущими змеями, большекрылыми птицами и зверьми, одновременно гротескными и прекрасными.

Ощущение заряженного воздуха усилилось, голова у меня закружилась сильнее. Я поморгала, пытаясь вернуть себе хоть какое-то подобие профессиональной отстраненности. Мигрень, подумала я – это она выбила меня из колеи.

– Entschuldigen Sie, – пришлось мне извиниться, чтобы нашарить в сумке баночку суматриптана.

Проглотив таблетку, я взглянула на фрау Фогель, безмолвно спрашивая позволения достать том. Она кивнула. Я взяла книгу за края, стараясь оставлять на обложке как можно меньше кожного сала. Та оказалась тяжелой для своих размеров. Я почувствовала слабый кисловатый запах кожи и ощутила ее возраст под кончиками пальцев. Снова посмотрела на хозяйку, иррационально страшась заглядывать внутрь, как будто меня не пригласили сюда именно для прочтения этого текста.

По лицу фрау Фогель расплылась веселая улыбка, собравшая кожу вокруг ее губ в морщинки.

– Es ist alles gut. Она не укусит.

Смутившись, я подняла обложку. На первой странице оказалось заявление об истинности содержимого, подписанное некоей Хаэльвайс, дочерью Хедды. Пальцы у меня дрогнули от желания пробежаться по подписи, хотя я прекрасно знала, что не стоит трогать чернила. Среди знатных женщин не было принято использовать имя родителя в качестве фамилии, и я никогда не встречала случаев, когда вместо отца упоминалась мать. Кем же была эта крестьянка, умевшая писать и выбравшая значиться только по материнской линии?

Заботясь о сохранности пигмента, я касалась только краев листаемых страниц. Чернила на удивление хорошо сохранились для такой старой рукописи, словно та и не провела долгие века под каменным полом подвала. Тонкий пергамент оставался гибким. То, что я предположила на основе снимков, оказалось правдой: рукопись украсили подобно священной книге, хотя сам текст выглядел как повествование, иногда перемежаемое рецептами и стихами, какие во времена его написания могли считаться исключительно еретическими молитвами.

Когда я принялась читать одну из них, статическое электричество вокруг стало настолько заметным, что волоски у меня на руках поднялись дыбом. Головокружение так усилилось, что я задумалась, симптом ли это мигрени вообще. Но подавила непрошеную мысль, приказав себе сосредоточиться. Я приняла суматриптан. Скоро все пройдет.

Рукопись украшали красочные маргиналии [3] и поблекшие красные и золотые буквицы в стиле бенедиктинских писцов, хотя в ней не было ни слова на латыни. Иллюстрации создавал мастер своего дела; рисунки так же изобиловали деталями, как фигурки монахов на молитвенниках. Но были крайне нехарактерными и неожиданными для иллюминированной книги того периода. Некоторые обыденные: мать и дочь в саду, повседневные сцены, деторождение, приготовление пищи. Иные – основанные на народных сказках. На одной странице черноволосая женщина в ярко-синем капюшоне как будто протягивала читателю на ладони припорошенное золотом яблоко. На другой призрачная фигура в голубом стояла на коленях в заросшем саду, раскинув руки и источая во все стороны лучи золотистого света. Я не могла не задержать внимание на изображении красивой темноволосой девушки, лежащей мертвой в чем-то напоминающем каменный гроб – глаза открыты, тело окутано бледно-голубыми завитками льда.

– Сможете ее прочитать? – тихо спросила фрау Фогель.

Ее голос прозвучал словно издалека. Я совсем забыла, что она рядом.

Я подняла голову. Ее глаза были прикованы ко мне.

– Ja. Das ist Alemannish. Мне нужно время.

– Сколько?

– Весь день, – ответила я. – По меньшей мере.

Несколько мгновений она смотрела на меня, затем кивнула на кресла-качалки в углу.

– Буду наверху, – сказала, ободряюще улыбаясь. – Я хочу знать все.

Заявление

Это правдивый рассказ о моей жизни.

Матушка Готель, так меня называют. По имени этой башни. Остроконечной каменной постройки, увитой виноградной лозой и растущей промеж деревьев. Обо мне узнали из-за ребенка, которого я украла, из-за маленькой девочки, моей душечки. Рапунцель – я назвала ее в честь любимого растения ее матери. Мой сад славится изобилием: бесконечными рядами морозника и болиголова, тысячелистника и кровокорня. Я прочла множество травников и лечебников, говорящих о природных свойствах растений и камней, и знаю их все наизусть. Знаю, что делать с красавкой, медуницей и лапчаткой.

Я научилась врачеванию у ворожеи, сложению сказок – у своей матери. У отца, безымянного рыбака, не научилась ничему. Моя мать была повитухой. Этому я тоже научилась у нее. Женщины приезжают ко мне отовсюду, чтобы послушать мои истории, чтобы воспользоваться моими знаниями о травах. Бредя в башмаках и унылых юбках сквозь леса, они одна за другой несут свои потаенные печали через реку и через холмы, в надежде, что знахарка в башне сможет исцелить их недуги. После того как я даю им желаемое и взимаю плату, я свиваю истории, просеиваю воспоминания и шлифую обстоятельства своей жизни, пока те не заблестят, как самоцветы. Иногда женщины приносят ко мне мои же истории, изменившиеся от многих пересказов. В этой книге, под замком, я изложу правду.

На этом, семьдесят восьмом, году моего земного пути я запишу свою исповедь. Достоверную историю моей жизни, пусть ее и назовут еретической; хронику событий, которые затем были искажены, призванную исправить ложь, что повторяли, как правду. Это будет моя книга деяний, написанная в знаменитой башне Готель, окруженной высокими стенами, за которыми таятся цветы и травы.

Хаэльвайс, дочь Хедды.

Год от Рождества Христова 1219-й

Глава 1

Истинное благо иметь любящую матушку. Матушку, которая оживает, когда ты входишь в комнату, рассказывает сказки перед сном, учит тебя именам растений в лесах. Но мать может любить чрезмерно, любовь может завладеть ее сердцем, как сорняки – целым садом, может пустить корни и расползаться до тех пор, пока больше ничто не сможет расти рядом. Моя мать была бдительна до крайности. Она перенесла три мертворождения до моего появления и не хотела меня потерять. Когда мы ходили на рынок, она обвязывала мое запястье шнурком и никогда не позволяла мне бродить в одиночку.

Рынок таил для меня опасности, это несомненно. Я родилась с глазами цвета воронова крыла – ни оттенка, ни света в радужках – и к пяти годам страдала от странных обморочных припадков, из-за которых окружающие опасались, что я одержима. И словно этого было мало: когда я достаточно подросла, чтобы присутствовать на родах вместе с матерью, поползли слухи о моем необычайном повивальном даре. Задолго до того, как я стала ее ученицей, я умела точно определить, когда ребенок готов появиться на свет.

Чтобы не отпускать меня от себя, мать рассказывала, что по рынку бродит киндефрессер: демоница, выманивающая детей из города и пьющая их кровь. Она говорила, что это оборотень, способный принимать облик знакомых детишкам людей, которые обманом вынуждали тех пойти за собой.

Это было еще до того, как епископ приказал построить стену, когда путники свободно проходили через город, продавали обереги от лихорадки и спорили о церковных неурядицах. На рыночной площади тогда стояла суета. Там то и дело встречались мужчины и женщины в причудливых нарядах и с кожей всевозможных цветов, торгующие браслетами из слоновой кости и шелковыми платьями. Матушка позволяла мне полюбоваться их товарами, крепко сжимая мою руку.

– Держись поближе, – говорила она, обводя взглядом прилавки. – Не дай киндефрессеру себя украсть!

Епископ построил стену, когда мне было десять, чтобы уберечь город от тумана, которым веяло от леса. Священники звали его «нечестивой мглой», несущей зло и хворь. После возведения стены через городские ворота стали пропускать только святой и торговый люд: монахов-паломников, коробейников со льном и шелком, купцов на воловьих повозках, полных вяленой рыбы. Нам пришлось перестать собирать травы и охотиться в лесу. Отец срубил вязы позади дома, чтобы у нас было место для огорода. Я помогла матери высадить семена и смастерить плетеный курятник для несушек. Отец купил камень, и мы втроем сделали ограду вокруг участка, чтобы не лезли собаки.

Несмотря на то что город теперь был закрыт, матушка все равно не позволяла мне гулять без нее, особенно в новолуние, когда мне чаще всего досаждали обмороки. Всякий раз, когда я замечала детей, бегающих с поручениями или играющих в бабки за церковью, меня наполняла беспокойная горечь. Я казалась всем младше, чем была на самом деле, из-за маленького роста и того, как мать со мной нянчилась. Я стала подозревать, что киндефрессер – просто одна из ее бесчисленных историй, придуманная, чтобы напугать меня и заставить держаться рядом с ней. Я безгранично любила матушку, но мне хотелось гулять. Она относилась ко мне как к одной из своих кукол, к хрупкой вещице из ткани и бусин, обреченной стоять на полке.

Вскоре после того, как возвели стену, в нашу дверь постучал сын портного Маттеус; темные волосы у него блестели на солнце, а в глазах сверкало веселье.

– Я принес стрелы, – сказал он. – Тебе можно в рощу, поучить меня стрелять?

Наши матери сдружились из-за того, что моей постоянно требовались лоскутки полотна. В холодное время года она шила кукол на продажу, и женщины скоротали вместе немало вечеров, перебирая обрезки и сплетничая в портняжной мастерской, пока мы с Маттеусом играли. Неделю назад мы с ним нашли рыжего котенка. Отец утопил бы его в мешке, а вот Маттеус решил дать ему молока. Пока мы крались с котенком наверх, в его комнату, я ломала голову над тем, чего бы еще ему предложить, чтобы мы снова могли поиграть. Матушка научила меня всему, что сама знала о том, как пользоваться луком. Стрельба стала одной из немногих вещей, в которых я была хороша.

– Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, – теперь умоляла я.

Она посмотрела на меня, сжав губы, и покачала головой.

– Матушка, – сказала я. – Мне нужен друг.

Она поморгала, смягчаясь.

– А если случится припадок?

– Мы пойдем глухими улочками. Луна почти полная.

Мать глубоко втянула воздух, борьба чувств отразилась на ее лице.

– Ладно, – наконец выдохнула она. – Давай я заплету тебе волосы.

Я радостно взвизгнула, хотя терпеть не могла, когда она вытягивала мои кудри, обычно остававшиеся неукротимыми и унаследованные от нее же.

– Спасибо! – сказала я по завершении, хватая свой колчан, лук и любимую куклу.

Мои десять лет были возрастом противоречий. Стреляя с искусностью взрослого мужчины, я еще не успела отказаться от детских привязанностей. И до сих пор повсюду таскала с собой куклу по имени Гютель, которую мне сшила матушка. Куклу с такими же черными, как у меня, волосами, забранными сзади лентами. На ней было платье из льняных лоскутков моего любимого краппово-красного цвета. Глаза – две блестящие черные бусинки.

Я была любознательным ребенком, ребенком-почемучкой, недоверчивым созданием, которое приходилось волочить на церковные службы, и тем не менее мне виделось некое волшебство в том, как матушка создавала кукол. Ничего сверхъестественного, прошу заметить. Так многие, например, оставляют пищу для мойр или назначают свадьбу на счастливое число. Время, которое она тратила на подбор подходящих обрезков, слова, которые она бормотала во время шитья, для меня делали кукол живыми.

Когда мы уходили, матушка напомнила мне высматривать киндефрессера.

– Янтарные глаза в любом обличье, не забывай. – Она понизила голос. – И ты бы предупредила мальчика о своих обмороках.

Я кивнула, заливаясь краской стыда, хотя Маттеус был слишком вежлив, чтобы спросить, о чем едва слышно бормотала моя мать. Мы быстро двинулись к северным воротам, мимо причалов и хижин других рыбаков. Я натянула капюшон, чтобы солнце не слепило глаза. Помимо полуночной черноты им досталась чувствительность. От яркого света у меня болела голова.

Листья лип уже пожелтели и начали опадать. Когда мы вступили в рощу, врассыпную разлетелись вороны. Роща была полна зверей, которых плотники заперли в черте города, выстроив стену. Под липами частенько попадались семейства зайцев. Если бы вам хватило глупости раскрыть ладонь, метнувшийся сверху ворон стянул бы с нее пфенниг.

Маттеус показал мне набитую соломой птицу на шесте, на которых все учились стрельбе из лука. Я усадила Гютель у ствола дерева и расправила ей плащ. Когда я потянулась за луком, сердце воспарило. Вот она я, наконец-то вне дома без матушки. Я чувствовала себя почти нормальной. Чувствовала себя свободной.

– Слыхала про королеву? – спросил Маттеус, натягивая тетиву и выпуская стрелу. Та скрылась из виду, пролетев мимо ствола и умчавшись к залитой солнцем полянке.

– Нет, – крикнула я, щурясь и прикрывая глаза, чтобы поглядеть, как он бежит следом. Даже из тени от руки смотреть прямо на солнечный свет было больно.

Маттеус вернулся со стрелой.

– Король Фредерик ее изгнал.

– Откуда ты знаешь?

– Один придворный сказал моему отцу во время примерки.

– С чего королю изгонять собственную жену?

Маттеус пожал плечами, протягивая мне стрелу.

– Тот человек сказал, что она приглашала слишком много гостей к себе в сад.

Я покосилась на него.

– Как можно за такое изгнать?

– Значит, я не понял, что имел в виду придворный. – Он пожал плечами. – Но ты же знаешь, что все поговаривают о том, как жесток король Фредерик.

Я кивнула. Со дня коронации той весной его стали называть «Король Красная Борода», потому что волосы у него на подбородке должны были давно пропитаться кровью его недругов. Даже в десять лет я уже знала, что мужчины придумывают предлоги для избавления от женщин, которые им неугодны.

– Спорим, это из-за того, что она не родила ему сына.

Маттеус задумался.

– Может, ты и права.

Я натянула тетиву, погрузившись в свои мысли. После коронации ныне изгнанная королева приезжала вместе с принцессой, и матушка водила меня смотреть на шествие. Я помнила бледную черноволосую девочку, сидевшую с матерью на белом коне, еще совсем юную, хотя смелое выражение лица и делало ее старше. Глаза у нее были красивого орехового оттенка с золотыми крапинками.

– Королева забрала с собой принцессу Фредерику?

Маттеус покачал головой.

– Король бы ей такого не позволил.

Я представила, как было бы ужасно, если бы мою мать изгнали из нашего дома. В то время как она меня опекала, отец держался холодным надзирателем. Дом без матушки стал бы домом без любви.

Я заставила себя сосредоточиться на деле.

Когда стрела вонзилась в ствол, Маттеус шумно вдохнул. Сначала я подумала, что он впечатлен моим выстрелом. Но оказалось, что он смотрит на дерево, под котором сидит Гютель. Над куклой навис громадный ворон с чернейшими перьями.

Я бросилась к птице.

– Кыш! Отстань от нее!

Не обращая на меня внимание, пока я не оказалась совсем рядом, та наконец посмотрела на меня янтарными глазами. Сказала кхарр, качнув головой, и уронила Гютель на землю. Что-то осталось у нее в клюве, что-то блестящее и черное, сверкнувшее на взлете.

Из левой стороны лица Гютель торчала нитка. И вылезла шерсть. Ворон выклевал ей глаз.

У меня вырвался вопль. Я понеслась прочь из рощи, прижимая Гютель к груди. Пока я бежала мимо рыночной площади, все вокруг расплывалось. Кожевник выкрикнул:

– Хаэльвайс, что стряслось?

Я хотела к матери и больше ни к кому.

Кособокая дверь нашей хижины оставалась открытой. Матушка стояла в прихожей и работала, зажав иголку во рту. Она ждала, когда я вернусь домой.

– Погляди! – крикнула я, бросаясь к ней с куклой в поднятой руке.

Она отложила ту, которую шила.

– Что случилось?

Пока я негодовала из-за проделки птицы, пришел отец, пахнущий дневным уловом. Некоторое время он молча слушал с суровым лицом, затем ступил внутрь. Мы последовали за ним к столу.

– Его глаза, – всхлипнула я, заползая на скамейку. – Они были янтарными, как у киндефрессера…

Мои родители обменялись взглядами, и между ними промелькнуло нечто мне непонятное.

Меня охватила знакомая дрожь, и я приготовилась, зная, что будет дальше. Дважды в месяц или около того – а в неудачные и почаще – у меня случался припадок. Они всегда начинались одинаково. По коже бегали мурашки, а воздух принимался гудеть. Я почувствовала, как меня увлекает в иной мир…

Комната закачалась. Сердце заколотилось. Я ухватилась за столешницу, боясь ушибить голову при падении. А потом меня не стало. Не тела, а моей души, моей способности воспринимать мир.

Следующее, что я осознала: я лежу на полу. Голова болит, руки и ноги онемели. Во рту привкус крови. Меня переполняет стыд, кошмарное неведение, всегда терзавшее меня после потери сознания.

Мои родители ругались.

– Ты же не была у нее, – проговорил отец.

– Нет, – прошипела мать. – Я дала тебе слово!

О чем они?

– У кого? – спросила я.

– Ты очнулась, – сказала матушка с натянутой улыбкой и нотками страха в голосе. Тогда я посчитала, что ее огорчил мой обморок. Они всегда ее пугали.

Отец посмотрел на меня сверху.

– Одна из ее пациенток – еретичка. Я велел твоей матери прекратить к ней ходить.

Я нутром почуяла, что он лжет, но споры с ним никогда не доводили до добра.

– Как долго меня не было?

– Минуту, – ответил отец. – Может, две.

– Руки до сих пор деревянные, – сказала я, не в силах скрыть страх. Обычно за такое время к моим конечностям уже возвращалась чувствительность.

Мать притянула меня к себе, заставляя умолкнуть. Я вдохнула ее запах, умиротворяющие ароматы аниса и земли.

– Черт возьми, Хедда, – объявил отец. – Довольно нам делать по-твоему.

Мать оцепенела. Сколько я себя помню, она всегда искала для меня исцеления от этих обмороков. Отец годами предлагал отвезти меня в монастырь, но матушка отказывалась наотрез. Ее богиня обитает в предметах, в потаенных силах кореньев и листьев, говорила она мне, когда отца не было дома. Она приносила к хижину сотни средств от моего недуга: шипучие смеси, таинственные порошки, завернутые в горькие листья, густые отвары, обжигавшие мне горло.

Рассказывали, что моя бабушка, которой я почти не помнила, страдала от таких же припадков. Предположительно настолько ужасных, что она в детстве откусила себе кончик языка; однако под конец жизни ей удалось найти от них лекарство. К сожалению, матушка понятия не имела, что это за лекарство, потому что бабушка умерла до того, как я впервые потеряла сознание. С тех пор мы с матерью искали это средство. Будучи повитухой, она знала всех местных лекарей. До возведения стены мы ходили к знахаркам и травникам, к чародеям, говорившим на древних языках, к алхимикам, пытавшимся превращать свинец в золото. Их снадобья были ужасны на вкус, но порой на месяц избавляли меня от припадков. Мы никогда прежде не обращались к святым целителям.

Я ненавидела пустоту, которую чувствовала в церкви отца, когда он тащил меня на службу, тайные же ритуалы матери действительно заставляли меня что-то ощущать. Но в тот день, пока родители ругались, мне пришло в голову, что ученые мужи в монастыре могли бы подарить мне освобождение, которое не способны дать матушкины целители.

Ночью родители спорили долгими часами, и раскаленные добела слова звучали так громко, что я все слышала. Отец без конца твердил о демоне, который, по его разумению, в меня вселился, и об угрозе, которую тот представляет для нашего существования, и об избиении камнями, которое меня ждет за любую провинность. Мать отвечала, что припадки у ее рода в крови, так почему же он считает, что это одержимость? И напоминала, что после всего, от чего она отказалась, он обещал не отнимать у нее ответственности за одно это дело.

Но следующим утром она разбудила меня, побежденная. Мы стали собираться в монастырь. Мое стремление опробовать что-то новое казалось мне самой предательским. Я постаралась скрыть его ради нее.

Когда мы подошли к причалу за нашей хижиной, едва рассветало. Мы столкнули лодку в озеро, и дозорный на башне узнал моего отца и помахал нам над стеной. Нашу лодку качало на воде, отец пел псалом:

«Господи Боже,

владыка всея, спаси и сохрани

эту деревяшку в волнах».

Он греб через озеро, огибая северный берег, где деревья окутывала мгла, которую жрецы называли «нечестивой».

– Божьи зубы, – вздохнула матушка, – сколько раз мне тебе повторять? Туман не причинит нам вреда. Я выросла в этих лесах!

Она никогда и ни в чем не соглашалась со священниками.

Вытащив лодку на берег спустя час, мы подошли к каменной стене, окружавшей монастырь. Добрый с виду монах – пожилой и худой, с длинной белой бородой и усами – отпер ворота. Стоя между нами и монастырем и почесывая над вырезом своей туники, он выслушал рассказ отца о том, зачем мы пришли. Я не могла не заметить блох, которых он все давил пальцами, пока отец говорил о моих припадках. Почему бы ему не раскидать по полу мелиссу, удивилась я, или не обтереть кожу душистой рутой?

Матушка, должно быть, задалась тем же вопросом.

– У вас нет огорода с травами?

Монах покачал головой, объяснил, что их садовник умер прошлой зимой, и кивком попросил отца закончить описание моих обмороков.

– На нее снисходит что-то противоестественное, – сказал тот монаху, повышая голос. – Потом она впадает в своего рода помрачение.

Монах внимательно всмотрелся в меня, приковав взор к моим глазам.

– Ты подозреваешь, что виноват демон?

Отец кивнул.

– Наш настоятель мог бы его изгнать, – предложил монах. – За плату.

У меня в сердце что-то дрогнуло. Как бы мне хотелось, чтобы это сработало.

Отец протянул монаху горсть хольпфеннигов. Тот их пересчитал и впустил нас, закрыв за нами тяжелые ворота.

Пока мы шли за ним по монастырю, матушка хмурилась.

– Не бойся, – прошептала она. – Нет в тебе никакого демона.

Монах провел нас через огромную деревянную дверь в главную залу монастыря, длинную комнату с алтарем в дальнем конце. Вдоль прохода под фресками мерцали свечи. Наши шаги порождали эхо. Когда мы подошли к купели, монах сказал мне раздеться.

Отец потянулся к моей руке и сжал ее. Посмотрел мне в глаза с теплым выражением на лице. Сердце у меня чуть не лопнуло. Он не смотрел на меня так очень давно. Как будто долгие годы обвиняя в присутствии демона, по его мнению, в меня вселившегося; как будто полагая, что того призвала некая слабость, некий изъян в моем характере. Если это сработает, подумалось мне, он всегда станет смотреть вот так. Я смогу играть в бабки с другими детьми.

Я принялась снимать башмаки и платье. И вскоре уже стояла босиком в одной сорочке и переминалась с ноги на ногу на стылых камнях. Огромную чашу в шесть футов шириной украшали резные изображения Святой Марии и апостолов. Я перегнулась через край и увидела свое отражение в святой воде: бледную кожу, смутные темные дырочки глаз, буйные черные кудри, выбившиеся из кос, пока мы сюда плыли. Купель оказалась глубокой, так что вода бы дошла мне до груди, совершенно прозрачная вода.

Когда пришел настоятель, он возложил на меня руки и произнес что-то на языке церковников. Мое сердце затрепетало в отчаянной надежде. Настоятель окунул руку в чашу и вывел крест у меня на лбу. Палец у него оказался ледяным. Ничего не произошло, так что он повторил слова, перекрестившись. Я стояла затаив дыхание и ожидая, что теперь нечто случится, но чувствовала только прохладу воздуха и холодные камни под ступнями.

Святая вода призывно поблескивала. Я не могла больше ждать. Я вывернулась из-под рук монаха и полезла в купель.

– Хаэльвайс! – взревел мой отец.

Холод вгрызся мне ноги, живот и руки. Когда я погрузилась под воду, мне пришло в голову, что, будь во мне демон, изгнание оказалось бы болезненным. Безмолвие церкви сменилось рокочущим плеском у моих барабанных перепонок. Вода была как жидкий лед. Святая святых, подумала я, разевая рот в беззвучном крике. Как же дух Божий мог обитать в такой холодной воде?

Когда я, задыхаясь, вынырнула, настоятель читал что-то на их священном языке.

– Что ты, по-твоему, творишь? – заорал отец.

Закончив молитву, настоятель попытался его успокоить.

– Ее побудил Святой Дух…

Я выкарабкалась из чаши, гадая, прав ли монах. Вода стекала по лицу ледяной пеленой. Волосы струились по спине. Я поднялась, разбрызгивая воду по всему полу. Зубы у меня застучали. Матушка засуетилась вокруг, помогая мне выжимать волосы и сорочку, пытаясь обтереть меня своей юбкой.

Отец посмотрел, как я дрожу и натягиваю платье. Взглянул на настоятеля, потом на мать, нахмурив брови.

– Как ты себя чувствуешь?

Я заставила себя замереть и прислушаться. Подумала: мокро и холодно, но ничуть не иначе. Либо демона не было, либо я не в силах понять, изошел ли он. Осознание этого обожгло. Я подумала обо всех средствах, которые мы перепробовали, о зловонных снадобьях, кислых пирогах и горьких травах. Как знать, что со мной попытаются сделать дальше?

Я посмотрела им всем в глаза, округлив собственные. Потом опустилась на колени в лужице на камнях и перекрестилась. Проговорила:

– Пресвятая Богородица. Я исцелилась.

Глава 2

После изгнания мои припадки исчезли на шесть благословенных недель, подарив самую долгую передышку изо всех, что мне выпадали. Когда они вернулись, я попыталась скрыть это от отца. Мысль о том, чтобы разочаровать его, была невыносима. В конце концов он узнал и постановил, что отныне мы станем искать исцеления только у святого люда, поскольку изгнание помогало дольше, чем все испробованное прежде. К тому времени как мне исполнилось пятнадцать, мы посетили все церкви и святыни на расстоянии двухдневного пути, и я стала относиться к стойкости этих исцелений с глубоким недоверием. После некоторых паломничеств припадки возвращались сразу же, тогда как иные избавляли от них на месяц или около того. Мать не позволяла мне выходить из дома без нее. Я виделась только с Маттеусом, когда она брала меня с собой в портняжную.

Тем летом в трех днях езды к югу от города отец нашел затворницу, прославленную сотворенными чудесами. После нашего странствия к ней я не падала в обмороки много недель подряд, и моя недоверчивость начала угасать. К началу третьего месяца без припадков я преисполнилась безумными надеждами. Даже матушка поверила. Она принялась рассуждать о временах, когда я выйду замуж, заведу детей и начну ходить за собственными пациентками. И стала посылать меня с поручениями за принадлежностями для работы и отпускать пострелять с Маттеусом, хотя все равно наказывала остерегаться киндерфрессера.

В тот месяц Маттеус заходил к нам почти каждый день после рабочего дня в мастерской. Это был расцвет нашей дружбы. Занимаясь стрельбой, мы болтали, сплетничали и рассказывали друг другу истории. Он поделился со мной секретами – как его отец был одержим дворянами, которых обшивал, и как ему самому снились кошмары о чудовищах в лесу – тут он стыдливо понурил голову. Я в ответ призналась, что мы с отцом были ужасно далеки, пока не прошли мои обмороки, и что я всей душой жаждала его одобрения.

Однажды поздним летним вечером, когда мы шагали к роще, я обнаружила, что поглощена тем, как рука Маттеуса все задевает мою. Нарочно ли это, стала я размышлять, краем глаза поглядывая на выражение его лица. Он задорно насвистывал, не обращая внимания. Мне так сильно захотелось, чтобы он взял мою ладонь в свою, что стало трудно дышать.

Заметно ли было то, что я чувствую? Я не представляла. И отдернула руку, устыдившись и решив прекратить прежде, чем он догадается. Маттеус всегда понимал, когда меня что-то беспокоило.

– Хаэльвайс.

Я мысленно чертыхнулась, уверенная, что он прочел мои мысли.

– Ага?

Он кивнул в сторону общественного фонтана. Там, закутанный в драную звериную шкуру, сгорбился сын кожевника, рыча и пугая своих сестер.

– Альбрехт и Урсильда, – тихонько пробормотал Маттеус. – Помнишь, как мы тоже в это играли?

Я с облегчением улыбнулась.

– За вашей мастерской.

– Урсильда моя. Навсегда! – выкрикнула старшая девочка, прижимая к себе сестренку.

– Помоги мне, отец! – завопила младшая. – Ведьма заперла меня в клетке!

Детишки любили эту игру, сколько я себя помню. Якобы примерно в мои пять лет ворожея, обитавшая в лесу около замка князя Альбрехта, похитила княжну. Согласно истории, она держала Урсильду взаперти в своей башне, окутанной туманом, который ослеплял мужчин. Чтобы вернуть княжну, Альбрехт завернулся в волшебную волчью шкуру, оберегавшую его от чар. И в виде волка привел подданных к башне и спас свою дочь.

Когда мы играли, Маттеус всегда изображал князя, а я притворялась ворожеей. Котенку, которого мы нашли за портняжной, доставалась роль княжны. Я улыбнулась воспоминанию.

– Мы были как брат и сестра, – с теплотой сказал Маттеус.

Это прозвучало сердечно, но только подчеркнуло неуместность моих чувств. Улыбка у меня померкла.

– Гром и молния, – добавил он, все еще наблюдая за детьми. – Младшенькая выглядит перепуганной.

Я проследила за его взглядом. Он был прав. Маленькая девочка, казалось, поверила в игру до какого-то исступления.

– Наверное, выклянчила побыть Урсильдой.

Когда мы проходили мимо, девчушка радостно заверещала. Старший брат посадил ее к себе на плечи. Долгожданное спасение. Маттеус ухмыльнулся, глядя на меня смешливыми серыми глазами и разделяя ликование девочки. Божьи зубы, подумала я. Когда он стал таким красивым?

Я ускорила шаг, чтобы его рука никак не могла коснуться моей. Отвлекшись от детей, Маттеус поспешил следом. Кажется, впервые он не замечал мою деревянную осанку и неловкую улыбку.

– Любопытно, что на самом деле случилось с Урсильдой, – сказал он, идя в ногу со мной. – Ты когда-нибудь обсуждала это с матерью?

Матушка за эти годы помогла стольким пациенткам, что знала каждую разновидность каждой сказки. Когда я спрашивала об этой, ей становилось не по себе.

– Она злится всякий раз, как я пытаюсь. Только повторяет, что эта история – выдумка.

Маттеус задумался и молчал до подхода к рощице.

– Отец много лет пытался уболтать князя Альбрехта заказывать у него одежду. Он говорит, что Альбрехт – добрый христианин, а эта история – ерунда, но мне бы не хотелось быть тем, кто снимет с него мерки.

– Мне тоже, – сказала я, чувствуя прилив страха за его безопасность, более сильный, чем хотелось бы признавать.

Мы пришли в рощу. Я улыбнулась знакомой соломенной птице на шесте и сбросила колчан, с облегчением погружаясь в занятие, требовавшее полной собранности. В тот миг, когда я нацелила лук на мишень, мой разум стал блаженно пустым.

Стрельба отвлечет меня от переживаний.

Чем усерднее я старалась не замечать свои чувства к Маттеусу, тем хуже все становилось. К концу того месяца, третьего после встречи с затворницей, он стал первым, о чем я думала по утрам, и последним, о чем я думала перед сном. Я знала, что могу поделиться с ним чем угодно, что он дорожит нашей дружбой, но не видела ни единого признака того, что мое влечение взаимно. Мне казалось, что разум надо мной измывается. Я была дочерью рыбака. Он – сыном зажиточного лавочника. Не было никакого смысла в настолько недосягаемом предмете привязанности.

Ровно через три месяца после того, как отец отвез меня к затворнице, я проснулась, думая о Маттеусе и проклиная всех богов, могущих быть в ответе за это безрассудное увлечение. Поднявшись в дурном настроении, я сунула ноги в тапочки, которые матушка связала для меня из обрезков пряжи. В передней, одновременно служившей ее мастерской, кружева и ткани свисали со стропил рядом с сушеной петрушкой, шалфеем и пастернаком, выращенными в огороде. Нить золотых стеклянных бусин, которые она использовала вместо глаз для своих кукол, преломляла свет, покачиваясь перед прорезью окна. Я прищурилась, проклиная свои чувствительные глаза. Яркие солнечные лучи заливали соломенный пол тем желтым масляным цветом, что, по словам священников, должен был напоминать нам о Божьей любви. Да, да, да, подумала я с тоской и прищурилась. Красота, и красота, и радость. Слыхали.

Я затворила ставни. В хижине стало темнее. В очаге дотлевали остатки вчерашних угольков. Я их затоптала. Куклы бессмысленно глазели на меня с кривых стенных полок: странные девчонки с еще не набитыми ручками и недошитыми платьями, принцессы с пустыми лицами и пряжей вместо волос, король и королева в пестрых одеждах. На самом верху стояли чудовищные куклы, которых отец ненавидел. Дикие мужчины и женщины, так называла их матушка. В этом году она шила Ламию и Пельцмертеля [4], которые хорошо продавались зимой. Говорили, что на Рождество богиня-демоница ест непослушных детей, а Пельцмертель является и колотит их палками. Рядом с ними сидела кукла, которую матушка сделала по моему подобию. Гютель. Она годами ждала, пока жена стеклодува даст нам подходящую бусину для ее отсутствующего глаза. Платье из лоскутков аккуратно расправлено, черные волосы перевязаны лентами, нитка на лице так и торчит. Из-за игры света мне показалось, будто кукла смотрит прямо на меня, одноглазая и грустная от того, что ее бросили на полке.

– Хаэльвайс, – позвала матушка. – Ты проснулась?

– Да. Кого сегодня понесем на рынок?

– Королев.

Король Фредерик – который теперь правил всей Римской империей – женился во второй раз, и мать была очарована его выбором невесты. Она рассказывала, что королева Беатрис рано осиротела и воспитывалась бабушкой, чародейкой из Франции, научившей ее старым обычаям. Отец усмехался, заслышав такие разговоры. На прошлой неделе королевская чета посещала князя-епископа, и мы ходили посмотреть на шествие. Когда королева проезжала мимо в своей ярко-синей карете, матушка горячо махала ей рукой, и королева была так любезна, что помахала в ответ. Меня поразили ее золотые косы длиной до лодыжек, блестевшие на солнце не хуже ее короны. Сапожник сказал, что мельком увидел, что она нашептывала заклинание в ручное зеркальце, и его слова разнеслись быстрее пожара.

На другой день матушка сшила три куклы с обличьем новой королевы и длинными желтыми косами. Теперь я сложила их в сумку, и мы вышли из дому.

На улице стало сумрачно. Темное небо затянули тучи. Лучшая погода для дня на рынке; солнце не будет раздражать мне глаза. Звук наших шагов вскоре потонул в шуме толпы. Цветочница нахваливала свой товар, нищий на паперти просил милостыню. Единственным недостатком этого дня было неудачное направление ветра, разносившего вонь сыромятни. Я откашлялась, решившись заговорить о том, что меня тревожило.

– Помнишь ворожею, которую мы посещали, когда мне было десять?

Матушка открыла рот, потом закрыла.

– И ту смолу, что она пыталась продать нам, чтобы я быстрее обрела женственность. Как думаешь, можно за ней вернуться? Я до сих пор плоская, будто донце пирога, и ни признака месячных.

Неспособность моего тела развиваться беспокоила меня все сильнее по мере того, как росла мучительная тяга к Маттеусу. Возможности его привлечь были и без того ничтожны, так что я хотела сделать все от меня зависящее, чтобы увеличить вероятность нашего сближения.

Матушка покачала головой.

– Мы не можем к ней вернуться. Ты это знаешь. Только святые целители. Я поклялась твоему отцу.

Она торопилась на площадь, и ее ярко-синее платье быстро поглотила толпа. Я же не могла двинуться с места, разочарованная ее ответом и злая из-за того, что отец ее на это вынудил. Что дурного могло приключиться?

По церковным ступеням застучал легкий дождь. Нищий провозгласил:

– Смутные времена! Что за король без наследника? – Его взор обежал толпу и остановился на мне. – Если бы мог я бежать из этих земель, как ты.

Я постаралась сохранить спокойствие. Матушка научила меня уважать старших, а в его словах не было смысла. И все же что-то в нем тронуло меня. Доброе лицо. Потрепанный плащ.

– Благословения вам, – сказала я, роняя хольпфенниг в его кружку.

– О нет. – Нищий выудил его обратно. – Тебе это будет нужнее, чем мне.

Когда он положил монетку на мою ладонь, я вздрогнула, задаваясь вопросом, что же неведомое мне известно ему.

– Хаэльвайс!

Я едва разглядела мать – маленькую синюю точку в конце улицы, – когда она замахала рукой. И поспешила за ней. Один из лекарей князя, пожилой монах с безупречно подстриженной бородой, вывалился из аптеки. Кивнул мне, неловко отцепляя одеяние от приставшего пучка травы.

По соседству хмурый скорняк срезал шкуру с самой светлой лисицы, что я видела в жизни. Обычно я старалась его избегать – из-за скверного нрава, но лисий мех был такой гладкий, белый и мягкий, цвета снега и звезд. Когда я остановилась посмотреть, рядом со мной на улицу слетел огромный ворон. Глянул на меня снизу вверх, блеснув янтарем глаза. Меня передернуло от воспоминаний о янтарном взоре птицы, укравшей глаз Гютель. От детского страха скрутило живот, по коже пробежал холодок. Воздух вокруг загудел.

Потом я пришла в себя, скрюченная на камнях и опустошенная осознанием того, что лекарство затворницы не помогло. Кто-то придерживал мою голову. Когда я наконец открыла глаза, кося и жмурясь, то уставилась прямо на нос кожевнику.

– Где твоя мать? – спросил тот. – Думал, ты уж исцелилась!

Я села. Вокруг нас собралась толпа. Двое прыщавых сыновей скорняка смотрели на меня с прищуром. Лекарь стоял позади всех, уже отцепив траву от подола, застыв прямо на выходе из лавки. Глядя на то, как он исчезает в толпе, я преисполнилась возмущением. Ясное дело, здоровье какой-то простолюдинки его не заботило. Я так разозлилась – на него, на свои вернувшиеся припадки, что мне на ум пришло проклятье, которое матушка бормотала только в отсутствие отца.

– Диэсис линемки тве! – выплюнула я, хотя и не знала, что означают эти слова.

Кожевник отшатнулся, пораженный, как будто я прокляла его самого. Над толпой повисло молчание. Я села ровнее, опасаясь того, что люди подумают: ругательство, этот обморок…

– Не смотри ей в глаза, – прошипел старший сын скорняка. – Так демоны перебираются между телами…

Кто-то из лавочников перекрестился. Остальные один за другим принялись повторять его жест. Сестра мельника сложила круг защиты от демона, коснувшись большим пальцем указательного. Те, кто это заметил, отступили назад, переглядываясь и перешептываясь.

В груди разлилась тяжесть. Над толпой повисло нечто мрачное и бездумное. Голос в глубине души призывал бежать.

Потом я увидела матушку, которая проталкивалась ко мне с искаженным от ярости лицом.

– Отстаньте от нее! – закричала она.

Толпа застыла. Мать бросила на старшего сына скорняка взор, от которого скисло бы молоко.

– Уж эти мне припадки. Богородица сохрани. Сколько поколений моих родичей несли это бремя. – Подойдя ко мне, она опустила руку на мое плечо. – Спасибо, – тепло сказала кожевнику. Потом обвела взглядом остальных, и голос у нее стал холодным. – Нечего тут больше делать.

То, что нависало над толпой, как будто рассеялось. Люди покачали головами и разошлись по своим делам. Кожевник поморгал и прошептал благословение. Сестра мельника поспешила в лавку скорняка. Тот хмуро покосился на мою мать и тоже зашел внутрь. Его старший сын захлопнул за ними дверь. Матушка прижала меня к груди с тяжелым выражением на лице.

– Чуть не попались.

Следующее утро казалось таким же, как все предыдущие. Никакого ворона, засевшего на подоконнике. Никакой летучей мыши, залетевшей в дом. Если и было что-то необычное, так это непривычная тишина в хижине. Изо всех звуков остался только перестук, с которым лошади снаружи ступали по камню. Несколько мгновений я и не помнила о том, что устроила накануне на площади. А потом вспомнила, уставившись на свисающие со стропил сушеные травы и проклиная себя. Если раньше испытывать чувства к Маттеусу было тяжело, теперь это стало поистине невыносимо. Словно мало того, что я из семьи рыбака. Отец никогда не позволит ему жениться на девушке, проклявшей кожевника.

Мне захотелось натянуть одеяло на голову и сделать вид, что вчерашнего дня не было, захотелось снова заснуть и проснуться, оставив кошмар позади. Но ничего бы не вышло, так что пришлось подниматься. Я думала найти матушку – и утешение в ее лице – за столом, мастерящей недостающие мелочи для куклы. Но стол оказался пуст, а лучины на стене рядом с ним не горели. Может быть, матушка ушла продавать кукол, чтобы мы смогли снова заплатить затворнице?

Висевшая у окна нитка с бусинами, отданными женой стеклодува, отражала солнце яркой радугой. Божьи зубы, подумала я, жмурясь от того, как больно свет резанул по глазам. Порой охота спать днями напролет, будто я сова.

Сумка, которую мать обычно брала на рынок, висела у двери.

– Матушка? – Я зацепилась за мешок пастернака в шкафу, за чесночную косичку. – Ты дома?

Задние ставни были затворены, так что солнце из сада проникало только в единственный зазор между ними. Матушка спала, густые черные волосы, будто грозовая туча, разметались вокруг ее головы. Что-то в том, как она лежала, меня встревожило. Она напоминала груду палок, сваленных на топчане. Руки и ноги все были согнуты неправильно. Я коснулась ее лодыжки под шерстяной тканью. Она не отозвалась. Я распахнула ставни. Солнечные лучи, желтые и чистые, пролились на кровать. Конечности матери зашевелились, как будто бы выпрямляясь и собираясь поровнее. Она заморгала, выглядывая из-под одеяла. Больше ничто не казалось ненормальным, пока она не улыбнулась. Тогда я заметила, какие усталые у нее глаза, какие воспаленные. Она словно совсем не спала.

– Матушка, – спросила я. – Что с тобой?

– О чем ты? – Ее голос прозвучал бесконечно странно. В нем почти не было настоящего звука, будто лишь ветер зашелестел в листве.

Какое-то шестое чувство, несоразмерное тому, что я увидела, наполнило меня ужасом.

– Ты никогда не просыпалась так поздно. Ты как полумертвая.

Она беспокойно откашлялась, словно удивившись собственному голосу.

– Этой ночью мне не спалось. Я выходила прогуляться.

– Куда?

– В лес, совсем неглубоко.

На плечи легла тяжесть. Но больше она ничего не сказала.

Никогда раньше я не видела, чтобы матушка засыпала на ходу. Прямо за столом, работая и держа иголку во рту. Сначала у нее отвисла челюсть, а глаза стали слипаться. Потом она уронила куклу, к которой пришивала плащ. Когда ее драгоценная – единственная – игла упала в солому, я уговорила ее вернуться в постель. Прежде она не пропускала ни одного трудового дня. Даже если они с отцом ругались допоздна, мать поднималась рано. По утрам она надевала свои счастливые перчатки и занималась садом. После полудня навещала беременных женщин, нуждавшихся в ее помощи. Ночами шила кукол. Ни единого мгновения праздности.

Всю следующую неделю у нее горел лоб и она никуда не выходила. Сгинула женщина, которая вскакивала с первыми рассветными лучами. Она спала даже после того, как я открывала ставни. Веки у нее трепетали от солнечного света, заливавшего комнату, но она не просыпалась почти до самого полудня. Отец пытался убедить епископа прислать лекаря, однако его прошения остались без внимания.

Когда разлетелась молва об ее недуге, матушкины друзья начали приносить еду. Рыбачка, жившая по соседству, дала мне муки, чтобы я испекла хлеб на углях. Мать Маттеуса поделилась тушеным мясом, но ее сын вместе с ней не пришел. Когда я отметила, что не видела его больше недели, Мехтильда извинилась и сказала, что он очень занят пошивом одежд для предстоящей свадьбы. И поделилась печальной новостью о том, что нашего друга кожевника свалила лихорадка, пока тот чистил бычью шкуру. Жена нашла его лежащим около ямы с известью; он бормотал чепуху, лицо у него горело.

Я не могла не испугаться, что мою мать поразил тот же недуг.

Тем вечером в нашу дверь постучали. У жены мельника начались схватки. Ее племянник пришел позвать мою матушку на роды. Когда я пришла к ней и сказала об этом, она подняла подрагивающие веки.

– Жена мельника? – Ей понадобилось время, чтобы осознать мои слова.

На ее лице отразилась мука. Я видела, как она раздумывает, как туго натянулась кожа вокруг глаз, ставших желтоватыми. Она сказала надтреснутым голосом:

– Передай, что я захворала.

– Что? – выдохнула я. Мы никогда не отказывали пациенткам. Жена мельника бы справилась и без нас; послала бы за кем-нибудь другим. Но ее мать, жена пекаря, знала всех. Если бы мы не появились, все бы прослышали, что мы бросили пациентку в трудную минуту. Мы бы потеряли половину всех остальных одним днем. – Ее мать всем расскажет!

Матушка вздохнула, и я едва расслышала ее тонкий голос:

– Мне не пойти. Не хватает сил.

Я вгляделась в нее. Это было чистой правдой. Она едва находила силы и на разговор. Я должна была как-то помочь. Я училась у нее пять лет и хорошо справлялась с нашей работой.

– Почему бы мне не сходить одной?

Матушка встревожилась.

– Хаэльвайс, нет. Тебя не пустят.

Слова меня обожгли.

– Я много раз ходила к ней с тобой. И помню об ее пухнущей ноге и о том, какие масла она выбирает для родов.

– Я знаю, что ты смогла бы все сделать и сделать хорошо. Но никому не нужна бездетная повитуха, и это ужасное предложение после того, что было на площади. Если что-то пойдет не так, жена пекаря всем разнесет, что это по твоей вине. Ты подвергнешь свою жизнь опасности.

Ее ответ привел меня в бешенство – я знала, что она права, но слова наполнили меня отвращением к себе. Зачем я произнесла проклятье при такой толпе? Все и без того считали меня странной. Мысли заметались. В переднее окно с улицы просочился смех обыкновенных людей. Меня захлестнуло обидой из-за того, что я не могла сделать для нее даже самую простую вещь.

– Ладно, – едко сказала я, чувствуя себя побежденной. – Пускай все пациентки пропадут пропадом.

– Спасибо, – выдохнула матушка, слишком измученная, чтобы заметить мою злобу.

После того как ее дрожащие веки опустились, я долго смотрела на то, как сияет в лунном свете ее лицо, болезненно-желтое. Эта хворь меня ужасала. Как можно позволить матери потерять то, чем она добывает нам средства к существованию? Что нам делать, когда она поправится, если никто не захочет нашего присутствия на родах?

Я заплела себе косы так быстро, как только смогла. Когда я открыла дверь, мальчик все еще ждал. Я прошептала:

– Хедда больна. Вместо нее буду я.

Пока он вел меня к величественному дому мельника, я слушала, как стонет под напором реки мельничное колесо. У двери я заколебалась, опасаясь, что матушка права. Всю свою жизнь я любила сопровождать роды. Не спать ночь напролет вместе с будущей матерью. Помогать новой душе появиться на свет. Всякий раз, входя в покои женщины, я чувствовала потустороннюю тяжесть, вероятность, влекущую душу ребенка из иного мира в наш.

Теперь, едва ступив в дом, я ощутила в воздухе эту вероятность. Эту истончившуюся завесу между мирами, это притяжение. Оказалось неожиданно тревожно встретиться с ними в одиночку. В прошлом месяце во время особенно тяжелых родов мы потеряли и мать, и дитя: жену рыбака и младенца, так и не вышедшего из ее утробы. Я говорила матушке, что чувствую тот трепет у преддверия, по которому она меня научила узнавать душу. Но у жены рыбака не хватало силы тужиться. Ничего из сделанного матушкой не помогало. На третью ночь у роженицы начался озноб. Притяжение внезапно сменило направление, и душу рыбачки вытянуло у той из груди. Что, если нечто подобное случится с женой мельника? Если она или ее ребенок умрут, семья обвинит меня. Матушка права. Для меня опасно быть здесь одной.

Мальчик пошел в соседнюю комнату объявить обо мне.

– Хедда захворала, – услышала я. – Вместо нее пришла Хаэльвайс.

В комнате заговорили, то повышая голоса, то притихая. Лунный свет падал из окна, озаряя гобелены на стене. Воздух полнился пряным ароматом кодла [5], кипящего над очагом.

– Проходи, – наконец позвал один голос.

Я на мгновение замерла, собираясь с духом. У каждой повитухи бывают первые роды, сказала я себе. Ты готова.

В дверном проеме, разделявшем комнаты, повесили простыню. Отодвигая ее в сторону, я задела рукой с дюжину или больше веревочных оберегов, замысловатых плетенок из чеснока и шалфея и глиняных амулетов с крестами, нарисованными мелом для защиты от демонов и смерти.

В темных покоях шестеро женщин собрались вокруг кровати, прихлебывая кодл. Окно завесили гобеленом, чтобы не впускать духов. На каждой поверхности горели свечи. Огонь отражался в белках женских глаз. Ни одна из них не встретилась со мной взглядом. В углу сестра мельника сложила знак, отгоняющий демонов. Жена мельника на родильном стуле подняла голову. В одной руке у нее было распятие, в другой – амулет Святой Маргариты. Она прерывисто дышала. Отеки у нее оказались даже сильнее, чем в наше прошлое посещение. Розовое лицо блестело, а пальцы опухли и раздулись, но я видела, что роды ей предстоят еще долгие.

– Отправь ее домой! – произнесла сестра мельника.

Роженица вздохнула.

– Она всегда приходила с Хеддой. И хороша в своем деле.

– У нее никогда не было детей, – сказала ее невестка. – Такое мастерство противоестественно.

Веревочные амулеты закачались от того, как она метнулась наружу. Жена мельника волновалась. Как только ее сестра удалилась, мне пришла пора показать, что роженица сделала правильный выбор. Если я собиралась однажды работать повитухой, мне нужно было себя проявить.

Я помогла ей подняться и заставила ее ходить. Размяла распухшую ногу. Между схватками натерла ей спину мятным маслом. Те пока еще случались раз в несколько минут. Пока жена мельника кружила по комнате, я развела огонь, чтобы вода оставалась теплой.

По прошествии нескольких часов остальные женщины задремали, свернувшись на полу. Время от времени они просыпались и подозрительно поглядывали. Я притворялась, будто не замечаю их недоверия, до той поры когда где-то за полночь у роженицы не стихли схватки, а все, кроме ее сплетницы-матери, не заснули. Перерыв меня обеспокоил. Такое нередко оказывалось недобрым знаком. Пока я ждала возвращения схваток, считая минуты, волосы у меня на затылке встали дыбом. Краем глаза я заметила, что жена пекаря смотрит на меня со своего тюфяка, словно желая что-то сказать.

Я представила, как она разболтает всем о случившемся этой ночью, распространяя обо мне злобные слухи, если что-то пойдет не так. Постаралась прогнать ощущение того, что она за мной наблюдает, но пристальный взгляд не ослабевал. Некоторое время спустя это стало невыносимым.

– Что? – прошептала я, оборачиваясь к ней и примиряясь с неизбежным разговором. – Что бы там ни было, прошу, выкладывайте. Скажите мне все в лицо.

Женщине не понравилась моя смелость.

– Наверняка матери пациенток часто задают вопросы. Наверняка ты не против ответить и на мой.

– Конечно, нет, – пробормотала я, уверенная, что спросят меня отнюдь не о чем-то невинном.

Она мило улыбнулась в мерцании свечи.

– Сколько раз ты принимала роды одна?

Я прямо посмотрела ей в глаза.

– Это первые.

Она пересела на своем тюфяке так, чтобы скрыть лицо в темноте.

– Ты и правда чувствуешь смерть до того, как она приходит? Я слыхала.

Снова об этом. Я вздохнула.

– Иногда.

– А сейчас она здесь?

Я не поняла, говорит ли она всерьез или пытается разоблачить во мне еретичку.

– Я чувствую не смерть как таковую. Только напряжение в воздухе, трепет души. Все, что я могу сейчас ощутить, – это вероятность, ту тягу, которая в конце концов привлечет душу ребенка в наш мир.

– То есть ты не знаешь, будет ли жить моя дочь?

– Мне жаль. Но такого я не умею.

Жена пекаря замолчала, хотя с ее места по-прежнему тянуло тревогой. Она лежала там несколько часов, ворочаясь и крутясь, и ждала, когда схватки дочери возобновятся в полную силу. Когда это случилось, я почувствовала, что вероятность рождения крепнет, мерцающей тяжестью повисая вокруг. Едва прозвучали колокола в церкви на соседней улице, как схватки наконец начали приходить одна за другой. Тогда я ощутила в воздухе легкий трепет. Душу, готовую влиться в горло ребенка.

– Пора, – объявила я, подводя роженицу к стулу, и ее собственная мать взяла ее за руку. Она смертельно устала от своего тяжкого труда. Приход к материнству никогда не давался так легко, как женщины думали.

– Все получится, – сказала я, желая, чтобы утверждение оказалось верным, и все еще волнуясь, что с родами что-нибудь пойдет не так.

– Не могу, – слабо ответила жена мельника.

– Нам нужно только дойти до стула, – подбодрила я, направляя ее шаги, хотя эта слабость в ее голосе меня напугала. Подобно молодой матери, недооценившей трудности родов, я недооценила бремя сопровождения их в одиночестве. Теперь я чувствовала, что все смотрят на меня, наблюдают и ждут, когда я сделаю то, ради чего и пришла.

Схватки снова одолели женщину, прежде чем мы с ее матерью подвели ее к стулу. Я себя мысленно прокляла. Душа поджидает. Я позволила родам слишком затянуться.

– А сейчас ты уже поняла, Хаэльвайс? – взмолилась жена пекаря. – Все будет хорошо?

Я отмахнулась:

– Дайте мне сосредоточиться.

Когда мы наконец усадили роженицу, душа ребенка сотряслась от яростной дрожи.

Я сжала плечо женщины и ободряюще улыбнулась. Мне пришло в голову, что матушка всегда произносила молитву перед тем, как сказать пациентке тужиться. Однако я понятия не имела, что именно говорить, потому что она только осеняла себя крестом и шевелила губами. Я перекрестилась, следуя ее примеру. Я не представляла, кому она молилась. Святой Маргарите? Своей богине? Пресвятой Богородице? Пусть эта женщина легко придет к материнству, решилась я наконец, вознося молитву ко всем, кто бы ее ни слушал. Помоги мне уберечь и мать, и дитя.

Покончив с этим, я опустила руку на живот роженицы и стала ждать очередной схватки. Ощутив ее приближение, заговорила:

– Сейчас. Как только почувствуешь потребность, тужься!

Звук, который женщина издала, когда сделала это, был похож на рычание и визг вместе взятые. Ее сестры повскакивали с дикими глазами, оправляя юбки. Принялись стискивать ее руки, бормоча слова ободрения и молясь за ее здоровье и здоровье ребенка.

Вероятность в воздухе стала так огромна. Я ощутила, как мощная сила влечет душу из иного мира в наш. Та яростно билась в преддверии. Я села на корточки перед женой мельника, глядя в пространство между ее ногами. После двух схваток показалась макушка ребенка, блестящая от слизи и крови. С третьими появилось плечико. С четвертыми мать издала леденящее кровь рычание, и дитя скользнуло в мои руки.

Толстенький мальчик, крепкий и плотный и молчащий. Я просунула руку ему в рот, как учила матушка, чтобы расчистить путь и впустить душу в его горло. У меня побежали мурашки, когда я ощутила, что та нетерпеливо проносится мимо – серебристой дымкой – и спешит к его рту. Как только она влилась в него, младенец заплакал, так громко и рьяно, что я позабыла обо всем остальном.

И в тот же миг тяжесть в воздухе сгинула. Завеса между мирами сомкнулась. Я запеленала ребенка, глядя в его голубые глаза и чувствуя его голод и страх. Прошло всего мгновение, прежде чем его мать за ним потянулась, но этого хватило, чтобы я влюбилась в потребность в его глазах. Держать его, отзываться на эту потребность казалось естественным. Такой маленький, такой беспомощный. Когда его мать раскинула руки, мне не захотелось его отдавать.

В голову пришла непрошеная мысль. Как знать, выпадет ли мне когда-нибудь возможность завести собственное дитя? Можно разрешить все прямо сейчас, ускользнуть вместе с ним и воспитать его, словно родного.

Я заколебалась лишь на мгновение, но жена мельника, должно быть, прочла все на моем лице.

– Дай его мне! – потребовала с тревогой.

Ее мать прищурилась.

– Прошу прощения, – ответила я поспешно, протягивая младенца. – Вот так.

Как только малыш оказался на руках у матери, жена пекаря повернулась ко мне.

– Большое спасибо, Хаэльвайс, – сказала она. – Этого довольно. Послед я сумею принять сама.

Прежде чем я осознала, что происходит, она вложила несколько монет в мою ладонь и проводила меня наружу. Когда за мной захлопнулась дверь, я замерла, пытаясь смириться с тем, как быстро меня прогнали. Меня возмутило то, насколько они разозлились на мое простое желание подержать ребенка подольше. Какая женщина не чувствовала подобного? Это же первый ребенок, которого я приняла, подумала я с обидой. Само собой, что такой миг меня захватил.

Пусть первой бросит в меня камень та, что без греха.

Глава 3

Возвращаясь домой от хижины мельника, я решила пройти дорогой, пролегавшей через портняжную мастерскую. Когда я ее миновала, Маттеус открывал дверь состоятельному заказчику. Мне показалось, что он собирается подойти и поговорить со мной, но потом его отец это заметил и позвал его внутрь. Прежде чем затворить дверь, Маттеус встретился со мной взглядом – лицо его выражало сожаление – и одними губами произнес слово прости.

Нежданная встреча была настолько унизительной, что я постаралась выкинуть ее из головы. Отца дома не оказалось. Следующие несколько дней я провела за готовкой, уборкой и попытками выходить матушку. Я не могла перестать думать о том мгновении, когда держала на руках сына мельника, и об остром желании его украсть. Раньше я лишь полагала, что стану матерью, потому что от меня этого ожидали. Теперь я этого жаждала.

Каждое утро я выходила на причал за хижиной и высматривала отцовскую лодку, но вернулся он только спустя четыре дня. В грязной одежде и с непонятными отметинами на лице, но с хорошими новостями. Епископ наконец отозвался на его прошение прислать к матушке лекаря.

Посланный епископом человек оказался тем самым монахом, который бросил меня на площади. Когда я открыла дверь и увидела его превосходный наряд, холодные глаза и безупречную бороду, мое возмущение вспыхнуло с новой силой.

– Вы только поглядите, кого прислал епископ, – не скрывая обиды, сказала я. – Спасибо, что снизошли до посещения нашего дома.

Он одеревенел, щурясь в утреннем солнце.

– Я иду туда, куда говорят. Кто-то написал епископу от имени твоей матери.

За четыре дня своего отсутствия отец, должно быть, каким-то образом нашел того, кто смог составить письмо.

Мне понадобилось время, чтобы совладать с гневом и проводить лекаря в заднюю комнату. Увидев мою мать спящей на топчане, тот сразу протянул мне склянку.

– Набери сюда воды из общественного фонтана, – сказал он, полагая, что я сразу поступлю как велено.

– Мы только что наполнили кувшин из колодца, – отозвалась я, не решаясь оставить матушку с ним наедине. – Я наберу оттуда.

Лекарь покачал головой.

– Вода должна быть из фонтана.

– Да божьи зубы! – выругалась я. – В колодце она тоже чистая.

Мать на кровати открыла глаза. Прошептала:

– Хаэльвайс, веди себя подобающе.

Лекарь посмотрел на нее, а потом и на меня, смиряясь с необходимостью объяснить.

– Все, что я делаю, должно делаться с Божьим благословением. В колодце вода стоячая и в дюжине футов под землей. Только в фонтане она достаточно чиста, чтобы ею благословить.

– Ладно, – сердито сказала я. Взяла склянку и, громко топая, удалилась к фонтану, хотя и продолжая подозревать, что в колодце вода все же чище. Видит Господь, там она определенно вкуснее.

Когда я вернулась, лекарь сидел рядом с матерью на ее постели, глядя в небольшую таблицу с неведомыми знаками.

– Луна в Весах, – пробормотал он, доставая из сумки ланцет. И легким движением запястья порезал матушке предплечье.

Ее действия монаха как будто странным образом устраивали.

Лекарь задумчиво посмотрел на капли крови на лезвии.

– Давай воду, – потребовал, протягивая руку.

Я почти швырнула в него склянкой.

Он не обратил внимания на мой гнев, произнес короткую молитву над водой на языке церковников, а затем смешал несколько капель с кровью на ланцете.

– Загустела, – сказал он через мгновение, глядя на мою мать. – Ты слишком вялая. Нужна еда, приправленная душицей. Больше купаний и движения.

Мать натянуто улыбнулась.

– Как прикажете.

Я понимала, что она это просто из вежливости.

– Перед тем как захворать, ты не замечала в доме никаких скверных запахов?

Мать покачала головой с фальшивой улыбкой.

Лекарь обхватил пальцами ее запястье, нажал на внутреннюю часть. Я подавила желание оттолкнуть его руку.

– Есть ли у тебя грехи, требующие исповеди?

Мать снова покачала головой.

– Это не духовный недуг, брат.

Мысли у меня заметались между двумя крайностями. Я не доверяла лекарю, но страшилась за здоровье матери.

– Скажи ему, где ты была в ночь накануне.

– Сколько раз мне повторять, что я просто гуляла, – отрезала она.

Что-то в ее глазах заставило меня промолчать. Такой же взгляд она бросала на меня в детстве, когда на рынке обвязывала мне руку шнурком.

Лекарь посмотрел на нее.

– Куда ты ходила?

– В лес, неглубоко.

Он поднял бровь.

– За северные ворота? После заката?

Мать кивнула, закрывая глаза.

– Ночью лес полнится ядовитыми парами, – настойчиво сказал монах. – Туман несет заразу.

– Ничего такого он не делает, – отрезала мать, выходя из себя. – Дымка совершенно безобидна. Вещество, из которого сделаны души…

Лекарь изумленно перебил:

– Что это за бредни? Туман возникает из грязи в лесной подстилке. Из гнили и отбросов, ползучих тварей и жухлых листьев. Кожевник ходил охотиться накануне того, как слег. В ту ночь стоял густой туман. Не знаю, слыхала ли ты, но вчера он умер.

Лицо матушки омрачила печаль. Слезы обожгли мне глаза. На один краткий миг лекарь преисполнился довольством от того, что настоял на своем. Потом вспомнил, что стоит склонить голову.

– Упокой Господь его душу.

Он выждал строго необходимое время, отдавая почтение умершему, и вернулся к нравоучениям о тумане. Который назвал миазматой: злой сущностью смертей и недугов, поднимающейся из почвы.

– Она попала тебе в кровь, – заявил лекарь. – Нужно сделать кровопускание.

Матушка скосила глаза, как она обычно делала, когда отец говорил что-то нелепое, но руку протянула.

– Помяни мои слова, – сказала она мне. – Я это делаю из-за обещания, данного твоему отцу. Туман никак не виноват в моей хвори.

Лекарь покачал головой, подняв брови, и велел мне зажечь лучины и факел. Когда я вернулась, он уже доставал своих пиявок, мерзких плоских черных червей, которых держал в банке. Ушло два часа на то, чтобы разложить их по коже матушки, и еще час на то, чтобы она потеряла сознание. Дальше она лежала неподвижно, покрываясь испариной, пока пиявки делали свое дело. Я смотрела, как вздымается и опадает ее грудь, горячо желая увидеть признаки улучшения, но оно не наступало. Мать лишь бледнела все сильнее, так что на щеке у нее проявился выцветший розовый шрам. Лекарь коснулся его пальцами.

– Откуда это взялось?

– С охоты в лесу. До возведения стены. По крайней мере, так она говорит. Он был у нее, сколько я себя помню.

Монах молча кивнул, размышляя.

– Твоя матушка упряма.

Я поневоле усмехнулась. В комнате повисла тишина.

– Она выживет?

Лекарь заглянул в банку с пиявками. Там на дне копошилась небольшая черная кучка червей.

– Если Господу будет угодно.

Отрывая пиявок от ее кожи, блестевшей рубиновыми каплями крови, он хмурился. Закончив, сказал мне, что пациенты порой долго спят после кровопускания, так что я должна следить, чтобы у нее не пересыхало горло. И показал, как обхватить ей нижнюю челюсть и разомкнуть губы. Потом он дал мне пузырек с густым красным снадобьем, которое должно было ее успокаивать.

– Не больше трех глотков в день. Оно сильнодействующее.

Я кивнула, немного к нему потеплев.

Лекарь достал из сумки кадильницу, покрытую тончайшей резьбой и бесчисленными крестами. Протянул мне. Внутри лежало несколько маленьких душистых плиток благовоний.

– Подожги. Их благословил епископ.

Я взяла кадильницу, хотя знала, что матушка отнеслась бы к такому с недоверием. Он продолжил:

– Гиппократ считал, что обморочные припадки зависят от фаз луны. Твои приходят в определенную часть месяца?

Я кивнула, растерявшись от смены предмета беседы.

– Чаще всего в новолуние.

– Погляди-ка сюда. – Монах приподнял мне веки и поднес свечу к моему лицу. Передо мной взорвался пылающий шар. – Твои зрачки совсем не отзываются на свет. Вот почему глаза у тебя такие темные.

Виски пронзило болью.

– Отец когда-нибудь отводил тебя на изгнание?

– Ничего из этого не вышло.

Лекарь откашлялся и встал.

– Позволь дать тебе совет. Если твоя мать выживет, не позволяй ей ходить в леса. И сама по возможности оставайся дома. В соседней деревне на днях утопили девочку с приступами. А тебя многие обвиняют в лихорадке.

Матушка заснула глубоким сном и не просыпалась. Я подожгла благовония и открыла ставни, но это не помогло. Сидя спиной к свету, я смотрела на нее, вглядываясь в ее обмякшее лицо и растрепанные черные волосы. Такая неподвижная, думала я снова и снова. Потом принесла ей воды. Она спала и спала. Отец пришел домой поздно. От него пахло спиртным, и он не смотрел на меня, пока мы ели. Не то чтобы это стало неожиданностью. Он часто пил, и мы мало говорили со дня моего обморока на площади.

Когда следующим утром он ушел, мать все еще не шевелилась. Грудь у нее вздымалась под одеялом, но больше ничего не происходило. Весь этот день я простояла на краю комнаты, глядя, как она дышит. Ее недуг по всем признакам напоминал смертоносную лихорадку, ходившую в округе. Я боялась, что лекарь прав, и она как-то подхватила ту в лесу.

Ночью отец опять вернулся поздно и едва держался на ногах, будто провел целый день в трактире. Когда мы сели ужинать, он не прочитал молитву. Не вырезал крест на хлебе. Даже забыл вымыть руки водой из кувшина. За пирогом, который я приготовила из яиц и окуня, он посетовал, что лекарь сделал только хуже.

– Как ты вообще убедил епископа его прислать? – спросила я. Отец обратил взгляд ко мне. – Монах сказал, что кто-то отправил письмо.

– Я только оставлял прошение.

Я посмотрела ему в глаза.

– Это было несколько недель назад. Он согласился прийти только после того, как тебя не было четыре дня. Куда ты ездил?

Дождь бил по крыше. Отец вытащил из зубов рыбью кость. Потрудился ответить лишь для того, чтобы сказать:

– Это по твоей вине она слегла.

Слова пронзили меня будто нож. Я с трудом вдохнула, глядя на него через стол. Кожа у меня покрылась мурашками. Он сделал еще один глоток из кружки. С бороды у него упал кусок пастернака. Я закрыла глаза и сглотнула.

– Как ты мог такое сказать?

Отец несколько мгновений смотрел на меня, потом пожал плечами. Глаза широко раскрыты, остатки светлых волос всклокочены.

– Так это же правда.

Чувство вины сдавило горло. Я убежала в чулан, с головой закуталась в шерстяное одеяло. Я слышала, как он уходит из дома, и по щекам текли слезы.

Той ночью я крутилась и вертелась, проведывая мать каждый час, пока отец не вернулся, воняя выпивкой. Соломенный тюфяк кололся. Снаружи выли собаки. Я крепко жмурилась, и грудь моя полнилась болью, которой не мог исцелить ни один лекарь.

Проснулась я перед рассветом. Мать все еще спала, не шелохнувшись, так что я пошла в огород, чтобы собрать остатки лука-порея. Я давно не была там без нее. Одна из ножек деревянной скамьи, которую отец смастерил сразу после возведения ограды, расшаталась, и сиденье накренилось. Солнце едва взошло, а стена была высокой, так что большая часть сада оставалась в тени. Пока я сидела у грядки с луком, с дерева за осыпающимся камнем слетел дрозд, завидевший дождевого червя. Когда он снова вспорхнул на стену, сладко напевая, я позавидовала его веселому задору.

Отряхивая луковые стебли, я засыпала траву землей. Куры, заслышав мою возню, с кудахтаньем выбрались из курятника. Стали клевать мне юбки. Петуха нигде не было видно. Я сообразила, что со дня, когда матушка захворала, никто не выносил им объедков, так что тот наверняка искал пропитание где-то на улице.

Решив поскорее накормить их, я задумалась о том, почему отец обвинил во всем меня. Он так же, как и горожане, видел во мне причину лихорадки? Тоже считал, что я прокляла кожевника? Эта мысль меня разозлила. Кожевника я любила. Он был добрым человеком, матушкиным другом. Какой-то темный порыв заставил меня пожелать оказаться тем, чем все меня полагали. Они заслуживали того, чтобы я в сумерках вышла за городские ворота – раскинув руки навстречу полной луне – и призвала туман излиться на всех до единого.

Потом я опомнилась, и сердце наполнилось стыдом. Я вознесла короткую молитву о прощении. Договорив, я осознала, что не могу отвести взгляда от трех каменных крестов за травами, обозначавших могилки трех моих старших братьев, родившихся мертвыми. Работая в огороде, матушка часто напевала им колыбельную, по ее словам, услышанную от собственной матери. Перед мысленным взором у меня встала картина: вот она, сажает семечко в своих счастливых перчаткам, усеянных дырами.

Пока я складывала лук-порей в юбку, ее песня звучала в голове:

«Спи до утра, моя милая.

Хазос дает мед и яйца.

Гера приносит цветы, голубые и алые».

Я принялась напевать слова себе под нос, подбирая юбки, и голос мой зазвенел от печали. Мне хотелось лишь одного: чтобы матушка поправилась.

Из хижины донесся звук, настолько слабый, что его можно было спутать с ветром.

– Хаэльвайс?

Я ринулась в дом через заднюю дверь, разбрасывая лук по комнате, перемазанная в грязи с ног до головы. Матушка уже села, откинувшись на подушку. Ее руки заливал солнечный свет.

– Сколько я пролежала?

– Два дня, – ответила я, бросаясь к ней с объятиями. В глазах у меня плескались слезы. – Я боялась, что ты вообще не проснешься.

Та попыталась сглотнуть. Воды, попросила одними губами.

Я поспешила к колодцу и вытянула ведро. Большая часть жидкости, которую я принесла, стекала у нее по подбородку.

Прежде чем снова заговорить, она трижды опустошила чашку.

– Я как будто и снов не видала.

– Мне нужно спросить… Отец кое-что сказал.

Матушка прищурилась.

– Что именно?

– Что ты захворала из-за меня.

– Нет-нет-нет. Это совершенно точно не так!

– Я страшилась этого и раньше, до его слов. Если это неправда, то расскажи мне, куда ходила в ту ночь.

Она потянулась к моей руке и сжала ее, пытаясь успокоить. Мы помолчали.

– Твой отец, как и лекарь, думает о ядовитых парах и грехах и ищет, с кого спросить. Этот недуг – не твоя вина. Он же забрал твою бабушку.

У меня остались только смутные воспоминания о пожилой женщине, о ее худой величественной фигуре, о фартуке, пышной груди и копне темных волос. Это было так давно, что я даже не могла представить ее лица. Помнила лишь ее доброту и дом, полный выпечки и яблок. Я сморгнула воспоминания и попыталась собраться.

– Почему же тогда отец обвиняет меня?

Мать вздохнула, взглянув на меня печально блеснувшими глазами, и похлопала по кровати рядом с собой.

– Это долгая история. Садись.

Я забралась на топчан, скрестив ноги, как бесконечно много раз делала в детстве. Матушка потянулась к моей руке и сжала ее, глядя прямо на меня, словно ее следующие слова были очень важны. В глазах у нее вновь мелькнула печаль.

– Твой отец… – начала она, но замолчала, словно взвешивая свои слова. – Твой отец давно на меня сердит. Что ты слыхала о ворожее, которая живет в башне в лесу?

Я в замешательстве посмотрела на мать.

– А при чем здесь она?

– Погоди минутку. Расскажи, что сама о ней знаешь.

Я припомнила все, что мне было известно.

– Одни думают, что она старая, горбатая и безобразная; другие – что она людоедка. Говорят, что дом у нее в башне неподалеку от замка князя Альбрехта, в самой темной части леса. И что ни один мужчина не может заглянуть за каменную стену вокруг башни, потому что всякому, кто туда зайдет, глаза застилает туманом. Еще говорят, что она знает старые обряды и умеет варить зелья, которые и вызывают, и прерывают рост живота. Да много всего болтают, матушка. Обо всякой одиноко живущей женщине ходят разнотолки. Считается, она выкрала княжну Урсильду, и ее отцу пришлось надевать волчью шкуру, чтобы спасти ее. – Я подняла глаза на мать. – Но ты сказала, что это – ложь.

Та плотно сжала губы, и на ее лицо легло то же напряженное выражение, которое всегда появлялось, когда я спрашивала об этой истории; однако сейчас мне стало ясно, что она собирается отодвинуть в сторону все, что вынуждало ее молчать. Когда она заговорила, ее голос ничем не напоминал тот, которым она обычно вела рассказ. В нем не было слышно лукавства, украшавшего ее сказки, мать говорила чисто и по существу.

– Ворожея знает старые обряды, это воистину правдиво. И Альбрехт действительно надевал волчью шкуру, которую теперь хранит его сын Ульрих, хотя он и ведет себя при дворе как христианин. Но никакого «спасения» не было. Мать Урсильды отправляла ее в башню, чтобы та сама научилась старым обычаям.

Мой взгляд заметался по лицу матушки.

– Откуда ты все это знаешь?

– Мне рассказала сама ворожея.

– Когда? Зачем ты к ней ходила?

Она глубоко вздохнула, не желая отвечать на мой взор. Мне показалось, что мать пытается решить, о чем можно поведать. Когда она снова наконец заговорила, в ее голосе сквозила тревога:

– Не говори отцу, что я такое тебе рассказала… но я чуть не скончалась, рожая третьего из твоих умерших братьев. После этого твой отец стал мне отказывать. Я пошла к ворожее, чтобы узнать, чем погрузить мужчину в сон, и чтобы убедиться, что от содеянного мною после этого точно родится живое дитя.

Ее признание привело меня в ужас.

– Так я появилась на свет?

Она медленно кивнула.

– Ворожея сказала, что жизнь может быть слеплена только из жизни, и у этого будет цена. Тогда в моем теле что-то изменилось, но…

– Так вот почему отец винит меня?

Мать снова кивнула.

– Когда у меня начал расти живот, я рассказала ему о содеянном, но он не поверил.

Снаружи у причалов играли дети. По улицам метались их озорные выкрики.

– Хочу пить, – сказала она.

Я ушла за новым ведром воды из колодца. А вернувшись, нашла матушку оцепеневшей, с белыми костяшками и дикими глазами. Я дрожащей рукой поднесла чашку к ее рту. Вода снова лишь потекла у нее мимо губ.

Когда отец поздним вечером вернулся домой, я клубком лежала рядом с ней на постели.

– Не шевелится, – сказала я ему, не в силах скрыть ужас в голосе.

Тот пожал плечами, отмахнувшись от моих опасений, и отправил меня спать.

Я проворочалась в чулане всю ночь, сон ускользал от меня до самого рассвета. Когда я проснулась, яркий дневной свет полосами сиял из-за ставен, а мои родители тихо переговаривались в глубине хижины. Я приложила ухо к стене и прислушалась.

– Что сделано, то сделано, – говорила мать. – Назад пути нет.

– И ты, как водится, не посоветовалась со мной. Творишь любую чертовщину, какую захочешь…

– Я хочу, чтобы меня похоронили в саду, – перебила она.

Меня словно ударили по лицу. Я заморгала, на глазах выступили слезы. Отец выругался, грохнув чем-то – возможно, рукой – прямо о стену. Я услышала только глухой стук. Потом шаги, приближающиеся к чулану. Разъяренный, он рвался прочь. Я испуганно забилась в угол. Попадись я за подслушиванием, меня бы ударили, но времени лечь и притвориться спящей мне не хватило. Я затаила дыхание и прижалась к стене. Меня не увидят, стала уговаривать себя, не увидят, не увидят…

Стены чулана затряслись, когда отец прошел мимо в нескольких цолях [6] темноты от меня. В передней он схватил плащ, в котором ходил на лодке. Дверь хлопнула, и я глубоко вздохнула, выпуская страх. Убедившись, что его точно нет в доме, я поспешила в заднюю комнату. Мать выглядела перепуганной.

– Ты проснулась?

– Что ты наделала? – спросила я сдавленным голосом. – Почему ты говорила о том, где тебя хоронить?

– Хаэльвайс. – Лицо у матери скривилось. – Иди сюда.

Я села рядом с ней. Она заставила меня взглянуть на себя. Сказала:

– Простая предусмотрительность. На случай если что-то пойдет не так.

Я подавленно закусила губу. Понимая, что это ложь.

Восходящее солнце игралось лучами, бросая на кровать причудливые тени. Кожа у матери блестела, бледная и тонкая, туго натянутая на кости. Она стала похожа на старуху вдвое старше себя; в черных волосах, раскиданных по подушке, таилась седина.

– Я тебе раньше рассказывала, как мы с твоим отцом познакомились?

Я покачала головой, с трудом сосредотачиваясь на ее словах.

– Зачем это сейчас? Ты только что дала понять, что умираешь.

Мать вздохнула. Заговорила тонким голосом:

– Твой отец раньше торговал рыбой на рынке. Я видела его несколько раз в год, когда мы с матушкой приезжали сюда на повозке, чтобы купить муку, редкие масла, пряности и прочие припасы. Он был тогда прекрасен. Широкие плечи и тонкая талия, задумчивые глаза, красивые золотистые волосы. – Прикрыв глаза, она слабо улыбнулась, будто снова увидев молодого отца в своем воображении. Сейчас он уже лысел, а живот у него раздался. – В тот день, когда я пошла за ним в липовую рощу, я и не представляла, насколько будет чудесно его целовать. Как и то, насколько все последовавшее за этим поцелуем разрушит мою жизнь. Когда я понесла, моя мать хотела, чтобы я приняла зелье, но вместо этого я вышла замуж. – Голос у нее дрогнул. – В конце концов твой брат родился мертвым.

Я через силу вдохнула, пытаясь понять смысл ее истории. Почему она рассказывает ее теперь?

Матушка снова заговорила – настолько тихо, что мне едва удалось разобрать слова.

– Я от многого отказалась ради твоего отца. В первые месяцы мы яростно спорили. Он хотел, чтобы я приняла крещение. – Ее голос наполнился сожалением. – И одержал победу.

Меня пронзило сочувствием.

– Но ты до сих пор сжигаешь подношения. Ходишь к травникам. Трудишься повитухой.

Она посмотрела мне в глаза.

– Этого недостаточно.

Я не стала спрашивать, для чего недостаточно. Я помнила ту ночь в прошлом месяце, когда мы шагали домой с родов, в которых умерли и жена рыбака, и не появившийся ребенок. Тогда по лицу матушки текли слезы, а в голосе звенело горе. Можно было перепробовать много всего, чтобы спасти их, признавалась она, если бы не опасность прослыть еретичкой.

Мои мысли прервал ее вопрос:

– Каков из себя Маттеус?

Это застало меня врасплох.

– А что?

– Просто скажи.

Я вздохнула. Трудно было размышлять о чем-то, кроме того, что моя мать продумывает свое погребение. Я до сих пор была ошеломлена. И мысли о Маттеусе меня огорчали. С тех пор как мы повстречались возле мастерской, он ни разу не постучал в нашу дверь. Вероятно, отец запретил ему со мной видеться.

– Он добрый, – сказала я наконец. – Искренний.

Мать кивнула.

– Вот и мне так показалось. Он хороший. Как ты к нему относишься?

От ее вопроса у меня в горле встал комок.

– Мне не хочется об этом говорить.

Она внимательно всмотрелась в мое лицо, оценивая услышанное.

– Его мать приходила незадолго до того, как ты проснулась. Скоро его ученичество закончится. Мехтильда сказала, что он хочет просить твоей руки.

Эти слова выбили воздух у меня из груди. Потрясение показалось буквально ощутимым и почти невыносимым. Я, наверное, побледнела, будто привидение.

– Хаэльвайс, ты чего?

– Он что? – переспросила я наконец, поняв, что не дышу. Закрыла глаза и заставила себя глубоко вдохнуть. – Ты только что сказала, что Маттеус хочет на мне жениться?

Матушка ободряюще кивнула с радостным лицом.

– Он тебе нравится.

– Божьи зубы, да. Я не могу бросить о нем думать. Но их семья такая богатая. Я почти уверена, что после моей выходки на площади отец запретил ему со мной общаться. – Мой голос сорвался. – Да я настолько же плодородна, как земля у кожевника под бочкой. Если уж моя собственная душа гнушается моим телом, матушка… Я не смею и думать, что оно может понадобиться кому-то еще.

– О, Хаэльвайс… – Она взяла меня за руку и притянула к себе. – Ты прекрасна. Мехтильда говорит, что сын от тебя без ума. Она пытается убедить мужа разрешить вам брак по любви.

– Его отец никогда не согласится. Не теперь.

– Есть средство от твоих припадков, Хаэльвайс. Твоя бабушка… – Мать запнулась. Крепко задумалась, почти усомнилась. Наконец кивнула, что-то решив. – Принеси мне попить.

Когда я вернулась с колодца, она похлопала по топчану. Я налила ей воды и села рядом. Постель была теплой, колючее одеяло щекотало ноги. Матушка крепко обняла меня, положив подбородок мне на темечко.

– Я тебе когда-нибудь рассказывала сказку о золотом яблоке?

Я мотнула головой.

Матушка набрала воздуха в грудь.

– В давние времена жила женщина, чья дочь страдала лихорадкой. Девочка горела так сильно, что мать чуть не погибла, пока та была у нее в животе. Она горела так жарко, что родилась почти мертвой. Но мать все равно поднесла малышку к себе, чтобы покормить. И зарыдала от радости, когда та начала сосать грудь.

Матушка помолчала, глубоко вздохнув. Я опустила голову ей на плечо. Закрыла глаза, чувствуя сонливость и уют, как в прежние времена, когда меня маленькую держали на руках. Она обняла меня, притянула к себе. Ожидая развития истории, я вдыхала слабый запах аниса и слушала стук ее сердца.

– Пока девочка взрослела, – снова зазвучал наконец рассказ, – ее мать повсюду искала средства от этой лихорадки. Они советовались с каждым алхимиком, каждым чародеем и лекарем. Звали отшельника из лачуги у моря. Священника. Епископа. Ничего не помогало.

Матушка снова остановилась, чтобы отдышаться. Я поневоле задалась вопросом, не сочиняет ли она историю на ходу. Сюжет казался слишком похожим на ее попытки исцелить мои обмороки.

Снаружи заголосил торговец, расхваливая свой товар. В комнате вдруг повеяло прохладой. Я натянула на ноги шерстяное одеяло.

– В конце концов, – снова заговорила мать, – девочку вылечил не целитель. Она сама нашла спасение в растении, росшем прямо за их порогом. То давало крошечные золотые яблочки, которые сморщивались с наступлением зимы, наполняя воздух райским ароматом. В день, когда девочка съела одно из них, ее лихорадка прошла раз и навсегда.

Произнося эти последние три слова, она медленно и ровно повышала голос, словно вьючная лошадь, восходящая по каменистой тропе. Затем сглотнула, будто в горле у нее пересохло. Я протянула ей чашку.

– Ты хочешь сказать, что мы не там искали для меня исцеления? – спросила я. Она покачала головой и выпила воду. – Думаешь, нужное средство всегда было на виду?

– Я лишь говорю, что порой лекарство растет прямо за дверью, стоит только поискать.

– Что?

Она отставила чашку.

– Поди достань мне горшок с анисом. Я все хотела тебе кое-что отдать.

Мать хранила анисовое семя в чулане, чтобы делать зерновые лепешки, которые она ела после ужина. Я принесла ей горшок, шуршащий содержимым. Она сняла с него крышку и запустила руку в гущу семян. Воздух наполнился их ароматом, матушка что-то вынула – старый ключ – и покачала головой; ей было нужно нечто другое.

– Подержи-ка его. – Снова порывшись в горшке, она стряхнула семена с крошечной фигурки из черного камня. – Вот. – Протянула находку мне. – Раньше это принадлежало твоей бабушке.

Я изучающе вгляделась в фигурку. Это была резная каменная женщина с младенцем на руках, но никто бы не спутал ее с Пресвятой Богородицей. Я смотрела на обнаженную женщину-птицу с тяжелой грудью и широкими бедрами. И с причудливым лицом странной формы, увенчанным выступами по бокам. У нее были широко посаженные глаза, клюв и крылья.

– Что это?

– Амулет на удачу. Положи его в безопасное место. И ключ тоже. Я не знаю, от чего он, но тебе может пригодиться. Не позволяй ни отцу, ни кому-либо еще найти амулет. Они расскажут отцу Эмиху, и тот объявит тебя еретичкой.

Мать с самого моего детства внушала мне необходимость хранить ее веру в тайне. Я даже не рассказывала Маттеусу ни о подношениях, которые она сжигала, ни об услышанных от нее проклятиях, ни о заклинаниях, отгоняющих неудачу. Она не многое мне рассказывала, потому что не хотела подвергать меня опасности. Когда я была совсем маленькой, на улице забросали камнями француженку, проповедовавшую евангелие Марии Магдалины. А вера матери была гораздо более еретической.

Я внимательнее присмотрелась к фигурке, тщательно вырезанной из мягкого черного камня. Та казалась почти скользкой. Я заметила когтистые орлиные ноги. И трехпалые руки без больших пальцев. На ощупь она была странно теплой. Я с благоговением взглянула матушке в глаза.

– Ты все повторяла, что твоя богиня обитает в предметах, в потаенных силах кореньев и листьев…

– Хаэльвайс. Сегодня я нарушила данное твоему отцу обещание дюжиной способов. Пожалуйста, не проси меня сделать это еще раз.

Я вздохнула и закрыла рот.

– Все твердят об удовольствии от действа, – сказала вдруг мать, как бы захваченная иной, обособленной мыслью. – И в этом есть правда. Конечно же, есть. Но самое лучшее в нем – это дети, которых оно приносит. – Она обхватила мой подбородок рукой, поворачивая меня к себе.

Я кивнула, к горлу подступил комок.

– Ты подарила мне такую радость, представляешь?

Глава 4

Я спрятала ключ и фигурку матери-птицы в свой кошель, где отец их не нашел бы, и каждую ночь перед сном разглядывала амулет. Иногда, когда я оглаживала ее изгибы, черный камень нагревался у меня под пальцами, а воздух казался тяжелее обыкновенного. Она очаровывала, одновременно безобразная и прекрасная. Завораживала. От нее веяло миром из-за стены, в котором убеждения матушки принимались, а мои обмороки не посчитали бы свидетельством одержимости.

Каждый вечер я потирала каменные изгибы, шепча молитвы об исцелении матери. Не то чтобы эти молитвы что-то меняли. Иными ночами, лежа в своем чулане, я, признаюсь, едва не теряла веру. Я задавалась вопросом, а не похожи ли боги моего отца и матери на киндефрессера: не люди ли сочинили эти истории, чтобы влиять на других людей. Но каждый раз, когда меня охватывали сомнения, я вспоминала о завесе между мирами и о том, как чувствовала души, входившие в тела и покидавшие их. Некий потаенный мир проглядывал из-под мира, известного нам. Я его ощущала. Как ощущала силу женщины-птицы, обхватывая ее пальцами.

Шли недели, а Маттеус так и не постучал в мою дверь. Он, разумеется, не делал предложения. Мне уже казалось, что я просто дура, позволившая себе поверить в матушкину болтовню. Та наверняка лишь пыталась меня приободрить.

Должно быть, успели разойтись слухи о том, что я сопровождала рождение сына мельника вместо матери. С тех пор никто не приходил звать ее на роды. Чем холоднее становилась осень, тем больше и больше она спала. Порой у нее отказывали руки и ноги. Когда она просыпалась, ее голос порхал по дому: шепотом, слабым ветерком. Она часто теряла нить разговора, растерянно глядя перед собой.

Отец стал стуком башмаков. С каждым днем я все дольше ждала звона его хольпфеннига в банке. Он не говорил мне ни слова, когда приходил, хотя всегда выкладывал на стол принесенную еду. Свежевыловленного сига, которого я обжаривала на огне и ела кусками, затвердевший полукруг сыра.

Созревали осенние овощи. Я собирала морковь и капусту, порей и обычный лук и вымачивала их в рассоле. Равняла камешки на могилах своих братьев, если их сбивали животные.

Однажды октябрьским вечером в нашу дверь постучали. Мать, как обычно, спала. Она даже не шелохнулась. Когда я обнаружила на пороге Маттеуса, сердце у меня затрепетало. Мы еще не виделись со дня, в который матушка упомянула о его намерениях. Я поймала себя на том, что задаюсь вопросом, не пришел ли он делать предложение, и со стыдом отбросила эту мысль.

Зайдя в хижину, Маттеус обвел взглядом кукол на полках в передней комнате. Он никогда прежде не ступал в наш дом, хотя стучался так бесчисленное множество раз. На столе потрескивали лучины. Бусины у окна колыхались на легком ветру, отбрасывая на пол блики. В углу поводила носом крыса. Кыш, захотелось мне сказать. Поди в свою дыру!

– Как твоя матушка? – спросил Маттеус.

– Не очень хорошо.

Он вздохнул, вытаскивая из кошелька нитку деревянных бус.

– Отец не знает, что я здесь. Мне пришлось улизнуть, пока он ушел с поручением.

Я постаралась скрыть разочарование. Все это время мои сомнения были верны. Его отец не хотел, чтобы мы встречались. С чего наши матери решили, что тот примет меня в невестки?

– Мы с матушкой хотели кое-что тебе подарить, – продолжил Маттеус. Он вложил бусы мне в ладонь и, сомкнув ее, не сразу убрал руки. – Они называются четками. Герцог Церинген вручил нам несколько штук, и мы подумали, что тебе одни тоже могут пригодиться. По ним читают «Отче наш», снова и снова, и подсчитывают повторения. Герцог говорит, что Бога чаще трогают многократные молитвы.

От его прикосновения у меня закружилась голова. Я раскрыла пальцы. Посмотрела на красивые бусины – гладкие деревянные жемчужинки. Неестественно тяжелые.

– Ты точно готов их мне отдать?

– Увы, это своего рода прощальный подарок. Я должен сопровождать отца в поездке. Он говорит, мы не вернемся до Великого поста.

– Ох, – тихо отозвалась я. До него оставалось четыре месяца. – Куда вы отправляетесь?

– Герцог Церинген дает пир в Цюрихе. Он хочет, чтобы мы пошили новые наряды для всей его семьи. Крашенные кермесом, ярко-алые, расшитые орлами с их фамильного герба. – Он взял мои ладони в свои. – Когда мы вернемся, все будет по-другому. Обещаю. Я стану заходить чаще. Я поговорю о тебе с отцом во время этой поездки.

Меня захлестнуло стыдом. Я отдернула руки.

– И что ты скажешь? – Голос у меня задрожал. – Что вообще можно сказать?

Он посмотрел на меня глазами, полными боли.

– Правду, – ответил негромко. – Что ты мне дорога.

Я снова подумала о словах матери; о том, что он хотел на мне жениться. К горлу подступили непрошеные рыдания. Я проглотила их и отвела взгляд. Крыса наблюдала за нами из угла, поводя хвостом.

Маттеус продолжал смотреть мне в глаза.

– Мы с матерью пытались его убедить, но… – Он покачал головой. – Тебе ли не знать, какими бывают отцы.

Я заставила себя кивнуть.

Он привлек меня к себе и надолго задержал в объятии, крепко обхватив руками. Плечи у него стали такими широкими. Мне мучительно хотелось, чтобы он меня поцеловал.

– Поди отсюда, – сказала я, оттолкнув его, чтобы прекратить об этом думать.

Он, смеясь, убрал волосы у меня со лба. Увидел в моих глазах слезы и двинулся к выходу, не желая причинять мне больше боли.

– Я зайду, как только мы вернемся. Обещаю.

Едва за ним закрылась дверь, крыса метнулась обратно в нору.

Молельные четки оказались неожиданным утешением. Я хранила их в кошельке с амулетом матери-птицы, которую стала вынимать все реже и реже с течением времени. Может быть, потому что бусы подарил Маттеус. А может, потому что их не приходилось скрывать от отца. Днем четки были при мне, в любую свободную минуту я молилась за мать. И каждую ночь у себя в спальне тоже нашептывала «Отче наш», считая повторения на бусинах, пока не усну.

Однажды утром матушка чувствовала себя достаточно хорошо для беседы, и я рассказала ей о том, что приходил Маттеус.

– Как вы поговорили?

Я вздохнула. Мои беды стали бы для нее лишней ношей. Я попыталась придумать, как все объяснить, но не огорчить ее.

– Они с отцом едут в Цюрих. Герцог Церинген устраивает пир. Так что Маттеус не вернется до Великого поста.

– Он что-нибудь сказал о своих устремлениях на твой счет?

Я не ответила на ее взгляд, надеясь сменить предмет разговора.

– Что постарается повлиять на отца в эту поездку. Яснее будет по их возвращении.

Матушка задумчиво кивнула, теребя одеяло. Через мгновение подняла голову:

– Если его отец не даст благословения, можно обвенчаться и без священника.

Это мысль меня захватила.

– Как?

– Встать рука об руку и дать друг другу обет. Слова сами по себе имеют силу. – Мать обхватила мою ладонь своей и сжала пальцы. – Посмотри на меня, Хаэльвайс. Это важно.

Глаза у нее пылали так яро, что мне захотелось отвести взгляд.

– Их путь – не единственный, – сказала она. – Запомни.

Шли недели, состояние матушки ухудшалось. Лоб у нее горел. Она едва бормотала слова. Постоянно то мерзла, то кашляла от дыма, которым полнился дом из-за разведенного огня. К декабрю кожа у нее полностью пожелтела. Глаза, казалось, были готовы выскочить из черепа. Она отекала, щеки распухли. Не могла больше вставать с постели. К тому времени стало ясно, что боролась она определенно не с лихорадкой, бродившей в округе, потому что та либо отступала, либо убивала жертву за несколько дней. Я рьяно молилась о ее выздоровлении, перебирая четки по дюжине раз в день. Отец просил епископа прислать священника с благословением, но лихорадка подкосила такое множество горожан, что ко всем церковники не поспевали.

Одним утром я стояла у ее топчана, заламывая руки и не зная, что еще предпринять. Мать уже несколько часов не могла пошевелиться и с трудом дышала. На столике у постели поблескивало успокоительное снадобье, оставленное лекарем. Я вылила из склянки в два раза больше обычного и поднесла чашку к ее губам. Оно подействовало мгновенно. Матушка сразу же успокоилась. Опустила веки. Уснула.

Придя в себя, она снова смогла двигаться. И с улыбкой прочла своим странным шепотком детскую считалку:

– Пять, шесть, ведьма. Семь, восемь, доброй ночи.

Глаза у нее увлажнились и засияли, она погладила складку шерстяного одеяла и посмотрела на меня. Проворковала:

– Красавец. Только погляди! Такой красивый котеночек!

Что мне оставалось, кроме как тоже его гладить с разрывающимся сердцем?

Тем же вечером пришел еще один приступ паралича. Они, судя по всему, учащались. Матушкины глаза в страхе метались по комнате. Я снова споила ей зелье, и она уснула.

До ее следующего пробуждения прошли часы. Когда она очнулась, котенок вернулся. Я погладила его вместе с ней и спросила, какого он цвета. Синего, сказала матушка. Я подумала о том, как до странного много она смеется.

На закате она пожаловалась, что ей жарко, хотя в тот день выпал первый снег. К тому времени как стемнело, в доме стало настолько свежо, что огонь в передней комнате едва согревал ее спальню. Я его потушила, скинула с нее одеяло и отворила ставни, впуская холод. На небосклоне не было луны, только мешанина из звезд. Булыжники мостовой укрывала мелкая снежная пыль. Я намочила кусок ткани и положила матери на лоб. Та наконец уснула.

Когда она вновь открыла глаза, в них загорелся свет.

– Хаэльвайс, – прошептала матушка, с трудом выговаривая слова. – Я тебе кое-что оставляю.

Когда ее голос прервался, я в испуге потянулась к ее руке, думая, не налить ли новый глоток снадобья.

– У тебя есть дар, – прохрипела она. Открыла рот один раз, другой, будто рыба, отчаянно пытаясь договорить. Опустила взгляд себе на грудь. И через мгновение одними губами, медленно и осторожно повторила два слова: есть дар. Глаза у нее распахнулись. В тот же миг воздух в комнате загудел от знакомого напряжения. Завеса поднялась. У меня перехватило дыхание. Я стиснула ее пальцы.

– Матушка.

Но та лишь смотрела широко раскрытыми глазами на стропила. Во взоре застыл ужас, тонкие губы сжались в букву «о». Мгновение спустя ее рука в моей обмякла.

Нет. Слово само собой понеслось по кругу у меня в голове. Нет, нет, нет…

Я села на колени рядом с ней, крепко держа ее за руку и умоляя не бросать меня. Я чувствовала, как нечто убывает, чувствовала притяжение потустороннего мира. Глядя на рот матери, на ее грудь, я молилась о том, чтобы она сделала еще один вдох.

Росистая взвесь, излившаяся из ее горла, была серебристого оттенка, цвета воды – была шепотом ветерка. Она прошла сквозь меня, покидая этот мир, и я задрожала. Глаза затуманились слезами; напряжение в комнате рассеялось. Остались только холод, проникающий в окно, и тело моей матери на постели. Моя мать, но не она; ее тело, но не оно. Желтое лицо, стеклянные зеленые глаза, завитки седеющих волос.

Вскоре я перестала воспринимать тело перед собой, осознавая лишь воспоминания, повторявшиеся в мыслях. Я смотрела на все, что матушка когда-либо для меня делала, слышала песни, которые она пела, и сказки, которые рассказывала, видела всех алхимиков и целителей, которых она находила. Я вспоминала, как она учила меня определять приближение зимы по тому, что паук возвращался в свое логово, и читать смысл птичьих трелей во все времена года. Некоторое время спустя – не знаю, сколь долгое, – позади меня раздался звук. В дверях замер отец. Он зажег лучины в передней комнате. Я посмотрела на его темную фигуру, заслонившую свет, думая о том, сколько же он там простоял. Отец долго не двигался с места, опираясь рукой о дверной откос. Потом снял шапку и склонил голову.

Он знал. Внутри у меня разлилось облегчение. Говорить ему об этом самой было бы кошмарно. Через мгновение отец вошел, стуча по полу башмаками. Посмотрел на стропила и перекрестился. Губы у него зашевелились, он принялся читать молитву с непроницаемым выражением на лице. Не глядя мне в глаза. А потом вышел, захлопнув за собой входную дверь, и в мое сердце закралось мучительное чувство вины. Я вспомнила, что в его глазах в недуге матушки повинна я. В переднее окно было видно, как он быстро и целеустремленно уходит по улице к площади.

Я закрыла ставни и пошла в чулан полежать, дрожа от холода. Сунула четки и амулет птицы-матери в кошелек, чтобы больше на них не глядеть. Я знала, что должна воспринимать смерть матушки как часть Божьего замысла, но вместо этого чувствовала себя преданной. Сотни раз я прочла «Отче наш», и каждая из этих молитв звучала впустую. Бог моего отца оказался не лучше, чем богиня матушки, чей «счастливый» амулет, как я теперь поневоле думала, был не чем иным, как возвеличенной безделушкой.

Я не надеялась заснуть. Невозможно было перестать думать о теле матери в соседней комнате. И об ее последних словах о том, что она мне что-то оставляет, о том, что у меня есть дар. Все это не имело смысла. Я пролежала так долгие часы, но в конце концов сумела ускользнуть от себя в сновидение. Мне снилось, будто я готовлю, одну за другой бросая приправы в густой отвар, пахнущий луком и землей. Помешивая в котле, я догадалась, что это волшебное средство. Отнесла целый черпак матушке, которая в мире моего сна оставалась живой. Та выпила отвар и встала с постели.

Проснувшись, я не сразу поняла, что сон был ненастоящим. Я уставилась в потолок. Глаза защипало. Сердце застучало в ушах, и бесконечно тихий звук, шелест печали, вырывался у меня из горла.

Время в ту ночь превратилось в бесконечную ленту. Расплелось, обмоталось вокруг меня. Крепко связанная им с каждым мгновением, я едва могла дышать, лежа на соломе в темном чулане. Даже крысы в стенах как будто едва шуршали.

Миновали годы, или так мне казалось. Я стала вышагивать по передней комнате. Небо за окном было черным и безлунным. Звезды осыпались с него снегом. Я чуть не сошла с ума, прежде чем услышала стук башмаков отца и ощутила запах спиртного, окруженный которым тот нырнул под притолоку двери. Он не сказал мне ни слова, но я поняла, что могу спать, пока мы дома вдвоем.

Проснулась я только к полудню. В доме висел сладковатый аромат, словно от смеси какой-то пряности с хвоей. Сунув ноги в башмаки, я на цыпочках прокралась в заднюю комнату и обнаружила, что тело матушки исчезло. На топчане не было одеяла. С досок сняли даже тюфяк.

В передней комнате в кольце огня тлела солома. В доме стояла невыносимая жара, в воздухе висел густой чад. Отец сидел за столом в той же одежде, что и прошлой ночью, башмаки и ногти у него были в грязи. Пол покрывали лужи. На столе в кадильнице лекаря тлела одна плитка древесного угля. От него поднимался тонкий серый дымок, наполняя комнату тем сладким запахом. Отец молча кивнул, посмотрев на заднюю дверь. Я выглянула наружу и увидела, что снег в саду равномерно утоптан.

Вид этого снега, блестевшего на полуденном солнце, меня раздавил. Он похоронил ее без меня.

– Как ты мог? – спросила я надломленным голосом, вернувшись к нему.

Отец уставился на меня с отсутствующим лицом. Слишком оцепеневший, чтобы отвечать, осознала я. Мне хотелось спросить, нашел ли он священника или похоронил мать в одиночку. Потом я заметила, что в банке у двери не осталось ни одного хольпфеннига.

Все это время он копил на ее погребение.

Глава 5

Спустя три недели со смерти матушки, в канун Рождества, я стояла перед пустым чуланом, проклиная себя за то, что забываю кормить кур. Я не выходила к ним долгими неделями, а теперь отец попросил меня приготовить рождественский ужин. Было бы так просто выбраться в лес за южными воротами и подстрелить фазана; но тогда стражники обвинили бы меня в браконьерстве, попытайся я пронести добычу в город. Мать всегда тратила пфенниги, заработанные шитьем кукол, на покупку еды для праздничных дней. Мысль о том, чтобы продавать их без нее, разбивала мне сердце, но вероятность остаться в сочельник в одиночестве тоже терзала.

Недоделанные куклы таращились на меня с полок пустыми тряпичными кругами лиц. Они бы превратились в хобгоблинов, попытайся я их дошить; мне еще предстояло научиться пользоваться иглой и при этом не колоться. Но матушка завершила с дюжину кукол перед тем, как захворать. Выбрав с одной полки Пельцмертель, а с другой – принцессу с ажурной вуалью и положив их в сумку, я замерла у порога.

Совет лекаря оставаться дома зловещим эхом зазвучал у меня ушах. На крючке у двери висел матушкин плащ. Ярко-голубой, окрашенный в ее любимый цвет мастером, которого мы не видели много лет. Мать говорила, что в краситель добавлено несколько секретных составляющих, на удачу. Все остальные в городе носили одежду из более распространенного темно-синего полотна, сделанного красильщиком. Мне захотелось пойти в ее плаще – дома я иногда заворачивалась в него, просто чтобы окунуться в родной запах, – но голубой цвет бы меня выдавал.

А потому я зашла в чулан и взяла платок и свое потрепанное серое одеяло, которым можно было укрыть лицо, надев его, будто плащ с капюшоном. Меня воротило от того, каким я стала изгоем. Все, чего мне хотелось с самого детства, – это обычной жизни: мужа, детишек, которым можно было дарить объятия и рассказывать сказки, работы повитухой. Отныне все это казалось невозможным.

По пути на рынок у меня урчало в животе. В воздухе пахло выпечкой и леденцами. Дети на улицах играли в снежки. Торговцы зазывали покупателей, предлагая пряники и вино к празднику. Сияло солнце, заливая бледным холодным светом блестящий снег, такой белый, что у меня болели глаза. У рождественского вертепа перед собором толпились завсегдатаи рынка, слушая певчих, наряженных пастушками и поющих на языке церковников. Я тоже остановилась послушать, держась немного поодаль, чтобы никто не видел моего лица. Песня что-то во мне всколыхнула – смутное воспоминание о другом кануне Рождества, в который мы с родителями так же стояли и слушали похожий хор. Меня настолько охватило грустью, что я испуганно вздрогнула, когда песнопение кончилось и все стали расходиться. Пока толпа текла мимо, я стояла затаив дыхание и надеялась, что никто меня не узнает.

– Куклы! – наконец выкрикнула нараспев через силу, плотнее кутаясь в капюшон. – Куклы на продажу!

Несколько детей, которым явно наскучило представление, сразу же сгрудились вокруг. За ними подошли и их матери. Я распродала все почти мгновенно. Меня никто не раскусил. Покупая еду для праздничного ужина, я увидела, как мужчина, похожий на отца, гуляет под руку со светловолосой женщиной, похожей на вдову Фелисберту из церкви. Пара приблизилась – это действительно оказались они, – и я натянула на лицо изодранный капюшон. Шагающий мимо отец меня не заметил; лысая голова у него блестела на зимнем свету. Они со вдовой что-то попивали из своих кружек, а трое ее сынишек вприпрыжку следовали за ними, жуя пряники. Живот у меня скрутило от того, что отец способен был гулять с кем-то, кроме моей матери, и с чужими детьми. Я поспешила оттуда прочь, не выдержав этого зрелища, и принялась за собственный пряник, купленный в утешение.

На ступенях позади собора стояли две молодые женщины, наряженные в платья и платки. Под ногами танцевали голуби, хлопая крыльями.

– Что заставляет вас полагать, будто она способна излечить лихорадку? – спросила первая женщина у второй.

– Это святая целительница, – ответила вторая. – Я слышала, что она создает книгу о лечебных свойствах растений.

– Она ни за что не отправится в такой долгий путь. Вдоль всего Рейна.

– Однако же. Как по мне, весьма вероятно, что она смогла бы это совершить. Говорят, что через нее творит деяния Господь. К ней приходят видения. Она их записывает.

– Как будто бы весьма мужественная женщина.

Ее собеседница рассмеялась.

– Я слышала, что она возводит собственное аббатство. Крепость на реке, чтобы все нечистоты и отходы уплывали. Она исцелила женщину в Бингене от припадков.

Я чуть не подавилась пряником.

– О ком вы говорите?

Женщины повернулись ко мне.

– О матушке Хильдегарде, – отозвалась первая, глядя на меня.

Я только теперь сообразила, какие яркие у них наряды и как высокопарно они изъясняются на немецком. И заметила длинные, перевязанные лентами косы, которые матушка называла «трупными» из-за того, что их надставляли волосами мертвецов. Это были жены придворных. Первая заглянула под мой капюшон.

– Ты, случаем, не дочь повитухи?

– Та, что прокляла кожевника? – Вторая посмотрела на меня с прищуром. – Точно, она. А ну отойди!

Сердце забилось у меня в горле.

– Никого я не проклинала! – крикнула я, убегая прочь и грохоча башмаками по булыжникам. Я не останавливалась, пока вконец не запыхалась в переулке за скорняжной мастерской. Сгорбившись и хрипло вдыхая, стала себя бранить. Глупо было вовсе обращаться к тем женщинам. Отдышавшись, я вздрогнула. Воздух вокруг будто истончился. Не здесь, подумала я. Не сейчас…

Но именно так и случилось. Я ощутила притяжение. Душа покинула мою плоть.

Придя в себя, я поняла, что лежу на спине в слякоти, капюшон свалился у меня с лица. А мой обморок заметили сыновья скорняка.

– Тебе нельзя ходить по улицам, – усмехнулся младший, перегораживая переулок и складывая пальцы в такой же знак, как сестра мельника на площади. – Ты спустишь своего демона на кого-нибудь другого.

Я поднялась, чувствуя в животе бурлящий страх. Старший парень ухмыльнулся, пихая брата локтем и глядя на мой лиф. Я посмотрела вниз и увидела, что из-за прорехи на платье у меня обнажилась грудь, обнадеживающе подросшая. Я настолько погрузилась в свое горе, что даже не заметила собственного цветения. Я ощутила, что краснею, и прикрылась плащом.

Старший двинулся на меня, напрягая мышцы, как змея перед броском. Я метнулась в другую сторону, оттолкнув его младшего брата с дороги, так что тот поскользнулся и упал лицом в снег. Убегая из переулка, я успела заметить кровь, дивный красный бутон на снегу в том месте, где он ударился носом о камни.

В день Рождества отец сопровождал меня домой с церковной службы. Как только мы зашли в хижину и вымыли руки, я села за кухонный стол, чтобы нарезать все для ужина. Отец поначалу не заговаривал. Просто стоял у окна, наблюдая за мной, освещенный со спины зимним солнцем, от которого вокруг головы у него сиял слишком яркий ореол.

– Тебе скоро понадобится женская сорочка, – сказал он наконец, глядя, как я строгаю овощи. – Пора. Сколько тебе, шестнадцать?

Я смущенно кивнула.

Он выудил из кошелька несколько хольпфеннигов и выложил их на стол, потом достал из сумки мешочек с цукатами и опустил их рядом с монетами.

– Подумал, что надо купить чего-нибудь сладкого в честь Рождества.

Его внимательность меня удивила. Я заметила тени у него под глазами и уловила печаль в словах. Вся скорбь, таившаяся у меня внутри, теперь грозила выплеснуться наружу.

– Я так скучаю по матушке, – сказала я неожиданно. Голос у меня задрожал.

Отец вздохнул.

– Не отчаивайся, Хаэльвайс. Господу это неугодно.

– Прошло только три недели.

Он посмотрел на меня резким взглядом. Я отчаянно постаралась придумать безобидный предмет для разговора. Весь день за готовкой я мечтала о паломничестве в аббатство Хильдегарды.

– Что ты слышал о матушке Хильдегарде?

Отец с усмешкой покачал головой.

– Женщина? Возводит монастырь, исцеляет недуги, пишет священные книги? Не иначе как персонаж из любой сказки твоей матери.

– Я подумала, вдруг она может вылечить мои обмороки.

– Вполне, черт возьми, может. Говорят, что все остальное она умеет. Но Бинген очень далеко. Как тебе туда добираться?

У меня вырвался вздох. Не «как мне помочь тебе туда добраться», а «как бы ты сделала все сама».

– Это я еще продумываю.

Отец тоже вздохнул и пошел в чулан за лекарской кадильницей. Наполнил ее углем и порошком и поднес к огню. Когда он со стуком поставил ее на стол, из прорезанных крестов у нее по бокам потек знакомый душистый дымок.

– Что ты делаешь?

– Очищаю дом.

– От чего?

Отец нахмурился.

– От грехов твоей матери.

Я не поверила своим ушам. Неужели он винит матушку в ее болезни? Неужели думает, что Бог поразил ее за «грехи»? Я встряхнула головой, пытаясь выкинуть из ума эти мысли, но не смогла. Сердце переполнилось возмущением.

Отец смотрел в другую сторону, на дым, клубящийся над кадильницей и уходящий в отверстия под крышей.

Я подумала о том, как он обвинил в смерти матушки меня. Мне захотелось на него накричать.

– Пожалуйста, объясни мне, почему ты считаешь, будто я в ответе за недуг матери?

Он оторвал взгляд от дыма, явно витая мыслями где-то в другом месте. Через мгновение открыл рот, затем закрыл его, как будто в кои-то веки пытаясь взвесить свои слова.

– Мне тогда стоило сказать, что я виню ее в существовании твоего демона.

Я уставилась на него в ожидании объяснений.

Слова посыпались из него так, словно ему давно хотелось их произнести.

– Ты знаешь, как твоя мать воспитывалась глубоко в чаще леса к северу от города. Твоя бабка нашептывала злые заклинания. Когда мы впервые повстречались, в твоей матери была тьма, была дикость. После того как я позвал ее замуж, она поклялась все это забыть, но она была не из тех, кто держит свое слово. Все эти противоестественные средства, которыми она втихаря лечила твои припадки, все нечестивые слова, что бормотала себе под нос. Не думай, будто я их не слыхал. Когда я перестал делить с ней постель, она даже нарушила наши венчальные клятвы. – Он заколебался, глядя мне в лицо, и широко раскрыл глаза. – Матерь Божья! – прогремел на всю комнату. – Она тебе рассказала?

Я замотала головой. Мне не хотелось обманывать ее доверие.

– Я не знаю, о чем ты.

– Черт возьми, Хаэльвайс. – Было очевидно, что отец не поверил. Он схватил меня за руку через стол. Вспыхнул гневом, как это случалось всякий раз, когда я отказывалась делать то, что велено. Его пальцы стиснули мне запястье, выкручивая руку. – Не лги. Что она тебе сказала?

У меня выступили слезы. Я заставила себя застыть, считая прорези в кадильнице. Дым щекотал ноздри. Резкий, как аромат пряностей, но невероятно сладкий, он навевал воспоминания о запахах, которые я вдыхала на рынке еще девчонкой. Корица и анис, фенхель и шалфей. Что бы отец ни сжигал, это не было похоже ни на один из них и напоминало все одновременно.

– Что она ходила к ворожее за зельем.

Он отпустил мое запястье, до странного заметно расслабившись.

– И все?

У меня сдавило грудь. Я коротко кивнула.

– Клянусь.

Он с облегчением вздохнул, закрывая глаза. Чуть погодя снова заговорил, уже будничным голосом.

– Мне нужно тебе кое-что сказать. Помнишь Фелисберту? Из церкви?

Сердце застучало у меня в ушах. Фелисберта – так звали светловолосую женщину, которую я видела с ним на площади. Я кивнула, боясь, что понимаю, к чему все идет.

– Ее муж умер от лихорадки. У нее трое сыновей. Родня ее бросила. Отец Эмих призывает меня взять ее в жены.

В животе у меня что-то оборвалось. Дыхание перехватило. Я подумала о том, сколь многим ради него пожертвовала матушка.

Отец не смог посмотреть мне в глаза.

– Я бы позвал тебя к ней жить вместе со мной, но она боится твоего демона. Ей нужно думать о мальчиках.

Эти слова меня потрясли. Я всю жизнь терпела его изменчивое отношение к себе, но не думала, что отец окажется настолько жестоким. Он не только нашел замену моей матери, но и собрался бросить меня из-за того, что его новая жена не хотела видеть меня в своем доме? Ни одна девушка моего возраста не жила в одиночестве.

– Ты хоть задумывался о том, что это будет значить для меня?

– Я стану навещать тебя раз в неделю. Буду носить рыбу и сыр. Не велика разница с тем, как дела обстоят сейчас.

Я уставилась в стену, чувствуя подступающий к горлу комок, и просидела так весь рождественский ужин. Пока отец болтал о достоинствах Фелисберты, у меня на глаза набегали слезы. Я с трудом глотала куски рыбы и цукаты. И без конца думала о француженке, которую забили камнями на улице за проповедь евангелия Марии Магдалины. Если отец уйдет, а я снова потеряю сознание на площади, горожане сожгут меня на костре.

Рождественскую ночь я провела в каком-то оцепенении, пытаясь смириться с тем, что от меня отказались. И все лелеяла глупые желания: чтобы матушка оставалась в живых и могла меня утешить или чтобы Маттеус поспешил и вернулся домой.

На другой день отец приехал с Фелисбертой на повозке, запряженной старым седым ослом. Они забрали почти все – все наши стулья и сундуки, – оставив только глиняные кувшины в чулане, кухонный стол, мой тюфяк и матушкин сундук. Фелисберта попыталась взять и его, но, когда она присела и собралась в нем порыться, отец ее остановил.

– Это принадлежало матери Хаэльвайс, – сказал он ей с добродушной хрипотцой в голосе. – Оставь ей.

Слезы обожгли глаза. Сердце переполнилось. После всего, что он сделал, я по-прежнему тянулась к его любви, хотя – а может быть, потому что – понимала, какая это редкость. Когда они ушли, я заглянула в сундук, чтобы узнать, что отец захотел мне отдать. Сундук был заполнен матушкиными старыми льняными платьями и блузами, почти сплошь ее любимого голубого оттенка. У меня чуть не разорвалось сердце, когда я поднесла полотно к носу и вдохнула ее запах. Кроме одежды, там был платок, который она спрятала, потому что тот истрепался. Пара ношеных башмаков. А подо всем этим – деревянная коробочка с простым резным узором. Я ее достала и попыталась открыть, но поняла, что она заперта.

Шкатулка на замке? Я и не знала, что у нас такая была.

Ключ из горшка с анисом. Когда я повернула его в замке, тот щелкнул. Внутри я нашла потускневшее золотое ручное зеркальце, завернутое в синюю шелковую ткань; на ручке у него были вырезаны странные знаки и птицы. Я с трепетом вспомнила рассказ сапожника о том, что он видел такое у королевы. Откуда зеркало взялось у матушки? Как она заполучила нечто столь дорогое?

Развернув полотно целиком, я увидела, что стекло у него разбито.

На следующей неделе озеро начало замерзать, лужи у причалов покрылись тонкими белыми чешуйками льда. Прошлой зимой мне нравилось топтать их на ежедневных прогулках. Но после столкновения с сынками скорняка я покидала хижину неохотно. Большая часть моих дней проходила в огороде за попытками придумывать блюда из тех немногочисленных продуктов, что у меня были. Несколько раз, заслышав над каменной стеной гнусную песню сорокопута, я подбиралась поближе и подстреливала птиц, но те, по правде говоря, были слишком мелкими и в пищу не годились.

Время от времени я доставала разбитое ручное зеркальце и гадала, сколь многого не знаю о своей матери. И мечтала о путешествии в аббатство Хильдегарды. Если бы Маттеус убедил своего отца позволить нам пожениться, их семья могла бы потянуть мою дорогу туда за исцелением. Отправляясь-таки на рынок, я всякий раз выбирала наименее многолюдные улицы и часто перепроверяла, скрывает ли мое лицо самодельный капюшон. Улицы со скорняжной мастерской я избегала, вместо этого выбирая улицу с портняжной. Увидев внутри отца Маттеуса, я бы поняла, что и тот вернулся из Цюриха. Но в мастерской всегда была только его мать. Ночами мне снилось, будто он приезжает домой и стучит в мою дверь с радостной новостью: отец дает ему согласие на брак по любви. И в тот же миг все мои невзгоды испаряются навсегда, то есть до следующего пробуждения.

Поначалу отец держал слово и раз в неделю приходил на обед. Мы делили принесенную им еду, пахучий сыр и соленую рыбу. Но со временем он начал забывать. Иногда забывал сыр, иногда – рыбу. Однажды, за несколько недель до Великого поста, он явился с пустыми руками и ушел, потому что мне нечего было приготовить. Я поняла, что мне придется самой приносить еду, если я хочу с ним обедать.

На следующий день, закутавшись в свое одеяло-накидку, я продала еще одну готовую куклу, чтобы купить припасов. Выбирая муку, я приметила новое лицо, городского глашатая, которого никогда прежде не видела. Рослый мужчина с румяным лицом и слишком громким голосом ходил от одной горстки покупателей к другой со свитком в руках. Подойдя к очередному скоплению людей, он заговаривал с ними с оживленным видом, сверкая глазами, – слишком далеко, чтобы я слышала слова. Каждый раз как он заканчивал свою речь, происходил обмен: я видела, что одна женщина отдала ему винный бурдюк, а другая подарила поцелуй. После этого он понижал голос. От последующих слов женщины ахали, и глашатай двигался дальше. Когда он приблизился ко мне, от выражения на его лице у меня свело живот. Я забрала покупки, собираясь уйти.

– Куда ты так спешишь? – пробубнил мужчина, шагая за мной по улице, ведущей от площади. От его дыхания пахло вином. – Неужто не хочешь услышать новости от его императорского и королевского величества? Официальный указ я зачитаю завтра, но ты можешь узнать все прямо сейчас, если заслужишь мою благосклонность…

– У меня ничего для вас нет.

– Речь о принцессе.

Внутри меня что-то щелкнуло. Продажа кукол изматывала; к этому мгновению мое терпение иссякло.

– Оставьте меня в покое.

Лицо у него стало жестче. Он схватил меня за руку и рывком затащил в переулок, выкрутив мое предплечье. Я слишком поздно осознала ошибку. Глашатай собирался получить желаемое, так или иначе. Когда он прижал меня к стене, я зацепилась взглядом за печать на его свитке: золотой щит с изображением черных львов. Знак короля. Пока мужчина меня целовал, я с закрытыми глазами желала, чтобы моя душа оставила тело.

– Вот так это работает, – ухмыльнулся тот. – Любезность в обмен на сведения. Поняла?

Я кивнула, глядя на него. Он отпустил мою руку. Прорычал:

– Принцесса Фредерика сбежала из замка. И направилась в эти края. Если ты ее заметишь, король Фредерик велит немедленно об этом сообщить под страхом смерти.

Глава 6

Последние несколько недель перед Великим постом принесли сплошные горести. Я голодала. Страдала от одиночества. Боялась выходить из дому. Но мне нужно было продавать матушкиных кукол, чтобы покупать еду, покуда не созреют весенние овощи, так что я все-таки выходила и пробиралась на рынок в своем рваном одеяле-плаще. Пачкала себе лицо и одежду, чтобы не привлекать холостяков и казаться им нищенкой или того похуже. Довольно скоро я обнаружила, что такая личина дарит свободу. Как только распродавались все принесенные куклы, меня больше никто не замечал. Ни дворяне, ни купцы, ни даже детишки, игравшие на улицах.

К Пепельной среде на матушкиных полках остались только Гютель и несколько недошитых кукол, которых никто бы не взял. Девочки без нарядов, шуты без рук, принцессы с пустыми лицами и недоделанными коронами. Я бы их обезобразила, если бы попыталась смастерить все недостающее сама. Как только начало светать, я забрала волосы назад, накинула одеяло и выбежала посмотреть, не вернулся ли Маттеус из Цюриха. Весна еще не успела прогнать зимнюю стужу из ранних утренних часов. Даже в одеяле было холодно.

Когда я свернула на его улицу, у меня затрепетало сердце. Как я надеялась, что он окажется дома. Мы так давно не виделись. У него могли быть добрые вести о решении отца. Их дом возвышался над мастерской, пронзая серое небо острой крышей. Глядя на него, я не могла не представлять, каково было бы поселиться там вместе с Маттеусом. Их жилище не было каменным, как у дворян, но смотрелось по-своему величественно. Перекладины, соломенная крыша. Шесть больших окон, лестница и два этажа.

Когда я подошла ближе, о мои ноги с мурлыканьем потерся рыжий котяра, которого мы спасли совсем маленьким, – с той поры он стал громадным и лишился уха в уличной драке. Я рассеянно его погладила, подобрала камешек и бросила тот в окно спальни на втором этаже, которую Маттеус делил с братьями. Камешек стукнулся о ставни. Воздух вырывался у меня изо рта отчаянными стынущими облачками.

Хс-с-ст.

Еще мгновение ничего не происходило, кроме того, что на нос мне свалился мокрый снег. Затем ставни открылись, и показался Маттеус в ночном колпаке. В моей душе словно разлился бальзам. Нахлынуло облегчение. Дыхание перехватило.

– Хаэльвайс? Это ты?

Я постаралась справиться с чувствами.

– Можешь спуститься?

– Конечно.

Рядом с ним появились три лица поменьше. Я услышала возражения его братишек, которым Маттеус велел вернуться в постель.

Когда он открыл дверь, у меня что-то затрепетало в животе. Он был таким высоким перед отбытием в Цюрих? Неужели я успела запамятовать, насколько он красив? Даже в ночной рубашке, со взъерошенными каштановыми волосами, падающими на глаза из-под колпака, он оказался поразительно хорош. От его улыбки мои надежды воспарили. Как я по нему скучала.

– Не сразу понял, что это ты, – кивнул Маттеус на мою одежду.

Я посмотрела вниз.

– Не хотела, чтобы меня узнали.

– Мне очень жаль твою матушку, – сказал он. Притянул меня к себе со взором, полным печали. – Я узнал от своей прошлой ночью.

В его объятиях мое горе всплыло оттуда, где все это время поджидало своего часа. Глаза обожгло слезами, и я почувствовала, что сжимаюсь у него в руках. Я хотела, чтобы он держал меня так вечно.

– Мне очень жаль, – прошептал он, отстраняясь, чтобы на меня посмотреть. – Я знаю, как вы были близки. Я тоже буду скучать по ней.

Я не знала, что и ответить. В горле у меня встал ком. Я вытерла лицо одеялом, внезапно заметив, что нос у меня течет.

– Когда ты вернулся?

– Только вчера.

– Прости, что разбудила, – сказала я, стараясь не выдавать отчаяние. – Куры все улетели. Я забывала их кормить. Мне нужна помощь, нужно дошить остатки матушкиных кукол, чтобы продать их и купить еды.

– Твой отец не может вас обеспечить?

– Он женился на вдове Фелисберте.

Глаза Маттеуса расширились от гнева.

– Женился… так скоро?

– Ага, – сухо подтвердила я, вновь переживая собственный гнев на отца. – Матушка умерла в декабре. Он перебрался на другой день после Рождества. Я живу одна, продаю кукол ради денег.

– Он не позвал тебя жить с собой?

Я покачала головой, крепко сжимая губы.

Сочувствие на лице Маттеуса стало невыносимым. Внезапно осознав, какой жалкой должна сейчас казаться, я вздернула подбородок.

– Да и позови он, я бы не пошла.

Тот покачал головой.

– Пойду скажу отцу.

Как только он ушел в дом, я тщательно вытерла лицо одеялом. Разгладила полотно, жалея, что не пришла в чем-нибудь поприличнее. Я так привыкла выходить из хижины в таком виде, что не подумала о том, какой предстану перед Маттеусом.

Пока я ждала его возвращения, на улице заметно рассвело. Я стала думать о том, что Маттеус обещал зайти, как только приедет. То, что он медлил и не навестил меня сразу по прибытии, не предвещало ничего хорошего. Если бы он договорился с отцом, разве не пришел бы сразу рассказать мне? К тому мгновению как Маттеус появился на пороге, мое сердце преисполнилось ужасом.

Он сменил одежду на повседневную, накинул верхнюю рубаху и воткнул в плащ иголку. Прочесть выражение его лица было трудно.

– Прости, что так долго. Еле убедил дать мне выходной.

Сердце у меня дрогнуло. Я открыла рот, собираясь спросить, обсуждал ли он все с отцом, но решила, что не готова. Нежелание его родителя отпускать Маттеуса мне на помощь этим утром тоже казалось дурным знаком.

Мы двинулись обратно к моему дому, звук наших шагов эхом разносился по почти пустынной улице. Изо всех горожан нам повстречалась только одна женщина, опорожнявшая ночной горшок.

– Извини, что не пришел к тебе вчера, – заговорил Маттеус. – Я хотел, но отец настоял, чтобы я сначала навестил кое-кого еще.

– Кого?

– Фебу Кюренбергерскую.

Я знала, кто такие Кюренбергеры. Им принадлежали поместья в предгорных северных лесах и красивый летний домик на берегу озера.

– Ей нужна было снять мерки?

Маттеус тяжело вздохнул.

– Увы, нет.

– Так почему отец хотел, чтобы вы повидались?

Он выглядел огорченным. У меня от ужаса свело живот. Я должна была спросить. Я не могла больше ждать.

– Маттеус. Ты говорил с отцом?

– Хаэльвайс…

– О чем ты не рассказываешь?

Он не смог взглянуть мне в глаза.

– Разговор не задался.

Примерно такого ответа я и ожидала, но, будучи сказанными вслух, его слова меня раздавили.

– Я работаю над этим, – быстро добавил Маттеус. – Клянусь…

Мысли у меня заметались. Все эти мои надежды, все молитвы. К горлу подступила дурнота.

– Хаэльвайс, я серьезно. Я пытаюсь до него достучаться. И мать на моей стороне.

Он посмотрел прямо на меня. Я глубоко вдохнула.

– Спасибо, что сказал.

Несколько долгих мгновений мы оба молчали. Над мостовой разносилось эхо наших шагов.

– Я по тебе скучал, – проговорил Маттеус наконец.

Лицо у меня, должно быть, сделалось несчастным. В следующее мгновение он сменил тему.

– Слыхала о свадьбе княжны Урсильды?

– Нет, – призналась я, изо всех сил стараясь отвечать ровным голосом.

– Ее отец наконец убедил кого-то из князей на ней жениться, – продолжил Маттеус. – Венчание на следующей неделе. Отец вчера закончил ее платье. Все не мог нашутиться о том, что стоит пришить к рукавам волчий мех в пару к наряду ее братца.

Маттеус продолжал болтать о свадьбе, и в конце концов я снова обрела способность вслушиваться. На церемонии должен был присутствовать король Фредерик, он заказал платье для своей беглой дочери на случай, если та появится. Очевидно, принцесса и княжна дружили, а Фредерика была обручена с братом Урсильды, князем Ульрихом, до того как сбежала.

Это привлекло мое внимание. Я замерла как вкопанная. Князь Ульрих, с волчьей шкурой?

– Неудивительно, что Фредерика удрала!

Маттеус кивнул.

– Знаю.

– Зачем ему обещать дочку Ульриху?

Он вздохнул.

– Могу только предполагать, что король не верит историям.

Когда мы пришли в хижину, я развела огонь и выложила на стол обрезки ткани, скопленные матушкой, и всех недоделанных кукол. Лысых князей и принцесс с пустыми ногами, полуголых герцогов без всего, кроме жалких накидочек. Мы придумали облики для семерых из них и сели мастерить платья и штаны и вшивать пряжу в макушки. Я все кололась иглой и чертыхалась. Когда это случилось в третий раз, Маттеус остановил меня, опустив ладонь на мое запястье.

– Хаэльвайс, не откажешь мне в просьбе?

Я взглянула на него с надеждой. Кожу покалывало там, где наши руки соприкоснулись. Судя по глазам, он тоже это ощутил. С изумленным выражением открыл рот, потом закрыл. Все мысли явно читались у него на лице. Он желал меня, и еще: его ошеломила сила собственного желания. Я взяла его пальцы в свои и крепко сжала, улыбаясь ему и молясь, чтобы просьба как-то касалась нас.

Но когда Маттеус опустил глаза и взглянул на это, что-то в нем изменилось.

– Отдай мне иглу, – сказал он, отнимая руку со смирением на лице. У меня с губ сорвался несогласный стон. – Тебе не дается шитье, – рассмеялся он, сосредоточиваясь на деле. – Лучше расскажи мне историю.

Я отвернулась, чтобы он не заметил мое разочарование. Ты запросто позабавишь его, мелькнуло в голове, ты в этом хороша. Оставалось сосредоточиться и понять, какую историю выбрать. Я помнила, что Маттеусу нравится слушать о настоящей знати, об исцелениях недугов и о восстановленной справедливости. Но горечь отравила мои мысли. Мне шли на ум только безвкусные байки, которые ему точно не пришлись бы по душе. Вспоминались скандальные истории с дурными развязками. У меня не было настроения ему угождать.

Уступив собственным пожеланиям, я ухмыльнулась и начала рассказ.

– Древние предания гласят, что жила однажды прекрасная юная королева, у которой не рождались дети. Она долгие годы делила постель с мужем каждую ночь, но живот у нее так и не рос.

Маттеус моргнул от упоминания соития и застыл, не закончив продевать нитку в иголку.

Я наклонилась ближе к нему, так, что наши плечи почти соприкоснулись, вскинула брови и продолжила шепотом:

– Королева пила травяные отвары дворцового целителя. Она молилась. Она перепробовала все травы, что ей давали придворные монахи, и все уловки, что советовали повитухи, но живот у нее так и оставался плоским, будто доска. В конце концов из сплетен она узнала, что король будет добиваться расторжения брака. Она послала за ведьмой из леса, знавшей потаенные свойства растений. Королева втайне попросила у той зелье, что помогло бы ей понести ребенка. «Жизнь может быть слеплена только из жизни, – сказала ей ведьма скрипучим голосом. – И у этого будет цена».

Маттеус сел совершенно прямо. Части меня было стыдно. Я понимала, что делала. Пользуясь языком собственного тела, я напоминала ему об испытанных чувствах. Намеренно пыталась вывести его из равновесия, выбрав волнующую историю. И все же я не могла заставить себя прекратить. В глубине души у меня плескалась злоба от того, что Маттеус не смог противостоять отцу, пытавшемуся нас разлучить.

– Королеве было все равно, – вызывающе сказала я. – Она была готова променять на ребенка что угодно. Ведьма дала ей сверхъестественной силы снадобье. Той ночью королева не давала супругу спать долгими часами.

К этому мгновению Маттеус совсем оцепенел, а лицо у него раскраснелось. Часть меня наслаждалась зрелищем.

– Следующей зимой у нее знатно вырос живот. Она смеялась и пела. Ей все время было жарко, какая бы стужа ни стояла. Чем ближе становился важный день, тем хуже ей спалось. Ночами напролет она вышивала крошечные платья, сидя на подоконнике у открытого окна и глядя на улицу. Однажды во время шитья королева укололась. Алая капля упала на снег. Кровь просочилась в землю, и на этом месте вырос цветок. Ярко-красная, бесконечно ужасающая роза.

Маттеус смотрел на меня с недоумением, озадаченный развитием истории, но я видела, что он поневоле находит ее занимательной. На лице у него блуждала слабая улыбка. Я обратилась к его увлеченности – к той потаенной части его души, что любила истории сами по себе, – и говорила напрямую с ней.

– Из лепестков этой розы появилась фея. – Мой рассказ двинулся дальше. Голос у меня стал громче. – Злая нимфа с волосами цвета ночи и кожей цвета снега. Вместо прически у нее был клубок черных колючек, а губы горели краснотой крови. Она пропела жуткую песнь:

«Из жизни жизнь! Мне имя Белоснежка.

Твое дитя протянет лишь три дня,

коли не дашь и ей ты имя то же».

Маттуес отложил иглу, словно потрясенный угрозой феи. Выругался:

– Гром и молния! И что королева сделала?

Я улыбнулась, торжествуя, что история его захватила.

– Она закричала. Фрейлины помчались к ней со всех ног. Но к тому времени, как они прибежали, фея исчезла, осталась только роза. Босиком, в помрачении, в ночной сорочке королева метнулась на улицу, чтобы сорвать цветок. Только вот пока она добралась туда, роза тоже пропала. Вернувшись в свою комнату – со снегом на пальцах ног и со сбитым дыханием, королева почувствовала первые схватки. Ее роды длились три ночи, прежде чем повитуха наконец сказала ей тужиться.

Маттеус наклонился вперед, ожидая продолжения. Я улыбнулась ему, гордая тем, что мой рассказ его настолько поглотил.

– Королева так измучилась, пока дитя рождалось на свет, что ей казалось, будто она не в силах больше жить. Когда долгожданная дочь оказалась у нее на руках и королева увидела все ее странности – белую кожу, красные губы, черные волосы, ей стало ясно, что именно произошло: она променяла свою жизнь на жизнь этой девочки. Королева прижала малышку к груди, чтобы покормить, и глаза у нее наполнились слезами.

Маттеус в ужасе уставился на меня. Я подняла палец.

– Она позвала короля и сказала, что нужно немедленно назвать ребенка. И настояла на имени Белоснежка, чтобы ее жертва не оказалась напрасной. Затем – с разрывающимся сердцем – королева потеряла сознание. На следующий день она умерла.

Маттеус выронил куклу, над которой работал.

Я выждала подобающее время, прежде чем продолжать. Этому научила меня матушка, научил лекарь епископа. Смерть значительна и важна. Она требует молчания.

– Король тяжело переживал смерть супруги. Горе его ослабило. Через месяц он повторно женился. Его новая невеста, Златокосица, была могущественной ведьмой, и он попался в ее сети, ослепленный скорбью. Та носила при себе золоченое ручное зеркальце, что могло показывать ей все королевство. И ходила в волшебной желтой шали, сплетенной из ее собственных волос.

Я округлила глаза, подыгрывая заметной тревоге Маттеуса, услышавшего о противоестественном колдовстве новой королевы. Всякая хорошая история нуждалась в каком-нибудь злодее, а я до сих пор злилась на Фелисберту. И не видела причин не сделать злодейку из мачехи.

– Когда Белоснежка начала расти и хорошеть, стареющая Златокосица стала ей завидовать. Ее губы алели. Щеки цвели розовыми лепестками. Дочь напоминала королю его покойную жену, по которой он будто бы до сих пор горевал. Когда девочке исполнилось двенадцать, Златокосица убедила мужа пообещать ее нечестивому князю. Король и не ведал, что тот в каждое полнолуние обращается волком.

Я немного помолчала; меня обуревали чувства, я погрузилась в историю и начала сопереживать ее героям. Скорбящему королю. Дочери-фее. На миг я даже почти посочувствовала королеве.

– Белоснежка бежала из замка верхом на коне, черные волосы развевались у нее за спиной. Король попросил супругу воспользоваться зеркальцем, чтобы ее отыскать. Но королева солгала, сказав, что в нем сплошной туман. На самом деле она видела Белоснежку: невинная девочка лежала на поляне и крепко спала. Когда король удалился в свои покои, Златокосица закрыла глаза и стала нашептывать заклинание, от которого ночных птиц в округе настиг голод. Жестокая королева наблюдала через чудо-зеркало, как из лесов слетаются кваквы и совы. Те окружали Белоснежку, рассаживаясь на ветвях ближайших деревьев. Королева продолжала читать заклинание, так что на поляне оказались сотни птиц. И не замолкала, пока Белоснежку не заклевали насмерть.

Маттеус охнул.

– Вот и все, – добавила я ровным голосом. – Это конец.

Маттеус помолчал, выпрямляя спину. Взял куклу, которую дошивал, и уставился на нее, будто на нечто незнакомое. Долгое время он не заговаривал, рассматривая поделку. А потом вернулся к шитью и задумчивым голосом произнес:

– Можешь назвать меня дураком. Не знаю. Только дурак будет ждать, что в жизни все сложится хорошо. Но я предпочитаю сказки, которые дарят надежду.

Глава 7

После этого Маттеус долго не приходил в мою хижину. Из-за своего ли отца или моей сказки, я не знала. Страдая от одиночества без него, я глубоко сожалела, что озлобленность взяла надо мной верх. И без конца вертела историю в голове, представляя, как рассказываю все по-другому.

Той весной, пока расцветал матушкин сад, мне постоянно хотелось плакать. Каждый раз, когда из-под земли показывался новый стебелек, разум наполнялся воспоминаниями о том, как я сидела рядом с ней на коленях и училась сажать семена или различать ростки. У каждого молодого побега было название, которое я узнала от нее. Эндивий и шпинат, капуста и спаржа. Порой я слышала мелодию ее голоса, называвшего имена растений, пронизанного материнской любовью к дочери, и сердце у меня разрывалось. А иной раз вид новорожденных кустиков зелени приводил меня в ярость. Как они смеют разрастаться – такие стойкие и уверенные, когда того, кто их посадил, вырвали из земли?

За этими предателями вскоре восстали и цветы. Бутон за бутоном изящной синей примулы, потом соцветия турнепса и воздушная желтая манжетка. Повсюду появились новые кустики, будто перекопанная почва вдохновила старые семена прорасти. Репа и пастернак подобрались вплотную к стене. Каждое утро я стояла над ними, закутавшись в свой рваный наряд, и гадала, где отец упокоил тело матери. Лежит ли ее голова под шпинатом или первоцветами? Над пальцами ног ли распускаются лилии?

Однажды утром во время прополки я заметила среди них новый незнакомый росток, имени которого матушка никогда мне не говорила. Зеленый стебелек извивался над землей, увенчанный единственным пурпурным бутоном. Спустя несколько недель рядом с ним появился второй такой же. Еще через неделю их стало больше. К маю по задней части сада было разбросано уже несколько десятков таких растений. Странных кустов с листьями, похожими на салатные, и с букетиками крошечных лиловых бутонов в середине. Воришки света, назвала бы их мать. Сорняки. Я не могла заставить себя их выдернуть.

К концу лета они оказались повсюду, крепкие капустообразные пучки огромных листьев, высотой в фут и шириной в три. На каждом из них там, где прежде гнездились цветы, вызрели мелкие орехоподобные зеленые плоды, каких я никогда раньше не встречала. Шли недели, и ягоды становились крупнее, постепенно желтея.

Произошедшее после не должно было оказаться такой уж неожиданностью. Маттеус родился на год с лишним раньше меня, ему исполнялось восемнадцать, и его ученичество подходило к концу. Я не видела его многие месяцы. Фебе Кюренбергерской было двадцать один или двадцать два. Если бы отец не выдал ее замуж в скорейшее время, стало бы слишком поздно. Когда священник упомянул обручение Маттеуса с Фебой во время объявления грядущих венчаний, я стояла на своем обычном месте за решеткой в задней части церкви, рядом с нищим, часто просившим милостыню на ступенях собора, – чтобы случайно не оказаться на скамье возле тех, кто мог меня узнать. Как только священник произнес «Маттеус, сын Генриха-портного», меня поразила сильнейшая головная боль, что со мной когда-либо случалась.

Я вцепилась в перила побелевшими пальцами. Нищий посмотрел мне в глаза.

– Свадьба, – выдохнул он. – Вот что погонит тебя прочь.

– Прочь? – прошептала я. – Куда же мне идти?

Тот не ответил.

Священник продолжал монотонно бубнить. Церковь вокруг меня поплыла. Меня замутило, будто телу хотелось отторгнуть то, что услышали уши. Успокойся, сказала я себе. Само собой, Маттеус женится на девице Кюренбергеров. Думаешь, ты могла как-то очаровать его своими нетопырьими глазками и ослепительным остроумием? Как он вообще должен был убеждать отца позволить ему жениться на тебе?

Я все же сумела достоять службу. А после увидела, как Маттеус уходит с Фебой; пшеничные косы у нее обвивали голову, будто корона. На ней было дорогое зеленое платье, облегавшее бедра. Ее женское начало гораздо очевиднее бросалось в глаза, чем мое. Никого доселе я не ненавидела так сильно.

Вернувшись домой из церкви, я до конца дня не могла есть. Не могла спать. Существует предельное число утрат, которые способен вынести один человек; я уже стерпела больше своей доли. Казалось несправедливым, что мир забрал и Маттеуса тоже. Боги словно проверяли меня, пытаясь узнать, каков же мой предел.

На следующее утро, изможденная, я вышла в сад за домом, чтобы попытаться примириться с произошедшим. Я собиралась посидеть на сломанной скамейке и помолиться. Надеялась, что снаружи среди растений, лозы и камней смогу успокоиться; но вместо этого меня преследовали мысли о матери. Сидя на этой скамейке, я вспоминала весенний денек, в который мы рыхлили землю под посадки, а семейство малиновок выбралось из гнезда, свитого в стене сада. Птицы слетали вниз, насвистывая и бормоча свои трельки, обшаривали разрытую почву в поисках червяков. Одна из них села на юбку к матушке, и та звонко рассмеялась.

Осмотрев садовую ограду теперь, я увидела, что гнездо давно пропало и малиновок нигде не видно. Наш сад никогда не был ни обильным, ни тщательно обихоженным, но я совсем его запустила в это лето, первое лето без матушки, которая о нем заботилась. Каменная стена поросла мхом и плющом, несколько булыжников выпало. Дерн, который мы каждый год заталкивали в щели между камнями, весь размыло, и через открывшиеся дыры виднелись причалы позади дома. Мне пришло в голову, что без моего вмешательства пройдет всего несколько лет, прежде чем стена поддастся разрушительному действию времени. Судя по всему, ничто в мире не могло избежать подобной участи.

Предаваясь этим размышлениям, я услышала приглушенный звук: голос, зовущий меня по имени.

– Кто там? – крикнула я через стену.

– Маттеус.

В груди у меня все сжалось. В нашу последнюю встречу на мне было рваное одеяло. И вот она я, снова в полном беспорядке, волосы всклокочены, башмаки в грязи. Я попыталась придумать повод его прогнать, но не смогла. И вернувшись в дом, чуть приоткрыла входную дверь. Маттеус застыл по ту сторону порога, глядя на меня серыми глазами из-под прядей темных волос. Такой красивый, что мне захотелось прыгнуть в озеро.

– Я пришел объяснить причины своего обручения.

– Ты мне ничего не должен.

Он заглянул в дверную щель с умоляющим выражением на лице.

– Все это устроил отец.

Я прищурилась.

– Какая она? Твоя суженая.

– У Фебы ужасный характер и жестокий смех. Она беременна чужим ребенком.

– Она что?

Я открыла дверь. Маттеус шагнул в переднюю комнату.

– Она была обручена с другим мужчиной, но тот сбежал. Ее отец сделал предложение, от которого мой не смог отказаться. Звание. Дом на берегу озера. Благосклонность князя-епископа.

Я покачала головой.

– Чужой ребенок?

– Я этого не хочу. – Он откинул волосы с лица, совершенно не осознавая, насколько прекрасен. – На ее месте должна быть ты.

Если и существовала одна-единственная вещь, которой можно было меня покорить, он ее сказал.

Я глубоко вдохнула. Глядя друг на друга, мы вдруг осознали лежавшее между нами расстояние. Он взял мою руку и сжал ее, а потом подошел так близко, чтобы я увидела зеленые искорки у него в глазах.

– Когда отец потребовал от меня ухаживаний за Фебой, я пришел в ярость. Но он сказал, что отречется от меня, вообще запретит мне работать портным, если я со всем не смирюсь.

Слышать такие слова теперь, когда он уже обручился с другой, было пыткой.

– Зачем ты мне это рассказываешь?

Долгое мгновение он молчал.

– Хочешь, чтобы я ответил?

Я едва могла на него смотреть, так болела душа.

– Что бы там ни было, да.

В комнате повисла тишина. Наконец, глядя себе под ноги, Маттеус заговорил хриплым от переживаний голосом:

– Мне придется жениться на ней, но хочу я тебя.

Поначалу я даже не поняла, что он имеет в виду. Маттеус украдкой поднял глаза с очевидным смущением на лице. Продолжил:

– Я ужасно по тебе скучал. Я знаю, что отцовские намерения тебя ранят, но не могу представить свою жизнь без тебя. Отец говорит, мы сможем тебя обеспечить. В Цюрихе есть лекарь, который полагает, что сумеет исцелить твои приступы.

Обеспечить меня? Лекарь в Цюрихе…

Я вдруг осознала смысл этого предложения. Он хочет, чтобы я стала его любовницей. Меня будто окатили ведром холодной воды.

– Что?

– Отец сказал, что ему безразличны наши дела, лишь бы я женился на Фебе. Он даже обсуждал это с ее отцом.

Я уставилась на Маттеуса, не в силах уразуметь все услышанное. Губы у меня пересохли. Мысли спутались.

– И как Феба смотрит на такое соглашение?

– Решительно безразлично. Ей нужен только муж, чтобы ребенок не стал незаконнорожденным. – Он замолчал. Я продолжала тупо смотреть на него. – Так мы сможем быть вместе.

Я сделала глубокий вдох.

– Вот только не сможем.

– Почему нет? У нас даже могут быть дети.

Меня охватила дикая ярость.

– Я хочу семью, Маттеус. Никто не пустит какую-то любовницу к себе в дом принимать роды. Наши дети будут ублюдками! Ты обо всем этом вообще подумал?

Голос у меня задрожал. Маттеус моргнул. Он явно не рассматривал ничего с моей точки зрения. И сам в этом признался:

– Нет. Прости меня. Думаю, нет.

– Уйди, – сказала я, подходя к порогу и открывая дверь. – Смотреть на тебя не могу.

Покидая хижину, он выглядел совершенно разбитым.

Правда же заключалась в том, что я не хотела плакать у него на глазах.

Две недели спустя он снова постучался в мой дом. На этот раз я заставила его ждать. Умылась и натянула матушкину сорочку из сундука и красивую ярко-синюю юбку с лентой, подчеркнувшей талию. Вытащила косы из-под платка, чтобы он их заметил. Затем наполовину приоткрыла дверь. И сухо спросила:

– Что тебе нужно?

– Прости. – Маттеус выглядел жалко, будто вообще не спал с прошлого нашего разговора. Под глазами у него залегли темные тени; лицо стало измученным. – Мне следовало лучше обдумать свое предложение.

Я посмотрела на него. Он заслужил пару бессонных недель. Его печали никоим образом и близко не стояли с моими.

– Следовало.

– Я понимаю, что ты не можешь его принять, Хаэльвайс. Ты заслуживаешь надлежащего супруга. К сожалению для меня, я им стать не могу.

Маттеус подождал моего ответа. Поняв, что я не заговорю, продолжил сам:

– Я тебе кое-что сделал.

Он стряхнул с плеча сумку, которую я до этого не замечала, и вынул пару меховых сапог и краппово-красный сверток ткани. Платье, поняла я, когда Маттеус его расправил и поднял, моего любимого цвета. С вышитой горловиной, нижней юбкой и рукавами колоколом, украшенными золотым кантом. И со шнуровкой по бокам, чтобы затянутый наряд облегал фигуру.

– Красивое, – с невольным благоговением выдохнула я. Будто закат, изловленный и заключенный сиять в полотне.

Маттеус беспокойно улыбнулся.

– Я трудился над ним каждую ночь после работы в мастерской. Почти не спал.

Мысли у меня смешались.

– Маттеус. Я не понимаю.

Он снова полез в сумку и достал плащ того же оттенка с глубоким расшитым капюшоном. Поднял, показывая мне. Отделка капюшона переливалась золотом. Такая тонкая, что каждая ниточка словно мерцала волшебством. Я коснулась вышивки, дотронулась до броши – у меня никогда не было броши, – внезапно потрясенная красотой его поступка.

– Маттеус. С чего тебе шить мне платье?

– Я тебя люблю.

Он сказал эти слова легко, как ни в чем не бывало, словно что-то совершенно неоспоримое. Безо всяких показных переживаний, без возвышенных жестов, но со слезами на глазах. Увидев его слезы, впервые в жизни я поняла, из каких мук родилось то его предложение. Он меня любил. Когда я это осознала, все замерло: мое дыхание, мое сердце; клянусь, даже солнце и луна остановили свой ход. Он желал меня так же сильно, как я желала его, но не видел возможности избегнуть брака с Фебой.

Мой гнев начал стихать.

– Я тоже тебя люблю, – тихо сказала я.

Он посмотрел мне в глаза.

– Приходи на свадьбу.

Я уставилась на него. У меня пересохло во рту.

– Зачем это? Почему ты хочешь, чтобы я пришла? Ты что, спятил?

Выражение у него на лице стало умоляющим, почти пристыженным.

– Я хочу смотреть на тебя во время своей клятвы.

Его слова повисли в воздухе. Больше в хижине не было ни звука. Я приоткрыла рот, и с моих губ сорвался слабый вздох. Что-то внутри меня с треском раскрылось.

Маттеус потянулся ко мне, но я отступила от его рук, страшась того, что произойдет, если я позволю ему к себе прикоснуться. Я себе не доверяла.

– Приходи на свадьбу, – повторил он. – Пожалуйста.

– Не знаю, смогу ли выдержать, – сказала я осипшим от чувств голосом. – Дай мне подумать.

Глава 8

В ночь перед венчанием я пошла к причалам искупаться. Я волновалась так, будто сама выходила замуж. И все не могла перестать думать о предложении Маттеуса. С одной стороны, оно было неприемлемым. Я бы не смогла делить его с другой, я и без того давно стала изгоем. В городе жили такие одинокие женщины – зовущиеся вдовами и старыми девами, но все знали, кто они в действительности. Люди судачили. Дети пели грязные песенки. Меня стали бы сторониться и называть шлюхой.

С другой стороны, я хотела быть с ним. В глубине души я хотела этого больше всего на свете. После смерти матушки и ухода отца у меня оставался только Маттеус. Как бы я стала выживать одна, без товаров на продажу, без способности зарабатывать деньги? Сумела бы и правда прожить за счет огорода и еды, которую отец забывает приносить? Он даже не научил меня рыбачить.

На берегу я сняла все, кроме нижнего белья, благо фонари светили скудно. Постояла на краю причала, чувствуя между пальцами ног жидкую грязь. Затем спустилась в озеро и тщательно почистила ногти. Намочила волосы и стала оттирать руки, так что покраснела кожа. Какое-то время я воспринимала только звезды и холодную воду, от которой немела плоть. Потом вспомнила, что будет завтра. Меня пронзило ознобом, и появилось знакомое притяжение.

В себя я пришла, уже захлебываясь озерным илом. Я закашлялась и еще несколько раз невольно вдохнула, пока не смогла вернуть себе власть над телом и подняться. Пошатываясь, ухватилась за причал.

Конечности оставались деревянными. Легкие горели. Волны шлепали о доски. Я закрыла глаза, снова чувствуя глину пальцами ног, и подумала о том, насколько глупо было бы пытаться жить одной. Мне даже не искупаться, не подвергая себя опасности.

Дома я разделась перед огнем, согрела руки и расчесала волосы. По комнате скакали отблески пламени.

Когда сорочка высохла, я решила примерить платье и плащ, которые сшил Маттеус. Мне хотелось увидеть себя такой, какой я предстану перед ним завтра, если решусь пойти на свадьбу. Льняная ткань вздохнула, когда я натянула наряд через голову. Полотно мягко обхватило мою маленькую грудь, стоило зашнуровать бока. Я разгладила платье на животе и накинула плащ, глядя на блеск золотой отделки на рукавах. Сверху они были узкими, а длинные и красивые манжеты свисали свободно. Я чуть не расплакалась. Как мне смотреть на венчание Маттеуса с другой?

Едва я задала этот вопрос потрескивающему огню, дверь со скрипом отворилась.

– Подумал тебя проведать. – Отец начал говорить, поворачивая задвижку. Запнулся на полуслове. – Хедда, – выдохнул он, и дверь за ним захлопнулась.

Я обернулась, сбитая с толку именем матушки.

– Отец? Это я.

Если не считать мерцания пламени, в доме было темно.

– Я знаю, – отозвался тот, но странным голосом. Вышел на свет, хмурясь и сурово глядя на меня. – Где ты это взяла?

Я посмотрела на свой плащ. Он произнес имя моей матери. Когда бы та могла носить дорогую одежду? Я попыталась вызвать в памяти дом бабушки, но от воспоминаний о ней оставались одни смутные всполохи. Пышная грудь, темные волосы. Блестящие яблоки, собранные в фартук, котел с бурлящим тушеным мясом. Невозможно было сказать, насколько она богата.

– Отвечай.

– Завтра свадьба Маттеуса. Он сшил для меня наряд на венчание.

Отец застыл.

– Как ты с ним расплатилась?

– Это в знак дружбы, – пробормотала я. – Ничего подобающего мне было не дать.

Он подозрительно меня осмотрел.

– Зачем ты вообще туда собралась? Думал, ты сама хотела за парнишку замуж.

Я вспыхнула.

Отец одарил меня понимающим взглядом, неодобрительно покачав головой.

– Как там говорят ворожеи в сказках твоей матери? У всего есть цена.

В ту ночь я так долго не ложилась в попытках решить, приходить ли на свадьбу, что мое тело, в сущности, выбрало за меня. Я проспала до звона церковных колоколов, так что едва оставалось время одеться. Но еще только открыв глаза, уже поняла, что пойду. Я хотела услышать, как Маттеус обращается с клятвой ко мне. И торопливо засобиралась, натягивая новый наряд через голову и забирая волосы назад.

Затем я поспешила по улице к монастырской церкви. Служба уже началась. Я увидела макушку Маттеуса рядом со светлыми косами Фебы на скамье Кюренбергеров. От их соседства у меня сжалось сердце. Слушая ровное бормотание священника, я могла думать только о том, как сильно ее ненавижу. И была не в силах отвести от нее взора, охваченная этой ненавистью.

После службы я поспешила на улицу. Толпа собралась на ступенях, чтобы увидеть, как будут благословлять союз Маттеуса и Фебы. Голуби горестно ворковали, словно разделяя мои чувства по поводу события. Маттеус вышел из церкви первым – в рубахе и штанах тонкого полотна – и принялся обводить встревоженным взглядом всех собравшихся. Феба появилась следом за ним; ветер развевал ее длинное платье с замысловатым сине-золотым узором на вороте и высокой присборенной талией, не до конца скрывающей выпуклый живот. Светлые волосы казались гуще прежнего, а на щеках сиял нестерпимый розовый румянец. У меня не получалось на нее не глазеть. Это могла быть я, все твердил тихий внутренний голосок, это могла быть я – постыдным припевом, – только я бы несла его дитя.

Я смотрела на священника, сходящего к ней по ступеням, и руки дрожали от ярости. Я вспоминала, как прижимала к себе сына мельника – первого младенца, которому помогла прийти в этот мир, – и как мне хотелось его украсть. Если я не соглашусь стать любовницей Маттеуса, у меня может никогда не появиться собственного ребенка. А если соглашусь, нашими детьми будут гнушаться.

Священник начал церемонию, люди затихли, а выражение лица Маттеуса стало отчаянным. Вскоре пришло время произносить обеты. Феба проговорила клятву ровным голосом, словно смиренно принимая свою партию. Затем священник обратился к Маттеусу, и повисло долгое молчание; тот пристально оглядывал толпу. Когда он наконец меня нашел, лицо у него озарилось облегчением. Повторяя слова обета, он смотрел на меня, хотя имя назвал чужое. У меня запылали щеки, но я не отвела глаза.

А после священник благословил их союз и оплел им запястья традиционной голубой лентой. Горожане почтительно захлопали, поздравляя спустившихся по лестнице молодоженов, которых уже обступили обе семьи. Мать Маттеуса обняла его, улыбаясь и смеясь. Отец похлопал по спине, хорохорясь, будто петух, в своем безвкусном новеньком плаще и рубахе. Меня охватило отвращение к этому человеку. Я бросилась в гущу гуляк, державших путь на званый обед. И побрела мощеными улицами к северной части города, неохотно следуя за пестрой компанией в ярких, изысканных одеждах.

Во владение Маттеусу перешел дом Кюренбергеров на берегу озера у городских ворот. Темное, угловатое каменное сооружение под мрачно-серым небом делало место почти зловещим. За ним блестела вода. Сад был обнесен высокой стеной из таких же камней, что и само жилище. Над входом разномастные серые валуны плавной аркой уходили вверх. Деревянные ворота в проеме оказались не заперты, но петли проворачивались с трудом. Со створ смотрело резное украшение в виде солнца.

Зайдя внутрь вместе со всеми, я услышала бренчание струн, смех, людской говор и поющий мужской голос. В углу двора юноша немногим старше меня держал в руках искусно выделанную лиру. На нем был вычурный наряд из темно-зеленого бархата. Такой дорогой, словно тот украл его у князя. Миннезингер. Раньше я о них только слышала. Мне не доводилось оказаться на празднестве столь богатом, чтобы гостей развлекали нанятые артисты.

Осмотревшись вокруг, я почувствовала себя неуютно. По саду была расставлена дюжина столов, украшенных роскошными гирляндами, перьями и венками. Вдоль стен росли тщательно постриженные кусты бересклета. Через окно-бойницу в ограде виднелись волны, набегавшие на берег озера. Пока я высматривала себе место, рядом на траву мягко упало павлинье перо неистово-синего цвета, и меня окатило негодованием. Лишь эта зажиточность и сделала Фебу столь заманчивой партией в глазах отца Маттеуса. Будь такое богатство моим, он бы во мгновение ока решил, что я достойна его сына.

Но у меня уже урчал живот, а вокруг витали ароматы, обещавшие грандиозный пир, – пахло колбасами, горчицей, шалфеем и шафраном, сладким хлебом и кремовыми десертами – и потому я вместе с другими гостями выстроилась в очередь к чаше для омовения рук. Потом присмотрела себе маленький столик в углу поближе к воротам и села, немедленно принявшись злобно трепать одну из ближайших гирлянд в мелкие клочки. У меня ушло несколько мгновений на то, чтобы осознать свои действия и свой гнев и заставить себя прекратить. Я сунула руку в кошелек и потерла амулет, наскоро вознося всем внимающим богам молитву о том, чтобы не ударить никого по лицу раньше раздачи еды.

Мои воззвания прервались новыми волнами музыки. Лира под пером миннезингера зашелестела, словно листья на ветру. Это было одуряюще красиво. Голос молодой дворянки, вставшей за столом около артиста, звучал чисто и ясно:

Я сокола дикого выпестую,

Согласного слушать любой мой указ,

Но как только я скину клобук ему с глаз,

Он дорогу отыщет иную.

Миннезингер то и дело озадаченно поглядывал на молодых. Тем было явно не по себе. Феба прикрыла рот ладонью. По толпе побежали шепотки, приглушенные продолжением песни. Гостья рядом со мной, седая женщина в шелках, захихикала. Светловолосая девица напротив нее скривила губы в ухмылке:

– Сколько женихов уж посбегало от Фебы?

Старуха прокашлялась.

– Первому был не по душе ее норов. Второй прознал о третьем…

Я усмехнулась.

– Этот миннезингер. Кто он такой?

Старуха презрительно фыркнула.

– Людвиг Кюренбергерский, кто же еще. Вы, должно быть, из гостей жениха. – Она поправила брошь на горловине наряда и повернулась к собеседнице. – Ну хоть у первенца будет дворянская кровь.

Та рассмеялась. Я стиснула зубы и обратила все внимание к музыке. Следующая песня началась с надрывной ноты, заставившей меня тяжело вздохнуть еще до первых слов исполнителя. Я помнила эту мелодию по выступлениям бродячих артистов на рынке: так начиналась общеизвестная баллада о влюбленных, что знали друг друга с детства. Заметив взгляд Маттеуса, сидевшего за главным столом, я поняла, что он наверняка попросил ее исполнить с мыслями обо мне. В уголках глаз выступили жгучие слезы. Я уткнулась лицом в кубок и сделала большой глоток медового вина, чтобы скрыть свою скорбь. Жидкость согрела руки и горло, даря привкусы дорогих пряностей и веселья, ощутить которого я не могла.

К завершению песни мой кубок уже опустел, и служанка с кухни поспешила снова его наполнить. Пока я делала первые глотки, остальная прислуга начала выставлять на столы больше еды, чем мне когда-либо доводилось увидеть одновременно. С десяток видов колбас и горчичных подлив, жареных гусей, оленину, румяных запеченных перепелов и аж целого кабана. Я поневоле уставилась на клыки бедного создания. Вынесли даже тушку павлина с воткнутыми обратно переливчатыми голубыми перьями, колыхавшимися волшебным веером. Когда стали раздавать тарелки, голод взял верх над завистью, и вскоре я уже предавалась обжорству. После мясных блюд появились громадные вазы с фруктами. Ломтики груш, пропитанные пряным маринадом – мягкие, рассыпчатые и словно тающие во рту. Миндальный хлебный десерт, густой и липкий, будто восхитительно вкусный клей. Поглощая свою порцию и наверняка напоминая белку с набитыми щеками, я заметила, что за мной наблюдает Маттеус. И, устыдившись, поскорее все проглотила.

Когда разносили последнее блюдо, миннезингер поднялся и стал обходить столы, выслушивая пожелания. Едва я впилась зубами в ежевичный пирог, он кивнул, откашлялся и заговорил.

– Меня попросили спеть и свадебную, и похоронную. – Несколько мужчин за соседним столом принялись улюлюкать и хлопать себя по бедрам, пока сидевшие рядом женщины не воззрились на них с укором. После недавно подслушанного разговора о Фебе я поняла смысл этой шутки. – Что-нибудь праведное и что-нибудь злобное. Что-нибудь невинное и что-нибудь мудрое. – Миннезингер в притворном отчаянии всплеснул руками. – Непростая вы компания!

Седая женщина рядом со мной рассмеялась.

– Есть одна песня, над которой я сейчас тружусь, и в ней может оказаться все это разом, кроме разве что праведности. – Артист сморщил нос и посмотрел на Маттеуса. – Она сложена по новой сказке, никогда прежде не исполнявшейся. Жених не изволил раскрыть ее источник.

В толпе зашушукались. Маттеус за главным столом снова поймал мой взгляд, явно пытаясь что-то мне сказать. Заливаясь румянцем, я уткнулась лицом в свой бокал.

Миннезингер поднял лиру, ударил по ней пером, так что струны загудели, и вернулся на свое место в углу сада.

– Итак, баллада о беглой принцессе!

Я чуть не поперхнулась напитком. Речь была о моей сказке? Придуманной для Маттеуса? Он устроил это для меня? Все разом заговорили. До меня донеслись обрывки слов, что светловолосая девица напротив зашептала женщине рядом со мной: «Новая песня… Принцесса Фредерика… Князь Ульрих…»

Когда гомон улегся, миннезингер снова коснулся струн и принялся наигрывать мелодию, одновременно причудливую и грустную. То в ней сквозила история любви, то тихо сыпался снег. Гости отложили недоеденное, дожевали последние куски и взялись за напитки. Я повторила за остальными, в замешательстве допивая свой второй кубок вина. Зачем Маттеус пересказал певцу мою историю? Я думала, та была ему противна.

Все притихли, и миннезингер начал первый куплет:

Королева приданое шьет у окна,

С мужем делит постель, но бездетна она,

И в тоске нежный палец ужалив шипом,

Проливает кровь алую в снег под окном.

Когда он допел эти строки, в саду воцарилась тишина, нарушаемая только далекими громовыми раскатами. За стеной у берега плескались волны.

Невыносимо странно было слушать свою историю в чужом исполнении. Я больше не ела. Сидела, безвольно уронив руки на колени. Маттеус снова посмотрел на меня, и теперь мне открылся смысл его взглядов. Он понял, почему я рассказала ему такую историю. Понял и простил мне всю мою зависть и обиду. Он знал, как я люблю складывать сказки. И устроил это как подарок для меня.

На короткий миг мысли мои просветлели, будто клочок чистого неба показался в пасмурный день. Настроение поднялось. Потом все стало как прежде. Не все ли равно, что он обо мне думает, если рядом сидит она?

Вздохнув, я снова обратила внимание на миннезингера, который уже запел куплет о фее из кровавой розы. Окружающие позабыли про еду, увлеченные его словами. Женщины за моим столом. Мужчины за соседним, прежде хохотавшие над шуткой артиста. Все они ахнули, когда Златокосица устроила обручение принцессы с волко-князем. Все возликовали, когда девочка сбежала из замка.

Во мне боролись противоречивые чувства. Никто и никогда не стал бы слушать так меня, бедную девушку без дворянской крови в жилах. И тем не менее это моей сказке внимала собравшаяся знать, это развития моей истории все ждали затаив дыхание. Я украдкой покосилась на главный стол. Феба была в таком же восторге, что и остальные. Я втайне возликовала возможности увидеть, как она воспримет кошмарную концовку. И с огромным удовольствием дождалась мгновения, когда ночные птицы накинулись на принцессу, а пухлое лицо Фебы побелело от потрясения.

Однако радость моя была недолгой, поскольку она склонилась к Маттеусу и что-то зашептала ему на ухо. И что бы это ни было, тот как будто почувствовал раскаяние. Он склонил голову и ответил ей с извиняющимся лицом, словно почтительный муж, которым, вдруг осознала я, он скоро и станет. В чем бы она ни нуждалась, отныне он будет рядом с ней. Такой уж он человек. Через сколько лет притворства и видимости любви его чувства станут настоящими? Через год? Или два? Эти мысли меня обожгли.

Когда музыка стихла, моя соседка зашепталась с подругой о том, какой глупой была настоящая принцесса, сбежавшая от такой партии. Поскольку расторжение первого брака короля сделало ее незаконнорожденной, на кого-то лучше Ульриха Фредерике не стоило и рассчитывать.

Вторая женщина согласно закивала.

– Слухи об Ульрихе – досужая крестьянская болтовня. Однажды я видела его у собора, подающим милостыню. Он добрый христианин.

Миннезингер поклонился, и несколько человек вскинули кружки.

– Еще раз!

Но артист покачал головой и запел балладу в честь мужей, недавно павших в далекой-предалекой кровавой битве. Под струнный перезвон Маттеус принялся обходить гостей и благодарить их за присутствие. У моего стола он церемонно улыбнулся, стискивая мне руки. А потом наклонился и прошептал прямо на ухо:

– Завтра приходи ко мне в лавку.

Я быстро кивнула, взглянув ему в глаза, и Маттеус удалился к следующему столу.

Прежде чем он успел закончить обход, грозовые тучи над садом разверзлись. О дно моего пустого кубка застучали крупные капли.

– Платье! – вдруг воскликнула рядом со мной седая женщина, вставая и взирая на синее пятно у себя на юбке. Она натянула на голову плащ и поспешила прочь от скамьи. Я посмотрела на собственный новый наряд, размышляя, не стоит ли и мне искать укрытие. Безупречный повод покинуть это место.

Капли уже разбивались о столы с громкими шлепками. Остальные гости начали подниматься. Маттеус придержал Фебу, чтобы та перебралась через скамью. Я отвела взгляд, прежде чем он успел заметить, что я наблюдаю, и поспешила наружу.

– Прошу прощения, – пробормотала, ни к кому непосредственно не обращаясь, и поплелась домой по лужам и грязи.

Глава 9

Расходиться по швам – не в человеческой природе. Это куклам и нижним юбкам свойственно рваться. И все же в ту ночь после свадьбы словно некая жестокая швея выдернула все нити, которыми я была пошита. Лежа в чулане, я даже не представляла, как собирать себя заново. Стоило мне закрыть глаза, как перед мысленным взором появлялись Маттеус и Феба в саду. И то, как он помогал ей выбираться из-за стола, чтобы укрыться от ливня. Я пыталась думать о его обетах, обращенных будто бы ко мне, и о выбранных ради меня песнях, но не могла перестать видеть Маттеуса рядом с ней.

В поисках утешения я достала из кошелька фигурку матери-птицы и всмотрелась в ее причудливые изгибы. Стала вспоминать день, в который матушка подарила мне амулет. Как же уютно было опускать голову ей на грудь, слушать ее сказки и вдыхать чудесный аромат аниса, что всегда ее окружал. В эту ночь я переживала отсутствие матери так же остро, как и в день ее смерти. Венчание Маттеуса было бы намного легче вынести, если бы я могла, как прежде, утешиться в ее объятиях.

Я не засыпала почти до самого рассвета. И без конца грезила мрачными историями. То про жестокого новобрачного, то про волка в лесной чащобе.

А проснулась лишь к полудню и заметно голоднее, чем во многие прошедшие недели, – из-за давешнего плотного ужина. Я пошла в огород посмотреть, не поспевают ли еще какие-то осенние овощи. На грядках ничего не оказалось, зато желтые ягоды на незнакомых растениях – воришках света, заполонивших заднюю часть сада, – выросли довольно большими. Мне стало интересно, насколько они съедобны.

Я сорвала один из золотистых плодов, перезрелый и блестящий от замерзшей росы. Меня окутал сладкий аромат. Похожий на яблочный. Золотое яблоко, подумала я с благоговением, вспоминая матушкину сказку.

Сердце у меня подпрыгнуло. Маленький фрукт сверкнул инеем. Из прошлого всплыли позабытые слова. Я тебе кое-что оставляю. Неужели это она их посадила?

О том, что делать дальше, у меня даже не возникло вопросов. Матушка не дала мне возможности усомниться. Золотое яблоко несло исцеление от припадков. Никогда прежде я не пробовала ничего похожего. Плод оказался сладким, мягким и даже более мясистым, чем груши на свадебном пиру. Я откусила второй кусочек и сразу же третий, потрясенная этой сладостью и нежностью мякоти, рассыпчатой от мороза. Потом заставила себя есть медленно, смакуя фрукт. Когда я добралась до гущи золотых семян, одно из них попало мне на зуб, и я остановилась. На вкус оно было гадким.

Я вгляделась в сердцевину плода, и меня изумило то, насколько ясно я стала вдруг видеть. Я теперь различала каждую крупинку инея, каждый завиток в толще мякоти яблока. Каждое увядающее растение в саду вокруг меня переливалось крошечными замерзшими росинками. Я впервые видела, как в листьях ветвятся прожилки.

Мог ли этот фрукт исцелить мне еще и зрение? Я подняла взгляд, чтобы проверить, по-прежнему ли режет глаза яркое небо. Но мне даже не пришлось щуриться. Сердце у меня воспарило. Захотелось кому-нибудь рассказать.

Маттеус. Я должна встретиться с ним в лавке. Чуть не забыла. Я сорвала подаренный плащ с крючка. И поспешила по улицам к рынку, поражаясь неизведанным подробностям видимого мира. Рисунку каждого жухлого листка. Острым изломанным трещинам на брусчатке. Я шагала в таком восторге, что забыла обойти скорняжную мастерскую. Когда я приближалась к переулку за постройкой, из задней двери с самодовольным видом показался старший сын скорняка. Глаза у него были налиты кровью. В углу рта краснела ссадина.

– Хаэльвайс? – спросил он с ухмылкой. – Чего это ты вырядилась?

Позади раздались шаги. Обернувшись, я увидела, что из-за угла дома неторопливо выходит младший из братьев. И впервые рассмотрела его темные ресницы и холодную резкую голубизну глаз.

– Добротный плащ. Зайди-ка да покажи нам, каким образом его заполучила.

Я посмотрела на свою одежду, понимая, о чем он думает; о чем подумал бы любой при виде такого наряда. Щеки у меня запылали – я ведь действительно об этом размышляла, я шла к женатому мужчине, от которого получила плащ в подарок. Я вцепилась в кошель на бедре, отчаянно молясь о возможности убраться из этого переулка, сохранив свою добродетель. И в этот миг все снова началось. В пальцах появилось покалывание, я ощутила предательскую дрожь. Иной мир подступил ближе. Не сейчас, подумала я. Нет, нет, нет…

Но вместо притяжения, которого я с ужасом ожидала, вес сместился в обратную сторону. Воздух налился густой вероятностью, как это случалось во время родов. В ушах у меня загудело, и в голову ворвался неземной женский голос. Используй их похоть, прошипел он с почти дьявольским весельем.

Я в испуге застыла, подумав, что во мне наконец заговорил демон, в которого верил отец. И снова ясно осознала все происходящее в переулке. Кривую усмешку младшего из братьев. Шаги старшего за спиной. Мне стало интересно, поможет ли услышанный совет, демон его дал или нечто иное. Все равно нет выбора, подумала я. И заставила себя улыбнуться младшему сыну скорняка, пытаясь утаить беспокойство.

Тот обвел меня взглядом. Я оправила лиф. Прошептала:

– Знаешь, не отказалась бы от новой меховой оторочки.

И подошла к нему, натягивая на лицо похотливую ухмылку.

Тот удивленно заулыбался и потянулся, чтобы привлечь меня к себе. Как только он это сделал, я увернулась. Его рука обхватила пустоту, а я нырнула ему за спину и вывалилась из переулка, шаркнув коленом о стену. Капюшон упал с головы на плечи, позади зачертыхался сын скорняка. Последнее, что я успела заметить, перед тем как скрыться в толпе, – это его униженное лицо.

Оказавшись в относительной безопасности своей хижины, я стала размышлять о голосе, который услышала в переулке. Съеденное яблоко матушки призвало демона, или то была ее богиня? Как бы мне хотелось, чтобы это оказалась богиня; но я почти ничего о ней не знала и не представляла, что думать. Я вытащила птицу-мать из кошелька, поставила на стол и принялась изучать фигурку в поисках любого намека на ее суть. Груди, крылья и когти у нее были такими странными. Я закрыла глаза и, клянусь, почти наверняка ощутила, что воздух вокруг нее сгущается от вероятности, словно она притягивает нечто из иного мира. Она выглядела могущественной, что бы собой ни представляла, но ее нагота, ее свирепость меня пугали. Что за богиня стала бы советовать пользоваться мужской похотью в собственных интересах? Мне так хотелось ей довериться – в конце концов, матушка ее боготворила, – но я опасалась, что отец был прав и моя ересь вызвала демона. Демона с шипящим голосом, забавлявшегося видом устыженных мужчин.

Эта мысль одновременно и привлекала меня, и отвращала, что само по себе тревожило. Когда стало темнеть, я убрала фигурку обратно в кошелек, решив не говорить Маттеусу о золотых яблоках. Как мне рассказывать ему об исцелении, не упоминая голос, который я после этого услыхала? А рассказ о голосе его бы возмутил. Убеждения моего отца были ему намного ближе, нежели мне самой.

На следующее утро я позавтракала единственной имевшейся в доме едой: золотыми яблоками. Потрогала амулет матери-птицы в кошельке, снова пожалев, что не знаю, с каким богом или демоном он связан. Потом стала размышлять над предложением Маттеуса, надеясь, что он придет ко мне, раз накануне я не смогла добраться до его лавки. Но он не появился.

Довольно скоро мне захотелось чего-нибудь, кроме фруктов. Я решила выбраться в город и обменять свою последнюю куклу на припасы. А на обратном пути можно было зайти в портняжную. Я долго простояла рядом с сидящей Гютель, прежде чем снять ту с полки. Она с бесконечным презрением взглянула на меня единственным глазом.

– Не смотри так, – сказала я. – Выбора нет.

Я пригладила ей волосы из пряжи, расправила ленты, сняла две коричневые стеклянные бусины с нити, висевшей у окна. Срезала черную, что оставалась на прежнем месте, и села пришивать к лицу куклы новые глаза.

Пришлось провозиться с час и несколько раз уколоться, прежде чем меня все устроило.

Вскоре я уже шагала по городу с Гютель в сумке, завернутая в свое изодранное одеяло и одновременно очарованная и напуганная новыми подробностями мира вокруг меня. Я видела еще лучше, чем накануне. Рыночная площадь стала ярче, красивее и затейливее, так что я пробиралась по ней осторожно и молилась о том, чтобы меня не узнали, пока я продаю Гютель и покупаю сыр и колбасу.

На краю рынка собралась небольшая толпа, обступившая сыновей скорняка: сапожник и кузнец, сыновья кожевника, двоюродные братья мельника. До меня донеслись слова старшего из парней.

– В нее вселился суккуб, – говорил он. – Хаэльвайс упрашивала нас лечь с ней.

В груди у меня вспыхнули ошеломление и гнев.

– Лжец! – воскликнула я, не успев опомниться. – Ничего такого не было!..

Все повернулись ко мне.

– Это она! – крикнул сын кожевника, складывая знак, оберегающий от демонов. Мужчины широко расступились, оставляя меня в пустоте. Жест подхватили остальные, и он потек от руки к руке.

– Она проклянет нас! – завопил старший из сыновей скорняка.

Толпу окутал мрак; страх, подпитанный теми смертями, что вызвала лихорадка. И кожевника, и моей матушки. Я в ужасе стала высматривать лазейку, надеясь убежать.

Худощавая женщина с отчаянным взглядом, вдова кожевника, потребовала:

– Не выпускать!

Горожане надвинулись на меня. Один из них, яростно сведя брови, сделал шаг вперед и поднял булыжник.

– Лихорадка из-за нее! – рявкнул он, занося руку.

Люди закивали, обшаривая землю в поисках камней. Стало ясно, чем все закончится, если еще немного промедлить. Я бросилась вперед, оттолкнув с дороги вдову кожевника, и помчалась прочь с площади, насколько быстро мне позволяли ноги. Сзади неслись выкрики и все мыслимые проклятия и ругательства. Грохот тысячи шагов становился громче. Стучали двери, из которых выскакивали все новые люди, присоединяясь к погоне.

Я прилетела домой, задвинула засов и придвинула к входу стол, чтобы никто не смог пробиться внутрь. Заперла ставни, тяжело дыша и прислушиваясь к гулу неотвратимо подступающей толпы. А потом, пока я волокла матушкин топчан к задней двери, в переднюю заколотили, и сыновья скорняка стали громко требовать, чтобы я вышла и за все заплатила.

– Ты принесла заразу! – выкрикнул кто-то.

– Еретичка! – Детский голосок, тонкий и высокий.

– Ведьма!

Я заползла под стол и повернулась спиной к двери, дрожа и борясь с неразумным порывом заткнуть уши и притвориться, что за ней никого нет. Через мгновение снаружи донесся оживленный говор, о чем-то заспорили. Я не могла разобрать всего, однако для кошмарного предчувствия хватило и тех нескольких слов, что удалось расслышать – таких слов, как жечь и масло, – по которым я поняла, что меня хотят выкурить из хижины. Но в конце концов спор разрешил незнакомый мужской голос.

– Не стоит оно того, – отрезал он. – Вдруг перекинется на причалы.

Согласное ворчание было подарило мне облегчение, но потом я услышала следующие слова:

– Выставим дозор. Ты и ты, оставайтесь со мной. Схватим ее на другой раз, как выйдет.

Несколько часов я просидела под этим столом спиной к двери, пытаясь придумать, что мне делать. Убегать из города? Идти к Маттеусу за защитой? И то, и другое казалось невыполнимым. Мне бы в любом случае пришлось пробираться мимо часовых, что оставались снаружи. Мужчины на улице временами переговаривались. Едва слышно, слишком тихо, чтобы можно было понять, о чем идет речь.

Потом я наконец выбралась из-под стола, чтобы поискать что-нибудь съедобное и унять приступы голода. На донышке анисового горшка нашлось несколько семян, которыми я и поужинала, рассасывая их по одному и отвлекаясь от дум сладковатым вкусом. Когда наступил вечер, я зажгла лучину, села за стол и стала смотреть, как та горит. Спать не хотелось. Я то и дело выглядывала сквозь ставни на темную улицу, гадая, на месте ли дозорные. Чем позднее становился час, тем упрямее мои мысли возвращались к голосу, говорившему со мной в переулке. В разуме кружили опасения, что это был демон – либо ламия, либо лилит, – которого воззвания ко всем внимающим божествам впустили в мое сердце. Я не засыпала до глубокой ночи.

Когда сквозь щели в ставнях пробрались лучи утреннего солнца, я проснулась, полная уверенности: мне придется покинуть город. Я попыталась набраться смелости открыть ставни и посмотреть, есть ли кто на улице. Потом мне пришло в голову, что, может быть, безопаснее выглянуть в одну из щелей в садовой ограде. Я подошла к задней двери и надолго застыла. Мне было страшно, что кто-нибудь из мужчин мог забраться в сад. Наконец решившись, я вышла в яркий осенний день под бледное солнце, тихо сиявшее над стеной. В крошечную дыру между булыжниками видно было двух часовых, наблюдавших за домом.

Медленно отступив от каменной стены, я убрела к скамейке в саду. И под умиротворяющий плеск волн о причалы снова стала размышлять, как убежать из города. Придется перелезть через садовую стену? Украсть лодку? Отец даже не научил меня грести. Вот бы улететь на спине какого-нибудь чудовища, подобно ведьме, которой меня считают. Но даже окажись это возможным, податься мне было бы некуда.

На закате, когда воздух наполнился запахом костров и праздничным звоном колоколов, я услышала, как кучка детей шагает по улице, смеясь и напевая песню Мартина, и вспомнила, что наступил Мартов день. Нахлынувшие воспоминания о том, как мы пели эту песню с отцом, были слишком болезненными, чтобы предаваться им надолго. Я поговорила с матушкой, лежавшей под землей; поговорила с ее потусторонней богиней, вертя в руках маленькую фигурку. И долго безотчетно потирала черный камень, отчаянно вымаливая подсказку о том, как мне скрыться.

Кажется, было около полуночи – ярко светила луна, всего на пару дней менее, чем полная, – когда амулет под моим большим пальцем нагрелся, а кожа у меня покрылась мурашками. Я приготовилась к обмороку, но вместо этого вновь ощутила тяжелую вероятность, как это было, когда голос заговорил со мной позади скорняжной мастерской. Воздух затрепетал, словно что-то приближалось. Я не представляла, что именно. Душа? Голос? Затем повсюду вокруг меня распустились призрачные завитки.

Я задрожала, глядя, как они поднимаются будто бы дымом над незримым огнем. Клубы делались все гуще, мерцая и кружа, и плавно сливались в фигуру женщины, стоявшей на коленях в грязи.

В фигуру моей матери. Она подвязывала одно из растений с золотыми яблоками в своих счастливых перчатках и ярко-голубом плаще, который я совсем недавно видела в доме на крючке. Я ринулась к ней с криком:

– Матушка!

Она подняла взгляд от грядки, просияла и с радостным лицом раскинула руки. Я порывисто прильнула к ее груди. Ощущение призрачных объятий разлилось в душе бальзамом. Она забормотала мое имя, снова и снова, лицом зарываясь мне в волосы. Когда я вдохнула ее запах, глаза у меня наполнились слезами. Земля и анис. Через мгновение она отстранилась и нахмурилась. Губы у нее зашевелились, и я не без труда разобрала слова. Тихие и приглушенные низким гулом, будто от жужжания пчел.

– Ты поела золотых яблок, – произнесла она.

Я сморгнула слезы и кивнула, потрясенная внезапной мыслью.

– Это ты со мной говорила? – Голос у меня сел от удивления. – Я думала, что демон.

Матушка не обратила внимание на вопрос. Заговорила громче и ниже:

– Тебе нужно оставить город.

Она предостерегающе взглянула на меня – наполовину сердитая, наполовину испуганная – с таким же выражением, с каким всегда упоминала киндефрессера.

Я попыталась все объяснить, глотая всхлипы.

– Горожане хотят забить меня камнями. Они стерегут снаружи.

Лицо у матери смягчилось.

– Не плачь. У тебя впереди целая жизнь. – Она вытерла мне слезы. Ласково улыбнулась. – У тебя будут детишки, ты будешь рассказывать истории, станешь повитухой. Ты найдешь свое предназначение.

– Правда?

Она кивнула. Воздух вокруг нее замерцал. Сад стало затягивать туманом. Тот закружился вокруг нее, сияющий и пронизанный лунным светом.

– За городской стеной целый мир.

– Как мне пробраться мимо часовых?

– Там никого сейчас нет. Они отвлеклись из-за гуляний на Мартов день.

– Но куда мне податься?

– Отыщи ворожею в лесу возле замка Ульриха и Урсильды. Она возьмет тебя в ученицы.

Я заглянула ей в глаза. Матушка смотрела на меня с бесконечной любовью.

– Хаэльвайс, – сказала она, лучась улыбкой. – Я любила тебя больше, чем саму жизнь.

Глаза у нее заблестели, а голос сорвался. Затем улыбавшиеся губы беспокойно дрогнули. Воздух стремительно сгустился, и я почувствовала отлив и растущее притяжение другого мира. Матушка зашарила руками в воздухе, хмурясь и тревожась. Встряхнула головой, раз, другой, и потянулась ко мне.

Но прежде чем она успела меня обнять, все напряжение в воздухе лопнуло. Туман устремился обратно в иной мир и унес ее с собой.

Глава 10

Я упала на колени на том же месте, где сидела матушка. Сердце пело от облегчения. Говоривший со мной голос принадлежал ей. Она вернулась, чтобы навестить меня в виде призрака. Мир ее историй полнился подобными явлениями, но я никак не ожидала, что переживу такое в настоящем мире.

Протянув руку и дотронувшись до золотой яблоньки, я задумалась о том, что матушка подразумевала под моим предназначением. Листья растения зашелестели, расправляясь у меня под пальцами. Я подобрала амулет матери-птицы и коснулась крошечного младенца, которого та прижимала к груди. Вспомнила, каким естественным казалось держать на руках сына мельника, какой приятной была его тяжесть и какой сильной – тяга о нем заботиться. Меня неожиданно охватило тоской по детям, которые у меня должны были однажды появиться.

Когда Маттеус женился, я решила, что потеряла на это всякую возможность, но мне следовало подумать получше. Утрата его самого разбила мне сердце, но… конечно, конечно, он был не единственным для меня путем. Если встреча с ворожеей может стать первым шагом к тому, чтобы прожить желаемую жизнь, я к ней отправлюсь. И попрошусь в ученицы.

Решившись, я пошла в дом, надела новый плащ и собрала вещи: гребень, флягу с водой. Колчан и лук. Разбитое зеркало. Оставшиеся фрукты из огорода, около двух десятков. Я хотела есть их и дальше. И сорвала один листок, чтобы спросить у ворожеи, что это за растение. Набрав полную сумку и закрепив воду на поясе, я сосредоточилась на раздумьях о том, как пересечь рыночную площадь неузнанной. На улице у хижины никого не было, но на рынке этого ждать не приходилось; и как мне выйти за ворота?

Я пошла в заднюю комнату и принялась рыться в матушкином сундуке, пока не отыскала на дне забытую пару штанов, потрепанную мужскую рубаху и плащ. Никто на рынке дважды не глянет на мальчугана в лохмотьях. Я сняла новое платье, плащ и платок и затолкала их в сумку. Туго обмотала свою маленькую грудь куском полотна и натянула рубаху и штаны.

Потом вспомнила: волосы. Я достала гребешок, прочесала спутанные пряди и заплела их, думая отрезать косу ножом. Но, надев отцовский плащ, обнаружила, что ее можно незаметно заправить за ворот рубахи. Мне не хотелось с ней расставаться.

Я поспешила покинуть дом, прежде чем вернутся часовые, и направилась к городским воротам. На темной рыночной площади мне попалась только компания гуляк, выходивших из таверны. При виде мальчишки в рваной одежде они даже не кивнули. Для них такие были невидимками.

Когда я миновала темную громаду дома Кюренбергеров, у меня заныло в груди. Я не могла уйти без прощания с Маттеусом.

Ворота сада были не заперты. Только скрипнули у меня под рукой. Когда я проскользнула внутрь, о мои ноги потерся мордой рыжий котяра, видимо, перебравшийся следом за Маттеусом в новое жилище. У меня сжалось сердце. Погладив его, я всмотрелась в окна наверху. Ни свечей, ни лучика света. Но внизу, похоже, кто-то не спал. Ставни еще не закрыли. За окном виднелось мерцание пламени.

Я заглянула внутрь и увидела Маттеуса, который работал в одиночестве, держа иглу во рту и устроившись среди моря обрезков. И умиротворяющая, и душераздирающая картина. Мой друг детства, моя любовь, а теперь – чужой муж. С моего места не было видно всю комнату целиком. Я глубоко вдохнула. Прошипела:

– Маттеус!

И затаилась за кустом бересклета на случай, если с ним был кто-то еще. Он не услышал. Я снова позвала его по имени. Он подошел к окну, высунул голову в ночном колпаке – один. Я вышла из-за бересклета и помахала рукой. Сперва Маттеус забеспокоился.

Я сняла капюшон и встряхнула головой.

– Это я.

– Хаэльвайс? – Он рассмеялся. – Гром и молния! Что это за наряд? Почему ты вчера не пришла в лавку?

– Выходи. Я объясню.

Он закрыл ставни. Мерцавший за ними свет пропал. На берег озера за домом набежала волна. Через мгновение двери в сад отворились, и появился Маттеус со свечой в руке, как всегда прекрасный. Но теперь, глядя на него, я впервые увидела жизнь, которую он не мог мне предложить.

Маттеус жестом пригласил меня сесть за стол и поднял свечу, чтобы посмотреть на меня.

– Твои глаза, – сказал он благоговейным голосом. – Такие красивые.

Тогда смысл этих слов от меня ускользнул.

Волнуясь, я потянулась через стол к его ладони. Он встретился со мной взглядом, серые радужки блеснули в мерцании свечи. Лицо у него сияло надеждой. Было ясно, что он решил, будто я готова принять его предложение. Я уставилась на наши руки.

– Мне нужно покинуть город, – сказала негромко. – Я не могла уйти, не попрощавшись.

Он опустил свечу.

– Уйти? Куда ты пойдешь?

– К ворожее.

– К той, что похищала Урсильду?

Он выглядел перепуганным.

– Матушка говорила, что это неправда. А я слыхала, что ей нужна ученица.

– Ох, Хаэльвайс, – проговорил он с горящим во взгляде разочарованием. – И никак не убедить тебя остаться?

Я покачала головой, стиснув губы, но затем ощутила упрямый порыв объясниться.

– Меня вчера чуть не забили камнями. Гнали до самого дома.

Маттеус широко раскрыл глаза.

– Обошлось?

– Самые страшные увечья выпали моей гордости. – Я вздохнула. – Буду искать другое место для жизни, где меня не станут презирать.

Лицо у него поникло.

– Господи, помилуй мою душу. – Он уставился на меня, будто не способный решить, что говорить дальше. Потом вздохнул. – Можно тебя поцеловать? Хоть один раз?

У меня замерло сердце. Части меня хотелось завопить, что он такого не заслужил, но другой части хотелось этого поцелуя до боли.

– Один раз, – сказал я наконец.

Губы у него были мягкими и солеными на вкус. Сила его желания меня потрясла. Остальной мир пропал, и я позабыла, кто я такая и где нахожусь. Остались только мы, не было ничего, кроме бремени нашей обоюдной тяги. Не знаю, как долго мы целовались. Лишь когда его рука коснулась моего бедра, я вспомнила, что он женат. Наверху его беременная супруга. Это непозволительно.

После того как я отстранилась, он еще долго не открывал глаза. С мучительной тоской на лице. Потом взглянул на меня с пониманием. И ничего не сказал, когда я поднялась, чтобы уйти.

Когда я вышла из сада, скрипнув створкой двери, Маттеус все еще молча сидел за столом.

Я оглянулась через плечо только раз. Он смотрел мне вслед полным сожаления взором. Я заставила себя сосредоточиться на дороге, ведущей к городским воротам, и постаралась не замечать собственное сожаление, закипающее в ответ. Шум озера, плескавшегося о берег, насмехался над моей болью.

Приближаясь к северным воротам, я заставила себя собраться и подумать о предстоящей задаче: мне нужно было миновать городскую стражу. Если с ними заговорить, меня сразу раскусят. Немного поразмыслив, я решила вышагивать поважнее, как сыновья скорняка. Нога за ногу, с уверенным видом, подбородком кверху. Подойдя к воротам, я кивнула так, будто этот обмен любезностями меня раздражал, с лицом нарочито небрежным.

Одураченный стражник кивнул в ответ и пропустил меня за ворота. По обе стороны моста блеснула в лунном свете вода. На протяжении нескольких часов я видела только тени и смутные очертания птиц, спавших у берегов. Когда с приближением рассвета ночь из черной стала серой, показалась тропа, уходящая в леса к западу от озера. Я немного постояла, прежде чем на нее ступить. Сколько историй матушка рассказывала об этих местах. Там должны были скрываться диковинные звери и феи, киндерфрессер, источники тумана, замок князя Альбрехта на скалах. Башня ворожеи.

Я глубоко вдохнула и повернула к чаще. Старые ясени и узловатые дубы сгрудились над тропой там, где она ныряла под их кроны, словно деревья плясали, взявшись за руки. Пройдя под ними, я поразилась тому, как быстро вокруг сгустились тени. Навес из листьев над головой был густым и почти непроницаемым. Через него едва просачивался свет.

Я так долго шагала этой тропой, что потеряла счет времени и перестала понимать, ночь сейчас или день. Предположительно ранним вечером мне удалось подстрелить кролика, я поела и уснула под кустом огнешипа.

А проснувшись уже глубокой ночью, увидела громадного ворона, едва различимого в еловых ветвях. Кхарр, гаркнул тот, глядя прямо на меня и сверкая янтарным взором. Кхарр!

Эти глаза, подумала я, похолодев. Я давно не верила в киндефрессера, но суеверно относилась к таким птицам с тех пор, как тот первый ворон в роще оторвал глаз у Гютель. Это он же, или воронов с янтарными глазами полно? Создание принялось перелетать с дерева на дерево, продолжая каркать. Мне почудилось, будто оно манит меня за собой.

– Кыш, – отозвалась я дрожащим голосом. Птица снова каркнула и унеслась вдоль тропы. Иголки елей вокруг подрагивали. Когда дорога стала петлять и подниматься в гору, у меня начали гореть задние части икр.

Незадолго до рассвета я услышала отдаленный шум. Рев трубы. Вой и лай собак, и все ближе. Мы с матерью и раньше встречали охотничьи отряды во время наших вылазок. Эта часть леса принадлежала князю Альбрехту. Из знати здесь могли охотиться только он или его сын Ульрих. Мне не хотелось сталкиваться ни с одним из них.

Я забралась на самое высокое дерево, что смогла отыскать. Перчатки измазались соком. Ветки под башмаками потрескивали. Я плотно закуталась в плащ и огляделась.

Далеко на севере просматривались смутные очертания темного княжеского замка, стоявшего на скалах над болотистой долиной, в которой должны были водиться сонмы фей. От этого вида у меня побежали мурашки. Я вспомнила матушкины рассказы о том, как Ульрих в полнолуния обращается волком. При свете дня это казалось надуманным, но теперь я поневоле задалась вопросом, в какой фазе луна. Та убывала, став уже почти полумесяцем.

На горизонте к востоку от замка солнце окаймляло верхушки деревьев тусклым розовым светом. И не было видно ни следа источников шума.

На западе расстилалось покрывало древесных крон, зеленое и темное. Снова завыли собаки, ближе, чем прежде.

Внизу раздался шорох. В тумане промчался олень. В мое дерево с глухим стуком вонзилась стрела с дрожащим от силы выстрела зеленым оперением, и я застыла.

Гончие залаяли беспорядочным хором, уже где-то совсем близко. Я крепче сжала коленями верхушку дерева, затаив дыхание. Подо мной пронеслись аланы [7] – рычащие и хищные, быстрые, будто серые призраки, – и слишком увлеченные оленем, чтобы заметить меня. Я выдохнула с облегчением. Когда лай уже затихал, послышался размеренный цокот копыт по земле, гулкий звук и приглушенная ими речь.

Из тумана на поляну выехали два молодых дворянина. Лошади у них были толстые, серые и ухоженные, с забрызганными грязью ногами. На шеях наискось висели зеленые знамена. За ними на третьей лошади появился паж, тоже неся зеленое знамя с изображением волка – герб Альбрехта. Князь Ульрих, поняла я. Он должен быть среди них.

Вон, замыкает ряды. Черноволосый, широкоплечий, в поношенной накидке из облезлого серого меха, верхом на вороной лошади. Это же волчья шкура.

Выражение лица у него было решительным, глаза сияли холодным синим огнем. Он выглядел изумительно и ничем не напоминал чудовище, которое я себе воображала, но в его взгляде сквозило что-то хищное. Когда князь приблизился, я отшатнулась, почувствовав нечто крайне неладное в воздухе рядом с ним. Вцепилась в ствол и перестала дышать, надеясь, что мужчина не поднимет взгляд.

За ним на пятнистой лошади плелась женщина на несколько лет старше меня. Она выехала на поляну, задумчиво созерцая луну. На ней были длинный черный траурный плащ и скромный платок, скрывавший все волосы, кроме двух рыжих кос. Те колыхались от шагов лошади, а зеленые глаза наездницы блестели от слез, струившихся по веснушчатым щекам. Она сияла неземной красотой. Ее окружал ореол дикости.

– Не стоило соглашаться на уговоры отца, – сказала она дрожащим голосом, направляя свою лошадь вслед за Ульрихом. Разгладила плащ на животе. – Нехорошо мне.

– Отец соблюдал предписания врача, – отрезал Ульрих. – Ты слишком подавлена для женщины в твоем положении. Свежий воздух будет на пользу.

Та помолчала. Потом ответила с извиняющимися нотками в голосе:

– Да, брат, конечно.

Ульрих повернулся к сестре. Я не видела его лица, но заговорил он тихо и снисходительно.

– Я понимаю, что ты – рабыня своих женских прихотей, но хоть постарайся не дать им сорвать мою охоту. Все эти дела с Фредерикой меня раздражают. Мне нужно развеяться.

Женщина быстро кивнула, качнув краями платка. Когда она заговорила, голос у нее звенел от напускной веселости:

– Может, мне просто нужно подкрепиться.

Ульрих повернулся к пажу.

– Мальчик, отметь это место. Мы завершим погоню после того, как Урсильда поест.

Паж спрыгнул на землю с флажком.

– Впереди самый южный павильон, – снова обратился князь к сестре с добротой как ни в чем не бывало. Вдалеке, среди деревьев, я разглядела очертания деревянных балок. – Сможешь потерпеть и добраться до него?

Та молча кивнула и последовала за ним.

Они отъехали на такое расстояние, что я больше их не видела, но все еще слышала. Звуки так хорошо разносились по лесу, что я не слезала, пока не начала клевать носом и не испугалась, что упаду. Вокруг еще темно, сказала я себе, когда мужские голоса стали громче. И медленно спустилась вниз, выверяя каждое движение. Но последняя ветка на моем пути с хрустом надломилась.

Мужчины замолчали. Чья-то лошадь беспокойно заржала. Я вздрогнула.

– Ты это слышал?

– Олень?

– Идем со мной. – Голос Ульриха, холодный. – Оба.

Ветки на лесной подстилке затрещали. Шум стал нарастать. Вспыхнул факел. Сердце застучало у меня в ушах.

– Ты же не думаешь, что у Церингена повсюду шпионы?

Церинген? Герцог, подаривший Маттеусу те молельные четки?

– Я же тебе говорил, – зашипел Ульрих на своего человека. – Церинген в ярости с того дня, как король пообещал подарить мне усадьбу Скафхусун.

Хотя говорил он негромко, я расслышала в его голосе удовлетворение и удовольствие, которые ему принесло чужое невезение.

Потом ветка хрустнула совсем рядом.

– Вон из моего леса! – прорычал Ульрих так близко, что я оцепенела, затаив дыхание. – Или я разорву тебя на кусочки.

По спине побежали мурашки. Я рванула прочь, капюшон упал у меня с лица, коса вылетела из-под ворота.

Оглянувшись, я успела заметить их удивленные лица. Никто не ожидал увидеть девчонку.

Глава 11

Я спешила убраться подальше от поляны, ныряя под сучья и огибая древесные стволы. Тонкие ветки бросались мне наперерез, царапая руки и лицо. Позади шуршала листва, потом раздался выкрик Урсильды:

– Рика!

Я не стала возвращаться и выяснять, что это значило.

Деревья скакали вокруг. Я бежала, пока чуть не влетела все в того же ворона на очередной ели. Огромная птица взирала на меня янтарными глазами, горевшими раскаленным стеклом. Потом взмахнула крыльями, привлекая мое внимание, и полетела к цепи валунов, торчавших из земли, будто зубы.

За каменным кольцом скрывалась башня ворожеи. Это наверняка. Чем ближе я подходила, тем заметнее покалывало кожу. Готовясь пройти между двумя валунами, я отчетливо ощутила, что переступаю порог. От одного камня к другому металась могучая сила. Внутри круга иной мир был настолько близок, что я чувствовала его присутствие, пронизывавшее воздух. Одушевленную тень. Дымку, вспомнилось мне, что ослепляет мужчин.

Сквозь деревья было видно, как ворон садится на высокую каменную стену. За ней возвышалась увитая виноградной лозой башня, окутанная серебристыми щупальцами тумана. Древняя на вид, сложенная из бревен и камня, старее самой старины. Громадные валуны фасада, густо поросшие лозой, истерлись и раскрошились от непогоды. Вокруг далекой крыши из вороха веток, перевязанных веревкой, тоже клубился туман.

Ворон внимательно оглядел меня со своего насеста, затем облетел постройку и скрылся из виду. Я пошла за ним, вплотную обогнула стену и направилась к башне; сердце колотилось в горле. Камни холодили мне ладонь, безмолвные под стать окружающей темноте. Минуя деревянный проем ворот, я заглянула в огромный тенистый сад, всматриваясь в сумрачные дебри кустов, плющей и сорняков. В самой глубине ждали весны ряды вспаханной земли. В середине танцевали причудливые каменные фигуры. Кривились голые стебли. Около самой башни стояла огромная купальня для птиц. Впитывая все увиденное, я задрожала от испуга и смутного узнавания; волоски у меня на затылке поднялись дыбом.

Вокруг было слишком тихо, а я все обходила башню, выискивая дверь или окно и проклиная свои шумные шаги. Отверстие, которое наконец нашлось, было узким и высоким, вроде зарешеченного окошка в крепости, сделанного для того, чтобы стрелять изнутри, а не заглядывать снаружи.

За ним мерцали тусклые отсветы пламени. Когда я подкралась поближе, ноздри защекотало от дыма. У окна висели десятки шуршащих бумажных оберегов, жутковатого вида костяной амулет и высохшая змеиная кожа. Это зрелище наполнило меня страхом.

У тусклого очага дремала пожилая женщина с железно-серыми волосами, стянутыми на затылке; голова ее склонилась к плечу, в уголке рта блестела капелька слюны. Она казалась примерно вдвое старше моей матери, такая старая, что кожа на шее у нее стала дряблой и обвисла. Ярко выкрашенная юбка, пышная грудь, свободно переплетенные белыми лентами «трупные» косы, как у дворянок.

Зажиточная повитуха, постаралась я себя убедить. Деревенская знать. Нечего тут бояться.

В следующий миг под ногой хрустнула ветка, и старуха распахнула глаза, тлеющие мутным янтарем. Сердце екнуло, а я замерла на месте.

– Ну-ка, что у нас там? – Женщина поднялась из кресла и выглянула сквозь прутья решетки, отодвинув в сторону талисманы и остальные вещицы. Выражение лица у нее было добрым, но речь звучала неестественно, а слова она растягивала так, будто складывать их стоило больших усилий. В ее глазах мерцал затуманенный янтарь, и от этого взора у меня сдавило грудь. В голове зазвучал голос матушки. Не дай киндефрессеру себя украсть…

Вдали загудела труба князя. Женщина покачала головой и скрылась из виду. Я слушала грохот сердца в ушах. В нескольких футах от меня отворилась дверь.

– Тсс, – сказала хозяйка. – Ульрих охотится. Заходи.

Что мне еще оставалось, как не проследовать за ней внутрь, невзирая на опасения? И все же я никак не могла отделаться от ощущения, что бегу от чего-то плохого к чему-то худшему. В башне было темно. По полу плясали тени, наши шаги эхом отдавались от каменных стен. Около двери громоздились бесчисленные глиняные кувшины, за которыми виднелась остальная часть большой круглой комнаты. Повсюду горели свечи. Помещение было забросано шкурами. На столе бок о бок с чернильницей лежала рукопись, а по загнутым стенам тянулись полки с книгами. Я заморгала, пораженная такими запасами. Мне не доводилось видеть никаких книг, кроме тех, по которым священник читал на службах.

Под одной из оплывающих свечей поблескивал в шкафу строй жутковатых склянок, числом даже побольше, чем у алхимика. Рядом с ними примостился, поводя крыльями, огромный ворон. Я думала, что это мой проводник, пока он не повернулся и не взглянул на меня обычными черными глазами. С потолочных балок свисали пучки трав, сушеные овощи и плетенки из чеснока и лука. У другой стены стояли стол, котел и дровяная печь, позади которых на следующий этаж поднималась темная винтовая лестница.

Неохотно отходя от дверного проема, я сняла капюшон. Моя коса распустилась во время бегства. Старуха расплылась в широкой улыбке и обвела меня лучезарным взглядом.

– Только поглядите, не девчушка ли это Хедды, Хаэльвайс.

Я замерла как вкопанная, волнуясь и недоумевая, откуда она знает мое имя. Должно быть, матушка ходила к ней спрашивать о моих припадках. Другого объяснения не было.

Я не стала углубляться в раздумья.

– А вы, как вас зовут?

– Матушкой Готель чаще всего.

– Готель, – я попыталась распробовать слово. На вкус оно оказалось непривычным.

– При рождении меня нарекли Кунегундой, если предпочитаешь. Ты голодна?

Как только она спросила, у меня заурчало в животе. Накануне я не ела ничего, кроме кролика. Кунегунда улыбнулась. Из печи тянуло ароматом хлеба, словно его только что испекли посреди ночи – словно Кунегунда знала, что я приду.

От этой мысли побежали мурашки.

Над пылающим очагом висел котел. Кунегунда проследила за моим взглядом.

– Надеюсь, я там все не спалила.

Она отошла и принялась помешивать содержимое котла. Я сразу почуяла густые запахи свеклы, лука-порея и турнепса, чеснока и пастернака. Какого-то мяса – не рыбы, а темного мяса вроде баранины или оленины – и какой-то необычной пряности, аромат которой был мне знаком. Той пряности. Я внезапно вспомнила. Незадолго до возведения стены матушка собралась в далекий путь за принадлежностями для родов. Сказала отцу, что ей нужно найти редкое масло. Они тогда здорово разругались; тот говорил, что все необходимое можно купить в городе. Но она все равно уехала, оставив меня с отцом на четыре дня. А по возвращении дала мне сверток из больших листьев, в котором оказался восхитительный мясной пирог, новое средство от моих припадков. Одно из немногих, что были приятными на вкус, оно избавило меня от обмороков на целый месяц. От него пахло в точности так же, как от пряностей в котле, и этого диковинного аромата я не чувствовала ни до, ни единого раза после. Должно быть, матушка купила тот пирог здесь.

Вспомнив, с каким предвкушением она предложила мне его отведать, я поникла под ударом очередной волны скорби. Мне пришлось постараться, чтобы заговорить спокойным голосом.

– Как часто моя мать сюда приходила?

– Раз-другой, пожалуй? Может, и больше.

Кунегунда помешивала еду, не отводя взгляда от котла.

– Она умерла прошлой зимой, – прошептала я, с трудом выдавливая слова. Услыхав их, хозяйка посмотрела на меня. В ее глазах сквозила грусть, будто у нее сохранились о матушке крайне теплые воспоминания.

– Я слышала, что она захворала.

У меня по щекам побежали слезы. Как она могла услышать это здесь, в такой дали? Сколько народу к ней заходит? В городе ее все опасаются и считают похитительницей Урсильды. Я вспомнила купца, называвшего себя Готель, – торговца тканями, которого мы как-то повстречали в портняжной.

– Готель – имя вашего мужа?

Кунегунда издала тихий смешок.

– У меня нет мужа. Готель – имя этого места.

Старушка разломила хлеб из дровяной печи на две половинки и наполнила их похлебкой. Не удосуживаясь тем, чтобы вырезать на них кресты, подметила я. Потом она выставила еду на стол возле огня и кивком указала мне садиться. Я послушалась и принялась есть, не без усилий не давая себе торопиться и согревая ладони о хлеб, в который на самом деле хотелось впиться зубами. Рагу чудеснее этого я не пробовала никогда. Терпкое от чеснока и трав, оно источало густой запах свеклы. Мясо, которое я унюхала, оказалось крольчатиной, но гораздо более вкусной, чем существо, которое я зажарила в лесу. С хрустящей корочкой и горьковатыми нотками той пряности.

– Чем я могу тебе помочь?

Расправив плечи и собравшись с духом, я решила, что будет лучше напрямую заявить о своих намерениях.

– Я пришла предложить себя в качестве ученицы.

Сначала хозяйка рассмеялась – удивленным и веселым смехом – и подняла глаза к небу, будто вознося благодарственную молитву. Я заулыбалась в уверенности, что матушка была права и меня примут. Но через мгновение выражение лица у Кунегунды поменялось, и вся радость на нем померкла. Она посмотрела на меня с усталой грустью.

– Не уверена, что ты будешь здесь в безопасности.

Внутри у меня что-то оборвалось.

– Но башня… туман… Мне больше некуда пойти.

– На туман нельзя полагаться. Есть способы с ним сладить.

– Меня чуть не забили камнями в родном городе. Я уже кое-что понимаю в лекарском искусстве, – заговорила я в надежде стать более ценной в ее глазах. – Матушка была повитухой.

– Я знаю! – отрезала старуха, мигом разъярившись, будто из-за того, что я посчитала иначе. Настроение у нее переменилось. Глаза засверкали.

Я моргнула. Должно быть, удивление отразилось у меня на лице.

Она застыла, поняв, как резко только что заговорила.

– Прости меня. Но твоя мать не раз ко мне приходила. А я всех запоминаю. Ты не притомилась? На втором этаже есть запасная спальня. Я сержусь, когда не высыпаюсь как следует. Нам лучше побеседовать после того, как обе отдохнем.

– Буду признательна за позволение переночевать, – медленно отозвалась я, все еще изумленная ее резким нравом.

Хозяйка повела меня наверх, уже дружелюбно воркуя о том, как темно станет в комнате с закрытыми ставнями и как удобно мне будет лежать. Она говорила торопливо, будто пытаясь отвлечь меня от своей вспышки гнева нескончаемым потоком болтовни.

– Заходи-ка.

В спальне было высокое узкое окно, светлевшее блеклым сиянием зари. У стены стояла роскошная кровать с льняными простынями, покрывалом и перьевым матрасом. Я никогда не спала в такой прекрасной постели. Глаза у меня, должно быть, стали круглыми, как монеты. Я выдохнула:

– Благодарю.

Кунегунда кивнула и удалилась, сказав, что ей нужно запереть все внизу, прежде чем ложиться.

– Из-за охотничьего отряда.

Когда она закрыла за собой дверь, я подошла к окну и выглянула в огороженный сад. Один из воронов поменьше чистил крылья в птичьей купальне. Пока я за ним наблюдала, на меня накатило изнеможение от плотного ужина и долгой дороги. Я заперла ставни и забралась в кровать, но сонливость во мне боролась со страхом остаться непринятой в ученицы.

Я полезла в кошелек на поясе и вытащила фигурку матери-птицы. Взмолилась, потирая каменные изгибы: пожалуйста… пожалуйста, позволь мне остаться. Фигурка у меня в ладони потеплела и тихонько загудела, сгущая в окружающем воздухе туман. Тот заклубился рядом, обволакивая и оглаживая мне руки. Я задрожала, на глазах выступили слезы – и счастья, и скорби одновременно, – как и тогда, когда матушка посетила меня в саду. Это было настолько умиротворяюще, что вскоре я с улыбкой на губах погрузилась в пустоту между бодрствованием и сном, в которой не было места сновидениям. Какое-то время спустя мне почудилось, что я слышу голос матушки. На этот раз не демонический, а нежный. Иди к соседней горе, прошелестела она.

Я подскочила так стремительно, что спальня вокруг меня закачалась. И невозможно было понять, наяву это произошло или во сне.

Глава 12

Комнату озарял полуденный свет. Сперва я даже не поняла, где нахожусь. Потом все вспомнила – лес, кольцо камней, башню. Дымку, приходившую ко мне ранним утром, умиротворяющую и прекрасную. Та все еще реяла где-то на грани ощутимого. Сев в постели, я увидела, что с подоконника на меня глядят два ворона с блестящими разумом черными глазами. Давно они за мной наблюдают? Это Кунегунда открыла окно? Третий, самый большой, – хотя теперь и у него глаза казались черными – прилетел из сада и тоже устроился рядом с сородичами. Под этим оценивающим взором мне стало не по себе.

– Кыш, – шуганула я птицу. Та не шелохнулась.

Я затворила скрипучие ставни прямо перед всеми троими, вытеснив их наружу. Заперла за ними окно, послушала, как они хлопают крыльями и каркают. Прикрыла глаза, позволив себе насладиться вновь обретенным уединением. Потом мне вспомнился голос, который я услышала перед тем, как заснула. Наверное, он мне приснился. Если же нет, то матушка дала очень загадочный совет. Зачем идти к соседней горе? Я ведь только добралась сюда.

С лестницы тянуло запахом свинины и слышалось шкворчание жира над огнем. Сколько я проспала? Кунегунда даже успела зарезать свинью? Я нашла амулет матери-птицы под покрывалом, сунула его в кошель и спустилась вниз. На первом этаже хозяйка башни стояла в нескольких футах от огня, приглядывая за шипящим мясом и читая книгу. Мне бросились в глаза насыщенные краски на страницах. Рубиново-красный, темно-синий, золотой настолько яркий, что он чуть не сиял.

– Я накрыла стол снаружи, – сказала Кунегунда, не поднимая глаз.

– Снаружи?

Накануне было так холодно, что я все время куталась в плащ.

Старуха кивнула, отложила книгу и выложила еду на тарелку. Пахло замечательно.

Я пошла за ней к двери, ведущей в сад. Вокруг ванночки, в которой под утро купался ворон, разрослись колючки. Теперь птиц нигде не было видно. Тут и там вокруг купальни стояли статуи, что я видела ночью. Обнаженная женщина с руками, опутанными плющом и запачканными грязью. Несколько растрескавшихся нелепых созданий – полулюдей с рылами и рогами. И страшных тварей, изображавших языческих богов, вроде маминых кукол Пельцмертель… или моей фигурки, внезапно подумалось мне. Вдоль задней стены росли деревья с огненно-красными яблоками на ветвях. Трава под ними была усыпана листьями, похожими на золотые монетки.

Узловатые ножки стола кривились под стать булыжникам на земле, обструганная столешница гладко блестела. В середине ее высилась корзина с полудюжиной вареных гусиных яиц. Перед каждым из стульев ждала плошка с размоченным хлебом. Рядом пылал костер, от которого веяло уютным теплом. Кунегунда опустила на стол тарелку с кусками свинины, и мы сели. За плечом у нее суетливо свивал свои сети паук.

– Весьма похоже на парнишку, – сказала она, кивая на мою рубаху.

– Так заманчиво пахнет.

Принявшись за завтрак, я набила рот жирным мясом, сочным и соленым. И стала с жадностью жевать. И свинина, и яйца в особенности были невероятно вкусными. Мы погрузились в довольное молчание, наслаждаясь пищей. Чуть погодя я беспокойно улыбнулась Кунегунде, собираясь с духом, чтобы снова заговорить о цели моего прибытия.

– Матушка сказала, что вам нужна ученица. Это ведь правда?

– Да, – тихо отозвалась хозяйка со сдержанным лицом. Было очевидно, что она взвешивает каждое слово. – Прости, что я не вполне подобающе выразилась этим утром. Моя последняя ученица… все обернулось не очень ладно.

Я вспомнила матушкину историю об Урсильде.

– За мной никто не придет. Отец даже мое отсутствие заметит только спустя неделю.

В ее взгляде вспыхнул такой сильный гнев, что мне стало страшно.

– Даже если он умудрится сообразить, куда я пошла, у него не будет волчьей шкуры, – поспешно пошутила я, пытаясь разрядить обстановку и уберечься от перемен ее настроения.

– Речь не об этом, – ответила Кунегунда. Она закрыла глаза и глубоко вздохнула, но заговорила все равно сдавленно. – Я бы рада взять тебя в ученицы, только в этих лесах опасно. Чтобы остаться, тебе придется пообещать не выходить за каменный круг.

– Согласна, – горячо заверила я. – А какому ремеслу вы меня станете обучать?

Старушка кивнула и откашлялась.

– Я могу научить травничеству, сделать хорошей повитухой. Могу научить читать и писать. Могу научить старым обрядам…

У меня перехватило дыхание.

– Мне бы очень этого хотелось.

Самый большой ворон внезапно слетел откуда-то, где он прежде таился в саду. Каркнул, посмотрел на меня блестящими черными глазами и попытался запрыгнуть на стол.

– У него поменялся цвет глаз?

– Их трое. – Птица снова каркнула, словно соглашаясь. Кунегунда рассмеялась. – Эрсте делает, что хочет.

После этого мы снова замолчали, наслаждаясь едой. До окончания завтрака хозяйка то и дело поглядывала на меня. Она как будто хотела задать какой-то вопрос, но постоянно передумывала. Мне не хватало уверенности, чтобы спросить ее, какой именно.

К тому времени как мы доели, вся рубашка у меня запачкалась жиром. Я помогла отнести остатки сыра и яиц вниз, в маслобойню, и Кунегунда предложила мне вымыться в ручье. Хотя солнце грело сильнее, чем вчера, она сказала, что завтра ударит мороз. Сегодня могла быть последняя возможность искупаться. Вручив мне тряпку, чистую рубаху и кругляш чего-то, названного мылом, старушка распахнула дверь башни.

– Ручей вон там, – сказала, указывая на север. – За деревьями. Запруда как раз по эту сторону камней.

Я закивала, готовая к тому времени соглашаться с чем угодно.

– Я посижу у окна, покараулю. Зови меня, если понадоблюсь. И беги прямиком к башне, если кого-нибудь услышишь.

– Хорошо.

Снаружи под деревьями плясали пятна темноты и солнечного света. Я двинулась в указанную сторону. Широкие древесные стволы тянулись ввысь, тени под ними были черными даже днем. Пока я шла к ручью, от звука моих шагов из ближних кустов с шорохами разбегались невидимые зверьки. Когда я приблизилась к участку каменного кольца, окружавшего башню, от его бесплотной силы у меня побежали мурашки и волоски на затылке встали дыбом. Я зашагала вдоль валунов в поисках запруды, держась внутри круга и пытаясь уловить шум охотничьего отряда, который повстречала прошедшей ночью. Стали бы они оставаться поблизости так надолго? Услыхала я только блеяние козы под деревом у амбара. Было теплее, чем накануне. Я больше не выдыхала облачка пара. Потом впереди послышался плеск воды. Ручеек.

Вскоре я заметила золотистые солнечные блики на поверхности потока, бежавшего через поляну к дальним деревьям. Ручей оказался широким, а глубиной всего по щиколотку; он бурлил и скакал по каменистому руслу, чуть поодаль обрушиваясь вниз в чудесную купальню. Подойдя к водопаду, я замерла. Мать-олениха и ее малыш пришли утолить жажду. Самка подняла на меня большие карие глаза, подтолкнула своего длинноногого детеныша и вместе с ним упрыгала в чащу.

Кристально чистая вода в запруде сверкала золотом. Мелкие рыбешки метались у дна. Матушке бы точно здесь понравилось. Ко мне неожиданно вернулось воспоминание о том, как мы плескались в похожем месте, когда я была маленькой. На мгновение я снова стала той девчушкой, смеющейся вместе с ней на солнцепеке. Затем этот миг прошел, и я вернулась к настоящей себе, в одиночестве стоявшей на краю купальни с переполненным скорбью сердцем. Журчание воды, ласковое солнце и резвящиеся рыбки ничуть не поднимали настроение; мне казалось, что все окружающее надо мной чуть ли не измывается. И словно этого было мало: когда я принялась расплетать косу, на соседней сосне запела прилетевшая горлица; меня как будто забросили в балладу какого-нибудь бездарного миннезингера.

– Божьи зубы, – простонала я, разматывая полотно на груди и снимая исподнее в стремлении поскорее закончить с купанием.

Потом ступила в запруду, ежась от резкого порыва ветерка. Вода была холодной. Не настолько холодной, чтобы я остановилась на полпути или задрожала, но достаточно холодной, чтобы стало ясно, что мыться придется в спешке. Водопад звенел, солнце искрилось на поверхности запруды с безудержной раздражающей веселостью. Я торопливо погрузилась в воду. Быстро намочила волосы, вся натерлась мылом, как велела Кунегунда. Покончив с этим наказом, принялась отмывать руки. И сразу обратила внимание на то, насколько гладкой у меня стала кожа. Даже под ногтями не осталось грязи. После купания я вытерлась полотенцем, заметив в паху несколько тонких волосков.

Постепенно на меня накатило ощущение, что я не одна. Сначала по шее пробежали мурашки, потом поднялись дыбом волосы. Я застыла, закутавшись в полотенце, у кромки воды и прислушалась к слабому шуму. Где-то вдалеке залаяли гончие.

Я схватила одежду и помчалась обратно к башне. Кунегунда открыла дверь, завидев, что я приближаюсь, мокрая и почти нагая.

– Снова охота?

Я кивнула.

– Похоже на то.

Глаза у нее расширились.

– Они ведь не последовали за тобой? Альбрехт тоже был с ними?

Я помотала головой.

– Я никого не видала. Вчера ночью были только Ульрих и Урсильда.

Кунегунда тяжко вздохнула, явно раздосадованная.

– Только?.. Урсильда знает, как найти башню. И могла привести сюда брата.

– Они возвращались после того, как Урсильду забрали?

Кунегунда помолчала. Поджала губы.

– Давай-ка мне одежду. Надо все постирать. В сундуке лежит платье, которое должно быть тебе впору. И гребень тоже – тебе бы приструнить это гнездо на голове.

Указанные вещи и правда нашлись в сундуке у меня в спальне. Платье было пошито из плотной льняной ткани. Оно село на мою фигуру почти так же хорошо, как подаренное Маттеусом. На то, чтобы одеться и расчесаться, у меня ушел целый час. За время этой возни я вспомнила, что нужно спросить Кунегунду о золотых яблоках. Она славилась превосходным даром к травничеству и с большой вероятностью могла опознать мое растение. Если беседа пройдет благополучно, рассудила я, в другой раз можно будет спросить о женщине-птице. Она ведь сама недавно призналась, что уважает старые обычаи.

Когда я спустилась вниз со своей сумкой, старушка оторвалась от книги, которую читала за столом. Я спросила, можно ли с ней посоветоваться. Она кивнула, и тогда я вынула из мешка золотое яблоко и протянула ей.

– Вы часом не знаете, что за растение дает такие плоды?

Та оцепенела. Перевела взгляд на фрукт, потом снова на меня. Я не могла толком прочитать выражение ее лица, но понимала, что она встревожена.

– Да, – наконец ответила Кунегунда. – Где ты его взяла?

– У нас в саду в этот год выросла целая дюжина таких кустов. – Я положила яблоко перед ней, изнывая от желания узнать о нем побольше. – Кажется, плоды у них целебные. Я попробовала их два дня назад. И после этого стала видеть иначе, а еще… я так понимаю, вы знаете о моих припадках?

Хозяйка медленно кивнула, словно что-то вспоминая.

– С тех пор как я начала есть эти фрукты, они изменились.

Теперь я полностью завладела ее вниманием. Кунегунда откашлялась.

– Как?

– Обычно душа у меня покидала тело, и я теряла сознание. А теперь слышу голос.

Кунегунда закрыла глаза и потерла виски, будто ее поразила внезапная головная боль.

– Что именно ты слышишь?

– Много чего, – ответила я. – Прошлой ночью она сказала мне идти к соседней горе.

Какое-то время старушка не отвечала.

– Мне нужно сначала заплатить, чтобы вы назвали растение?

Она покачала головой, не открывая глаз.

– Нет. Твоя мать со мной уже рассчиталась. Я никогда не беру деньги дважды за одну и ту же услугу.

– Так что это такое?

– Положи фрукт, – попросила Кунегунда, не открывая глаз. – Осторожно. И постарайся больше не прикасаться к нему обнаженной кожей.

Я медленно сделала, как было велено.

Хозяйка открыла глаза, чтобы убедиться, что я послушалась.

– Больше не трогай. Я сейчас приду. – Она скрылась в прихожей и вернулась с кувшином воды, мешком и мылом. – Вымой руки. Потри как следует. Это уберет всякие остатки сока.

Пока я отмывалась, Кунегунда достала пару перчаток, надела их и только тогда взяла и осмотрела фрукт.

– Что это за растение? Ядовитое?

– У тебя есть еще? – Она кивнула на мою сумку.

Тщательно избегая прикосновений к плодам, я высыпала остальные золотые яблоки на стол. Две дюжины, немного помявшихся за нашу долгую прогулку. Кунегунда округлила глаза, когда увидала такие запасы.

– Сколько ты успела съесть?

Я постаралась припомнить, уже волнуясь.

– Несколько штук. Это плохо?

Старуха с тревогой кивнула.

– Плоды могут навредить в таких больших количествах. Сейчас я дам тебе снадобье, чтобы вывести яд.

Она подошла к аптекарскому шкафу, достала из него пижму, руту и буквицу – эти травы использовала и матушка – и принялась растирать их в ступке. Потом сцедила полученный сок и велела мне все выпить.

Пока я принимала лекарство, Кунегунда по одному прятала яблоки в мешок. Мне тяжело давалось прощание с каждым исчезающим из виду фруктом. Зрелище было почти невыносимым.

Убрав их все, кроме одного, хозяйка сняла перчатки и тоже тщательно оттерла руки с мылом. У меня свело живот, и я поспешила к нужнику, чтобы вырвать.

Когда я закончила опорожнять желудок, Кунегунда пошла к полкам и взяла книгу, на вид готовую в любой миг рассыпаться.

– В этом травнике подробно описаны все растения Римской империи [8] и их свойства.

Она открыла том на странице с точным изображением растения, что выросло у меня саду. Кто-то тщательно зарисовал его от макушки до корней. И блеклые зеленые листья, которые подвязывала матушка, и лиловые цветы промеж ними, и мелкие золотые яблоки, вызревшие на кустах. Все краски потускнели, рисунки, очевидно, создавались руками давно почившего художника. Под растением, в толще земли, был изображен и корень – уродливый и формой похожий на человечка. Я внимательнее всмотрелась в книгу. На соседней странице такая же рамка вилась вокруг отрывка текста.

– Гляди сюда. – Хозяйка указала на первое слово на странице, начальная буква которого напоминала две горы, стоявшие бок о бок. – Это название твоего растения. Мандрагора, хотя большинство здесь называет их альраунами. – Она опустила палец пониже. – А это его описание. Здесь говорится о способности корня вызывать сон. А здесь отражены его целебные свойства, его привлекательность для демонов и количество, необходимое для отравления крови. Но это все о корне.

– А про плоды ничего не написано?

Кунегунда покачала головой.

– Какого цвета у тебя обычно глаза?

– Черного, – сказала я. – А что такое?

Она вышла из комнаты. Я склонилась над очагом и поводила ладонями над огнем, спасаясь от сквозняка из оконной щели. Старушка вернулась с ручным зеркалом. Тоже оправленным в тусклое золото и украшенным наподобие того, что я забрала из сундука матушки, но целым и гладким. Кунегунда передала его мне, и изображение на блестящем металле стало меняться: вместо ее загорелых пальцев сначала показался закопченный коричневый потолок, потом, когда я взяла его в руки, – розовый двойник моего большого пальца. На меня уставилось расплывчатое отражение со все еще красными от купания щеками и растрепанными черными локонами. Я повертела зеркало из стороны в сторону, пытаясь рассмотреть свои черты поподробнее. Раньше мне не доводилось видеть собственное лицо целиком. Я оказалась очень похожей на матушку. У нас отличались только глаза. Мои глаза… Я широко их распахнула, не сразу поверив увиденному. Вокруг зрачков у меня появился тонкий цветной ободок.

– Золотые.

Кунегунда кивнула, снова надевая перчатки.

Затем она взяла ножик и разрезала яблоко, оставленное на столе. Выковырнула одно из семян из блестящей мякоти, разделила пополам и его. Достав из кармана фартука небольшой стеклянный кружок, поглядела через него на половинки. Ее глаз за стеклом стал большим. Я увидела сосуды, пронизывавшие белок, и то, как подрагивал зрачок, пока она рассматривала семечко.

– Этот фрукт перезрел. Провисев так долго на стебле, он мог приобрести свойства корня. – Она убрала стекляшку и яблоко, потом снова взглянула на книгу, снимая перчатки. Взгляд у нее стал мрачным. – Я упомянула о демонах, которых растение может привлечь… Ты уверена, что хочешь и дальше слышать этот голос?

Она всмотрелась в меня изучающим взором. К горлу подступил гнев, и я не без труда совладала с выражением лица. Кунегунда никак не могла знать, что говоривший голос принадлежал моей матушке. Ей никто не рассказывал.

– Уверена, – ответила я, не в силах сдержать дрожь в голосе.

Она долго смотрела прямо на меня, будто оценивая.

– Твоя мать кое-что отдала тебе перед смертью, не так ли? – Старушка развела большой и указательный пальцы ровно настолько, чтобы между ними поместилась женщина-птица. – Фигурку примерно вот такой высоты.

Я уставилась на нее. Откуда она узнала? Мысли у меня заметались. Если я скажу правду, она заберет амулет так же, как и фрукты?

– Что? – отозвалась я, изображая растерянность. – Нет.

Кунегунда прищурилась, будто не поверив.

– Тебе больше нельзя есть альраун, – продолжила спустя мгновение уже деловито. – В каждом растении содержится свое количество яда. Если ты возьмешь плод не с того куста… – Она покачала головой. – Я могу дать тебе порошок из сушеного крыжовника и несколько сильнодействующих трав, которые не станут привлекать демонов, но избавят тебя от припадков. Можно даже исцелить чувствительность к свету…

– Я не хочу переставать слышать голос, – перебила я.

Хозяйка нахмурилась.

– Ты не веришь, что он принадлежит демону.

– Да.

У нее поникло лицо.

– Если хочешь, я добавлю в порошок щепотку альрауна. Небольшую дозу, не опасную для жизни.

Я задумалась. Очевидно, пришло время ей довериться. Мне больше некуда было пойти. Глаза у Кунегунды горели, словно моя безопасность ее действительно беспокоила.

– Хорошо.

Старушка с облегчением поднялась.

– Сейчас все приготовлю.

– А могли бы вы примешать туда еще и то, что вызовет у меня менструацию? Мне почти семнадцать, а крови все нет.

Она задумалась.

– В порошок я такого добавить не могу, но могу состряпать масло, наверняка способное помочь.

Вечером Кунегунда потребовала снова закрыть все двери. В следующие месяцы моего обитания в башне мы стали так запираться в неделю до и неделю после полнолуния. Она говорила, что под полной луной Ульрих носит волчью шкуру чаще, потому что тогда та вбирает особенно много силы. А сегодня ночью, как и накануне, это было особенно важно, поскольку мы знали, что охотничий отряд где-то рядом. Кунегунда заперла сад, затворила нижнюю дверь и опустила засов. Оконные проемы внизу защищали решетки, но ставни верхнего этажа она тоже тщательно закрыла.

Ее страх был заразителен. Когда пришла пора ложиться спать, я побоялась открывать окно в спальне. И задумалась о том, что за происшествие во время «спасения» Урсильды сделало старушку такой мнительной. Пытаясь уснуть, я невольно прислушивалась, не зашумят ли где-то охотники, но слышала только ветер. Потом снова с удивлением спросила себя, откуда Кунегунда узнала о фигурке. Должно быть, ей подсказало то же нечто, что позволяло мне слышать голос матери. Кунегунда наверняка знала, как все это работает.

Я достала амулет из кошелька, в очередной раз рассмотрела. Воздух вокруг него казался тяжелее, как и прошлой ночью, и туман будто бы снова сгущался. Закрыв глаза, я стала тереть камень, пока не почувствовала, что матушка снова едва заметно свивается где-то рядом и окутывает меня, как и накануне. Мне даже почудился легкий запах аниса. Я исполнилась тем же умиротворением и облегчением. Вскоре фигурка у меня под пальцами потеплела, словно не способная удерживать всю силу, что лилась из иного мира. Я лежала, не шелохнувшись, и грелась в ощущении матушкиного присутствия.

Когда оно стало слабеть, я с благоговением воззрилась на амулет. В какую же богиню верила матушка? Что за сила позволяла ее духу вот так являться ко мне? Птица-мать безмолвно глядела в ответ, не желая объяснять. Ее поза передавала материнскую заботу и сострадание, но в то же время она выглядела бесспорно свирепой. Этот клюв, эти когти и крылья, ребенок на руках, обнаженные груди и бедра. Ей было чуждо все, что меня учили считать праведным, она источала одновременно чудовищность и чувственность. И воплощала такие стороны материнства, которые я никогда не считала священными, – жадность, ярость, животное стремление защищать и вожделение. Я всегда боролась с такими порывами в себе самой, потому что отец учил меня, что они греховны. Птица-мать, безусловно, не была Богородицей, но это не делало ее и демоном. Я снова потерла фигурку, надеясь, что матушка воплотится и даст ответы на все мои вопросы, но в ту ночь со мной остался только сам туман.

Должно быть, я так и заснула с амулетом в руке.

Глава 13

Утром второго дня пребывания в Готель я проснулась и обнаружила, что мои вещи разобраны. На сундуке в ногах кровати лежали сумка и кошелек, и все вещи из них тоже оказались разложены аккуратными рядками. Лук и стрелы. Разбитое зеркало. Вид фигурки, блестевшей черным камнем на утреннем солнце, наполнил меня ужасом. Кунегунда нашла ее и переставила. И узнала, что я солгала. Я просидела в постели как будто несколько часов, уставившись на вещи и страшась, что хозяйка прогонит меня, стоит спуститься вниз.

Когда я наконец поднялась и пошла одеваться, на сундуке обнаружились еще и пузырек с маслом и мешочек с порошком, выставленные рядышком со всем остальным. Средства, обещанные Кунегундой. Неужели она приходила лишь отдать их, а сумку перебрала только после того, как увидела у меня в кровати амулет? Не надо было ей лгать.

Порошок оказался горьким. Темно-бурый цвет масла напоминал засохшую кровь, а пахло оно почти по-звериному. Я втерла его себе в пах, как старушка наказывала прошлой ночью, затем натянула платье и, собравшись с духом, пошла на первый этаж, взяв фигурку с собой.

Кунегунда читала книгу. Она подняла голову и встретилась со мной вызывающим взглядом, как будто предлагая осмелиться еще раз ее обмануть.

– Спасибо за снадобья. – Я подняла руку с фигуркой. – Вы все-таки ее нашли. Я побоялась признаваться. Матушка велела никогда никому ее не показывать.

– Ммм, – протянула Кунегунда с прохладцей, перелистывая страницу.

– Вы знаете, что это такое? И как оно работает?

Выражение лица у нее стало возмущенным.

– Ума не приложу, почему ты ожидаешь откровенности от меня, когда сама не была честна со мной.

– Простите меня, Кунегунда. Прошу прощения за ложь. Я не хотела, чтобы вы ее забрали.

– Поздновато.

– Почему вас так злит, что я держу ее при себе?

– Не в этом дело. А в том, что ты мне солгала. – Она оскорбленно посмотрела на фигурку. – Убери эту штуковину с глаз моих.

В голосе у нее сквозило такое презрение, что я сразу же развернулась и ушла обратно наверх, унося амулет. Остаток утра хозяйка со мной почти не разговаривала, а когда говорила, ее слова были полны ледяной сдержанности. Я понимала, что она злится и старается меня наказать. Мне хотелось как-то оправдаться за свой обман, но я не знала как.

После обеда, когда Кунегунда удалилась вздремнуть, мне пришло в голову выскользнуть из башни и подстрелить что-нибудь на ужин, чтобы вернуть ее расположение. Взяв лук, я быстро направилась к запруде внутри каменного круга. И затаилась в кустах возле поляны, поджидая, когда какое-нибудь незадачливое создание придет утолить жажду.

Вскоре в воду слетело семейство лебедей: самец, самка и три птенца. Я не поверила своему везению; мне не доводилось есть лебедя с тех пор, как епископ возвел стену. Отцу раньше нравилось, когда матушка готовила швансекляйн; суп выходил вкуснейшим, он его обожал. Я помнила рецепт.

Лебеди со своими длинными белыми шеями смотрелись так грациозно, что я на мгновение завороженно залюбовалась. Потом они все разом снялись с места, и я с проклятьем покинула свою засаду и поспешила за ними. На краю каменного круга я заколебалась, но желание все исправить и извиниться перед Кунегундой взяло верх над страхом ее ослушаться.

Переступая порог, я почувствовала покалывание в конечностях и метание чар между камнями, но ощущение было более приглушенным, чем накануне. Лебединое семейство чуть поодаль ковыляло вдоль берега. Я выпустила стрелу, и самец обмяк, а остальные птицы испуганно разлетелись, разбрасывая облака белого пуха. Я поспешила вдоль берега за своей добычей.

Немного погодя, выщипывая птичьи перья, я услышала, как Кунегунда перепуганным голосом зовет меня из-за строя камней.

– Хаэльвайс?!

Я бросилась обратно в круг, забыв о своих намерениях удивить ее, из-за опасения, что у хозяйки что-то стряслось. Та стояла у запруды, и страх у нее на лице быстро сменился гневом, стоило ей завидеть у меня в руках полуощипанную птицу.

Старушка засверкала глазами.

– Куда ты ушла?

– Недалеко вниз по ручью.

– Вне круга?!

– Я приготовлю швансекляйн на ужин.

Кунегунда крепко сжала губы. Я подумала, что на меня станут кричать. Но она была слишком зла, чтобы даже повысить голос. Только бросила на меня предостерегающий взгляд, напоминавший выражение лица матушки, с которым та наказывала мне поскорее покинуть город.

– Заходи и одевайся, – прошипела Кунегунда. – Сейчас же. Ты, похоже, не понимаешь серьезности положения.

Когда я вернулась вниз, она усадила меня за стол. Я приготовилась к трудному разговору.

– Тебе будет дозволено оставаться здесь при двух условиях, – начала хозяйка, источая высокомерие. – Во-первых, ты должна говорить мне правду. Ясно?

Я кивнула.

– Во-вторых, тебе нельзя выходить из круга без меня. Важность этого трудно переоценить. Я полагаю, тебе известна история о княжне Урсильде.

Я снова кивнула, желая вернуть ее доверие.

– Когда ее мать отправила девочку сюда, отец Урсильды был в походе с королем. Вернувшись и обо всем узнав, он разъярился. Не потому, что Альбрехт христианин, – ведь он притворяется им при дворе; просто он понял, что я излечу страх, который он вбил в свою дочь, и помогу ей стать достаточно сильной, чтобы ему противиться. Забрав княжну домой, он выставил меня перед королем похитительницей и убедил Фредерика издать указ о моей смерти.

Я наверняка выглядела потрясенной.

– Суровое наказание за то, чтобы взять ученицу с разрешения ее родной матери.

– Альбрехт жесток. Волчья шкура принадлежала мужчинам его семьи веками. Это их изуродовало. – Кунегунда встретилась со мной взглядом, выражение лица у нее было резким, а голос глухим. – Порой крестьяне, идущие этими лесами, пропадают навсегда.

Я сглотнула, охваченная одновременно двумя чувствами: детской гордостью из-за того, что она хотела меня уберечь, и страхом перед рассказанным об Альбрехте. Мне сразу вспомнилась та неладность, что я ощутила в воздухе вокруг Ульриха, когда увидела его в волчьей шкуре, и я поежилась.

После обеда, когда Кунегунда позвала меня на прогулку, я пришла в восторг, почуяв возможность наладить этот ужасный день. Она сказала, что вдвоем покидать круг безопасно, потому что она сможет меня защитить, и что у нее вышли запасы кое-каких важных трав. Я пошла за ней к границе каменного кольца в надежде на то, что старушка воспользуется вылазкой как предлогом для беседы, но мои попытки завязать разговор были встречены лишь ворчанием. Ощущение чар, проносящихся на пороге между валунами, показалось мне еще слабее, чем утром.

Отказавшись от попыток разговорить Кунегунду, я попыталась довольствоваться красотой и буйством леса за пределами каменного круга. Этот горный склон был еще более диким, чем темная чаща, через которую я пришла к башне; подлесок кишел лисами, оленями и кроликами, в тени росли тысячи видов редких и ядовитых растений и грибов. Туман как будто побуждал процветать все, к чему прикасался.

Солнечные лучи в тех немногих местах, где мы под них выходили, почти не резали мне глаза. Хотя в тот день я не ела альрауна, порошок из крыжовника тоже явно помогал от чувствительности к свету. Вскоре мы наткнулись на замшелое дерево, и старушка попросила помочь ей собрать немного мха. Пока я складывала тот в корзину, она указала на густые заросли растений, напоминавших папоротник, которые я еще в детстве научилась не трогать. Спросила:

– Что это такое?

– Болиголов ядовитый, – быстро отозвалась я, горя желанием похвалиться знаниями. В середине лета он красиво расцветал, сейчас же, к зиме, от соцветий оставалось лишь несколько сухих семенных коробочек, которые не успел вытряхнуть ветер.

Кунегунда кивнула.

– Верно признала. Даже в такое время года. Твоя мать хорошо тебя обучила. Болиголов полезен в крошечных дозах, но избыток может вызвать головокружение и смерть. Повтори-ка.

Я обнадеженно улыбнулась и проговорила все вслух, хотя мне это было известно. Пока мы шагали, она продолжала учить меня названиям и применению растений. Кое-что из услышанного в тот день я уже знала от матушки, но были и новые уроки. В этой части леса росло много такого, чего я никогда раньше не видела. На пути к башне я с облегчением вознесла мысленную благодарность за то, что гнев Кунегунды начал таять.

Глава 14

За остаток первой недели моей жизни в Готель у нас сложилось что-то вроде расписания. По утрам Кунегунда отправляла меня на охоту, каждый раз требуя обещания оставаться внутри каменного круга. Мне попадались то кролики, то фазаны. Однажды я даже подстрелила гуся. Кунегунда проводила часы, зажаривая дичь. Ее рецепты до странного сильно напоминали мне о доме, но я не стала придавать этому значения. Каждый раз, как я приносила добычу в башню, она как будто все больше радовалась моему присутствию и говорила, что теперь питается лучше, чем за многие прошедшие годы. Во второй половине дня старушка начала обучать меня буквам и цифрам. В детстве я не смела даже мечтать о том, что мне выпадет шанс выучиться чтению. Меня завораживало то, как выведенные на странице знаки соответствовали звукам речи. Я безмерно полюбила читать. И вскоре уже самостоятельно проговаривала вслух названия из травника о местной растительности, который Кунегунда написала бледно-коричневыми чернилами, сделанными из перетертых трав нашего леса. Ее, казалось, впечатляла моя память на звуки и радость, с которой я усваивала слова. Пока она читала свои книги, я часами листала этот травник, так что наизусть запомнила каждый рисунок.

Меня восхищало то, как поразительно точно она изобразила живучку и баранец; виноградные лозы, обвивавшие края страниц. Плющи, колючки и диковинные цветы. Чудовищ и божеств, похожих на матушкиных кукол. Там были Водин и Купидон, Пельцмертель и Ламия.

Шли дни, и я перестала замечать покалывание в руках и ногах внутри каменного круга и туман в окружающем воздухе. А потирая вечерами фигурку, стала понимать, что ощущение присутствия матери делается все слабее и слабее, и сердце у меня ныло в разочарованной тоске.

Как-то ночью, когда я пробыла в Готель уже около недели, я потерла амулет и не почувствовала ничего. Ни гула, ни тумана, ни единого намека на то, что фигурка была чем-то большим, чем простой резной камешек. На один душераздирающий миг я задалась вопросом, было ли в ней вообще что-то особенное, или это я сама призывала призрак матери в своем горестном помешательстве. Но нет, Кунегунда ведь обещала добавлять в порошок столько альрауна, чтобы я могла слышать голос и дальше. Может, она забыла? Я пыталась придумать способ об этом узнать, но опасалась спрашивать, потому что фигурка была крайне щекотливым предметом для беседы.

– Кунегунда, – все же решилась я, спускаясь по лестнице на следующее утро. Она работала над рукописью за столом. – Можно кое-что спросить?

Та продолжала писать.

– Минуту. – Перо скользило по пергаменту, покрывая страницу неразборчивыми знаками вроде тех, что были на ручных зеркалах. Через мгновение хозяйка подняла глаза, явно раздраженная тем, что я отвлекаю ее от работы. – Да?

– Я больше не чувствую тумана, – сказала я, изо всех сил стараясь говорить ровно. – Который окружает башню. Когда я только пришла, воздух был разрежен, и эта дымка висела повсюду. А сейчас башня кажется обычным местом. Вы ведь тоже чувствуете туман? Что-то переменилось?

– Нет, – отозвалась она, опуская перо на стол с очевидно растущим беспокойством. Я не понимала, сердится она из-за того, что ей помешали, или из-за самого вопроса. Кунегунда глубоко вздохнула, явно стараясь оставаться спокойной. Когда она заговорила, голос у нее звучал сдавленно. – Я тоже больше не чувствую туман. Большую часть дней. Он приходит и уходит. Просто воспринимай его как запах. Если чем-то пахнет достаточно долго, ты перестаешь это замечать.

Я медленно кивнула. Объяснение казалось здравым. Я на мгновение задумалась, пытаясь понять, что же меня по-прежнему беспокоит.

– А еще я больше не слышу голос. Вы не забывали добавлять альраун в мой порошок?

– Конечно, нет, – отрезала она. – Я же сказала, что буду.

– И фигурка изменилась, – осторожно добавила я, всматриваясь в ее лицо и страшась расстроить старушку упоминанием об амулете. – Раньше она тихонько гудела, а теперь…

– То же самое, что с туманом, – ответила Кунегунда с предостерегающей ноткой в голосе и так отрывисто, что стало понятно, насколько она близка к срыву. – Не о чем тут тревожиться.

На следующий день дул такой сильный ветер, что с деревьев в саду попадали последние красные яблоки, а мы отложили книги, чтобы приготовиться к урагану.

– Запри ставни, – приказала Кунегунда, надевая фартук и собираясь на улицу. – Я скоро вернусь. Сегодня вечером будет последнее осеннее новолуние. Мы испечем яблочный штрудель и сделаем подношение. Аниса оставалось в самый раз.

– Штрудель, – воодушевленно повторила я. Мы с матушкой тоже всегда готовили его в этом месяце. Она говорила, что так издавна принято встречать начало темной половины года. Пока Кунегунда на улице собирала из-под деревьев упавшие яблоки, я торопливо обошла башню и позакрывала все ставни.

А когда старушка вернулась и протянула мне огненно-красное яблоко из своего фартука, я осознала – внезапно и неоспоримо, кто она такая. Темноволосая пышногрудая женщина из моих воспоминаний, бабушка, по словам отца, давно почившая.

Яблоко сияло у нее на ладони.

Я взяла его, ошеломленная тем, как все одновременно стало вставать на свои места. Печаль, с которой Кунегунда отозвалась на мои слова о смерти матери. Огромный сад. Запруда, которую я помнила из-за того, что мы действительно вместе в ней купались. Неудивительно, что матушка велела мне отправляться в Готель.

– Что такое, Хаэльвайс?

Яблоко выпало у меня из руки и закатилось под стол. Кунегунда проследила за ним взглядом.

– Язык, что ли, проглотила?

– Ты моя… – Я собралась сказать слово «бабушка», готовая броситься к ней с объятиями, но едва Кунегунда это поняла, как глаза у нее вспыхнули.

– Анаселан! – выкрикнула она, воздевая руки. Слово прозвучало с характерным ритмом, напоминавшим о том, как матушка ругалась на старом языке. Заклинание разнеслось по воздуху, искря силой. Грудь у меня сжалась, и страшная мощь высосала весь воздух из моих легких. Стало нечем дышать. Я схватилась за горло.

Увидев мой страх, она мигом пожалела о содеянном и уронила руки. Чары меня отпустили. Я судорожно втянула воздух.

– Нам нельзя об этом говорить, – сказала Кунегунда. – Твоя мать заставила меня поклясться. Тут в деле ворожба на крови.

Я медленно кивнула, хотя была больше сосредоточена на попытке отдышаться, чем на понимании сказанного. Как только воздуха снова стало хватать, я постаралась восстановить самообладание и осознать ее слова. Снаружи уже бушевал ураган. Ветер тоскливо завывал вокруг башни.

– Ворожба на крови?

Она яростно замотала головой.

– Такому я тебя обучать еще решительно не готова. Ты только прибыла.

Когда я окончательно пришла в себя, мы принялись готовить штрудель. Кунегунда как будто действительно за меня беспокоилась. И без конца просила прощения и спрашивала, все ли со мной в порядке. Смешивая тесто, она даже улыбнулась и назвала меня «малышкой» – так же, как когда-то обращалась ко мне матушка; похоже, это ласковое прозвище ей самой дали в детстве.

Я не могла поверить, что не замечала их сходства прежде. Теперь, глядя, как Кунегунда переплетает полоски теста, я явственно видела в ней тень матушки – плотно сжатые губы, исключавшие нежелательные беседы; движения запястий, выплетавших узор, – и мне мучительно хотелось с ней сблизиться так, как подобает родной внучке.

Пока штрудель пекся, мы приготовили ужин: гуся, которого я подстрелила утром, и грибы, что собрала по дороге домой. Птицу зажарили над огнем, а грибы протушили в котелке на гусином сале. Потом сварили пряное вино, приправленное анисом и сотней яблочных долек. Кунегунда сказала, что еда должна быть хорошей; что новолуние – переходное время, когда погода меняется и в ином мире тоже, так что молитвы туда переносятся естественным образом; поэтому сегодняшняя пища станет подношением Матери.

Я не смогла осознать смысл ее слов о потусторонней погоде, но от мысли о том, чтобы сделать пожертвование матушкиной богине вместе с бабушкой, мне захотелось плакать. Я вспомнила, как мы с матерью то и дело сжигали дары, когда отца не было дома. И стала гадать, позволит ли мне ритуал снова ощутить туман, чтобы повидаться с ней, как в первые ночи в башне. Меня пронзило отчаянной надеждой.

Пока гусь дожаривался, снаружи ворчал и грохотал гром, а в ставни бился шквальный ливень. Кунегунда вырезала мякоть из трех хлебных корок и наполнила каждую мясом, яблоками, сыром и восхитительно пахнущими грибами. Одну из хлебных плошек она опустила в корзину, разложив штрудель вокруг нее красивым кольцом. Затем подошла к двери башни и выставила все на землю снаружи. Я стояла позади, в надежде и нетерпении наблюдая.

Когда Кунегунда склонила голову, я повторила за ней.

– Матерь наша, – заговорила она, взяв меня за руку. – Всякое дело мы свершаем твоим именем. Прими эту пищу как подношение тебе. Благослови нас достаточным запасом дров, чтобы согреться, и достаточным количеством пациенток, чтобы прокормиться этой зимой. И охрани нашу башню.

От простоты ее молитвы у меня выступили слезы, а сердце наполнилось надеждой. На мгновение мне показалось, что я чувствую сгущающийся туман и потустороннее присутствие, но ощущение было настолько слабым, что я не могла ему доверять. Потом все прошло, и сердце у меня сжалось. Я отчаянно попыталась почувствовать это снова, но оно окончательно пропало. Кунегунда молча стояла рядом со мной – глаза закрыты, спина прямая, выражение лица завороженное. Очевидно, ее охватило некое ощущение, недоступное мне. Когда она открыла глаза, я поневоле всхлипнула. Разочарование было слишком сильным, чтобы я могла его вынести.

– Хаэльвайс. В чем дело?

Я сгорбилась, вобрав голову в плечи.

– Я ничего не ощутила. Я знаю, ты говорила, что так бывает, что это похоже на запах, но я же видела, что к тебе оно пришло.

Кунегунда подвела меня к креслу у очага и налила чашку кодла, чтобы успокоить. Оставив еду на столе нетронутой, опустилась в другое рядом со мной. Я долго сидела с закрытыми глазами, наполненная такой тяжкой печалью, что было невозможно пошевелить даже пальцем. Через некоторое время я поняла, что у нее изо рта исходят некие звуки, но не смогла заставить себя вникать в их смысл.

– Хаэльвайс, – повторила Кунегунда. На этот раз я очнулась от оцепенения. – Оно приходит и уходит. У нас нет над ним власти. Это должен был быть счастливый вечер. Ну что мне сделать, чтобы тебя подбодрить?

Я надолго задумалась. Мысли у меня едва ворочались от обманутых надежд. Ушло несколько глотков кодла, чтобы прийти в себя и осознать, что ее предложение дарует мне возможность. Я вяло переворошила все скопившиеся у меня вопросы, пытаясь выбрать, который задать первым, чтобы извлечь наибольшую пользу из ее жалости. Мне показалось, что если когда-нибудь и будет уместно спрашивать о матери-птице, так это сегодня. Я слабо заговорила:

– Расскажешь о фигурке? Ты знаешь, откуда она взялась у матушки?

Кунегунда застыла. На мгновение я испугалась, что зашла слишком далеко. Но затем она глубоко вздохнула. И начала сдержанно объяснять.

– Твоя мать, как и я, поклонялась древней Матери, которую мир позабыл, помешавшись на Отце.

– Это ее воплощает женщина-птица?

Кунегунда кивнула.

– Кто она такая?

– У нее много имен. Ей тайно поклоняются всюду, докуда может долететь горлица, и здесь, и на Востоке, вплоть до Рима и Иерусалима.

– Как ей служить?

Кунегунда сделала большой глоток вина.

– Защищать женщин и их мудрость. Считать мир природы священным. Изучать потаенные силы кореньев, листьев и земных созданий.

– Почему она принимает форму птицы?

Кунегунда откинулась на спинку кресла.

– Это непростой вопрос. Я не уверена, что кто-либо знает наверняка, но на каждом изображении, что мне встречалось, она выглядит исключительной женщиной-птицей. Мне же всегда казалось, что она больше похожа на лесной туман, или на живую тень, или на муравьев, что съедят подношение, которое мы выставили наружу.

Я кивнула, глубоко вздыхая и беспокойно осмысляя ее сравнение богини с ползучими насекомыми. Потом отбросила эту мысль и стала думать об остальной части услышанного. Она упустила самую важную часть моего вопроса. Мне нужно было знать, как использовать фигурку, чтобы снова призвать матушку. Я спросила совсем тонким, детским голосом:

– Что же это за фигурка? Как она работает?

На долю секунды мне показалось, что Кунегунда скривилась. Затем выражение лица у нее стало пустым.

– Это просто амулет, – отозвалась она так, будто вопрос был глупым. – Такие носят с собой на удачу.

Меня переполнило разочарование. Я знала, что она лжет. Фигурка имела какое-то отношение к тому, почему я слышала матушкин голос; иначе как бы Кунегунда догадалась, что та вообще у меня? Я понимала, что она прекрасно осознает мое стремление узнать ответ, и потому отказ давать его привел меня в ярость, но я побоялась перечить ей после недавнего заклятия. Я закрыла глаза и решила пока притвориться, будто поверила, ломая голову над тем, как подойти к предмету окольным путем.

– Много людей поклоняются Матери?

Голос Кунегунды стал жестким.

– Уже нет. Мы вынуждены делать это втайне. Мир людей порочен, Хаэльвайс. Здесь полно королевских особ и священнослужителей, которые так страшатся потерять свою власть, что казнят любого, кто им противостоит.

Я ждала продолжения, но она замолчала. Потрескивал огонь.

– Что за чары на камнях? Как они работают?

В глазах у нее плясало отражение пламени.

– Не знаю. Они здесь намного дольше, чем я. Что касается источника их мощи – здесь тонкое место. Заклятие черпает силы из тумана за завесой.

– Тонкое место? – переспросила я растерянно. – Вроде того, что я ощущаю во время рождений и смертей? Но постоянное?

– Да. – Она пересела поудобнее, продолжая глядеть на очаг.

Как могла моя способность чувствовать что-то столь мощное то исчезать, то появляться? Это не имело смысла. Густое разочарование вернулось, дурманя голову. Внезапно снова стало трудно думать. Я глубоко втянула воздух, пытаясь подобрать следующий вопрос и борясь с онемением разума.

– От чего место становится тонким? – спросила наконец.

Прошло много времени, прежде чем Кунегунда сделала глоток вина и заговорила.

– От того же, что истончает завесу, где бы ни случалось. От рождений и смертей, присутствия богов или духов. В местах, подобных этому, завеса истончалась столько раз, что износилась. Граница между этим миром и иным стала проницаемой.

– Что здесь происходило?

Кунегунда покачала головой.

– Я не знаю. Как и ворожея, которая жила здесь до меня,  я задала тот же вопрос, едва прибыла. Знаю только, что это не простые камни, Хаэльвайс. Это могилы. И подозреваю, что в них одни лишь женщины. А заклинание было призвано защитить оставшихся.

Глава 15

Вскоре зима мягко и тихо засыпала башню, окутав лес плотной белой тишиной. Чем холоднее становились дни, тем больше Кунегунда обращалась со мной как настоящая бабушка. Она стала следить за тем, чтобы я надевала на прогулки плащ. Сделала мне новые порошок и масло, когда прежние вышли. То и дело звала меня «малышкой». От этих жестов меня тянуло в слезы, хотя нрав у нее оставался вспыльчивым, а из-за ее лжи моя привязанность вызревала труднее. В начале декабря, когда матушка по обыкновению рассказывала истории о моем рождении и отмечала, что я повзрослела, Кунегунда ничего не сказала, и меня одолела великая печаль.

Той зиме суждено было стать самой холодной изо всех, что я когда-либо переживала, а я пережила много зим за все свои годы. Снег шел и шел без конца, словно боги хотели уничтожить каждое лесное существо и лишить сам лес способности к существованию. Чаща стала черно-белой, превратившись в замысловатую решетку из веток и снега. Птицы, за исключением воронов Кунегунды, почти пропали. Повсюду нанесло сугробы, и по утрам мы стали находить следы оленьих копыт. Мороз окаймил инеем листья падубов. Вызрели зимние ягоды, красные, как кровь. Без привычных церковных служб недели сливались воедино. Кунегунда не праздновала дни святых, отмечая только Йоль, самый короткий день в году. Во имя середины зимы мы приготовили жаркое с пряным вином и разожгли из бревен, окропленных кровью ягненка, костер, который долго бушевал во мраке.

В ночь первого полнолуния после Йоля я проснулась с ощущением, что снаружи кто-то есть. Открыв ставни и выглянув в сад, я увидела Кунегунду, которая склонилась над птичьей купальней и что-то начитывала надо льдом, блестевшим в чаше. Что это она делает, озадачилась я, вспоминая слухи о том, как королева шептала в свое ручное зеркало.

Ее надставленные чужими волосами косы свисали по обе стороны пояса, белые ленты сияли серебром, выражение лица застыло от предельной сосредоточенности. Она вспотела и все что-то бормотала себе под нос. Когда ее губы перестали шевелиться, во льду вспыхнули цвета, не имевшие ничего общего с отражением. Через мгновение они слились в форму громадного волка, скачущего по лесу. Зверь был невероятно большим и словно сотканным из тени. Все в нем казалось неправильным. Даже с высоты я сразу поняла, что это за создание. Ульрих в волчьей шкуре.

Она использовала купальню для птиц, чтобы за ним подсматривать.

Когда я резко вдохнула, Кунегунда подняла глаза, будто расслышав звук. Я отпрянула от окна и решила, что рассмотрю купальню поближе поутру.

На другой день, пока Кунегунда работала над рукописью, я выскользнула в сад, поглядывая через плечо, не пойдет ли она за мной. Оказавшись в одиночестве, непринужденно подошла к птичьей купальне. Чаша была высотой мне по пояс; резной камень давно выцвел. Стенки покрывали тонкие трещины, не настолько глубокие, чтобы выпускать воду. А всю ее внутреннюю поверхность устилали полустертые знаки наподобие тех, что я видела на зеркалах и в рукописи Кунегунды. Матушкино зеркало тоже было для наблюдения? Как его разбили? Оно досталось ей от бабушки?

Когда я вернулась в башню, та все еще усердно трудилась, разрисовывая страницу своей рукописи. Страницу украшала рамка из десятков летящих птиц; по всей странице вились и вились неразборчивые черные знаки. Часть птиц окружало блеклое золотистое сияние. Кунегунда двигалась вниз по листу, обводя их одну за другой. Перо у нее в руке блестело сусальным золотом, которое она недавно замешивала с клеем из оленьих жил.

Глядя на нее, я внезапно осознала, что матушка говорила на этом языке и, вероятно, умела его читать. На меня нахлынуло желание прикоснуться к знакам, ощутить их пальцами, придать им форму, проговорив их вслух.

– Это ведь старый язык? – выдохнула я. – И на твоем зеркале, и в птичьей купальне. Это все он.

Кунегунда вела тонкую золотую полосу вдоль птичьего крыла.

– Да, – подтвердила она рассеянно, не поднимая глаз.

– А меня ты ему научишь?

– Как-нибудь. Когда будешь готова.

Но в ответе сквозила сдержанность, и я поняла, что он подразумевал некое весьма отдаленное будущее.

Должно быть, было примерно начало февраля, когда однажды во время нашего дневного чтения вороны повели себя неожиданно странно. Все трое сорвались со своих мест на полках и громко закаркали. Когда мы оторвались от книг, они метнулись к зарешеченным окнам и вылетели из башни.

– Кто-то приближается к кругу, – сказала Кунегунда.

– У них такой тонкий слух?

– Нет, зато нюх острый. – Кунегунда встала и пошла к двери, чтобы выглянуть наружу. —Зимой люди редко забираются в такую глушь. Кто бы это ни был, его явно привело отчаяние.

Гостья, появившаяся в сопровождении воронов, оказалась мертвенно-бледной беременной женщиной в пестрых одеждах и шкурах. Она выглядела так, словно где-то выпросила те сырные головы и буханки хлеба, которые нам преподнесла. И то и дело оглядывалась с порога на воронов, как будто их боялась.

Когда мы закрыли за ней дверь, она немного расслабилась и поделилась своей бедой. К ней не приходили схватки, хотя рождение ребенка ожидалось еще в прошлом месяце. Повитуха не смогла ей помочь. Женщина стала хворать и испугалась за свою жизнь.

Взяв у нее монеты, Кунегунда пригласила ее в дом.

– Сколько минуло времени с тех пор, как дитя шевелилось?

– Почти неделя. Несколько дней наверняка.

– Когда у тебя в последний раз шла кровь?

– В конце марта.

Кунегунда нахмурилась.

– Слишком долго. Если ребенок еще не умер, то скоро умрет. Мне жаль, но, судя по цвету твоей кожи, это уже могло случиться.

Женщина мрачно кивнула.

– То же сказала и моя повитуха.

– Начнем с мягкодействующих трав. Если не получится, попробуем болотную мяту.

Кунегунда сказала мне подготовить место возле очага и сварить кодл. Я промолчала, но внутренне согласилась с ней в том, что ничего хорошего из этого не выйдет. Не было того напряжения в воздухе, что приходило перед появлением на свет живого ребенка. Либо роды у этой женщины еще даже не начинались, либо ее время уже минуло. Я начала приготовления – завесила гобеленами оконные щели и зажгла свечи на каждой поверхности – и будто стала заново проживать все те дни, когда мы делали это вместе с матушкой.

К тому времени как я развела огонь и повесила котелок с кодлом согреваться, в глазах у меня стояли слезы. Я застыла, глядя на огонь и пытаясь собраться, прежде чем оборачиваться, но печаль в моей груди только уступила место острой боли и гневу. Матушка все еще должна была быть здесь, подумала я под треск пламени. Я должна была стать ее ученицей.

Когда я сказала Кунегунде, что все готово, она попросила принести змеиную кожу, висевшую у окна, и один из бумажных оберегов. Надела оберег женщине на шею и повязала ей змею на живот, как родильный пояс. Потом велела мне втереть пациентке в пах розовое масло и достать из шкафа пихту и примулу для снадобья.

Выполняя поручения, я поневоле помрачнела. Матушка тоже применяла этот отвар, чтобы вызывать роды, но я сомневалась, что сегодня он мог принести пользу. Пока женщина мелкими глотками пила смесь, Кунегунда что-то забубнила себе под нос – то ли заклинание, то ли молитву – и потянулась пациентке под юбку. Когда она убрала руку и обернулась, меня поразила надежда, озарившая ее лицо.

– Может статься, что малышу просто слишком тесно, чтобы шевелиться.

Я отвернулась, чтобы они не увидели моего недоверчивого выражения. Ни при одном благополучном появлении на свет живого ребенка не отсутствовало характерное напряжение в воздухе. Шли часы, и моя жалость к женщине крепла. Я слушала, как она рассказывает Кунегунде о своих прошлых родах, пока мы ждали, когда сработает снадобье. Мы пили кодл. Солнце зашло, тени в башне стали глубже, и мой гнев на Кунегунду стал утихать. Я смотрела на то, как пациентка баюкает живот, и вдруг подумала, что Феба уже должна была родить. Мне стало интересно – жалеет ли Маттеус о своем решении подчиниться отцу? Ненавидит ли по-прежнему Фебу? Скучает ли по мне? Думать о том, что он может так и прожить в браке без любви, было приятно, признаюсь.

Я зажгла факелы на стенах. Полночь пришла и ушла, а оболочка мира так и не желала истончаться. Когда стало ясно, что снадобье и кодл не принесли никакой пользы, Кунегунда дала женщине болотную мяту. Через час ту одолели схватки настолько сильные, что ее круглое лицо заблестело капельками пота. Каждый раз, когда ее скручивало от боли, я ей мучительно сопереживала. Обычно к этому времени пелена между мирами натягивалась так туго, что готова была лопнуть. Это ощущение не приходило ко мне только перед мертворождениями.

Я стала растирать пациентке спину мятным маслом, как учила матушка, и нашептывать слова утешения. Когда у нее отошли воды, Кунегунда велела мне растопить немного снега. Я послушалась, хотя была уверена, что омывать нам придется неживого малыша. Вскоре схватки участились, и Кунегунда сказала роженице наклониться, поводить бедрами и снять юбку. Когда та все выполнила, мне показалось, что изнутри по животу ударила ножка. Я глазела на кожу, пока снова в смятении не заметила движение.

– Божьи зубы, – проговорила я, даже не стараясь утаить былое недоверие. – Ты была права.

Кунегунда тоже все видела.

– Дитя живо, но голова сверху. Нам нужно ее перевернуть.

Женщина кивнула, и на ее лицо легла решимость.

Меня охватила страшная тревога. Одно дело потерять способность ощущать пограничный туман вокруг башни, другое – утратить свой дар. Если ребенок жив, я должна чувствовать в воздухе либо вероятность, либо тягу в направлении иного мира. Я умела чувствовать это всю свою жизнь. Кунегунда принялся растирать и мять живот женщины теми же приемами, что использовала матушка. И попросила приготовить таз и принести козий рог с тряпичной соской на случай, если у матери возникнут трудности с грудным кормлением. Я сделала все указанное, заходясь от волнения.

Прошел еще час, прежде чем Кунегунда сказала, что ребенок в правильном положении. Когда важный миг приблизился, она велела роженице сесть на корточки на полу рядом с ворохом чистого белья и полотна. Женщина хрипло вскрикнула, вытолкнула дитя в руки Кунегунды и рухнула на пол. Оно оказалось крупнее всех, что я когда-либо повидала, и с густыми темными волосками на макушке. Замахало сжатыми кулачками. Девочка. Меня настолько поразила ее способность шевелиться, что я так и замерла, приняв ее у Кунегунды.

– Горло, – потребовала та. – Разве мать не научила тебя освобождать горло?

Я кивнула. Малышка открыла глаза, потрясенная, молчаливая и неподвижная. Я просунула руку ей в рот, ожидая, когда мимо пронесется душа. Но этого не произошло; воздух в комнате оставался недвижим. Однако дитя все равно резко вдохнуло, захлопало желтыми глазами и принялось хныкать. Я пригладила ей взъерошенные волосы, сама едва способная дышать. Почему ко мне не пришло ощущение ее души?

– Видишь желтые глаза и поверхностные вдохи? – спросила меня Кунегунда, приседая рядом со скорчившейся пациенткой. – Это все болотная мята. Искупай ее. И запеленай, пока я привожу ее мать в сознание. Грудное молоко от этого помогает вернее всего.

Почувствовав кожей теплую воду, малышка притихла. Изумленно уставилась на меня, как будто ища моего взгляда, пока я смывала кровь и слизь у нее с волос. Она казалась обычным ребенком с обычными порывами. Меня поражало, что я не ощутила ее душу. Когда я вынула ее из воды, она заплакала. Когда запеленала – снова успокоилась. Убаюкивая сверток, напевая и покачивая его на коленях, я вспоминала чувства, пережитые от появления на свет сына мельника. Сейчас же меня радовало, что ребенок жив и здоров, но кроме этого я не чувствовала ничего. Несмотря на младенца на руках, я как будто совершенно отстранилась от работы, которую всегда любила.

Малышка снова начала плакать. Мне захотелось на нее накричать.

– Она голодна, – сказала я раздраженно и громко, чтобы Кунегунда услышала.

Моя бабушка молча поднесла чашку с водой к губам пациентки.

– Кунегунда! – возмутилась я, пытаясь привлечь ее внимание.

Она продолжала меня не замечать, сосредоточенно помогая женщине прийти в себя.

– Снова девчушка? – спросила та, когда наконец смогла приподняться и изможденно поглядела на свое дитя из кучи полотна, в которую ее посадила Кунегунда. Похлопала себя по груди.

Я поднесла новорожденную к ней, холодея от страха. Она умело пристроила малышку на груди и оттянула ворот платья. Девочка тут же умолкла, нащупывая сосок маленьким ртом. Женщина закрыла глаза и откинулась назад с облегчением на лице. Я взглянула на Кунегунду, но та лишь покачала головой и одними губами произнесла позже.

– Оставайтесь ночевать, – сказала она женщине, которая с благодарностью закивала. – Вам обеим нужен отдых.

Перед отходом ко сну той ночью Кунегунда проскользнула ко мне спальню, закрыла за собой дверь и села рядом со мной на кровать. Было слышно, как в соседней комнате женщина воркует над своей дочерью. Кунегунда понизила голос.

– Что тебя огорчило, малышка?

– Тебе не показалось, что в этих родах было нечто странное?

Кунегунда озадаченно посмотрела на меня.

– Только затянувшаяся беременность и болотная мята. А что такое?

– Ты чувствуешь души?

Кунегунда откашлялась.

– Что ты имеешь в виду?

– Обычно во время родов я ощущаю в воздухе вероятность, трепет души ребенка. На этот раз я не ощутила ничего. Моя способность чувствовать иной мир, движения душ… То, что делало меня хорошей повитухой. Все пропало.

Кунегунда неотрывно смотрела на меня.

– Ах, это. Такое порой случается. Как я тебе уже говорила, оно приходит и уходит. По мере взросления дар иногда исчезает. Но можно стать хорошей повитухой и без него.

– С чего ему исчезать именно теперь? Если годами все было неизменно.

– Да кто ж разберет его загадочную природу? – Она поднялась и стиснула мне ладонь. – Ты сегодня славно потрудилась, малышка. А я валюсь с ног. Давай потом договорим.

Было нечто странное в ее голосе и в этом стремлении лечь спать. Оно выдавало, что Кунегунда знает больше, чем хочет показать.

– Спокойной ночи, – беспомощно отозвалась я.

И осталась в бессилии слушать ее шаги на лестнице. Почему она что-то скрывает? Как мне заставить ее все рассказать? Я должна была понять, что со мной творится.

Глава 16

Той ночью мне приснилось, будто я большая когтистая черная птица, что-то высматривающая в лесу. Я приземлилась на дерево у поляны, на которой всадник в маске восседал верхом на лошади со знаменем князя Ульриха. Спешившись, тот обнажил серебряный кинжал и стал угрожать черноволосой женщине в лохмотьях, лежавшей в снегу. Когда он начал надвигаться на нее, я была уже в полной уверенности, что мужчина собирается ее убить. И спикировала на него, чтобы защитить жертву, выклевать ему глаза, разорвать его на части.

Резко проснувшись, я ощутила слабый голос, несущийся из другого мира, – неразборчивое шипение, слишком слабое, чтобы его действительно слышать. И поняла, что это матушка пыталась мне что-то сказать, что сон был предзнаменованием. Но расслышать ее слов я почему-то не могла. Я стала тереть фигурку и молиться, но ничего не изменилось. Меня так расстроила неспособность разобрать послание, что я больше не смогла заснуть. Плач новорожденной и шаги ее матери на лестнице делу тоже не помогали.

К тому времени как пришла пора спускаться к завтраку вопреки недосыпу и усталости, я решилась расспросить Кунегунду.

– Мне приснился кошмар, – поделилась я, садясь напротив бабушки.

В корзине на столе лежали гусиные яйца и хлеб. Пациентка ушла домой.

– Про что?

– Я была птицей и парила над деревьями, что-то высматривала в лесу. А потом увидела внизу женщину, которой угрожал всадник со знаменем князя Ульриха. Он собирался убить ее серебряным кинжалом. И я кинулась вниз, чтобы разорвать его на части когтями.

Кунегунда пристально смотрела на меня потрясенным взором.

– В конце сна я услышала голос, который говорил со мной раньше. Он пытался мне что-то сказать.

Лицо у нее помрачнело.

– Что же?

– Я не знаю. Это меня и огорчает. Я как будто должна что-то предпринять, но не представляю, что именно.

Какое-то время она в оцепенении наблюдала за мной через стол. На лице у нее отражался страх, хотя я понимала, что Кунегунда пытается его скрыть.

– Не обращай внимания на такие сны, – наконец сказала она сердито. – Я же тебе говорила, что этот голос принадлежит демону.

– А я говорила тебе, что не верю.

Она воззрилась на меня.

– Я добавляю понемногу альрауна в твой порошок, как ты и просила. А ты должна помнить, что о нем написано в травнике. Альраун привлекает демонов.

– Забудь, – сказала я, решив прервать эту беседу. Я была слишком измотана для споров.

После обеда мы отправились на ежедневную вылазку в лес. Снег, которого намело уже целый фут, укутывал основания валунов, что мы миновали по пути наружу. Я не чувствовала чары на камнях уже несколько месяцев, и это меня возмущало. Вне границ круга в мире царило безмолвие; деревья застыли, припорошенные морозной тишиной. Немного погодя за скрипом наших башмаков по снегу мне как будто что-то послышалось – отдаленный треск ветки, звонкий от холода. Взглянув на Кунегунду, я замерла на месте. Зазвучавшие после этого голоса тоже прилетели издалека, разносясь над снежной поверхностью. Кунегунда выставила руку, преграждая мне путь назад, хотя я и не думала сбегать.

– Не шевелись, – прошипела, доставая что-то из мешочка и закидывая в рот.

Быстро прожевав и проглотив кусок, она едва слышно пропела себе под нос:

– Лиик хаптбхендун фон хзост. Туид хесту.

Ее тело рухнуло на снег, а глаза закатились.

Посмотрев на нее сверху вниз, я подумала, что наверняка и сама так выглядела во время обмороков. Потом опустилась на колени, встряхнула ее, но Кунегунда не отозвалась.

Немного погодя сквозь ветки и листву к нам примчался Эрсте, сверкая янтарным взором. Когда ворон приземлился на снег, глаза у него стали черными, а у нее – распахнулись.

– Королевская гвардия, – сказала Кунегунда, приходя в себя. Потянулась к ближайшему дереву, чтобы не упасть. – Должно быть, принцесса Фредерика поблизости. Помоги мне вернуться в башню.

Длинные косы и платье у нее были все в снегу. Я поддержала ее под руку, настолько потрясенная, что едва смогла подобрать слова:

– Что сейчас такое произошло?

– Идем же, – попросила Кунегунда с беспокойством на лице.

– Что ты сделала? – повторила я. – Что это было?

– Помоги мне вернуться домой. Сейчас же. Нельзя, чтобы меня заметили. Помнишь, как я рассказывала о повелении меня убить?

Я двинулась в сторону башни.

– Объясни мне, что ты сделала.

Шагая рядом со мной, она заговорила медленно и с одышкой, будто это требовало огромных усилий.

– Все, что свершилось, обратимо. Даже помещение души в плоть. Те слова освободили мою душу. Освободившись, она вселилась в Эрсте, и мы полетели сквозь лес, чтобы найти источник шума.

Я поморгала, не в силах ухватить смысл сказанного.

– Ты видела их сама?

Кунегунда с тревогой посмотрела на деревья.

– С веток ближайшей ели, его глазами, – кивнула на птицу у себя на плече.

В сосновых иголках засвистел ветер. Мои мысли заметались. По всему выходило, что меня действительно покинуло умение чувствовать души. Чему тут удивляться, подумала я хмуро. Остальное тоже пропало. Способность слышать матушкин голос. Или спать по ночам.

Я сердито зашагала по снегу следом за Кунегундой.

Мы спешили обратно к кругу, а у меня в голове крутились слова матери о киндефрессере. Она могла принимать любой облик. Все эти янтарноглазые вороны, прилетавшие ко мне, когда я была маленькой… Божьи зубы. Как там сказала Кунегунда, когда я только пришла? Эрсте делает, что хочет. Птица привела меня к ее башне. Кунегунда в нем привела меня к своей башне.

– Часто ты так перемещаешься?

– Нет, – сказала она, прерывисто выдыхая. – Далеко так не уйти. Тебя могут убить точно так же, как и в собственном теле. Обитать в птице опасно.

Когда мы добрались до башни, Кунегунда вымыла руки и попросила проводить ее наверх до постели, предупредив меня, что она может какое-то время не просыпаться. Той ночью, лежа в кровати, я пыталась осмыслить новые знания. Мой отец бы сбежал от вида того, что я наблюдала в лесу, или, по меньшей мере, потребовал бы от Кунегунды пройти изгнание. Я подумала о ее давних словах о том, что альраун сделает меня восприимчивой к демонам. Так ли уж она боялась демонов или только делала вид, чтобы заставить меня их бояться?

Мой дар начал угасать почти сразу, как я стала жить здесь, когда после моего рассказа о голосе Кунегунда начала давать мне порошок из крыжовника. С чего я вообще поверила, будто в нем был альраун? А если вместо этого она примешивала туда что-нибудь, подавлявшее мои способности?

Я вытащила из кошелька амулет матери-птицы и поводила руками по ее изгибам, но ничего не произошло. Уже несколько месяцев ничего не происходило. Лежа в темноте, я сжала пальцы, обхватив ладонью холодный камень, и стала молиться о совете и подмоге.

На следующее утро на завтрак меня никто не позвал. Я проснулась от того, что Эрсте стучался в ставни. Такое случалось и раньше, когда Кунегунда закрывала свое окно наверху. Я попыталась не обращать на него внимания, спрятав голову под подушку. Пробормотала:

– Божьи зубы. Поди прочь.

На какое-то время стук утих. Должно быть, я заснула, но вскоре снова проснулась от громкого карканья. Звучало так, будто дохлая лягушка пыталась вернуть себя к жизни силами темной ворожбы. Я застонала и встала, чтобы открыть ставни. Эрсте влетел внутрь и взмыл вверх по лестнице к комнате Кунегунды.

Проводив птицу взглядом и сев на кровать, я посмотрела на солнечный луч, лившийся в открытое окно. Зачем бы матушка отправила меня сюда, если бы Кунегунда была способна подсунуть мне средство для подавления дара? Что Кунегунда скрывает?

К тому времени как я спустилась вниз позавтракать, моя грудь сжималась от разочарования и горечи. Когда я поставила греться вчерашнюю похлебку из кролика, все три ворона налетели на меня, хлопая крыльями и выпрашивая мясо и кости. Я с отвращением бросила им объедки, не в силах понять, зачем Кунегунда держит таких падальщиков.

У меня ушло целое утро на все домашние хлопоты, что мы обычно делали вместе. Из-за обмана Кунегунды я чувствовала себя донельзя обиженной дополнительной работой. После кормежки птиц – гусь и гусыня жадно крякали над капустой и остатками пастернака, а гусята щипали мне руки – меня уже переполняло негодование.

Утопая башмаками в сугробах, я зашагала обратно к башне. Поежилась от холода, отворив дверь. И протопала наверх в комнату под крышей на третьем этаже, где спала Кунегунда, одержимая стремлением наконец все разузнать.

Лежавший у кровати кошель раздувался от чего бы то ни было, давшего душе Кунегунды оставить ее тело. Я на цыпочках подкралась к стулу, чтобы посмотреть, что же это такое. Кунегунда не шевелилась. Нечто в мешочке оказалось желтым и сморщенным. Таким сморщенным, что мне не сразу удалось признать в нем кожуру одного из моих золотых яблок, которое Кунегунда, должно быть, высушила на солнце.

Я уставилась на него, не веря своим глазам. Она божилась, что альраун сделает меня восприимчивой к демонам. То есть велела мне его не есть, а потом съела сама? Сердце у меня преисполнилось возмущением.

Кунегунда неподвижно спала на кровати, завернувшись в одеяло. Я почувствовала ненависть, чистую и простую. Мне захотелось ранить ее в ответ.

Я сунула альраун обратно в кошель, чтобы она не узнала, что я знаю. Затем ушла из комнаты, чтобы отмыть руки. А потом долго сидела у себя в спальне, пытаясь осознать смысл своего открытия. Кунегунда до того не хотела, чтобы я слышала послания матери, что солгала мне об опасности альрауна и – я была почти уверена – подсыпала в порошок нечто, подавившее мой дар. Мне вспомнилось, как у нее сверкали глаза, когда она говорила о мире мужчин. Неужели Кунегунда хотела удержать меня при себе, так же как матушка, повязывавшая мне в детстве шнурок на запястье? И боялась, что та скажет мне ее оставить?

Внутри у меня что-то оборвалось. Наверняка так оно и было. В тот первый день в башне я призналась, что матушка велела мне идти к соседней горе прямо перед тем, как Кунегунда забрала альрауны.

Остаток дня я провела, пытаясь решить, как поступить с этим осознанием. Мне хотелось выяснить, что бы ждало меня на соседней горе, если бы я добралась туда без ведома Кунегунды. Вечером я по привычке взялась за мешочек с порошком из крыжовника, который лежал на столике у моей кровати. Тот был маленьким и почти невесомым. Я вспомнила детскую считалку на лепестках ромашки. Стану – не стану, напевали детишки. Надо – не надо? После долгих раздумий, исполненная порывом ослушаться, я решила не смешивать порошок с вечерним напитком и отложила мешочек.

Кунегунда пришла в себя примерно через час. Она спустилась вниз по лестнице в меховых тапочках и плотном халате. По стенам метался свет факелов. В очаге потрескивал огонь. Я сидела за столом и изучала страницу ее травника. Передо мной стояла недопитая чаша вина. К исходу дня мой гнев только расцвел. Это было утомительно. После ужина я прочитала надписи на бирках глиняных кувшинов в передней и сделала немного пряного вина, чтобы успокоиться. К ее пробуждению у меня шел уже третий бокал.

Она вгляделась в мой напиток, опускаясь рядом со мной, и налила порцию себе.

– Сколько я проспала?

– Весь день, – сказала я отрывисто.

– Будь к такому готова, если я сделаю это снова. Душе нелегко улечься обратно в тело. Теперь и тебе пора отдохнуть. Ты покормила воронов?

Я молча кивнула.

– И свиней с гусями? И коз?

– И все повседневное сделала, – сухо отозвалась я.

Кунегунда глотнула вина.

– Что-то не так?

Ярость подступила у меня к горлу, будто желчь. Мне хотелось ей все высказать, уличить ее во лжи, но было страшно, что она меня вышвырнет. Я чувствовала себя в ловушке. Слова вырвались прежде, чем я успела их взвесить:

– Ты все обо мне знаешь. О родителях и о том, как меня воспитывали. О припадках и кошмарах. Ты ждешь, что я буду тебе доверять, подчиняться и верить каждому слову. Но я о тебе не знаю ничего!

Кунегунда посмотрела мне в глаза. И погрузилась в долгое молчание. На миг я усомнилась, что она и вовсе заговорит. Просто полностью обойдет вниманием мою жалобу и снова уснет. Но затем она кивнула, протянула руки к огню, так что пламя озарило ее пальцы красноватыми отблесками, и вновь встретилась со мной взглядом.

– Хочешь, я расскажу о том, как стала хранительницей башни? Это поможет делу?

Я уставилась на нее; на место негодованию плавно приходило любопытство.

Наконец я кивнула.

Кунегунда усмехнулась и покачала головой, подметив мою нерешительность. Затем сделала еще глоток вина и откинулась на спинку стула, прикрывая глаза. Через мгновение размеренно полились слова.

– Когда я была маленькой, родители прочили мне жизнь при церкви. Я не была их десятым ребенком, но у меня были припадки наподобие твоих, и они полагали, что праведная жизнь сможет держать их в узде. Когда мне исполнилось десять лет, меня отослали жить к набожной вдове, которая немедленно принялась заделывать дыры в моем религиозном образовании. С нами жила девочка, которая хотела стать отшельницей, и еще одна по имени Хильдегарда.

После всей остальной ее лжи я усомнилась:

– Ты знала Хильдегарду [9] в юности?

Кунегунда кивнула. Откинулась на спинку стула, потягивая свой напиток и глядя на пламя.

– Мы были как сестры. Она часто хворала, но в хорошие дни мы вместе бродили по округе и играли в глухих закутках поместья. Мы обе чувствовали, что мир сам по себе священен. Она была одержима тем, что называла его зеленостью, силой всех живых созданий. И всегда так верила в произносимые обеты. Говорила, что ей с самого рождения суждено было стать служанкой Господа. Я же не разделяла ее веры. Уроки вдовы на меня только давили. Все это заучивание псалмов, помешанность на чистоте и опрятности. Я предпочитала проводить дни в лесу, слушая голоса диких зверей и птиц. Обучение ничуть не приструнило мои припадки, они по-прежнему приходили без предупреждения и без причин. Вдова советовалась со знахарями, давала мне лекарства. Когда я повзрослела и мое тело расцвело, я стала мечтать скрыться от жизни, которую выбрали для меня родители, хотела найти мужа и создать семью. Когда Хильдегарда заболевала, я целыми днями собирала цветы в лесах и полях. И представляла, как сбегаю из усадьбы вдовы. Одним из моих любимых мест было поле синего зверобоя с ручейком на самой окраине ее земель. Летом я частенько разувалась и ходила вброд по воде, вдыхая горький мятный аромат цветов. Именно там мы повстречались с красивым дворянином из соседнего поместья, который частенько проезжал верхом по ту сторону ручья. Когда я приходила одна, он со мной заговаривал. Если же рядом была Хильдегарда, только махал рукой. Он был таким красивым, Хаэльвайс. Широкие плечи, смеющийся взор и эта его доброта.

Кунегунда посмотрела прямо на меня глазами, яркими в свете огня; распущенные пряди волос вокруг лица у нее сияли серебром. На мгновение под всеми морщинами я увидела юную женщину, которой она когда-то была, – та скрывалась в мечтательном блеске ее взгляда и лукавой улыбке.

– Мне нравилось, как он смотрел на меня, Хаэльвайс, – будто мое тело было святыней. Он меня боготворил.

Я всмотрелась в ее лицо, изумленная тем, что она заговорила о любви. Между нами потрескивало пламя. Кунегунда по-прежнему улыбалась и смотрела куда-то вдаль, подхваченная воспоминаниями.

– Он проезжал там в полдень почти каждый день, а Хильдегарда хворала частенько. Когда я была одна и замечала, что он приближается, настроение у меня мигом воспаряло. Мы садились по разные стороны ручья и говорили обо всем на свете: о премудростях ведения дел его отца, его братьях и сестрах, о том, как я скучаю по семье, о моих сомнениях в святой жизни. Что-то подхватывало нас и удерживало, заставляя подолгу оставаться там у воды. Со временем он стал занимать все мои мысли. Полагаю, это было взаимно. Есть сила, Хаэльвайс, похожая на притяжение между влюбленными. Я чувствовала ее всякий раз, как мы сидели друг напротив друга. Такое давление позади глаз, и острая тяга к нему. И это было правильно.

Я сделала глоток вина, увлеченная историей, несмотря на былой гнев.

– За день до того как мы должны были оставить поместье и произнести обеты, вдова послала за целителем, чтобы тот осмотрел Хильдегарду. Она оправлялась от очередного недуга, и вдова хотела убедиться, что ей хватит сил на дорогу. Пока мы ждали лекаря, я пошла на поле зверобоя, надеясь встретить своего дворянина и попрощаться. И уснула в ожидании, как это часто случалось. В том поле, под теплым солнечным светом у меня на веках, мне приснилось, будто мы вместе. – Кунегунда снова посмотрела на меня глазами, лихорадочно яркими и горящими этим жутким янтарем. – Что-то было в том сне, Хаэльвайс. Оно зародилось глубоко внутри меня. Даже сейчас я не могу подобрать объяснения. Проснувшись, я точно знала, что это святое видение, которое непременно сбудется. Вскоре после моего пробуждения он приехал. Было жарко. Стоял разгар лета. Я спросила, не хочет ли он пройтись босиком по ручью, чтобы охладиться и поискать на дне красивые камни. Подвязала подол платья, прекрасно осознавая, что вид моих обнаженных ног приведет его в смятение. Забрала волосы, открыв шею и затылок. Он снял сапоги, закатал штаны и взял меня за руку. – Кунегунда помолчала, в глазах у нее отражалось пламя. – Вдова бы меня выпорола, застав за подобным. Одежда и волосы в беспорядке, юбка задрана, рука об руку с дворянином. Именно от такого она и должна была меня уберечь, но все всегда так волновались о Хильдегарде, что никто не обращал никакого внимания на меня.

Она горько рассмеялась. Сделала еще один глоток вина, и я повторила за ней, давно позабыв обо всех своих сомнениях. Меня целиком захватил ее рассказ, я с нетерпением ожидала развития событий между влюбленными, ловя каждое слово.

– Я сказала ему, что мы видимся в последний раз, – продолжила Кунегунда, – и с какой же печалью он на меня взглянул. Немного погодя я села на выступающий из воды камень и жестом пригласила его присоединиться. Когда мы оказались рядом, все мои мысли устремились к тому месту, где соприкасались наши бедра. Его близость действовала на меня, будто чары. Меня неистово тянуло к нему. Когда мы посмотрели друг другу в глаза, я поняла то, что мое тело уже знало. Я должна была его поцеловать. Поначалу он застыл от удивления, но через миг отозвался на мой поцелуй. Я не представляю, что произошло дальше, могу только сказать, что мы целовались целую вечность. А потом…

Кунегунда замолчала и уставилась в огонь. Пламя плясало у нее в зрачках. Повисло молчание. Я наполнила ее кружку, думая о том, каким расслабленным у нее стало лицо – будто она слишком долго хранила эту наконец-то поведанную тайну. Кунегунда выпила, прежде чем снова заговорить, и было очевидно, что ей хотелось растянуть это мгновение.

– Все было прекрасно, Хаэльвайс. То был самый священный час в моей жизни. Я ничуть не сожалею. Наше поле до сих пор стоит у меня перед мысленным взором. Повсюду росли фиалки, над ними жужжали бражники с рыжими крылышками. Я толкнула его прямо в это цветочное ложе. Я помню их запах под нами, помню оттенок неба над головой. Оно в тот день было голубым и совершенно ясным. Когда все закончилось, мы лежали вместе в этих цветах бог весть сколько времени, пытаясь отдышаться. А потом распрощались. Оставшись одна, я выпутала бутоны и травинки из волос. Почистила платье в ручье. Я никому в поместье ничего не рассказала, те мгновения были только моими. На следующий день мы уехали в монастырь. И по прибытии, когда все уже начали готовиться к принятию обетов, месячные у меня так и не начались.

Кунегунда покачала головой и снова умолкла. Потом продолжила с дрожью в голосе.

– Я была так счастлива, когда поняла, что понесла ребенка. Это была безупречная причина не надевать монашеский платок. Первым делом я сказала Хильдегарде. Я полагала – наивно, разумеется, – что та за меня порадуется. Но ее преданность законам Церкви намного превосходила нашу дружбу. Она стала меня стыдить. Спрашивала, зачем я осквернила свое тело. Хлебнув унижения, на следующее утро перед рассветом я вывела свою лошадь из конюшни и поскакала на юг. Мне казалось, что достаточно признаться во всем родителям, чтобы они отправились к его семье и предложили ему приданое, которое готовили для монастыря. Но когда я пришла и все им поведала, мать с отцом пристыдили меня так же, как и Хильдегарда, и сказали, что дворянин не станет на мне жениться, ибо я себя осквернила.

Кунегунда встретилась со мной взглядом.

– Я их за это возненавидела. И ненавижу до сих пор. Меня осудили за то единственное, что я точно сделала правильно. Я сбежала от них, безо всякой цели устремившись на юг. Спала под открытым небом или в сараях, когда миновала деревни и поселки. Иногда поварихи в тавернах сжаливались надо мной и позволяли помыть посуду в обмен на ночлег. В одном из таких мест кто-то и рассказал мне о матушке Готель, которая помогала женщинам в моем положении. В надежде, что та примет меня к себе, я отправилась на поиски ее башни.

Кунегунда снова посмотрела на меня.

– И уже здесь родила.

Я моргнула, с удивлением поняв, что история подошла к концу. Нас окружала ночь, в комнате стало темно. В очаге подрагивал огонь. Я поморгала еще, потрясенная ее рассказом. Однако, пока я крутила услышанное в уме, все мои сомнения и подозрения вспыхнули вновь. Я подумала о своих снах и о том, как Кунегунда настаивала, будто их насылает демон. Если ей могли сниться вещие сны, то могли и мне. Не в силах подавить горечь, я нахмурилась:

– Как ты узнала, что твой сон был святым? А не посланным демоном?

По ее лицу заметался страх. Глаза на миг стали огромными и перепуганными, как у зверя, попавшего в капкан. Затем она совладала с чувствами, и лицо у нее застыло, будто лед в птичьей купальне.

– Я же не ела альрауна, малышка. Помнишь, что я тебе показывала в книге? Альраун – яд для души. Он вызывает ложные видения.

Я только кивнула, чувствуя вновь закипающий гнев. Теперь сомнений не было.

Она меня обманывала.

Глава 17

Ночью мне снова приснился тот сон. По пробуждении я сперва не могла вытряхнуть видение из головы. Когда мир грез наконец рассеялся, меня пуще прежнего разозлила невозможность услышать голос матушки. Я была уверена, что та пыталась мне что-то сказать, а Кунегунда этого не хотела и мешала. Сев в постели с одеялом в ногах, я взглянула на полоску солнечного света между ставнями. От ярких лучей захотелось прищуриться.

Божьи зубы, подумала я и потянулась к разбитому ручному зеркальцу. В середине у него оставался осколок достаточно большой, чтобы мне было видно отражение глаз. При осмотре мои подозрения подтвердились. Золотой цвет, который альраун придавал моим радужкам, сменился темно-красным. От порошка из крыжовника, догадалась я. Но теперь чернота зрачков, похоже, начала этот красный цвет поглощать. Если я продолжу и дальше не принимать порошок, вскоре глаза у меня полностью почернеют. Как скрывать такое от Кунегунды? Придется тщательно избегать ее взгляда и надеяться, что она не обратит внимания.

Я вспомнила о словах матушки в саду: я найду свое предназначение. Что бы это ни значило, оно как-то было связано с ее богиней, с моими снами, с ее верой. Я решила отыскать спрятанный альраун, чтобы снова услышать матушкин голос. К тому же после него перемены в цвете глаз у меня станут менее заметными.

В комнате внизу было достаточно сумрачно, так что я смогла провести день, ходя за Кунегундой по пятам и помогая ей в опытах со снадобьем из древнего фолианта, которое она прежде не готовила. Я изо всех сил старалась не встречаться с ней взглядом. В очаге полыхал огонь, ее вороны устроились на верхних полках, то и дело пугая меня резким карканьем. Я изображала интерес к травничеству и внимательно следила за тем, как Кунегунда открывала ящики в аптекарском шкафу или что-то брала из глиняных кувшинов у двери. Куда бы она ни спрятала альраун, в тот день я его нигде так и не увидела.

К вечеру меня измотало все это притворство и расстроила невозможность узнать, где хранились яблоки. За ужином я снова не стала добавлять порошок себе в напиток. Когда вороны начали подлетать к ставням и проситься наружу, как обычно, учуяв кого-то в лесу, я выпустила их и вызвалась пойти следом, чтобы посмотреть, что там такое.

– Не выходи из круга, – напомнила Кунегунда.

Солнце уже опускалось за горизонт. Мягко розовели последние отблески дневного света. Вороны полетели прочь от башни, снова и снова испуская свои кошмарные гортанные выкрики. Я пошла в лес следом за ними. Ветер обжигал лицо. Подходя к деревьям, я прикоснулась к женщине-птице у себя в кошельке и помолилась о том, чтобы всякое дурное предзнаменование, какое могли предвещать их вопли, меня не коснулось.

Около ручейка я ненадолго остановилась и прислушалась к ощущениям; легкая тяжесть и вероятность в воздухе вернулись. Меня охватило облегчение. Я оказалась права. Мой дар не исчезал, его отнимал порошок из крыжовника.

Приближаясь к краю каменного круга, я зашагала медленнее в попытках решить, нарушать ли запрет Кунегунды. И тут на меня что-то нашло. Сначала я даже не признала источник дрожи. Мне показалось, что это от холода. Потом я почувствовала напряжение воздуха и знакомую тягу, с которой моя душа отрывалась от тела.

Очнулась я на спине в снегу, с тупой болью в голове. Обморок? Теперь, когда я перестала принимать порошок, все вернулось на круги своя. Иной мир я снова ощущала, но голос без альрауна не слышала. Нужно было выяснить, где Кунегунда его спрятала, чтобы матушка снова могла со мной поговорить. Может, она и сейчас пыталась мне что-то сказать? Может, она велела мне выбраться наружу и посмотреть, что там творится, так же как прежде отправляла меня к соседней горе?

Я бросилась к границе круга, топча башмаками наледь; меня подстегивало негодование. Выбраться из-под бдительного ока Кунегунды было облегчением, хотя в этой части леса оказалось неестественно темно. Когда я проходила между валунами, все тело пронизало покалыванием. Из горла у меня вырвался дикий смешок. Чудесно было снова чувствовать себя собой и испытывать эти ощущения. Я поспешила за птицами в чащу по скрипучему снегу. И снова у меня по затылку пробежали мурашки, но, оглянувшись через плечо, я увидела только тени.

– Кто здесь? – произнес женский голос у меня за спиной.

Я подскочила и в изумлении обернулась, хотя и подозревала чужое присутствие. В нескольких шагах от меня стояла девушка примерно моего возраста или чуть моложе; она вела белую лошадь с большой корзиной на шее. Растрепанные темные кудри, такие же непокорные косам, как и у меня; полинялая сорочка, юбка и платок под грязной меховой накидкой. И лицо, до жути похожее на мое. Бледная кожа запачкалась пылью, но голову она держала высоко, будто родом была из знати. В сумраке ее глаза блестели красивым ореховым оттенком с ярко-золотыми крапинками. Я встречала только одного человека с такими глазами: много лет назад, дома; она ехала рядом с матерью на белой лошади. Принцесса Фредерика. Вот только принцесса была на несколько лет младше меня, а эта девушка выглядела на мой возраст. Но потом мне вспомнилось, какой взрослой, какой храброй принцесса казалась уже тогда, и я поняла. Это была она.

– Ваше высочество.

Принцесса беспокойно оглянулась через плечо и тихо отозвалась:

– Ты меня верно с кем-то путаешь. Как тебя зовут?

– Хаэльвайс, дочь Хедды-повитухи.

Она недоверчиво всмотрелась в меня.

– Ты слишком хорошо одета для крестьянки.

– А ты слишком скромно одета для принцессы.

Та нахмурилась. Я понимала, что ей не хочется отказываться от притворства, но была слишком уверена:

– Я видела тебя с матерью на шествии. На этой самой лошади!

Принцесса невольно засмеялась, разглядывая мое лицо.

– Господи помилуй. Мы с тобой так похожи – я будто в зеркало гляжусь.

Я посмотрела на нее. Она была права. Мы были примерно одного роста – я так и оставалась невысокой, а принцесса вытянулась немного не по возрасту. Сходство стало бы еще очевиднее, если бы я по-прежнему ела альраун, от которого и у меня глаза становились золотыми.

– Почти как сестры.

– Ты ненароком не желаешь выйти за князя Ульриха вместо меня?

Я округлила глаза. Замотала головой, вскидывая руки.

Она снова рассмеялась – громко и лихо, – и стало понятно, что это была шутка. Я слишком долго прожила в башне Кунегунды и совсем разучилась не подозревать всех подряд.

Лошадь принцессы стояла так близко, что мне хорошо были видны ее огромные карие глаза. Я подошла к ней, желая сменить предмет беседы.

– Прекрасное создание.

– Ее зовут Небель.

Лошадь обнюхала мою руку и засунула морду мне в кулак, будто проверяя, нет ли там угощения. Коснулась ладони холодным носом. Ее огромные чернильно-черные зрачки блестели в темноте. Обнаружив, что в руке у меня пусто, она возмущенно заржала.

– Дружелюбная.

– Она с самого рождения не знала ничего, кроме доброты. Я об этом позаботилась. Это лучшая лошадь в королевстве, если не считать страшной пугливости.

Я покосилась на широкую белую грудь и бугрящиеся мышцы Небель. Трудно было представить, чтобы такое существо чего-то боялось. Лошадь фыркнула, встретившись со мной взглядом. Я повернулась к Фредерике.

– Что тебя привело в эту часть леса?

Та отпрянула, и на лицо у нее мигом легла недоверчивость.

– Кто подослал тебя за мной шпионить?

– Никто. Я…

– Мой отец? Ульрих?

Подняв руки, я объяснила:

– Я ученица местной ворожеи. Клянусь. Наши животные вели себя странно, вот я и пошла проверить, кто здесь.

– Ты имеешь в виду матушку Готель?

Я кивнула.

– Целую вечность ищу ее башню! – Принцесса понизила голос, снова оглядываясь через плечо на деревья. – Минуло две луны с тех пор, как у меня шла кровь. Можно мне с тобой?

Я заколебалась. Фредерика была дворянкой, дочерью короля, который издал приказ о казни Кунегунды. Она была невестой человека, которого моя бабушка ненавидела больше всего на свете. Но башня должна была даровать укрытие женщинам в таком положении. Кунегунда столько лет жила отшельницей. Какова вероятность того, что она сможет узнать Фредерику в такой одежде? И с какой стати после всех ее тайн я должна беспокоиться о собственной честности? Мысль о том, чтобы солгать бабушке, преисполнила меня удовлетворением.

Объясняя, почему нам придется скрывать ее личность, я повела Фредерику обратно к башне. Можно было воспользоваться нашим сходством и представить ее как мою кузину. По имени Ри.

Около валунов Небель с ошалевшими глазами заржала и натянула поводья.

– Каменный круг, – поняла Фредерика. – Я слышала о нем, но… – Она зашептала лошади на ухо, потом втянула ту внутрь круга. – Черт подери, – выплюнула проклятье. – Это место настолько тонкое, что ей тревожно.

Она сама чувствует истончение завесы, подумалось мне, или только подмечает поведение лошади?

Поначалу Небель беспокойно гарцевала, ржала и фыркала. Но ближе к башне успокоилась. Чары, те самые, что метались между камнями. Вот что вызывало у нее тревогу. Я помогла Фредерике привязать лошадь снаружи, принцесса подхватила корзину, и я повела ее в дом моей бабушки.

Кунегунда была так поглощена работой, что не заметила нашего появления. Когда я открыла дверь, только Эрсте посмотрел в нашу сторону, блеснув темными глазами со своего насеста.

– Что там было? Лиса? Или волк? – спросила Кунегунда, не отрываясь от книги.

Фредерика шагнула вперед, откашлялась:

– Матушка Готель?

Кунегунда подняла взгляд.

– Ты ее знаешь?

Я постаралась не смотреть ей в глаза, радуясь ночному полумраку в комнате.

– Это Ри, моя кузина по отцу. Она бродила по лесу в поисках башни.

Кунегунда перевела взор с Фредерики на меня и обратно.

– Кузины. А похожи, будто сестры. Говоришь, она родня твоему отцу?

Я кивнула, возможно, немного слишком горячо. Она покачала головой.

– Ну что ж, девочка. Выкладывай. Что тебе нужно?

– Минуло две луны с тех пор, как у меня шла кровь, – тихо сказала Фредерика.

– Вот оно что. Чем ты будешь платить?

Принцесса откинула полотно с корзины. Внутри лежало несколько кусков козьего сыра, большой мешок муки, ореховый хлеб в куске льна, немного айвы и несколько фунтов сушеной черники.

– Заклинание очень сложное?

– Все, что свершилось, обратимо, – отозвалась Кунегунда будничным голосом.

Она кивнула на корзину – такой оплаты было достаточно – и жестом велела Фредерике поставить ту на стол. Затем взяла с полки рукопись, над которой трудилась, открыла пока еще не разукрашенную страницу. На мгновение задержалась на ней, что-то прочла и удалилась в подвал.

Пока ее не было, я всмотрелась в неразборчивые знаки и с благоговением осознала, что все это время Кунегунда работала над книгой заклинаний. Фредерика устроилась в кресле у камина, на ее лице застыла печаль.

Вскоре Кунегунда вернулась наверх со шкатулкой на замке. Выудила из ящика в аптекарском шкафу ключ, которым обычно ее отпирала.

Внутри лежало около трех дюжин плодов альрауна, и тех, что я привезла в Готель, и других; и все сушеные, как тот сморщенный у нее в кошельке, – чтобы не гнили. Кроме них я заметила несколько бесформенных кореньев, похожих на те, что Кунегунда показывала мне на рисунке в травнике.

Сердце у меня замерло. Вот они. Наконец-то я узнала, где она их хранит. Мне с трудом удалось дышать ровно.

Кунегунда вынула тряпкой один из корней, закрыла шкатулку и заперла ее обратно. Я внимательно проследила за тем, как она убрала все по местам, запоминая расположение: ключ в ящике стола, шкатулка в подвале, хотя меня пугала открывшаяся возможность выкрасть свои яблоки обратно. Придется быть осторожной и следить, сколько беру.

Кунегунда заметила мой взгляд и подняла бровь.

– Не сиди-ка без дела. Нам нужны будут болотная мята, лаванда и тимьян. Плошка снега и немного бечевки.

Фредерика из своего кресла наблюдала, как я хожу по башне, собирая перечисленное. Когда я все принесла, бабушка подвесила плошку над очагом. Разожгла огонь, чтобы снег растаял. Немного погодя она подозвала Фредерику. Обвязала бечевкой корень альрауна и опустила его в воду, нашептывая странные слова.

– Это заклинание привязывает корень к ребенку в твоем животе, – объяснила Кунегунда. – Ты уверена, что желаешь этого?

Фредерика посмотрела в плошку, взвешивая свой ответ.

– Я хочу это дитя, но не могу представить себе жизнь, в которой смогу о нем позаботиться.

– Разве оно не у всех так?

Фредерика помрачнела, выражение лица у нее стало неуверенным.

– Зелье должно настояться в ночь. Что, если мы начнем сейчас, а уж наутро ты решишь, стоит ли завершать дело? Только прошу заметить, что цена останется прежней. За вещества и травы.

Фредерика на миг задумалась и кивнула.

– Держи, всыпай это в воду.

Та сделала, как было велено.

Кунегунда повернулась ко мне.

– Хочешь, чтобы гостья ночевала у тебя в комнате?

Я кивнула. Возможность отсрочить заклинание заметно успокоила Фредерику. Мы немного поговорили с Кунегундой, рассказывая истории о семействе отца. Игра выходила у нас блестяще, мы напридумывали кучу баек обо всяких случаях из детства. Внешность оказалась не единственным нашим сходством; у нас и умы работали одинаково. Мы никогда прежде не встречались, но каким-то образом нам удавалось складывать все рассказы гладко, по очереди договаривая предложения. Это было упоительно.

Поднявшись наверх и закрыв дверь моей спальни, мы с благоговением уставились друг на друга. К тому времени нам обеим уже почти верилось, что все сочиненное правдиво. Я достала из сундука разбитое ручное зеркало, чтобы мы могли предаться сравнению наших лиц в лунном свете. Фредерика коснулась знаков пальцами, молча поглядев на меня, прежде чем сосредоточиться на наших отражениях. Было непросто все рассмотреть из-за трещин в стекле, но у нас и правда оказались одинаковые круглые лица и вьющиеся черные волосы, одинаковые высокие скулы. Носы немного отличались, как и глаза – мои теперь стали почти полностью черными, а у нее в ореховой радужке блестели золотые крапинки, – но кроме этого сходство было неоспоримым. Мы еще долго хихикали и называли друг друга кузинами после того, как услыхали, что Кунегунда поднялась к себе в комнату. В конце концов, устроившись в кровати, я спросила Фредерику, почему она сбежала из замка, и она поведала мне свою историю. Как я и подозревала, все началось с обещания отца отдать ее Ульриху.

– Зачем ему обручать тебя с таким человеком?

Принцесса покачала головой.

– Он не верит рассказам. Почти никто из знати не верит. Отец говорит, что это бабьи сказки, крестьянская болтовня. Ульрих умеет быть обворожительным при дворе. Он явился к нам в замок, напыщенный, будто павлин, и убедил моего отца – моего отца, короля и императора Священной Римской империи, – отдать ему мою руку. Ульрих хвастался безопасностью своего замка, клялся, что защитит меня ценой своей жизни. Мачеха пыталась объяснить отцу, каков тот на самом деле, но отец ей не поверил. Он божился, что это прекрасная партия, поскольку моя мать… – Фредерика моргнула, голос у нее сорвался. – Поскольку расторжение брака сделало меня незаконнорожденной. Он поблагодарил Ульриха и пообещал ему Скафхусун за верность. – Она снова поежилась. – Хотелось бы мне остаться с Даниэлем.

– Это отец твоего ребенка?

Фредерика кивнула и рассказала мне о юноше, в которого влюбилась, о молодом еврее, жившем в соседнем поселении. Несколько месяцев назад они втайне обвенчались.

Меня так потрясло ее описание Даниэля, что я с трудом смогла вслушиваться в дальнейшее. Дворяне порой выходили замуж за купцов, как Феба вышла замуж за Маттеуса, но высокородная принцесса, понесшая ребенка от еврейского крестьянина, казалась чем-то немыслимым. Когда я была маленькой, синагога в соседнем городе сгорела посреди ночи. Отец говорил, что это Бог ниспослал пламя, а вот матушка сказала, что поджог устроили злые люди, которые хотели прогнать евреев.

– Он был бы таким хорошим отцом, – промолвила Фредерика.

– Как ты оказалась в его поселении?

Голос у нее был усталым.

– Когда сильно похолодало, я больше не смогла спать в лесу. Нужно было найти, где остановиться. Какое-нибудь место, не имеющее никакого отношения к моему отцу. Я шла по торговому тракту на запад и повстречала купца, который направлялся в еврейское поселение. Оно показалось мне безупречным. Небольшое. Ни священников, ни князей, да и королевской гвардии не пришло бы в голову искать меня там.

Я снова посмотрела на Фредерику, впервые осознавая, насколько она умна. Как иначе ей удалось бы сбежать от отца? Судя по рассказам, у него был не менее острый ум.

– Я не собиралась влюбляться в Даниэля, – вздохнула принцесса. – Все вышло само.

Сопереживая ее горю, я в свою очередь рассказала о браке Маттеуса, о том, как он предпочел бы жениться на мне, и о том, что я отказалась стать его любовницей.

– Просто не смогла, – договорила я, удивляясь горечи и злобе в собственном голосе. Точно с такими же нотками Кунегунда упоминала о Церкви. – Не вынесла бы позора.

Фредерика внимательно посмотрела на меня.

– Он был тебе очень дорог.

Я надолго замолчала, глядя в темноту и понимая, что все подавленные чувства грозят вырваться наружу.

– Да, – призналась наконец, тщательно следя за голосом. – Но недостаточно. Мне нужно уважение, чтобы работать повитухой. Я хочу детей, хочу настоящую семью.

Фредерика не отозвалась. Я подумала о своих словах и о том, что могло быть жестоко говорить о стремлении стать матерью, пока принцесса пыталась решить, прерывать ли ей беременность. Когда я извинилась, та помрачнела, в отчаянии от судьбы, которую прочил ей отец. В конце концов мы заговорили о чарах, которые Кунегунда наложит наутро; они, казалось, завораживали Фредерику самой своей сутью, даже если творились не во благо. Когда она призналась, что мачеха научила ее нескольким заклинаниям, я сразу вспомнила слухи о ручном зеркале королевы, и у меня захватило дух.

– Ты пробовала старые обряды?

Фредерика медленно кивнула, напуганная моей горячностью. Я постаралась себя обуздать.

– А твой отец знает?

– Ни в коем случае. Мы все скрывали.

Ее смелость меня вдохновила. Принцесса втайне выучилась старым обычаям, сбежала от брака по расчету, спряталась от отца в этих лесах, а я тут боялась влезать в шкатулку какой-то старухи.

– Мне нужно кое-что сделать, – заявила я, выбираясь из постели. – Скоро вернусь.

– Хорошо.

Фредерика завернулась в одеяло.

Я прокралась вниз по лестнице, прислушиваясь к движениям наверху и наслаждаясь тем, что противлюсь Кунегунде. На первом этаже башни было тихо, если не считать моих шагов. В очаге под снадобьем, запаренным в плошке, мерцали угли. Я подошла к аптекарскому шкафу и открыла ящик, в который Кунегунда положила ключ. Зажгла маленькую свечу и на цыпочках спустилась в подвал. Огонек замерцал и зашипел, когда я шагнула в темноту под сводом двери. Я огляделась. Куда она положила шкатулку? Я проверила за бочками в кладовой, но ничего не нашла. Проверила в ящиках в углу, и тоже безуспешно. А потом, обыскивая полки, споткнулась о выступающий камень. Присела, чтобы его вытащить, и обнаружила шкатулку спрятанной под полом. В ней шумно перекатывались сушеные фрукты, и у меня вырвалось радостное ругательство.

Я открыла шкатулку, забрала три яблока, понадеявшись, что такую убыль Кунегунда не заметит, опустила крышку обратно и заперла шкатулку, затаив дыхание. Только когда та вернулась в свой тайник в подвале, а ключ лег в ящик наверху, я снова смогла вдохнуть. И сразу отломила и съела кусок сушеного альрауна, а остаток завернула в ткань, купаясь в своей непокорности. Задув свечу, я вспомнила, что нужно вымыть руки. Я проделала все так тихо, как только смогла, а затем на цыпочках вернулась наверх, чувствуя себя более чем уверенной в том, что по праву взяла бывшее моим изначально.

Когда я проскользнула обратно в комнату, Фредерика лежала на боку и как будто уже спала. Я спрятала альраун в глубь кошелька и легла, пытаясь вспомнить, на каком месте беседы мы остановились. Пока я думала, она повернулась и посмотрела на меня. Сказала:

– Так здорово, что ты здесь. Хорошо, когда есть с кем поговорить.

Я улыбнулась.

– Не обязательно сразу решать, стоит ли накладывать чары. Готова поспорить, что Кунегунда позволит тебе остаться подольше.

– Королевская гвардия приближается. Если они найдут меня в таком виде…

– Ни один мужчина не может видеть внутри круга. Здесь ты в безопасности.

– Ульрих может, – вздохнула принцесса. – Если он с ними…

Сквозь щели ставней пролился бледный лунный свет. В глазах у нее стояли слезы.

Глава 18

Когда я проснулась на следующее утро, Фредерика сказала, что всю ночь провела в раздумьях. Это родители Даниэля отправили ее в башню, но теперь она сомневалась, что сможет пойти на исполнение заклинания, не поговорив с ним самим. Принцесса решилась узнать у Кунегунды, позволит ли та остаться до завтра, и спросила меня, не соглашусь ли я тогда пойти с ней к ее возлюбленному. Она боялась, что не сможет найти обратную дорогу к башне без моей помощи. Когда я рассказала, что Кунегунда запрещает мне покидать круг, Фредерика предложила улизнуть. Она сказала, что поселение всего в часе езды верхом. Мы могли бы обернуться туда и обратно за одну ночь, если погода не подведет.

– Хорошо, – согласилась я, горя жаждой завоевать ее доверие. – Так и сделаем.

Принцесса улыбнулась и попросила называть ее Рикой, пока мы не спустимся вниз. Перед тем как выйти из спальни, я достала матушкино ручное зеркальце и всмотрелась себе в глаза. Зрачки прекратили разрастаться, а тонкое красное кольцо вокруг них стало медным. Достаточно близко к тому, что получалось от употребления порошка, и едва ли заметно для Кунегунды. Слава богам, подумалось мне. День накануне был утомительным.

Кунегунда пекла что-то к завтраку из айвы и сыра, которые принесла Рика. Все три ворона устроились на потолочной балке над ней, жадно наблюдая за стряпней. Птицы не издавали ни звука, но от их вида нахлынуло беспокойство. Они сидели там и прошлой ночью, когда я прокралась вниз? Могла Кунегунда смотреть за мной глазами Эрсте, пока я воровала альраун?

Входя за мной в комнату, Рика вдохнула запах обжаренного теста, охнула и порывисто прикрыла рот рукой.

– Извините, – сумела выдавить, оглядывая комнату в поисках выхода.

Утренняя дурнота. Я отвела ее в сад, и она извергла содержимое желудка в сугроб.

Через мгновение ей полегчало.

– В последнее время это случается все чаще.

– Так почти всегда бывает на ранних сроках беременности. Если ты решишь оставить ребенка, через пару месяцев все почти наверняка пройдет.

Она грустно усмехнулась.

– Не могу дождаться.

Взгляд у меня упал на птичью купальню в нескольких футах от нас. Я посмотрела через плечо, не последовал ли за нами какой-нибудь из воронов или сама Кунегунда. И стала выгребать снег, скопившийся в чаше, пока не показались знаки. Жестом подозвав Рику к себе, я тихо спросила:

– Ты раньше видела что-нибудь подобное? Они и на ручных зеркалах, и в ее книге заклинаний.

Принцесса подошла поближе и заглянула в купальню. Я наблюдала за ее лицом в поисках признаков узнавания. Немного погодя она подняла глаза на меня. Взгляд у нее был неподвижен.

– Это водяной шпигель [10].

– Мачеха научила тебя читать такие знаки? Откуда взялся старый язык? Кто на нем говорит?

Она крепко сжала губы.

– Не могу сказать.

– Почему нет? – взмолилась я, смотря на нее и чувствуя, как внутри поднимается ужас. Неужели и она откажется рассказать мне о старых обычаях? Слова полились из меня потоком. – Рика, это зеркальце, в которое мы смотрелись прошлой ночью, принадлежало моей матушке. Она умерла той зимой. Я знаю, что знаки – это старый язык, только Кунегунда говорит, что я не готова его изучать, и явно что-то скрывает…

– Мне жаль твою мать, – перебила принцесса с каменным лицом. Ее сдержанность приводила в бешенство. – Но я ничем не могу помочь. Мне уже лучше. Идем в дом. Я начинаю замерзать.

Она пошла обратно к башне, не оставляя мне возможности себя удержать.

Я моргнула, глядя ей вслед и чувствуя себя уязвленной. Почему Рике не поделиться со мной знаниями? И как уверенно прозвучал отказ. Будто не она из нас двоих младшая. Я стала накидывать снег обратно в птичью купальню, размышляя, как заполучить ее доверие. Когда я закончила и вернулась внутрь, Рика делилась с Кунегундой своими сомнениями. Бабушка слушала, вдавливая в тесто кусочки айвы и сыра.

– Я понимаю, – сказала она, когда принцесса замолчала, и посмотрела моей подруге в глаза. – Это трудный выбор.

– Слишком трудный, что совершить его запросто, – заметила я. – Можно ей остаться у нас, пока она принимает решение?

Кунегунда перевела взгляд с меня на Рику, нахмурив брови.

– Нет никакой нужды решать сегодня. Мы можем завершить заклинание завтра или спустя неделю. Полагаю, ты можешь пожить здесь до тех пор.

Фредерика вздохнула с облегчением.

– Вы очень любезны.

Кунегунда вернулась к готовке и отозвалась подозрительно мягким голосом:

– Однажды я сама была в похожем положении. Это место стало для меня пристанищем. Я чувствую себя обязанной вернуть должок.

После обеда в нашей комнате наверху Рика начала рассказывать забавную историю о той ночи, когда они с Даниэлем тайно обвенчались. Влюбленные ускользнули из поселения, и его мать застала их в пещере полуодетыми. Штаны Даниэля уже были у него на щиколотках, я безудержно хихикала, и тут Кунегунда в ярости позвала нас вниз. Когда мы спустились, она неподвижно сидела за столом перед книгой заклинаний. И напряженным голосом велела нам пойти на поляну возле запруды и накопать корневищ рапунцеля для тушеной похлебки. Хотя было ясно, что нас отсылают только потому, что мы не даем ей сосредоточиться на рукописи своим громким смехом.

Принцесса виновато поникла, вероятно, боясь, что Кунегунда ее выгонит; мне же не терпелось выбраться вместе с ней из башни.

Рика забрала из конюшни Небель, чтобы та немного размялась. И как только мы отошли от башни на приличное расстояние, продолжила свой рассказ. Ручей наполовину замерз, берега покрывала тонкая корка льда. Пока мы шагали вдоль него, я старалась слушать внимательно и попутно высматривала увядшие стебельки рапунцеля, под которыми таились корни. Но чем дальше мы удалялись от башни, тем труднее мне было сосредоточиться на ее словах. Когда история наконец закончилась, я оглядела деревья, убеждаясь, что за нами не увязались вороны.

– Пожалуйста, Рика. Расскажи мне, что ты знаешь о старых обычаях.

Та на мгновение застыла, затем покачала головой.

– Хотела бы, но не могу. Прости, Хаэльвайс.

Отказ меня разозлил.

– Я никому не скажу.

– Это не имеет значения. Я поклялась хранить тайну.

Я попыталась придумать, как еще добиться доверия подруги, мысленно перебирая все возможности доказать свою благонадежность. Амулет матери-птицы. Кунегунда так из-за него переживала. Может, хоть он докажет Фредерике, что мне можно поверить. Я достала фигурку из кошелька.

– Матушка отдала мне вот это.

Принцесса широко раскрыла глаза.

– Твоя матушка… Как, говоришь, она звалась?

– Хедда-повитуха.

Рика покачала головой; имя ей было незнакомо.

– Можно мне подержать?

Когда я кивнула, она взяла амулет у меня с ладони и повертела в руке.

– Хаэльвайс, это такая редкость. Большинство из них Церковь уничтожила. Ты ее кому-нибудь показывала?

Я помотала головой.

– И не смей. Тебя сожгут на костре. – Она вернула мне фигурку. – Кроме тебя я такой видела только у Урсильды.

Я посмотрела на каменную женщину, на ее грудь, крылья и когти.

– Это ведь изображение Матери?

Рика снова взглянула на меня, оценивая выражение моего лица. И через мгновение кивнула.

– Матушка тайком делала подношения, – сказала я. – Пожалуйста. Я хочу понять ее веру.

Фредерика села на валун у ручья, поставив пустую корзину на лед.

– Как ты можешь не знать об этой вере, когда у тебя есть фигурка? Ты не знаешь, для чего она нужна?

Я села рядом с подругой.

– Матушка называла ее птицей-матерью и амулетом на удачу. А однажды, когда я потерла камень, ко мне явился ее призрак.

Глаза у Рики расширились.

– Так у тебя есть дар.

– Что?

– Фигурка притягивает иной мир близко к нашему. Для тех, у кого есть дар, это означает возможность видеть мертвых.

– Она со мной еще и говорила.

Принцесса вгляделась мне в лицо.

– Ты ешь альраун.

Я кивнула.

– Мне нужно научиться использовать фигурку, чтобы призывать матушку. Я так сильно по ней скучаю.

Она сдержанно посмотрела на меня.

– Я бы с радостью тебе помогла. Но единственной пользой от фигурки Урсильды было усиление молитв.

– А что насчет альрауна?

– Он позволяет моей мачехе колдовать и пользоваться водяным шпигелем.

– Чтобы подглядывать?

Рика на мгновение задумалась. Потом кивнула.

– Круг женщин использует их, чтобы наблюдать за миром.

У меня перехватило дыхание.

– Думаешь, и моя матушка входила в этот круг?

– Если ей принадлежало это… – Рика кивнула на фигурку. – То входила.

Сердце у меня замерло. Под ногами хрустнул лед. Все застыло. На мгновение в лесу стало так тихо, что я как будто расслышала звук, с которым небеса кружились над землей. Матушка не единственная исповедовала эту веру. Был целый круг женщин, похожих на нее. Должно быть, она входила в него до того, как вышла замуж за отца. У нее впереди была жизнь, полная смысла и колдовства, от которой мой отец ее вынудил отречься.

– Рика, – попросила я дрожащим от волнения голосом. Мне и хотелось бы говорить сдержаннее, но я так злилась на отца, так злилась на принцессу за то, что та отказывалась мне отвечать. – Расскажи мне, что ты знаешь о круге.

– Я не могу.

– Мне нужно понять, кем была матушка.

– Я даже не слыхала ее имени.

Не в силах сдержать бушующий внутри гнев, я вскочила на ноги. Какое-то время единственным звуком был шорох снега, по которому я вышагивала туда-обратно вдоль ручья. Затем я развернулась к Рике, и подо мной с громким треском раскололся лед.

– Кунегунда тоже входила в круг?

Встретившись со мной взглядом, та медленно кивнула.

– Но она ушла после того, как король издал указ о ее казни.

Я немного поразмыслила.

– И ты, и Урсильда, и твоя мачеха, вы трое все входите в этот круг? И моя мать, и Кунегунда тоже?

Рика глубоко вздохнула. Встала.

– Прости, Хаэльвайс. Я уже сказала слишком много. Не положено говорить ничего из этого тем, кто не проходил посвящение. А ты не проходила.

– У меня и возможности не было. Матушка умерла, не успев рассказать мне о своей вере. Пожалуйста.

– Хаэльвайс, я не могу. Перестань просить меня нарушить клятву.

Отказ настолько меня разъярил, что я не заговаривала с ней до конца вылазки.

И продолжала злиться до самого вечера; в груди кипела холодная злоба. Было невыносимо понимать, что Рика знает что-то о моей матери, но не рассказывает мне. Я поставила под угрозу собственное благополучие и право жить в башне, солгав о ней Кунегунде. Принцесса была передо мной в долгу. Тем вечером за ужином я решила больше не помогать ей, пока она не расскажет мне о круге. Было бы глупо нарваться на гнев Кунегунды за попытку улизнуть ради Рики. Куда бы я тогда подалась?

В ту вторую ночь Кунегунда засиделась внизу допоздна; наконец мы услышали, что она шаркает в свою комнату. Едва раздался щелчок закрывшейся двери, как Рика собралась подниматься с кровати.

– Рано, – прошептала я. – Ты попадешься.

– Я? А ты не идешь?

Я покачала головой:

– Передумала.

Несколько мгновений Рика выглядела потрясенной. И с трудом дышала. А когда заговорила, в голосе у нее сквозило отчаяние:

– Хаэльвайс. Мне без тебя не пойти. Я не смогу отыскать обратную дорогу.

– Прости, – прошептала я. – Кунегунда придет в ярость, если узнает, что я покинула каменный круг. Я и без того подвергаю себя опасности.

Мои слова ее ранили.

– Хаэльвайс, – надрывно повторила принцесса. – Ты не понимаешь. Я бы сказала тебе, если бы могла. Но я поклялась на крови. Мне можно говорить о круге только с теми, кто дал такую же клятву.

Вспомнив, какое лицо было у Кунегунды, когда я попыталась назвать ее бабушкой, я ощутила, как моя решимость начинает сдавать.

– Хаэльвайс, – снова сказала Рика дрожащим голосом. – Идем со мной. Я отправлюсь к нему, несмотря ни на что.

Меня разрывало от противоречивых чувств. Если я не пойду с ней, она может не найти дорогу назад. Ее могут заставить родить ребенка, и кто знает, что король сделает с дочерью или Даниэлем, если узнает? В меня впилось чувство вины.

– Мне нужна твоя помощь, – взмолилась Рика. – Хаэльвайс, пожалуйста.

В оскорбленном молчании я повела ее вниз и накинула плащ. На поляне вокруг башни царили тишь и неподвижность, сугробы мерцали жутковатой белизной. Ночь была очень холодной, а восходящая луна казалась слишком яркой для убывающего полумесяца. Рику все это как будто зарядило силой, меня же воротило от поэтичности лунного света и блестящего снега. Я неожиданно задалась вопросом, почему мир природы никогда не отражает моих чувств. А как будто постоянно им только противится.

Пока Рика показывала мне, как взбираться на лошадь, я тоже не заговаривала. Потом залезла на круп Небель позади нее, прислушиваясь к тяжелому хрусту копыт по наледи. За пределы каменного круга мы выехали молча. Наконец принцесса подала голос и попыталась поболтать о пустяках, расспрашивая меня о травах, которые Кунегунда использовал для чар. Но я отзывалась лишь уклончивым бормотанием.

Немного погодя мы приехали к проторенному торговому тракту, поднимавшемуся вокруг склона. Когда Рика повернула Небель вверх по дороге, сердце у меня екнуло, а дыхание перехватило. Вот почему матушка отправляла меня к соседней горе. Она хотела, чтобы я познакомилась с Рикой. И узнала о круге.

Пока мы ехали между деревьями, я попросила у матери прощения за то, что не прислушалась к ее совету раньше.

На полпути к вершине притулилось поселение: большого ветхого дома и конюшен, расположенных в отдалении от утеса, не было видно с подножья. Позади здания высилась тоскливая постройка, похожая на самовозведенную синагогу. Среди деревьев были разбросаны невзрачные хижины разных размеров, все с заметенными снегом крышами.

Мы привязали Небель к дереву. Возле большого дома рос алый куст огнешипа, на котором оставалась примерно половина листьев, и Рика робко попросила меня спрятаться за ним. Я устроилась на корточках и, купаясь в ощущении собственной глупости, просидела там как будто бы несколько часов подряд – хотя на деле прошло наверняка не более получаса. В ожидании я вспоминала все случаи, когда люди что-то от меня таили, и обрывала листок за листком, трепля их в клочья.

Когда на той части куста, где я сидела, ничего не осталось, я потянулась к фигурке в кошельке, молясь, чтобы матушка снова со мной заговорила. Я понимала, что может быть слишком рано, я ведь едва прекратила принимать порошок и снова стала есть альраун, но мне была необходима подсказка. Я сбилась с пути.

Долгое время ничего не происходило. Потом мне показалось, что фигурка у меня под пальцами слегка нагрелась. Что воздух становится гулким, а вокруг сгущается туман. Легкая дымка – еле ощутимая и росистая. Я не поняла, истина это или плод моего воображения.

Закрыв глаза, я постаралась ухватиться за свои чувства. Слабый порыв ветерка взъерошил мне волосы, и я представила, будто это матушкина рука. Через мгновение мне почудились ее присутствие и слабый аромат аниса в воздухе. Глаза наполнились слезами. Гнев улетучился, и все вокруг меня преобразилось. Звезды над головой засияли невиданной красотой; иней на огнешипе засверкал; в ночном воздухе заискрил мороз. Все мои горести испарились.

Этого хватило, чтобы подпитать мою веру. Глядя на ворох изорванных листьев у своих ног, я почувствовала, как ко мне возвращается решимость. Должен быть способ выведать у Рики все необходимое.

К тому времени как она вернулась, с трудом переводя дух, я уже знала, что мне нужно сказать. Волосы у нее растрепались, в прядях запутались листья, а глаза лихорадочно горели желанием обсудить все со мной.

– Даниэль сказал, что мне решать, оставлять ли ребенка, и что потребности живой женщины должны быть важнее нерожденного. Сказал, что душа ребенка не входит в тело, покуда тот не сделает первый вдох. Он это называет дыханием жизни. Так оно и работает? Ты должна знать.

Я медленно кивнула.

– Именно так, да. Душа проникает младенцу в горло с первым глотком воздуха. Я сама это видела.

Рика решительно кивнула. Затем взяла меня за руки, глядя мне в глаза.

– Спасибо, что пришла, Хаэльвайс. Ты ко мне так добра. Не знаю, что бы я без тебя делала.

От ее благодарности у меня выступили слезы. Мне стало стыдно за то, что поначалу я ей отказывала.

– Пожалуйста.

– Хотя я до сих пор не знаю, что решить.

– Рика, – промолвила я настойчиво. – Могу я дать ту клятву? Которую давала ты. Тот обет.

Глаза у нее широко распахнулись. Лицо полностью изменилось. У меня задрожал голос.

– Я хочу вступить в круг.

Выражение у Рики стало торжественным.

– Хорошо, – сказала она. – Я найду способ все сделать.

Мне с трудом удалось поверить в услышанное.

– Правда?

– Даю слово. Когда я уйду, ты пойдешь со мной. Как только ты дашь обет, я все тебе расскажу, – пообещала принцесса, произнося слова с такой убежденностью, что я ей поверила.

Глава 19

Миновала неделя, а я все еще ждала решения Рики. Меня обуревало беспокойство. С одной стороны, мне хотелось пройти посвящение как можно скорее, с другой же – не хотелось ее торопить. Я больше не поджидала подругу каждую ночь, когда та ускользала из башни, чтобы повидаться с Даниэлем. После того раза, как я привела ее обратно, она сказала, что теперь сможет сама находить обратную дорогу. Их поляна для свиданий была где-то на полпути между двумя горами, так что ей не приходилось ездить далеко, но отсутствовала Рика всегда часами.

Иногда я засыпала, как только она уходила, и мне снились загадочные сны. Я просыпалась среди ночи, кожа у меня чесалась от перьев, а в ушах гудел голос матери. Ее послание от меня по-прежнему ускользало, хотя слова становились все громче и четче. В иные ночи, пока Рики не было, я никак не могла уснуть и часами размышляла о своих чувствах. Она была права, когда сказала, что Маттеус мне очень дорог. Под горечью из-за его женитьбы у меня в душе бесспорно бил родник любви. Если бы я росла вне христианского мира в лесу, мне, возможно, было бы не так стыдно за то, что я ему потворствовала. Если бы, выходя из башни, мы хотя бы приближались к его дому, возможно, я бы пошла к нему.

Каждую ночь я ела альраун. Каждое утро смотрела на свои глаза в разбитом зеркале. Мне приходилось ограничивать себя так, чтобы и получать желаемую пользу, и не доводить радужки до яркости, которую могла заметить Кунегунда. Я следила за тем, чтобы не подходить к той слишком близко и не смотреть ей прямо в глаза.

Большую часть дней мы с Рикой собирали травы и растения внутри каменного кольца. Занимаясь своими делами, я воображала те времена, когда мы покинем башню и я войду в круг посвященных. Я стану есть альраун каждую ночь, смогу с помощью фигурки призывать матушку и буду наблюдать за миром в водяном шпигеле.

Одной ночью, когда Рика провела в Готель почти две недели, голова у меня была так забита этими мыслями, что я не могла заснуть. Рика уже вернулась, а я все лежала без сна.

– Куда мы отправимся, когда уедем из башни? – спросила я, садясь в постели.

– Я много об этом думаю, – отозвалась принцесса. Щеки у нее раскраснелись от холода, и ей никак не удавалось отдышаться.

– Ты уже решила, будешь ли рожать?

Фредерика кивнула, глубоко вздохнув. Сказала прерывисто от избытка чувств:

– Я очень люблю Даниэля. И хочу с ним семью.

– Я бы могла помочь тебе с родами. Нужно только податься куда-то, где король и Ульрих не смогут нас найти.

Глаза у нее засияли, и впервые за несколько дней моя подруга как будто преисполнилась надеждой.

– Но нам нужно тонкое место, нужно наложить чары настолько сильные, чтобы не подпустить к себе ни моего отца, ни князя.

– А ты бы сумела?

– Нет. Зато ты сумеешь, когда вступишь в круг. Или научишься…

– Ты знаешь другие тонкие места?

– Не знаю, – взволнованно отозвалась Рика, – но я знаю того, кто может знать. Дай мне немного поразмыслить.

Она, должно быть, бодрствовала до утра, обдумывая наш следующий шаг. Прежде чем заснуть, я долго смотрела на то, как подруга сидит в постели, скрестив руки и погрузившись в свои мысли. Мне стало интересно, унаследовала она свой характер от отца, или то было следствие воспитания в замке; я никогда не встречала девушки, столь же сдержанной и предусмотрительной. И все же Рика была лишь человеком. К утру нехватка сна в течение последних двух недель ее сразила. Под глазами у принцессы залегли темные круги, а за завтраком она уснула. Я заметила, как внимательно Кунегунда за ней наблюдает, и перепугалась. Стало очевидно, что та что-то подозревает.

Ночью Рика сказала, что обсудит наше решение с Даниэлем. После того как она прокралась вниз и ушла из башни, я услышала шарканье шагов Кунегунды. Бабушка заглянула в открытую дверь нашей комнаты и увидела, что я лежу в кровати одна.

– Так и думала.

Я моргнула, глядя на нее и не зная, что сказать.

– Она подвергает нас опасности, ходя вот так взад-вперед. Ульрих может ее заметить и явиться следом.

Я закрыла глаза.

– Мы с тобой все время гуляем вне круга. Рика осторожна. Она выходит только ночью.

Кунегунда прищурилась.

– Рика?

Моя злость обратилась ужасом, как только я поняла, что наделала. Кунегунда была не из глупых. А «Рика» было слишком похоже на «Фредерику».

– Мне казалось, ты говорила, что ее зовут Ри.

– Это я просто прозвище придумала.

Лицо Кунегунды окаменело. Она молча воззрилась на меня с порога. А потом испустила несообразно довольный смешок и пошла к себе наверх.

Глава 20

Трижды я принималась записывать эту часть своей истории. Трижды я потерпела неудачу и соскребла свой позор с листа. В языке, который я выучила девочкой – в этом языке, на котором мы все говорим, – нет слов, чтобы описать произошедшее дальше. Язык моей земли – это язык вещей, песнь грязи, кирпича и камня. Я уверена, что старый язык лучше подошел бы для описания сих злополучных событий. То был язык тумана, ветра, дыма и молитв. Но он сохранился лишь в заклинаниях и клятвах. У меня нет иного выбора, кроме как выводить на странице эти неуклюжие слова. Новая попытка должна стать окончательной, потерплю я неудачу или нет. Да простит меня Мать. Если я и дальше буду выскребать пергамент, от него ничего не останется.

В ту ночь, когда Кунегунда разгадала ее личность, Рика не приходила так долго, что я не смогла ее дождаться и заснула. Следующий день оказался худшим днем в моей жизни; днем, который мне предстояло проклинать долгие годы. Под утро мне в последний раз приснилось, будто я птица. Все было так же, как и раньше. Всадник в маске. Девушка. Мое желание помочь ей. Однако на этот раз, проснувшись, я наконец-то услышала слова, посланные матушкой: Защити принцессу.

Резко придя в себя, я осознала, кого видела во сне.

Вторая сторона нашей кровати стояла пустой. На пуховом матрасе оставалась лишь небольшая вмятина там, где прежде спала Рика. Я поспешила вниз и обнаружила Кунегунду на кухне за книгой. Спросила дрожащим голосом:

– Где Ри?

– Ушла, – жестко ответила Кунегунда.

– Что? Куда?

– Она передумала. Сказала, что возвращается на соседнюю гору к отцу ребенка.

От этих слов у меня перехватило дыхание, хотя я им не поверила. Кунегунда выгнала Рику. Я с трудом подавила гнев.

– Когда она ушла?

– С час или два назад.

Кинувшись к зарешеченному окну, я выглянула наружу. Белое покрывало снега уже застелило ее следы.

Я заставила себя сделать глубокий вдох. Нужно найти и предостеречь Рику. Где она может быть? На поляне между двумя горами, где они с Даниэлем встречались ночами. Там, где разворачивался мой сон.

– Что-то живот болит. У нас есть морозник? – спросила я, прекрасно зная, что нет. – Мне бы слабительного.

– Весь вышел, – сквозь зубы отозвалась Кунегунда, хватая свой плащ.

Она не собиралась спускать с меня глаз и позволять выйти в одиночку.

Мир вне башни оставался все той же черно-белой мешаниной. Деревья блестели темной корой и щетинились сосульками. Небо стало бесцветным, как страх. Ураганные порывы разметали снег, так что в воздух взмывали крупные хлопья. Завязав плащ вокруг шеи и натянув перчатки, я мысленно приготовилась убегать. Когда мы вошли в лес, ветер принялся трепать мой плащ и расчищать нам дорогу.

– Вон растет, – указала Кунегунда в тень прямо под первыми деревьями, где виднелся черный морозник.

Я сделала вид, будто высматриваю гроздь белых цветов.

Кунегунда вскинула руку, преграждая мне путь. Тем же самым жестом, которым предупредила мой побег за несколько недель до этого, когда мы услыхали королевскую гвардию. Я проследила за ее взглядом и увидела, как в еловой рощице по сугробам торопливо трусит лиса. Маленький рыжий зверек, тонконогий и востроносый. Сквозило что-то странное в ее движениях и в том, как она задирала морду и нюхала воздух. Глаза у нее были дикими.

– Убегает, – отметила Кунегунда.

Лиса стремительно поскакала на восток, а я услышала далекий звук. Долгий, высокий и пронзительный. Крик. Сердце у меня испуганно заколотилось. Было похоже на голос Рики.

– Не двигайся, – прошипела Кунегунда. Вытащила из сумки сушеный альраун и надкусила плод, даже не таясь. Потом сурово глянула на меня и пробормотала то же заклинание, что и в прошлый раз. – Лиик хаптбхендун фон хзост. Туид хесту.

Не успела я задуматься, что означают эти слова, как у меня онемели кончики пальцев. Волосы на голове зашевелились, а душа в плоти ощутимо затрепетала. Господи боже, с ужасом подумала я, когда чары вырвали мой сопротивляющийся разум из тела. Все, что свершилось, и правда обратимо.

На мгновение я стала ничем. Вернее, стала светом и тенью, туманом и ветром, ничем и всем одновременно. А в следующий миг уже парила над еловым морем в теле той птицы, а подо мной с головокружительной скоростью проплывали деревья. Вдалеке среди бескрайнего моря крон высилась соседняя гора. Поначалу в этом новом мысленном пространстве не было слов, только восходящие потоки ветра и тревожное чувство даримой им опоры. Снизу долетали едва слышные голоса. И сильно пахло лошадьми и людьми.

Мы нырнули туда. Мы. На осознание этого ушло время, но в пространстве разума действительно были мы. Все ощущения испытывала не я одна; со мной внутри птицы умещались другие души. Наши мысли и чувства все перемешались. Беспокойное неодобрение качества бытия лошадей и людей. Это Эрсте. Я с трудом смогла разобрать, где кончаются его мысли и начинаются мои. С нами был и другой разум, третий по счету. Более сложный, наводненный замысловатыми думами и горящий такой яростью, что его близость опаляла. Кунегунда.

Мир накренился, и мы опустились на самую нижнюю ветку ели. Поляну под нами укрывал снег. В самой середине в своей изодранной одежде и с растрепанной косой стояла Рика, сжимая стрелу, пронзившую ей бедро. Ярко-красное оперение у той на хвосте подрагивало, пока принцесса пыталась осмотреть рану. Рика, завопила я с разрывающимся сердцем. Слово вылетело из клюва ворона, обратившись птичьим криком. Кхарр!

Рика перепуганно глянула вверх, стрела упала на снег.

На краю поляны поднял глаза человек в маске, слезавший с лошади. Посмотрел на птицу на ели, затем снова обратил внимание к своей жертве. Его лошадь несла цвета принца Ульриха, как и в моем сновидении: зелено-черное знамя с изображением волка. Мужчина подошел к Рике, взирая на нее из-за маски пустыми глазами. Осклабился:

– Неверная девица! С кем из этих грязных мужиков ты легла? Из какой он деревни?

Рика не произнесла ни слова, по ее щекам покатились слезы.

– Мы вас видели. Кто он? – Человек в маске как будто разъярился за своего хозяина. – Назови его имя!

Принцесса горячо замотала головой.

– Как ты посмела предать своего мужа?

Рика попятилась и рухнула в сугроб. Когда мужчина двинулся на нее, я заметила это. Напряжение в воздухе. Чем ближе он подходил к ней, тем теснее придвигался иной мир. Когда мужчина сорвал с нее ожерелье, я поняла, что пришла пора обрушиться на него ураганом перьев. Вот она. Сцена из моих снов.

Но как только Эрсте приготовился повиноваться моему порыву, Кунегунда дала понять, что хочет оставаться на месте. Нет-нет-нет, подумала я, перебивая ее волю. Мы должны напасть. Мир заколебался от того, что птица замотала головой, не в силах разобраться в противоречивых приказах. Когда к нам вернулось зрение, человек в маске уже вынул из ножен свой кинжал, жуткий серебряный клинок с усыпанной изумрудами рукоятью. Лезвие очаровало разум ворона. Тот больше не смог оторвать от него глаз.

Мужчина занес кинжал над грудью Рики. Она попыталась и не сумела встать, убегать было поздно. Дрожащие от холода губы принцессы зашевелились, шепча молитву.

«Хэр дорнс!»

Вопль, заполонивший наш разум, принадлежал мне. Сначала безмолвный – чистая мысль, бессловесное выражение ужаса – он затем переродился в крик птицы. Кхарр!

Мужчина посмотрел наверх; ожерелье Рики болталось у него в руке. На мгновение я испугалась, что он каким-то образом все поймет, схватит лук и нас пристрелит. Но тот лишь отвернулся, качая головой, и бросил ожерелье в сумку. А потом вновь обратил все свое внимание к принцессе и вонзил клинок ей в грудь.

Рот у нее открылся в беззвучном крике. Глаза широко распахнулись и отчаянно заметались. Тело обмякло. С губ полилась кровь. Я со скорбью в сердце увидела, как душа бледной струйкой оставляет ее тело и растворяется в ином мире.

Мужчина осмотрел руки принцессы, вытянул кинжал и отрубил один палец. Напряжение в воздухе сгинуло.

Рика лежала бездыханной в сугробе, из ее груди медленно сочилась кровь. На какой-то миг единственным звуком стал шорох падающего снега. Когда мужчина вложил клинок в ножны, волк на рукояти сверкнул в солнечном луче. Я попыталась перевести взгляд на тело Рики, затапливая горем наше общее пространство разума, как бурной рекой, которой больше некуда деваться. Птица испустила сдавленный звук, и мир задергался из стороны в сторону от того, что Кунегунда изъявила свое желание убираться прочь.

Нет, снова перебила я. Постой…

Спор дал ворону свободу выбирать самому. Он метнулся к кинжалу. Мужчина замахнулся и ударил нас, когда Эрсте когтями вытягивал оружие из ножен.

И тут Кунегунда снова возобладала и, подняв нас над деревьями, повлекла обратно к телам, оставшимся позади; неся тяжелый клинок, мы теперь летели заметно менее плавно. Пронизанная ужасом, я безуспешно попыталась нас развернуть. Следующее, что я помню, – как мы шлепнулись в снег рядом с нашими скорченными телами. Я ощутила, что Кунегунда вырывается из тела птицы; а потом и Эрсте ушел и тут же слился с туманом. На какой-то кошмарный миг я в одиночку поддерживала жизнь в его теле, прежде чем тоже смогла освободиться…

Разлепив веки, я обнаружила себя лежащей на боку возле ельника рядом с открытой сумкой. Пошевелиться было невозможно. Руки и ноги казались деревянными. По коже как будто вышагивали муравьи. Меня затопило такой горечью, что я застыла в снегу, отдавшись обездвиживающему холоду.

Потом, наконец подняв взгляд, я увидела Кунегунду, стоявшую на коленях в нескольких футах от меня; старуху пошатывало от попыток удержать равновесие. Перед ней распластался Эрсте, брошенный кинжал валялся в сугробе. Увидев, что я смотрю на нее, она невнятно выкрикнула:

– Что ты натворила!

Я бы не смогла ответить, даже если бы захотела. Язык у меня прилип к небу. Но ее отношение меня потрясло. Она оплакивает птицу, когда мы только что увидели, как умирает Рика?

Немного погодя мне удалось сесть, но я почти сразу упала обратно. Попыталась еще раз. Голова закружилась сильнее, чем когда-либо прежде.

– Ты перестала принимать порошок, – пробормотала Кунегунда, глядя на меня. – Украла альраун. Надо было догадаться. Твои глаза…

Я задрожала, наконец медленно поднимаясь и глубоко дыша. Что-то надломилось у меня в груди, будто лед на берегу озера по весне.

– Как ты могла прогнать Рику?

По мере произнесения слов составлять их становилось все легче. Язык покалывало.

– Всем было приказано сообщать о ней под страхом смерти. Если бы король прознал, что мы ее укрывали…

– Она погибла из-за тебя.

Кунегунда тихонько усмехнулась.

– Лучше она, чем мы.

Ее бессердечность привела меня в ужас. Я закричала:

– Она мертва, Кунегунда! Тот человек ударил ее ножом в сердце!

– Я видела.

– Ты солгала насчет альрауна. Давала мне порошок, который отнял мой дар.

– Твой дар? Так твоя мать это называла? – Дыхание Кунегунды ледяными клубами срывалось у нее с губ. – Наши души не закреплены должным образом в телах. Вот почему они покидают плоть. Вот почему мы способны чувствовать приближение иного мира. Ты снова слышала голоса? И потому хотела напасть на этого мужчину?

Рот у меня открылся.

– Да, но…

– Демоны славятся своим вмешательством в дворцовые интриги. Им нет дела до жизней простого люда. Тот человек мог нас убить. Мы были скованы телом птицы. А у него был лук!

– Ты сама ешь альраун!

Кунегунда открыла рот, чтобы заговорить, но никаких слов не последовало. Она закрыла глаза, словно желая успокоиться. Немного погодя снова сдавленно заговорила:

– Ты не понимаешь, насколько опасен мир мужчин. Я вправе заставлять этого демона молчать, покуда ты не выучишься настолько, чтобы уметь сама себя защищать. Если встрянешь в склоки, творящиеся на соседней горе, ты пострадаешь.

– Это не демон, – сухо возразила я. – Это матушка. Голос, который со мной говорит, принадлежит матушке.

Кунегунда уставилась на меня янтарными глазами, блеснувшими в тусклом свете. Во всем безбрежном лесу не было слышно ни звука.

– Знаешь, почему отец сказал тебе, что я умерла?

Я потерянно моргнула. Покачала головой.

– А шрам, который был у твоей матери на щеке. Она упоминала, как его заполучила?

На меня навалились воспоминания об этом шраме и о том, как я обсуждала его с лекарем. Воздуха как будто стало не хватать.

– Несчастный случай на охоте.

Кунегунда натянуто улыбнулась.

– Ничего подобного. Твоя мать была здесь в день, в который Альбрехт пришел за Урсильдой. Это князь ее ранил, когда она пыталась сдернуть у него со спины волчью шкуру.

Я неверяще уставилась на нее. Неудивительно, что матушка не любила говорить об этой истории.

– Рана загноилась. У меня ушло шесть недель на то, чтобы ее залечить. Твой отец обвинил меня. Он считал, что ездить ко мне небезопасно. Истина в том, что он прав. Здесь не будет безопасно, пока я не найду способ уничтожить волчью шкуру.

Я схватила свою сумку. Лицо колол мелкий снег. А тело полнилось силой, растапливающей стылую кровь.

– Хаэльвайс. Что ты делаешь?

– Ухожу пройтись. Мне нужно время подумать.

Я развернулась и быстро удалилась; надо было найти, куда выплеснуть эту силу. Вокруг застыли голые деревья, безразличные к моей боли. Мне хотелось обвинять то Кунегунду, то себя.

Я шагала, и глаза мне обжигало горечью. Нужно было убираться из Готель. Это не вызывало никаких сомнений. Но покинув башню, я бы оказалась в положении худшем, чем до побега из дома. Рика умерла, и мне стало некуда идти. Стало никак не вступить в круг.

Меня охватило отчаяние такое сильное, что я больше не знала, как быть. Я нащупала в кошельке фигурку и обхватила пальцами гладкий камень, желая вновь увидеть матушку рядом с собой. Взмолилась: укажи мне путь.

Слова уплыли к небесам вместе с моей последней надеждой.

Сначала ничего не происходило. Мир сохранял неподвижность. Фигурка оставалась холодной. Потом камень начал согреваться, а кожа у меня покрылась мурашками. Я ощутила в воздухе давление и тяжесть. Иной мир приблизился, и послышался гул.

Ищи Хильдегарду, прошептала мать.

Я упала на колени в снег, радуясь, что та наконец-то снова со мной заговорила. Сморгнула слезы, по-новому взглянув на замерзшую чащу. Ели, казалось, искрились под стать моей благодарности.

Но по мере того как я вдумывалась в этот совет, скрючившись в холодном снегу, слова матери все больше сбивали меня с толку. С какой стати она посоветовала искать христианскую настоятельницу? Как мог кто-то вроде матушки Хильдегарды помочь мне обрести свое предназначение?

Единственным истинным предназначением мне сейчас казалась возможность увидеть, как убийца Рики понесет наказание. Рика, моя единственная настоящая подруга. Пусть мы знали друг друга недолго, она была мне как родная сестра. Рядом с ней я чувствовала себя понятой. Меня пронзила уверенность, чистая и острая. Я поняла, что должна сделать, и сердце исполнилось холодной решимостью.

Я поспешила обратно, чтобы достать волчий кинжал из сугроба, куда уронил его ворон. Он мог послужить уликой против Ульриха.

Бабушка медленно утаптывала снег поверх того, что предположительно стало могилой Эрсте. Она выглядела изможденной. После каждого движения ей приходилось останавливаться, чтобы отдышаться. В нескольких футах в стороне сверкал кинжал, лезвие отливало серебром на фоне снежной белизны. Я глубоко вдохнула.

– Я ухожу из Готель.

Кунегунда осмотрела меня с недоверием.

– И куда же ты собралась?

– Добиваться, чтобы убийца Рики предстал перед судом.

Кунегунда широко распахнула глаза. Вид у нее стал искренне обеспокоенным.

– Хаэльвайс, нет. Ты простолюдинка. Твое слово будет против слова Ульриха. Он дворянин. Тебя никто не станет слушать.

Было ясно, что она сама верит в сказанное, но я знала, что это не так. Знание пронизывало меня до мозга костей.

– Я должна.

– А потом? – усмехнулась Кунегунда. – Где ты станешь жить, если не здесь?

– Не знаю, – отозвалась я, вспоминая матушкин совет. Аббатство может оказаться единственным местом, куда возможно будет податься. Руки у меня задрожали. В висках застучало, внутри забурлил гнев на Кунегунду, на Ульриха, на непостижимую жестокость мира. Кунегунда осознала эту жестокость, потому и удалилась в свою башню. Но у меня сердце пылало новой решимостью. Я собиралась с миром сразиться.

– Твоя мать хотела бы, чтобы ты осталась здесь со мной, в безопасности.

– Она сказала мне найти матушку Хильдегарду.

Лицо у Кунегунды побелело.

– Хаэльвайс, нет. Крестьянке вроде тебя никогда не попасть к ней на прием. Все болтают о том, какая она великая, какая мудрая, какая святая, но ее интересует только власть и заискивание перед архиепископами и королями. Она должна соблюдать правила мужчин, правила Церкви. Твое слово для нее – пустое место.

– Матушка…

– Хаэльвайс. – Она посмотрела мне прямо в глаза. – Твоя мать мертва.

Клинок блестел на снегу между нами. На мгновение я представила, как оборачиваю оружие против нее. Потом ответила сквозь зубы:

– Видеть тебя больше не желаю.

Нагнувшись и подхватив кинжал, я побежала прочь, захлебываясь обжигающе-холодным воздухом. Кунегунда позади меня застонала, попытавшись погнаться следом. Годы, похоже, сделали ее более восприимчивой к истощению, наступавшему после перемещения душ.

Я поняла, что успею схватить вещи и уйти до того, как она вернется домой. Добравшись до башни, быстро все собрала: одежду, сумку, лук и колчан, зеркало, сворованный альраун, краюшку хлеба, несколько плодов айвы из погреба, остатки своего целебного масла. Проверила фигурку – та была на обычном месте в кошельке – и наполнила водой флягу. Тщательно завернула кинжал убийцы в ткань и сунула его в сумку в надежде на то, что оружие поможет доказать злодеяние Ульриха. Затем я переоделась в собственную одежду, стянула несколько монет из кувшина, в котором хранились деньги от пациенток, и поспешила в лес.

Уходя по тропинке на север, я услышала, как Кунегунда зовет меня по имени. Едва слышный голос принес издалека ветер. На миг я прочувствовала утрату – нашего родства, своих прежних порывов с ней сблизиться. В задворках разума раздался тихий голосок, давно знакомый голосок, который раньше высмеивал любой мой выбор. Где ты станешь жить, если не в Готель? Я подавила эту мысль и продолжила упорно шагать на север; в голове у меня бились отголоски предостережения Кунегунды об опасностях дворцовых интриг.

Решимость, похоже, вполне уживалась со страхом.

После того как я соберу больше улик против Ульриха, я поставлю перед собой цель добиться его наказания. Очевидным выходом было бы отправиться к королю, но беда крылась в его указе. Мне бы пришлось утаить, что Рика жила в Готель, не говоря уж о точке обзора, с которой я оказалась свидетелем убийства. Король считался донельзя прозорливым. Что, если бы он раскусил мой обман? Возможно, именно поэтому матушка велела искать Хильдегарду. Если получится убедить ее поверить в мою историю, она может помочь уговорить короля внять мне, а не Ульриху.

Я шагала дальше и дальше, мимо сосен и сугробов. Когда поднимался ветер, за снегом почти ничего не было видно. Я усмехнулась, когда поняла, что это наконец-то случилось – впервые за долгое время погода соответствовала моему настроению. Постепенно ко мне начала подкрадываться усталость, какой невозможно было пренебречь. Та самая усталость, которая усыпила Кунегунду на целый день после прошлого перемещения ее души в птицу. Теперь это накатывало и на меня.

Я даже не успела добраться до поляны, прежде чем начала засыпать прямо на ходу. Все вокруг застилала пурга. Ветер свистел промеж деревьев, искушая меня прилечь на снег и уснуть в свой, вероятно, последний раз. Но я заставила себя плестись дальше ради Рики. И наконец с облегчением наткнулась на полую расщелину в стволе дерева, в которой можно было укрыться от полной мощи порывов ветра. Тот метался вокруг, напевая призрачную песню, – тихий вой, похожий на далекий волчий голос. В другой день я бы испугалась, но теперь мне так хотелось спать, что было уже все равно. Когда я пригнулась, чтобы забраться в темную пустоту, нос и ресницы припорошило снежной пылью. Солнце зашло. Я едва держала глаза открытыми.

Внутри я закуталась в плащ и свое изодранное одеяло. Кора холодила спину, а одеяло почти не согревало. Я не знала, будет ли здесь безопасно. Однако выбора у меня, в сущности, не оставалось. Это было лучше, чем спать на открытом воздухе, где меня могли обнаружить охотники или кто похуже.

В последние мгновения бодрствования я думала о Рике.

Глава 21

Укутавший меня сон был темен и глубок. Один раз я просыпалась – и тут же пришла в ужас от невозможности пошевелить ни руками, ни ногами. Онемевшую кожу снова покалывало, как будто по ней ползали муравьи. Когда сознание опять меня оставило, мне приснилось, будто матушка по-прежнему жива и я до сих пор живу с ней в нашей хижине. Не знаю, сколько я проспала до того, как подсела, потянулась, ожидая нащупать угол чулана, и открыла рот, чтобы ее позвать. Когда мои пальцы коснулись холодной коры, кошмар всего произошедшего обрушился на меня с новой силой.

Матушка умерла, и Рика тоже. Я застыла в древесном стволе на бесконечное мгновение, пытаясь с этим примириться. Постепенно мир сновидения окончательно улетучился, я достала фигурку матери-птицы, и в горле у меня встал комок.

– Матушка, – прошептала я вслух. – Ты здесь?

В ожидании ответа миновала целая вечность. Через час с лишним я съела кусочек альрауна и выбралась из своего укрытия.

Снаружи было светло, хотя серое небо и бесконечный снег мешали точно определить время суток. Я двинулась в сторону поляны или туда, где она мне представлялась. Но без птичьей способности чуять след приходилось брести почти наугад. Я наткнулась на пару полян, однако обе оказались пусты. В конце концов я поняла, что мне придется просить помощи Даниэля, чтобы найти нужную.

К этому времени небо прояснилось, и стало видно, что солнце садится. Метель прошла. Вскоре я добралась до поселения; женщина в плотном платке веником сбивала снег с крыши большого дома возле синагоги. Я спрятала сумку под куст огнешипа, за которым ждала Рику; сердце у меня сжалось от горя. Женщина на крыше уставилась на меня, но прочесть выражение ее лица издалека было невозможно.

Я направилась к дому. И едва открыв дверь, окунулась в благословенное тепло. Возле входа потрескивал очаг, жар пламени окутал мои руки и щеки. Под потолком вокруг огня висели нарядные связки сушеных овощей: чеснока и пастернака, имбиря и турнепса, и еще каких-то трав, слишком далеких, чтобы я могла их разглядеть. Дальше стояли четыре длинных стола. Изрядно потертых. На деревянных балках качались выцветшие украшения, поблекший пурпур диких фиалок и темно-красные оттенки цветков шиповника. По стенам горели факелы. В дальнем углу женщина в более легком платке, коричневой шерстяной юбке и рубахе помешивала что-то в котле над очагом, напевая себе под нос; волосы у нее были заплетены в длинную рыжую косу. Заметив ее расслабленную осанку, я вдруг побоялась сообщать весть, которую принесла.

Дверь у меня за спиной скрипнула и затворилась. Женщина с рыжей косой обернулась, заметила меня у входа. И тут же попятилась, округлив глаза от страха и крича на незнакомом языке.

Поначалу я растерялась и никак не могла понять причину ее поведения. А потом осознала. Даниэль, должно быть, нашел Рику на поляне, пока я спала. Эта женщина решила, что я призрак.

От того, что меня спутали с подругой, теперь было нестерпимо больно. Я вскинула руки. Заставила себя объясниться:

– Меня зовут Хаэльвайс, я дочь Хедды-повитухи. Рика жила со мной и матушкой Готель на соседней горе. Я была свидетелем ее убийства.

Женщина ошеломленно посмотрела на меня. Изучающе вгляделась в лицо. Признала:

– У тебя другие глаза. Ярче.

Дверь у меня за спиной отворилась. Вошла первая женщина в плотном платке, полностью скрывавшем волосы. Она уставилась на меня, побледнела и повернулась ко второй.

– Это не она, – сказала та. – Это подруга, которую Рика завела в доме матушки Готель.

Женщина в плотном платке медленно подошла ко мне с исполненным страхом лицом. Коснулась моей руки, моей щеки и волос. Я не шелохнулась.

– Почему вы так похожи? – спросила она. – Ты ее родня?

Я не сразу смогла ответить.

– Нет, но она была мне как сестра.

Рыжеволосая женщина налила мне эля из бочки. Предложила:

– Заходи. Всякий друг Рики – и наш друг. Поешь с нами.

Она позвонила в колокол, объявляя обед, и женщина в плотном платке отошла к одному из столов, все еще бледная. Другие жители поселения целыми семьями стали стекаться внутрь, набирая тушеного мяса из котла и рассаживаясь за столами со своими плошками. Многие мужчины были в шляпах. Оказываясь рядом, они все смотрели на меня, что-то друг другу бормотали и широко обходили меня стороной.

Когда все набрали себе рагу и уселись, рыжая женщина представила меня как подругу, которую Рика завела на соседней горе. После этого шепот прекратился, и бородатый мужчина, сидевший рядом с женщиной в платке, благословил всех на языке, совсем не похожем ни на мой, ни на церковный.

Было странно обедать в окружении множества людей. Я привыкла есть с Кунегундой или одна. В моем родном городе нигде не садились за стол такой толпой, иначе как в тавернах, а зайди я в одну из них, меня бы тут же выгнали.

Я набросилась на еду. Прошло больше суток с прошлого моего приема пищи. Но уже после половины порции на меня нахлынуло непрошеное воспоминание о мертвой Фредерике, лежащей в снегу. И я отодвинула плошку.

По счастью, большое помещение дарило уйму возможностей отвлечься. За соседним столом женщина в плотном платке – я уже знала, что ее звали Эстер, – то и дело посматривала на красивого юношу, который глядел на огонь в глубине зала горящими темными глазами. По его потрясенному виду я догадалась, что это Даниэль. А во взоре Эстер признала материнскую любовь к ребенку, и в груди у меня заныло.

Пока я наблюдала за ними, Эстер отставила еду, чтобы принести сыну чашку с каким-то напитком, но тот ее не взял. Когда женщина попыталась убрать ему волосы со лба, он резко отстранился, слишком разгневанный, чтобы принимать такую заботу. Кто бы ни подходил с ним поговорить, он молчал. Попытку предприняли несколько сельчан, но Даниэль продолжал просто сидеть, глядя на пламя. В конце концов люди направились к бородатому мужчине рядом с Эстер, который читал молитву перед трапезой.

– Пора, Шемуэль, – обратились они к нему. – Нельзя больше ждать.

Тот покачал головой, но мужчины продолжали настаивать.

– Твой сын онемел. Нужно решать без него. Негоже просто оставлять ее там, наверху, непохороненной.

Там наверху? Где, ради всего святого, ее положили?

Мать Даниэля воззрилась на того, кто это сказал, а затем тоже пошла и попыталась заговорить с сыном. Когда она вернулась, губы у нее были сурово поджаты.

– Он не станет отвечать, – сказала мужу Эстер. – Думаю, люди правы. Время решать.

Кто-то передал по кругу кувшин, и все принялись наполнять свои кружки. Я тоже долила себе напиток; голова кружилась от тысячи мыслей. Даниэль слишком потрясен, чтобы отвести меня на поляну? Нужно уходить прямо сейчас вместе с кинжалом и отправляться к Хильдегарде, не ища дополнительных улик? Несколько человек вышли наружу, развязывая пояса на штанах. В помещении стало тихо, если не считать стука кружек по столу. Эстер и Шемуэль за соседним столиком переглянулись. Затем мужчина откашлялся и поднялся, поправляя шляпу.

– Фредерика нас обманывала. Прикидывалась не той, кем была.

Несколько пожилых женщин за их столом закивали.

– Она подвергала нашу общину опасности, – продолжил Шемуэль. – Пряталась здесь от короля, сказавшись обычной сиротой. Она соблазнила моего сына, уже будучи обрученной с принцем. Когда Даниэль открыл нам ее настоящую личность, я испугался.

Мне тяжко было слышать такие слова о Фредерике. Хотелось встать, поправить мужчину. Никого Рика не соблазняла. Они были влюблены. За что ее обвиняют?

– И все же, – вмешался один из сельчан за другим столом, – она жила с нами долгие месяцы. Она кормила и обихаживала лошадей. Ее платья пятнали следы пищи, приготовленной для нас.

– Да, – кивнула рыжеволосая женщина. – Она трудилась вместо Даниэля на конюшне, когда тот уезжал на рынок. И хорошо обращалась с мулами. Глаза у них блестели всякий раз, как Рика заходила в сарай. Теперь они высоко держат головы. Девочка всех до одного убедила, что они настоящие лошади.

По толпе прокатился смех.

– Но она не была еврейкой, – сказала Эстер.

– Не была и христианкой, – заговорила другая женщина.

– Пусть отец решает, как ее хоронить! – выкрикнул Шемуэль.

В комнате повисло молчание. Стало слышно, как шелестит ткань под столами. Все жители обратили взоры к Эстер и ее мужу. Те больше ничего не сказали. Немного погодя снова проснулся шум пьющих и жующих людей.

Шемуэль глубоко задумался.

– Если король узнает, что его дочь жила здесь, – проговорил он наконец, – нас всех казнят.

По толпе прокатился ропот.

– Она была ранена стрелой Церингена.

– Думаешь, Церинген завидовал обручению Ульриха?

Я безуспешно попыталась проглотить всхлип, и звук вырвался у меня изо рта. Все обернулись ко мне. Я вытерла глаза и встала.

– Я там была, – сказала, повышая голос. У стен трещали и плевались искрами факелы. – Фредерика жила с нами в Готель. Вчера я видела, как на нее напал мужчина в маске. Он выстрелил стрелой Церингена, но его лошадь несла знамена Ульриха, и убийца проклял ее от имени Ульриха. А потом выспрашивал, как зовут ее возлюбленного. Рика не призналась, и он ее убил.

Эстер широко раскрыла глаза, затем опустила трепещущие веки и зашевелила губами в молитве. Люди принялись кивать и перешептываться.

– Так вот почему у нее не было пальца.

– Убийца забрал его как доказательство для Ульриха.

– Фредерика была мне будто сестра, – продолжила я звенящим голосом. – Я хочу сделать все, чтобы Ульрих понес наказание. У меня есть кинжал, которым его человек убил принцессу. Если кто-то знает что-то еще о произошедшем, прошу откликнуться. Я иду к матушке Хильдегарде Бингенской за советом, как лучше донести все до короля.

Люди заговорили разом. Тут дверь распахнулась, и в комнату влетел маленький мальчик.

– Князь Ульрих едет!

Эстер распахнула глаза.

– Отвяжи Небель! – настойчиво потребовала она у Даниэля. – Спрячь!

Тот кивнул и поспешил прочь. До притихшей комнаты, которую он стремительно оставил, как будто донеслось отдаленное ржание лошади.

Большой дом стал пустеть, словно объятый пламенем, так все спешили скрыться по хижинам. Когда я выходила из комнаты вместе с остальными, гнев во мне мешался со страхом. Он мучил меня, тревожно трепеща в груди. По всему поселению один за другим гасли фонари и захлопывались двери. Сердце у меня громко стучало. Я взглянула наверх, гадая, в каком обличье этой ночью явится князь, и отчаянно пытаясь вспомнить фазу луны.

С небес изливал лучи растущий полумесяц, призрачный и белесый.

Эстер встала у ближайшей хижины – своей, как я поняла, – и проводила взором удалявшуюся фигуру сына. Когда стук колес и топот копыт стали громче, она закрыла глаза и вознесла беззвучную молитву, взявшись за руку мужа.

Вскоре в городок наконец въехала стонущая повозка, запряженная громадным вороным конем Ульриха, и я увидала, что она выкрашена в черный цвет, как и жуткие оглобли, тянувшиеся вперед к темному созданию. Издалека казалось, будто она вся соткана из тени. Единственными проблесками цвета были блеклые золотые и зеленые узоры, украшавшие стыки. Князь Ульрих сидел рядом с возницей и жадно пил из рога. Сегодня волчьей шкуры на нем не было. Он оделся так нарядно, что посрамил бы и герцога, – в роскошную накидку темно-зеленого и черного оттенков, цветов его дома. Лицо его обрамляли блестящие черные волосы. Князь поднял взгляд, и его глаза сверкнули этой безжалостной синевой.

Позади него ехали пожилая женщина и его сестра, Урсильда. Лицо княжны белело из-под черного платка и черного капюшона плаща. Она была глубоко беременна; руки на животе, темные круги под зелеными глазами, изможденное веснушчатое лицо.

Меня пронзил приглушенный восторг. Урсильда прятала у себя фигурку; она входила в круг. Потом я ощутила укол вины.

– Фредерика! – вскричала княжна, заметив меня, и глаза у нее засияли. Пожилая женщина помогла ей выбраться из кареты. – Ты жива! А нам сказали, что умерла!

Ульрих обернулся и проследил за ее взглядом. При виде меня глаза у него наполнились ужасом. Он оцепенел, потрясенный и потерявший дар речи.

Способность его напугать заставила меня улыбнуться. Пусть думает, что я призрак.

Ульрих испустил тихий звук, нечто среднее между стоном и вздохом. Я покосилась на него, находя извращенное удовлетворение в его страхе.

Замыкающими за каретой ехали на могучих конях четверо стражников в красивых зеленых накидках. Волосы у них лоснились от масла, а наряды были так богаты, что всадники больше походили на придворных, чем на воинов.

– Кто… что… как? – пробормотал Ульрих.

Урсильда ступила в свет факела, пожилая женщина поспешила за ней. Когда княжна рассмотрела меня вблизи, лицо у нее поникло и скривилось.

– Братец, – всхлипнула она, совершенно опустошенная. – Это не Фредерика.

Спутница взяла ее за руку.

– Урсильда. Успокойтесь. Дышите. Ради дитя…

Ульрих снова всмотрелся в меня, и лицо у него просветлело от облегчения. Он передал своему пажу факел и, обходя меня кругом, принялся осматривать, как сельчанин осматривал бы скотину, водя взглядом по моим бедрам, лицу и волосам. Дыхание у него было приторно-сладким, как у моего отца, когда тот пил. Я тут же возненавидела его всем сердцем. Его жестокие синие глаза, его черные ресницы. Каждую прядь его блестящих черных волос.

– Так похожи, – заулыбался принц. – Кто ты? Почему ты здесь?

Я застыла. Открой я сейчас рот, из него вырвалось бы разве что древнее проклятие. Ветер нес мимо нас взвесь крошечных снежинок. Они вспыхивали красным в свете факелов.

Ульрих повернулся к Эстер, выражение лица у него стало настороженным.

– Значит, Фредерика все же мертва, как и говорилось в донесении. – Он внимательно посмотрел на Эстер, на ее плотный платок, на шляпу мужа. – Какого черта она делала в еврейском поселении?

– Ничего, – отозвалась Эстер, склонив голову. – Я вчера нашла ее тело в лесу – с одной из стрел Церингена в бедре. Мы перенесли его в пещеру на вершине горы, чтобы останки были в сохранности, пока вы досюда доберетесь.

Урсильда вскрикнула и обмякла в объятиях пожилой женщины, издав сдавленный скорбный звук. Спутница принялась ее утешать, нашептывая что-то на ухо.

Ульрих помрачнел. Посмотрел на Эстер так, словно увидел ее впервые. Кулаки у него сжались, а лицо побледнело.

– Что ты делала в лесу?

У женщины сошла с лица краска.

– Собирала травы. Эта девочка может рассказать больше, – кивнула Эстер на меня. – Она была свидетельницей убийства.

Я в испуге повернулась к ней. Зачем это говорить?

– Что ты видела? – сквозь зубы спросил меня Ульрих.

Я проглотила свой страх. Было бы глупо признаваться в увиденном человеку, приказавшему убить Рику, так я лишь стала бы следующей в его списке. Я откашлялась, пытаясь скрыть отвращение и заговорить подобострастно.

– Совсем немногое, ваше высочество. Снег валил вовсю.

Ульрих воззрился на меня, а затем прорычал:

– Мы поговорим об этом после того, как мне вернут тело. Сохрани лицо убийцы в своей памяти. Вспомни все возможные подробности.

Я заставила себя кивнуть.

Ульрих повернулся к Эстер.

– Веди меня к ее телу.

К князю обратилась сопровождающая Урсильды:

– Ваше высочество, я не уверена, что ваша сестра осилит подъем на гору.

Ульрих снова посмотрел на Эстер.

– Она права. Дай моей сестре еды и теплое место для отдыха.

– Да, ваше высочество, – отозвалась та, кланяясь и уже поворачиваясь к большому дому. – Конечно.

Она с опаской пригласила Урсильду и пожилую женщину следовать за собой; я проводила их взглядом.

Взбираясь в сопровождении стражников по извилистой тропе верхом на муле и взирая с высоты на белую безмолвную долину, расстилавшуюся под поселением, я снова ощутила, как внутри закипает гнев. Меня воротило от всех людей Ульриха, от их знамен, даже от снежинок, искрящихся на боках у их лошадей.

Мы поднимались по дикой горной тропе в ночной тиши под нескончаемый стук копыт по затвердевшему снегу. Полумесяц висел в небе, жуткий и белый. Снег придавал горе неземное сияние. Время от времени в ножнах у стражей позвякивало оружие. Даниэль и Эстер вели остальных, за ними ехали Ульрих, его свита и я. Мул, которого мне дали, оказался упрямым существом, которое то медлило, то снова трогалось с места, а порой и вовсе отказывалось шагать. В первый раз Эстер вернулась назад и попыталась уговорить моего скакуна. Пока она усердствовала, из-под головного убора у нее выбилась прядь блестящих темных волос. Женщина отчаянно покраснела и спрятала ее обратно под платок.

Когда мул снова двинулся вперед, она убедилась, что нас никто не услышит, и прошипела:

– Не говори Ульриху о Даниэле…

– Зачем вы рассказали ему, что я все видела? Вы поставили меня в трудное положение.

– Хотела отвлечь его внимание от сына. Прости меня. Я не успела подумать. Когда раскрылась беременность Фредерики и ее личность, мы с Шемуэлем ее прогнали. Это я сказала ей идти к матушке Готель. Нам нужно было держать ее подальше от Даниэля.

Я попыталась скрыть гнев, но не смогла.

– Если бы король узнал, что его дочь понесла от простолюдина, от мальчика-иудея… – Эстер побледнела. – Я хотела, чтобы Фредерика ушла отсюда до того, как станет видно живот. Прошу. Ничего не говори Ульриху о моем сыне.

– Я не стремлюсь никого обрекать на смерть.

Прежде чем уехать вперед, она вгляделась мне в лицо, отчаянно ища возможность за что-то зацепиться и довериться.

Когда мул заупрямился в следующий раз, Ульрих сам повернул назад, все еще попивая из рога. Сверкнул глазами, труся в мою сторону верхом. Эстер тоже дернула своего мула за поводья и поспешила следом – чтобы подслушать, я полагаю. Огромный вороной конь Ульриха источал нетерпение, из ноздрей у него вырывался горячий пар.

– Кто ты такая? – спросил князь.

Я проглотила подступившую к горлу ненависть.

– Мое имя Хаэльвайс, ваше высочество, – ответила, подражая высокопарной речи Кунегунды. Представься я как дворянка, и он мог бы сжалиться надо мной и отпустить. – Я выросла к югу от этих мест. Простите меня. Я не обучена беседовать с людьми вашего звания.

– Очень в этом сомневаюсь. – Принц прищурился, как будто решив, что невинность я только разыгрываю. – Что ты делала в моем лесу – одна – да еще какая хорошенькая?

Я вцепилась в поводья так, что побелели костяшки.

– Смилуйтесь, ваше высочество. Я всего лишь девушка, увидавшая беду в лесу возле родовых владений.

– Из какого ты дома?

– Из Кюренбергеров, – солгала я, припоминая, что у тех есть поместья в этих краях.

Ульрих замолчал, выражение лица у него стало мрачным. Я заставила себя почтительно опустить глаза.

– Тпру! – выкрикнул впереди Даниэль. – Приехали!

– Мы продолжим эту беседу позже.

Ульрих ударил каблуками в бока своей лошади. Когда он отвернул к пещере, я смогла выдохнуть, и меня вновь окатило волной ненависти. Я плотно запахнула плащ. Вокруг бушевал ветер, но озноб меня пробирал отнюдь не от ледяных порывов.

Пещера, ставшая гробницей для Фредерики, издалека казалась лишь глубокой тенью на склоне. Но чем ближе мы подъезжали, тем больше проступало подробностей. Изломанные камни, торчавшие из снега, будто зубы; громадный валун, который подкатили к жерлу, чтобы закрыть вход. Когда стражники стали обсуждать, как его лучше сдвинуть, я вспомнила историю отца Эмиха о пасхальном чуде и почувствовала дикую, безотчетную надежду на то, что Фредерика внутри окажется живой.

Пока мужчины пытались убрать валун, Даниэль держался поодаль. Я смотрела, как Ульрих слезает со своей крупной черной лошади, и мысли у меня метались.

Потом я сама сползла с мула, чуть не потеряв равновесие на неровной земле, а сельчане тем временем успели откатить тяжелый камень в сторону. В пещеру с воем ворвался ветер. Изнутри метнулся нетопырь, черный и странный, самый нечестивый в птичьем племени. Люди поприседали, прикрывая головы.

Существо пронеслось над скалой, словно крошечный демон, и сгинуло в усеянной звездами ночи. Я вздрогнула, не в силах избавиться от ощущения, что это предвестник беды, хотя прекрасно знала, что оно не могло нести никаких предзнаменований.

– Всем ждать здесь! – сурово приказал Ульрих холодным голосом. И кивнул Даниэлю, который взирал на пещеру в немом потрясении. – Кроме тебя. Иди за мной. Захвати огня.

Он заставил юношу войти в пещеру первым; факел у того в руке плевался искрами.

Когда свет пламени потонул в глубине пещеры, меня охватило дурное предчувствие. Я стала топтаться на месте, не отрывая взгляда от выхода, и сердце у меня заныло от мыслей о Рике, лежавшей внутри. Немного погодя Ульрих вернулся с мрачным выражением на лице. Как же я его ненавидела.

– Несите вниз, – горько крикнул он стражникам, взбираясь на лошадь.

И поскакал мимо нас по горной тропе; Эстер проводила его исступленным взором.

Я неохотно двинулась к темному входу. Мне важно было попрощаться, прежде чем Рику унесут, но пещера казалась нестерпимо зловещей.

Внутри Даниэль сгорбился над смутной оцепеневшей фигурой. Когда я приблизилась, он поднял ко мне огромные глаза, мерцавшие красными отблесками сияния факела. Привыкнув к яркому огню, я опустила взгляд на тело Рики на каменном полу у нас под ногами.

Ее черные косы посеребрила изморозь. На губах застыли иней и кровь. Невидящие ореховые глаза остекленели. Должно быть, она долго пролежала на поляне, прежде чем Даниэль ее нашел. Тело у нее было сковано льдом настолько толстым, что тот казался стеклом.

От этой картины и от ее неподвижности меня охватило кошмарное чувство вины. Это из-за меня. Я могла все предотвратить.

Звезды кружились в небесах вместе со снегом; мы спускались обратно с горы. Стражники Ульриха, несущие вниз тело Рики, приглушенно переговаривались и поглядывали на меня. Я хотела рассказать им правду об их господине, но понимала, что мне не поверят. Ни один мужчина не поставит слово женщины выше, чем слово князя, – даже той, которую он полагает благородной.

Большую часть пути Даниэль молча ехал рядом со мной, покачиваясь вверх и вниз на спине бредущего по тропе мула. Когда стражники отстали настолько, что до нас перестала доноситься их речь, я негромко спросила:

– Не мог бы ты отвезти меня на ту поляну завтра, как рассветет?

Юноша очевидно пришел в ужас. И отозвался слишком громко:

– Ни за что туда не вернусь.

Я оглянулась назад. Стражники заметили, что мы разговариваем. И ускорили шаг. Я быстро продолжила, понизив голос:

– Нужно поискать еще улики против Ульриха.

Даниэль распахнул глаза, шумно втягивая воздух. Надолго задумался, потом кивнул. Почти сразу подошли стражники, и мы умолкли.

По возвращении в поселение люди Ульриха погрузили тело Фредерики на повозку и отвели меня в большой дом. Они старались не спускать с меня глаз, как будто я была какой-то драгоценностью вроде украшенной самоцветами короны или королевской чаши, которую иначе бы тут же стянули. В помещении до сих пор горел очаг и пылали по стенам факелы. За столом собрались несколько сельчан, ведущих тихий разговор. Ульриха нигде не было видно. Урсильда в одиночестве сидела у огня, закутанная в меха. Я подошла ближе, но она так и смотрела на огонь пустым взглядом, сложив руки на круглом животе. Из-под платка у нее выбилось несколько рыжих прядей.

Я села рядом, понимая, что это может оказаться единственной возможностью побеседовать наедине. Ужасно несвоевременно. Слишком рано. Она настолько сражена горем.

– Вы, похоже, очень любили Фредерику, – промолвила я негромко, искренне не желая ее беспокоить.

Урсильда подняла глаза; лицо у нее было почти таким же бледным, как и платок. Веснушки на щеках блестели от слез. Заговорив, она снова уставилась на пламя, так и не встретившись со мной взглядом.

– Это правда? Что она жила с тобой в Готель?

Выругавшись про себя, я задавалась вопросом, откуда ей все известно. Должно быть, кто-то из сельчан успел сболтнуть. Эстер, тут же догадалась я, вспомнив, кто провожал принцессу в зал. Очевидно, не стоило и рассчитывать на то, что пребывание Фредерики в башне останется тайной, раз я сама обо всем поведала этой женщине. Живот у меня свело от страха. Я заставила себя кивнуть, надеясь, что Урсильда никому больше не рассказала.

– Вы не сообщали об этом вашему брату?

Та покачала головой.

– Мы не виделись.

– Могу я смиренно попросить вас не говорить ему? И кому-либо еще? – Я посмотрела себе под ноги. – Если король узнает…

Она моргнула.

– Тот указ.

– Я буду перед вами в долгу.

– Ульрих приходит в ярость от любого упоминания о Готель. Даже не попроси ты ничего, я бы все равно ему не сказала.

Она снова обратила взгляд к огню.

– Вы с Рикой были близки? – спросила я, прощупывая почву.

– Я знала ее с детства. Я была рядом… – Голос у Урсильды дрогнул, и слова как будто застряли в горле. Немного погодя она снова смогла заговорить, но уже шепотом. – Я была рядом с ней в те первые месяцы, когда король только женился на ее мачехе. Для меня это огромная потеря. Уже вторая. В прошлом году умер мой муж. Увидев тебя, я понадеялась…

Она замолчала, не в силах закончить предложение. У меня защемило в груди от сочувствия. Во всем виновен ее собственный брат, а принцесса ни о чем и не ведает.

– Мне она тоже была дорога, – негромко поделилась я подрагивающим голосом.

Урсильда посмотрела мне в глаза и кивнула.

– Как прошли ее последние дни?

Мне захотелось рассказать о том, как мы собирались сбежать, о том, какой радостной и влюбленной была Рика. О том, как она словно вплывала в нашу комнату каждый вечер после свиданий с Даниэлем. Но все это могло подвергнуть его опасности.

– Она была счастлива.

Урсильда попыталась улыбнуться.

– Я так рада это слышать, – сказала срывающимся голосом. В очаге потрескивало пламя. Княжна вытянула руки, погрела ладони, затем вытерла веснушчатые щеки носовым платком. – Я бы хотела еще побеседовать. Но сегодняшние переживания… прости. Мне нужно отдохнуть. Мы сможем продолжить наш разговор утром?

У меня упало сердце. Я жаждала обсудить круг сейчас. Не было сил ждать.

– Урсильда. Простите, что поднимаю этот вопрос в такой трудный момент, но возможно, у нас больше не будет случая поговорить наедине. – Я глубоко вдохнула, и слова посыпались сами собой. – Рика сказала мне, что вы следуете старым обычаям. Сказала, что у вас есть одна из них. – Я вытащила фигурку. – Вы можете объяснить мне, как ею пользоваться?

Княжна округлила глаза. Резко обернулась, чтобы убедиться, что никто не заметил.

– Убери скорее!

Я спрятала амулет обратно в кошель.

– Где ты ее взяла?

– Получила от матушки.

– Твоей матери? Кто она?

Я открыла рот, чтобы ответить как есть, но заколебалась и передумала. Казалось разумным использовать то же родовое имя, что я назвала Ульриху, ведь не ровен час брат с сестрой стали бы меня обсуждать; пусть мне в душе и хотелось быть честной.

– Хедда Кюренбергерская, царствие ей небесное.

Урсильда посмотрела на меня с любопытством.

– Сожалею о твоей утрате.

– Урсильда. Мне нужно кое-что спросить. Прошу… – взмолилась я. Отблески огня плясали у нее в глазах. Темно-зеленых, цвета еловой хвои. Мне так хотелось, чтобы она поняла, насколько это для меня важно. – Я желаю дать обет. Рика обещала приютить меня, помочь с вступлением в круг. И больше мне некуда податься. Моя мать состояла в кругу, но умерла. Однажды я как-то умудрилась призвать ее с помощью фигурки, а теперь больше ничего не получается. Мне нужно…

– Это слишком, – прервала меня Урсильда. – Прости. Прямо сейчас я не справлюсь. Как, говоришь, тебя зовут?

– Хаэльвайс из Кюренбергеров.

Она кивнула.

– Я пришлю за тобой утром. И мы продолжим этот разговор.

Я снова набрала воздуха в грудь. Мне по-прежнему хотелось настаивать, чтобы она поняла все прямо сейчас. Если княжна почему-то не пришлет за мной завтра, мне, возможно, больше никогда не выпадет возможность с ней поговорить. Но я побоялась ее оттолкнуть. Нужно было проявить уважение к ее горю.

– Конечно, – пришлось сказать. – Это может подождать до утра. Пожалуйста, не рассказывайте вашему брату. Указ…

– Не стану, – пообещала она. Потом расправила плечи и окликнула свою спутницу: – Ирмгард, отведи меня к повозке. Мне нужно прилечь.

Наблюдая за тем, как пожилая женщина помогает ей шагать, я мысленно молилась, чтобы наутро Урсильда действительно позвала меня к себе. Нарядные стражники застыли по обе стороны от двери, сердито глядя на меня и будто предлагая дерзнуть двинуться следом за их госпожой.

Вскоре после того, как Урсильда и Ирмгард удалились, Ульрих пришел и сел за стол у самого очага. Глядя на то, как он уставился в пламя, я почувствовала, что сердце наполняется злобой. Все тело у меня одеревенело от ненависти. Я проглотила гнев, напоминая себе, что нужно держаться с ним вежливо лишь в один только этот вечер. Как только мы утром поговорим с Урсильдой, я попрошу Даниэля отвезти меня на поляну и уйду.

Эстер поспешила поднести ему кувшин, и воздух наполнился ароматом вина. Я покосилась на то, с каким заискивающим видом она приседает.

– Мои глубочайшие извинения, ваше высочество, – сказала женщина, низко склоняя голову. – Это лучшее, что у нас есть.

Ульрих усмехнулся, как будто бы с отвращением к бедности своего временного пристанища, но позволил ей налить себе напиток. Потом проглотил все залпом и вытер губы тыльной стороной ладони. Как только он опустил кружку, Эстер снова ее наполнила. Я поняла, что она хочет во всем ему угождать и подкреплять его благодушие. Боится, что принц узнает о Даниэле и Фредерике.

Ульрих выпил еще вина. Потом он заметил меня и жестом позвал подойти к себе и присесть. Я проглотила ненависть и покорилась.

Князь сделал очередной глубокий глоток из кружки, пока я устраивалась рядом.

– Расскажи мне обо всем, что видела.

Я взглянула на серебряный кинжал у него на поясе; сердце зачастило. На рукояти клинка виднелся такой же волк, что и на оружии, оставшемся при мне; но обвини я его сейчас, и добилась бы только собственной гибели.

– Во что был одет убийца?

Я заставила себя посмотреть ему в глаза. Он хотел выяснить, что мне известно, чтобы решить, стоит ли убивать и меня. Сердце заколотилось у меня под горлом.

– Мне показалось, что он был в кожаной куртке, ваше высочество, – соврала я, – но я не уверена. Снег…

Ульрих воззрился на меня, грохнув кружкой о стол; лицо у него раскраснелось. Напиток выплеснулся через край. Глаза у принца жутко полыхнули.

– И знамен на коне ты не видела?

– Нет, – продолжила я свою ложь. – Снег валил слишком густо.

– Даже цветов не разглядела?

У меня пересохло во рту.

– Смилуйтесь, ваше высочество. Я услышала шум на поляне издалека. А когда пришла, убийца уже уходил. Осталась лишь стрела Церингена у нее в бедре.

– Не верю, – заявил Ульрих.

Он запрокинул кружку и пил до тех пор, пока все не вышло. Тогда князь поставил ее и вытер рот рукавом, выпятив челюсть.

Мысли заметались. Неужели моя история недостаточно хороша? Он все равно собирается меня убить?

Рядом кто-то откашлялся. Эстер вернулась с новым кувшином.

– Еще, ваше высочество?

Ульрих тупо поглядел на нее, как будто не расслышав вопрос. Затем кивнул, и Эстер принялась наполнять его кружку. Едва она закончила, князь сделал очередной огромный глоток. Потом снова опустил кружку на стол и уставился на меня. Его ненависть пылала и светилась, будто железо, выделанное кузнецом.

Мужчина схватил меня за руку, вывернул запястье, и помещение сгинуло. Моя голова опустела.

– Ты сейчас признаешься в том, что видела, – сказал он. – А потом дашь мне список всех, кому успела рассказать.

Я в ужасе отвернулась, пытаясь спрятать лицо. Вспомнила рассказы Кунегунды об Ульрихе, о его отце и о том, как волчья шкура озлобила всех мужчин в их семье. Я была совершенно не подготовлена к подобным разговорам.

Ульрих подозвал Эстер. Когда та приблизилась, он пристально посмотрел на меня, и в его темных глазах вспыхнула такая яростная ненависть, что мне пришлось отвести взгляд.

– Принеси девчонке кружку. Нет, целый кувшин. Два. Нужно развязать ей язык.

Женщина присела в поклоне и ушла. Я не хотела пить. Мне было слишком страшно оступиться, совершить ошибку. Даже в оживленном гомоне зала я слышала, как у меня грохочет сердце.

Эстер вернулась с кувшинами и бросила на меня виноватый взгляд. Наполнила мою кружку. Ульрих снова воззрился на меня. Пей, велели его глаза.

Вино разлилось теплом у меня в горле и потекло в живот. Бордовая жидкость заколыхалась в кружке.

Когда Ульрих вновь заговорил, его негодование ощутимо звенело в воздухе.

– Очистить зал, – потребовал он у стражников, щелкнув пальцами.

Звук раскатился эхом, и мне вдруг мучительно захотелось оказаться в ином месте. Не успела я шелохнуться, как на другом конце помещения хлопнула дверь. Мы остались одни.

Ульрих яростно ухмыльнулся, заметив, каким взглядом я смотрю на выход.

– Говори, что тебе известно.

Я оцепенела. Время как будто замедлилось. Я вспомнила о кинжале, упрятанном в кошель в тряпичном свертке. И отчаянно захотела заколоть им принца, но так его стражники бы все увидели.

– Я уже сказала, ваше высочество. Извините, я не понимаю.

– Что ж, прекрасно. Пей свое вино.

Я через силу сделала, как было приказано.

Он подтащил меня к очагу, где я незадолго до этого сидела с Урсильдой. Отсветы пламени затанцевали в его синих глазах.

Ульрих разворошил слабый огонек кочергой. От углей потянулись вверх рыжие языки. В комнате стало светлее. Кончик кочерги загорелся ярко-красным. Князь оценивающе уставился на него.

– Боишься меня?

Всхлип застыл у меня в горле, и я отрицательно покачала головой.

– А стоило бы. – Он ухмыльнулся, отложил кочергу и схватил меня за руку. Я была слишком перепугана, чтобы отстраниться. – Сейчас же. Расскажи мне, что ты знаешь.

Когда я вновь не ответила, он усадил меня к себе на колени. Предположил:

– Может, тебя надо уговорить?

Дыхание у него было ядовито-сладким, а поцелуй яростным. Я бедром чувствовала его желание. Больше всего на свете мне хотелось его избежать. Пока я пыталась вывернуться, мои мысли обратились к матери и к тому, как отчаянно та старалась меня защитить. Я с подступающим странным спокойствием задумалась о том, наблюдает ли она за мной и теперь. Разочарована ли тем, что я не пошла прямо к Хильдегарде, или гордится тем, что у меня хватило смелости попытаться найти улики?

Моя мать. Фигурка. Я потянулась к кошельку. Матушка, взмолилась отчаянно, потирая гладкий камень. Веди меня.

Кожу начало покалывать, и потусторонний мир приблизился.

Роткупфелин, прошептал матушкин голос.

У меня голове пронесся поток мыслей. Роткупфелин звали девочку из одной из сказок матери. История гласила, что по дороге к бабушке та встретила оборотня, который надоумил ее сойти с тропы и набрать цветов. Благодаря этому он явился к бабушке первым, сожрал старушку и залез в ее кровать, чтобы дождаться девочку. Но когда Роткупфелин пришла и оборотень позвал ее к себе в постель, та сбежала, сказав, будто ей нужно выйти на улицу, чтобы облегчиться.

Я вдохнула от накатившего понимания. Если получится с ним позаигрывать, он может поверить, что я его ни в чем не подозреваю.

Я заставила себя посмотреть Ульриху в глаза.

– Ты их отослал? – прошептала игривым голосом. – Чтобы мы остались одни?

Тот кивнул, сбитый с толку моим кокетством. Мысли ясно проступили у него на лице. Может, она и правда ничего не видела. Моя уловка почти сработала.

– Да, – медленно отозвался князь.

Я слегка откинулась назад, чтобы высвободить руки из плаща. Когда ткань упала на пол, я взглянула ему прямо в глаза, прекрасно осознавая, как платье облегает мою небольшую грудь и бедра.

– Там, откуда я родом, простой люд слагает о тебе сказания.

Его взгляд скользнул от лица к изгибам моего тела.

– Вот как? И что они говорят?

Я нарочито широко распахнула глаза. В зале было тихо, лишь негромко потрескивал огонь.

– Что ты обращаешься волком в ночь полнолуния. Это правда?

– Воистину так, – сказал он, посмеиваясь, как будто мы оба разыгрывали сценку. Я через силу улыбнулась. Храбрость, напомнила самой себе. Наберись храбрости.

Он просунул руку мне под сорочку. Я заставила себя испустить вздох фальшивого вожделения, затем открыла глаза.

– Кажется, я перебрала вина, – хихикнула, поводя бедрами. – Ужаснейше извиняюсь, ваше высочество. Мне нужно наружу, облегчиться.

Ульрих заерзал на скамье.

– Иди, – сказал раздраженно. – И сразу назад.

Я оправила платье, накинула плащ и пошла вместе с ним к дверям дома с колотящимся сердцем. Ульрих рявкнул стражникам:

– Девице нужно пописать.

Я поспешила за куст огнешипа, где спрятала свою сумку. Стоило мне присесть, скрываясь от взглядов стражи и собираясь с духом, чтобы броситься к деревьям, как рядом послышались шаги. Мгновением позже в тенях кто-то зашевелился, и из-за ближайшего дерева раздался шепот Эстер.

– Ты рассказала ему про Даниэля?

– Конечно, нет. Он злой. Он… – Голос у меня сорвался. Эстер посмотрела мне в глаза взглядом, полным стыда. – Я провела его и выбралась наружу. И собираюсь бежать.

Женщина тяжело кивнула и вложила что-то в мою ладонь.

– Пожалуйста. Возьми с собой. Это у Даниэля от Фредерики. Мне так жаль, что я сказала князю, что ты видела убийство.

Я всмотрелась в предмет у себя в руке – тяжелый золотой кружок. Это оказалось кольцо, яркое и холодное, усыпанное сотней сверкающих прозрачных камней. Алмазы. Я никогда их прежде не видела.

– Эстер. Я не могу…

– Но ты же собираешься в монастырь? Прямо к самой настоятельнице?

Я кивнула.

– Зуб даю, что тебя воспримут всерьез, принеси ты им это. К тому же мне не нужно, чтобы Ульрих нашел такое у меня в хижине. Тогда он поймет, что девочка была здесь. – Она указала дальше, в глубь леса, за серебристые ели, потяжелевшие от снега. –  Даниэль спустил с привязи лошадь Фредерики. Отыщи ее там поскорее и уезжай подальше.

Я подумала про Урсильду и разговор, который у нас должен был состояться утром. Про Даниэля и его обещание отвезти меня на поляну. Сердце у меня упало. Цена всего этого стала слишком высока.

Я схватила сумку и ускользнула в чащу. Ночь была холодной. Сердце стучало у меня в горле. Прошел всего миг, и позади уже раздались выкрики стражников Ульриха. Я лихорадочно заметалась промеж деревьев в поисках лошади. Наконец вдалеке показалось призрачное белое создание, понурившее голову над тем, что когда-то было ручьем.

– Небель, – прошипела я перепуганным голосом. Та посмотрела на меня влажными теплыми глазами, заметно подобравшись. Я порылась в сумке и достала кусок айвы, которую стащила из погреба в Готель, протянула фрукт на ладони.

– Помнишь меня? – прошептала более мягко, медленно приближаясь к лошади и заставляя себя не замечать суету позади.

Небель замерла на месте, молча глядя на меня и кося глазом на айву. Подойдя достаточно близко, я скормила ей угощение. Она испустила мягкое приветственное фырканье. Я взялась за поводья и забралась ей на спину, как учила Фредерика. Лошадь удивленно заржала. Я сжала бедрами ее бока и чуть не свалилась обратно, так резко мы сорвались с места.

Глава 22

Я ехала прочь от поселения верхом на Небель так быстро, как только могла, слушая грохот сердца в ушах. Вниз по склону горы, ныряя под ветки и огибая деревья. Когда лошадь замедлила шаг, пробираясь сквозь густые заросли, я затаила дыхание. Позади метались всполохи пламени.

– Стой! – крикнул грубый голос. – Хаэльвайс из Кюренбергеров, приказываю стоять!

– На чем она скачет? – спросил другой. – Это лошадь Фредерики?

Я смогла выдохнуть только после того, как Небель снова помчалась вперед. Когда мы почти спустились под гору, стало слышно, что сзади к нам приближаются всадники, яркие факелы вспыхивали тут и там. Добравшись до долины, я повернула Небель на старую тропу, ведущую к северным болотам. У лошади было с избытком сил, а без деревьев на пути – и скорости, но люди князя ездили верхом лучше, чем я. И постепенно меня настигали.

Я в отчаянии полезла в кошелек за фигуркой, страстно моля о защите. И попутно стараясь решить, где можно свернуть в лес, но не находя места, где всадники бы не заметили отпечатки копыт и не последовали за мной.

А потом это случилось. Фигурка нагрелась у меня под большим пальцем, и мне почудилось, что над болотом внизу проступило мерцание. Настолько слабое, что поначалу казалось, что я его только воображаю; но вглядевшись в чащу, я все-таки различила серебристый силуэт. Призрачную женщину, манившую меня за деревья. Матушку.

Я резко повернула к болотистой низине, сжимая бедрами лошадиные бока и пытаясь настичь ее поскорее. В горле встал ком, в душе забурлила яростная потребность воссоединиться с ней после всех минувших событий. Мать была так далеко впереди, что я видела ее только мельком. То сумрачную фигуру, то сияющий шар света.

Она парила над топью передо мной, забирая к северу. И как бы я ни гнала Небель, всегда как будто опережала нас и оставалась на прежнем расстоянии – мерцая, петляя между стволами и уводя меня все глубже и глубже в лес.

За спиной у меня сыпался благословенный снег, заметая следы. Вопреки всем усилиям догнать матушку не получалось. Немного погодя шум скачущих позади лошадей почти затих. Я по-прежнему слышала только одного ездока – далеко за спиной – и видела огонек единственного факела. И продолжала убегать, следуя за сверкающей матушкиной фигурой и время от времени оглядываясь через плечо.

Когда последние отблески света вокруг пропали, я в отчаянии обшарила глазами чащу перед собой и поняла, что матери тоже больше не вижу. Она ушла.

В груди как будто что-то треснуло, к горлу сам собой подкатил звук. Стон настолько глухой, настолько жуткий, что я не сразу признала его как свой собственный.

Я пнула Небель по бокам и погнала ее вперед, отказываясь верить, что матушка пропала. Но свет больше так и не вернулся. Где-то через час у меня заныли руки и ноги. К рассвету силы ехать дальше закончились. Я прокралась в заброшенную хижину, затащила лошадь внутрь, чтобы ее не заметили, и затворила ставни единственного окна.

От усталости я чуть не забыла съесть альраун и намазать пах целебным маслом, но твердые сушеные фрукты в сумке у бедра сами о себе напомнили. Когда-то я злилась на Кунегунду за то, что она их забрала, а теперь ощутила благодарность за такую предусмотрительность. Не высуши она плоды, те бы уже давно сгнили, а я бы наверняка погибла.

Сквозь дыры в крыше сочились блеклые утренние лучи. Мои мысли обратились к кругу, возможно, теперь навсегда для меня потерянному, и к жизни, которую матушка оставила позади. Каково было в нем состоять? Часто ли она заглядывала в водяной шпигель? Знала ли заклинания, подобные тем, что читала Кунегунда? И как согласилась от всего этого отказаться?

Я вытащила фигурку и погладила каменные изгибы. В серых сумерках та, казалось, почти сияла. Матушка столько всего поневоле от меня скрывала из-за отцовских запретов. Неудивительно, что она стала складывать сказки. Только так можно было поведать мне всю правду. Янтарноглазая киндефрессер, принимавшая неожиданные облики и завлекающая к себе детей, оказалась моей бабушкой. Золотые яблоки, росшие прямо за порогом замка, воплотились в альраунах. Истории нужны были для того же, что и слова, которые я слышала теперь. Для предупреждений. Которые сбылись.

Сон сразил меня только к полудню, и то лишь прерывистый. Страшась, что один из всадников Ульриха мог снова напасть на мой след, я постоянно просыпалась от обычного шума: то птичьих криков, то хруста снега под лапой случайного зверя. Когда к закату меня так и не нашли, страх несколько утих, но чувства безопасности отнюдь не появилось.

Прежде чем выйти из хижины, я плотно замотала грудь, нацепила мальчишеские лохмотья и заправила косу под рубашку, чтобы меня не узнали. А на улице, извинившись перед Небель, запачкала грязью ее белую шерсть.

Я знала, как найти аббатство. Нужно было ехать на запад через горы, а потом вдоль реки на север. Пока я выбиралась к воде, в чаще стемнело. Вокруг раздавались только звуки лесных обитателей – уханье сов, далекое тявканье лисиц да редкий рев оленя. Отыскав реку, я решила, что не поеду по берегу, потому что там меня могут заметить люди Ульриха. Вместо этого лучше было следовать вдоль русла под сенью деревьев.

Я набрала во флягу воды – чистой на таком удалении от городов – и поспешила обратно в лес. В ту первую ночь, пробираясь между стволами и не выпуская из виду блеск реки по левую руку, я поневоле без конца вспоминала последние минуты Фредерики. И несмотря на все попытки забыть его, вновь и вновь проживала нежеланный поцелуй, который стерпела накануне. В сердце у меня горел раскаленный добела гнев на человека, который был за все это в ответе.

Когда сумрак над лесом рассеялся, а на меня навалилась усталость, я привязала Небель и свернулась комочком под облетевшим кустом бузины. Голые спутанные ветви торчали во все стороны, будто из ствола выросли рога сотни оленей. Положив голову на сумку, я прожевала кусочек альрауна, размышляя о подобающем подходе к Хильдегарде. Расскажи я что-нибудь близкое к истине, и та бы решила, что в меня вселился демон, как считали и мой отец, и все остальные в христианском мире.

Я заснула, не успев прийти к решению.

Горе – забавная вещь. Ему свойственно накатывать урывками. На следующий день езды верхом вся скорбь по матери и Рике вновь обрушилась на меня. Вскоре я уже рыдала в гриву Небель, превращая размазанную по ней землю в мокрую грязь. Я устала отцеплять волосы от веток и сучьев, устала прятаться от Ульриха и его стражи. По коже бегали мурашки от мыслей о том, что чуть не случилось позапрошлым вечером.

Лес был густым. Почти наступило полнолуние, но лучи ночного светила и звезд едва проникали сквозь кроны. Деревья и кусты резко выныривали из мрака. Полночь обволакивала тишиной, которую нарушали только шорохи разбегавшихся ночных созданий и звуки, сопровождавшие движение Небель. Цокот копыт, взмахи хвоста, тихий свист и шелест дыхания. Она вела себя примерно, как спокойная и милая лошадь, разве что перед рассветом разволновалась, почуяв скорую бурю. И тогда сразу стала непредсказуемой, принявшись раздувать ноздри и дико вращать глазами, неохотно внимая успокоительному шепоту на ухо.

Долгий путь на север вдоль реки принес мне уйму времени на размышления. Я стала часто ловить себя на том, что гадаю, чем занят Маттеус. И воображаю, как они с Фебой лежат рядом, а в колыбели возле их кровати дремлет дитя. Он был настолько привержен правильным поступкам, что я почти не сомневалась в его способности рано или поздно полюбить Фебу просто из-за того, что мужчине положено любить жену.

Возможно, я поступила глупо, отвергнув его предложение. Как легко было бы проживать свои дни, став ему любовницей. Каким утешением было бы просто кого-то любить, а не оказываться замешанной в опасных интригах волко-князей и принцесс.

Такого рода думы сгущали туман у меня в голове, усугубляя мрачное настроение. В попытках отвлечься я стала складывать в уме поговорки: Блажен снег, укрывающий следы. Блаженна ложь, спасающая жизнь. Блаженна женщина, помогающая себе подобным. Я повторяла их по кругу, как заклинания, в надежде полностью занять мысли словами.

Через семь дней моего путешествия, наутро, когда силы ехать верхом меня покинули, я подыскала большое древесное дупло для отдыха. В лесу стремительно теплело от приближения весны, да и горы давно остались позади. Я все еще не решила, что сказать настоятельнице. Порой меня одолевали надежды на то, что были иные причины, по которым матушка указала мне разыскивать Хильдегарду. Конечно, казалось маловероятным, чтобы та знала о круге, но и невозможным это не было.

Узловатые корни впивались в меня сзади, пока я разматывала повязку, которую по-прежнему носила на груди. Устроившись поудобнее, я достала фигурку из кошелька и помолилась, потирая ее изгибы, но камень у меня под пальцами остался холодным. С той ночи, когда я сбежала от Ульриха, я снова и снова возносила мольбы о возвращении призрака матушки, однако та не приходила. Я продолжала есть альраун, но мне все чаще казалось, что у меня в этом мире совсем никого не осталось. Сдавшись, я закуталась в одеяло, вновь обращаясь мыслями к Маттеусу.

И сразу стала представлять, что он сейчас делает – читает утренние молитвы, одевается на работу в мастерской? – как вдруг неподалеку раздалось тихое воркованье: ха-мама, ха-мама. Подняв голову, я увидела горлицу, заглянувшую ко мне в укрытие. Может, я забралась в ее гнездо? Пытаясь найти его на ощупь, я вдруг кое-что задумала. Кунегунда всегда перемещала свою душу только в воронов, но горлица тоже была относительно крупной. Далеко не такой, как Эрсте, и все же, съев альраун и прошептав нужные слова, я могла бы улететь в ее теле и взглянуть на Маттеуса.

Сердце затрепетало. Внутри закипело желание его повидать. Маттеус, мой самый давний друг, моя любовь. Пускай мы не смогли бы поговорить, возможность увидеть лицо любящего человека все равно стала бы усладой для моей души. Кунегунда говорила, что нельзя улетать далеко и надолго оставлять свое тело, но я была готова на это пойти.

Оставалось отыскать в памяти заклинание, отвязавшее душу Кунегунды от тела. В попытках разгадать его значение я некогда выучила все наизусть. Вытащив из мешка один сушеный плод и стараясь не спугнуть свою пернатую гостью, я откусила небольшой кусочек. И сразу пробормотала слова, услышанные от бабушки.

«Лиик хаптбхендун фон хзост. Туид хесту».

По коже побежали мурашки. Воздух загудел. Душа у меня начала ощутимо отделяться от плоти. Как и в прошлый раз, сперва я на миг очутилась где-то между – став лишь клочком тумана, а затем осознала себя внутри горлицы.

И уже ее глазами посмотрела на свое тело, съежившееся в стволе дерева. Пребывание в этом разуме отличалось от бытия в вороне: горлица была заметно спокойнее. Я почувствовала только легкий голод, ведомая которым птица оглядывала землю в поисках семян. И легко представила, как лечу над лесом в сторону своего дома. А в следующий миг мы уже поднимались к небу под легкое удивление горлицы по поводу проделанного. Вверх, вверх, вверх над зеленеющим пологом крон, на юго-восток, к озеру, розовому в рассветных лучах. Наверное, это было захватывающе – мчаться вот так к родным краям, но я замечала только тягу к Маттеусу и гложущий страх увидеть нечто, чего бы мне видеть не хотелось.

Когда под нами протянулась городская стена, я представила, как мы снижаемся. Горлица повиновалась и полетела к имению Кюренбергеров. Мы приземлились на садовую ограду, за которой колыхалось море одежды, сохнувшей на веревках. Здесь никого, подумала я. И вспорхнула на окно комнаты, в которой Маттеус шил в тот мой последний вечер в городе. Ставни были закрыты. Нам пришлось приотворить их клювом.

В мастерской царил беспорядок. Повсюду валялись лоскутки, подушечки для иголок и свертки полотна. На полу лежала недоделанная рубаха с иглой, брошенной прямо на нити. Вокруг открытого сундука у стены были раскиданы ткани. Похоже, Маттеус что-то искал и не успел прибраться.

Что ему помешало? Я задумалась и замерла, чтобы ощутить, где он находится. В других помещениях не было слышно движений, никто не подавал признаков жизни. Я с опаской влетела внутрь. Никого нигде не было. Кровати в двух комнатах наверху пустовали – одна с колыбелью под боком, другая без.

Весь дом как будто перевернули вверх дном, словно отчаянно что-то разыскивая. Посуду на кухне побили, сундуки пооткрывали в каждой комнате. Чашки на столе, одежда на постелях, полупустой рожок простокваши в колыбели. Если бы Маттеус просто отбыл куда-то с отцом, такого раздрая бы не было.

Что-то стряслось.

Охваченная страхом, я изо всех сил горлицы помчалась к лавке портного, чтобы узнать, что именно. Пока мы неслись над крышами и переулками, под нами просыпался город. Женщины выливали ночные горшки, распахивали ставни и впускали тепло в дома, не обращая внимания на пролетавшую над головой зачарованную птицу. Завидев свет в спальне родителей Маттеуса, я поспешила вниз. Окно было открыто. Внутри на кровати сгорбилась его мать в ночном чепце и с красными от слез глазами. Супруг сидел рядом с ней, беспокойно сморщив лоб. Они долго молчали, так что я успела засомневаться, что услышу хоть слово.

Наконец женщина пошевелилась.

– Уж почти неделя.

– Не представляю, что ты хочешь от меня услыхать. Он даже Фебе не сказал, что уходит.

– Никогда бы он не стал вот так пропадать. Ему кто-то навредил. Я знаю.

– Если в ближайшее время не вернется, подадим прошение епископу.

– Да что епископу поделать, коли его забрала стража?

Стража? Я потрясенно уставилась перед собой. С чего бы страже забирать Маттеуса? Я подождала продолжения, но его родители умолкли, как будто разговор зашел в уже знакомый тупик. Мать Маттеуса выглядела раздавленной. Отец – раздраженным. Не успев подумать, я выругалась себе под нос. Слова, исторгнутые телом горлицы – ха-мама, привлекли внимание его матери.

– Генрих! – выдохнула она, сжимая руку мужа. И указала на птицу. – Глаза…

– Святой отец, защити нас! – взмолился тот, изменившись в лице. Вскочил с кровати и бросился к окну, размахивая одеялом. – Кыш! Поди прочь!

Я спешно вернулась к своему укрытию, опасаясь, что и без того слишком долго пробыла вне собственного тела. Лежа в дупле и провожая взглядом неуклюже улетающую горлицу, я думала только об исчезновении Маттеуса.

Всю следующую ночь по пути к аббатству я оглядывала деревья в поисках птиц, которые могли бы снова унести меня к дому, – мне нужно было знать, за что стражи могли забрать Маттеуса – но так и не увидела достаточно крупных и способных пережить мое заклинание. По дороге попадались сплошь синицы да козодои. Крохотные создания.

Я решила узнать, что случилось с Маттеусом, как только доберусь до короля.

Следующие несколько ночей я провела в размышлениях о том, что сказать настоятельнице. Я обдумывала каждую мелочь, отрабатывая речь на ходу. Наверное, то еще было зрелище: бормочущий себе под нос мальчишка в изорванной одежде на грязной лошади. Я чувствовала себя нелепо, разговаривая вслух без единого слушателя. Даже лисы, глядевшие из нор, меня как будто бы осуждали.

К двенадцатому утру путешествия я наконец разглядела вдалеке аббатство и город за рекой. От этого вида меня окатило дурным предчувствием, и я так разволновалась, что едва смогла съесть кролика, которого подстрелила и приготовила на огне. Мне было страшно ступать в город даже переодетой. Что, если меня там поджидают люди Ульриха? Что, если кто-нибудь из сельчан сказал ему, что я собиралась к Хильдегарде? Уповая на то, что мой наряд все-таки достаточно неприметен, я потратила одну из монет Кунегунды на переправу.

Странно было находиться на улице при дневном свете. На пути через реку меня замучила дурнота. Я уже свыклась с тем, что моими единственными спутниками были лисы, дикобразы, светлячки и летучие мыши, метавшиеся ночами над пиками гор, а теперь повсюду звенели крики, болтовня и смех. Все время переправы я глядела на то, как мельничное колесо у монастыря неторопливо вращается в воде.

У деревянных городских ворот нахваливали свой товар торговцы. Стражники долго и подозрительно разглядывали странного, женственного на вид крестьянского мальчишку на грязной кобыле, но потом все-таки впустили нас за ворота.

В городе сердце у меня наконец перестало так бешено грохотать. Прямо передо мной убегала вдаль мокрая узкая улица, стиснутая рядами домов. Под откос текли мутные ручейки. Весна здесь наступила раньше, чем в лесу. Пока я ехала к аббатству, рядом трусила кошка, тощая и покрытая струпьями. Вокруг носились дети, вопя и гоняясь друг за другом. Один мальчуган хромал. У другого все лицо покрывали прыщи. И все они были худыми, сплошь кожа да кости. На деревьях в пробуждавшихся садах набухали махонькие почки. Болезненного вида куры, полудохлые козы. Цены на рынке звучали диковинные: восемь пфеннигов за свежевыловленную щуку, пять пфеннигов за головку сыра. Даже торговец рыбой смотрел с безнадегой.

Я задавалась вопросом, кто же способен покупать еду за такие деньги, если никому здесь не позволено выходить за городские ворота, так же как у меня дома. Леса вокруг были изобильными. У меня ушел от силы час на то, чтобы подстрелить и зажарить кролика, которого я съела на завтрак.

Когда я миновала рынок, на другом берегу узкой речушки показались высокие шпили аббатства – светлые и сверкающие, будто башни заколдованного замка из какой-нибудь матушкиной сказки. Красный мост, изогнувшийся над водой, вблизи оказался очень красивым: его сложили из рыжих, серых и коричневых кирпичей. В воде отражались блестящие солнечные лучи. Переезжая через реку, я обратила внимание на травянистую тропу, изрытую колесами телег и следами копыт, – та вела к нескольким богатым на вид поместьям.

Затем вдалеке я заметила их – двух стражников, которые были с Ульрихом на горе. С аккуратно причесанными, намасленными волосами, в черно-зеленых нарядах цветов его дома. В животе что-то оборвалось, и весь страх, глубоко затаившийся внутри, нахлынул снова. Они тихо переговаривались, стоя в дозоре на полпути между мной и воротами аббатства с огромными мечами на бедрах; они ожидали меня. Как мне было пробраться мимо?

Я вспомнила о заброшенной хижине, в которой ночевала несколько дней назад, и отчаянно захотела развернуть лошадь и поспешить туда. Но вместо этого, глубоко вздохнув, заставила себя затенить капюшоном яркость глаз и беспечно двинуться к монастырю, на ходу сочиняя историю, которую скоро предстояло рассказать.

Стражники обвели меня взглядами и преградили мне путь.

– Стоять. Назови свое имя и скажи, куда едешь.

Сердце у меня заколотилось. Натянув поводья Небель и откашлявшись, я постаралась придать голосу хрипотцы и низких нот.

– Меня звать Эккерт, господин, – сказала весело. – Эккерт, сын Хильдебранда-пекаря. Мне к мельнице.

Рослый стражник меня оглядел. Тот, что был пониже, хмыкнул.

– Мы ищем молодую дворянку с длинными черными волосами и золотыми глазами. Верхом на белой лошади. У нас есть основания полагать, что она едет в это аббатство. Не встречал такую?

Я заставила себя усмехнуться.

– Да ну, золотые глаза?

– Мы сами их видели.

Я фыркнула.

– Она чего, навроде волшебной? Как та несушка с золотыми яйцами?

– Проваливай, – пренебрежительно сказал рослый.

Я засмеялась, будто бы находя их поручение крайне забавным, и сжала бедрами грязные бока Небель. Лошадь зашагала дальше. Позади меня первый стражник пожаловался второму:

– Бестолковая это затея.

– Отнюдь. Девица из шпионок герцога. Она замешана в убийстве. Если мы ее найдем…

Я чуть не задохнулась, торопливо уезжая прочь и прислушиваясь к затихающим голосам. Ульрих заявил людям, что я шпионила?

– Лучше бы мы сопровождали тело. А это просто утомительно. Остальные хоть увидят короля.

У меня перехватило дыхание. Ответ второго стража оказался уже слишком тихим, чтобы я его разобрала. Нутро у меня гудело от напряжения, где-то позади глаз разливалась боль. Зубы ныли, так сильно я стиснула челюсти.

Свернув за угол, я выехала к высоким воротам. За ними виднелись конюшни и недостроенное сооружение, кишевшее каменщиками и плотниками и похожее на недавно заложенную церковь. Аббатство до сих пор строили. За половиной церкви тянулся причал. Ниже по течению за несколькими бурными порогами стояла мельница, о которой я соврала людям Ульриха. Мне пришлось миновать ворота и двинуться дальше, как будто направляясь туда.

Добравшись до нее, я поехала дальше. И только примерно в получасе пути от аббатства присмотрела относительно неприметную заводь за изгибом речного русла. Вдоль берега росли деревья, дарившие немного уединения. Дрожа от прохлады весеннего воздуха, я сначала завела лошадь в воду и отмыла ей шерсть, а потом окунулась сама, чтобы размотать полотно на груди и расплести косу. Дьявольски холодная река как будто текла прямиком из какой-то оледеневшей части ада. Стирая с кожи грязь, я снова ощутила ненависть к Ульриху – к его чрезмерной уверенности в своем превосходстве, его высокомерию и лжи.

Отчистив нас обеих настолько, насколько это было возможно, я привязала Небель к дереву, чтобы та смогла пощипать травы, а сама натянула рубашку. И стала думать о Маттеусе, греясь на солнце и молясь о том, чтобы он был жив и здоров и ему ничто не угрожало. Высохнув, я переоделась в свой красивый наряд, забрала волосы и повязалась платком. Надела кольцо, полученное от Эстер, которое собиралась преподнести при знакомстве с настоятельницей. Алмазы ярко заблестели в солнечных лучах.

Потом забралась на спину Небель и сжала ей бока. Мы двинулись к монастырю, и дурнота, терзавшая меня прежде, вернулась. Когда я приблизилась к рабочим, во рту у меня так пересохло, что пришлось отхлебнуть воды из рога. Сердце застучало под горлом. Я как можно скорее свернула от реки к воротам, чтобы стражники не успели заметить меня выезжающей из-за излучины русла.

И вот так неожиданно оказалась внутри. На меня снизу вверх растерянно воззрился привратник.

– Дама путешествует одна?

У дворян так не заведено, сообразила я с опозданием. Мне стоило догадаться, что у него возникнет этот вопрос. Я посмотрела мужчине прямо в глаза, сжала пальцы на поводьях Небель до побелевших костяшек и придала речи высокопарности:

– Моего спутника постигла беда.

– Какого рода, госпожа, если позволите спросить?

Я подобрала ответ.

– Разбойники. В четырех днях к северу отсюда.

Тот кивнул, округлив глаза.

– Вы проделали долгий путь.

– При мне осталось лишь это кольцо. – Я показала драгоценность. – Я прибыла поговорить с матушкой Хильдегардой.

Мужчина обозрел кольцо, еще шире распахнул глаза и склонил голову.

– Как мне обращаться к вашей светлости?

Я крепко и надолго задумалась, прежде чем ответить. Вся минувшая неделя прошла в мучительных попытках решить, стоит ли честно признаваться, кто я такая. Называть собственное имя было опасно, но опасно было и не называть.

– Хаэльвайс из Готель, – сказала я наконец, мысленно молясь о том, чтобы не было заметно, что я произношу эти слова впервые в жизни. Но они хотя бы были правдивыми. Я прожила в Готель более трех месяцев. Я играла в башне еще девочкой. Там выросла моя матушка, там до сих пор жила бабушка.

Привратник кивнул, взял поводья Небель и привязал лошадь к ближайшему столбу.

– Благородная дама Хаэльвайс, – сказал, протягивая руку.

Я растерянно улыбнулась – жест застал меня врасплох. Потом, чуть помедлив и все-таки взявшись за его ладонь, спешилась и прошла следом за мужчиной внутрь, к тускло мерцавшим вокруг очага камням. Мой провожатый кивнул на книгу на столе.

– Вы знаете письмо, госпожа?

Я кивнула, благодарная Кунегунде за науку. В книге было старательно выведено: 4 марта 1158 года от Рождества Господа Нашего.

– Вы изволите внести ваше имя?

Хаэльвайс из Готель, написала я своим неровным почерком.

– Вашего скакуна нужно отвести в конюшни. И тогда отправимся наверх.

Я послушала перестук копыт Небель, уходившей следом за привратником. Потом, в ожидании его возвращения, стала перелистывать страницы книги, чувствуя трусливый трепет в горле. На страницах громоздились имена одно благороднее другого. Я проглотила страх, пытаясь убедить себя, что мне не грозит опасность, что мне велела идти сюда матушка. И тут увидела первую страницу. Ее украшала королевская печать.

Божьи зубы, мелькнуло у меня в голове. Я прибыла сюда на лошади его мертвой дочери.

Глава 23

Пока привратник вел меня по камням, выложенным на грязной земле, я пыталась унять дрожь в руках. Мое притворство ощутимо нависало надо мной, грозя рухнуть в любой миг, будто крыша горящего здания. Небель, возможно, и не подвергала меня опасности – белые кобылы не были такой уж редкостью, но я показала привратнику кольцо Фредерики. Которое могло оказаться некоей знаменитой безделушкой, известной всякому мало-мальски знатному человеку. Поднимаясь за провожатым по узкой каменной лестнице, я изо всех сил старалась проглотить страх. Перил не было. Наши башмаки издавали тревожащий гулкий перестук, пока ворота, конюшни и недостроенная церковь под ногами все уменьшались, но упасть я боялась намного меньше, чем оказаться разоблаченной.

На последней площадке тяжелая деревянная дверь преграждала всем чужакам путь за стену верхнего яруса аббатства. Железный молоток был выделан в виде пугающего крылатого лица, черного и гладкого. Оно щерилось – богоподобное и гневное, как будто стараясь отпугнуть нежеланных посетителей.

Привратник потянулся к нему и постучал, железо громко и гулко загрохотало о дерево. Пока мы ждали, чтобы нам отворили, мой спутник все прочищал горло. Солнце изливало жар на мою одежду. У меня закружилась голова, что я поначалу списала на высоту стены, на которой мы стояли, и на высоту общественного положения, которую я вознамерилась покорить.

Над дверным молотком открылась узкая дверца. Из-за прутьев выглянуло лицо. Видны были только темные глаза, скользнувшие к привратнику.

– Мы никого не ждем, – сказала женщина с выговором, какого я никогда прежде не слыхала. – Кто пришел?

– Благородная дама Хаэльвайс из Готель, – представил меня мужчина. – Она изволит желать приема у матушки Хильдегарды.

– Она привезла рекомендательное письмо?

Привратник посмотрел на меня. Я покачала головой и повторила свою историю, додумав подробность о том, что все бумаги у меня отняли во время ограбления.

Женщина буднично отозвалась:

– Да благословит и сохранит вас Господь от дальнейших бед, но это священное место. Мы не можем впускать кого угодно. Вы пришли в паломничество?

Я снова покачала головой.

– Мне необходимо убежище.

– От кого?

Я закусила губу, вспомнив королевскую печать в журнале.

– Я стала свидетелем ужасного деяния. И могу рассказать о нем только матушке Хильдегарде.

– Благородная дама принесла подношение, – подтолкнул меня локтем мой спутник. – Покажите.

Я подняла кольцо, страшась, что женщина его узнает. При виде драгоценности та округлила глаза так же, как недавно привратник. Лицо исчезло, и дверца закрылась. Я замерла с колотящимся сердцем, ожидая ее решения. За деревянными створами как будто послышался звон ключей. Через мгновение щелкнул замок. Дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы у меня могли забрать кольцо. Сквозь щель было видно, как женщина его разглядывает, вертя в загорелых пальцах. Потом она распахнула дверь. Сказала:

– Возможно, пройдут дни, прежде чем матушка Хильдегарда сможет вас принять, благородная дама Хаэльвайс. – На ней был тонкий венец с прозрачной вуалью, ниспадавшей красивой белой дымкой на черные волосы. Одежды на солнце светились белизной, подчеркивая бронзовую кожу. – У нас приказ ее не беспокоить. Но мы будем рады поселить вас в гостевом доме на время ожидания.

Когда сестра впустила меня на верхний ярус монастыря, волосы у меня встали дыбом. Вокруг ощутимо сквозило напряжение. Я закрыла глаза, протянув руку вперед. Воздух был настолько разрежен, что я почувствовала, как с нашим миром сплетается иной – точно так же, как и в Готель, хотя туман здесь отсутствовал.

Это было тонкое место. У меня даже не возникло сомнений. Но что оно значило для Хильдегарды и ее христианского аббатства, я не ведала.

Сестра, представившаяся мне как Афанасия, начала называть каждое здание, мимо которого мы проходили: жилой дом, башню настоятельницы, клуатр. По ее словам, наверху все постройки закончили только в минувшем году. Люди на мельнице чрезвычайно добрые; Хильдегарда так спешит все обустроить.

Я то слушала, то отвлекалась, с трудом улавливая ее слова. Мысли все возвращались к людям Ульриха на дороге внизу и к королевской печати в журнале. Что бы подумал король, если бы обнаружил меня здесь с лошадью его мертвой дочери?

Афанасия продолжала болтать, обводя рукой каменное здание и не замечая моих терзаний.

– Там инфирмарий [11]. А там сад.

Она указала на мощеную дорожку, по обеим сторонам которой раскинулись обширные густые насаждения, зеленеющие почками и поросшие рядами крапивы и одуванчиков.

Я никогда не видела сада, настолько бескрайнего.

– За ним огород с целебными травами.

Между деревьями и верхней стеной устроился гостевой домик с одним маленьким окном за решетчатыми ставнями и с соломенной крышей. Сестра открыла дверь и предложила мне повесить плащ на стену. В углу стоял небольшой стол, за которым можно было есть, читать или шить. Середину комнаты занимала богато заправленная кровать, на которой мне предстояло спать, из стены тянулась труба с рычагом, подводившая воду из реки, а рядом устроили очаг с котлом, чтобы можно было принимать горячие ванны. Я попыталась небрежно кивнуть, как будто готовая узреть такие чудеса, но, по правде говоря, была просто сражена этим рычагом, подающим воду прямо в дом.

Выражение лица, должно быть, выдало мои чувства. Афанасия рассмеялась:

– Все забываю, какое диво здесь проточная вода. На Востоке такое повсеместно.

– Так вы оттуда? – спросила я, тут же пожалев об этом из опасения, что вопрос выдаст мою отрешенность от мира.

Афанасия отвернулась к стене с печалью в глазах.

– Я родилась в Константинополе. Моя матушка, упокой Господь ее душу, там умерла. Я одна вырвалась [12].

Я кивнула, исполняясь сочувствием.

– Упокой Господь ее душу, – повторила, встретившись с женщиной взглядом. – Как давно это было? Моя собственная мать умерла менее полутора лет назад.

Голос у меня задрожал. Афанасия перекрестилась.

– Об иных вещах лучше и не заговаривать. Скоро вам принесут ужин. Вечерня через два часа. Вы пожелаете присутствовать?

Я медленно кивнула, задаваясь вопросом, станут от меня ждать этого или нет.

– Очень хорошо, – сказала сестра, направляясь к двери с развевающейся за спиной вуалью. – Как зазвонит колокол, выходите на улицу. За вами придут и проводят вас к часовне монахинь. А пока же – рядом с бадьей есть мыло и полотенца. Если изволите, перед службой хватит времени искупаться.

Когда дверь за ней со щелчком закрылась, я взглянула на вещи на табуретке возле котла. Потом вытащила из сумки матушкино зеркало и поднесла его к лицу. На меня воззрилось мое смутное отражение, рассеченное трещинами. Торчавшие из-под платка кудри растрепались, лицо покрывала тонкая пленка речной грязи. Глаза казались призрачными и неземными, все того же странного золотого оттенка.

Я со звоном опустила зеркальце на табурет и взяла мыло. Вроде того куска, которым я пользовалась в Готель, но намного более душистое, оно источало аромат айвы с нотками каких-то незнакомых пряностей. Полотенце для рук было соткано из чистого льна и украшено по краям изящной вышивкой. Когда я покачала рычаг, насос подал воду прямиком в трубу, как будто по волшебству. Приятно оказалось поработать, надавливая на ручку и поднимая ее обратно.

Я наполнила котел, поднесла его к очагу и разожгла огонь. И пока вода грелась, стала думать о Маттеусе и молиться о его безопасности. У меня не шли из головы слова его матери о страже. Куда он пропал? Отчего у них дома царил такой беспорядок? Маттеус был ни в чем неповинным портным. Зачем бы он мог понадобиться страже?

Тут мне пришла в голову возможность, о которой я раньше не задумывалась. Что, если Маттеус и Феба поссорились, и он ее бросил? Тогда его отец был бы расстроен, потому что они утратили недавно обретенное положение. Но с какой стати это могло как-то касаться стражи? Мне захотелось повыдергать себе волосы, так мало в этом виделось смысла. Оставалось надеяться на скорейшую встречу с королем, которая позволила бы мне убедиться, что с Маттеусом все в порядке.

Когда вода достаточно согрелась, я опрокинула котел в ванну. И каким же облегчением было в нее погрузиться! Тепло успокоило ноющие мышцы. Мыло наполнило воздух ароматом айвы. На один блаженный момент я позабыла все свои страхи. Остались только я и вода.

Вот только, принявшись тереть кожу и глядя на то, как грязь сходит мутными клубами, я подумала об Ульрихе и о том, что никаким мылом никогда не смыть его прикосновений. А потом вспомнила о стражниках, которые в любой миг могли понять, что я уже здесь.

Когда раздался стук, я подскочила. Вода выплеснулась из ванны. Я поскользнулась на гладком дне, уцепилась за край – притихшая, обнаженная, со стекающими с тела каплями – и уверенная, что они пришли за мной. Где в этом доме можно укрыться? Может, получится ускользнуть через окно?

– Госпожа, – раздался приглушенный голос из-за двери. – Я принесла вам рагу.

Чувствуя себя дурой, я снова опустилась в воду.

– Входите.

Служанка оказалась послушницей с лукавой улыбкой, соломенными волосами и загорелой, обветренной кожей. На ней были обычные, простые одежды, не похожие на наряд сестры Афанасии. При виде подноса с едой у меня заурчал живот.

– Скажи-ка, – попросила я, стараясь говорить спокойно и произносить звуки так же, как Кунегунда. – Сюда пускают людей короля? Стражников и прочих?

– Людей короля, госпожа?

– Я видела его печать в журнале.

– Граф, опекающий это аббатство, – сводный брат короля. С тех пор как довершили строительство, на верхний уровень не пускали никого, кроме брата Вольмара да священника. Даже привратник провожает посетителей только до верхних ворот.

Меня охватило облегчение. Я закрыла глаза.

– Кто он такой? Привратник.

– Я не знаю, – отозвалась послушница извиняющимся голосом. – Они тут меняются каждую неделю, госпожа. Сменяются каждую неделю.

– Почему ты обращаешься ко меня «госпожа»? – спросила я, расслабившись и позабывшись из-за того, что привратник оказался не из королевских приближенных.

Лицо у нее стало озадаченным.

Я осознала свою ошибку. Дворянка бы не стала удивляться, что к ней относятся с таким почтением.

– Прошу, называй меня Хаэльвайс. А тебя как зовут?

– Вальбурга, госпожа, – сказала девушка, приседая в поклоне. – То есть благородная дама Хаэльвайс. Изволите отведать обед?

Она сняла крышку подноса с едой. В хлебной краюхе дымилось чудесно пахнущее рагу. Говядина с морковью и пастернаком. И чесноком.

Лишь благодаря силе воли я не выпрыгнула из ванны и не нырнула в тарелку.

– Да. Премного благодарю, Вальбурга.

Нутро свело от голода.

Оставалось надеяться, что на верхнем уровне сейчас не было упомянутого монаха, поскольку я вылезла из воды раньше, чем за послушницей затворилась дверь. И поглощая рагу, залила пол водой с насквозь мокрого тела. Но даже не удосужилась вытереться, пока не доела все подчистую. Обсохнув и одевшись, я проглотила последний кусочек одного из сушеных альраунов, отметив, что осталось всего два плода. Потом забрала волосы, натянула сорочку и принялась вышагивать по комнате, желая поскорее рассказать Хильдегарде о преступлении Ульриха.

Заслышав колокол, зовущий к вечерне, я выбралась на крыльцо и стала ждать, что за мной придут и сопроводят в монастырь. За время моего купания над аббатством прошел небольшой дождь. Почки на деревьях в саду ярко зеленели и блестели на солнце. Немного погодя появилась сестра Афанасия. На мое приветствие она лишь кивнула головой, плотно сжав губы. Ключи на кольце у нее в руке звякнули, когда она провернула замок на монастырской двери.

Тяжелые створы со скрипом отворились. Монастырь пронизывал розовый сумеречный свет. Церковь внутри сияла свечами у расписанных фресками стен. На одной был изображен юноша в паломничестве. На другом он же лежал больным, а у постели стояла его мать. Обе сцены, как я узнала потом, были из жизни святого, похороненного в склепе.

Дверь рядом с алтарем вела в часовню монахинь. Я выбрала себе место, шагая в мерцании свечей. Больше никого не было. На полке перед моей скамьей лежало семь псалтырей. Я взяла один в руки, увидела текст на языке священников и положила книгу обратно. Вскоре начали появляться сестры в венцах и вуалях, шагавшие под тихий шелест белых одежд, таких же, как у Афанасии. Две дюжины сестер, каждая из которых несла по свече, которые они затем ставили в подсвечник на стене, постепенно заливавший светом темную комнату. Послушниц же на службе не оказалось вовсе.

Последней в процессии шла пожилая монахиня со свечой более крупной, чем у всех остальных. Матушка Хильдегарда. Мне захотелось немедля воззвать к ней, но я прекрасно понимала, что не стоит прерывать службу. У настоятельницы были серебристые волосы, кожа цвета кости и такие же одеяния и вуаль, как у остальных монахинь. Когда она опустила свечу, взор в мерцании пламени у нее как будто бы сверкнул бледным золотом. Это выглядело почти зловеще. Я на мгновение задумалась, не ест ли она альраун. Но затем матушка с улыбкой отступила в тень, и глаза у нее словно потускнели и приобрели более обыденный бледно-карий оттенок. Возможно, я все себе вообразила из чистой надежды и отчаяния.

Вскоре следом за ней пришел священник, размахивавший кадильницей с благовониями, запах которых напоминал церковь, в которую ходил отец. Пока читалось благословение, дым поплыл к потолку; затем священник завел незнакомую молитву. По ее завершении Хильдегарда кивнула дочерям. Все потянулись за псалтирями. Присмотревшись к словам под каждым из них – dies Lunae, dies Martis, dies Mercurii, я поняла, что они упорядочены по дням недели. И взяв тот же, что сестра рядом со мной, изо всех сил поспешила найти страницу, к которой она обратилась.

Некий жутковато звучавший инструмент в соседней комнате сыграл долгую гулкую ноту. Матушка Хильдегарда подождала, пока звук утихнет, открыла рот и запела. Ее голос, подобный колокольному звону, затянул гимн, подымаясь и опускаясь по незримым ступеням. Лицо настоятельницы в свете большой свечи засияло, глаза загорелись – вот она, опять та слабая золотая вспышка, – и весь облик запылал радостью. Ее дочери подхватили пение, следуя за мелодией, будто эхом. Через мгновение лица у них тоже просветлели, а голоса задрожали от избытка переживаний. Мне стало интересно, чувствуют ли они присутствие Бога, хотя для меня самой тот был ощутим здесь не более, чем в церкви отца.

Служба двинулась дальше, сестры попеременно пели и молились на языке церковников, излучая радость. Завидуя такому восторгу, я закрыла глаза и вытянула руку в попытке узнать, способна ли сама воспринять нечто похожее, однако, несмотря на тонкость этого места, ко мне ничего не пришло. Только пустота и та самая тревожная нехватка, из-за которой я в детстве противилась походам в церковь.

На глазах у меня выступили жгучие слезы. Пришлось постараться, чтобы подавить чувства. Не знаю, почему я вообще чего-то ожидала, но от того, что ничего не случилось, мне стало необъяснимо горько. Сестры радостно пели, разом перелистывая псалтыри и заполняя часовню слитным шелестом страниц. Я отложила книгу, отказавшись от попыток повторять за ними. Затем нащупала фигурку у себя в кошельке, потерла каменные изгибы, потянувшись мыслями к матери. И взмолилась:

– Зачем? Зачем ты привела меня сюда?

Глава 24

Матушка Хильдегарда не послала за мной ни на другой день, ни на следующий за ним. Иногда она проходила мимо, шагая к воротам монастыря и обратно с восковой табличкой под мышкой и едва замечая мое присутствие. Я безоговорочно убедилась, что на улице глаза у нее действительно отливают золотом, загораясь ярче на солнечном свету, но не знала, из-за альрауна ли это или такой оттенок радужек у настоятельницы от природы. Иногда с ней ходил брат Вольмар, пожилой монах, служивший у нее писцом. Я бы солгала, если бы сказала, что ни разу не испытала порыва встрять в их беседу, но к Хильдегарде не обращалась ни одна из сестер, которых она миновала, а я была всего лишь скромной гостьей.

Большая часть тех первых дней прошла в томительном ожидании приема. Я больше не ходила на службы и покидала домик только ради приемов пищи. А ночами сжимала в руках фигурку, отчаянно пытаясь понять, зачем матушка отправила меня в аббатство. Я потирала камень, но тот больше не отзывался гулом; казалось, будто внутри этих стен амулет не имел никакой силы, несмотря на разреженность воздуха. Я заподозрила, что эти земли благословлял некий высокопоставленный церковник – епископ или архиепископ, что и не позволяло фигурке работать.

Подозрения укрепили мой настрой закончить дела в аббатстве как можно скорее. Мысли о приеме у Хильдегарды начали овладевать мной даже во время еды, так что от волнения у меня кусок не лез в горло. Вскоре я снова стала посещать службы, хотя те казались мне однообразными и скучными, – просто чтобы настоятельница меня заметила. Время шло. Ульрих, без сомнения, принимал меры, стараясь избежать наказания за содеянное. Мой сон стали отравлять кошмары; то мне не удавалось сбежать от князя, то его люди штурмовали аббатство. То стражники находили и убивали Маттеуса. Приходя в себя после подобных снов, я снова принималась гадать, что с ним стряслось, но так и не могла понять смысла услышанного. Оставалось напоминать себе, что я снова навещу его, как только покину двор, но этого было ощутимо недостаточно.

Однажды днем, когда Хильдегарда проходила мимо меня по пути в скрипторий, глаза у нее горели так ярко, что я почти уверилась в своей теории с альрауном. Будь это правдой, стало бы ясно, ради чего меня сюда привели. Я нашла огород с травами, о котором говорила Афанасия, и стала выискивать альраун среди посадок. Если Хильдегарда ела его плоды, то наверняка выращивала сами кусты.

Огород был обширен. В одной части я узнала ростки тысячелистника, кровокорня и красавки, которые применялись для лечения язв и ран. Следующий участок был полон побегов трав, сбивающих жар: лапчатки и жерухи. Там же проклевывались горох и бобы, тимьян и рапунцель, медуница и чемерица. Дальше росли хвостатый перец, латук и укроп – растения, о которых травник Кунегунды гласил, как об умеряющих плотские желания. И наконец, на самом краю огорода, я увидела целую грядку альрауна; лиловые бутоны только начинали выглядывать из гущи капустоподобных листьев. У меня зачастило сердце. Там были десятки растений. Наверняка она их ела. Иначе зачем сажать так много? Возможно, настоятельница все-таки что-то знала об этом круге.

Теперь мне еще отчаяннее хотелось с ней поговорить, но она так и не посылала за мной, сколько бы служб я ни посещала и как бы часто ни попадалась ей на глаза. Я так извелась, что меня подмывало накричать на нее прямо в часовне, но я знала, что этим только испорчу дело. Я стала забивать голову попытками разобраться в языке, на котором сестры пели во время служб и молились перед ужином. Распутывание закономерностей и правил меня немного отвлекало. За едой я расспрашивала сестру Афанасию о молитвенном чтении. Наш шепот, казалось, беспокоил сестру, которая всегда сидела рядом с ней – высокую женщину с черными волосами, туго забранными под вуаль, частенько находившую повод прикоснуться к руке Афанасии. Всякий раз, как я задавала той вопрос, она плотно сжимала губы, яростно накалывала на нож свой редис и посылала в мою сторону испепеляющие взгляды.

Тем не менее Афанасии, похоже, нравилось учить меня латыни. После почти недели разговоров за едой я предложила ей видеться днем, когда ее товарку, как я полагала, не будет беспокоить наше общение. Мне хотелось верить, что Афанасия, встречавшая посетителей у врат, была у настоятельницы на особом счету; возможно, произведи я хорошее впечатление, она бы замолвила за меня словечко.

Однажды мы гуляли по саду и говорили о псалмах этого дня. Неподалеку послушница в обычной одежде сидела на коленях на земле и напевала себе под нос, засаживая семенами еще пустые грядки.

– In media umbrae mortis, – проговорила я, останавливаясь возле капусты и подмечая скорбное звучание этого предложения. – Так вы говорите, что umbrae – это тень? А mortis – смерть?

Та кивнула с любопытством на лице:

– Продолжай.

– In media umbrae mortis. Так печально звучит.

– Да, – согласилась сестра, ища мой взгляд. – Под стать смыслу.

– Non timebo mala мягче. А вот quoniam tu mecum es…

– Сколько раз вы слышали этот псалом прежде?

Я почувствовала, что краснею.

– Вероятно, немало, но не представляя его значения.

– Вы когда-нибудь думали принять обет?

Я молча уставилась на нее. Мне ни разу не приходило в голову остаться в аббатстве насовсем. Да, праведная жизнь подарила бы мне дом и спасение от таких людей, как Ульрих, но фигурка здесь не работала, матушка со мной связаться не могла, а главное, голая правда заключалась в том, что я бы нарушила любую клятву в одно мгновение ради Маттеуса.

Афанасия заметила мои сомнения.

– В святой жизни есть свобода. Возможно, в это трудно поверить, ведь мы заперты и отрезаны от остального мира. Но каждое утро я просыпаюсь здесь и чувствую себя много вольнее, чем было дома. – Голос у нее задрожал, и сестра посмотрела мне в глаза. Я кивнула, гадая, что именно та имела в виду. – Хильдегарда – милосердная мать-настоятельница. Это лучше, намного лучше, чем все иное. Dominus regit me, et nihil mihi deerit. – У нее выступили слезы. – Подумай об этом, – добавила Афанасия с торжественной улыбкой.

Я заставила себя снова кивнуть, не желая терять ее расположение.

На второй неделе моего пребывания в гостевом доме над аббатством пронесся ураган; когда Вальбурга принесла мне завтрак, за окном клубились тучи. Послушница только успела закрыть дверь, как небо рассекла молния. Торопясь затворить ставни, она чуть не разлила мою воду. От грома, казалось, содрогнулась земля. С крыши сползли несколько клочьев соломы, размокшей от внезапного потопа.

– Сколько шуму с небес, – сказала Вальбурга, протягивая мне чашку розовой воды и округляя глаза в деланом возмущении. – И помех строительству. Словно Господь недоволен своим зодчим.

Я чуть не расплескала напиток, так сильно рассмеялась. Все знали, кто продумывал каждый цоль каждой постройки.

С Вальбургой мы подружились в первую неделю моей жизни в аббатстве. И стали всякий раз, как она приносила мне еду, обсуждать жизнь за его стенами. Она рассказала мне о юноше, который хотел на ней жениться. Я рассказала ей о Маттеусе, о своем медленном пути к женскости и о пузырьке с маслом, полученном от бабушки и почти опустевшем. Вальбурга считала, что Хильдегарда сможет помочь мне и с этим, и с запасами альрауна, который, как я ей сказала, я ела для сдерживания припадков. Послушница отзывалась о настоятельнице с занятной смесью благоговения и цинизма.

Со всеми остальными сестрами я в разговорах осторожничала. Но Вальбурга была простой и не отличалась почтительностью. Она сплетничала и рассказывала истории. Ее воспитание очень напоминало мое собственное. Мне показалось, что из всех моих новых знакомых в аббатстве она менее всех впечатлится, если и разгадает мое притворство.

– Ты что-нибудь знаешь об этом месте? – спросила я за завтраком в тот день. – Что здесь было до того, как Хильдегарда возвела аббатство?

– Почти сплошь сельские угодья, госпожа, – ответила Вальбурга с очевидной тоской по прошлому. – Мои родители по сию пору живут в своем доме на вершине холма. Неподалеку был лес – густой, с дубами, и ягодами, и птицами. И целое поле одуванчиков. А прямо тут, где выстроили верхний ярус, лежали руины старого аббатства, в которых скрывался склеп Святого Руперта. – Вид у нее стал задумчивым. – Они были жуткие и совсем развалились, сквозь крышу вырос дуб. Матушка все говорила нам прижиматься ушами к стенам, чтобы послушать шепот духа этого места.

От ее слов у меня волосы поднялись дыбом.

– Что за дух?

Вальбурга как будто взглянула куда-то внутрь себя.

– Я не знаю, госпожа. Говорят, на этом холме когда-то стояла римская цитадель. А до того, в древности, – некое место для собраний. Кто знает, что за божества здесь живут? Рядом с источником со святой водой есть древнее святилище. Моя матушка говорит, что, коли Хильдегарда его потревожит, не миновать беды.

Я села поровнее, кусая хлебную корку и задаваясь вопросом, не из-за него ли я должна была сюда прийти.

– Ты его когда-нибудь видела? Это святилище?

Вальбурга кивнула.

– Множество раз. Я там раньше играла.

– Какое оно?

– Тихое. – Девушка пожала плечами. – Неестественно так. В моем детстве мы боялись слишком шуметь, когда ходили купаться в источник.

– А какой веры?

Вальбурга пожала плечами еще раз.

– Какой-то языческой. Матушка не желала о ней рассказывать.

Это зацепило мое внимание.

– А Хильдегарда хочет его уничтожить?

Вальбурга понизила голос.

– На самом деле она хочет заложить несколько камней оттуда в монастырь.

Я удивленно моргнула. Сначала альраун, теперь это.

– Правда?

– О таком никогда не говорят, кроме как на тайном языке Хильдегарды, но мне кажется, что архиепископ ей не позволит.

– На тайном языке?

– Она зовет его lingua ignota. И учит ему только самых доверенных сестер, но кое-какие крупицы слышу и я.

– Зачем бы ей учить последовательниц тайному языку?

Вальбурга взглянула на меня.

– Я бы не хотела строить слишком дикие предположения, госпожа, но, попроси вы меня, я бы сказала, что затем, что у нее имеются тайны.

Я хихикнула. Раздался гром, с крыши упал еще клок соломы.

– Небель, – вдруг выдохнула я, вспоминая. – Моя лошадь. Она жутко боится ураганов.

– Может, сходим в конюшню ее проведать?

– Я боюсь покидать верхний уровень. Меня ищут.

Вальбурга распахнула глаза.

– Я могла бы сходить за вас.

– Будь добра? – кивнула я с благодарностью.

Ожидая ее возвращения, я стала размышлять о святилище и о насаждениях альрауна. Как Хильдегарда относилась к Матери?

Когда Вальбурга пришла обратно, плащ у нее насквозь промок и лип к лицу и рукам. Дождь, казалось, был одержим стремлением затопить сад.

– С Небель все в порядке. Конюх сказал, что ваша лошадь напоминает ему жеребенка, о котором он заботился в детстве. Он прямо знал, как ее успокоить, – закутал в одеяло да привязал покрепче.

Эти слова меня встревожили. Неужели конюх присматривал за Небель прежде?

– Сказал, что такая лошадь, должно быть, принадлежит какой-то неприлично богатой даме, которая может позволить себе быть нежной. И спросил, кто там у нас наверху. Княгиня? Герцогиня? Я ему ответила, что не знаю вашего титула. Он посмеялся и назвал вас загадочной княжной с загадочной пугливой лошадью.

Я тихо и тонко спросила:

– А имя мое назвала?

– Да, – ответила Вальбурга, заглядывая мне в лицо. – А нельзя было?

– Лучше бы не называла. Конюх близок к королю?

– Конечно, нет, госпожа. – Послушница уставилась на меня, широко распахнув карие глаза. – Он из крестьян.

Я зажмурилась, чувствуя, как кружит внутри страх. Если конюх проболтается, то рано или поздно меня обнаружат.

Вальбурга явно ждала объяснений.

– Мне нужно увидеть матушку Хильдегарду сегодня же, – сказала я, посмотрев прямо на нее. Больше ждать было нельзя. – Я стала свидетелем убийства принцессы Фредерики. Лошадь, которую ты только что навещала, принадлежала ей.

Тем же вечером, возвращаясь в гостевой дом с ужина, я снова думала о святилище; в животе у меня плескались гороховый суп и тревога. Если этот холм прежде был святыней Матери, почему фигурка здесь не работала? Могло ли христианское благословение земель оказаться настолько сильным? А заложи Хильдегарда в монастырь камни из языческого святилища, что-нибудь изменилось бы?

С дальнего края сада меня кто-то окликнул:

– Благородная дама Хаэльвайс!

Ко мне приблизилась послушница Соланж, которую я часто видела стоявшей на коленях в саду, – полная женщина в простом наряде, с румяной кожей, темными глазами и черными волосами. На безлунном небе над нами сияли россыпи звезд. За ней тянулся запах земли.

– Матушка Хильдегарда готова вас принять, – сказала Соланж.

Меня захлестнуло облегчением. Наконец-то. Я поспешила в дом за кинжалом. Соланж осталась ждать снаружи. Выходя, я посмотрелась в разбитое зеркало, чтобы замотать волосы платком. Мои золотые глаза горели решимостью.

Сердце по пути к башне частило вдвое обыкновенного. Мое рвение отомстить за смерть Рики поднимало голову, наполняя душу ясностью и целеустремленностью. За дверью оказался каменный зал, ничем не украшенный, если не считать прислоненного к стене щита с фамильным гербом короля.

Должно быть, я нахмурилась. Соланж рассмеялась.

– Никакой любви к королю, как я погляжу, госпожа. Это его сводный брат, граф, даровал нам пару лет назад, когда занял пост опекуна. Щит полагалось повесить у нижних врат, но матушка Хильдегарда не хочет выставлять подарок на всеобщее обозрение. Она говорит, что единственный дом, которому мы должны проявлять верность, – это дом Божий. – Соланж повела меня к винтовой лестнице. – Настоятельница наверху.

И мы стали подниматься по ступеням, оглашая отзвуками шагов сначала второй, а потом и третий этаж. Помещения в главной башне были круглыми; кабинет Хильдегарды меблировали скудно, зато в стенах были вырезаны роскошные арочные окна. С двух сторон от нас горела пара резных факелов, мерцавших и бросавших глубокие тени на лицо настоятельницы. Та сидела в середине комнаты в одном из двух кресел, украшенных богато, будто троны. Когда я вошла в комнату, она подняла глаза, но разобрать в полумраке выражение лица я не смогла.

Матушка Хильдегарда показалась мне меньше и тоньше, чем во время Божественной службы, как будто священные обязанности ее каким-то чудом укрупняли. Она кивком отпустила Соланж, а затем жестом пригласила меня сесть во второе кресло. С этого места ее лицо было видно немного получше, хотя оно все еще тонуло в тенях.

– Простите за тусклый свет, – сказала она с извиняющейся улыбкой. – Меня одолевает головная боль.

Я кивнула, подумав о боли, которую мне самой когда-то причинял свет, и решила сразу перейти к делу.

– Мне нужно посоветоваться с вами, матушка Хильдегарда. Я стала свидетелем убийства принцессы. Я ждала возможности поговорить уже с неделю.

Из-за теней мне не удалось разглядеть, как она отозвалась на мои слова, хотя я и попыталась. Пламя факела подсвечивало ореол серебристых волос вокруг ее ушей.

– Никто не называл мне причин вашего прибытия до этого вечера. – В голосе у нее засквозили предупреждающие нотки. Я внезапно осознала, насколько прямолинейно выразилась. И закрыв глаза и глубоко вздохнув, приказала себе держаться более уважительно.

– Убийцей был человек принца Ульриха, матушка. Он всадил ей в бедро стрелу Церингена, но я полагаю, что это лишь уловка, призванная переложить вину на его врага.

Хильдегарда какое-то время молчала. Я пожалела, что не могу прочесть выражение у нее на лице.

– Зачем жениху принцессы устраивать ее убийство?

– Не знаю, – нетерпеливо сказала я. – Это имеет значение? – Тут мне снова пришлось брать себя в руки. Гнев так и пытался надо мной возобладать. – Прошу прощения. Я знаю, что это был он. Убийца бранил ее за измену Ульриху и использовал кинжал, украшенный его гербом.

Я протянула ей обернутый тканью клинок. Хильдегарда шумно вдохнула, завидев проступившие пятна крови. Стиснув челюсти, взяла у меня сверток. И пробормотала молитву, прежде чем вынуть окровавленное оружие и вглядеться в изображение волка на рукояти.

– Потом я встретила в лесах Ульриха, и кое-кто сболтнул ему, что я видела убийство. Я солгала, что из-за метели ничего не разобрала. А он все равно попытался все у меня выпытать.

Матушка Хильдегарда осмотрела кинжал при свете факела.

– Но вы сбежали?

Я глубоко вдохнула, собираясь обо всем ей рассказать, но слов не вышло. У меня перехватило дыхание, в горле что-то сжалось, и вот так просто мое самообладание разбилось на тысячу осколков. Я успела только осознать, что рассыпаюсь на части, будто глиняный горшок, упавший на каменный пол.

– Он хотел отнять мою добродетель, – зарыдала я. – Хотел меня убить. Я не могу перестать об этом думать. Мне снятся кошмары.

Хильдегарда завернула кинжал и отложила его в сторону, потянувшись к моей руке.

– Хотите, мы вместе помолимся?

Я не смогла ответить, так часто всхлипывала.

– Ave Maria, – начала настоятельница. Кожа у нее была тонкой, как бумага. Вокруг нас плясали отсветы пламени. – Gratia plena…

Пока она читала молитву, я глубоко дышала, пытаясь успокоиться и сосредоточиться на ее словах. Она не случайно выбрала «Аве Марию»? Мне все равно не хватало света, чтобы разобрать выражение у нее на лице, но молилась Хильдегарда благоговейно и с чувством.

За окнами башни звезды сияли так ярко и густо, что мне подумалось, не смотрю ли я сейчас на души в небесах, приглядывающие за землей. И нет ли среди них души моей матери. И души Рики, что наблюдает за мной и ждет, когда я отомщу за ее смерть.

– Матушка, – проговорила я. – Мне нужно рассказать обо всем королю. Я хочу убедиться, что Ульрих будет наказан. Но тот уже отправился к Фредерику со лживой историей, в которой замешана я. Мне нужен ваш совет. Я не представляю, как убедить короля поверить моему слову, а не слову князя.

Глаза у настоятельницы сверкнули. Она потерла виски. Было очевидно, что мое тяжелое положение вызывает у нее сочувствие. Она умолкла и молчала дольше, чем мне казалось необходимым для осмысления моей просьбы, – как будто что-то тщательно продумывая. Мне оставалось лишь гадать, что именно. Наконец матушка Хильдегарда кивнула, приняв решение.

– Император – вам следует называть его императором – будет проводить суд при дворе неподалеку через три недели. Я отправлюсь к нему на прием спустя неделю после Пасхи. И могу взять вас с собой.

Я сделала глубокий вдох. Снаружи над рекой мерцали звезды.

– Благодарю.

Она приосанилась и открыла было рот.

Я поняла, что меня сейчас отпустят. И возможно, мы больше не поговорим с ней в ближайшие недели. А я жаждала разузнать все об альрауне и святилище. Но нельзя же было просто выпалить признание и вопрос. Я спешно все обдумала.

– Есть еще один предмет, с которым мне необходима ваша помощь.

Настоятельница склонилась вперед, приподняв брови. Выражение лица у нее оказалось пронизано таким пониманием, что я заволновалась, не разгадала ли она мое низкое происхождение и ересь.

– И что это?

– Я слышала, что вы сильны в лекарском деле. Я принимаю два средства, и оба почти вышли. Масло для менструаций. Они у меня так и не начинаются. И фрукт, который отгоняет обморочные припадки, которые были у меня с рождения.

– Припадки. – Она пересела поудобнее. – Какого рода?

Я принялась рассказывать ей, на что они похожи – как истончается вокруг воздух, как приближается иной мир, а моя душа покидает плоть. Матушка внимательно слушала, и на лице у нее мелькало нечто, неразличимое в полумраке. Я описала все попытки родителей меня излечить, всех травников и святых целителей, которых мы посещали, и все молитвы, благословения и изгнания.

– Лишь после того, как в том году я стала есть один фрукт, припадки… – Я запнулась. Чуть не сказав изменились, но в последний миг прикусив язык. Скажи я изменились, и она могла бы спросить, как именно. А говорить о фигурке и о голосе я не смела, ведь Хильдегарда тоже могла решить, будто я одержима демоном. – …они прошли. Фрукт их исцелил.

Настоятельница всмотрелась в мое лицо.

– Что за фрукт?

– Моя бабушка называет его альрауном.

Глаза у Хильдегарды расширились, и она склонилась вперед, заглядывая мне в лицо. От ее следующих слов меня охватило беспокойство.

– Вы едите альраун.

– Как лекарство. От него обмороки совсем проходят.

– А вы его перед этим освящаете?

Я помотала головой, озадаченная.

– Не знала, что это необходимо.

Хильдегарда надолго замолчала, и я увидела, как на лицо у нее набежала какая-то тень. Теперь я была уверена, что мне это не показалось.

Я собрала всю смелость в кулак. Сказала:

– Матушка. Простите за дерзость, но вы ведь и сами принимаете альраун? Я порой замечаю, как у вас во время службы блестят глаза.

Она подсела, заметно встревоженная.

– Хаэльвайс из Готель. Кто тебя этому научил?

– Принцесса. – Я посмотрела на нее прямо, приказав себе быть смелой. Мне нужно было знать. – Вы не ответили на мой вопрос, матушка. Вы их едите?

Та снова помолчала. Затем рассмеялась и покачала головой, явно пораженная моей настырностью.

– Да, временами. Коль уж вам так важно знать. Это помогает от головной боли. Но я всегда их сперва освящаю.

– Матушка…

Она подняла руку.

– Кардинал говорит, что альраун порожден из той же земли, что и Адам. Он говорит, что растение несет в себе дух дьявола. Нужно будет уничтожить плоды, что ты собрала. Если епископ узнает, что ты их ела, тебя отлучат от церкви или того похуже.

Я замотала головой с неожиданным гневом. Никому больше нельзя отнимать у меня альраун. Негоже повторять прошлую ошибку.

– Нет, – заявила ей. – Ни за что.

Хильдегарда потрясенно уставилась мне в лицо. Она смотрела на меня так долго, что я успела догадаться, насколько в диковинку ей был чей-то отказ. Затем настоятельница прикрыла глаза, словно прислушиваясь к далекой музыке. А через мгновение грустно улыбнулась.

– Какая сильная у тебя воля. Ты напоминаешь мне мою старую подругу Ричардис.

Голос у нее дрогнул, и Хильдегарда склонила голову под гнетом нахлынувших чувств. Когда она подняла взгляд, по выражению на ее лице я поняла, что Ричардис мертва.

– Сожалею о вашей утрате.

Матушка кивнула.

– Прошли годы. Я думала, что смогу говорить о ней без… – Она запнулась. – Даже спустя столько лет я к ней слишком привязана.

Скорбь у нее на лице проступила столь явно, что трудно стало смотреть. Хильдегарда сжала руку в кулак. Костяшки пальцев у нее побелели. Я услышала, как хрустнуло несколько суставов.

Через мгновение настоятельница вернула себе самообладание.

– Ваша бабушка. Кто она?

Я глубоко вздохнула.

– Вообще-то вы знакомы. Ее настоящее имя – Кунегунда.

– Кунегунда. Стоило догадаться. – Хильдегарда пристально посмотрела на меня, как будто решая, стоит ли продолжать. Затем покачала головой, словно уцепившись за какую-то мысль. – Ты во многом на нее похожа. С каким цветом глаз тебя родили?

– С черным, – сказала я.

Она все не отводила взор.

– И до того, как ты стала есть альраун, тебя беспокоила чувствительность к свету?

– Да, – подтвердила я. – Откуда вы знаете?

– У меня так же, – просто объяснила она.

Я только моргнула в ответ, потрясенная.

Хильдегарда отошла к восковой табличке, чтобы что-то записать. Стала выводить слова, бормоча про себя на латыни.

– Oculi nigrim, pallid complexionis. Сколько тебе лет?

– Семнадцать.

Она сделала пометку.

– Могу я спросить, что вы такое делаете?

– Заношу в записи твой нрав. – Хильдегард отложила перо. – Я приготовлю тебе масло для менструаций. В таком возрасте они давно должны были начаться. Если все нечистое так и будет в тебе копиться, это навредит здоровью. Что до альрауна, у нас в огороде высажены его кусты. Я попрошу Соланж показать тебе, как их собирать и очищать. И скажу ей отвести тебя к источнику, из которого мы берем святую воду.

Источник? Рядом с руинами? Я вдохнула, пытаясь скрыть свое стремление увидеть святилище.

– Приготовим тебе настойку из корня, – продолжила настоятельница. – К сожалению, в эту пору альраун не плодоносит.

Я разочарованно кивнула. Разумеется, сейчас было не время для урожаев, но я рассчитывала на сушеные фрукты.

– От корней будет та же польза, что и от плодов?

Хильдегарда медленно кивнула.

– А освящение влияет на его действие?

Она снова кивнула.

– О, еще бы.

– Как?

– Вот увидишь. – Матушка улыбнулась. – Прости. Головная боль меня одолевает. Я помолюсь Сущему, чтобы твой сон этой ночью был спокойным. А утром пришлю Соланж с маслом.

Глава 25

Вернувшись в гостевой дом, я разделась до сорочки и приступила к вечернему распорядку дел: искупалась, расчесалась, забралась в постель и полезла в сумку за куском альрауна. Это действие стало настолько привычным, что я чуть не забыла о наставлении Хильдегарды прекратить их есть. А вспомнив, села на кровати, сжала фрукт в ладони и попыталась решить, прислушиваться ли к совету. Завтра я выйду за пределы аббатства. А за стенами со мной, вероятно, сможет заговорить матушка. Я все же легла обратно, отложив альраун, но мысли все кружили, так что я поняла, что не смогу заснуть, не откусив кусочек.

Следующим утром, одеваясь, я вздрогнула от стука в дверь. За порогом домика оказалась Соланж с закупоренной ампулой, наполненной блестящим розовым маслом.

– Держите, – сказала послушница, протягивая снадобье. – И матушка Хильдегарда попросила меня забрать и уничтожить остатки альрауна.

В груди у меня всколыхнулось яростное собственничество, но я быстро овладела собой, заставила себя кивнуть и степенно направилась к сумке. Перебирая содержимое в поисках плодов, я решила, что не желаю расставаться с обоими. И с послушной улыбкой отдала Соланж только один, оставив второй спрятанным на самом дне.

Та сказала, что после дневной службы покажет мне, как правильно собирать растения и очищать их в источнике.

Как только послушница ушла, я легла на кровать, задрала сорочку и втерла масло в кожу. Воздух наполнился пряным ароматом измельченных розовых лепестков, белого щавеля и еще чего-то незнакомого. Когда снадобье впиталось, я разгладила одежду и уставилась в потолок с глупой надеждой в сердце. Уповать на мазь Кунегунды я давно перестала, хотя и продолжала пользоваться ею несколько месяцев подряд. Полагаться на другое средство было самообманом, которому, как мне казалось, я не была склонна потворствовать. Всю свою жизнь я посещала мнимых святош и целителей, чудеса которых так никогда и не сбывались.

Но сердце – вещь предательская. Оно хочет того, чего хочет. Окутанная запахом роз и щавеля, я позволила себе помечтать о Маттеусе. Они с Фебой поссорились; он в спешке оставил их дом, чтобы добиться расторжения брака. Получив отказ от епископа, пошел к королю. И тот проявил сочувствие, поскольку сам вынужден был добиваться права расторгнуть брак со своей первой женой, матерью Рики. Маттеус вернулся домой свободным человеком, мы встретились в его лавке после того, как я покинула двор. Я упросила его пойти со мной в мою хижину, чтобы мы смогли поговорить наедине. И уже вскоре он держал меня за руки в моем чулане, целовал и все такое. К этому времени розовое масло подействовало, и когда я сказала ему, что достигла зрелости, он позвал меня замуж. Получилось такое дивное наваждение, что жалко было отпускать.

Собираясь в монастырь на службу, я встревожилась, что Хильдегарда как-то узнает о кусочке фрукта, который я съела накануне. Но потом поняла, насколько это глупо. В Готель золотистые радужки у меня полностью потускнели только спустя несколько дней.

Встретившись в саду с послушницей Соланж, я сделала вид, будто не знаю, где растет альраун. И позволила отвести себя к грядкам. Вокруг витал слабый запах петрушки и горьковатые ароматы какой-то неведомой молодой зелени. Солнечный свет струился сквозь облака, блестя на камнях дорожки.

– Альраун там, – указала Соланж на посадки, которые я уже видела прежде.

Проходя мимо трав, умеряющих плотские желания, я вспомнила слова Афанасии и с усмешкой подумала, что, реши я оставаться в аббатстве, мне бы пришлось пробраться сюда ночью и съесть все до последнего ростка.

– Нам дозволено собрать две штуки, – сказала Соланж, опускаясь на колени перед грядкой.

В саду не было слышно ни звука, кроме щебетания птиц. Больше никто поблизости не гулял. Присев на землю рядом с Соланж, я учуяла, что земля источает резкий запах, как будто недавно перемешанная с навозом.

Сестра кивнула на два самых крупных куста альрауна.

– У этих, скорее всего, самые развитые корни. Чтобы их очистить, нам придется покинуть аббатство. На другой стороне холма есть родник. Оставим корни в воде на сутки, чтобы все нечистоты из них вымыло. А потом попросим священника их благословить, и матушка Хильдегарда приготовит вам настойку.

Я подозрительно покосилась на растения, напоминая себе о последнем сушеном фрукте, припасенном на случай, если корни не подействуют.

Когда я перевела взгляд на Соланж, та улыбнулась мне и достала из сумки пару перчаток.

– Зачем это? – спросила я, вспоминая о том, сколько раз прикасалась к плодам голыми руками.

– Альраун ядовит, – объяснила сестра, разглаживая кожаные пальцы перчаток. Значит, Кунегунда не лгала. – Особенно семена.

Сердце у меня екнуло.

– Семена?

Та кивнула.

Вылазка в лес, которую матушка совершила накануне того, как слегла. Могла она тогда искать дикорастущий альраун, чтобы набрать плодов на семена? Я вспомнила ее счастливые перчатки для работы в огороде – сплошь усеянные дырами. Если матушка прикасалась к семенам, пока высаживала их в землю, яд мог вызвать ту хворь.

– И каковы признаки отравления альрауном?

Соланж помрачнела.

– Желтая кожа. Лихорадка. Отеки. Как-то раз к нам пришла женщина, которая случайно съела семян. Хильдегарда перепробовала все, чтобы вывести яд. Сок из растолченных в ступке пижмы, буквицы и руты, смешанный с молочаем и запитый глотком медовухи, обычно от всего помогает, даже от мышьяка. Но через три месяца несчастная умерла. А когда мы похоронили ее на кладбище, из ее могилы пророс свежий альраун. Вот откуда мы их взяли.

Во рту у меня пересохло. Земля под ногами закружилась. Сверху обрушился жар солнца. Матушка съела семена? Я вспомнила сказку о золотом яблоке, ее пожелание покоиться в нашем саду. Кусты альрауна, выросшие там следующей весной. Она их не сажала. Она…

Правда оказалась невыносимо тяжелой.

Сестра Соланж заметила слезы у меня на глазах, но поняла их причину по-своему.

– Это печальная история. Что есть, то есть. Упокой Господь ее душу. Эту женщину звали Агнес. – Над головой у нее жужжала муха. – А вот байки о корнях, чтобы вы знали, неправда. Они не визжат, когда их вытягиваешь из земли.

Я вытерла лицо рукавом рубашки, пытаясь взять себя в руки.

– Уж сколько дюжин я собрала. Ни звука не издают.

Она достала из сумки железную лопатку, добротное на вид орудие, выкованное одним куском. Пока Соланж раскапывала почву вокруг корней первого растения, я вспоминала ту, которой пользовалась матушка. Деревянную поделку, ручка у которой была примотана к мастерку бечевкой. В голове зазвучала песня матери, которую она пела, работая в огороде. Спи до утра, моя милая. Хазос дает мед и яйца…

Каково было любить кого-то настолько, чтобы пожертвовать собой?

Должно быть, я долго смотрела куда-то в пустоту. Потом моргнула и пришла в себя, и моим глазам снова предстал сад аббатства. Старания сестры Соланж обнажили корневища: серое бесформенное нечто. Послушница ухватилась за растение рукой в перчатке и вытянула его из грядки целиком. Прозвучали разве что треск стеблей и шлепки падающей земли. Корень был не настолько похож на человечка, как на рисунке в книге Кунегунды, и напоминал скорее серую морковь, чем живое существо.

Второе растение тоже позволило себя выкопать без лишнего шума. Я с прищуром смотрела, как женщина отряхивает более характерный образчик с узловатой головой, туловищем, тонкими ручками и ногами-морковками.

Бросив корень в сумку, Соланж взглянула на меня.

– Ваша лошадь ведь у нас на конюшне? Родник довольно далеко, нам бы лучше отправиться верхом.

Я пошла следом за ней к воротам, глотая тревогу и стараясь призвать былое предвкушение поездки к святилищу. По мере того как мы спускались по лестнице, иной мир отступал. Я отстала от Соланж, натягивая капюшон на лицо, чтобы утаить не только свою личность, но и слезы.

Небель обнаружилась во втором, благословенно сумрачном стойле за поглощением сена из полного до краев мешка. При виде нее сердце у меня переполнилось нежностью. Лошадь приветливо заржала, а ее огромные глаза взглянули на меня как будто с сочувствием к тому раздраю, в который превратилась моя жизнь.

– Скучала по мне, девочка? – прошептала я.

Та уткнулась носом мне в ладонь.

Я вспомнила слова Рики о том, как тщательно она заботилась о Небель. И с уколом вины осознала, что лошадь наверняка впервые так долго простояла в конюшне без возможности размяться.

– Здравия, госпожа, – произнес голос у меня за спиной. – Она ваша?

Я обернулась и встретилась взглядом с конюхом, худым мужчиной с румяными щеками.

– Дивное создание, – продолжил тот. – Пугливое, но сладкое, что твой клевер.

Соланж откашлялась, как будто не одобряя эту беседу.

– Принеси нам две попоны и подстилки.

Конюх кивнул и исчез. Потом вернулся, принеся для Небель ярко-белый наряд. Та покорно замерла, пока мужчина надевал на нее уздечку с затейливо украшенными поводьями и седлом. Когда я вдела ноги в стремена, она тихонько заржала и замахала хвостом, прогоняя мух и вынося меня из конюшни. Впереди верхом на рыжей кобыле ехала Соланж.

– Родник к северу отсюда, – объяснила она по пути, – через лес и наверх по холму.

Мое прежнее воодушевление по поводу святилища не возвращалось. И ничего с этим было не поделать. В голове звучала матушкина песня. Оставалось радоваться, что Соланж ехала впереди и потому не пыталась завязывать беседы. Мне не верилось, что моя мать забрала собственную жизнь.

Я следовала за послушницей через лес, с подступающими слезами отмечая, как надвигается иной мир по мере нашего подъема на склон холма, густо поросшего деревьями. Ближе к вершине я поняла, что чувствую дымку, умиротворяюще мерцавшую у преддверия. Глаза затуманились влагой, и я улыбнулась, несмотря на недавнее потрясение.

Вскоре после того, как впереди послышалось журчание воды, мы миновали несколько каменных плит, прислоненных к древесным стволам. Неподалеку высилось несколько груд полурасколотых камней и осыпающийся помост. Когда мы приблизились, у меня волосы встали дыбом, и я чуть не выпрыгнула из седла. На каменных обломках виднелись вытертые знаки.

– Постой, – окликнула я Соланж.

Та натянула поводья.

Я привязала Небель и подошла к сложенным друг на друга плитам. На некоторых из них были насечки в форме летящих птиц, напоминавшие узоры на матушкином зеркале и водяном шпигеле в Готель. А позади лежала расколотая статуя женщины. Она выглядела так, будто по ней ударили молотом, но разрушитель не слишком усердствовал. Хотя камень развалился на части, кое-что я все равно различала. Тело у нее было обнаженным, с некогда большой грудью. Среди обломков виднелись и крылья, и остатки лица. Лоб и глаза сохранились в целости. Взглянув в них, я пришла в ярость из-за того, что некто посмел испортить ее изображение. Такое святотатство.

Я повернулась к Соланж, не в силах скрыть возмущение.

– Кто ее разбил?

– Брат Вольмар, я полагаю, но возможно, и сам архиепископ, когда приезжал благословить земли.

– Матушка Хильдегарда правда хочет включить несколько камней в стены монастыря?

Соланж побледнела.

– Откуда вам это известно?

– Подслушала разговор.

– На lingua ignota?

Я закрыла глаза.

– Мне удалось кое-что выучить.

– Вы же только прибыли, госпожа!

– Тебе известно, зачем она такое задумала? С чего ей так поступать? Она же христианка.

Соланж не ответила. Только стала белой, будто привидение.

Я впилась взглядом в разбитое изображение богини, заходясь от негодования в адрес того, кто ее сломал. Фигурка у меня в кошельке загудела. Напряжение вокруг стало заметнее. Кожу начало покалывать.

Когда я прикоснулась к амулету, в воздухе зародились щупальца тумана, и серебристые завитки огладили мне руки и лицо. Меня захлестнуло той же любовью, что закипала в моем сердце прежде, когда туман приходил ко мне в Готель. Такой великой, такой всеобъемлющей, что я охнула под ее бременем. Однако за этой бескрайней любовью кружила целая разноголосица чувств: гнев и свирепость, гордость и власть, жадность и желание.

Собери меня воедино, приказал знакомый голос, куда более громкий, чем когда-либо прежде,  ставший яростным гулом.

Завеса схлопнулась. Я изо всех сил постаралась прийти в себя. Беспорядочные чувства по-прежнему плескались внутри, как сон, который никак не стряхнуть.

Собери меня воедино? Я наконец осмыслила эти слова. Меня?

Соланж уставилась мне в лицо. Я не могла думать, не могла говорить, не могла даже дышать, настолько меня ранило это озарение. Отрицать дальше было бессмысленно. Все это время я кормила себя сказками. Говоривший со мной голос принадлежал не матушке. А Матери.

Из горла у меня вырвался глухой вскрик. Не было радости от того, что ко мне пришла богиня; была только опустошенность от того, что не пришла моя собственная мать. Призраки, голоса, туман, подумала я. Неужели все это была не она?

Соланж поспешила ко мне.

– Госпожа Хаэльвайс? С вами все в порядке?

Я зарыдала, сгибаясь пополам. Матушка как будто только что умерла вновь. Небель заржала, натягивая поводья и вращая глазами.

– Тише! – попыталась Соланж успокоить лошадь.

Потом потянулась ко мне, но я ее оттолкнула. Немного погодя волна скорби начала спадать. Я глубоко вдохнула, пытаясь взять себя в руки.

– Прости, – попросила у Соланж. – Я не так давно потеряла мать. Горе накатывает непредсказуемо.

Соланж кивнула, округлив глаза. На миг мне показалось, что в них мелькнуло понимание, но так быстро, что уверенности у меня не осталось. Я задалась вопросом, не знает ли она нечто неведомое мне.

Женщина стиснула мои руки и забралась обратно на лошадь.

– Источник уже близко.

Я со вздохом села на Небель и двинулась следом за Соланж, сгорбившись в седле. Вскоре мы подъехали к густо растущим деревьям, между которыми весело и без всякого интереса к моей душевной боли журчал родник. Соланж спешилась, склонилась над водой и вытащила из сумки альраун. Снова надев перчатки, обвязала его листья коротким шнурком. И опустила корни в источник, придавив их камнем, из-под которого всплыла стайка пузырьков. Почему-то от вида исчезнувших под водой растений мне снова пришлось давить в горле всхлипы.

– Завтра вечером приеду и заберу их, – пообещала Соланж.

Я последовала за ней обратно, охваченная мучительной печалью.

Следующий день я провела в гостевом доме, ворочаясь в постели и поднимаясь только ради приемов пищи. У меня из головы не шли мысли о матери. Откровение в святилище разбередило воспоминания о днях, когда она лежала, не поднимаясь с топчана. О красном снадобье лекаря, стекавшем у нее по подбородку, о синем котенке, которого мы будто бы вместе гладили. Я отчаянно хотела верить, что все это время ко мне обращалась она, что именно моя мать являлась мне в саду, но не желала обольщаться.

Меня так сразило горем, что я не могла ни с кем разговаривать. Соланж заходила сообщить, что корни альрауна сушатся, но я не отворила ей, выслушав все через дверь. И даже Вальбургу попросила оставить еду за порогом.

Когда я высунулась за ужином, свет резанул мне глаза. Накануне вечером я не стала есть альраун, зная, что ни шагу не ступлю из дома и аббатства, так что матушка – или Мать – все равно не сможет до меня достучаться. Я, конечно, понимала, что светочувствительность вернется, вот только не была готова к тому, как сильно из-за этого огорчусь. Пока я заносила еду внутрь, аппетит у меня пропал.

На второй день после посещения святилища мое горе немного улеглось. Не настолько, чтобы я могла выйти за порог, но достаточно для того, чтобы подняться с постели. Я до ночи просидела за столом, читая латинский букварь, который дала мне Афанасия, и пытаясь примириться со своим открытием. Множество раз я тогда бралась за фигурку, молясь Матери об утешении. Раз именно она поддерживала меня прежде, может, могла поддержать и теперь? Но судя по всему, благословение на землях аббатства по-прежнему пресекало такую возможность.

На третий день Соланж сообщила мне, что корни освящены и готовы к измельчению. Она отвела меня в инфирмарий, чтобы научить растирать их в порошок. Потом наполнила пузырек настойкой и показала мне, сколько нужно принимать. Я растворила средство в чашке воды и сразу выпила, надеясь вновь избавиться от чувствительности к свету. Через час у меня свело живот, так что пришлось бежать обратно в гостевой дом к ночному горшку. Настойка вернула моим радужкам бледно-золотистый оттенок, но остаток дня меня мутило.

На следующее утро завтрак во мне не улегся. Пока я шла к утрене, кружилась голова. Аббатство казалось светлее. Воздух вокруг был залит дурманящей яркостью.

Дальнейшее не должно было меня удивить. Мое новое лекарство готовила настоятельница, а я пришла в христианскую часовню. Но я так свыклась с однообразием служб, что внезапный озноб меня испугал.

Я выпрямилась на скамье. Воздух стал тугим и звенящим, как перед грозой. Присутствие, которое я ощутила в преддверии, было могучим, отеческим и сильным. Головокружительный свет наполнил часовню сиянием, а меня – любовью, одновременно древней и словно бы знакомой. Я сразу поняла, что чувствую присутствие его – Отца, но это выбило меня из равновесия.

Помоги нам, приказал он громоподобным голосом.

Глава 26

После утренней службы голова у меня шла кругом. Я вышагивала по гостевому дому, не в силах подавить волнение, бившееся в груди. О ком Отец сказал «Помоги нам»? Руки у меня дрожали, и я необъяснимо страшилась, почти опасалась его. Мне было не объяснить этих опасений, но и не отказаться от них. Отца полагали великодушным. Его присутствие казалось любящим и добрым, но от мыслей о нем сердце слишком частило, а стены домика подступали тошнотворно близко. Вместо восторга я чувствовала тревогу. Чем дальше, тем крепче я задумывалась о том, не мог ли опыт жизни с земным отцом быть в ответе за мои дурные предчувствия.

Но даже понимание такой возможности не облегчило моего беспокойства. Как не прогнало и дурноту от настойки. К дневной службе мне стало настолько нехорошо, что я бы не смогла покинуть дом, даже если бы захотела. Сжимая ночной горшок, я пыталась отвлечься размышлениями о том, что узнала про Хильдегарду и святилище. И вспоминая воодушевление на лицах сестер во время службы и размеры участка с альрауном в саду, задавалась вопросом, не принимают ли такую же настойку ее дочери. Мне было интересно, как давно возвели святилище, что за люди его строили и после каких событий это место стало тонким.

К вечеру дурнота несколько утихла, так что можно было надеяться, что следующий день окажется другим. Проваливаясь в сон, я стискивала в руке фигурку. Мне все еще не верилось в то, что сделала матушка; воспоминания о ней терзали душу. Голос Отца эхом отдавался в голове, но осмыслить его приказ у меня не выходило. Я помолилась Матери в поисках ответов: что мне следовало сделать в аббатстве, как было собирать ее воедино? Она говорила об осколках статуи или о чем-то ином? Я попросила послать ответ в сновидении, раз наяву связаться со мной было невозможно, но ничего подобного мне не приснилось. Ее молчание – ее отсутствие здесь – меня просто опустошало. Все больше и больше я жаждала покинуть аббатство.

Наутро я налила в чашку меньше настойки, чем накануне, но после принятия снадобья головокружение и тошнота вернулись, и сильнее прежнего. Сияние Отца больше не ограничивалось часовней. Оно было повсюду, неотвратимое и дурманящее. Оно затапливало гостевой дом даже с закрытыми ставнями. И несло чувство любви настолько праведной, настолько безусловной и принимающей, что она казалась непостижимой. Я лежала на кровати, а мир вокруг вращался без остановки, так что меня охватило таким головокружением, что не было сил пошевелиться.

На вторую ночь в дверь домика кто-то постучал. С заходом солнца мне стало легче, как и предыдущим вечером. Я уже улеглась в постель с матушкиной фигуркой в руке и собиралась засыпать в блаженном облегчении от того, что жилище прекратило кружиться. Пришлось торопливо одеваться и прятать птицу-мать в сумку, чтобы ее не заметили. Проводя щеткой по волосам, я посмотрела на свое смутное отражение в разбитом зеркале. Зрачки у меня стали большими. Золото потускнело. Черные завитки волос на макушке распушились.

– Госпожа? – Дверь открылась. Это была Соланж. Я опустила зеркало. – Матушка Хильдегарда изволит с вами повидаться.

Я убрала зеркало, повязала голову платком. И выйдя за дверь, последовала за сестрой через тенистый сад.

Хильдегарда у себя в башне сидела в одном из двух кресел перед открытым окном. С лестничной площадки мне было видно растущую луну. В комнате стоял полумрак. Все остальные ставни уже затворили. Факелы на стенах не горели, только железный фонарь освещал пол вокруг кресла настоятельницы. Та посмотрела на меня; на лице у нее залегли беспорядочные тени.

– Ты пила настойку?

Я глубоко вдохнула.

– Да, матушка.

– Ты его чувствуешь?

Я кивнула, пытаясь скрыть беспокойство.

– Он ко мне обратился.

Хильдегарда просияла и расплылась в ослепительной улыбке, лицо у нее исполнилось радостью и счастьем. Она похлопала по соседнему креслу, и я села.

– Что он сказал?

– Попросил о помощи.

Матушка потянулась к моей руке и сжала ее, склонившись к свету фонаря. Глаза у нее чуть заметно сверкнули золотом. Выражение лица стало мягким и открытым. Она ободряюще улыбнулась.

– Я говорила о твоем прибытии в молитве.

– Правда?

Хильдегарда кивнула.

– Живой Свет ответил. Велел принять тебя. Мне будет проще защищать тебя перед лицом короля, если мы представим тебя как послушницу.

Я разинула рот. Афанасия, советовавшая мне дать обет, – это одно. Хильдегарда, действительно способная воплотить все в жизнь, – совсем другое. Я уставилась на нее, потеряв дар речи. Из меня бы вышла совершенно негодная праведница. Свет Отца казался мне неуютным. А тьма была много ближе. Меня переполняли обида, тяга к человеческим прикосновениям и жажда мести. Мне хотелось иметь детей, вступить в круг и жить той жизнью, которой лишилась моя матушка. Получив предложение иного пути, я лишь утвердилась в преданности тому, на который ступила.

Эти чувства, должно быть, отразились у меня на лице. Выражение у Хильдегарды сменилось разочарованным.

– Ты не желаешь святой жизни?

Фонарь моргнул. Да, я не желала. И понимала это ясно как день, но не могла позволить себе оттолкнуть ее. Я не стала отвечать на вопрос, пытаясь найти щадящий способ объяснить свои сомнения.

– Вы когда-нибудь ели неосвященный альраун?

Хильдегарда умолкла. Широко распахнула глаза.

Ее ошеломление подтолкнуло меня к дерзости. Я задала новый вопрос:

– Зачем вам камни из святилища в аббатстве?

Хильдегарда не отозвалась. Только глубоко вдохнула. За окном ярко сиял серп месяца. Мимо него плыли тонкие облака. Через мгновение она выдохнула, встретилась со мной взглядом и ответила настолько тихо, что я едва расслышала ее голос:

– То, что я собираюсь сказать далее, я не говорю в открытую. Я говорю об этом только самым доверенным своим дочерям. А тебе сейчас скажу потому, что сама хочу заслужить твое доверие. Понимаешь?

Я кивнула, надеясь, что наконец будет раскрыта часть тайн, что меня изводили.

– Я никому не скажу.

– Хорошо, – вздохнула Хильдегарда.

Она несколько раз открывала рот, намереваясь начать, но снова закрывала, словно постепенно отказываясь от высокопарной речи. Потом наконец негромко промолвила:

– Я всегда чувствовала на грани ощутимого женское присутствие: святую озеленяющую силу, благодаря которой все росло и исцелялось. Но эта сила никогда со мной не заговаривала, пока год тому назад я не забыла очистить свой альраун. Тогда в святилище ко мне обратился женский голос. Он-то и приказал заложить камни в эти стены.

У меня отвисла челюсть.

– И вы не сочли, что это демон?

Хильдегарда было засмеялась, но смолкла, как будто не определившись, забавляет ли ее такой вопрос.

– Именно так я и сочла. До того дня со мной говорил только Живой Свет. Я стала отчаянно молиться Сущему, чтобы он ее изгнал. Но вместо того чтобы подарить мне избавление, Господь сразил меня тяжкой хворью. Он наказал меня за сомнения. И в худшую пору мучений, когда я металась в постели, послал мне видение женщины, восседавшей на троне в диком лесу. Призрачной и крылатой, и с клубками змей под ногами. Ее окутывал рой золотых пчел. Поначалу выражение лица у нее было почти блаженным. Я решила, что вижу Святую Марию. – Взгляд Хильдегарды обратился куда-то внутрь, и ее чуть заметно передернуло. – Затем оно стало свирепым. Я поняла, что, кем бы она ни была, именно ей принадлежал тот голос, и теперь она гневалась на мое непослушание.

Тени? Крылья? Пчелы? Мысли закружили. Руки внезапно похолодели. Я вспомнила, как Кунегунда говорила о муравьях, съевших ее подношение; вспомнила, как жужжал голос, звучавший у меня в голове. И открыла рот, но запнулась, боясь высказать мысль вслух.

– Моему внутреннему взору представало немало странного, но это видение, безусловно, было из страннейших. – Хильдегарда покачала головой с глазами, полными недоумения. Затем повернулась ко мне и нерешительно добавила: – Моя хворь продолжалась, покуда я не написала архиепископу с просьбой позволить замуровать камни в стены. Тогда все прошло так же стремительно, как и началось. Женский голос говорил с тобой здесь?

Мне показалось, что в ее вопросе сквозила горячность.

– В святилище.

Настоятельница коротко кивнула. Такого ответа она и ждала.

– Что ты услышала?

Я набрала воздуха в грудь.

– Она сказала мне собрать ее воедино.

Лицо Хильдегарды стало задумчивым, почти встревоженным. Молчание так затянулось, что я успела отчаянно испугаться, не углядела ли она нечто еретическое в моем ответе и не собирается ли отказать мне в сопровождении ко двору. Наконец настоятельница выпрямилась, приняв некое решение.

– Мое предложение в силе, – сказала, заметив мой взгляд. Меня охватило облегчение от того, что признание ее не оттолкнуло. – Я глубоко опечалилась, когда твоя бабушка в те давние времена решила… – Она сделала паузу, подыскивая нужные слова, и голос у нее стал сдержанным. – …пойти другим путем. Мы были почти как сестры. Ты явно провидица. Я еще многого не знаю об истории этого места. Возможно, ты сможешь помочь мне понять.

Я тупо уставилась на нее. Моя уверенность в том, что нужно отклонить ее предложение, заметно пошатнулась. Теперь оно обрело иной смысл. С ней говорила Мать. Если Хильдегарда включит камни в стены, возможно, Матери удастся заговорить со мной прямо здесь. И мне так или иначе нужно будет покровительство для встречи с королем. Голова у меня пошла кругом.

– Можно мне поразмыслить?

Хильдегарда улыбнулась. Морщинки у нее вокруг глаз проступили заметнее.

– Конечно. Это чрезвычайно серьезный выбор.

Я уже собралась уйти, когда поняла, что у меня остался еще один вопрос. Даже несмотря на ее поддержку, я боялась выступать на суде.

– Меня все еще беспокоит прием у короля – вернее, императора. Вы могли бы научить меня правильно разговаривать, чтобы я не сказала ничего неподобающего?

По лицу Хильдегарды снова медленно расплылась улыбка.

– Разумеется. Это я могу сделать с легкостью, присоединишься ты к нам или нет.

Мы просидели в башне до позднего вечера, обсуждая то, как мне следует держаться и какого обращения будет ждать император. Я поведала о своем сходстве с принцессой, и мы продумали, как повернуть это в мою пользу. Матушка заставила меня повторять рассказ снова и снова, поправляя на ходу и задавая вопросы, которые мог задать король.

– Говори правду, – настаивала она снова и снова. – У Фредерика блестящее чутье. Он поймет, если ты станешь о чем-то умалчивать.

Я постаралась не слишком в это вдумываться.

Глава 27

За несколько дней до отбытия на королевский суд я обнаружила у себя на белье ржавого цвета пятно. Уставившись на него, я познакомилась с новым сортом головокружения. Живот свело от недоверия. Розовое масло подействовало. Когда я рассказала об этом Вальбурге, та взвизгнула и захлопала в ладоши, а потом предложила принести кровавого мха, чтобы я положила его в исподнее. В ожидании ее возвращения я уселась на край кровати, глядя на испачканную ткань и пытаясь разобраться в своих чувствах. Сколько же молитв было вознесено в ожидании этого дня. Я должна была захлебываться восторгом, а радость оказалась удивительно далекой.

По мере приближения встречи с королем меня все больше мучали думы о грядущем разговоре с Хильдегардой. Было ясно, что она спросит, решила ли я вступить в число ее дочерей, однако ответа у меня не было. Разум велел соглашаться на посвящение, чтобы заручиться ее покровительством, но сердце прекрасно знало, что меня не удовлетворит жизнь в аббатстве. А между тем головокружение и тошнота все усиливались. Свет Отца стал настолько ярким, что я больше ничего не могла видеть. И начала сомневаться в своей способности преодолеть путь и подобающе побеседовать с королем.

Вечером перед приемом я лежала в постели и отчаянно пыталась понять, что делать. Поскольку мы покидали аббатство, мне хотелось снова съесть кусок альрауна из матушкиного сада, но я не решалась нарушить слово после того, что Хильдегарда пережила из-за Кунегунды. Я покосилась на настойку, стараясь прикинуть, насколько малую порцию мне удастся растворить в утреннем напитке и насколько все это бессмысленно из-за того, что присутствие Отца меня только беспокоит. Потом подумала о сыне мельника, о его приятной тяжести… и о том, как вздрогнула Хильдегарда, рассказывая о своем видении.

Плод воззвал ко мне со дна сумки.

Наутро, когда солнце проглянуло сквозь щели в ставнях, я поняла, что чувствую себя лучше, чем в последние несколько недель. Вместо головокружительного света Отца вокруг витали близость иного мира и напряженный воздух. Единственной бедой оставалось мучительное беспокойство по поводу того, что я собиралась ответить Хильдегарде. Оставив настойку нетронутой на столе, я задумалась о наряде для встречи с королем. Лучшей моей одеждой были, конечно же, платье и плащ Маттеуса. Я расчесала волосы, отсчитав сотню взмахов, как это делали принцессы в сказках матери. Убрала кинжал в сумку и, произнеся краткую молитву, опустила сушеный фрукт и фигурку в свой кошель.

Потом посмотрела на свое отражение в матушкином зеркале. Только что расчесанные волосы уже растрепались, ниспадая с головы беспорядочными волнами. Глаза светились гораздо ярче, чем накануне, золотые и безумные. В темно-красном плаще я выглядела царственно и странно, как и подобает провидице, которой я как будто бы стала.

Несколько мгновений спустя Вальбурга принесла мне позавтракать и просияла от того, что я позвала ее войти.

– Вы поправляетесь, госпожа! – сказала она радостно. – Прямо в срок. Ваш прием у короля ведь сегодня?

Я кивнула, приступая к еде. Меня одолевал голод. Все это время дурнота мешала мне как следует наедаться. Но к середине завтрака я вдруг заволновалась о том, что мою ложь раскроют.

– Благородная дама Хаэльвайс, – обеспокоилась послушница, когда я бросила есть. – Что такое? Я думала, вам лучше.

Я посмотрела ей в глаза, пытаясь решить, насколько честно отвечать. Лицо у нее было открытым, без малейшего следа осуждения. Я понизила голос:

– Я решила сказать матушке Хильдегарде, что приму постриг.

– Так о чем вы тогда тревожитесь?

– Меня уже терзают сомнения.

Вальбурга потянулась к моим рукам. Едва слышно прошептала:

– Вы поступаете мудро, сообщая о своих намерениях перед встречей с королем, что бы там ни было.

Я обняла ее в ответ.

– Спасибо за эти слова.

Она кивнула, но поддержка не умалила моего беспокойства.

– Увидимся по вашем возвращении.

Мы еще раз обнялись напоследок. Когда послушница выходила из гостевого дома, у нее выступили слезы. Глядя ей вслед, я тоже почувствовала на глазах влагу. Некое шестое чувство внушало мне опасение, что мы больше не свидимся.

Взяв вещи, я пошла к воротам. Сестра Афанасия сидела за своим столиком, читая разукрашенную рукопись. Когда я появилась в дверном проеме, она кивнула, встала и проводила меня до выхода к лестнице.

– Матушка Хильдегарда уже внизу.

Отодвинутый в сторону засов испустил мрачный скрежет. Ключи звякнули, провернувшись в замке. Афанасия отворила створы и горячо прошептала:

– Бог в помощь!

Я обняла ее, охваченная новой волной беспокойства.

Та, должно быть, прочитала все у меня на лице.

– Настоятельница не позволила бы вам поехать, если бы не верила в свою способность вас уберечь.

Я грустно улыбнулась, притворившись утешенной, и шагнула за ворота. Напряжение в воздухе рассеялось, иной мир отступил.

Спускаясь по ступеням на нижний уровень, я чувствовала, как снова накатывает волнение. Внизу на меня словно набросился запах навоза, исходивший из конюшни. Когда я толкнула дверное полотно, изнутри вылетел слепень, и в ноздри ударил еще более крепкий навозный дух. Я поднесла рукав к лицу, чтобы от него укрыться. Конюх стоял перед загоном и тихо разговаривал с пестрым конем.

– Благородная дама Хаэльвайс? – сказал он, поднимая глаза. Я кивнула. – Ваша лошадь готова.

Стоило ей меня завидеть, глаза у Небель заблестели. Она задрала голову и тонко заржала, утыкаясь носом в мою ладонь и фыркая теплым воздухом. Потом погарцевала, переминаясь с ноги на ногу, как будто больше не могла стоять смирно.

– Рада тебя видеть, девочка, – прошептала я.

Лошадь подтолкнула меня мордой, снова заржала, когда я отвязала ее и вывела в проход. Пока я пристраивала сумку и забиралась в седло, она с нетерпением топталась на месте.

– Караван ждет, – сказал конюх.

Его слова привели меня в чувство. Я направила Небель наружу. И глубоко вдохнула благодатно свежий воздух. Постукивая по камням, мы вышли за ворота аббатства.

Снаружи верхом на лошадях ждали четверо стражников в кожаных куртках. Я улыбнулась, обнадеженная мыслями о том, что они защитят меня в случае столкновения с людьми Ульриха. Под дубом стояла роскошная карета с черными деревянными колесами и золоченой отделкой. Сверху был накинут яркий белый полог с вышитым золотым крестом, безупречно чистый, не считая тени от кроны.

Стражники аббатства обернулись, когда мы ступили за ворота и копыта Небель ударились о ступеньки. Один из них указал на карету.

– Матушка Хильдегарда ждет.

Я соскользнула с седла и передала поводья стражнику. Небель возмущенно заржала, встряхнув головой из стороны в сторону, и меня пронзило уколом вины. Я обхватила ее морду ладонью и попросила прощения.

Полотно каретной двери зашуршало, отодвигаясь в сторону под моей рукой. Внутри сидели Хильдегарда и брат Вольмар. Дневной свет просачивался сквозь полог, освещая нутро кареты. Я взволнованно опустилась на одну из скамеек. Настоятельница была в черных одеждах с белым платком и черной же вуалью. Ни украшений, ни венца. Она мне улыбнулась.

– Брат Вольмар, это Хаэльвайс. – Протянула руку, смахнула травинку с полы моего плаща. – Хаэльвайс, брат Вольмар едет, чтобы вести записи на моем приеме у императора.

– Благословения вам, – поздоровался тот.

– И вам, брат, – ответила я безотчетно.

– Дело у меня к императору щекотливое, – сказала Хильдегарда, когда я получше устроилась на своем месте. – А он недоволен письмом, полученным от папы. И не воспримет моих слов благосклонно. Мы надеемся, что известия от тебя его приободрят. Он уже которую неделю пытается установить личность убийцы дочери.

Я откашлялась, гадая, не послышалось ли мне.

– Простите, матушка, но вы только что сказали, что император недоволен папой?

Та нахмурилась.

– Так ведь и сказала, откровенно говоря.

– Это кажется довольно смелым.

Хильдегарда рассмеялась, тихонько и странно.

– Император – гордый человек. Ты приняла решение?

Вот оно. Я знала, что этот миг наступит, и все продумала, но теперь все равно ощутила себя обездвиженной нерешительностью. Молчание затянулось. Я закрыла глаза, собрала всю смелость в кулак. И ответила, почувствовав смятение от своей лжи еще до того, как договорила:

– Я приму постриг.

Хильдегарда, казалось, ничего не заметила или объяснила мое беспокойство серьезностью решения. Любовь у нее в глазах и радость в улыбке казались почти безграничными.

– Ты даже не ведаешь, насколько меня это радует, дочь моя.

Дочь. От этого слова у меня выступили слезы и перехватило дыхание. Скрепя сердце я улыбнулась в ответ и попыталась сделать вид, будто не чувствую вины.

Глава 28

Башни замка отбрасывали длинные тени. Я вышла из кареты. Матушка Хильдегарда выбралась следом за мной, а брат Вольмар последовал за ней, ворча на свои ноющие кости. Всю дорогу настоятельница говорила о жизни в аббатстве и о шагах к посвящению. Я не могла не гадать, как бы она поступила, если бы узнала, что я согласилась на все только ради покровительства. И следила за каждым своим жестом, словом и согласным вздохом, тревожась, что любой из них может раскрыть мои намерения сбежать от нее, едва отпадет потребность в защите. К тому времени как мы прибыли, узел у меня в животе был настолько тугим, что я покинула карету с огромным облегчением. Лучи послеполуденного солнце обрушились на мою кожу; я стала с удовольствием разминать ноги. Жара стояла необыкновенно сильная, мир вокруг окутывала знойная летняя дымка.

Когда я взялась за поводья Небель, та тихо заржала. Я задвинула отвращение к себе подальше и постаралась сосредоточиться на замке впереди. На страже у ворот стояла хорошо вооруженная королевская гвардия. Сначала дозорные смотрели на нас спокойно, но когда мы подошли ближе, поднялся шепот. Один из стражников побледнел, попятился и перекрестился.

– Привидение! – воскликнул, указывая на меня. – Пресвятая Богородица, привидение! – Он полез в сумку и вытащил святой крест. – Pater Noster, qui es in caelis, sancificetur normen tuum…

Я глубоко вздохнула.

Королевские гвардейцы позади нас принялись приглушенно спорить о моей лошади.

Капитан и двое его людей покинули посты и обступили меня.

– Принцесса! – сказал один из них, потянув за ткань моего плаща.

– Быть не может, – отрезал другой. – Уж больше месяца, как мы ее похоронили!

Рядом беспокойно заржала Небель.

На мгновение я испугалась, что от страха она может взбрыкнуть. Мысли у меня заметались. В груди затрепетала тревога. Но мне удалось взять себя в руки и вспомнить подготовленные слова.

– Меня зовут Хаэльвайс из Готель, – молвила я раскатистым, решительным голосом. – Я не принцесса, а провидица, пришедшая помочь отомстить за ее смерть.

Капитан замер, оглядывая меня с ног до головы. Остальные замолчали, ожидая его действий. Тот все не отрывал от меня глаз и крестился, заметно побледнев.

Я обвела толпу взором.

– Я предвидела гибель принцессы. И следую на прием к его императорскому и королевскому величеству, чтобы поведать, кто убил его дочь.

– Девочка говорит правду, – добавила стоявшая рядом Хильдегарда.

Капитан медленно кивнул, остальные последовали его примеру. Один из воинов ушел за ворота и вернулся с лысым мужчиной в темных чулках. Одеяние у него плотно обтягивало круглый живот.

– Матушка Хильдегарда, я полагаю?

Та едва заметно кивнула, сложив руки перед собой.

– Впустите их, – сказал он. – Их ждет император.

Капитан что-то пробормотал себе под нос, но пропустил нас.

Мы последовали за лысым мужчиной через ворота.

По внешним стенам замка вилась виноградная лоза. По двору были разбросаны статуи и небольшие пруды. Наши шаги зловещим эхом отдавались от камней. Сверху на стенах виднелось еще несколько дозорных. В конце двора над брусчаткой возвышалось прямоугольное здание – притвор, укрывавший тяжелые деревянные двери.

Внутри по обе стороны зала пылали и потрескивали факелы, от света которых на полу плясали тени, жившие как будто собственной жизнью. На помосте стояло два трона, на которых восседали король – человек средних лет с огненно-рыжей бородой – и его златовласая вторая жена. Мачеха Рики, одна из женщин, тайно поклонявшихся Матери; глаза у нее горели ярким золотом. Королева Беатрис. Она прибыла с ним.

Сердце у меня воспарило. Еще одна возможность вступить в круг, поняла я. Нужно лишь найти способ поговорить с ней наедине.

На Беатрис были бледно-голубое платье, корона и платок. Золотые косы, ярко блестевшие под стать глазам, доходили до лодыжек. Когда мы приблизились, я поняла, что волосы так сияли потому, что в них вплели золоченые нити. Она была заметно моложе, чем я ожидала, – немногим старше меня самой, но держалась не по возрасту величественно. Когда королева засмеялась над какими-то словами супруга, она сперва показалась мне совершенством – красивая, женственная, с лицом, скромно обрамленным неокрашенным льном, – но потом я присмотрелась и разглядела у нее в глазах вызывающие искры, как будто предлагавшие дерзнуть всякому, кто решится ей перечить.

Я мысленно взмолилась, чтобы она заметила цвет моих собственных глаз и мое стремление с ней поговорить. Как, черт возьми, вообще оказаться один на один с королевой?

Император был облачен в черную тунику, бордовый плащ и золотые чулки. На шее у него висел тяжелый золотой крест, а на голове возлежала увесистая, украшенная драгоценными камнями корона, тоже с громадным сверкающим крестом во лбу.

Когда мы подошли к тронам, я опустилась на колени, следуя науке Хильдегарды.

– Ваше императорское и королевское величество.

Он пристально посмотрел на меня. Моргнул раз, другой, а затем взревел срывающимся от потрясения голосом:

– Это какая-то шутка?!

Хильдегарда и брат Вольмар склонили головы. Настоятельница набрала воздуха в грудь.

– Нет, ваше императорское и королевское величество. Это та провидица, о которой я вам писала, Хаэльвайс из Готель. Она пришла ко мне с известием о гибели вашей дочери. Я не упоминала об ее наружности в письме, потому что понимала, что вам необходимо узреть такое лично. Я считаю, что это сходство с вашей дочерью – знак Сущего, повелевающий нам прислушаться к ее словам ради отмщения за смерть Фредерики.

В зале повисла тишина. Стражники позади нас беспокойно переминались с ноги на ногу, ожидая ответа короля.

– Посмотри сюда, – приказала королева. Что-то промелькнуло у нее в лице, как только она всмотрелась в меня повнимательней. – У нее другой нос, Фредерик. И глаза золотые.

Во мне вскипела надежда. Настолько сильная, что я почти позабыла о цели прибытия. У меня ушли все силы на то, чтобы опустить взгляд и повернуться к королю, возвращаясь к отработанной речи.

– Прошу прощения за свое сходство с принцессой, ваше величество. Надеюсь, что не причиняю вам чересчур много боли, прибыв так скоро после смерти вашей дочери.

Произнося эти слова, я наблюдала за королем сквозь ресницы. Через мгновение тот кивнул:

– Можешь подняться.

Я встала. Его взор впился в мои глаза. Один из самоцветов у него в короне сиял так ярко, что было трудно смотреть на него прямо. Ослепительно-красный драгоценный камень с необычным светлым отблеском.

Король сел на троне, вцепившись побелевшими пальцами в подлокотники и сжав челюсти.

Его супруга потянулась к нему, чтобы опустить ладонь ему на руку. Он отмахнулся.

– Рассказывай, что тебе известно, – сказал, сердито глядя на меня.

Я склонила голову и продолжила речь, которую разучивала с Хильдегардой.

– Ваше императорское и королевское величество, я отдаюсь на милость вашего суда. Я ваша покорнейшая слуга. – Король не отрывал от меня взора. Сердце у меня в груди яростно колотилось. Я потянулась к фигурке в кошельке, молясь, чтобы все прошло как должно. – Я принесла тяжелые вести. Смерть вашей дочери приснилась мне еще до того, как ее убили.

Император сдавил подлокотник трона. Королева наклонилась вперед, внимательно глядя на меня. Я посмотрела ей в глаза. И как мне показалось, снова увидела нечто, промелькнувшее на ее лице. В груди вспыхнула безмолвная мольба.

Затем я снова переключила внимание на короля, сосредотачиваясь на деянии Ульриха и позволяя себе изо всех чувств замечать только ненависть. И с горечью проговорила:

– В том сновидении был человек в маске. Он заколол девушку в изорванной одежде, лица которой я не видела. Я обернулась хищной птицей и налетела на него, чтобы разорвать на части когтями. Этот сон снился мне каждую ночь долгие недели.

Выражение лица королевы больше ничего не выдавало.

Я выпрямилась.

– Пока однажды, собирая травы в лесу неподалеку от родного дома, я действительно не увидела, как человек в маске напал на вашу дочь. Простите меня, ваше императорское и королевское величество. Я не смогла ее узнать из-за рваной одежды. Теперь я понимаю, что она притворялась крестьянкой. А человек в маске носил цвета князя Ульриха. И на лошади у него были знамена князя Ульриха. И я слыхала, как он бранит ее за побег из замка и за предательство князя и их обручения. Он выстрелил в нее стрелой Церингена, чтобы обвинить герцога, но кинжал, которым он орудовал, без сомнений принадлежал Ульриху…

Король встал.

– Тебя подослал Церинген? Нам доносили о Хаэльвайс, что, по слухам, для него шпионила.

Хильдегарда положила руку мне на плечо.

– Покажи ему.

Я достала и развернула ткань, встала на колени и протянула кинжал королю.

– Спеша скрыться, убийца выронил оружие. Я принесла вам его в качестве доказательства.

Позади зашевелились. Через мгновение стражник забрал кинжал у меня из рук и поднес его королю. Пока тот изучал клинок, в тронном зале царила тишина. Увидев знак на рукояти, король побледнел. Воскликнул:

– Но стрела! И Ульрих принес нам голову убийцы…

– Он мог украсть стрелу, – возразила королева. – А обезглавить одного из своих людей. Все, что волнует его и Альбрехта, – это власть. Я вам говорила!

– Они были обручены. Я обещал ему Скафхусун. С чего князю ее убивать?

Неверие короля меня потрясло. Я надеялась, что кинжал будет убедительной уликой. Нужно было придумать другой способ убедить его. Если рассказать, что его дочь обвенчалась с другим, король поймет причину содеянного Ульрихом.

– Рика вышла замуж за простолюдина, – тихо промолвила я, склоняя голову и мысленно умоляя принцессу о прощении. Пойми и прости. Ульрих должен понести кару.

– Что?! – прогремел король.

Я глубоко вдохнула. Если сейчас все сделать правильно, можно и добиться обвинения Ульриха, и уберечь при этом Даниэля.

– Князь об этом прознал. И убил их обоих, но вам принес лишь ее тело.

Хильдегарда рядом со мной ощутимо подобралась, встревоженная тем, что я отхожу от поведанного ей.

Король повернулся от супруги ко мне. Я отвела взгляд. Когда он наконец заговорил, голос у него был сдержанным, сдавленным и глухим от гнева.

– Почему ты не упомянула об этом сразу?

– Ваше императорское и королевское величество. – Я склонила голову. – Простите меня. Я не подумала, что это имеет отношение к делу.

– Почему ты назвалась Ульриху Кюренбергерской?

– Я побоялась сказать свое настоящее имя. Я знала, что он убийца.

Король пристально посмотрел на меня.

– Две недели назад к нам пришел некий Кюренбергер и сообщил, что князь Ульрих прислал к его дому воинов. Сказал, что те искали Хаэльвайс Кюренбергерскую, которая, по их словам, шпионила для Церингена и была причастна к убийству моей дочери. Он заявил, что ты совсем не такая. Что он желает очистить твое имя.

У меня замерло сердце. Не потому ли у Маттеуса в доме царил беспорядок?

Нет, подумала я. Нет-нет-нет…

– Где он? Что случилось? Вы взяли его под стражу? – спросила я дрожащим голосом.

– Зачем тебе это, если ты не из Кюренбергеров?

Я закрыла глаза, пытаясь проглотить чувство вины. Все мои мысли устремлялись только к Маттеусу. Пришлось сосредотачиваться на словах короля. Он спросил, почему это меня волнует. Я решила сказать правду.

– Мне очень жаль, что моя ложь могла причинить вред другим.

– Тебе следовало явиться раньше. Я уже подписал указ о казни Церингена. Если он невиновен…

– Прошу прощения, ваше величество, – проговорила я с низким поклоном, чувствуя внезапный укол стыда перед человеком, подарившим Маттеусу молельные четки. – Я допустила ошибку, придя только теперь.

Повисло долгое молчание.

Король вздохнул.

– Привести ко мне Ульриха!

Пока несколько воинов спешили к выходу, Хильдегарда откашлялась.

– Ваше императорское и королевское величество, я уповаю на то, что моя дочь оказалась полезной. Как вам хорошо известно, есть еще один предмет, который я хотела бы с вами обсудить. Могу ли я теперь обратить ваше внимание к нему?

Король моргнул, как будто забыл, что она здесь.

– Нам сейчас не до ваших проповедей, святая госпожа. Прежде всего должен быть решен вопрос с тем, кто убил мою дочь. Стража!

Люди по обе стороны помоста выступили вперед, ожидая приказа.

– Закройте ее в западных покоях.

Сердце у меня поникло. Меня станут держать взаперти? В отчаянии я повернулась к Беатрис.

– Моя королева, – прошептала горячо, пытаясь привлечь к себе внимание.

Она встретилась со мной взглядом, сверкнув золотистым сиянием глаз.

Мне пришлось соображать быстро, чтобы сказать именно то, что могло возбудить ее любопытство, не раскрывая мою ересь никому другому. Нужно было завладеть ее интересом. Мысли у меня заметались. Рассказы о ее воспитании, о чародейке, которая ее растила. Возможно, Хильдегарда их не знала. Дворяне как будто не внимали такого рода молве.

Я улыбнулась королеве, пытаясь выглядеть угодливо, чтобы никто не понял, к чему я клоню. Присела в поклоне.

– Для меня большая честь увидеть вас. Моя матушка очень хорошо отзывалась о вашей бабушке.

Беатрис моргнула и слегка приподняла брови, настолько неприметно, что я сама усомнилась в увиденном.

Хильдегарда озадаченно глянула на меня, но только покачала головой, похоже, не придав значения тому, что сочла невинной лестью. Потом повернулась к королю.

– Я бы подождала вместе с дочерью, ваше величество, если это позволительно.

– Позволительно, – промолвил тот. Затем обратился к стражникам: – Следите, чтобы они не вели разговоров наедине.

Глава 29

Двое людей короля заперли нас в западных покоях – темном и гулком месте с каменным полом и без единого окна. Когда гвардейцы зажгли факелы вдоль стен, посередине комнаты обнаружился до смешного богато украшенный стол. Сделанный из дерева, он весь был покрыт витиеватой резьбой, окружавшей королевский герб. Вдоль стен стояли скамьи. В соседние комнаты, наверняка не менее роскошные, вели три двери. Я опустилась на одно из сидений, утопая в море страха и вины за то, что подвергла Маттеуса опасности.

Хильдегарда села напротив с разочарованным лицом. А потом повернулась ко мне, и выражение его стало суровым. На долю секунды я испугалась, что она собирается спросить о моем обращении к Беатрис, но матушка хотела обсудить другое.

– Почему ты не предупредила меня, что назвала Ульриху чужое имя? Мы могли бы подготовиться.

Я моргнула, глядя на нее. Эта ошибка сейчас была последней из моих забот. Я пожала плечами, раздраженная тем, что потеря рычагов давления как будто тревожила ее более всего прочего. Для человека, утверждавшего, что служить важно лишь дому Господню, она казалась чрезмерно обеспокоенной одобрением короля. Но теперь я, как никогда прежде, нуждалась в ее защите, а потому не могла позволить себе выдавать досаду.

– Совсем вылетело из головы. Простите.

– А история с мужем-простолюдином Фредерики. – Голос у настоятельницы дрогнул от разочарования. – И это правда?

Посмотрев ей в глаза, я поняла, насколько опасно было в таком признаваться. Праведной женщине полагалось быть искренней. Я собралась с духом и кивнула.

Взгляд у нее стал умоляющим и растерянным.

– Почему ты мне не сказала?

Я снова моргнула. Там, где Кунегунда бы окутала себя молчанием и холодом, настоятельница выказала сострадание и стремление понять. В груди у меня заворочался стыд. Это еще ничего. Если бы она только знала обо всей моей лжи. Я глубоко вздохнула, решив, что сейчас лучше всего признаться честно. С такого рода обманом могла примириться даже праведница.

– Муж действительно был, – прошептала я. – Но он до сих пор жив. Я пытаюсь его уберечь.

– Ох, – сказала Хильдегарда, распахнув глаза. А через миг кивнула, оставив этот предмет, и я поняла, что прощена.

Вскоре после этого, ранним вечером, я удалилась в одну из спален, опасаясь от усталости и переживаний совершить новую ошибку, от которой подозрительность Хильдегарды только окрепнет. Раздеваясь, я размышляла о беседе с королем и тревожилась о том, насколько плохо она прошла. Сколько времени мы здесь проведем? Где сейчас Маттеус? С ним все в порядке? Смогло ли мое заявление заинтересовать королеву?

Лежа в постели, я помолилась Матери и попросила указать мне путь, но ко мне не сошли ни голос, ни видение. Я потерла изгибы фигурки, отчаянно пытаясь понять, почему она замолчала именно теперь, когда я больше всего в ней нуждалась. Никаких благословений на этих землях как будто бы не было. Я заснула, отчаянно волнуясь о безопасности Маттеуса и чувствуя себя безнадежно потерянной. Со дня смерти Рики я следовала советам Матери, насколько могла. Что за ошибка привела меня в ловушку, в эти запертые покои? Почему прием у короля пошел решительно не так?

Нас держали под замком долгими днями. Каждое утро стражники приносили еду, и я спрашивала, удалось ли найти Ульриха, но ответ всегда был отрицательным. За завтраком Хильдегарда радостно говорила о моем предстоящем обете, как будто ничуть не сомневаясь в том, что я вернусь в аббатство вместе с ней. Я пыталась изображать нетерпение, но из-за стремительно падавшего настроения мне постепенно становилось все труднее продолжать этот спектакль.

Большую часть времени Хильдегарда и Вольмар проводили за большим столом, и монах вел записи в травнике, над которым работала настоятельница и который, по их словам, был сборником всех потаенных свойств каждого Божьего творения. После того как стража приносила ужин, Хильдегарда на целые вечера удалялась в свою спальню для размышлений. Из-под двери доносились ее тихие молитвы.

Дни сменялись неделями, королева так и не появлялась, и я перестала надеяться на то, что смогла захватить ее внимание. Опустошенная, я больше не находила в себе силы изображать рвение к праведной жизни. Когда Хильдегарда заводила речь о церковных санах, я только вежливо кивала. У матушки и Вольмара заметно истекало терпение. Однажды утром, на третьей неделе нашего заключения, когда они полагали меня еще спящей, я подслушала их разговор в соседней комнате. Хильдегарда высказывала монаху сомнения в моей приверженности грядущим обетам. И спрашивала, замечает ли тот, что мой интерес угас. Когда Вольмар не высказал уверенности, она выразила обеспокоенность тем, что Ульриха никак не задержат. И сказала, что он наверняка скрылся, так что нам стоило бы покинуть это место. Во время завтрака матушка неприкрыто изучала меня пристальным взором бледно-золотистых глаз, словно рассчитывая благодаря одному лишь наблюдению разгадать мою истинную природу. Если она уедет без меня, подумалось мне, не отправит ли меня король в какую-нибудь тюрьму похуже? Возможно, лишь ее присутствие уберегло меня от настоящей темницы?

Остаток дня я провела в попытках возобновить представление и выказать приверженность праведной жизни. Старалась помогать Хильдегарде и Вольмару. И даже посидела с ними, пока они трудились над травником, задавая вопросы и стараясь создать видимость интереса.

После вечерней смены караула я сидела на скамье и слушала, как настоятельница диктует монаху свойства розового кварца, как вдруг снаружи раздались шаги.

В замке щелкнул ключ.

В комнату стремительно вошла королева. Ее золотые косы оплетали голову подобно короне. Когда она повернулась к гвардейцам, сердце у меня зачастило. Наконец-то, спустя целую вечность.

– Идите, – бросила она, жестом прогоняя стражей. – Поиграйте в кости в зале.

Те быстро удалились, несомненно, охотно оставляя скучный пост.

– Прости меня, Хаэльвайс, – сказала королева, взглянув на меня гордыми, царственными золотыми глазами. – Я хотела прийти раньше, но пришлось подождать, пока оба стражника будут из моих людей. Кто ты на самом деле?

Сердце исполнилось облегчением. Я вознесла короткую благодарственную молитву.

– Меня зовут Хаэльвайс из Готель, ваше императорское и королевское величество. Я дочь Хедды-повитухи и рыбака, имени которого не хочу называть.

– Она послушница в моем аббатстве, – добавила Хильдегарда.

Королева вгляделась мне в лицо, нахмурив брови.

– Но ты одна из нас…

Вольмар подозрительно прищурился.

– Из кого?

Беатрис не обратила на него внимания, повернувшись ко мне и Хильдегарде.

– Вы едите альраун. Обе. Я вижу это по вашим глазам.

– Мы принимаем настойку из освященного корня, – поправила Хильдегарда, взглянув на монаха.

– Я задал вам вопрос, – напомнил тот. – Попрошу вас ответить.

Беатрис испустила звонкий смех, раскатившийся громче, когда она повернулась к нему с сухой улыбкой.

– Попрошу вас не забывать, что вы находитесь в императорском замке. Я королева и императрица. Я могу отдать вас под стражу ради собственного удовольствия.

Лицо у Вольмара побагровело, а на висках забились вены.

Беатрис мило улыбнулась, как будто довольная его унижением. Затем повернулась ко мне.

– Хаэльвайс, неведение – сущая пытка. Одна ты из нас или нет?

Я глубоко вздохнула. Это была она. Возможность. Но попроситься в круг значило отказаться от своего спектакля. И отвергни меня королева, я бы осталась ни с чем.

– Хаэльвайс? – обеспокоенно спросила Хильдегарда. – Почему ты колеблешься? О чем вы говорите?

Я закрыла глаза, внезапно ощутив давление в висках.

– Я не одна из вас, – сказала, подняв взгляд и посмотрев прямо на королеву. Мой голос эхом заметался над полом. – Но хочу ею стать.

В зале надолго воцарилась тишина.

Потом королева радостно рассмеялась с полными восторга глазами.

– Mervoillos! Как ты о нас узнала?

– От Фредерики и Урсильды.

– Хаэльвайс? – снова растерянно спросила Хильдегарда. – Что ты имеешь в виду?

Я тяжело вздохнула и полезла в кошель за фигуркой, хотя боялась, что это оттолкнет ее раз и навсегда. Но другого выхода я не видела, и если так можно было завоевать доверие королевы, не имело значение, что подумает настоятельница.

– Ее отдала мне матушка, – сказала я, раскрывая ладонь.

– Что это такое? – посмотрела Хильдегарда на фигурку.

Брат Вольмар схватил ее и подозрительно оглядел.

– Языческая мерзость вроде той, что мы разбили у святилища!

Он показал ей амулет поближе. Пока Хильдегарда осознавала, что монах держит в руках, я наблюдала за ее лицом. На мгновение мне показалось, что на нем промелькнуло очень неоднозначное сожаление. Затем оно обратилось маской.

– Надо уничтожить это немедленно, – деловито заявил Вольмар, ставя фигурку на стол и оглядываясь в поисках, как я предположила, подходящего орудия.

Глаза у королевы распахнулись, как только она увидела то, что монах вознамерился разбить.

– Вы определенно не станете этого делать, – сообщила она и повернулась ко мне. – Я так и думала, что ты одна из нас, – засмеялась звонким, будто колокольчик, смехом.

– Хильдегарда, – объявил вдруг Вольмар, закипая. – Ваша новая послушница никуда не годится. Она еретичка.

Беатрис резко улыбнулась.

– Вы понятия не имеете, что она такое. Вы полагаете, что знаете, но все ваши знания – лишь представления о ней вашей Церкви.

Монах в негодовании выпрямился.

– Помыслы Господа нашего суть единственная истина. – Он указал на королеву, Хильдегарду и меня. – И все мы, и почва под нашими ногами, и эти сады, и вся земля. Даже демон, обитающий в этой вещице, – он указал на фигурку, – был создан Богом для испытания верующих. Если вы отрицаете это, значит, вас ждет местечко в аду.

Хильдегарда добавила что-то на языке церковников с суровым выражением лица. Королева фыркнула.

– Qui beffe!

Прежде чем мне смогли помешать, я забрала фигурку обратно. Хильдегарда повернулась ко мне, плотно сжав губы. Сказала:

– Прислушайся к словам брата Вольмара, Хаэльвайс. В них есть правда.

На мгновение она скользнула взглядом по моим глазам, а затем опустила трепещущие веки. Поведение Вольмара полностью изменилось, когда он посмотрел на Хильдегарду с перепуганным лицом. Через долю мгновения та издала тихий стон и чуть не рухнула на землю. Он неуклюже подхватил ее, рыская взглядом по сторонам в поисках опоры. Хотя Хильдегарда и была худой, Вольмару недоставало сил, чтобы долго удерживать ее на ногах. Через мгновение настоятельница пришла в себя и выпрямилась у него в руках. Прикрыла глаза от света факела. Щурясь, посмотрела на меня и хрипло заговорила:

– Живой Свет повелевает мне принять тебя. – Она взглянула на Вольмара, потом на фигурку у меня в руке. – Покайся, и ты сможешь вернуться со мной в аббатство. Разбей это бесовское порождение, исповедуйся, и Господь твой Бог смилуется.

Королева посмотрела на меня, приподняв бровь; светло-золотистые волоски, выбившиеся из кос, светились вокруг ее лица.

Хильдегарда ждала моих действий. Мне стало ясно, что она пытается спасти меня от клейма еретички, но разбивать фигурку было немыслимо. Я только крепче сжала ее в пальцах.

– Матушка. Я не могу. Она досталась мне от покойной матери.

Хильдегарда взглянула на Вольмара, очевидно негодующего. Покачала головой.

– Другого выхода нет, Хаэльвайс. Это твое испытание.

Я оцепенела, обозлившись на такие слова.

– Это не испытание, матушка. Голос, что со мной говорит, никакой не демон. Вам не хуже моего известно, что есть и другие боги, помимо вашего… – Тут Вольмар ахнул. – …Как помимо света есть тьма.

Хильдегарда открыла рот, будто мои слова тараном врезались ей прямо в горло. Скользнула взглядом от Вольмара к углам комнаты, тонувшим в тенях.

Все тело у меня покрылось мурашками. Воздух зазвенел. Раздавшийся голос был не шепотом, а яростным гулом, похожим на жужжание тысячи пчел. Бог есть богиня.

Королева упала на колени с широко раскрытыми глазами. Она тоже все услышала.

По выражению лица Хильдегард я поняла, что и она что-то уловила или, по меньшей мере, ощутила некие перемены погоды в ином мире.

– Сестра? – спросил Вольмар у настоятельницы. – Что я пропустил?

Беатрис подняла голову и покачала головой.

– Une mervoille, монах. Твой демон заговорил.

Брат Вольмар побледнел и осенил себя крестом.

Хильдегарда резко взглянула на королеву ядовитым взором. Затем крепко сжала губы и глубоко вдохнула. Мне никогда не забыть, как она тогда посмотрела на меня холодными глазами. Ей было ясно, что я солгала, и было от этого больно.

– Тебе больше нельзя возвращаться с нами, – сказала она тяжелым голосом. – Ты показала себя еретичкой.

Брат Вольмар бросился к двери.

Хильдегарда немного задержалась, наклонилась ко мне и тихо, чтобы остаться неуслышанной монахом, но настойчиво прошептала:

– Ты совершаешь ошибку.

Я не сразу нашлась с ответом. Меня настигло чувство вины. Наконец мне удалось выдавить единственное слово:

– Простите.

Она оглянулась через плечо, чтобы убедиться, что Вольмар не смотрит, затем схватила и стиснула мою ладонь. Лицо у нее было потрясенным и скорбным. Пока настоятельница удалялась, я ощущала, как накатывает глубокая печаль и тает трепетавшая в воздухе вероятность.

На глазах у меня выступили слезы. Ее разочарование словно повисло на шее камнем.

Дверь закрылась. Я выпрямилась, пытаясь справиться с чувствами. Мне нужно было сосредоточиться на разговоре с королевой.

Беатрис смотрела на меня с благоговением. В глазах у нее тоже стояли слезы.

– Это было прекрасно.

Я разжала руку и посмотрела на фигурку, на ее грудь и крылья.

– Кто она такая на самом деле? Порой она дарит утешение. А в иной миг устрашает. Я не понимаю.

Беатрис рассмеялась.

– Некоторые зовут ее богиней смерти или мщения. Другие связывают ее с любовью. В старинных легендах она – жена Отца Солнца. Луна, преследующая его на небосклоне. Правда в том, что она все это вместе взятое. Ее неверно воспринимают. Церковь позволяет проявляться лишь части ее граней – в Богородице или в Святом Духе, – хотя Отцу можно быть самим собой и оставаться единым целым из любви, мести и гнева.

Ее слова повисли в воздухе. Я почувствовала озноб, вспомнив просьбу Матери в святилище. Собери меня воедино. Теперь это приобрело смысл. Я взглянула на королеву, исполненная трепета и решимости.

– Я хочу дать обет.

Королева подняла брови.

– Твоя бабушка – та, с которой вы, по твоим словам, были в лесу, – это Кунегунда? Готель в твоем имени обозначает ее башню?

– Да. – Я осторожно посмотрела на нее, пытаясь решить, стоит ли говорить больше. Мне нужно было завоевать ее доверие. – Я обучалась там этой зимой.

– Так и думала. Значит, ты повитуха? И знаешь искусство исцеления?

– Да.

Она кивнула, что-то решая. Потом прочистила горло.

– Мне следует извиниться за решение моего супруга так бесцеремонно тебя запереть. Его здравомыслие, как бы сказать, ослабло со смертью Фредерики. И норов взял над ним верх.

– Он уже отыскал Ульриха?

Беатрис сердито мотнула головой.

– Когда королевская гвардия пришла в его замок, Альбрехт сказал им, что сын охотится. Его ищут в лесу, но у него есть волчья шкура.

Меня переполнил гнев.

– Смерть Рики не может остаться безнаказанной.

Беатрис кивнула со сдержанным выражением лица:

– Я сделаю все возможное, чтобы добиться справедливости, клянусь, но у моих возможностей есть предел.

Я покачала головой. Могло ли статься, что весь долгий путь сюда и этот прием у Фредерика окажутся напрасными? Что-то в осторожном выражении королевы заставило меня заподозрить, что за ее словами таится особый смысл. Что она собиралась предпринять ради наказания князя? Было ли частью деятельности круга исправление подобных ошибок?

– Госпожа… мм… ваше величество. Как мне стоит к вам обращаться?

– Беатрис.

– Беатрис. – Я посмотрела ей в глаза, чувствуя, как стучит в горле сердце. – Допустите меня в круг. Умоляю. У меня сильный дар и достает боевого духу. Мне бы хотелось помогать бороться с несправедливостью и восстанавливать права Матери на земле.

Она взглянула на меня с посерьезневшим лицом.

– Полагаю, кое в чем ты сможешь помочь. Нам следует найти более уединенное место.

Королева взяла меня за руку и потянула прочь из комнаты. Когда мы проходили мимо гвардейцев, те поклонились.

Беатрис провела меня через каменный двор, сиявший в ярком свете растущей луны. Оттуда мы прошли в северное крыло замка, где у запертой двери стоял еще один стражник. Королева вытащила кольцо с ключами, и тот кивнул. За дверью оказался богато украшенный коридор со множеством дверей. В последней комнате тяжелые шторы на окне были раздвинуты, чтобы свет проникал сквозь закрытые ставни. В глубине виднелась кровать с четырьмя столбами и бледно-голубым пологом. На столе в середине помещения стояла большая белая чаша, усеянная такими же золотыми знаками, какие покрывали ручные зеркальца и купальню для птиц. Королева проводила меня к столу, закрыла за нами дверь и заперла ее на замок.

– Обет – это клятва на крови, – сказала она приглушенно. – Ты должна принести жертву, доказать свою верность. И заречься раскрывать тайны. Согласна?

Ее слова повисли в воздухе. Меня охватили незамутненное облегчение и уверенность, пробиравшая до самых костей. Мне предлагалась возможность искупить свою вину и доказать, что матушкина жертва не напрасна. Моим первым порывом было за эту возможность уцепиться. Но тут подняла голову тревога. Этот путь от меня прежде ускользал. Не воспаряй надеждами, прошелестел тихий голос внутри меня. Само собой, ты потерпишь здесь неудачу, как и во всем остальном.

Я смяла и отбросила эту мысль, на сей раз отказываясь поддаваться своим мрачным ожиданиям.

– О чем бы вы ни попросили, я все сделаю.

Беатрис посмотрела мне в глаза.

– Ты уверена?

– Как ни в чем и никогда прежде.

Она долго молчала, приковав ко мне оценивающий взор.

– Очень хорошо, – сказала наконец. – Для начала запомни, что твоя фигурка очень могущественна. Если ее потереть, она привлечет в этот мир силу иного. И с ее помощью можно наращивать чувствительность твоего дара.

Я кивнула, вновь ощущая на глазах слезы.

– Вы знаете, как мне с ее помощью вызвать матушку? Однажды у меня получилось, ну или так мне кажется.

– Не знаю, – призналась королева с извиняющимися нотками в голосе. – Но кто-то из круга точно должен. – Она указала на чашу. – Ты видела такие прежде?

– Один раз, у Кунегунды. Знаки – это старый язык?

– Да, – ответила Беатрис. – Руны. Были времена, когда на них читали. Хотелось бы мне, чтобы мы помнили больше, чем ныне. В подобных словах кроется сила.

Она махнула рукой, указывая мне закрыть шторы. Как только в комнате стало темно, королева зажгла на столе белую свечу. Потом взяла с комода кувшин, налила в чашу воды. И жестом подозвала меня поближе. Когда я подошла, губы у нее зашевелились, складывая странное заклинание. Повторявшиеся слова звучали чарующе и лились с напевным ритмом, похожим на бормотание Кунегунды.

– Рудос, рудос. Урсильда осми и дейко мэ.

Пока она говорила, в воздухе проснулось напряжение, вода ощутимо задрожала. Пошла кругами, зарябила всплывающими пузырями. На мгновение над чашей замерцал туман и закружились яркие цвета. Когда изображение в воде стало четким, я ахнула. Княжна Урсильда, уже на последних сроках беременности, лежала на роскошной кровати, обложенная подушками. Волосы у нее были в полном беспорядке. Пока мы наблюдали, служанка подала ей тарелку. Урсильда застонала, отталкивая ее руку и баюкая живот. Королева указала на нее, поднеся палец настолько близко к воде, что образ Урсильды заколебался.

– Княжна со дня на день должна родить. Я только сегодня узнала, что эта женщина, – теперь Беатрис показала на служанку, стоявшую возле кровати, – новая повитуха Урсильды, тайно посланная к ней неделю назад моим мужем.

Я подняла брови, обеспокоенная ее зловещим голосом, и поглядела на безобидного вида светловолосую девицу. На принесенной тарелке лежала куча смятых листьев.

– Она отравила Урсильду и ее дитя.

Я с ужасом уставилась на листья.

– Как? Почему?

– Фредерик утратил всякий рассудок. Он безутешен. И потому велел повитухе, – королева снова указала на служанку в чаше, – убить княжну и ребенка, чтобы добраться до Ульриха. – Голос у нее дрогнул. – Я пошла на стычку с ним этим утром, как только узнала. Пыталась объяснить, что Урсильда не имеет никакого отношения к убийству, но Фредерик сошел с ума от горя.

Я неверяще посмотрела на нее. Урсильда была так добра ко мне той ночью в большом доме в поселении. Сердце у меня сжалось от сочувствия. Я могла понять ярость родителя, пережившего гибель дочери, но убийство невинной женщины и ребенка в качестве мести ее брату выдавало степень жестокости, казавшуюся непостижимой. Я встряхнула головой, пытаясь прояснить мысли. Кое-что оставалось мне непонятным.

– Если вы можете вызывать эти образы, то почему не стали искать Фредерику?

– Я искала, – сказала королева. – Но видела только, что она живет в каком-то поселении на горе. И страшилась того, что может ей угрожать, если Фредерик узнает, с кем именно.

Беатрис посмотрела мне в глаза, и я поняла, что крылось за этими словами. Она ему не сказала.

Изображение в чаше поблекло, и осталась только вода, колыхавшаяся поверх рун.

– Урсильда мне как сестра. Мы выросли вместе. Я не в силах предостеречь ее с помощью водяного шпигеля, пока она не наложит чары на собственный. Мне нужно, чтобы кто-то отправился к ней. Я бы хотела пойти сама, но Фредерик заметит мое отсутствие и пошлет за мной людей. Твое прибытие к нам – великое благо. Как повитуха, ты сможешь принять роды и исцелить Урсильду, после того как избавишься от наемницы короля.

Избавишься, мысленно повторила я, глубоко вздохнув. Это звучало опасно. Зато объясняло, почему моя беседа с королем завершилась так неудачно. Я должна была оказаться здесь, когда Беатрис узнает об угрозе.

– Тебе знакомы основные противоядия?

Я кивнула.

– Урсильде они понадобятся.

Я подумала обо всем услышанном. Ее муж, очевидно, был из тех людей, кому не стоило бы переходить дорогу.

– Разве король не ожидает, что я буду в замке?

– Ожидает, – вздохнула Беатрис. – Но он может не посылать за вами неделями. А к тому времени ты давно скроешься.

Я кивнула, обдумывая ее замысел. Мне хотелось вступить в круг – воплотить в жизнь возможность, дремавшую глубоко внутри меня, – но ее супруг представлялся мне одним из опаснейших людей на земле.

– Как император вообще мог обручить дочь с кем-то вроде Ульриха?

Лицо у королевы потемнело.

– Я пыталась отговорить его, поверь. Но Фредерик считает, что волчья шкура – это женская болтовня. Ульрих может быть обманчиво обаятельным.

Из груди у меня вырвался смех, звонкий и мрачный.

Беатрис озадаченно посмотрела на меня.

Я взяла себя в руки.

– Обаятельный – не то слово, которое подобрала бы я. Когда мы встретились, он попытался лишить меня добродетели. – На этот раз мне не составило труда это произнести. Голос прозвучал твердо. Прошедшие недели превратили мои воспоминания о той ночи в прозрачный сгусток ярости. – Полагаю, можно сказать, что он был напорист. Мне едва удалось спастись.

Лицо у Беатрис скривилось. На глаза навернулись слезы.

– Ну почему все мужчины такие… – У нее перехватило дыхание. Она не договорила. Я посмотрела прямо на нее и почувствовала ее отчаяние. – Мне очень жаль, Хаэльвайс. Для них это все – игра. Мы словно пешки на шахматной доске, которые они двигают по своей прихоти.

Меня окатило волной сопереживания. Урсильде, Рике и всем женщинам, вовлеченным в эту игру. Их выставляли в ложном свете в сплетнях и байках, что рассказывались у костра. Они не были повинны в том, какие мужчины просили их руки, какие земли принадлежали их семьям и какие дома вызывали неприязнь у их отцов и супругов. Никто из нас не заслуживал такого обращения. Всем нам грозила опасность оказаться отвергнутыми, как Мать была отвергнута Церковью.

– Если я предупрежу Урсильду, то смогу вступить в круг?

Беатрис кивнула.

– Это будет твоим испытанием.

У меня закружилась голова. Кровь застучала в висках. Я попыталась сообразить, о чем еще нужно спросить, прежде чем вымолвить согласие. А потом осознание ударило меня с такой силой, что я возненавидела себя за то, что не заговорила об этом сразу.

– Вы не знаете, задержал ли король человека, который пытался обелить мое имя?

Она медленно кивнула.

– Фредерик запер его в башне.

– Маттеус… – Голос у меня задрожал. – Он ранен?

Королева помолчала.

– Не был, когда прибыл сюда. Откуда тебе известно его имя?

– Мы вместе выросли. – Сердце забилось у меня в горле. Он пришел сюда ради сохранения моей чести. Он оставил дом, чтобы не позволить осквернить мое имя. – Я помогу Урсильде, только если вы его освободите.

Она снова медленно кивнула, удивленная тем, что я выдвигаю условия. Всего минуту назад я отчаянно соглашалась на все. Откровенно говоря, меня саму это поразило.

– Такое в моих силах.

Я кивнула.

– Тогда я все сделаю.

– Тебе нужно будет пробраться в замок. Стража, разумеется, впускает и выпускает только королевскую семью. Но я дам тебе плащ, который позволит пройти незамеченной. Тарнкаппен.

Сердце у меня исполнилось трепетом.

– Тарнкаппен. Они существуют?

– Всего четыре, но в бытии императрицы есть свои преимущества. Все они у меня. – Беатрис снова рассмеялась своим звенящим смехом. – Если такой надеть, он перенесет твое тело в иной мир. Ты обратишься туманом. Это пригодится и в лесу. Если Ульрих там охотится, лучше тебе с ним не сталкиваться.

От этой мысли я похолодела. Королева была права.

– Кунегунда говорила, что волчья шкура сильнее всего в полнолуние, а оно уже скоро. Тогда и сам Ульрих обретет особую силу?

– К несчастью. А тарнкаппены будут слабее обыкновенного. – Беатрис надолго погрузилась в раздумья. – Я могу дать тебе ручное зеркало, через которое можно присматривать за Урсильдой, пока ты до нее не доберешься. Оно работает так же, как эта чаша.

– Зеркало? – Я порылась в сумке в поисках того, которое забрала из сундука матери. – Такое?

Когда королева заметила расколотое стекло, на лице у нее промелькнуло беспокойство.

– Где ты его взяла?

– Это матушкино.

– Что с ним случилось?

Я уже думала об этом. Вскоре после того, как Кунегунда вылечила мать, отец мне сказал, что бабушка умерла. Собрать картину воедино было нетрудно.

– Его разбил мой отец.

В глазах у нее вспыхнули грусть и понимание.

– Хочешь, я восстановлю его в целости?

– Да, – сказала я, и сердце у меня переполнилось неожиданной благодарностью. – Пожалуйста.

– Полагаю, ты знаешь старый язык?

Я помотала головой.

– От силы несколько слов.

– Но Мать может с тобой говорить, так что я тебя научу. Это большая удача. Немногим достается такой дар.

Глава 30

Беатрис подошла к богато украшенному сундуку у западной стены и достала книгу с замком, похожую на ту, в которую Кунегунда заносила все известные ей заклинания. На обложке был изображен позолоченный круглый герб, обрамленный узором из птиц и ползущих змей. Королева открыла том и перелистала его до страницы, на которой было заклинание для починки сломанных вещей. Вытянув руки над разбитым зеркалом, зачитала руны.

– Вер зи вер, – зазвучали ритмичные слова, – бедэрбхен.

Воздух загудел. Немного погодя из стекла проступили свет и туман. Зеркало замерцало, и осколки обратились жидкостью. Я с изумлением увидела, как поверхность стала целой.

– Спасибо, – выдохнула, вертя вновь безупречное зеркальце в руках. Невозможно было догадаться, что оно и вовсе разбивалось.

– Нам нужно поспешить, – сказала королева. – Уже давно стемнело. Король станет ждать моего появления.

Она принялась обучать меня пользоваться зеркалом. Я быстро освоилась с заклинанием, как и тогда, когда Кунегунда учила меня читать. Стоило Беатрис произнести очередную руну, мне сразу становилось понятно, как именно та должна ощущаться у меня во рту. Рудос, рудос, начиналось пение. А в конце шло осми унд дейко мэ. Слово же в середине менялось, обозначая человека или место, которое хотелось увидеть в зеркальной поверхности. Чары можно было накладывать на чашу, зеркало или миску с водой, лишь бы на отражающей поверхности присутствовали руны.

Первое, что я попросила показать, – это матушкин сад. Стекло пошло рябью, слившейся в беспорядочные зеленые дебри. Альраун совсем одичал: старые растения на могиле матери стали огромными; новые укоренились, вытянулись и широко раскинули листья, отбрасывая тени. Я долго взирала на них, думая о женщине, что позволила им появиться на свет, и исполняясь благодарности за жизнь, которую она мне подарила ценой собственной. Ее любовь ко мне разрослась, как эти кусты, задушив в ней все остальное, даже тягу к существованию. Матушкина любовь ко мне дала плоды, и я их поглотила, подумалось мне; я сдавленно всхлипнула.

Наблюдая за моим лицом, Беатрис терпеливо ждала, пока я не подняла глаза и образ в зеркале не пропал. Тогда она напомнила, что нам нужно торопиться. Важно было добраться до Урсильды как можно скорее.

– У тебя есть чем себя защитить? – спросила королева. – В таком деле тебя будут поджидать опасности.

Я кивнула.

– Нож в башмаке.

Беатрис усмехнулась.

– Достану тебе что-нибудь получше.

Она отозвала в сторону стражника у двери – пожилого мужчину с седыми волосами и тусклыми глазами – и что-то с ним обсудила. Через мгновение тот кивнул и с деловитым видом ушел.

– Отведите меня к Маттеусу, – попросила я.

Мы с королевой отправились в другую часть замка за огромной каменной дверью. Там не было ни одного окна, что пропускало бы свет снаружи. Помещение озарял единственный факел, висевший на стене. Под гулкое эхо наших шагов Беатрис его забрала и повела меня вверх по узкой лестнице, минуя тесные камеры с железными решетками. Просветы между прутьев оставались настолько узкими, что сквозь них почти ничего не было видно. Заглянув в одну из камер, я поняла, что в это место король отправлял тех, кого хотел забыть. Поежившись от накатившего холодка, я снова зашагала вверх следом за королевой. Крысы с верещанием разбегались по углам, едва завидев на ступенях отсветы пламени.

Камеры тянулись вдоль всей лестницы, такие крохотные, что едва ли могли называться комнатами. По размерам они напоминали скорее чулан в моей хижине, но были вдвое ниже, как будто их строили для пленников ростом с ребенка. Большинство пустовало, но в некоторых попадались люди. Примерно на полпути к вершине башни Беатрис остановилась возле очередной двери и подняла факел, чтобы нам было видно нутро камеры. Там на полу растянулся человек, замотанный в перепачканный плащ. Когда королева склонилась к нему, огонь осветил грязь и пыль на его пальцах, обхвативших чашку. Он протягивал руку к решетке, как будто просил попить, когда в последний раз просыпался.

– Маттеус? – позвала я.

Тот вздрогнул и поднял взгляд. Заморгал. Беатрис отперла его камеру.

Пока он выбирался наружу, меня охватило кошмарное чувство вины за то, что его отправили в заточение из-за меня. С ноющим сердцем я всмотрелась ему в лицо, ища человека, которого любила, под сажей и грязью. При виде меня Маттеус широко раскрыл глаза. Обхватил меня за плечи, прижал мою голову к своей груди и поцеловал в спутанные волосы на макушке, выдохнув мое имя:

– Хаэльвайс.

Он пахнул потом, кровью и пылью; и был еще один запах, от которого у меня на глазах выступили слезы, соленый аромат, принадлежавший ему одному. Я вцепилась в Маттеуса, почти всерьез страшась, что он исчезнет, стоит мне разжать пальцы. Плечи у него стали еще шире за те шесть месяцев, что мы были в разлуке. И в росте он тоже заметно прибавил, как это часто бывает с мужчинами восемнадцати-девятнадцати лет. Когда Маттеус приподнял мое лицо, чтобы заглянуть в него, во взоре у него блеснули слезы.

– Я думала, что больше никогда тебя не увижу, – прошептала я.

– Твои глаза. Они золотые, точно как тогда, когда я видел тебя в последний раз. А я грешил на луну.

Я кивнула.

– Это из-за снадобья, которое я принимаю от припадков. Оно влияет и на цвет глаз.

Маттеус приподнял брови.

Беатрис созерцала то, как он смотрел на меня, с довольным лицом. Потом она прочистила горло и тихо проговорила:

– Хаэльвайс. Времени очень мало. Вы сможете поговорить в карете.

Маттеус растерянно взглянул на нее:

– Меня освобождают?

Королева кивнула:

– Объясни ему. Я скоро приду.

Когда она повернулась и ушла вниз по лестнице, я взяла его за руки.

– Ульрих убил Фредерику. Король пытается отомстить за ее смерть. Он послал убийцу, которая притворяется повитухой княжны Урсильды. Сегодня вечером я отбываю туда, чтобы ей помешать.

Маттеус моргнул, как будто не мог связать мои слова со своим представлением обо мне.

– И ты добилась моего освобождения?

Я кивнула:

– Поедешь со мной?

Он посмотрел мне прямо в глаза.

– Я бы отправился за тобой куда угодно.

Беатрис вернулась и протянула ему принесенную сумку.

– Вещи, которые у тебя забрали.

Маттеус взял их, и мы следом за королевой пошли вниз. Торопливо шагая с ним рука об руку, я исполнилась злобным ликованием. Мне бы следовало тревожиться о его благополучии – он был в темнице, но моим единственным чувством был себялюбивый восторг от того, что я снова с ним.

Когда мы покинули башню, над замком висела влажная дымка, сверкавшая в свете растущей луны. Благословение, подумалось мне; доброе предзнаменование. В туманном дворе стояла ярко-синяя карета с кучером с черном плаще – та самая, в которой Беатрис приезжала в мой родной город. Поводья держал старик, что недавно разговаривал с ней у двери. Вблизи я разглядела золоченые украшения на карете и колесах и бледно-голубые розы, нарисованные на пологе.

В передок запрягли Небель и еще трех лошадей, покрытых черно-золотыми попонами. У меня дух захватило от вида рослой белой кобылы, переступавшей с ноги на ногу под темным чепраком с рунами, блестевшими в лунных лучах. Небель смотрелась величественно и необузданно, словно сказочное существо. Я бросилась было к ней, чтобы поцеловать в лоб, но замерла и повернулась к Беатрис с вопросом, разумно ли с моей стороны брать лошадь с собой.

– Мой муж приказал ее уничтожить. Бедное создание напоминает ему о дочери. Он не может выносить ее вида. – Королева отодвинула полог в задней части кареты, чтобы Маттеус забрался внутрь. Там виднелись две скамьи, по одной с каждой стороны. Все было обшито блестящей синей тканью – и сиденья, и крыша, и пол; шелком, предположила я, хоть и неуверенно. Нигде не было ни пятнышка. Меня охватило волнение. Я подумала о нищем, что каждый день побирался на паперти. О том, как усердно матушка трудилась над куклами, чтобы купить нам головку сыра.

– Кучер поедет вниз по реке, как можно дальше. Там вас никто не узнает, – сказала Беатрис, когда мы поднимались в карету. – Но потом ему придется повернуть назад, чтобы в замке не заметили исчезновение моего экипажа. А вы дальше отправляйтесь верхом. Все должно обойтись. Ты знаешь, как найти замок Урсильды?

Я кивнула.

– Зеркало с тобой?

– Да, – похлопала я по сумке. – Когда мы с вами снова увидимся?

– Призови мой образ в зеркале, как только все будет позади. Я почувствую, что ты смотришь, и наложу заклинание со своей стороны, чтобы с тобой поговорить. Да благословит и убережет вас Мать.

Мы с Маттеусом устроились друг напротив друга под навесом. Карета рывком тронулась с места, неуклюже переваливаясь по камням. Внутренний двор поплыл назад. Мы услышали, как впереди открылись ворота, и увидели, как их створы закрылись позади. Вскоре замок стал уменьшаться, и я с облегчением выдохнула. Карета покачивалась. Когда глаза у меня привыкли к лунному свету, проникавшему под полог кареты сзади, я посмотрела на лицо Маттеуса, потемневшее от грязи и сажи.

– Как долго ты пробыл в камере?

На меня снова нахлынул кошмарный стыд за то, что я воспользовалась именем его жены.

– Где-то с месяц? Не знаю наверняка.

– Мне очень жаль, что я назвала ваше имя. Я не думала… – Голос у меня сорвался. – Я просто дура.

– Хаэльвайс, – перебил он. От его взгляда у меня перехватило дыхание. Мы касались друг друга ногами. Его колени прижимались к моим. – Как только Феба сказала, что за тобой приходили стражники Ульриха, я отправился тебя искать. Я здесь по собственной воле.

Когда Маттеус опустил ладонь на мою руку, мне показалось, будто с нашего последнего разговора не прошло и дня. Я вспомнила наш поцелуй в саду и то, как он отчаянно не хотел, чтобы я уходила.

– Сколько сейчас малышу? – осмелилась я спросить.

– Не знаю. Когда я уезжал, ему была всего неделя. Месяц? Два?

Я уставилась на него, не в силах поверить, что минуло так мало времени. Потом откашлялась и смущенно задала новый вопрос:

– У вас с Фебой будет еще один?

Маттеус покачал головой. Он как будто хотел сказать больше, глядя на меня замученным взглядом, но произнес только:

– Весь брак был на словах.

Я вспомнила то, что увидела у них в доме: две отдельные спальни, одну с колыбелью, другую без.

Мы посмотрели друг на друга, и мне стало ясно, что Маттеус имел в виду, – он не хотел ее, потому что хотел меня. Эта невысказанная мысль бальзамом пролилась на мою полную тревог душу. И повлекла меня к нему, как осеннее яблоко к земле. Девочка, которой я была до побега из города, возможно, и сдалась бы из-за его женитьбы на другой. Она отвергла предложение стать любовницей чужого мужа, беспокоясь о людских суждениях. Я же достаточно повидала, чтобы допускать иные возможности.

И потому заглянула Маттеусу в глаза и склонилась вперед, подбирая слова, что подтолкнули бы и его отказаться от мира, каким он его знал.

– Я твоя, если пожелаешь.

Это приглашение обнажило в воздухе между нами некую силу, потянувшую нас друг к другу. По его приоткрывшимся губам и по жажде в глазах я поняла, что он тоже это почувствовал.

– Мой отец, – начал Маттеус, но неуверенно, так что на полуслове голос у него затих.

– К черту твоего отца, – рассмеялась я. – Его мнение к нам никакого отношения не имеет.

По карете вокруг нас ползали тени. Маттеус уставился на меня широко раскрытыми глазами, явно потрясенный. А через миг тоже разразился смехом. Я ощутила, как его оставляют стыд и страх.

– Кто ты и что ты сделала с моей Хаэльвайс? – тихо прошептал он, потянувшись к моей руке.

Я позволила за нее взяться, но вопрос был хорошим. Думая, как на него отвечать, я посмотрела на туман, оседавший вдоль дороги и клубившийся вокруг кареты. Маттеус все верно сказал. Не было больше той девушки, что целовала его в саду. Ему следовало узнать, кем она стала. Решившись, я мягко заговорила:

– Мне нужно честно тебе признаться, Маттеус. Я и прежняя, и нет. И рыбацкая дочь, и нет. С тех пор как мы виделись в последний раз, я исцелилась от припадков. Обучилась заклинаниям. Меня благословляли и проклинали. Дочь рыбака, которую ты знал, с тем же успехом могла лежать зарытой в саду вместе с матушкой. Я же стала кем-то другим.

Он уставился на меня. В карету пробралась струйка тумана, сверкнувшая на свету. Из этого мира или иного, я не знала. Снаружи доносились шум шагающих лошадей и перестук их копыт по земле. Маттеус улыбнулся, склоняясь еще ближе ко мне и часто дыша. Трепещущий сумрак между нами уплотнился. Мне вдруг показалось, будто я живу уже тысячу лет.

– То, что мне предстоит сделать, опасно. Если хочешь, можно разойтись, прежде чем мы доберемся до замка. – Я закусила губу, пытаясь говорить без горечи. – Ты можешь вернуться к Фебе и сыну.

Маттеус поежился. Карета остановилась, заметно накренившись. Мы услышали, как кучер спрыгнул и принялся возиться с колесом, застрявшим в колее. Полотно над входом приоткрылось. Яркий туман вполз в карету, кружась и мерцая в воздухе вокруг нас. Маттеус покачал головой, словно очнувшись от странного сна, и сжал мою руку.

– Я умолял отца в Цюрихе, – проговорил он едва слышно. – Я был в отчаянии в ту ночь, когда принес тебе этот плащ.

Я посмотрела ему в глаза. Дрожащим голосом сказала:

– Все, что свершилось, обратимо.

Маттеус беспокойно прошептал:

– Даже свадебные клятвы?

У меня вырвался глубокий вздох. Вокруг нас трепетал воздух.

– Я не могу бросить Фебу и ее сына. Он не мой, но он есть. Семья о них позаботится, что бы там ни было. Но отец… – Маттеус умолк.

Я вспомнила, как тот сидел в спальне с решимостью на лице. Вспомнила глаза его жены, покрасневшие от слез. Гордую маленькую мастерскую. Его мир был таким тесным. Карета выровнялась, выкатившись из колеи, и полог снова закрыл дверной проем. Кучер забрался обратно на передок. Колеса принялись месить грязь.

– Я был несчастен, – наконец признал Маттеус.

Я посмотрела на него, снова пытаясь найти правильные слова. И вдруг вспомнила матушкин совет. Их путь не единственный. Достаточно встать рука об руку и дать друг другу обет. Слова сами по себе имеют силу. Я потянулась к нему, коснулась его ладоней и переплела наши пальцы. Затем глубоко вздохнула, втягивая в грудь клубившийся между нами туман.

– Беги со мной в лес.

Сперва он не отвечал. Только смотрел на меня. Я стиснула ему руки, и наша совместная жизнь развернулась перед моим мысленным взором. Жизнь, о какой я всегда мечтала. Жизнь, какой хотела для меня матушка. В скромной лесной хижине с двумя комнатками, в одной из которых стояла бы наша кровать. Я увидела, как мы лежим там, завернувшись обнаженными в одеяло, как у окна блестят бусины, а на столе разостлана ткань и лежит подушечка с иголками, с целой тысячей иголок. Рядом поджидает моя сумка с принадлежностями для родов. Снаружи сад, в нем стоит водяной шпигель. И между деревьев носятся наши детишки.

Маттеус наклонился настолько близко, что я смогла рассмотреть выражение его лица. На нем ясно отражалась жизнь, которую он представил. У меня на шее зашевелились волоски. Туман и свет внутри ожили. Тело загудело.

– Божьи зубы. – Я посмотрела ему в глаза. Серые и светящиеся, озаренные изнутри. – Ты это чувствуешь? Маттеус. Разве это не кажется правильным?

Он кивнул, у него выступили слезы. Его одолевала внутренняя борьба. Маттеус хотел того же, что и я, но не разделял моей уверенности в том, что все это доступно, только руку протяни. Его взор метался по моему лицу, и я отчетливо видела его жажду. Наконец заговорив, он крепче сжал мои пальцы. Слова хлынули из него, будто вода сквозь решето.

– Я хочу тебя. Всегда хотел тебя. И больше никого другого.

Я улыбнулась ему, сраженная. Он притянул меня к себе и поцеловал так крепко и отчаянно, что я ощутила вкус его желания. Соленый, землистый и резкий, он закружил во мне, притягивая нас друг к другу.

Маттеус расстегнул плащ у меня на шее. Тот упал грудой ткани на пол кареты. Сквозь полог сочился лунный свет, так что синий шелк ярко сиял. Потом Маттеус снова поцеловал меня, и тут весь туман и вся вероятность мира вокруг нас с трепетом ожили. Это было головокружительно. Не представляю, сколько времени я провела, завороженная его прикосновениями. Когда он дотронулся до места у меня между ног, мои чувства стремительно воспарили. Я ощутила давление и простое, живое удовольствие, разбухающее внутри. Маттеус продолжал целовать и трогать меня, пока вся вероятность, весь лунный свет и все колдовство в карете не взорвались, расколов меня на кусочки.

Когда это утихло, я забралась к нему на колени и приподняла юбки, чтобы можно было развязать шнуровку его штанов. Он расшнуровал мое платье, обнажая груди. Когда он отстранился, чтобы посмотреть на них, я смогла произнести только одно:

– Маттеус. – Эти звуки показались мне такими сладкими на вкус, что я захотела повторить их еще раз. – Маттеус.

То, что я назвала его по имени вот так, дважды подряд, что-то с ним сделало. Он прерывисто выдохнул и увлек меня на пол кареты. Каким он был нежным. Каким ласковым. Какой мягкой прохладой тянуло от ковра у меня под спиной. Снизу грохотали колеса. Маттеус нависал надо мной, окруженный сиянием тумана и лунных лучей. А потом он вошел в меня, заполняя меня целиком восхитительнейшим распутством.

Глава 31

Когда несколько часов спустя карета остановилась, мы спали. Проснувшись первой, я поначалу поразилась лежавшему рядом Маттеусу.

Потом воспоминания о недавних событиях вернулись, и я заулыбалась. Хотя нас ждало опасное задание, в этот миг я могла думать только о том, что мы вместе. Меня наполнил головокружительный восторг, перемешанный с неверием. Проснувшись, Маттеус улыбнулся мне в ответ.

Мы вдвоем выглянули из кареты. На дорогу, ведущую обратно в Бинген, лился лунный свет, озаряя камни и гальку, разбросанные по грунтовому тракту. Клочья тумана цеплялись за узловатые, переплетенные деревья. Кучер спрыгнул с передка и окликнул нас. Он ухмылялся, так что стало ясно, что ему наверняка было нас слышно. Я ухмыльнулась ему в ответ. Маттеус покраснел.

– Вы проснулись, – добродушно сказал старик, воздерживаясь от того, чтобы пристыдить нас грубым замечанием или подмигнуть. – Дальше я вас отвезти не смогу. Королева велела мне вернуться в замок до рассвета.

Я прокашлялась.

– Две лошади полагаются нам?

– Ага, – отозвался кучер.

Он открепил упряжь белых лошадей от кареты и накрыл тех попонами и седлами. Я сразу подошла к Небель, поглядела ей в глаза, погладила по лбу. Она уткнулась носом в мою ладонь, беспокойно приплясывая на месте, и фыркнула.

– Хорошая девочка, – прошептала я. – Прости, что меня так долго не было.

Кучер вернулся на передок кареты и отдал нам два мешка с припасами. А затем достал пару кусков ткани густого рыже-бурого цвета. Это оказались старинные плащи с капюшонами, края которых, как и рукава, были расшиты золотыми рунами, словно наряды появились прямиком из сказки. Когда он протянул один Маттеусу, а второй мне, я исполнилась трепетом.

– Тарнкаппены, что обещала королева. У лошадей к поводьям привязаны такие же. Накидывайте их в лесах, возле городов – всюду, где вы можете кого-то повстречать, – на случай, если Ульрих или гвардия короля будут вас искать. Но не надевайте плащи слишком надолго. Нынче они слабее всего, но все равно чем больше вы их носите, тем незаметнее становитесь. Если проходить в них чрезмерно, тень вас поглотит. Особенно тебя. – Он встретился со мной взглядом. – Даже в эту часть месяца. Беатрис сказала, у тебя есть дар.

Я кивнула, тревожась от известия об этом ограничении. Как нам его соблюдать, когда мы ступим в лес вокруг замка Урсильды?

– Еще один подарок ее величества, для защиты.

Кучер протянул мне блестящий серебряный предмет. В тусклом свете я не сразу его признала. А взяв в руки, охнула от знакомого веса и волка, глядящего с рукояти. Это был кинжал, которым человек Ульриха убил Фредерику.

Очищенный и отполированный, он был готов к применению. Маттеус уставился на клинок, широко раскрыв глаза. Я поспешила пристегнуть оружие к поясу.

После этого кучер вручил мне сумку, набитую полотном, травами и пузырьками. А другой рукой достал свиток, запечатанный синим воском. С тем же знаком в окружении птиц и чудищ.

– Все необходимое повитухе. И письмо для княжны Урсильды. Как только вы попадете внутрь замка, найдите самый западный коридор. Покажите письмо стражнику по имени Бальтазар, что будет стоять у двери Урсильды. Он предан только ей.

Наконец старик указал на дорогу:

– Этот путь приведет вас на восток. Оттуда можно двинуться торговым трактом на юг. Замок в трех днях езды отсюда.

С этими словами он развернул карету и покинул нас. Маттеус, стоявший рядом со своей белой кобылой с плащом в руке, переспросил:

– Тарнкаппен?

Я широко улыбнулась.

– Как в сказках.

Когда я натянула одеяние на платье и опустила капюшон на лицо, меня пробрал озноб. Ткань на ощупь казалось обычной, только что, возможно, немного тяжелой, но вставшие дыбом волоски – и тяга иного мира, которую я почувствовала, когда укуталась в нее, – подтверждали, что это тарнкаппен.

– Хаэльвайс? Куда ты делась? – Маттеус выглядел так, будто узрел привидение. – Гром и молния, – прошептал он полным благоговения голосом.

В мешках у нас нашлось по сырной голове, завернутой в полотно, и по бурдюку с вином. Мы поели на ходу прямо в седлах, скинув капюшоны, чтобы видеть друг друга в туманной ночи.

Маттеуса так завораживал плащ, что он вывернул его наизнанку, надеясь понять, как тот работает. И попросил меня рассказать о рунах на манжетах. Пока мы ехали, я поведала ему о плодах альрауна, о том, как матушка навещала меня в саду, и о ворожее в лесной башне, у которой училась. Потом о рунах, которыми она вела записи в книге, о заклинании, что перенесло ее душу в тело ворона, о фигурке, полученной от матери, и о голосе, говорившем со мной через нее. И наконец, о преступлении, свидетелем которого мне выпало стать; тогда я объяснила, что кинжал, полученный от королевы, и стал орудием убийства Фредерики.

Услышав о том, что Ульрих пытался со мной сделать, Маттеус разъярился.

– Он что?!

У меня ушел целый час на то, чтобы его утихомирить.

После всех объяснений я показала ему матушкино зеркало, украшенное рунами, и рассказала о заклинании, которое Беатрис научила меня читать. Проведя пальцами по знакам на оправе, Маттеус покосился на меня, как будто не вполне способный поверить моим словам.

Я его не винила. Повествуя эту историю вслух, я сама себе верила с трудом.

Приблизившись к городу, мы спрятали еду и натянули капюшоны. Стоило нам это сделать, как Маттеус исчез, и рядом со мной осталась только белая лошадь без всадника. Было бесконечно странно смотреть вниз и видеть лишь светлую спину Небель там, где находилось мое тело. Я накинула капюшон ей на голову, и она тоже пропала, так что теперь мне казалось, будто я плыву над землей. Маттеус повторил за мной. Мчась мимо городской стены, я взглянула на красные отсветы огней в башнях. И представила, как дозорные слышат топот наших невидимых лошадей, бегущих по пастбищу. Дома они наверняка станут рассказывать женам о призраках с нотками неверия в голосах.

Мы пронеслись мимо них и дальше скакали по старому торговому тракту, покуда город у нас за спиной не обратился смутной тенью. Дорога тонула в густом тумане, блестевшем в предрассветном сумраке. На обочине показался гнилой деревянный столб, как будто из тех, что использовали для повешенья. Я уже собиралась попросить Маттеуса снять капюшон, чтобы увидеть, где он находится, но тут со стороны леса донеслись далекие голоса. Шум драки. И пьяные возгласы.

– Надо ехать дальше, – тихо сказал Маттеус. – Люди, которые не спят и пьют в такой час, могут быть опасны.

Вглядываясь в чащу, я порылась в кошельке в поисках фигурки и помолилась Матери, испрашивая защиты. Немного погодя голоса затихли. Над дорогой стелился туман. Горизонт розовел первыми лучами восходящего солнца. Когда больше никому из нас не удалось расслышать ни звука, мы сняли капюшоны и повели лошадей в сторону от дороги в поисках места для привала.

После всех минувших событий я даже не удивилась, наткнувшись на безупречное место для отдыха на безопасном расстоянии от тракта. На поляне, усыпанной молодой порослью, скрывалась старая хижина. Наше путешествие казалось благословленным, это убежище – предначертанным. На краю поляны, примерно в дюжине футов от дома, журчал ручей. Сама постройка была древней, от крыши осталась почти одна только виноградная лоза. Блеклая луна опускалась к горизонту, всего в сутках-двух от полной. Я улыбнулась увядающей красоте нашего лагеря, а вот Маттеус казался отстраненным. Пока мы привязывали лошадей у ручья, я поняла, что его что-то беспокоит.

Когда он лег рядом со мной в хижине и повернулся на бок, чтобы посмотреть на меня, выражение лица у него было серьезным.

– Твой отец считал тебя мертвой, – сказал Маттеус, подперев голову рукой. – Он был потрясен, когда я сказал ему, что ты намеренно оставила город.

Это открытие меня позабавило. Мне даже в голову не приходило, что отец заметит мое отсутствие. Но само собой, в какой-то день он явился к ужину, собираясь сообщить новости о беременности Фелисберты или пристыдить меня за неподобающую пищу. Я представила, как он заходит в нашу хижину, зовет меня по имени и затем возвращается домой, гадая, куда я ушла. Сколько раз он пытался меня застать, прежде чем счел умершей?

– Как давно это было?

– Прошлой осенью. Я время от времени тоже приходил узнать, не вернулась ли ты. К февралю мне стало казаться, что твой отец прав. Я был вне себя от радости, когда Феба сказала, что стражники искали некую Хаэльвайс.

Договорив, Маттеус внезапно отвернулся, так что я больше не видела его лица.

Я снова задалась вопросом, что с ним сделали, когда он пришел искать меня в замке, но мне не хотелось на него давить.

Через мгновение Маттеус встряхнулся, оставляя тревоги, повернулся ко мне. Коснулся рун на тарнкаппене, который мы натянули на себя, чтобы укрыться от холода, и распахнул сияющие глаза.

– Хаэльвайс. Мы же как будто очутились в одной из твоих историй. Мы выполняем поручение чародейки, нацепив тарнкаппены и неся с собой волшебное зеркальце. – Он разразился отрывистым смехом и покачал головой. – Борода Фредерика… все твои сказки о ворожеях и феях, заколдованных зеркалах и чудесных растениях. Я думал, ты их сочиняешь. Но… Хаэльвайс… – Серые глаза у него загорелись, тревожные, почти лихорадочные. – Они правдивы, все до единой, да?

Я покачала головой.

– Нет.

– Верно. Верно. – Он закивал, волосы упали ему на глаза. Торопливо заговорил, спотыкаясь и глотая окончания. – Я знаю. Знаю. В них все не дословно. Но они говорят о старых временах, которые предшествовали нашему. О том, что было возможным…

– В древних сказаниях.

Он взволнованно посмотрел на меня.

– Да.

Я порылась в кошельке. Теперь как будто было самое время показать ему фигурку. Я раскрыла ладонь, чтобы он ее рассмотрел. Черный камень блеснул в сумраке.

– Вот что подарила мне матушка.

Маттеус взяла амулет и вздрогнул, завидев ее обнаженную грудь, крылья и когти. Лицо у него потемнело.

– Я не понимаю. Похоже на демона.

Сердце у меня упало. Мне нужно было, чтобы он воспринял ее так же, как я сама.

Я рассказала ему, что моя матушка тайно поклонялась Матери, а голос, говоривший со мной уже несколько месяцев, принадлежал ее богине. И пересказала объяснения Беатрис о том, что Мать была древней женой Отца, которую все позабыли, когда тот стал широко почитаем. Едва я упомянула настойку, которую дала мне Хильдегарда, Маттеус восторженно распахнул глаза.

– Ты виделась с настоятельницей?

Я кивнула.

– С ней Мать тоже разговаривает.

Упоминать ее беспокойство по этому поводу я не стала.

Маттеус на мгновение задумался.

– Ты о Богородице?

Я глубоко вдохнула.

– Возможно, это одно из ее имен. Только то, что о ней рассказывают священники, не имеет смысла. Никакая она не Непорочная.

Маттеус снова опустил глаза на фигурку у себя в ладони, внимательно всмотрелся в нее с испугом на лице.

– И… не праведная.

Я кивнула головой.

– И ты уверена, что она не демон?

Он вернул мне фигурку на вытянутой руке.

Я убрала ее обратно в кошель и спрятала тот в траву, которая служила мне подушкой.

– Она не демон. Я клянусь. Она защитница, жаждущая справедливости.

Маттеус кивнул, как будто все понял, но без уверенности. И надолго умолк, прежде чем озвучить следующий вопрос:

– Как далеко ты готова зайти?

– Ты о чем?

– Беатрис дала тебе кинжал. Сказала, что это для защиты. Но повитуха – убийца. Как далеко ты готова зайти, чтобы спасти княжну Урсильду?

Я вспомнила, с какой добротой та отнеслась ко мне в поселении и сколько боли ей уже довелось пережить. А ребенок? Наемница должна была убить и младенца. Мне вспомнилось, как я держала на руках сына мельника. Вспомнились его невинные, просящие глаза. В груди у меня закипел гнев на короля, готового причинить боль чему-то столь беспомощному и чистому.

– Так далеко, как придется, Маттеус. Две жизни в опасности.

– Я знаю. Знаю. Просто… – Он помолчал, силясь облечь мысли в слова. – Я портной. Я никогда не думал, что увижу, как убивают человека. И… ты… эта богиня, которой ты служишь. Она не непорочна. Она жестока…

– Да, – согласилась я. – И в этом нет ничего неестественного. Женщине не обязательно оставаться чистой, чтобы быть добродетельной. Девочки злятся. Матери сражаются за своих детей.

Он пристально посмотрел на меня.

– Маттеус, – добавила я дрожащим от избытка чувств голосом. – Это мое задание. Тебе не обязательно идти со мной. Я пойму.

– Нет! – быстро ответил тот. – Я не могу тебя оставить. Боже мой, твоя жизнь тоже будет в опасности. Я не вынесу собственного существования, если… – Он вздрогнул, не в силах договорить.

– Хорошо. Но я тебя предупредила. Я сделаю все необходимое, чтобы их уберечь.

Маттеус кивнул, как будто все усвоил. Однако еще долго ворочался – тревожась и глядя в темноту, – прежде чем заснуть.

Я проснулась к полудню от хруста веток. Место, где лежал Маттеус, пустовало. Подняв глаза, я увидела его уходящим к деревьям. И решила прокрасться за ним, страшась, что его оттолкнули переживания из-за Матери. Но Маттеус остановился в нескольких шагах от поляны, там, где ручей изгибался, образуя запруду.

Спрятавшись за кустом позади него, я увидела, как он снимает штаны и рубаху. На спине у него оказались длинные тонкие порезы, покрытые коркой засохшей крови. Мне пришлось зажать себе рот, когда я осознала, почему ему не хотелось говорить о своем заточении: люди короля его пытали.

Стыд, которым меня тогда окатило, был нестерпим. На глазах выступили слезы, а сердце переполнилось кошмарным сожалением. Я отвела взгляд от порезов и стала смотреть на то, как он заходит в ручей; как напрягаются у него мышцы ног и ягодицы. Вода с шумом обтекала его бедра. Щебетали пташки. Солнце окутывало запруду тонкой светящейся дымкой. Маттеус пригнулся и погрузился под воду. Стало тихо, покуда он не вынырнул, зачесывая пальцами мокрые темные волосы. Лицо у него было задумчивым, а в плечах оставалось напряжение, которое вода не смогла изгнать. Я продолжала сидеть за своим кустом, страдая от того, что ему пришлось пережить, чтобы меня найти. И смотрела, как Маттеус плещет водой под мышки и умывается.

Когда он повернулся к берегу, я резко втянула воздух, увидев, что порезы рассекают ему и грудь, и руки. Сколько раз его хлестали плетьми? Как я могла не заметить этого накануне вечером? Я подумала о нашей близости. Он не снимал рубашку. Чувствуя себя невыносимо ужасно, я постаралась вспомнить, не сделала ли ему больно, притягивая его к себе и крепко сжимая в объятиях.

К этому мгновению Маттеус выбрался из воды, а я присела за деревом, молясь о том, чтобы остаться незамеченной. Пока он одевался, мой взгляд блуждал по тому, что было у него между ног. Оно оказалось розовее, чем я себе представляла, с большими камнями под ним и спутанным гнездом волос. Как только Маттеус прошел мимо, я обогнула поляну, притворившись, что ходила в лес облегчиться.

Когда я вернулась к хижине, он меня ждал. И сразу с серьезным лицом задал вопрос:

– Откуда ты знаешь, что с тобой говорит не Богородица? Или не призрак твоей матери?

– Я сначала и думала, что это призрак. Но голос принадлежит не ей или не только ей.

Мне нужно было как-то все ему объяснить.

– Что ты имеешь в виду? – тихим голосом спросил Маттеус. – Что Мать велела тебе сделать?

– Найти Хильдегарду. Спасти принцессу. Защитить себя.

Он медленно кивнул.

– Не похоже на демона.

– Она хочет вернуть себе законное место рядом с Отцом. – Я стиснула его руки. – Так яснее?

Маттеус снова кивнул.

– В общем-то да.

Пока мы готовились сниматься с места, я размышляла о простиравшемся передо мной пути. У меня теперь было все необходимое, чтобы жить так, как хотелось: возможность вступить в круг и любимый человек. Я потянулась к фигурке в кошельке. Спасибо, вознесла мысленную молитву, посылая благодарность вверх, вверх, вверх.

Мы двигались старым торговым трактом на юг; Маттеус ехал впереди. Глядя ему в спину, я поймала себя на том, что думаю о нем, а не о сложностях, что ждут впереди. Мне вспоминалась прошлая ночь, и хотелось остановиться и сделать это снова. Он словно зачаровывал меня, словно пленил.

В пути мы многое успели обсудить. Пути проникновения в замок. Опасения по поводу встречи с Ульрихом в лесу. Толику спокойствия, что привносили тарнкаппены, дарившие скрытность. Новости из дома. Его мать снова понесла. Ей казалось, что на этот раз может родиться девочка. Чем дальше мы уезжали к югу, тем более гористой становилась местность. Ближе к ужину у меня начал урчать живот. Солнце уже опускалось, когда мы выехали из-за поворота горной тропы и с удивлением обнаружили в долине внизу липовую рощу. Она сразу напомнила мне другую, ту самую рощу в нашем родном городе, где мы стреляли из лука. Деревья там росли старые, со спутанными ветвями и глубокими тенями под каждым. У них были толстые стволы и сучья, густо усыпанные листьями. Когда последние солнечные лучи растаяли, мы посмотрели друг на друга поверх лошадиных голов.

– Надо остановиться тут на ночь, – сказал Маттеус.

Я кивнула, не менее голодная, чем он. Мы привязали лошадей в середине рощи и задали им корму. Маттеус собрал трут и камни под ближайшими деревьями и принялся устраивать костер. А я тем временем присела на траву и прочла заклинание над зеркалом, чтобы проверить, в порядке ли Урсильда. В стекле было видно, как она сидит в постели, а повитуха кружит рядом. Пока я накладывала чары, Маттеус настороженно смотрел на меня. Потом бросил работать и заглянул в зеркало через мое плечо с благоговением и ужасом в глазах.

Я ожидала вопросов, но он молча вернулся к разведению огня. Как только затрещало пламя, мы вместе устроились под стволом дерева и приступили к еде. Весна была уже в разгаре, так что, даже несмотря на вечернюю прохладу, костер требовался только для освещения. Мы, не сговариваясь, приняли привычные с детства положения – спинами к дереву, но ближе один к другому, чем прежде; бок о бок, соприкасаясь бедрами. Взялись за сыр и хлеб, выпили вина, что дала Беатрис. К тому времени в роще стемнело, не считая сияния огня и луны. За кромкой освещенного круга стал скапливаться туман. Мы сидели и ели в уютной тишине. Вино, которое по велению королевы налили в мою флягу, было душистым и крепким.

– Вкусно, – сказал Маттеус по окончании ужина, похлопав меня по бедру. Непринужденным, дружеским движением. Пока мы были детьми, он делал так, наверное, сотню раз. Но вот так просто вдруг вернулось ощущение чего-то особенного, тянущего нас друг к другу. Он посмотрел на свою руку, затем снова на меня. Костер догорал.

Когда его губы приблизились к моим, я целиком отдалась поцелую. Чувствуя, как остальной мир отдаляется и уступает место теперь знакомой мне завороженности.

Когда мы наконец прильнули друг к другу, глаза у меня закрылись. Я больше не была собой. Я была никем. Я была кем угодно. Была каждой женщиной, когда-либо целованной. Меня обволокло дремотой, я зависла в толще нашего желания. Вскоре мы уже расшнуровывали одежду; я сидела у него на коленях в последних отблесках огня. Когда я вжалась в него, мир исчез, и осталась только темнота. Только он, я и наши соединившиеся тела. Только история о нас.

После этого мы долго сидели рядом, сплетя объятия. Потом все началось сызнова. Мы ощутили тягу. Трижды в ту ночь нечто привлекало нас одного к другому. После третьего раза Маттеус тихо прошептал, что никогда не сможет меня оставить. И заснул на траве рядом со мной с полуулыбкой на лице и каплями пота на коже. Наше травяное ложе под сенью липы тонуло во тьме. Я откусила кусочек альрауна и решила тоже отходить ко сну.

Лежать раздетой оказалось противоестественно и неуютно. Я натянула сорочку и снова попыталась уснуть, наблюдая, как Маттеус дышит. Но ночь сомкнулась вокруг меня, неся с собой тревогу. Когда я наконец беспокойно задремала, Мать послала мне новый сон. Прижавшись к стене покоев княжны Урсильды, я смотрела, как в окно забирается человек в маске. В небе позади него висел убывающий полумесяц. На мужчине были черные штаны и плащ с капюшоном. За маской сверкали голубые глаза. Двигаясь бесшумно и плавно, он погасил факел и вытащил из ножен клинок с королевской печатью. Провел им по горлу спящей на кровати и подкрался к колыбели.

Когда я рывком пришла в себя, сквозь завесу загудел голос Матери, шипящий и яростный: Еще один убийца.

Стоило мне сесть, как напряжение в воздухе схлынуло. Сердце колотилось в горле. Как я могла спать, зная, что мне придется предотвращать убийство снова, сразу после того как я справлюсь с первой наемницей? Вцепившись в фигурку со сведенным от страха нутром, я принялась молиться о том, чтобы успеть понять, как все это остановить. Луна будет в такой фазе спустя неделю или около того.

Когда небо на горизонте наконец начало светлеть, я разбудила Маттеуса. Он вздрогнул и стал с ужасом в глазах озираться, пока не понял, где находится.

– Прости, – пробормотал, смущенный своим испугом. – В камере меня будили в любой час, чтобы попытаться что-нибудь выведать.

Я ждала, что он продолжит, но большего ему было не выразить. Я протянула руку и сжала ему ладонь.

– Не извиняйся, Маттеус, – сказала, целуя его в лоб. – Пожалуйста. Это я тебя во все втянула.

Когда он успокоился, я рассказала ему о сновидении и о том, что оно, по-моему, могло означать. Как только я договорила, мы решили проехать остаток пути как можно скорее.

Глава 32

Мы промчались по торговому тракту подобно призрачным демонам.

Потребность выполнить свое задание влекла меня вперед. Маттеус скакал рядом, разделяя мое желание поспешить. Въехав в северные окраины древнего леса, в котором скрывался замок Ульриха, мы накинули капюшоны и погрузились в мир теней. Неизвестно было, куда спрятался Ульрих, – он мог оказаться где угодно в этой чаще. Старые дубы и ясени сплетали над нами руки, словно помогая держать путь в тайне. Наше продвижение выдавали только звуки – тихий перестук копыт и шелест дыхания.

Мы не смели заговаривать.

До сих пор капюшоны пригождались нам лишь на короткие промежутки времени, когда мы приближались к деревням и городам или слышали где-нибудь вдалеке шум. Теперь же, спустя два часа езды под покровом тарнкаппенов, пальцы рук и ног у меня онемели, как после обморока. Я вспомнила предупреждение кучера об осторожности. Сколько мне можно было провести в тарнкаппене при полной луне?

– Ты это чувствуешь? – прошептала я. – Иголки и булавки?

– Нет, – выдохнул Маттеус.

– Кажется, мы уже слишком долго в капюшонах.

Мне не хотелось останавливаться. Чем дольше мы тянули, тем больше была вероятность опоздать. Но вскоре лошади тоже стали вести себя странно, а я осознала, что, если мир теней нас поглотит, мы не доберемся до цели никогда. И принялась с неохотой высматривать в лесу укрытие, что позволило бы снять плащи.

Вскоре на глаза мне попались тернистые заросли шиповника. Такие спутанные, такие высокие и буйные, что в их гуще можно было спешиться незамеченными.

– Сюда, – сказала я, сворачивая с тропы. Судя по звукам, Маттеус последовал за мной.

Промеж шиповниковых кустов, в окружении переплетенных колючек и аромата бутонов, я скинула капюшон. Маттеус повторил за мной, потом помог мне стащить ткань с лошадей. Мы замерли в неподвижности, и я с облегчением почувствовала, что мурашки в конечностях постепенно тают, как будто душа увереннее обосновывается у меня в плоти. Прошло около получаса, пока ощущение целиком не исчезло. Тогда я мрачно кивнула:

– Пойдем.

Мы натянули капюшоны обратно и вернулись на тропу, придавленные тяжестью нашей задачи. Нам пришлось снова останавливаться и делать перерывы каждые пару часов до завершения пути через чащу, но чем ближе мы подъезжали к замку Ульриха, тем труднее мне было убеждать себя в важности этих остановок. К тому времени как мы добрались до части леса, хорошо мне известной по долгим прогулкам с Кунегундой, сердце колотилось в ушах, требуя рваться вперед до самого замка.

Сразу после захода солнца, взобравшись на вершину горы, мы увидели в долине внизу крепость – серые стены, растущие из скал, – и круглую луну, нависшую над ними. И слегка замедлили шаг, в молчании глядя на замок. Ночь стояла пугающе тихая. Только хрустела под лошадиными копытами земля.

Хотя все пальцы у меня снова онемели, я была полна решимости не прерывать путь. Мы подобрались слишком близко. На спуске в долину Небель принялась натягивать поводья и дико гарцевать, уловив какие-то перемены ветров иного мира. Возможно, у нее тоже онемели ноги. Я поморщилась, понимая, как далеко разносится шум от ее прыжков.

Пока мы приближались к замку, Ульрих так и не показался. Не было ни воя, ни движения среди стволов. В лесу стояло жуткое безмолвие. Мы двинулись в гору к деревьям, окутанным туманом.

Вплотную к замку я почувствовала иголки уже и в бедрах, и в плечах. Большая часть тела онемела. Оно само словно становилось тенью.

Я обернулась на шум лошади Маттеуса и прошептала:

– Надо протянуть до последнего, прежде чем снимать плащи. Я боюсь, что в такой близости Ульрих нас обнаружит.

– Как считаешь нужным, – прошептал Маттеус в ответ.

Уже видневшиеся впереди ворота оказались освещены сотней факелов. Мост был спущен, как будто в замке ждали, что кто-нибудь прибудет или удалится в спешке; по обе стороны от входа ярко горели костры. Не князя ли встречают этой ночью? Не пробирается ли он временами незамеченным в замок?

Я свернула в лес, спешилась и сняла капюшон с Небель. Свободно привязала ее к дереву подальше от тропы, чтобы никто ее не заметил. Маттеус сделал то же со своей лошадью. Затем я схватила его за руку и потянула обратно.

Подходя к освещенным воротам замка, мы лишь едва слышно дышали. У самого входа я сжала руку Маттеуса, молясь, чтобы Ульриха не оказалось рядом.

Несколько мужчин в кожаных куртках стояли в дозоре, передавая по кругу бурдюк вина. Из-за тумана и темноты трудно было разглядеть, сколько еще воинов сидят в сторожке, хотя мы слышали, как они смеются и вопят, бросая кости.

К тому времени онемение распространилось на мою грудь и пах. Когда мы двинулись к воротам, я стиснула зубы, переступая как можно тише и надеясь, что мы достаточно глубоко погрузились в мир теней, так что тарнкаппены поглотят и звуки наших шагов. Нам нужно было пройти всего лишь в шести футах от дозорных.

Пока мы их миновали, только один из мужчин поднял взгляд с вопросительным выражением на лице. Он озадаченно осмотрел место, где мы стояли. Я затаила дыхание, потирая фигурку в кармане и молясь, чтобы Мать нас уберегла. Ничего не обнаружив, стражник покачал головой и отхлебнул вина.

Мы прокрались через двор в западное крыло замка, куда нам велел идти кучер. На дальнем краю его находился огромный, освещенный факелами коридор с каменным полом. Самый западный. Когда мы в него вступили, вокруг никого не оказалось, так что я повела Маттеуса прямо по середине. Мы шли незамеченными в мерцающем сумраке, пока не услышали скрип отворяющейся двери. Из-за нее в коридор пролился свет, и я увидела трех стражников. Меня охватил дикий страх, что оттуда выйдет Ульрих.

В проеме показались две фигуры, неопознаваемые в ярком сиянии позади. Стиснув руку Маттеуса, я оттащила его к стене, чтобы люди не столкнулись с нами, и мы затаили дыхание, прижавшись спинами к камню. Ближний к нам мужчина с хорошо подстриженной седеющей бородой проговорил:

– Она слаба, как и ее мать. Альбрехт придет в ярость, если она умрет в нашу смену.

– Новая повитуха наверняка о ней как следует позаботится.

– Если нет, это будут последние роды, которые она когда-либо примет.

Другой мужчина ухмыльнулся.

– Уж Альбрехт это обеспечит.

В один миг стражники оказались настолько близко, что можно было протянуть руку и до них дотронуться, а в следующий уже прошли мимо. Я подождала, пока они покинут коридор, прежде чем двинуться дальше. Когда мы снова тронулись с места, мне едва удалось шагать, так онемели ноги.

– Сними плащ, – прошептала я Маттеусу, стягивая капюшон. – Сейчас, пока никто не видит.

Ощущение «булавок и иголок» сразу начало утихать. Когда мы приблизились, дозорные вытянулись по стойке смирно.

– Бальтазар? – произнесла я имя, указанное кучером.

Один из них шагнул вперед.

Я показала ему печать на свитке.

– Я Хаэльвайс, дочь Хедды, а это мой сопровождающий. Меня знают как повитуху высокого мастерства. Я пришла помочь с родами.

Он посмотрел на печать, широко раскрыв глаза. Затем кивнул и стал перебирать ключи на кольце у пояса. Следуя примеру Бальтазара, остальные стражники отошли в сторону.

На поиски нужного ключа ушло с минуту.

За дверью оказался длинный зал, освещенный мерцающими фонарями. Сумрачный переход с белым, будто кость, полом. Мне сразу вспомнилось, какие грязные у меня башками и как они могут тут наследить. Отряхивая плащ и приглаживая волосы, я раздумывала о том, насколько у меня растрепались кудри и как я, должно быть, похожа на провидицу или чародейку в этом руническом капюшоне.

– Ирмгард! – позвал Бальтазар.

Из самой дальней двери вышла женщина. Та самая, которую я видела с Урсильдой в поселении. Веснушчатое лицо у нее было все таким же поникшим, и хотя волосы она забрала в тугой пучок, одежда на ней выглядела измятой. Она как будто не спала уже несколько дней. Стоило ей приблизиться, как я протянула свиток, гадая, узнает она меня или примет за Фредерику, но Ирмгард только взяла послание у меня из рук, сразу отвлекшись на печать.

Мы подождали, пока она пробежится по нему взглядом.

– Я рада, что вы пришли, – сказала женщина, закончив чтение. Взволнованно посмотрев мне в глаза и, очевидно, меня не признав, добавила: – Урсильде нехорошо.

– Сколько она в этих покоях?

– Уже два дня. Схватки начались, но до сих пор очень редкие.

– Воды отошли?

– Этим утром. Едва она встала с кровати.

Ирмгард вытащила связку ключей и отперла дверь. Повернулась к Маттеусу:

– Вам, разумеется, нельзя входить в покои княжны.

Маттеус расправил плечи, словно собираясь спорить. Потом передумал.

– Разумеется, – согласился он с поклоном, но стоило Ирмгард отвернуться, выражение лица у него стало суровым. Его не устраивало, что я пойду одна. Он пристально посмотрел на меня, потеребив капюшон плаща.

Я кивнула, чтобы показать ему, что поняла, и последовала за Ирмгард. Шагая позади нее, я чувствовала себя идущей на правое дело. Чувствовала решимость.

Дверь выходила во двор с садом, такой же, как у домика Кюренбергеров, только в десять раз больше. В нежном лунном сиянии светились левкои и лилии. Треснувшие статуи вроде тех, что стояли вокруг башни Готель, – чудища с рыльцами и рогами ухмылялись и танцевали здесь и там. В углу виднелась купальня для птиц, тоже похожая на ту, что была у Кунегунды, – древняя и покрытая такими же позолоченными рунами. В середине двора высилась старая липа с густой ярко-зеленой листвой. Ей было, должно быть, с тысячу лет. Доброе предзнаменование, подумала я, – для нас с моей тенью.

Круглая луна озаряла булыжники на земле.

Ирмгард повела меня вверх по лестнице – бесконечной череде шестиступенчатых пролетов. На последней площадке мы остановились у очередной запертой двери. Пока женщина ее открывала, Маттеус приблизился и опустил руку мне на плечо. Я понадеялась, что с ним все будет в порядке и туман не поглотит его; что краткого промежутка времени без плащей хватит, чтобы удержать его в этом мире.

На стене прямо у входа висело зеркало. Я сделала вид, будто остановилась взглянуть на свое отражение, чтобы Маттеус успел проскользнуть мимо. Золотые глаза у меня горели в свете фонаря. Лицо покрывала пыль, волосы растрепались и распушились. Неудивительно, что меня здесь никто не узнал. Мое задание меня изменило. Я стала не похожа на саму себя.

Ирмгард распахнула дверь в зал с множеством смежных комнат. Пол покрывали добротные ковры, заглушавшие шаги Маттеуса. Свечи мерцали в жутковатых фонарях. На стенах висели гобелены. Они были искусно расшиты изображениями крылатых женщин и лесными сценками с совами и нимфами, пчелами, змеями и зверьми, окантованными золотой нитью.

В ноздри мне ударил запах: кислый, пряный и мятный. За некоторыми дверьми, мимо которых нас провели, стояла темнота. А сквозь замочную скважину одной из них в конце коридора лился свет. Когда мы подошли ближе, запах мяты стал сильнее, и я поняла, что там родильные покои Урсильды. Пока Ирмгард отпирала дверь, я затаила дыхание, готовясь узреть комнату, которую видела в зеркале.

Внутри на окнах тоже висели гобелены. Княжна Урсильда лежала на кровати в темно-зеленом одеянии, свернувшись калачиком; огромный красный живот у нее блестел от мятного масла. Рыжие волосы были заплетены в толстую косу, уложенную вокруг головы. Княжна похудела и побледнела сильнее прежнего. Лицо у нее стало почти изможденным.

Светловолосая повитуха из водного шпигеля стояла позади нее и растирала ей спину. Когда мы вошли, девица вздрогнула.

У меня к горлу подкатила ненависть. Комната оказалась на удивление пустой, если не считать кровати и огня, горевшего в очаге. Где была вся родня Урсильды? Ее мать? Ее тети? Воздух в комнате звенел от напряжения, а потусторонний ветер сбивал с толку. Он яростно метался, резко меняя направление, то в иной мир, то обратно в наш. Сначала я не смогла понять суть этого ощущения. А потом догадалась, о чем оно говорит.

О наличии сильного колдовства. О том, что Маттеус в тарнкаппене ходит по кромке мира теней. О вероятности как рождения, так и смерти.

Ирмгард объявила наше прибытие, присев в поклоне.

– Урсильда. Беатрис узнала о ваших бедах. Она прислала к вам другую повитуху.

Женщина поднесла письмо к кровати, чтобы княжна увидела печать.

Урсильда только снова застонала, едва на него взглянув.

Растирая ей спину, светловолосая повитуха оглянулась на нас полными беспокойства глазами.

– Спасибо, что пришла. Мы изо всех сил пытались уговорить это дитя выйти на свет.

Ее игра была настолько убедительной, что я на миг задумалась, не ошиблась ли Беатрис на ее счет. Но тут же заметила, как крепко она сжимает плечи Урсильды, так что кожа у нее под пальцами белеет.

– Осторожно, – сказала я. – Ты причинишь ей боль.

Повитуха опустила глаза и ослабила хватку.

– Это были долгие два дня, – проговорила, как будто искренне устыдившись.

Мой взгляд упал на прикроватный столик, где стояли кувшин с водой и тарелка со скомканными листьями, которые я посчитала ядовитыми, когда Беатрис показывала мне комнату в чаше. Даже сквозь запах мятного масла легко узнавался исходивший от них травянистый аромат рапунцеля. Это растение не было ядовитым – мне предстояло приложить больше усилий, чтобы выяснить, какую отраву использовала повитуха.

Та увидела, что я смотрю на тарелку.

– Княжна сама их пожелала.

Урсильда испустила еще один стон и, когда схватка наконец прошла, посмотрела на меня. Покрасневшие глаза у нее слезились и едва глядели, бледное лицо покрывали пятна. Из косы торчали пряди волос.

– Хаэльвайс, – успела она выдохнуть прежде, чем ее снова одолела боль.

Я дождалась окончания очередной схватки, присев рядом с ней.

– Мы должны были поговорить утром, но ты ушла…

Я обхватила ее руку своей.

– Беатрис прислала меня помочь с родами.

Взор у княжны снова поплыл. Она как будто с трудом оставалась в сознании.

– Что-то не так, – беспомощно промолвила Урсильда. – Ребенок не появляется. Мне ужасно дурно.

Повитуха выпрямилась, маленькие глазки у нее предательски блеснули.

– Как я уже сказала, роды непростые.

Мне захотелось заколоть ее прямо здесь и сейчас. Я знала, что она служит орудием короля, но не могла понять, как женщина может причинить боль другой женщине в трудную минуту. Сколько должно стоить предательство себе подобной?

Я попыталась помочь Урсильде встать с кровати.

– Во время схваток нужно ходить, – сказала ей, как матушка говорила десяткам женщин.

У княжны по лицу заструились слезы. А рыдания как будто вызвали новую схватку. Урсильда застонала, сжимаясь в комок.

– Я не могу…

– Я пыталась заставить ее двигаться, но она слишком слаба, – заявила повитуха.

– Что ты ей давала?

Это походило на обвинение больше, чем мне того хотелось. Повитуха застыла, но потом заставила себя посмотреть мне в глаза. Голос у нее, казалось, задрожал от беспокойства.

– Только рапунцель, что она пожелала, и болотную мяту. Нам стоит попробовать что-нибудь еще?

Мята могла объяснить бледность кожи отчасти, но не сполна. Я откашлялась и, стараясь не выдавать досаду, пересказала главное, чему научила меня матушка, – истину, знакомую любой повитухе.

– Нам стоит дать ей кодл, если ты этого еще не сделала. Он помогает от боли.

– Верно. Мы уже давно ее не поили, – согласилась Ирмгард, глядя на повитуху. Та покачала головой, поджав губы. – Схожу передам кухарке.

Когда она выскользнула из покоев, я снова обратилась к девице:

– Ирмгард сказала, что схватки все еще редкие?

Повитуха кивнула.

– У нее впереди еще часы родов.

Я помогла Урсильде подняться с постели и попыталась уговорить ее пройтись. Повитуха недоверчиво наблюдала. Княжна рухнула после первого же шага.

– Я не могу…

Ослабевшие ноги ее совсем не держали. У нее могло не хватить сил даже на то, чтобы воспользоваться родильным стулом. Я отвела ее обратно в кровать, гадая, сможет ли она устоять хотя бы на четвереньках. Мы с матушкой приняли нескольких детей из такого положения, когда в других роды слишком затягивались. Было бы проще, если бы хоть кто-то из членов семьи мог ее придерживать.

– Родственники, – обратилась я к девице. – Тетки. Ее мать. Где они все?

Повитуха одарила меня горьким взглядом.

– Все покинули замок. Здесь больше никого нет. Его высочество Ульрих, – она перекрестилась, – обвиняется в убийстве принцессы Фредерики, если ты не слыхала. Он скрывается. Родители Урсильды тоже. – Девица попыталась притвориться, что злится на них за Урсильду, но ее ненависть к Ульриху очевидно сквозила в том, как она выплюнула его имя. – Княжна не говорит мне, куда они пошли, так что у нас нет возможности с ними связаться.

– Я не знаю, где они, – слабо вскрикнула Урсильда.

Повитуха прищурилась и понизила голос:

– Мать Урсильды точно хотела бы присутствовать на родах. Возможно, ты бы могла добиться у княжны ответа, чтобы мы за ней послали.

Моргнув, я твердо ответила:

– В этом нет необходимости.

В комнату торопливо вернулась Ирмгард в сопровождении кухарки – толстой, заботливого вида женщины с кувшином и кружкой.

– Добавь пихту и примулу, – попросила я. Кухарка послушалась и поднесла кружку Урсильде. Принцесса быстро выпила. – Налей еще.

Пока принцессу поили снадобьем, я подумала о том, что сейчас делает Маттеус. Наверное, наблюдает за повитухой из угла. Мне стало интересно, что он чувствует, находясь здесь, что думает об этих запретных средствах. Волнуется? Злится за Урсильду?

Я уговорила княжну допить вторую кружку и попросила повитуху помочь мне устроить гнездо из ткани на полу, чтобы княжна не повредила колени.

– Послушай-ка, – заявила девица. – Я в ответе за эти роды. Ты не можешь просто явиться сюда и начать распоряжаться.

– А вот и может, – сухо отрезала Ирмгард. – У меня письмо от королевы, в котором сказано, что именно так она и поступит. Делай, как говорят, или окажешься на улице.

Повитуха моргнула, поглядев на нее.

– Как пожелаете.

Урсильда, казалось, немного ожила, пока мы помогали ей добраться до вороха ткани на полу. А повитуха, напротив, помрачнела, как будто подозревая, что ее пребывание здесь подходит к концу.

– Когда она в последний раз ела? – спросила я.

– Слишком давно, – ответила девица, поворачиваясь к Урсильде. – Желаете еще рапунцель, дорогая? Это может ускорить роды.

Урсильда посмотрела на Ирмгард, та взглянула на меня, и я кивнула.

По крайней мере, это было правдой. Урсильда тоже закивала, до странного жадно.

Я проследила за тем, как повитуха протягивает ей тарелку с тумбочки, всмотрелась в листья. Все они выглядели и пахли как рапунцель. Совершенно безобидно. Когда Урсильда положила один листок в рот, я снова задумалась о том, как именно ее травили.

– Вода, – попросила княжна. – Мне нужна вода.

Вместо того чтобы дать ей попить из кувшина на прикроватном столике, повитуха пошла к столу на другом конце комнаты, где стоял второй. Налила полную чашку содержимого и принесла ее Урсильде. Затем, натерев руки мятным маслом, принялась растирать той спину.

Княжна попила и закашлялась. Потом вновь опустилась на четвереньки. Она едва могла удерживать себя в этом положении, настолько у нее ослабли и дрожали руки и ноги. Вода, подумала я. Что в ней?

Я прочистила горло и двинулась к кувшину на дальнем столе.

– Есть еще чашка? – спросила у кухарки.

Та кивнула и подала мне посуду. Я наполнила ее, наблюдая за выражением лица повитухи, и поднесла к носу, чтобы понюхать воду. Наемница холодно поглядела на меня. Жидкость вообще ничем не пахла. Я перебрала в уме все симптомы: слабость Урсильды, красные и слезящиеся глаза, худобу. Мышьяк?

Я поставила чашку, не отпив ни глотка.

– Беатрис постановила, что мне должно осмотреть княжну наедине. Я бы занялась этим сейчас.

– Я не могу бросить ее во время схваток, – возразила повитуха.

– Можешь и станешь, – отрезала Ирмгард. – Так повелела королева.

Девица мрачно воззрилась на меня. Метнула взгляд от меня к княжне.

– Я здесь по приказу короля!

Она потянулась к поясу. Присмотревшись, я как будто увидела там что-то продолговатое. Напоминавшее нож.

Урсильда удивленно вскинула голову.

Я ощутила, как потусторонний ветер стремительно меняет направление. Тяга резко сместилась к иному миру. Вероятность смерти закружила вокруг, заряжая воздух, – словно змея, готовая к броску.

Во мне поднялась разноголосица чувств. Убежденность в том, что я оказалась здесь не случайно. Возмущение по поводу намерений повитухи.

Фигурка у меня в кошельке загудела, жужжащая и свирепая. Я поняла, что мне нужно делать. И метнулась между наемницей и Урсильдой.

Когда девица вытащила клинок, мой гнев взорвался.

Тоже протягивая руку к ножнам, я перестала быть собой. Я обратилась своей матушкой, бросившейся мне на помощь. Обратилась порывом Матери уберечь своих земных дочерей. С мыслями о Рике, которую мне не удалось спасти, я достала кинжал. С мыслями об Урсильде и ребенке у нее в животе – рассекла повитухе горло.

Порез вышел рваным и глубоким. Кровь из раны выплеснулась ей на платье. Она рухнула на пол.

Где-то позади раздался сдавленный крик.

Кровь, густая и красная, начала скапливаться под трупом на ковре. Тело у меня обмякло от облегчения. Урсильда была в безопасности. Я произнесла краткую молитву за душу повитухи, наблюдая, как та покидает этот мир шелестящим ветерком. После того как она исчезла, напряжение в воздухе не спало. Тяга в иной мир осталась заметной.

Комнату наполнили бесплотные всхлипы.

Перед нами проявился Маттеус, снимающий тарнкаппен. Всхлипывал он. Лицо у него было потрясенным; он с ужасом воззрился на труп наемницы. Проговорил:

– Господи, помилуй.

Ирмгард ахнула: мужчина, в родильной комнате. Потом посмотрела на растущую лужу крови.

– Княжна Урсильда, – выпалила я. – Простите, что мы привели мужчину в ваши покои. Королева предупредила нас, что вас окружают убийцы.

Маттеус кивнул, отводя глаза.

– Я не мог позволить ей столкнуться с ними в одиночку.

Заглянув ему в лицо, я попыталась понять, что он чувствует по поводу моего деяния. Во взоре у него сквозили и облегчение, и страх. Несмотря на все наши разговоры по дороге сюда, он не знал, что и думать. Нам явно предстояло обсудить это еще раз.

Я повернулась к Урсильде.

– Повитуху послал сюда король, чтобы узнать, где Ульрих, или убить вас. Чтобы наказать вашу семью.

– За что?

Я посмотрела ей в глаза, не сразу решившись расстраивать ее пуще прежнего.

– Ваш брат заказал убийство Фредерики.

Рот у княжны открылся, лицо скривилось от подступающих рыданий.

– Нет. – Она начала задыхаться. – Мой брат?

Я кивнула, стиснув зубы.

– Мне очень жаль.

– Зачем ему убивать Фредерику?

– Он узнал, что принцесса обвенчалась с другим. С крестьянином.

Урсильда в ужасе сморщилась.

– Нет. – Из глаз у нее хлынули слезы. – Нет…

Ирмгард потянулась к ее руке, желая утешить. Урсильда оттолкнула женщину.

– Фредерика, – проговорила дрожащим голосом. И снова замотала головой. – Он… я не могу…

– Мне жаль, Урсильда. Я своими глазами видела, как его человек это совершил. Он бранил ее за побег от князя.

Она в ужасе уставилась на меня; в ее зеленые глаза закралась тьма. Княжна прищурилась, и я увидела в них гнев, который, должно быть, кипел в ней очень давно.

– Беатрис послала нас предупредить вас. Король… он ищет мести. И не способный добраться до вашего брата, желает вашей смерти. Повитуха травила вас, как мне кажется, мышьяком.

Урсильда открыла рот.

– Так я поэтому настолько ослабла?

Я повернулась к кухарке.

– В саду растут пижма, буквица и рута?

Та кивнула.

– А медовуха есть? И молочай?

Женщина снова кивнула и бросилась за травами.

Я помогла Урсильде отойти от крови, пропитавшей ткань. Потом рассказала ей об убийстве, свидетелем которого стала, и обо всем, что произошло после дачи показаний против Ульриха в суде. Едва я закончила рассказ, ее одолела очередная схватка.

Я прикрыла глаза, оценивая потусторонние ветра. Не было ни трепета, ни души у преддверия. А тяга в иной мир оставалась сильной.

– Дышите, – взволнованно заговорила я. – Качайте бедрами. Вам нужно сохранять спокойствие.

Урсильда выгнула спину, застонав от боли. С лица у нее полностью сошла краска. Глаза закатились.

Я испугалась, что ее душа вот-вот оставит тело. Ей не хватало сил тужиться. Когда схватка миновала, княжна тяжело задышала, да так часто, что я забеспокоилась, подозревая возможный обморок.

– Дышите глубже, – пришлось снова напоминать.

Пока мы ждали кухарку с веществами для противоядия, Маттеус тихо спросил:

– Мне подождать снаружи?

– Да, – отозвалась я, встретившись с ним взглядом. – Спасибо, что пошел со мной.

Он всмотрелся мне в глаза, настороженно и со страхом.

Ирмгард обратилась к нему:

– Рядом есть гостиная.

Когда Маттеус выскользнул из родильной, я отодвинула в сторону свои опасения и тревоги на его счет; мне нужно было сосредоточиться на родах. Я поручила Ирмгард растирать княжне спину. Урсильда стенала, тело у нее судорожно подергивалось. Наконец пришла кухарка с травами.

– Еще схватка! – воскликнула Ирмгард.

Я кивнула, начав выдавливать из растений сок.

– Теперь они пойдут чаще. Это от волнения. – Я обратилась к Урсильде: – Сможете потужиться?

Та закричала во все горло, снова выгнув спину. Глаза у нее опять закатились, а затем закрылись. Она рухнула в груду полотна, прямо на живот.

Я бросила почти завершенное снадобье, чтобы перевернуть ее на бок; и, приложив ладонь к животу, ощутила под кожей сокращения мышц. Дитя все еще двигалось. Живое. Я это чувствовала. Еще поводив по животу руками, я нащупала головку ребенка глубоко в тазу. Дыхание у княжны становилось все более прерывистым и поверхностным.

Я посчитала удары ее сердца. Редкие.

Схватки прекратились.

– Она будет жить? – спросила Ирмгард прерывающимся голосом.

Я не знала, что отвечать. Невозможно было предугадать, сработает ли средство. Я быстро завершила его приготовление, смешав соки пижмы, буквицы и руты с молочаем. Перелила все в чашку.

– Нужно суметь ей все споить.

Ирмгард встряхнула Урсильду.

– Ваше высочество…

– Осторожнее, – предупредила я.

– Очнитесь!

Урсильда не пошевелилась.

Глубоко вздохнув, я подошла к княжне и обхватила ей нижнюю челюсть, чтобы приоткрыть губы, как делала когда-то с матушкой. Влила смесь ей в рот и плотно сжала его обратно, не давая жидкости вытечь.

– Подай медовуху, – попросила у кухарки. Та подчинилась.

Живот у Урсильды снова сжался. Она пошевелилась и тихо застонала, не открывая глаз. То, что она не проснулась даже от боли, было тревожным знаком. Пока длилась схватка, я прощупала родовые пути, чтобы понять, насколько далеко все продвинулось. Время уже почти подходило, а у преддверия так и не появилось ни признака души. Тяга по-прежнему шла в обратном направлении. Урсильде нужно было как можно скорее просыпаться, иначе и для нее, и для дитя все могло быть кончено.

Когда схватка миновала, я снова открыла ей рот, чтобы дать медовухи. Она непроизвольно закашлялась от пены, поднявшейся к горлу, больше же никак на мои действия не отозвалась.

Мать, взмолилась я, сжимая обмякшую руку княжны в своей. Помоги мне спасти их. Я не вынесу, если еще кто-то умрет у меня на глазах.

Урсильда неподвижно застыла на боку в ворохе ткани. Сердце у меня отчаянно застучало.

А потом, благословенное мгновение спустя, княжна принялась плеваться и кашлять, исторгая изо рта пену. Я подсадила ее так, чтобы она не поперхнулась. И сказала кухарке подать ночной горшок. Стоило той поднести его поближе, как Урсильда распахнула глаза. Ее стало рвать пенистой жижей, дикий звериный взгляд горел страхом.

Когда она очистилась, я попросила Ирмгард налить ей кружку кодла. Урсильда опустошила ее между приступами схваток, словно измученная сильной жаждой. Я заглянула ей под юбку и увидела, что родовые пути открылись достаточно, так что княжне пришла пора тужиться.

– У вас прибавилось сил?

Она помотала головой.

– Сможем попробовать родильный стул?

Урсильда осмотрела его с подозрением и качнула головой снова.

– Нужно больше кодла, – решила я.

Кухарка поспешила наполнить еще одну кружку. Я поднесла напиток к губам Урсильды.

– А теперь сможем попытаться? Порой смена положения помогает.

Она склонила голову, и я поняла, что получила согласие, хотя и беспокоилась, что это лишь от нехватки у нее сил на возражения. Я помогла княжне дойти до стула и велела ей собраться с духом для следующих схваток. Она едва могла держаться на ногах. Колени у нее дрожали. Руки тоже. Я обхватила ей запястье, считая пульс. Сердце билось слабо и прерывисто. Большего от противоядия ждать не стоило. Я жестом подозвала Ирмгард и кухарку, чтобы те помогли придержать роженицу. Они послушались, бормоча тихие слова ободрения.

– Вы сможете. Вы должны.

Когда пришла очередная схватка, Урсильда наконец начала тужиться, наполовину рыча, наполовину визжа жутким голосом.

В воздухе до сих пор не чувствовалось никакого трепета души. Я присела на пол перед княжной. Из родовых путей показалось темечко младенца, маленький розовый кружок, липкий от крови и слизи. Неужели он родится мертвым?

Притяжение иного мира стало настолько сильным, что у меня закружилась голова. Когда завеса между мирами приоткрылась, Урсильда ошалело посмотрела на меня, скосив глаза, отпустила мою руку. И обмякла на стуле.

– Урсильда? – спросила Ирмгард дрожащим голосом.

Я снова измеряла княжне сердцебиение. Несколько мгновений совсем ничего не ощущалось. Потом мне почудился слабый, одиночный удар. Я сместила пальцы, чтобы проверить, не упускаю ли где-то рядом более постоянный пульс. Княжна так и не отзывалась на мои движения, повиснув на родильном стуле в руках у Ирмгард. Какое-то время я не решалась посмотреть той в глаза. Мне было страшно, что мы опоздали, что через мгновение я увижу, как росисто-серебряная душа вырывается у княжны изо рта. Яд слишком долго оставался у нее в крови.

Я потянулась к фигурке в кармане и потерла камень, молясь о том, чтобы потусторонние ветра выровнялись. И тут из иного мира раздался призрачный голос. Перемести ее, прошипела Мать.

Внезапно мне стало ясно. Это положение не сработает. Я в испуге принялась опускать Урсильду на четвереньки.

– Помоги мне, – велела Ирмгард.

Пока мы перемещали княжну, ее тело одолела очередная схватка. Она застонала и открыла глаза.

И тогда он появился: трепет в воздухе. Душа ребенка.

– Тужьтесь, – сказал я княжне, присев рядом с ней. – Урсильда. Пора. Толкайте!

Та заскулила. Потом собрала все силы, что у нее оставались, напряглась, издав ужасный звериный рык.

И вот так вышло дитя – сердитая розовая девчушка с копной ярко-рыжих волос. Маленькая для новорожденной, но вполне здоровая, она тяжело извивалась у меня в руках и молчала.

Княжна вытянула шею, чтобы увидеть дочь; в глазах у нее плескалась усталость. По лицу текли слезы. Я вытерла руку о плащ и запустила пальцы малышке в горло, чтобы очистить его от слизи. Стоило мне это проделать, как по телу у меня пробежали мурашки. Мимо с шепотом пронесся ветерок. Ее душа устремилась к телу.

Хныкающие крики новорожденной девочки пробудили в моем сердце настолько глубокую тоску, что у меня перехватило дыхание. Эта мягкость, эта тяжесть в руках. Держать ее казалось настолько правильным. Потом малышка подняла глаза – просящие и совершенно черные, и я потрясенно ахнула. Она была как я. Ей достался дар.

Я крепко ее обняла, глядя в эти глаза, что-то воркуя и чувствуя сильнейшую жадность, что когда-либо сдавливала мне сердце. Когда Урсильда протянула руку, чтобы прикоснуться к дочери, – да простят меня боги – я скривилась. Княжна попыталась встать на трясущихся ногах и завалилась назад.

– Давайте-ка сначала приведем вас в порядок и уложим в постель, – сказала я с улыбкой, используя ее слабость в качестве оправдания. Взгляд у меня упал на труп на полу и лужу крови вокруг. Гадко было воспринимать тело как просто помеху. Но именно это я и чувствовала, взирая на то, что осталось от наемницы: мне были ненавистны неприятности, что она нам причинила. – Позаботишься об этом? – спросила я у кухарки.

– Да, – отозвалась та. – Схожу за подмогой.

Когда женщина ушла искать стражу, Ирмгард обтерла Урсильде ноги. Я искупала новорожденную девочку, запеленала ей попку, одела ее в красивое белое вышитое платье. И принялась укачивать ее с сердцем, полным жадности, такой чистой и безупречной, что я едва ее выносила.

Ирмгард помогла Урсильде дойти до кровати. Та настолько ослабела, что чуть не упала три раза подряд, прежде чем рухнуть на подушки. Я смотрела за тем, как Ирмгард ее поддерживает и оправляет на ней одеяние, подмечая все не сходившую бледность. Повитуха, должно быть, травила ее с неделю. Кто знает, сколько мышьяка ей дали и когда? Оставалось надеяться, что ее тело смогло защитить от яда ребенка. Кунегунда сказала бы, что лучшее лекарство от него – материнское молоко, но сумеет ли Урсильда вообще кормить грудью?

Девочка у меня на руках умолкла. Черными глазками принялась следить за тем, как я слежу за ней. Когда Урсильда улеглась, я заставила себя передать ей дочь и поправила подушки, превозмогая удушье. Мое, мое, мое, зашептал ужасный голосок внутри меня. Я прокляла его поначалу, как только услышала.

Поначалу.

Ирмгард расстегнула Урсильде халат, и малышка принялась извиваться, здоровая и голодная, в поисках своей первой пищи. Когда она прильнула к матери, я глубоко вздохнула, пытаясь отогнать кошмарный голос. И вознесла благодарную молитву богине за все, доселе ей содеянное. Я исполнила каждое твое повеление. Чем еще я могу помочь?

Девочка вцепилась в Урсильду и принялась сосать грудь.

К тому времени как стражники пришли следом за кухаркой, чтобы забрать тело, мы укутали мать и дочь одеялами. Княжна опустила трепещущие веки, а малышка все пыталась вытянуть из нее молоко.

Через мгновение она снова завозилась.

– Попробуем другую грудь.

Ирмгард помогла княжне переложить ребенка. Урсильда забеспокоилась. Лицо у нее оставалось поникшим. Под глазами лежали глубокие тени.

Внезапно она резко распрямилась с перепуганным взглядом, словно что-то осознав.

– Что помешает королю послать кого-нибудь еще?

Новорожденная все продолжала ворочаться.

Я посмотрела на нее, вспоминая свой сон.

Завидев выражение у меня на лице, Урсильда крепче сжала дочь и затряслась.

– Расскажи мне, что ты знаешь.

– Со мной говорит Мать, – тихо промолвила я. – У меня есть дар.

Девочка захныкала, нетерпеливая и жаждущая пищи, что никак не хотела поступать.

– Нам нужно козье молоко, – сказала я кухарке. – Тебе придется самой подоить козу. Не доверяй это никому другому.

Женщина с пониманием кивнула и торопливо удалилась.

Урсильда вздрогнула, поглядев на Ирмгард. В спальне было спокойно и тихо. Ирмгард повернулась ко мне.

– Расскажите нам все.

– Ты можешь свободно говорить при Ирмгард, – добавила Урсильда.

Несколько долгих мгновений мы вглядывались друг в друга. Потом я глубоко вздохнула.

– Как изволите. Я Хаэльвайс, дочь Хедды, ожидающая принятия в круг дочерей, что поклоняются Матери. Иногда она посылает мне сны. Видения, которые сбудутся, если я что-нибудь не предприму. Я предвидела убийство принцессы Фредерики, но не смогла его остановить. Прошлой ночью Мать поведала мне, что король пошлет еще одного убийцу после того, как первая попытка потерпит крах. Человек в маске проберется в окно под убывающим полумесяцем, чтобы убить вас обеих. – Голос у меня задрожал от гнева. – Я видела нож, который он принес прямо к колыбели. На нем был знак короля.

Урсильда изо всех сил попыталась сдержать чувства. Посмотрела на ребенка, и по щекам у нее потекли слезы.

– Убить ее?

– Боюсь, что да, – тяжело вздохнула я. – Здесь небезопасно ни для вас, ни для нее, покуда король не схватит Ульриха и не простит остальных членов вашей семьи. Если это вообще возможно…

Урсильда тихо заплакала. У нее перехватило дыхание.

– Я не смогу никуда уйти, пока не пройдет эта слабость.

Она была права. Из-за яда у нее не оставалось сил передвигаться. Она не могла кормить грудью. Руки у нее дрожали. Ей трудно было удерживать даже крошечного младенца.

Девочка заплакала.

Тут безвыходность нашего положения разрушила кухарка с бутылкой и рожком для кормления. Ирмгард засуетилась вокруг, согревая молоко и наполняя рожок. Мы с Урсильдой молча наблюдали за ее работой. Когда она вручила рожок княжне, та предложила дочери соску. Но малышка ее как будто не заметила.

Я снова взяла на руки новорожденную, сразу затихшую от моего прикосновения. Показала Урсильде, как держать рог, чтобы той было удобно. Девочка принялась шумно пить.

Выражение лица у княжны стало страдальческим.

– Я ей ничем не могу помочь, – выдохнула она. – Я ей не нужна.

– Не глупите, – отозвалась я, но стоило малышке оказаться не у меня в руках, как та снова заплакала.

Стоявшая у кровати Ирмгард покачала головой. Урсильда посмотрела на меня. Я понимала, о чем она думает. Здесь было небезопасно, но у нее не хватало сил уйти. Не хватало сил даже держать рожок с молоком.

Искушение было слишком велико. Мне показалось правильным сказать следующие слова. Они сорвались у меня с уст прежде, чем я успела подумать.

– Мы могли бы отвезти ее в Готель.

Еще только договаривая, я уже знала, что Урсильда согласится. Она излучала слабость и неуверенность. Я знала, что пользуюсь этим. Но мое предложение было хорошим – башня обещала безопасность, а я не хотела расставаться с этим ребенком.

– В Готель ей не будут угрожать наемники короля. А когда вы восстановитесь, приедете к нам.

Глаза у княжны загорелись надеждой, и она горячо кивнула.

– Кунегунда – дочь Матери. Мы не видались почти с десяток лет, но она все еще связана клятвой взаимопомощи.

Мысль о том, что я снова увижу Кунегунду, наполнила меня ужасом – если подумать, я даже не знала, впустит ли та меня в башню, – но я так сильно хотела эту девочку, что любой предлог забрать ее казался подходящим. Да и куда еще нам с Маттеусом оставалось идти?

– Я напомню ей об этой клятве. Вы можете использовать водяной шпигель, чтобы присматривать за дочкой, пока не поправитесь.

Урсильда кивнула.

– Спасибо.

Я протянула ей малышку.

– Хотите еще раз ее подержать?

– У меня нет сил, – признала Урсильда, слабо целуя девочку в лоб. Та глянула на нее широко раскрытыми глазами, уже опустошив козий рог. – Береги ее, пока я к вам не приеду. Только что мне сказать отцу? Как объяснить, куда подевалось дитя?

Я долго смотрела на княжну, пока в голове у меня складывалась история.

– Скажите ему правду. Но поверните все вот как. Новая повитуха оказалась ведьмой. Она забрала дочь у вас из рук, когда вы были слишком слабы, чтобы этому помешать, и растворилась в ночи.

Глава 33

Мы отбыли в Готель, накинув плащи; новорожденная спала у меня на груди в перевязи. Так крепко, словно ее заколдовала Мать. В пути мы не разговаривали, по-прежнему опасаясь Ульриха, только эхо копыт наших невидимых лошадей металось над горной тропой. Туман облачал деревья в призрачное кружево. Я раздумывала о том, как убедить Кунегунду впустить в башню мужчину. Если бы только у меня было что достойного предложить ей в обмен. Оставалось лишь надеяться, что ее клятва кругу возымеет силу.

Продвигаясь по дорогам, я баюкала малышку в перевязи. Пока мать за ней не приедет, я буду той, что станет держать ее на руках, нянчить и приходить к ней ночами, чтобы унять плач. Я крепко прижимала девочку к себе. Рядом с ней мое ощущение себя растворилось в тысячах теней. Она стала мной, а я обернулась своей матерью и всякой другой матерью, когда-либо жившей до нас.

Готель была совсем неподалеку от замка. Когда мы приблизились к горе, где стояла башня, я почуяла тревожное присутствие, зловещее возмущение в потусторонних ветрах. Оно нарастало. Я натянула поводья.

– Подожди, – прошептала Маттеусу.

Тот остановился рядом со мной.

Я запустила в кошель призрачные пальцы, но фигурка матери-птицы оставалась холодной. Я потерла ее и закрыла глаза, прося Мать усилить чувствительность моего дара. Через мгновение фигурка нагрелась, и я ощутила мир теней более явно, чем когда-либо прежде, погрузившись в него наполовину. Хотя Маттеус и Небель оставались незримыми, я чувствовала их тарнкаппены, два потока, текущих поблизости в потусторонний мир. А вдалеке, откуда тянуло чужим присутствием, ощущалось течение в противоположную сторону, в лес из мира теней.

Потом я услышала это. Отдаленный вой.

Небель испугалась и беспокойно заплясала, напрягая подо мной мышцы. У меня по спине пробежал холодок, когда я вспомнила, как Альбрехт сказал прибывшим людям короля, что Ульрих ушел на охоту. Господи боже – пришло понимание. Присутствие, тянущее тени в наш мир. Это Ульрих в волчьей шкуре.

Небель тревожно фыркнула. Я зажмурилась, пытаясь определить местонахождение Ульриха. Он направлялся сюда. В первую очередь меня тревожила безопасность ребенка, затем – Маттеуса. Я крепко схватила поводья Небель, исполняясь решимости. Лошадь гарцевала на месте и, как я догадывалась, от страха вращала глазами.

– Что это было? – тихо спросил Маттеус, будто уже зная ответ на свой вопрос.

– Ульрих, – подтвердила я. – Он пришел за мной.

Я погладила Небель, пытаясь ее успокоить. Князь поджидал меня в лесу возле башни Готель. Откуда он знал, что я вернусь? Я ведь не собиралась. Мысли закружили. Возможно, он и не знал. Кто-нибудь из жителей поселения мог ему сболтнуть, что мы укрывали там Рику, или кто-то из его гвардейцев мог увидеть мое имя в книге привратника. На самом деле было так много причин искать меня здесь, что я почувствовала себя глупо из-за того, что ничего подобного не ожидала. От осознания этой глупости на глазах выступили слезы. Я оказалась такой наивной. Как мне было противостоять столь коварному чудовищу?

Небель еще раз фыркнула, почуяв мою тревогу, разволновалась и принялась ржать и метаться. Я снова закрыла глаза, силясь мысленно увидеть, где сейчас находится Ульрих. И чуть не ахнула в голос: такое огромное расстояние он покрыл за столь малый срок. Князь двигался прямо на нас, как будто зная, где мы находимся. Возможно, я слишком мало пробыла в капюшоне. Или полная луна сделала волчью шкуру сильнее плаща. Или, может, от отслеживал меня по запаху. У него было волчье обоняние. А тарнкаппены совсем ослабли.

Малышка. Маттеус. Кто знает, что он с ними сделает, когда найдет нас?

– Мне придется столкнуться с ним лицом к лицу, – сказала я Маттеусу, обдумывая все прямо на ходу, – чтобы вы с девочкой успели убраться.

– Нет, – яростно прошептал он.

– Ее безопасность превыше всего, – отрезала я твердо, выбираясь из седла. По этому поводу не могло быть никаких споров. Если Ульрих шел за мной, она должна была оказаться как можно дальше. Я пошарила там, где чувствовала тарнкаппен Маттеуса, и нащупала стремя его лошади.

– Где ты? Вот. Дай я передам ее тебе.

– Хаэльвайс… – Маттеус коснулся моей руки. Проговорил нежно и с надрывом: – Я не хочу тебя оставлять.

– Он ищет меня. Мне не нужно, чтобы ты или дитя оказались рядом, когда я буду ему противостоять.

Я нашла и сжала его ладонь.

Маттеус спешился, собираясь спорить.

– Я не стану…

Его возражение было прервано прикосновением моих губ. Поначалу я уткнулась ему в щеку, но он сам повернул голову, тоже стремясь прижаться губами к моим. Странно оказалось целоваться, наполовину погруженными в мир теней. Рот у меня онемел, полный иголок и булавок. От этого ощущения закружилась голова.

Размотав перевязь на себе, я накинула ее Маттеусу на плечи, плотнее подоткнула ткань вокруг новорожденной и прижала девочку к его груди, убеждаясь, что она надежно закреплена. Устроив все как следует, поцеловала ее в лоб. Малышка тоненько всхлипнула.

– Не снимай капюшон. Уезжай прочь. Я отпущу Небель, она перепугана и только выдаст меня.

– Что ты будешь делать?

– Не знаю. Не могу думать, пока дитя в опасности.

– Куда мне ехать?

– Неважно. Просто спрячься. Я смогу тебя найти, покуда ты в плаще.

Он издал сдавленный звук, последнее выражение недовольства. Затем взял себя в руки.

– Ладно. Если ты не видишь иного пути. Бог в помощь, Хаэльвайс. Будь осторожна. До встречи.

Наступила тишина. Потом раздался топот лошади – они уехали. Я сняла капюшон с Небель и хлопнула ее по боку. Та умчалась вслед за ними.

Как только все убрались подальше, я поняла, что теперь могу сосредоточиться на текущем положении дел. И стала его осмыслять, ломая голову в поисках какой-нибудь слабости Ульриха, которой можно было бы воспользоваться. Мысли путались, и ничего определенного не думалось. В прошлый раз я сыграла на его похоти. В прошлый раз…

Я потянулась за фигуркой, потерла ее и стала молиться Матери. Выдохнула: пожалуйста, прошу, укажи мне путь…

Завеса приоткрылась, и потусторонняя тяга на миг сместилась в сторону нашего мира. В ушах у меня поднялся гул, словно от роя пчел, взлетевшего на защиту улья. Укради волчью шкуру, прожужжал яростный женский голос из иного мира, прежде чем равновесие восстановилось.

Во мне вспыхнула уверенность. Я моргнула, благодарная за это знание. Если я заберу у князя волчью шкуру, он утратит всю свою силу. Более того, Кунегунда может так обрадоваться моему деянию, что даже не прогонит Маттеуса. Вот только как ее украсть?

И тут ко мне пришло понимание: он меня не увидит. До этого я воспринимала все неправильно. Мне не обязательно быть жертвой. Я могу стать охотницей.

Я огляделась вокруг. Присмотрела росшее неподалеку можжевеловое дерево с узловатым стволом, на которое несложно было вскарабкаться. И полезла наверх, торопливо выбрав себе место примерно на полпути – достаточно высоко, чтобы оказаться вне его досягаемости, но не настолько высоко, чтобы не смочь спрыгнуть. Там я надела капюшон, как можно туже завязав тарнкаппен, и натянула тетиву лука.

Ульрих уже приближался, чудовищный и зловещий. Поджидая его в засаде, я вспоминала о кинжале, который он приказал своему наемнику вонзить в сердце Рики, о его руке, запущенной мне под сорочку, о тошнотворно-сладком вкусе его мерзкого рта, прижатого к моему. Ну давай, иди сюда, мелькнуло у меня в голове. Я наложила стрелу на тетиву.

И тут он появился. Самый громадный волк, что я когда-либо видела, выскочил из теней. Жуткое, неправильное существо, лишенное красоты настоящего зверя. Крайне уродливое. Неверно сложенные плечи, торчащие кости, бочкообразная и огромная грудь. Шерсть у него колыхалась, словно дым. Волк передвигался медленно, задирая морду и нюхая воздух, как будто в поисках моего запаха.

Я улыбнулась. Он не знал, где я. Плотнее закутавшись в плащ, я смогла от него укрыться.

Волк проскакал совсем близко, снова подняв морду и не задержавшись у моего дерева. Что-то рявкнул: коротким, гортанным звуком, напоминавшим скорее рычание, чем речь. Потом негодующе заревел и попробовал еще раз. На этот раз вышло достаточно похоже на слова, чтобы я их разобрала.

– Хаэээль. Я зна’ шт’ ты рррядм.

Я застыла от испуга. И наверное, слегка шаркнула ногой по стволу. Он уставился наверх, взревел, прижав уши и ощетинив загривок, и принялся втягивать носом воздух вокруг моего дерева. Когда я увидела его морду, живот свело от отвращения и ненависти. Волчьи глаза зияли, будто дыры.

У меня был лишь один выстрел.

Он зарычал, обнажив зубы.

Я нацелила лук прямо ему в сердце. Если получится его убить, все решится. А если нет – уж слишком он громадный, пусть стрела хотя бы засядет в таком месте, откуда ее трудно будет вырвать. Вознеся краткую мольбу о метком ударе, я выпустила стрелу. Та полетела к нему и вонзилась в его раздутую грудь прежде, чем он успел хотя бы вздрогнуть. Ульрих по-собачьи взвизгнул от боли.

– Хаэллль!

Потом заскулил, когтя стрелу. Острие вошло достаточно глубоко, и вытащить его было непросто. Зацепив древко лапой, волк снова испустил скулеж. Тело у него затряслось и стало меняться, дымный мех пошел рябью. Там, где раньше были широкие плечи, теперь растворялись в тумане щупальца теней. Шерсть сгинула, превратившись в ничто и оставив вместо себя обычного человека, который со стонами корчился на лесной подстилке, ощупывая свою окровавленную грудь.

Как я и ожидала, Ульрих сбросил волчью шкуру, чтобы воспользоваться руками. Он извернулся, пытаясь осмотреть рану, и скривился. Стрела у него торчала так близко к сердцу, что ему было страшно ее вытаскивать. Злосчастная шкура валялась рядом с ним, позабытая. И ощутимо влекла из иного мира тень – темное, вонючее, проклятое облако – даже без Ульриха внутри.

Я вернула лук за спину, туго стянула края плаща и спрыгнула с дерева. Все шло сообразно моему замыслу. Князь меня по-прежнему не видел.

От звука моего приземления он вздрогнул.

– Хаэльвайс! – взвыл в ярости, исторгая мое имя стоном боли и рыская глазами вокруг.

– Я здесь, – прошептала я, с удовольствием представляя, чем ему покажутся эти слова. Мой голос пропел их, будто детскую дразнилку, эхом разлетаясь из сумрака, словно я обратилась каким-нибудь демоном. Едва договорив, я быстро сместилась в сторону, приплясывая на ходу от того, что уже придумала, что произнести дальше: тот же вопрос, который князь задал мне самой в большом доме на горе. – Боишься меня?

Ульрих зажмурился и дернулся, с отвращением скривившись. Не знаю, от боли, или от моих слов, или ото всего одновременно.

Его тело подобралось, и я увидела, как на лице князя страх сражается с гневом. Гнева следовало ожидать, это чувство было плотью от его плоти, а вот страх меня удивил. И признаюсь, подарил мне долю извращенного удовольствия. Я никогда не причисляла себя к святошам.

Мысленно рассмеявшись, я представила мир с точки зрения Ульриха – скорчившегося на земле посреди леса и подстреленного девушкой, которую он собирался изнасиловать и убить.

Тот поднялся на четвереньки, затем встал, отламывая часть стрелы, что торчала снаружи.

– Нет, – ответил он с тихой яростью. – Не боюсь. Ты просто девчонка. Которая не слабо запуталась в том, как все в жизни устроено. Ты укрыла мою жену в Готель. Ты обвинила меня в убийстве, тогда как я просто вынес наказание, всецело имея на это право. Фредерика была шлюхой и изменщицей.

Пока Ульрих говорил, голос у него стал крайне спокойным, как будто ему искренне хотелось мне все разъяснить. Он озирался по сторонам, пытаясь определить мое местоположение. Без волчьей шкуры ему было не по силам узнать, где я нахожусь.

К тому времени я оказалась позади него, там, где скомканная шкура валялась на земле, давно им позабытая. Когда я подкралась поближе, чтобы забрать ее, потусторонние ветра взбесились. Сила метнулась из нашего мира в иной и отскочила обратно, притягиваясь к моей невидимой руке. Меня как будто разом ужалила тысяча ос. Я вскрикнула и отпрыгнула подальше, осознавая, что одному человеку не под силу нести и тарнкаппен, и волчью шкуру одновременно; туман просто переставал понимать, в какую сторону течь.

Ульрих повернулся на звук.

– Вот ты где, – сказал, явно довольный моим воплем, хотя было очевидно, что ему пока непонятно, что именно причинило мне боль. Через мгновение он посмотрел вниз на волчью шкуру.

Улыбнулся и наклонился ее поднять. Сердце у меня упало. Нутро исполнилось ужасом.

Ульрих натянул один из рукавов и непринужденно заговорил раздражающе размеренным голосом:

– Я тебя накажу. Ты поступила со мной хуже, чем Рика. Мне придется скрываться вечно. Моя семья будет жить в позоре. Ты действительно решила, что в Готель будешь в безопасности? Когда у меня есть это?

Он натянул второй рукав.

Жуткие теневые языки принялись лизать воздух вокруг него, покрывая его руки выпирающими сухожилиями. Плечи у Ульриха стали шире, тело – крупнее, а из-под кожи проросли тени. Нос слился со ртом, вытягиваясь в морду. Глаза провалились. Это выглядело настолько дико, что меня передернуло. Все в происходящем было неправильно.

Волк втянул воздух в ноздри, выискивая мой след. Через мгновение его запавшие глаза уставились на меня, хотя видеть ничего не могли. Он бросился напрямик ко мне и с рычанием рассек мне когтями грудь.

Я упала под него. Волк огрел меня лапой, смахивая капюшон с головы. Теперь ему стало видно мое лицо. Злобно уставившись на меня, чудовище взревело. Из пасти у него скверно воняло.

– Чую, мн’ эт’ понрррравитс.

Ульрих прижал меня к земле, болезненно вдавив тяжелые когти в мою грудь. Острия обожгли кожу, разрывая ткань плаща и платье. Я собралась с духом, ожидая неминуемого. Ульрих раскрыл рот, в лунном свете сверкнули белые зубы.

И тут его дымная шерсть снова пошла рябью. Сухожилия на плечах стали растворяться в тумане. Шерсть почти исчезла. Ульрих развернулся, замахиваясь когтями на то, что казалось лишь воздухом.

Раздался вскрик.

– Маттеус! – завопила я и выдернула из-за пояса кинжал.

Вонзаясь в спину огромного волка, клинок сверкнул серебром.

Зверь упал. Тени сморщились и сжались.

Рядом со скрюченным телом Ульриха, держа в руке волчью шкуру и лукаво ухмыляясь, проявился Маттеус. Рукав у него был порван, но кровь почти не текла. Он проследил за моим взглядом.

– Не волнуйся. Ничего страшного. С тобой все в порядке?

Я посмотрела на раны у себя на груди. Никакой боли не чувствовалось. Сердце у меня колотилось так сильно, что я совсем о них забыла.

– Малышка, – потребовала я. – Где она?

Маттеус бросил волчью шкуру и поспешил прочь.

Я приподнялась на руке и посмотрела на Ульриха. Тот лежал на боку, свернувшись в комок, будто младенец, и стонал. Кинжал глубоко вошел ему в спину, и теперь он истекал кровью. Князь поглядел на меня безумным взором. Он понимал, что смерть близко.

Я стала молча смотреть на него, ожидая, когда его душа покинет этот мир. Я знала, что всем будет лучше после того, как он уйдет. У меня не было к нему жалости. Вскоре равновесие пошатнулось, и в воздухе зазвенело притяжение иного мира.

Через миг все случилось. Душа вылетела у него изо рта – вонючим мутным облаком. И с шипением растворилась за завесой.

Несколько завитков тени выскользнули через разрыв и устремились к волчьей шкуре. Я покосилась на поганую штуковину. Было противно смотреть на когти, торчавшие в воздухе, и на зловещую тень под грудой шерсти. Я решила уничтожить ее сразу после того, как покажу Кунегунде. Важно было, чтобы та лично все увидела.

Маттеус вернулся с девочкой.

– Где ты ее оставлял?

– Прости меня, – сказал он. – Я сделал колыбель из перевязи и подвесил ее на дерево. Мне нужно было убедиться, что с тобой все в порядке.

Не обращая внимания на боль, просыпающуюся в ранах у меня на груди, я взяла малышку у него из рук, закутала ее в перевязь и заглянула ей в глаза. Она была такой совершенной и чистой и ничего не подозревавшей о том, что только что случилось. На долю мгновения все в мире словно стало как положено. Я крепко прижала ее к себе.

Глава 34

Мы подозвали лошадей обратно и забрались в седла, рассуждая, стоит ли скрываться оставшуюся часть пути. Снимать плащи не хотелось из-за вероятности повстречать людей короля. Но все попытки нести волчью шкуру, не скидывая капюшоны, приводили потусторонние ветра в полный беспорядок. В конце концов мы решили, что Маттеус и его лошадь останутся в тарнкаппенах, а мы с Небель поедем без них, чтобы везти шкуру в мешке. Башня была недалеко. Едва углубившись в лес, мы почти сразу приблизились к кругу. С неба спикировали и закружили вокруг нас два ворона. Я услышала, что Маттеус шумно втянул воздух. И ощутила, как он взволнован, хотя не видела его лица. Вороны принялись летать рядом с ним вопреки его невидимости. Я сжала бока Небель. Та заржала и остановилась.

– Как это возможно? – прошептал Маттеус полным ужаса голосом.

– Животные чувствуют колдовство.

Когда мы подъехали достаточно близко и уже завидели валуны, торчавшие зубами из земли, я напомнила ему о защитных чарах, укрывавших это место от мужских глаз. Маттеус кивнул, лицо у него выдавало его дурные предчувствия. Я до сих пор и не задумывалась о том, каково ему будет оставаться в Готель. Без зрения он будет зависеть от меня, пока не обвыкнется.

Мы спешились и сняли капюшоны с лошадей, чтобы провести их в каменный круг. Те были напуганы из-за кружащих воронов и тумана и беспокойно ржали, округляя глаза. Мы трижды обмотали поводья вокруг предплечий. Вороны с криками умчались обратно к башне. Их карканье разнеслось по лесу. Малышка заплакала. Я крепко прижала ее к себе и покачала, поводя бедрами. Прошептала:

– Тише, тише…

Затем повернулась к Маттеусу.

– Снимай капюшон.

Он послушался и подал мне руку, позволяя вести себя к кольцу камней. Лошади позади нас ржали и натягивали поводья, неохотно шагая следом. Чары метались в воздухе между валунами, поджидая возможность что-нибудь сотворить. Волоски на руках и ногах у меня встали дыбом. Девочка притихла, как будто почувствовала колдовство. А потом, моргнув от резкого осознания, я поняла, что так оно наверняка и было. Ей ведь достался дар.

Когда я наклонилась, чтобы поцеловать ее в лоб, все словно встало на свои места. Казалось правильным спешить к башне вместе с девочкой и Маттеусом.

Мы миновали камни, взявшись за руки и шагая в ногу. Воздух вокруг был тоньше, чем когда-либо прежде.

Впереди слышался шум воды, падающей в запруду, где я когда-то купалась. Сквозь деревья виднелись лунные блики. На водной глади крепко спала, спрятав клювы под крылья, стая серых гусей с полувыросшими, еще желтыми гусятами. Когда мы подошли ближе, большая часть птиц улетела, взметнув ворох перьев, однако мать-гусыня осталась с малышами и только на нас зашипела.

Пока мы обходили запруду по широкой дуге, Маттеус беспокойно рассмеялся:

– До чего злится.

Пока я ее не прогнала, птица Кунегунды по имени Цвайт все норовила налететь на Маттеуса. Тот испуганно проговорил:

– Хаэльвайс. Заклинание. Я ничего не вижу.

– Я вижу. Держи меня за руку, – отозвалась я. – Не отпускай.

Мы снова двинулись сквозь деревья, ведя за собой лошадей. Дитя широко раскрытыми глазками глядело на меня – более осознанным взором, чем я когда-либо видела у новорожденных. Ворон с янтарным взором снова подлетел к нам и нацелился на лицо Маттеуса. Кхарр, испустил крик, когда тот вскинул руки. И стал налетать на него снова и снова, клюя то в щеки, то в лоб.

– Поди домой! – завопила я и тут же об этом пожалела. Раны на груди обожгло болью, а малышка заплакала. – Дай мне возможность объясниться, – продолжила я уже тише, пытаясь успокоить девочку.

Ворон бросился на Маттеуса еще раз, будто предупреждая, и умчался прочь. Тот откашлялся, все еще закрывая лицо руками.

– Она улетела? Эта птица только что тебя послушалась?

– Да, – сказала я, понимая, что он все равно не поверит объяснениям. – Тебя не ранили? Покажи лицо.

Маттеус развел руки, и я увидела, что щеки у него покрыты ссадинами. Точно такими же, как у моего отца после того, как он отыскал человека, способного отправить письмо епископу. Я поняла, что он приходил сюда. Это Кунегунда написала за него послание.

У меня повело голову.

– Болят? – спросила я через мгновение.

– Все в порядке.

Мы осторожно двинулись дальше. Вскоре перед нами выросла башня, тонущая в тумане и бледном лунном свете; за ней тянулись увитые лозой стены сада и стояла конюшня, сумрачная и тихая. При виде этого места у меня перехватило дыхание от странной смеси облегчения и беспокойства. С одной стороны, после смерти Ульриха мы были здесь в большей безопасности, чем когда бежали из замка. С другой – я привела в дом Кунегунды мужчину.

Я завела лошадей на конюшню, затем сняла с нас капюшоны и медленно повлекла Маттеуса к входу в башню. Шагая за мной, он свободной рукой перебирал в сумке бусины четок и бормотал себе под нос молитву.

Кунегунда открыла тяжелую дверь, когда мы были от нее в двух шагах.

– Хаэльвайс, – объявила она предостерегающим голосом. Черно-белые волосы у нее рассыпались по плечам спутанными узлами. Золотые глаза предупреждающе горели. – Мужчинам здесь не рады.

Девочка у меня на груди захныкала. Я вцепилась в руку Маттеуса крепче прежнего. Он в ответ сжал мою, лицо у него исказилось от страха. Я порадовалось, что ему хотя бы не видно выражение моей бабушки.

– Нам больше некуда было пойти.

– Что это у тебя в перевязи?

– Дитя с даром. Молодая мать, княжна Урсильда, чуть не пала жертвой наемницы короля Фредерика.

Кунегунда медленно покачала головой.

– Король Фредерик…

– Урсильда сказала, что ты по-прежнему дочь Матери. И связана клятвой взаимопомощи.

– А дочери нынче заручаются помощью мужчин? – Кунегунда оценивающе посмотрела на Маттеуса. – Это враг. Разве ты не видишь четки у него в руке? Не слышишь, что за молитву он читает?

– Все это время со мной говорила Мать. Я знаю, что ты знаешь. Она хочет вернуться на свой трон, воссоединиться с Отцом на земле…

– Ты добьешься только того, что тебя убьют, – горько сказала Кунегунда. Покачала головой, затем закрыла глаза и глубоко вздохнула.

Я посмотрела ей в лицо.

– Нет, если ты нас впустишь. Кунегунда, прошу. Жизнь этого ребенка висит на волоске.

Кунегунда взглянула на сверток у меня в руках. Из него виднелся только затылок.

– Мальчик или девочка? – спросила она с сомнением.

– Девочка, – ответила я. – Впусти нас. Он помог мне убить Ульриха!

– Он что?

– Ульрих мертв. Маттеус сорвал у него со спины волчью шкуру.

Глаза у нее округлились.

– Что, правда?

Я показала ей шкуру. Кунегунда взяла поганую штуковину у меня из рук, сморщив нос от ее зловония. И одарила меня шальной улыбкой.

– Ох, Хаэльвайс, спасибо. Вот так подарок. Сожжем ее сегодня же!

– А теперь прошу, – напомнила я. – Мы ранены. Впусти нас внутрь.

Кунегунда покачала головой, посмотрев мне в глаза.

– Нет. Это ничего не меняет. Вы с ребенком можете остаться, а он – нет.

Маттеус встревоженно выпрямился. Бусины четок постукивали у него в руке.

– Ни одна живая душа не услышит от меня ни слова, – пообещал он умоляющим голосом, глядя вверх. – Клянусь. Я никогда не сделаю того, что может навредить Хаэльвайс.

Мысли у меня заметались. Как мне было убедить Кунегунду позволить Маттеусу остаться? Я не могла снова его потерять. Не после всего, через что нам довелось пройти.

– Готель теперь в безопасности, Кунегунда. Мы с ним обручены. Маттеус для меня то же, что был для тебя твой юный дворянин. Я бы доверила ему свою жизнь.

Кунегунда закрыла глаза и тихо вздохнула, как будто ей надоело с нами спорить. Когда она заговорила, стало ясно, что это ее окончательное решение. В голосе у нее сквозило недовольство необходимостью снова объясняться.

– Мне жаль тебя, Хаэльвайс. Честное слово, жаль. Но это не мой закон. Это закон сего места. Что бы ты ни сказала, невозможно отменить стоящий перед тобой выбор. Ты можешь сберечь дитя, живя с ней здесь, или уйти с ним. Если он попытается остаться, я его выставлю.

Внутри у меня что-то оборвалось. Мои устремления, уже продуманная жизнь с Маттеусом, задание, исполненное во имя Матери, – все дрогнуло и подалось. Я любила его всем сердцем, но где нам было прятаться, если не здесь? Теперь, когда волчья шкура оказалась у нас, Готель стала самым безопасным местом для ребенка. Невозможно было убегать от убийц до бесконечности.

Я представила, каково было бы нам троим скрываться от людей короля. Мы бы уподобились Святому Семейству, ради спасения от Ирода пересекавшему реки и пустыни в поисках отдаленных убежищ. Горных сел в Моравии. Пещер в Египте. Чего и где угодно, и постоянно оглядываясь через плечо. Только потому, что я не могла вынести разлуки с Маттеусом.

Посмотрев на него, я увидела на его лице стыд. Он желал мне такого выбора не более, чем я сама.

Малышка гукнула, глянув наверх; ее черные глазки – широкие и невинные – смотрели пристально и выжидающе.

Это было бы несправедливо. Нельзя подвергать ее жизнь опасности.

Я всмотрелась Маттеусу в лицо. Меня терзала скорбь. Мне хотелось разорвать бабушку на куски.

– Прости, – сказала я негромко. – Это единственное надежное место.

Кунегунда усмехнулась.

– Наконец-то ты осознала…

– Я не могу подвергнуть дитя опасности ради нас.

Маттеус склонил голову. Ответить ему удалось не сразу.

– Я понимаю.

– Подождешь меня, пока Урсильда не заберет ребенка? Ты мог бы вернуться к жене… – Я поморщилась. – Поработать в лавке отца.

Он быстро закивал, пытаясь справиться с болью, явно отражавшейся у него на лице.

– Не знаю, сколько времени это продлится, скажу честно.

– Я готов ждать тебя вечно.

– Какой дивный уговорчик у вас выходит, – промолвила Кунегунда. По лицу у нее пробежала тень, но так быстро, что я не поняла ее сути. Она улыбнулась, словно тронутая проявлением нашей любви. Сперва мне показалось, что искренне. Затем голос у нее стал чудовищным и холодным. – Ты все продумала, не так ли, малышка. Только вот, боюсь, этого недостаточно.

Мне вспомнилось произошедшее после того, как Альбрехт покинул башню. Вспомнилась ложь, которую он выдал королю за правду, и указ о ее казни. Она не собиралась отпускать Маттеуса.

– Кунегунда, – начала я, – постой…

Та распрямила спину, отрывая взор от собственных ступней. Расправила плечи и открыла рот со скорбным выражением на лице.

– Хэр дорнс! – пропела она дрожащим от сожаления голосом. После этих слов воздух зазвенел. В нем пронеслось нечто, какая-то сила, и кожа у меня пошла мурашками от ужаса. Кунегунда порылась в сумке и откупорила найденный пузырек. Одним движением запястья отправила облако порошка в сторону Маттеуса. Тот зажмурился и сморщился.

– Мои глаза!

Девочка в перевязи заплакала.

– Кунегунда? – в отчаянии тонко выкрикнула я. – Что ты творишь? Прошу, умоляю тебя. Прекрати!

Когда она произнесла следующие слова, которые я слышала только единожды, но нашла в той книге заклинаний после ее смерти,  мир рухнул.

– Корд агнатор вивидант-свас!

Вся сила, призванная заклинаниями, казалось, на мгновение зависла в воздухе вокруг Маттеуса. Я была уверена, что это убьет его, и страшилась увидеть, как он умирает. Затем чары влились в него, будто туманным взрывом ударившись ему в грудь. Маттеус отшатнулся, а когда снова поднял взор, лицо у него оказалось пустым. Не из-за слепоты, как прежде, а из-за беспамятства.

– Маттеус? – прошептала я.

Он повернулся на звук моего голоса.

– Кто вы? Где я? – спросил, отпуская мою руку. – Почему я ничего не вижу?

Девочка в перевязи заплакала громче. Я принялась ее покачивать, с ужасом глядя на него.

– Это я. Хаэльвайс.

– Хаэльвайс? – переспросил Маттеус, как будто повторяя название песни, которой не слыхал.

Кунегунда посмотрела на меня и грустно улыбнулась.

– Мне жаль.

– Почему он не знает, кто я?

– Ему нельзя было уходить, сохранив воспоминания о тебе. Он стал бы возвращаться снова и снова. Привел бы к нам мужчин. Это место бы ими кишело.

Я всхлипнула.

– Кунегунда. Что ты наделала?

– Все, что свершилось, обратимо.

Я не сразу поняла, что она имела в виду. В отчаянии повернулась к Маттеусу.

– Меня зовут Хаэльвайс, – сказала ему срывающимся голосом. – Я твой друг детства, твоя…

– Не слушай ее, дорогой, – перебила Кунегунда. – Она тебя только запутает. Скоро все это закончится. Не волнуйся. Я выведу тебя отсюда и отправлю домой к жене.

Маттеус распахнул глаза, ища в тумане источник голоса, и медленно кивнул, словно вспоминая.

– Феба, – сказал он с облегчением от того, что хоть в чем-то оказался уверен. Потом повернулся к Кунегунде. – Да. Пожалуйста. Отведите меня к ней.

Я забыла, как дышать. Мир поблек. У меня от неверия пропал дар речи. Слишком тяжело было понимать, что его любовь ко мне полностью уничтожена.

Я не смогла смотреть на то, как Кунегунда уводит его от башни. Грудь сдавило, плечи затряслись. Мне хотелось броситься им вслед, хотелось помешать Маттеусу пойти к Фебе, хотелось найти способ разрушить чары и убежать с ним и малышкой в пустыню. Но я сделала свой выбор.

Девочка у меня на руках снова заныла. Немного погодя ее рыдания зазвучали настойчивее, так что стало ясно, что ее пора покормить. Я нашла сумку с родильными принадлежностями Кунегунды и рог с матерчатой соской. Потом сходила в сарай и подоила спящую козу. Когда рог наполнился, вернулась к креслу, в котором часто сидела Кунегунда. Как только я поднесла к ней рог, новорожденная успокоилась. Пока она ела, я баюкала и укачивала ее в перевязи, лелея боль в своем сердце.

По щекам текли слезы.

Не знаю, сколько времени я сидела там и плакала. Девочка вскоре уснула, а я так и не сдвинулась с места. Из горла у меня вырывались кошмарные всхлипы. Когда я очнулась, оказалось, что тени в комнате вытянулись, а дитя снова рыдает. Неужели я спала? Сколько времени прошло? Она снова проголодалась? Или промочила пеленки?

Я завернула ее в чистое полотно. Снова сходила в сарай подоить козу. Потом опять уселась в кресло, и малышка принялась шумно пить молоко, издавая тихое сопение. Я покачала ее взад-вперед.

Она подняла на меня голодные и полные благодарности глазки.

Какое-то время я была глуха даже к удовольствию от кормления. Но когда рог опустел и девочка, объевшись молоком, откинула головку на сгиб моей руки, мать во мне пробудилась. Эта тяжесть, эта мягкость, гладкость ее кожи. Она была жива. Я ее спасла, как мне и следовало сделать. Она была благом, была подарком. Была моим единственным правильным поступком.

Я нашла утешение в этой уверенности, укачивая ее, заснувшую на моих руках. Внутри меня разлилось ощущение матушкиного присутствия, и я затянула колыбельную, которую она пела мне и моим братьям. Спи до утра, моя милая. Хазос дает мед и яйца…

Этими словами я как будто смогла призвать ее и сама поняла то, к чему должна прийти всякая мать. Дитя, взирающее на меня, – человек; живой, дышащий человек, нести ответственность за которого – великое благословение.

Имя. Мне нужно было как-то ее называть.

Я вспомнила растение, что княжна без конца просила у повитухи. Малышка жаждала его еще в утробе. Она была непростой девчушкой. И столько всего успела пережить.

Я прижала ее к себе и прошептала ей на ухо: Рапунцель.

Глава 35

Вы, несомненно, слышали историю, которую принцесса Урсильда рассказала своему отцу. Она распространилось, как лесной пожар, и зажила собственной жизнью. Ведьма выкрала новорожденную из замка, заперла девочку в башне и удерживала там из жадности. Ведьма позволила виноградной лозе в саду одичать, всползти вверх по камням и замуровать окно, у которого девочка пела, выглядывая наружу. Правда же в том, что девочка была там с позволения матери. После того как тело Ульриха нашли, скорбящий Альбрехт выжил из ума. Считая короля виноватым во всем – и в смерти сына, и в похищении ребенка, он отдалился от двора и запер свою семью во внутренних покоях родового замка. И не показывался до тех пор, покуда король Фредерик тридцать лет спустя не умер.

Когда Кунегунда сопроводила Маттеуса домой и вернулась в башню, она обработала мне раны, полученные в бою с Ульрихом. А на следующий день сожгла в саду волчью шкуру. Ей хотелось сделать из этого ритуал. От огня воняло. Кунегунда предложила мне пряного вина, но напиток не лез мне в горло. Я оставила чашку нетронутой, глядя на костер с Рапунцель на руках. Больше всего на свете мне хотелось покинуть Готель, но, пока у меня заживали раны, беременная женщина принесла вести о том, что король издал указ о моей казни. За пределами башни стало небезопасно.

У меня не оставалось выбора, кроме как ходить в ученицах у бабушки, оставаясь по ее требованию отлученной от круга. Я повсюду искала шкатулку, набитую альрауном, которую она прежде хранила под камнем в полу подвала, но так и не нашла ее. В тот первый месяц мы ссорились каждый день. Я пыталась убедить ее позволить мне есть плоды; когда она отказывалась, я бранилась, но ничего не могла сделать. Мне нужно было оберегать Рапунцель.

Иногда, когда я кормила малышку из бутылочки, воздух принимался мерцать, так что я понимала, что за нами наблюдает Урсильда. В такие мгновения меня чуть не затапливало печалью, источаемой по ту сторону зеркала. Без альрауна мои попытки наложить чары в ответ и поговорить с ней оставались бесплодными.

Каждый день я думала о Маттеусе. Иногда, когда Кунегунда заставала меня рыдающей и несчастной, она предлагала стереть память и мне. Говорила:

– Позволь мне помочь тебе забыть его.

Я, конечно же, отказывалась – мне были дороги мои воспоминания, но ни разу не попыталась покинуть башню, чтобы его увидеть. Любая попытка вырвать Маттеуса из беспамятства причинила бы мне слишком много боли.

Прошли месяцы, и я научились принимать жизнь без него. Даже когда мне стало делаться дурно по утрам. Даже когда начал расти живот. Видите ли, в историях не говорится о том, что Рапунцель выросла с сестрой. Черноглазой девочкой с темными локонами. Я назвала ее в честь отца: Маттея.

Она прожила, не зная его, пять лет.

Затем, очередным октябрем, Кунегунда умерла от лихорадки. Похоронив ее, я немедля развеяла по лесу порошок, отнимающий дар, что она заставляла меня принимать. И сходила в матушкин сад за плодами альрауна, так что уже скоро ко мне вернулось ощущение присутствия Матери, окутавшее и наполнившее меня любовью и смыслом.

Сняв запертую книгу заклинаний с верхней полки на кухне, где ее хранила Кунегунда, я открыла замок и принялась изучать бабушкины чары. Последнее заклинание в книге надолго приковало к себе мой взор. Оно должно было наделять дочь великой силой. А будучи наложенным на девушку с даром, всецело посвящало ее Матери. Взамен та даровала ей любовь, крепкое здоровье и долгое, полноценное бытие. Чары требовали всего двух составляющих: дюжины растений альрауна, съеденных целиком, и человеческой жизни.

В те первые недели неторопливого обучения, по ночам, пока мои девочки спали, я с помощью книги Кунегунды и водяного шпигеля смогла связаться с Беатрис и другими дочерьми Матери. Я вступила в круг и дала обет. О том, что из этого вышло, мне не многое дано поведать. Клятва на крови обязывает не говорить об этом и не писать. Однако я могу сказать, что мы трудились над тем, чтобы снова собрать Мать воедино. Беатрис познакомила меня с женщиной, которая знала мою матушку, когда та состояла в круге. До того как выйти замуж за отца, Хедда показывала себя многообещающей ученицей поразительной силы, которую нелегко было забыть всякому, кто ее повстречал. Та женщина научила меня секрету фигурки. Вызывать призраков можно было только в первое полнолуние после осеннего равноденствия и в несколько ближайших ночей.

Дождавшись нужного дня, я призвала привидение матушки. Я до сих пор помню радость от того, что она вновь меня обняла. В ту ночь мы проговорили несколько часов кряду. Заклинание, прочитанное в Готель и при полной луне, было сильнее обыкновенного, так что ей удалось задержаться в нашем мире подольше. Она объяснила мне, почему Мать отправила меня в путь, приведший обратно в Готель. Я должна была охранять башню и привечать других женщин, приходивших в святилище Матери.

Еще она сказала, что Маттеус смог вспомнить обо мне теперь, когда Кунегунды не стало. На следующую ночь, уложив девочек спать, я переместила свою душу в Цвайте и полетела к их дому, сказав себе, что собираюсь только посмотреть. Но добравшись туда, не смогла с собой совладать.

Я направила ворона на подоконник и каркнула, чтобы привлечь его внимание. Маттеус оторвался от шитья – на пять лет старше, обросший бородой, с усталыми глазами. С огрубевшими руками. Когда я подлетела и приземлилась рядом с его иглами, он вопросительно, одними губами произнес мое имя. Я закаркала на него, беспокоясь и пританцовывая туда-сюда по швейной мастерской. Маттеус схватил вещи, поспешил на улицу и последовал за мной в лес, воодушевленно говоря прямо на ходу. Он рассказал, что память вернулась к нему, как воспоминание о сне. В последние несколько недель все восстанавливалось вспышками: наша детская дружба, его заточение в замке, ночи, что мы провели вместе в путешествии, выбор, сделанный мной во имя безопасности ребенка. Ему хотелось найти меня и обо всем расспросить, но он не смог отыскать башню.

– Неужели все это и правда было? – переспрашивал он недоверчиво. – И тарнкаппены, и зеркало, и волк, и заклинание забвения?

Кхарр, только и могла я отвечать, пока мы не добрались до башни и моя душа не вернулась в собственное тело.

– Было, – сказала я, выбегая к краю каменного круга ему навстречу. – Все было.

Губы у него дрогнули, и он попытался зайти за валуны, чтобы меня обнять, но не увидел внутри ничего, кроме тумана. Эти чары со смертью Кунегунды не рассеялись. Я вывела его обратно, и мы долго говорили прямо за кольцом камней под гул метавшейся между ними силы. Когда я рассказала, что родила ему дитя, Маттеус заплакал.

Вскоре стало ясно, что он последует за мной обратно в башню. Не потому, что мы это обсуждали. А по тому, как Маттеус на меня смотрел, по напряжению, повисшему в воздухе. Пока мы стояли там в лесу и разговаривали, у меня по коже забегали мурашки. Ощущение влекущей тяги между нами вернулось. Я коснулась его руки. Он молча, взявшись теплой ладонью за мою, пошел за мной в каменный круг, к башне и вверх по ступеням. После пяти лет разлуки нечто между нами разрослось достаточно, чтобы говорить за обоих. Оказавшись в спальне, прежде принадлежавшей Кунегунде, мы потянулись друг к другу. В застеленной мехами кровати ослепший Маттеус принялся водить руками по изгибам моего тела, рассматривая меня единственным доступным ему способом. Мы вместе плакали той ночью, крепко обнимаясь и скорбя по упущенному времени, проведенному порознь. Уснуть нам так и не довелось. Он рассказывал мне о детях, рожденных ему Фебой. О привязанности, что в ней со временем вызрела. Утром, после знакомства с девочками, мы попрощались до Йоля, к которому он обещал вернуться. Мы оба все понимали. У меня была своя жизнь, а у него своя.

В те первые годы я большую часть времени проводила за воспитанием девочек и за работой с пациентками – женами лесников, страдавшими от сложных беременностей, молодыми женщинами, что нуждались в помощи в трудную минуту… Я спасала жизни, рассказывала истории и делала то, к чему мне дано было призвание. Через десять лет после моего возвращения в Готель мне пришло письмо от матушки Хильдегарды, доставленное доверенной монахиней, которая ехала в соседний монастырь. Послание было написано на lingua ignota. Женщине пришлось его для меня переводить.

Матушка Хильдегарда повстречала монахиню из Цвайфальтена, чью дражайшую сестру я вернула со смертного одра. Эта монахиня рассказала, что, возложив руки на умирающую, я прочла древнюю молитву на языке, какого она никогда не слыхала. Хильдегарда интересовалась, не тот ли это самый язык, который ей встречался на камнях святилища. В конце письма шло несколько столбцов рун. Она просила меня позволить монахине научить меня lingua ignota, чтобы я могла ей ответить и научить ее переводить. Так завязалась наша долгая переписка.

Между подготовкой и чтением посланий и пациентками я собирала травы. Растила своих дочерей. Писала в этой книге. Раз в три месяца к нам приезжал Маттеус, раз в три месяца мы становились семьей. Он неизменно появлялся четырежды в год, встречая меня на краю каменного круга в ночи солнцестояния и равноденствия. Держась за руки, мы вместе шли обратно к башне, как всегда влекомые друг к другу тенью, мерцавшей между нами. После того как девочки ложились спать, он проводил со мной ночь в полной темноте, водя руками по моему телу и глядя на меня единственным возможным образом.

Он не переставал приходить ко мне, даже когда Рапунцель покинула башню. Он не переставал приходить, даже когда Маттея вышла замуж за лесоруба и они смогли встречаться у того дома. Он не переставал приходить, даже когда сгорбился и состарился. Когда очередное зимнее солнцестояние минуло, а Маттеус не появился, я поняла, что он больше не придет. Я нашла его могилу у них за домом и целый год не колдовала. Девочки горевали по нему вместе со мной. Теперь у них есть свои дети, которых они научили старым обычаям. Все мы – часть круга. После смерти Маттеуса мои дети и внуки стали приходить в башню, чтобы праздновать солнцестояния и равноденствия со мной.

Это было десять лет назад. Я больше не знаю, чем себя занять, когда остаюсь в башне одна. Я теряюсь, когда нет нужды заботиться о пациентках и не нужно варить снадобья. Чтение заклинаний больше не вызывает у меня воодушевления. Разум блуждает. Руки трясутся. Я стала старухой, готовящейся покинуть мир вещей. Однажды, уже скоро, воздух загудит от напряжения, и моя душа оставит тело в последний раз. Я узнаю, что представляет собой мир иной, мир по ту сторону завесы.

Я подозреваю, что только из-за одержимости желанием завершить эту рукопись – написать эту историю – я остаюсь здесь так надолго. Это последняя задача, что поставила передо мной Мать, – собрать ее по кусочкам, увековечить эти события для мира, который ее забыл. Теперь, приближаясь к концу своего рассказа, я не решаюсь перевернуть страницу. Если я назову эту книгу законченной, чего мне останется ждать, кроме своего последнего путешествия?

Эпилог

Дочитав последнюю страницу, я поморгала. Глаза щипало. Пергамент пружинил у меня под пальцами, до сих пор гибкий спустя все эти годы. Опустив веки, я почувствовала, как болит сердце за Хаэльвайс, Маттеуса и Урсильду. Увидела Рапунцель и Маттею, танцующих в том легендарном саду. Увидела святую – вопреки всем представлениям о святых, обрисованных церковными писцами, тщательно выводящую список языческих рун. На обратной стороне век плясали алеманнские слова и фразы, изображения диких мужчин и женщин с книжных полей, чародейские инструменты, странных форм коренья и ярко-зеленые травы. За все годы изучения средневерхненемецкой литературы я не встречала ничего подобного этой книге. Ее перевод мог бы сделать мою карьеру.

Потирая виски, я полезла в сумку за пузырьком суматриптана, бывшего моим верным спутником на протяжении всего чтения. Попутно задаваясь вопросом, как стоило бы классифицировать рукопись в предисловии. Как литературный текст? Пророчество? Или что-то другое?

Подвал кружился. У меня болела голова. Я приняла уже три дозы суматриптана, на одну больше, чем рекомендовал мой доктор. Каждые несколько часов этот загадочный статический заряд снова повисал в воздухе, и слишком яркая лампочка под потолком начинала помаргивать, будто в подвале были проблемы с электричеством. Примерно к середине рукописи напряжение появилось и больше не пропадало, настолько ощутимое, что казалось не столько симптомом, сколько причиной моей мигрени. Я говорила себе, что это всего лишь перемены в давлении воздуха и признак скорого ливня, готового обрушиться на гору, но после стольких часов погружения в книгу мои мысли крутились вокруг другого объяснения, будто самолет, чей пилот отчаянно пытался отсрочить посадку.

Прочитав отрывок, в котором Хаэльвайс достала шкатулку из-под кривой плиты в полу, я посмотрела на камень перед собой и увидела ее за этим делом словно собственными глазами. Хаэльвайс, дочь Хедды, представилась как рассказчица историй. Само собой, рукопись не обошлась и без преувеличений, того рода подробностей, что оживляют болтовню у камина, но я не могла безоговорочно счесть ее вымыслом. В ней было заявление об истинности написанного, и книгу нашли в месте, упомянутом в тексте. В ней должно было скрываться некое число автобиографических деталей, верно? Подвал, в котором я сидела, мог послужить источником вдохновения для описания подвала башни в истории. Наверняка так и было. Архитектура соответствовала описанной эпохе; опоры и изогнутые арки были исполнены в дороманском стиле и казались достаточно старыми, выстроенными за столетия до даты в подписи.

Я закрыла книгу, стараясь не надавливать на обложку.

Надолго приковав взгляд к знаку на ней, поддалась наконец желанию провести по нему пальцем, размышляя, имеет ли фрау Фогель какое-либо представление об историческом назначении этого подвала. Я положила рукопись обратно в сейф и пошла наверх, гадая, позволит ли она мне сразу же оцифровать рукопись. Можно было сделать и немецкое, и английское издания. Две книги! Эта мысль наполнила меня головокружительным облегчением. Если я подпишу договор до того, как подам заявку, у комитета по продвижению по службе не останется иного выбора, кроме как принять ее.

Открывая дверь подвала, я понятия не имела, сколько времени. На кухне было темно. В тишине раздавались только тиканье часов и скрип старинного деревянного пола у меня под ногами. Я позвала фрау Фогель, но та не ответила. Через большое окно было видно низко висевшую луну, круглую и полную. Я поймала себя на раздумьях о том, что это говорит о потусторонней погоде, и сразу себя осадила, хотя даже упрямый пилот в моем сознании был вынужден признать, что это объяснило бы статическое электричество. Мигрень почти полностью вывела меня из строя, несмотря на суматриптан, и – если судить по моим мыслям о лунных фазах – здравомыслие меня покинуло. Я постаралась выбраться из рукописи обратно в современный мир, где была ученым, изучавшим средневековую литературу, а не живущим в ней, но современный мир, казавшийся мне знакомым и понятным, ускользал за пределы досягаемости.

Мне стало тепло; лицо явно покраснело. Фрау Фогель нигде не было видно. Со своего прибытия я только несколько раз выбиралась из подвала, чтобы сходить в ванную или поесть то, что она для меня приготовила, но хозяйка всякий раз ждала меня на кухне. Когда я попыталась обсудить с ней рукопись, она отказалась, сказав, что предпочла бы подождать, пока я прочту все целиком.

Часы с кукушкой на стене показывали половину четвертого. При взгляде в окно на заросший двор меня охватил внезапный порыв посмотреть на это место новым взглядом. Теперь, когда я знала, чем оно было прежде. Я поставила сейф на журнальный столик и выскользнула наружу.

Моя арендованная машина в лунных лучах светилась вишнево-красным. Она казалась фрагментом какой-то совершенно чужой жизни.

Отойдя к концу подъездной дороги, я обернулась и оглядела дом, возведенный над подвалом. Это была типичная для Шварцвальда постройка с одной из тех громадных соломенных крыш, спускавшихся почти до самой земли. Ясени, бросавшие на нее тени, блестели от капель дождя, яркие и мокрые. Я прищурилась, пытаясь вообразить древнюю башню, которая когда-то возносилась над подвалом, и садовую стену, что должна была окружать двор позади. На мгновение они предстали перед моим мысленным взором, а затем все исчезло.

– Фрау профессор? – Хозяйка показалась в дверях, одетая в длинную светлую ночную рубаху. Волосы у нее были распущены и ниспадали на спину, сияя неземной белизной. – Sie sind fertig.

Я кивнула.

– Да, закончила.

Хозяйка жестом пригласила меня в дом, и я проследовала за ней в гостиную, где фрау включила несколько ламп. Потом она достала книгу из сейфа, опустилась в кресло и положила ее себе на колени. Я села рядом с ней.

– Und?

– Это потрясающе.

Я приступила к описанию содержания первой половины рукописи: заявления об истинности ранней жизни Хаэльвайс, ее желания стать матерью и повитухой, ее путешествия к башне ворожеи. Фрау Фогель слушала внимательно, особенно когда я говорила о подвале Готель, который так напоминал подвал под ее домом. Я сказала, что мне кажется, что башня некогда действительно существовала. Спустя столетия после написания этой книги она могла рухнуть, и на ее месте построили дом фрау Фогель. Что Хаэльвайс, дочь Хедды, возможно, самолично положила рукопись в хранилище. Что в этой истории была доля правды.

Она всмотрелась в мое лицо с торжественным выражением.

– Вы действительно так думаете?

– Да.

Фрау расплылась в улыбке, выражавшей нечто сложное и неоднозначное. Глаза у нее наполнились слезами. Она разгладила ночную рубашку на коленях и кивнула, предлагая мне двигаться дальше. Я улыбнулась ей в ответ, тоже чувствуя, как щиплет глаза.

– Крайне заманчиво классифицировать рукопись как художественную литературу – поздний образец средневерхненемецкого «периода расцвета». Или можно отнести ее к мистической литературе, примечательной не в последнюю очередь своей еретичностью. Ворожея учит Хаэльвайс читать заклинания, и та утверждает, что наблюдала убийство глазами птицы. Но в этой истории участвуют и настоящие исторические персонажи, и многие детали соответствуют общепринятым представлениям историков.

Пока я говорила, фрау Фогель обратилась к рисункам, иллюстрирующим события, которые я упоминала. Она нашла их на удивление быстро, как будто помнила их расположение. Как будто читала рукопись годами.

– Фрау Фогель, – выпалила я, посылая к черту профессиональную вежливость. – Сколько времени прошло с тех пор, как вы нашли рукопись?

Она улыбнулась.

– Моя мать показала ее мне, когда я была девочкой. Она не могла прочесть текст, но листала рисунки и пересказывала историю, что поведала ей собственная мать, которая в свою очередь услышала все от своей.

У меня открылся рот.

– Вы…

Она подождала, пока я соберу всю картину воедино.

– Вы… вы потомок Хаэльвайс?

Фрау Фогель мягко кивнула.

Я посмотрела ей в глаза, но она не стала вдаваться в подробности. У меня голова пошла кругом. Тиканье часов с кукушкой вдруг показалось слишком громким. Вопросы жужжали в голове, как пчелиный рой, целеустремленно и настойчиво. Почему она сделала вид, что не знает, что это за рукопись? Я вспомнила ее вопрос о моих религиозных взглядах в электронном письме; то, как долго она позволяла мне рассуждать о рукописи сейчас, прежде чем открылась. Все это время меня проверяли. Но что мне предполагалось делать с этой информацией? Как это соотносилось с правдивостью рукописи, со статическим электричеством, которое я все еще чувствовала в воздухе? Энергия гудела, настойчиво требуя, чтобы с ней считались. Я ломала голову над тем, что бы сказать, и пыталась решить, какой вопрос задать первым.

– Чего вы ждете от меня? – сказала наконец.

– Перевода, разумеется. Публикации. Чтобы вы включили текст в учебную программу.

– Зачем обнародовать его спустя столько времени?

Выражение лица у нее стало таким страдальческим, что у меня перехватило дыхание.

– Мне некому его передавать, – объяснила фрау. – Я бездетна. Я пыталась заинтересовать сестру и ее детей, но они очень ортодоксальны. И не захотели иметь с этим ничего общего.

Лицо у нее сморщилось, и она повернулась так, что я не могла увидеть его выражения. Было ясно, что ей не просто сохранять самообладание.

– Entschuldigung, – наконец сдавленно проговорила хозяйка.

Она встала и прошла в соседнее помещение. Я слышала, как она ходила по кухне и открывала шкафы, как будто что-то искала. Потом фрау вернулась, держа в руках нечто; я не могла разглядеть, что именно.

– Я хочу, чтобы вы преподавали книгу. Напишите о ней. Распространите эту историю повсеместно. Думаю, пришла пора.

Я заглянула ей в глаза, сбитая с толку ее решением обратиться именно ко мне. К американке, когда здесь, в Германии, жило гораздо больше известных ученых средневерхненемецкого происхождения.

– Почему я?

– Из-за доклада, который вы читали много лет назад в Бюхершифе в Констанце. О том, как иллюминированные рукописи могут раскрыть забытую жизнь средневековых женщин. Тогда я решила показать ее вам.

Я вспомнила свою речь в Бюхершифе. Это была одна из моих первых лекций после выпуска. По окончании выступления ко мне подошла пожилая женщина с волосами цвета соли и перца. Теперь я понимала, что это была фрау Фогель на десяток лет моложе. Она с сияющими глазами сжала мою руку и прошептала, что мои выводы даже более верны, чем я полагаю.

Мы и правда встречались. Статическое электричество зазвенело в воздухе, внезапно вдвое сильнее прежнего, так что его невозможно стало не замечать. Голова у меня запульсировала. Я моргнула, совсем растерявшись. Фрау Фогель тоже это почувствовала? Она наблюдала за мной. Я подумала о Хильдегарде, о ее головных болях, в которых, по мнению историков, была виновата мигрень. О видениях, что их сопровождали. Мой тщательно взращенный академический скептицизм ощутимо пошел трещинами.

Пилот наконец решил приземлиться.

Фрау Фогель вытянула руку, крепко сжимая в пальцах то, что принесла с кухни. Встретилась со мной взглядом, как будто спрашивая разрешения. Сначала я понятия не имела, что у нее в руке. А потом в один миг осознала. Когда я кивнула, фрау разжала кулак, и в сердце у меня забился десятилетиями сдерживаемый восторг.

Она была из черного стеатита. У нее были крылья.

Благодарности

Я благодарна огромному множеству людей, без которых этой книги бы не было.

Я хочу начать с благодарности моей покойной матери, которая с бескрайним энтузиазмом рассказывала мне на ночь самые невероятные сказки, и моему покойному отцу, который заполнял шкафы в нашем доме книгами. Я хочу поблагодарить свою дочь, чья реакция на сказки, что я рассказывала перед сном, вдохновила меня на написание этого романа. И наконец, я глубоко благодарна моему мужу Дэвиду С. Беннетту, любви всей моей жизни. Его неугасимая поддержка в моей писательской карьере бесценна. Спасибо, спасибо, спасибо – за то, что подарил мне ребенка, вдохновившего меня на эту книгу, за полуночные мозговые штурмы, помощь и ободрение в те мгновения, когда я нуждалась в них больше всего. Я тебя люблю.

В издательском кругу я хочу начать с благодарности Сэму Фаркасу, моему замечательному агенту, чьи блестящие отзывы, непоколебимая вера в эту книгу и заботливое присутствие превратили профессиональную сторону моей писательской жизни в сплошное удовольствие. Спасибо за дружбу и за такую мощную поддержку. Я также благодарна остальным членам потрясающей команды Jill Grinberg Literary Management; это чудо, что меня представляет такое талантливое и сплоченное агентство.

Я в глубоком долгу перед Брит Хвиде, моим блестящим редактором в Orbit/Redhook, чьи превосходные отзывы, бережность и энтузиазм в отношении Хаэльвайс и ее истории стали воплощением мечты. Спасибо за веру в Хаэль, за советы по поводу пролога и эпилога, а также за подсказку, что с Ульрихом я не вполне покончила. Мне невероятно повезло, что мы работали вместе. Я также хочу поблагодарить Анджелину Родригес, Брин А. Макдональд, Лизу Марию Помпилио и остальных членов фантастической команды Orbit, а также Эмили Байрон и Надию Савард из Orbit UK и Эми Дж. Шнайдер. Для меня было честью работать со всеми вами.

Мне невероятно повезло с друзьями-писателями. Их поддержка на протяжении многих лет была неоценима. Ронлин Доминг, моей родственной душе, спасибо за десятилетия писем, телефонных звонков и чтения рукописей. Я так рада, что много лет назад мы вместе оказались на том семинаре, сочиняя наши странные истории и мечтая о Франции. Кэролайн Терджен и Джанин Камминс: от всего сердца благодарю вас за превосходные советы, многократное прочтение этой рукописи и долгие годы дружбы. Салли Розен Киндред, спасибо за то, что прочитала текст и предложила бережное руководство и поддержку, когда я больше всего в них нуждалась. Сэйворду Берду Стюарту спасибо за десятилетия дружбы, синие диваны из лайкры и отличный совет относительно латинской формулировки, вышедшей из-под пера сексистских рецензентов. Фокс Генри Фрейзер, спасибо за чтение поздней версии рукописи и предоставленный отзыв, за совместный смех и веселые сообщения об ужасных телепередачах во время пандемии, а также за бытие современным живым образцом чародейской матери-одиночки из башни.

Я благодарна своим учителям: Маре Мэлоун, Джиму Беннетту, Мойре Кроун, Дэвиду Мэддену, Андрею Кодреску, Рику Блэквуду, Чаку Вахтелу и Э. Л. Доктороу; моим коллегам и друзьям: Чаду и Джули Брукс Барбур, Доннае Фибелькорн и Барб Лайт; и моим ученикам, у которых я многому научилась.

Я хочу поблагодарить множество ученых в области истории, религии, языка и фольклора, чьи исследования вдохновляли меня во время написания этой книги, в том числе историка Дэвида Шеффлера из университета Северной Флориды, который щедро делился подсказками по Германии двенадцатого века и средневерхненемецкому языку, а также переводчика и литературоведа Питера Шон Волтемейда, который предложил экспертные знания по немецкому диалогу и средневерхненемецкой литературе. Любые ошибки принадлежат исключительно мне. Особенно полезными оказались следующие книги: «Повседневная жизнь в Средние века» Пола Б. Ньюмана (McFarland & Company, 2001); «Средневековая Германия 1056–1273 гг.» Альфреда Хаверкампа в переводе Хельги Браун и Ричарда Мортимера (Oxford University Press, 1988); «Практика Благочестия в средневековых ашкеназах: мужчины, женщины и повседневные религиозные обряды» Элишевы Баумгартен (University of Pennsylvania Press, 2014); «В глубине сада: мрачная история фей, хобгоблинов, нимф и прочих неприятных созданий» Дайаны Перкисс (New York University Press, 2000); «Колдовство в Европе, 400–1700: Документальная история» под редакцией Алана Чарльза Корса и Эдварда Питерса (University of Pennsylvania Press, 2001); «Хильдегарда Бингенская: Женщина своей эпохи» Фионы Мэддокс (Doubleday, 2001); «Хильдегарда Бингенская: жизнь визионера» Сабины Фланаган (Routledge, 1998); «Хильдегарда Бингенская: Сцивиас» в переводе матушки Колумбии Харт и Джейн Бишоп (Paulist Press, 1990); «Физика Хильдегарды фон Бинген: Полный английский перевод ее классической работы по здоровью и исцелению» в переводе Присциллы Троуп (Healing Arts Press, 1998); «Личная переписка Хильдегарды Бингенской» в переводе Джозефа Л. Бэрда (Oxford University Press, 2006); «Хильдегарда Бингенская: «О натуральной философии и медицине: отрывки из книги «Причина и лечение» в переводе Маргрет Бергер (Д. С. Брюэр, 1999); «Чаша и клинок: наша история, наше будущее» Рианы Эйслер (HarperCollins, 1988); «Классические сказки» под редакцией Марии Татар (W. W. Norton & Company, 1999); «Братья Гримм с аннотациями» под редакцией Марии Татар (WW Norton & Company, 2004); «Разрушение волшебного заклинания: радикальные теории касаемо народных сказок» Джека Зипса (University Press of Kentucky, 2002); «Идишские народные сказки» под редакцией Беатрис Сильверман Вайнрайх, перевод Леонарда Вольфа (Пантеон, 1988); и «Букварь средневерхненемецкого языка» Джозефа Райта (Oxford University Press, 1944).

Наконец, я хотела бы поблагодарить Sustainable Arts Foundation за награду, которая позволила мне поехать в Германию, чтобы изучить все необходимое для этого романа и пройти по стопам Хаэльвайс, а также Национальный фонд искусств и Вермонтский студийный центр за стипендию для родителей-художников, которая оплатила мое проживание в Вермонтском студийном центре, предоставив столь необходимое время для работы над этой книгой.

Примечания

1

Постдок – ученый в Северной Америке, Западной Европе и Австралии, который уже получил степень доктора философии (PhD), но выполняет исследовательскую работу, чтобы продолжить академическую карьеру. Часто работа постдоком обязательна для карьеры в крупных организациях или университетах.

2

Бытовые мелочи (лат.).

3

Рисунки и записи на полях рукописных книг.

4

Ламия – чудовище по одной из версий греческих мифов, наполовину женщина, наполовину змея. Ламиями также назывались существа, подобные сиренам или нереидам.

Пельцмертель – фольклорный рождественский персонаж, характерный для германских земель, который дарит хорошим детям орехи, а плохих бьет розгами.

5

Кодл – горячий напиток с пряностями, яйцами, хлебом, может быть видом очень жидкой каши, считалось, что он подходит для молодых матерей.

6

Цоль – мера длины в Германии, равная 2,54 см. Соответствует дюйму.

7

Алан – вымершая порода собак, которая сегодня исчезла; родственники короткошерстных овчарок, были выведены для охоты и как собаки-пастухи.

8

Имеется в виду Священная Римская империя, союз государств Западной Европы, существовавший в Средние века и Новое время.

9

Хильдегарда Бингенская – монахиня, настоятельница монастыря Рупертсберг. Известная своими трудами по медицине.

10

Шпигель (от нем. Spiegel) – зеркало.

11

Инфирмарий – лазарет в средневековых монастырях. Также инфирмарием называли человека, который в монастыре выполнял роль врача и заведовал аптекарским огородом.

12

В 1147–1149 годах состоялся Второй крестовый поход, который проходил в условиях обострения противоречий между Византией и государствами крестоносцев. Движение крестоносцев по территории Византии к столице, Константинополю, сопровождалось насилием и грабежами.

Content

Мэри МакМайн
Книга Готель

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Эпилог

Благодарности

Примечания